Сквозь широкие окна гостиной, расположенной в Ленгли-энд, вустерширской резиденции пятого графа Дройтвичского, можно было увидеть немало достойных зрелищ. За гравиевой дорожкой, окаймленной рододендронами, лежала бархатная лужайка, над которой веками трудились прилежные садовники. За нею было озеро в бахроме деревьев, а дальше – холм, поросший лесом. Те, кому довелось попасть в гостиную, нередко вставали у окна, чтобы пропитаться красотою.

К числу их не принадлежал лакей по имени Чарльз. Пейзаж ему приелся. Кроме того, он говорил по телефону. Звонок раздался как раз тогда, когда он принес чайные принадлежности.

– Слушаю, – сказал Чарльз. – Да, Ленгли, 330. Кто говорит?

Дворецкий по имени Слингсби вошел в эту минуту и с неодобрением на него взглянул. Как все дворецкие, он полагал, что разговор по телефону требует мастерства, недоступного лакеям.

– Ал-ло! – взывал Чарльз. – Алло-алло-алло!

Лунообразный лик мажордома совсем затуманился.

– Исполняете охотничью песню? – осведомился он.

– Да это из Лондона, мистер Слингсби, – честно отвечал Чарльз. – Просят его милость.

– Кто?

– Не расслышал, мистер Слингсби. Линия барахлит.

Дворецкий приник к телефону большим ухом и сурово спросил:

– Простите, в чем дело? Не слышу. Приложите трубку к губам. Так, так. А, «Дейли Экспресс»!

– И чего им надо?! – вмешался Чарльз.

Слингсби не был демократом и одним мановением большого пальца поставил наглеца на место.

– Нет, – сказал он далекому собеседнику, – я не лорд Дройтвич, я дворецкий его милости… его милость в гараже… нет, нельзя. На частные вопросы отвечать не уполномочен. Если это правда, его милость сообщит во все газеты…

До сих пор манера его была поистине безупречна; но вдруг, обратившись в человека, он крикнул:

– Эй! Не вешайте трубку! Кто выиграл в 2.30?

Ответа услышать он не смог, ибо с газона, через французское окно, вошла леди Лидия Бессинджер, тетка его хозяина. Изысканный наряд свидетельствовал о том, что она вернулась с местной выставки цветов и декоративных растений.

– В чем дело, Слингсби?

– Из «Дейли Экспресс», миледи. Хотели проверить разнесшийся по столице слух о помолвке его милости.

– Что-о? Дайте мне трубку.

Она схватила трубку, но первыми ее словами были «А, Фредди!», обращенные к элегантнейшему существу, которое тоже вошло из сада и направилось к газетному столику.

– Кто это? – спросило оно.

– «Дейли»… Алло! Да-да. Что-о? – Леди Лидия удивленно и гневно обернулась к племяннику. – Это сумасшедший. Говорит мне «Красотка»!

Слингсби попытался взять у нее трубку, бормоча «помехи на станции, миледи», но она ее не отдала.

– Ничего не понимаю! – восклицала она. – Красотка пришла первой, Томат – вторым, Янки – третьим. А, вон что! Вы на кого ставили?

– На Салата, миледи.

– Очень глупо.

– Без сомнения, миледи.

– Какой кретин вам подсказал?

– Мастер Фредерик, миледи.

Достопочтенный Фредерик Чок-Маршалл поднял взор от газеты.

– Вы уж простите, Слингсби! Бывает…

– Так вам и надо, – сказала леди Лидия. – Кто слушает идиотов?

Слингсби вздохнул, поклонился и вышел, один на один с горем. Леди Лидия вернулась к телефону.

– Алло! Вы еще там? Простите, отвлеклась. Говорит леди Лидия Бессинджер, тетя лорда Дройтвича. А? Что? Нет, не думаю. Он бы непременно мне сказал. Десять лет, со смерти родителей, мы с мужем заменя… Алло, алло! Куда вы делись? Что ж, занимательный разговор.

Она повесила трубку и опустилась в кресло.

– Господи! – выговорила она. – Сейчас растаю.

Фредди выглянул в сад, сверкающий на июльском солнце.

– Да, жарковато, – признал он. – Как выставка?

– Что там может быть? Мы получили приз за кальцеолярии.

– Ура, ура, ура, – заметил Фредди. – А что это?

– Такой цветок. Ну… кальцеолярия.

– Ага, ага! Ясно. Что-то быстро вы вернулись.

– Дядя сказал, что падает в обморок. Нет, вон идет…

Действительно, в комнату вошел человек лет пятидесяти с лошадиным, но красным лицом. Облик его заслужил одобрение Фредди:

– Вот это да! Одно слово – денди!

Леди Лидия восторга не выразила.

– Иди, иди, симулянт, – сказала она.

– Я не симулянт, – возразил сэр Герберт, – у меня в глазах потемнело. А у кого не потемнеет? Жилет, цилиндр, цветы эти пахнут… Да я чуть не умер! Нет, ты мне объясни, почему я каждый год…

– Наша семья, – объяснила леди Лидия, – должна быть представлена на выставке.

– Какая семья? Нет, какая семья? Глава рода – Тони. Что я, лорд Дройтвич? Жаришься, жаришься, а он лежит в гамаке…

– В гараже, – поправил Фредди, – под машиной.

Леди Лидия серьезно кивнула.

– Ну вот, – сказала она, – ясно, что это чушь. Если бы они обручились, он был бы с нею.

– Она принимает ванну, – сообщил Фредди.

– Обручились? – удивился сэр Герберт. – Кто? С кем? Зачем?

– «Дейли Экспресс» считает, что Тони обручился с Вайолет.

– Э?

– Прости, дядя Герберт, – сказал Фредди. – Это я виноват.

– А?

– Понимаешь, Кубик поссорился с отцом, намекнул, что тот… э-э… лысеет. Старик его выгнал. Пришлось идти в газету. А я хотел ему помочь и послал телеграмму насчет Тони.

– Бывают же кретины, – сказала леди Лидия. – Тони не собирается жениться.

– Собирается, собирается.

– Он тебе говорил?

– Нет. Он целовался с Вайолет среди роз.

– Где? Среди роз? Вот я и говорю, – кретин. Все там целуются, это ничего не значит.

– Ты так думаешь? – всполошился сэр Герберт.

– При чем тут я? Молодые люди.

Фредди поднял руку:

– Это не все. У Тони был такой взгляд…

– Пылкий?

– Скорее растерянный. Как будто он подписывает контракт, но толком его не прочитал.

Сэр Герберт попыхтел и задумался.

– Наверное, ты прав, – сказал он наконец. – Значит, женится на этих супах. Да, неплохой выстрел!

Леди Лидия не разделяла его восторгов.

– Не хотела бы тебя огорчать, – начала она, – но целоваться в саду… Чепуха какая!

– Позволь заметить, – возразил сэр Герберт, – что и я был молод. Позволь заме…

– Доспорите позже, – предложил им племянник. – Идет старый Суп.

– О, а! – заметил сэр Герберт, полируя цилиндр. Дверь открылась, и вошел коренастый человек, который выглядел так, словно природа обрекла его носить бакенбарды, но он ее преодолел.

– Привет! – учтиво воскликнул он. – Слыхали, э?

Леди Лидия вздрогнула.

– Не хотите ли вы сказать…

– Хочу, хочу. Дройтвич и моя Вайолет…

– Будете теперь мне верить? – осведомился Фредди.

– Замечательно! – сказал сэр Герберт. – Великолепно!

– Какой приятный сюрприз, – сказала леди Лидия.

– Сюрприз? – удивился новоприбывший. – Ну что вы! А кто недавно…

– Да, да, мистер Уоддингтон, – перебила его леди Лидия. – Поговорим немного позже. Вот – Вайолет.

Вайолет была высокой, гибкой и несокрушимой, как картинка из модного журнала. По-видимому, пошла она в мать, ибо Суп красотой не отличался, равно как и изысканной томностью.

– Душенька! – взвыла леди Лидия. – Ваш отец нам все сказал.

– Да-а?

– Я так рада!

– Спаси-ибо…

– Поздравляю.

– Спасибо, сэр Ге-ерберт…

– Здорово!

– Спасибо, Фре-едди… Значит, – невеста подавила зевок, – вы все довольны.

– Надо сообщить Кубику, – решил младший брат.

Он сел и стал составлять телеграмму, тогда как леди Лидия, хлопоча вокруг невесты, пыталась поднять общий дух.

– Я так этого ждала, так надеялась!

– Хороший парень твой Тони, – прибавил Уоддингтон.

– Исключительная личность, – поддержал его сэр Герберт. – Однако пойду переоденусь.

– Иди, иди, – согласилась леди Лидия. – Портвейна сегодня не получишь.

– Скажите, леди Лидия, – спросила невеста, – как удержать мужчин от портвейна?

– Вайолет! – воскликнул шокированный отец.

– Кого-кого, – сказала леди, – а вас это не должно беспокоить. Тони слишком за собой следит.

– Да, – согласилась Вайолет, снова подавляя зевок, – он такой здоро-овый, просто атлет…

В дверях, словно облачная гряда, заколыхался Слингсби.

– Вы звонили, миледи?

– Это я звонил, – сказал Фредерик. – Машина в гараже?

– Да, сэр.

– Пускай Роберт отвезет на почту телеграмму. А где он?

– На кухне, сэр.

– Что ж, пойду и я на кухню, – сообщил молодой аристократ, стремясь скорее внести свет и сладость в жизнь бедного Кубика.

Слингсби повернулся к хозяйке:

– Простите, миледи…

– Да, Слингсби?

– Я насчет сестры, миледи…

– А, она сегодня приедет!

– Вот именно, миледи. – Дворецкий стал еще печальней. – С вашего разрешения, миледи, она привезет сына и одну молодую особу, которая служит маникюршей в его заведении.

– Что ж, чем больше народу, тем веселее.

– Спасибо, миледи. Не разрешите ли вы показать молодой особе наш парк? Она не имела возможности, миледи, побывать в исторических местах.

– Пускай смотрит.

– Благодарю вас, миледи.

Дворецкий удалился, напоминая посла, вручившего протокол, или что они там вручают.

– У него есть сестра? – спросила Вайолет. – Это не та няня, о которой мне Тони рассказывал?

– Да, это няня. Она была замужем за парикмахером. Они жили в Лондоне. Вот и жили бы! – с неожиданным пылом прибавила леди Лидия.

– Вам она не нравится?

– Терпеть ее не могу.

– Почему?

– Плохой характер, – мрачно ответила леди, – и пьет много. Что ж, последую Герберту, переоденусь во что-нибудь человеческое. Вы начинайте пить чай без меня.

– С удовольствием, леди Лидия. Папа, тебе налить?

Какое-то время отец и дочь молчали. Она хлопотала у столика, он стоял у окна, не без угрюмости глядя на озеро и лужайку. Однако, судя по его первой фразе, огорчил его не пейзаж.

– М-да, – сказал он, – докатились…

– В чем дело? – спросила дочь.

– Быть может, я старомоден, – продолжал отец, разгораясь по ходу речи, – быть может, я сентиментален, но мне казалось, что невесты хоть немного радуются.

Вайолет вздохнула.

– А зачем?

– Затем.

– Хорошо, – сказала невеста, – договоримся сразу. Оба мы знаем, что это – обычная сделка. Я даю деньги, Тони – титул. Ты меня привез, чтобы я подцепила лорда. Я его подцепила. Чему тут радоваться?

– Ти-ш-ш! – заволновался отец. – У стен есть уши.

– Ну и что? Леди Лидия старалась на славу. Прогулки при луне…

– Прекрати! – заорал Уоддингтон.

Вайолет положила в чай кусок сахара и принялась его размешивать.

– Знаешь, – сказала она, – мне даже неудобно, как будто я подстрелила сидящую птицу.

– Сколько тебе говорить!..

– Ну ладно, папочка. Когда Тони предложил мне руку, я просто обомлела! Я поверить не могла, что он ко мне так относится! А благородство, а чистота? Истинный агнец! На что мне эти титулы? Ах, ах! Одно жалко, слишком легкая добыча.

Старый Суп сдержался. Он знал, что дочь не переиграешь.

– Какая есть, – сказал он. – Позвоню-ка я в газеты.

– Если можно, не здесь.

– Э?

– Не хочу слышать, как ты булькаешь. Позвони из кабачка.

– Ладно-ладно, – сдался отец. – Ладно-ладно-ладно. Какие мы тонкие аристократки! Только смотри, – прибавил он в дверях, – ты еще не графиня! Поосторожней с этим Тони, не ляпни чего-нибудь.

– Па-па! – удивилась Вайолет. – Я же с ним не беседую. Я застенчиво улыбаюсь.

– Ну, знаешь! – воскликнул отец.

Да, не так уж выразительно, зато последнее слово.

Несколько минут Вайолет сидела одна, спокойно поедая сандвичи с огурцами. На третьем сандвиче вернулся Фредди, отдавший телеграмму шоферу.

– Пип-пип, – сказал он. – Все ушли?

– Да, – отвечала Вайолет. – Леди Лидия переодевается, отец – на пути в «Герб Дройтвичей».

– Выпить захотелось?

– Нет. Позвонить в газеты.

Фредди нахмурился.

– Нехорошо, – сказал он. – Жаль нашего Кубика. Кстати, вы знакомы?

– Нет.

– Очень хороший человек, только с отцом ссорится. Кстати об отце, хочу ему продать лосьон от облысения.

– Не знала, что вы торгуете!

– Да так, заработать надо. Тони купил его у этого Прайса. Старый рецепт, еще прадедушкин, они все были парикмахеры.

– Сегодня ваш Прайс приезжает. С мамашей.

– Это плохо. Знаете, она была няней у Тони.

– Знаю.

– Мерзкая баба. А сын еще хуже.

– Да вы с ним и не встретитесь.

– Если случайно не напорюсь.

Они помолчали, а потом увидели, что в среднее из трех французских окон входит сам лорд Дройтвич.

– Чай! – обрадовался он. – Честное слово, чай!

– Вам жарко? – осведомилась Вайолет.

– Еще бы! Чинить машину в такую погоду… Надо было съездить в деревню, купить батарейку.

Пятый граф Дройтвичский отличался могучим телосложением. Судя по фотографии, стоявшей на столике, он бывал вполне благообразным, во всяком случае – чистым; но сейчас мы его таким бы не назвали. Не назвал и младший брат.

– Тони, – заметил Фредерик скорее печально, чем сердито, – у тебя совершенно жуткий вид.

Лорд Дройтвич с этим согласился.

– Налейте-ка мне чашечку, – сказал он, – а я сейчас вернусь.

Действительно, вернулся он скоро, причесанный и чистый, но без пиджака, тот остался в гараже. Вайолет протянула ему чашку.

Он ее жадно выпил и сказал:

– Еще.

Вайолет налила снова. Третьей он просить не стал и закурил сигарету.

– Фредди знает? – спросил он. Вайолет кивнула.

– Ну и как он?

– Потрясен.

Неизвестно, как развивалась бы беседа, если бы извне не донеслись неприятные звуки. Фредди, сидевший ближе всего к окну, выглянул было, но Тони, перегнувшийся через его плечо, уже крикнул:

– Ой!

– Неужели гости? – спросила Вайолет.

– Это ко мне. Няня.

– Вы ее любите?

– Я ее боюсь. Она будет меня целовать. И плакать. Знаете, это слишком! Или то, или другое.

– Она сына привезла, – сообщил Фредди.

– А он будет вас целовать? – поинтересовалась Вайолет.

– Ну что вы! Я – пэр, он – социалист.

– Там еще девушка, – прибавил Фредди, – очень хорошенькая. Кто это?

– Маникюрша.

– Откуда вы знаете?

– Слингсби сказал, – Вайолет встала. – Что ж, пойду пройдусь, взгляну на эту няню. Все-таки женщина, целовавшая моего жениха…

– Говорят, я был очень милый ребенок, – сказал Тони.

– Пойдете со мной?

– Мне надо купить батарейку.

– Что ж, передам этой няне, что вы жаждете ее поцелуев.

– Только без слез, – прибавил Тони. – Всухую.

– Как говорится, «sec» [1], – сказала Вайолет. – Ладно, пока.

Закрыв за невестой дверь, Тони вернулся к столику и увидел, что младший брат смотрит вдаль совершенно рыбьим взглядом. Ему это не понравилось. Он нередко чувствовал, что Фредди гораздо мудрей и опытней его.

– Ну что, Червяк? – нежно спросил граф Дройтвичский.

– Да так, Жаба, – откликнулся достопочтенный Фредерик. Они помолчали. Тони очень хотелось узнать, не огорчен ли брат помолвкой.

– Как ты, вообще? – осведомился он. – Ну, насчет нас. За или против?

Фредди нахмурился, словно верховный жрец, беседующий с юным прислужником.

– Вообще-то за, – ответил он. – Но и против.

– Не понимаю.

Фредди снял с рукава пушинку. Серьезность его граничила с суровостью.

– Надеюсь, – сказал он, – ты понимаешь, что Суп сможет хлопать тебя по спине?

– Да, наверное…

– Хорошо, твое дело. Но если он думает, что я введу его в «Трутни», он глубоко ошибается.

Тони немного поразмыслил.

– Ты прав, – признал он. – Ему там не место. Ты лучше скажи насчет меня. Повезло мне, верно?

Фредди смотрел на него с нежной жалостью.

– Врать или не врать?

– Не ври.

– Значит, говорить правду?

– Вот именно.

– Тогда, надеюсь, ты понял, что тебя подцепили?

– Подцепили?

– Разыграли все как по нотам.

– Какая чушь!

– Ничего подобного.

– Зачем я такой девушке?

– Зачем мышка мышеловке?

– Да я еще вчера и не думал…

– Ничего, она думала.

– И все-то ты знаешь!

– Да, Антони Клод Уилбрэм Брюс, – твердо отвечал Фредди, – я знаю все и никогда не ошибаюсь.

– Слушать противно!

– А ты не горюй. Значит, ты ценишься на рынке. В общем, поздравляю. Ты будешь очень счастлив… наверное.

– Почему «наверное»?

– Да так, к слову пришлось.

Ответ, трепетавший на устах Тони, нам неизвестен. Беседу прервал молодой человек с отвратительными усиками.

– Пардон, – сказал незнакомец. – Я думал, тут никого нету. Здрасьте, милорд.

Тони с трудом переключил мысли с неприятного разговора на неприятного посетителя.

– А, Сид! – добродушно сказал он. – Не сразу вас узнал. Это Сид Прайс, – напомнил он брату.

– Как жизнь, мистер Фредерик?

– Ф-ф-фуф, – сурово ответил Фредди.

– Мама здорова? – спросил Тони.

– Да не очень, милорд. Опять на нее нашло. Как говорится, приступ.

– Какая жалость! Она что-нибудь приняла?

– Бутылку, не меньше, милорд.

– У няни больное сердце, – объяснил Тони брату.

– Да? – холодно откликнулся тот.

– Что ж, – сказал Тони, – я рад, что она приехала. Где она, в людской?

– Да, милорд. Как говорится, немного не в себе. – Фредди заморгал от боли.

– Жаль, – сказал Тони. – Наверное, она хочет меня видеть?

– Хочет-то хочет, а увидит две штуки, ха-ха-ха!

– Господи! Ей так плохо?

– Понимаете, милорд, при этих самых припадках надо пить бренди. А вот вы не рассердитесь, если я скажу?

– Пожалуйста, Сид, говорите.

– Волос у вас плохой.

– Голос?

– Волос. Стригут плохо. Да что с них взять, с деревенщины? Вот у нас в Лондоне…

– Ах, эти столичные жители!

– Ну! – сказал Сид. – Уж кто-кто, а мы-то столичные. Чья лавочка была? Наша. Отца, значит, деда, прадеда, прапрадеда. У меня бритвы есть, набор, так они прапрапрадеда. Во-от такие, прям ножи!

– Да? – откликнулся Фредди.

– А то! Хотите, покажу?

– Буду ждать с нетерпением, – холодно пообещал младший брат, направляясь к двери.

– Ты уходишь? – огорчился старший.

– Да. Мне нехорошо. Видимо, приступ.

Сид мрачно глядел ему вслед.

– Вот из-за них, – сообщил он, – бывают революции.

Добрый Тони поспешил смягчить обиду:

– У него манера такая.

– Манера? А вот из-за такой манеры кровь потечет по мостовым.

– Как неприятно! – поежился Тони. – И скользко… Не сердитесь на Фредди, Сид. Может, он и высокомерен, но служит вашим интересам. Помните, вы мне дали лосьон? Фредерик пытается его пристроить. Вспомните об этом, когда дойдет до гильотины. Кстати, когда вы ждете эту вашу революцию?

– Со дня на день.

– Ну, тогда я еще успею съездить за батарейкой. А вы тут посидите, отдохните. Можно картины посмотреть. Вы их любите?

– Мне вот эта нравится, – отвечал Сид.

Беседуя, он ходил по комнате и сейчас остановился перед портретом мужчины в латах с воинственным подбородком, который держал руку на эфесе длинного и, вероятно, острого меча.

– Ктой-то? – с уважением спросил Сид.

– Один мой предок, – отвечал Тони. – Ричард Длинный Меч. Король Шотландии назвал его лжецом, а он дернул короля за нос. Посадили, естественно.

– От это да!

– Приговорили к казни, а дочь принесла этот меч в тюрьму. Ну, он и убежал.

– Да, люди были…

– Смотрите-ка! – воскликнул Тони.

– А что, милорд?

– Странно… Вы на него похожи.

– Эт я?

– Да, похожи.

Сид захихикал.

– Ни сном ни духом, милорд! Мои предки с вашими не знались. Только вот мамаша, но она – женщина приличная.

Тони засмеялся.

– Да что вы, Сид, я просто так. Ну, пока. Хотите закурить – сигареты вот здесь.

– Спасибо, милорд.

Тони вышел в сад, а Сид, хотя был не прочь закурить, не сразу направился к столику. Он постоял перед портретом и даже принял похожую позу, вздернув подбородок и сжав невидимую рукоять.

– Дела-а… – вымолвил он.

Пока он говорил, дверь открылась, и вошел Слингсби. Его величавые черты затуманила забота. Сид очнулся и сказал:

– Ку-ку, дядя Тед!

– Где мамаша? – спросил дворецкий.

– А кто ее знает? Может, у вас?

– Нет, не у меня. Бродит по дому. Это нехорошо.

– Да ладно, чего она сделает! Любит старые места… Все ж целых два года прожила, когда его милость нянчила.

– Мало ли что она любит! Ее место – среди слуг. И тебе тут торчать нечего.

Сид Прайс решил, что самое время осадить наглого дядю.

– Да? – сказал он. – А мне его милость разрешил. Мало того, я сейчас закурю.

– Еще чего!

– Его милость предложил, – гордо сказал Сид. – Съели, а?

Дворецкий застыл на месте.

– Да как ты…

Сид сжал правый кулак.

– Молчи, смерд! – вскричал он. – А то рассеку надвое!

– Ты что, сбрендил?

– Шутка, дядя Тед. Его милость сказал, что я похож на этого типа.

– Вот как?

– Да-да, сказал. И верно, похож. Одно лицо. – Он всмотрелся в картину. – Дэ! Из меня-то граф получше бы вышел, чем из этих самых. Подумаешь, аристократы!

– Да ты что? – возмутился Слингсби, хотя такой величавый человек не может это полностью выразить. – Завел, понимаешь, в моем доме эти свои разговорчики!

– В чьем, в чьем? – грубо фыркнул Сид. – Шляпы долой перед графом Слингсби! Чего там, перед целым герцогом!

Дворецкий гневно смотрел на племянника, жалея примерно в сотый раз, что не он его воспитывал. Судьба современной молодежи нередко тревожила Слингсби, а в Сиде Ланселоте Прайсе были все ее худшие черты.

– Ух, высек бы я тебя!.. – сказал он, отдуваясь. – Жаль, руки не доходят.

Сид не зря ходил на дебаты в рабочем предместье.

– И не дойдут, – парировал он. – Куда вам!

Последовала перебранка. Дворецкий старался как мог, но Сид превосходил его в искусстве спора, и спасся он лишь потому, что в комнату вошла женщина.

Она была немолода и не очень опрятна. Готовясь к визиту, миссис Прайс надела черное шелковое платье и напомадила волосы чем-то из запасов сына, но особым блеском не отличалась. Лицо у нее было багровое, глаза остекленели, и взгляд вряд ли мог сосредоточиться.

Однако, немного поморгав, она худо-бедно узнала участников ссоры и обратилась к ним с должной суровостью:

– Ай-я-я-яй! Чего ругаетесь?

Слингсби перекинулся на нее, радуясь новому антагонисту. Достойным дворецким не подобает препираться с сосунками; к тому же племянник оказался необычайно вертким. Каждое ваше слово он метал обратно как бумеранг, видимо – поднаторел среди большевичков. Словом, брат осуждающе взглянул на сестру.

– Явилась! – промолвил он. – Пьянчуга старая!

Схватившись для верности за кресло, мамаша Прайс охотно приняла бой.

– Это кто у тебя пьян… ик!

– Привет, мамань! – сказал Сид. – Лыко вяжешь?

– А то! – с достоинством отвечала она. – Ну, выпила капельку, а кто… ик! – виноват? Другой пожалел бы… я женщина хворая.

– Ничего, выдюжишь.

– Оно конечно, только сердце все скачет. Чего вы тут не поделили?

– Дядя Тед не верит, что из меня вышел бы какой-нибудь граф.

– Много он понимает!

– И вообще, – вступил в беседу Слингсби, – нечего ему тут делать.

Мамаша Прайс туманно смотрела на него.

– Эт кому, ему? Прям сейчас! Скажи про кого другого!

– Что ты плетешь?

– Да так… Я свое знаю.

– А я знаю свое, – сообщил дворецкий. – Тебе тут делать нечего. Иди в мою комнату.

Миссис Прайс отпустила кресло, чтобы гордо скрестить руки, но чуть не упала. Однако в голосе ее остался призвук гордо скрещенных рук.

– Ты тут не очень, Теодор! Знай, с кем говоришь. А то я тако-ое скажу…

– Ладно, только не здесь. Это тебе не вокзал какой-нибудь.

Сид был счастлив, словно достал лучшее место на матче века.

– Давай-давай! – подбодрил он родительницу. – Давай, не спускай.

Однако мамаша Прайс угасла. По ее щекам текли слезы.

– Кому я нужна? Никто меня не любит! Ой, я бедная, нес…

– Эй, выше нос!

– Меня родной брат обижает! Родной сы-ы-ын…

– А что я? Что я? Ты на себя погляди!

– Ой, Господигосподигосподи!

– Ладно, мамаша!

– Сам виноват, – мрачно сказал Слингсби. – Надо было смотреть.

– Так она просила! Припадок у нее!

– Что его милость подумает?

Слова эти навлекли страдалицу на новую мысль.

– А выпью-ка я за него вина!

– Чайку, – поправил ее брат. – И не здесь, у меня. Сил с тобой нету! Пошли, пошли, оба!

– Где Полли? – жалобно спросила мамаша Прайс.

– В парке, – отвечал Сид, – смотрит на кроликов. Никогда их не видела. То есть живых, надо понимать. К чаю вернется, как это, голубь в голубятню.

– Хорошая девушка, – сказала мамаша Прайс, – американка, да что поделаешь! Я всегда говорю, люди разные бывают. Кто-кто, а она никого не застрелила, хоть там у них и принято. Тихая такая, уважительная. А чтоб стрелять – да боже мой!

– Мамаша все в кино ходит, – пояснил Сид. – По ней, там одни гориллы да гангстеры.

– Ка-ак пальнет! – сердито сообщила гостья. – Я так понимаю, это надо запретить. А Полли прямо говорит, не скрывает, что оттуда, но чтобы кого застрелила… Тихая такая, воспитанная. И работница хорошая. Женись, сынок, женись, бывает и хуже. Никого не застрелила.

– Чего мне жениться, мать? – сурово сказал Сид. – Еле кручусь, работы много. Мне не до баб. Я в свои ножницы влюбленный.

– Меня бы кто любил! – взвыла мамаша.

– Хорошее дело. А то, может, чаю? Оп-ля, пошли!

– Где Тони… ик… его милость? Мы не обнимались!

– Обниметесь, обниметесь, – заверил Слингсби. – Идем! Нет, таких зануд…

Двери закрылись, в комнате воцарился мир.

Мир распростер свои мягкие крылья не только над гостиной. День достиг той точки, когда (если каким-то чудом погода стоит хорошая) все сущее озаряет поистине волшебный свет. Люди, звери, вещи словно заснули. Лужайку покрыла тень. В кустах щебетали птицы. Предвечерние ветерки обещали долгожданную прохладу.

Эту мирную тишину нарушили зловещие звуки. Сами по себе они вполне привычны в наше автомобильное время – гудки, скрип тормозов, сдавленный крик; но сейчас они просто поражали, как какая-нибудь сенсация.

Сменила их тишина, тоже довольно зловещая. Потом заскрипел гравий, и в дом, через окно до полу, вошел лорд Дройтвич без пиджака. Шел он осторожно, поскольку нес девушку. Завидев диван, он прислонил ее к подушкам, отошел немного, отер лоб и вгляделся получше, после чего сказал:

– Ой, господи!

Девушка лежала на спине, закрыв глаза. Ему она напомнила подбитую птичку, а так, сама по себе, была субтильной, даже хрупкой и очень хорошенькой. Несчастному пэру показалось, что губы у нее как раз такие, которые охотно улыбнутся, если вообще приоткроются.

– Ой, господи! – повторил он. – Ой, батюшки!

С отчаяния он взял неподвижную ручку и стал ее гладить изо всех сил. Казалось, что бьешь бабочку, но он не сдавался, и, наконец, девушка открыла глаза.

Они были приятные – большие, цвета старого хереса, но даже если бы они оказались рыбьими, он все равно бы обрадовался. Открыла – и на том спасибо.

– Привет! – сказала она.

Голос тоже был приятный – мелодичный, низкий, но Тони плохо разбирался и в голосах. Он молча вытирал лоб. Девушка огляделась и, видимо, что-то вспомнила.

– Знаете, – сказал Тони, с облегчением и даже почтением глядя на нее, – я в жизни не видел такой замечательной девушки.

Она улыбнулась. Да, он был прав. Улыбалась она при малейшей возможности.

– Это вы про меня? Почему?

– Во-первых, – отвечал Тони, – потому что вы улыбаетесь, хотя я вас переехал. Во-вторых, потому что вы не спросили: «Где я?»

– Я и так знаю.

Тони глотнул воздуху.

– Я знаю, где должен быть я, – сказал он. – В суде. Судья надевает шапочку и говорит: «Подсудимый!..»

– Да вы же не виноваты! Я выскочила из кустов прямо под колеса.

– Выскочили?

– Еще как! Надо быть осторожней.

– И мне тоже. Скажите, вы часто сидите в кустах?

– Там была белка. Я хотела ее рассмотреть. Вы их любите?

– Мы редко встречались.

– А я их много видела, в Центральном парке, но издалека.

– В Центральном парке? Это в нью-йоркском?

– Да.

– Значит, вы оттуда?

– Да. Жила там всю жизнь, пока сюда не приехала.

– Почему вы приехали?

– Очень хотела увидеть разные страны. А с Англии начала, потому что язык один.

– Ага, понятно!

– Подкопила денег, и пожалуйста!

– Какая вы смелая!

– Получилось очень хорошо. У меня прекрасная работа.

– А где?

– У мистера Прайса.

– Вон что! Вы у Сида служите?

– Да. Я маникюрша. А вы его знаете?

– Очень давно.

– Ну да, вы же здесь работаете. Наверное, он тут часто бывает.

– Часто. Его мать была здесь няней.

– Да-да. Смешно, правда? Он рос вместе с лордом Дройтвичем. То есть, когда они были совсем маленькие. Наверное, их иногда путали. А теперь мистер Прайс – парикмахер, у лорда Дройтвича – такой замок… Ой, послушайте! Вам не влетит, что вы меня сюда принесли?

– Конечно, нет!

– Что ж, вам виднее. Вообще-то я думала…

– Да, кстати! Как это я не спросил? Вы не ранены?

Она подумала.

– Не знаю. Странное такое чувство.

Тони поднял и опустил ее руку.

– Больно?

– Н-нет, – неуверенно сказала она. – А вот колено побаливает.

– Можно, я посмотрю? Теперь их не закрывают.

– Да, это верно. Осторожней, пожалуйста!

Она спустила чулок. Он тщательно осмотрел ногу.

– Ссадины есть. Пойду намочу платок.

Он отошел к чайному столу, вернулся с очень мокрым платком и осторожно приложил его к колену.

– Если надо, кричите, – предложил он.

– Да что вы, совсем не больно. – Она огляделась. – Какая красота! Наверное, хорошо тут работать. Говорят, лорд Дройтвич очень добрый.

– Кто говорит?

– Миссис Прайс. Она его обожает. Ее послушать, он был ужасно красивым младенцем. У нее есть фотография, он в раковине, совсем голый.

– Гадость какая!

– Ну, что вы! Очень хорошенький. Добрый такой. Он женат?

– Вроде бы собирается.

– Конечно, уж кто-нибудь его подцепил.

Тони это не понравилось.

– Что с вами? – спросила девушка.

– Да так, ничего. – Он положил мокрый платок в карман. Она натянула чулок, пошевелила коленом и сообщила:

– Гораздо легче.

Тони стоял, немного нахмурив лоб. Ему казалось, что помолвка должна бы вызвать более теплые чувства. То Фредди, а теперь эта барышня с какими-то странными глазами…

– Подцепил? – проверил он.

– Ну, конечно. Из-за титула.

Тони вымученно улыбнулся. Да, как-то все странно.

– А вам не приходило в голову, – осведомился он, – что лорда Дройтвича можно полюбить?

Она покачала головой, и так резко, что каштановые волосы упали на глаза.

– Нет. Светских девушек я знаю. Я им делаю маникюр.

– Они вам что-то рассказывают?

– Они разговаривают друг с другом, словно меня и нет. Да, я-то их знаю. Щучки, вот они кто.

Тони стало еще хуже.

– А как они… подцепляют мужчин?

– Ну, льстят им… воркуют… Много есть способов. Притворяются, что влюблены. Кокетничают с кем-нибудь, чтобы вызвать ревность…

– Берти!

– Что?

– Ничего. Так, междометие. От избытка сердца. Говорите, говорите.

– Я думаю, в таком месте они будут гулять с ним при луне…

Тони потер подбородок.

– А Фредди-то прав.

– Фредди?

– Это мой брат.

– Он тоже тут работает?

Тони засмеялся.

– Кто, Фредди? Вы его не знаете. Уж он-то не сеет, не жнет… [2]

Она удивилась.

– Слушайте, – спросила она, – кто вы? Как-то вы говорите… не похоже на шофера.

– Добрый вечер, милорд, – раздался голос матушки Прайс. – А я – ик – вас ищу-ищу!

Девушка вскочила, укоризненно глядя на Тони.

– Милорд?!

– Вы уж простите. Привет, няня.

– Это нечестно!

– Да-да. Простите.

– Нет, так меня провести!

– Полли, – укоризненно сказала миссис Прайс, – что ты говоришь? «Провести», это надо же!

– Няня, – возразил ей лорд, – мне очень стыдно, но это правда. Надо было меня лучше воспитывать.

– Я ли вас не холила, я ли не лелеяла, – запричитала мамаша Прайс.

– А щеткой не били. И что же? Я солгал нашей гостье. Да-да, солгал. Если хотите – наврал. Боже ты мой!

Он закрыл лицо руками. Полли засмеялась. Миссис Прайс стала строже.

– Полли, ты обидела его милость.

– Нет, – сказал Тони, – это я обидел Полли. Наехал на нее. Так мы познакомились.

– Ничего не понимаю, – сказала миссис Прайс. – Что-то это все мне не нравится.

Вероятно, она развила бы тему, но дверь открылась, и явился Слингсби.

– Опять она тут! Сколько тебе говорить… – Он заметил Тони. – Прошу прощения, милорд. Я не знал, что здесь ваша милость.

– Ничего, Слингсби, ничего.

– Разрешите заверить, милорд, что эта особа без моего ведома то и дело, pardon, суется сюда, как кролик в норку.

– Да сказано вам, я не против. Мы так мило болтаем.

– Чрезвычайно рад, милорд.

Тони обернулся к Полли.

– Кстати, – сказал он, – познакомились ли мы? Я – Дройтвич. Лорд.

– А я – Браун. Полли.

– Очень рад, мисс Браун.

– Я тоже, лорд Дройтвич.

Они пожали друг другу руки. Тут и вошли леди Лидия с сэром Гербертом.

Леди Лидия остановилась, едва переступив порог. Она не любила миссис Прайс и не считала, что место ей в гостиной. Кроме того, ругая беспечную Полли, мамаша Прайс занимала слишком много квадратных футов.

– А, Прайс, – сказала она. – Как поживаете?

Мамаша Прайс сделала книксен.

– Спасибо, миледи, не жалуюсь, только вот сердце что-то…

– Ах-ах, – холодно откликнулась леди. – Следите за здоровьем.

– Тетя Лидия, – сказал Тони, – это мисс Браун. Я отшвырнул ее на семнадцать ярдов два фута и одиннадцать дюймов. Машиной. Европейский рекорд.

К иностранкам леди Лидия была мягче.

– Надеюсь, моя милая, – сказала она, – что вы не ушиблись. Мой племянник за рулем очень опасен. Насколько я помню, вы маникюрша? Надо будет показать вам руки, когда поеду в город.

Миссис Прайс почему-то решила поговорить о здоровье с сэром Гербертом.

– Вот вы спросите, – сказала она, глядя на него взглядом старого морехода, – почему у меня сердце щемит…

– Нет-нет, не спрошу, – поспешил ответить сэр Герберт.

Жена решила его спасти.

– Слингсби, – сказала она, – отведите Прайс к экономке и дайте ей портвейна или чего она хочет.

– Мне бы любви! – взмолилась почетная гостья, прижимая к глазам нечистый платок. – Можно с вами поговорить, милорд?

– Я к тебе зайду, – обещал несчастный граф, понимая, что тетя Лидия больше не выдержит. – Надо машину в гараж отвезти.

– Ясное дело, – захныкала страдалица. – Машина ему лучше меня. Я ли его не…

Леди Лидия и сэр Герберт переглянулись.

– Слингсби! – резко сказала хозяйка.

Дворецкий знал свое место и не стал бросать сочувственных взглядов, но с пониманием запыхтел.

– Сию минуту, миледи. – Он повернулся к сестре: – Пошли, я тебя прошу! Почудила, и хватит.

Только что леди Лидия заметила в нем сочувствие. Теперь он заметил сочувствие в Полли, и не ошибся. Та подошла к мамаше Прайс и повела ее, приговаривая:

– Вот так. Пойдем, отдохнем…

Миссис Прайс засомневалась.

– Отдохнуть-то отдохнем, только если б я захотела, я бы…

– Прайс! – крикнул сэр Герберт.

Она взглянула на него, словно до сих пор не замечала.

– Добрый вам вечер, Сырырбырт. Я вот говорю…

– Неважно, – прервала ее леди Лидия. – Лорд Дройтвич к вам зайдет.

– Конечно, – подтвердил Тони.

Мамаша Прайс покачала головой со скорбью Моны Лизы.

– Он меня не любит. Никто меня не любит!

– Чушь! – сказал сэр Герберт. – Любит. Идите, идите… вот так. Пенсию вам платят исправно?

– Да-да, Сырырбырт. Только я так думаю, зачем? Продала первородство за похлебку…

Фыркнув напоследок, она подчинилась Полли. Шествие замыкал Слингсби, выражая и отрешенность, и извинение за сестру. Тони смотрел им вслед.

– Что она хочет сказать?

– Ничего. Ничего! – Сэр Герберт затряс головой, словно отгонял муху. – Она напилась. Уведи-ка ее к себе, Лидия, и подержи, пока не уедет.

– Да, ты прав.

Тони удивленно на них глядел.

– Господи! – воскликнул он. – В чем дело?

– Она болтливая дура, – сообщил сэр Герберт. – Может навыдумывать про твоего отца…

– При чем тут отец?

– Ну, про меня. Про кого хочешь. Ради бога, не спрашивай!

– Почему ты волнуешься?

– Я? Волнуюсь? Какая чушь! Я ничуть не волнуюсь.

– А, вон что! – обрадовался Тони. – У тебя с ней что-то было!

– Тони, – сказала леди Лидия, – не говори глупостей.

– Лидия, пошли, – сказал сэр Герберт. – Зачем мы теряем время? Поймай ее и держи, пока не проспится. Может, она сейчас рассказывает.

Когда дверь за леди Лидией закрылась, Тони обернулся к дяде.

– Ну, дядя Герберт, посмотри мне в глаза. Было у вас что-то двадцать пять лет назад?

Сэр Герберт фыркнул.

– Конечно, нет! Двадцать пять лет назад я предпочитал хористок.

– Хм… – сказал Тони. – Как-то ты странно говоришь. Уклончиво. Меня всегда удивляло, что ты ей платишь.

– Мой дорогой! Она нам преданно служила!

– Ладно, я сам ее люблю, особенно на расстоянии. Сида я люблю меньше. Наверное, бранит аристократов в Гайд-парке. На меня смотрит так, словно я торможу прогресс. Знал бы он, что такое быть графом! Побыл бы на моем месте!

– Господи! – закричал сэр Герберт. – Что ты говоришь?

– А что? Мы, графы, самые несчастные люди. Хозяйство само собой не идет. Если бы Сид Прайс оказался…

– Тони! Прошу тебя!

– Что ты волнуешься? Дрожишь весь…

– Я не дрожу.

– Дрожишь, как цветок на ветру. Скажи мне, дядя Герберт…

– А, вот вы где!

Из двери торчала голова мамаши Прайс. Сэр Герберт нашел в ней сходство с Медузой.

– Господи! – застонал он. – Где же Лидия?

Мамаша Прайс скромно просочилась в комнату. В руке у нее был полупустой бокал, чем и объясняются, вероятно, изменения, достаточно резкие, а вот хорошие ли – это как кому. Из глубин скорби она взмыла на вершину радости.

– Можно? – осведомилась она. – Вы тут, а я – там, хе-хе! Скажут, я выйду. Пора нам, мой миленький, потолковать, – добавила она, обращаясь к лорду Дройтвичу.

Тони попятился. Да, она шаталась, но поцеловать его могла.

– Нянечка! – взмолился он. – Не надо, я занят!

Мамаша Прайс захихикала.

– Да уж, не свободен, хе-хе! Захомутали. Поздравляю – ик – и желаю. А вам стыдно, Сырырбырт!

– Почему? – растерялся баронет. – Что я такое сделал?

– Сами знаете… ик…

– Вы бы лучше прилегли!

Мамаша Прайс обиженно выпрямилась, веселье ее угасло.

– Прям счас! – отвечала она. – Хватит, я от вас нахлебалась!

– Ну что это! – вскричал сэр Герберт, кидаясь к входившей в комнату супруге. – Лидия, зачем ты ее выпустила?

– Я ее не поймала, – ответила леди. – Скорее всего, она рыскала по дому. У Слингсби ее не было.

Тут появилась Полли и спросила:

– А, вы ее нашли?

– Мы что, играем в прятки? – удивился Тони. Приветливость мамаши Прайс тем временем вернулась.

Допив свой бокал, она одарила собравшихся улыбками и повела такую речь:

– Ле-ик-жентлемены, выпьем за нашего красавчика и его… ик… супружницу. Мир да любовь! Что ж это вы. Леди-лиди? До дна, до дна!

– Какая мерзость! – сказала хозяйка, снова спугнув радость оратора.

– Эт кто, я? – Она тыкнула пальцем в Тони. – Тоже мне, защитничек выискался! Не-ет, хватит, я все скажу!

Сэр Герберт бросил взгляд на леди Лидию и, вероятно, набрался новых сил.

– С меня тоже хватит, – промолвил он. – Немедленно идите в библиотеку!

Мамаша Прайс отшатнулась.

– Вы меня не хватайте! – взвизгнула она. – Ишь какой! Да я сколько лет… ик… совесть продаю-ю-ю…

Полли выступила вперед.

– Идемте, миссис Прайс, – мягко сказала она. – Там хороший диванчик, я вас причешу, к ужину будете как новенькая.

– Ты хорошая девочка, – захныкала мамаша Прайс. – Ни в кого не стреляешь… Я Сиду всегда говорю, эта Полли… – Тут она развернулась к сэру Герберту. – Ой, Сид, Сид! Из-за вас ему жизнь испортила… Да, Сырырбырт, все из-за ва-а-ас… Ик!

– Хватит!

– Ну, это мы еще посмотрим.

С этими грозными словами она наконец вышла, столкнувшись с Фредди, которому казалось, что наступила пора коктейлей.

– Если зрение меня не подвело, – заметил он, – она назюзюкалась.

– Еще как! – горестно подтвердил сэр Герберт.

– Что ж вы ее не выгоните вместе с сыночком?

– Нет! – воскликнула леди Лидия. – К сыну ее пускать нельзя!

Фредди совсем растерялся.

– Ничего не понимаю!

Тони, достаточно строгий, выступил вперед.

– Вот именно. Но должен понять. Тут какая-то тайна.

– Что ты, что ты, что ты! – быстро ответил сэр Герберт.

– То. Не такой я дурак. Почему она говорит, что продавала совесть?

– Герберт, – выговорила леди Лидия, – скажи ему.

– Лидия!

– Да. И ему, и Фредди. Я больше не выдержу.

– Я жду, дядя Герберт, – напомнил Тони.

– Что ж, пеняй на себя, – ответил его дядя.

Приняв классическую позу английского джентльмена, то есть стоя спиной к камину, несчастный баронет спросил:

– Тони, ты знаешь, как и где ты родился?

– В Индии… – растерянно отвечал граф.

– …где жили тогда, – прибавил Фредди, – родители нашего героя. По хрупкости здоровья его послали в Англию…

– Нет, – прервал его сэр Герберт. – Все не так.

– Значит, меня обманули, – сказал Фредди.

Леди Лидия посмотрела вверх из глубин кресла:

– Говори, Герберт.

Муж ее дернул горлом, словно глотал неприятное лекарство.

– Хорошо, – согласился он. – Тони, ты родился на Мотт-стрит, в Найтсбридже, над парикмахерской.

Тони заморгал.

– Зачем же мама… – начал он.

– Если под «мамой» ты подразумеваешь покойную леди Дройтвич, ее там не было.

Фредди снова посмотрел на дядю.

– Ты напился?

– Говори! – взывала леди Лидия. – Не крути ты вокруг да около!

– Я хотел помягче…

– Не надо.

– Правильно, – одобрил Тони. – Швыряй свою бомбу и хорони мои останки.

– Что ж, – сказал баронет, – эта… хм… женщина – твоя мать.

– Как?! Отец польстился…

– Нет-нет. Все гораздо хуже. Ты – законный сын.

– Почему «хуже»? Если бы я был незаконный, я бы не имел права на титул.

– А ты и не имеешь, – сообщила леди Лидия.

– Вы оба в своем уме?!

– Все очень просто, – начал сэр Герберт. – Сын Дройтвича прибыл из Индии, его воспитывала кормилица. Естественно, у нее был ребенок того же возраста…

– О, господи! Понятно. Наследник умер, а я…

– Наследник не умер.

– Где же он?

– Там, на людской половине. Его зовут Сид Прайс.

Раздался пронзительный крик. Кричал не Тони – он тупо глядел на дядю, а тот, кто еще недавно считал себя его братом.

– Это неправда, – утешил его Тони. – Не может такого быть.

– Может, может, – возразила леди Лидия.

– Нет, не может! – крикнул Фредди. – Вы посмотрите на его галстук!

Тони подошел к окну, постоял и вернулся.

– Объясните получше, – сказал он. – Вы уверены?

– Вполне.

– Вы давно это знаете?

– С тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать.

– Однако! Больше десяти лет. А как же это обнаружили?

– Миссис Прайс попала в аварию. Все обошлось, но она думала, что умирает.

– И послала за Дройтвичем, – продолжил рассказ сэр Герберт. – Решила покаяться на смертном одре.

– Так… – сказал Тони.

– Я был в клубе, он меня вызвал в эту парикмахерскую, и она все повторила. Года за два до возвращения хозяев из Индии она подменила их ребенка своим.

– Так-так… – сказал Тони.

Фредди еще боролся с судьбой.

– Ну, это черт-те что! – воскликнул он. – А как насчет семейного сходства?

– Все младенцы похожи на Дройтвича, – сказал сэр Герберт.

– Такие, знаешь, – пояснила леди Лидия, – круглые, розовые, глупые.

Фредди не сдался.

– Хорошо, а особые приметы? Они у всех есть. Даже в документах пишут: «Приметы».

Сэр Герберт важно кивнул.

– К этому я и подхожу. Сын Дройтвича ошпарил руку, еще в Индии. Когда они вернулись, шрам исчез. Через четырнадцать лет его обнаружили у Прайса.

– Черт знает что! – сказал Тони. – Если вы точно знали…

– Подожди, – прервала его леди Лидия. – Сейчас поймешь.

– У леди Дройтвич, – продолжал баронет, – было слабое здоровье. Если бы мы отняли у нее обожаемого сына и заменили каким-то чудищем, она бы этого не перенесла. Мы с Дройтвичем проговорили целый вечер, и мне пришла в голову неплохая мысль: принесем к ней этого типа, оставим их вместе, а уж материнское сердце само сработает.

– И как, сработало?

– Что ты! Когда принесли дитя, – торжественно вымолвил сэр Герберт, – она сказала, что в жизни не видела такой пакости.

– Ее просто трясло, – прибавила леди Лидия.

– Муж предложил усыновить его, и она решила, что дело нечисто. Я думаю, бедный Дройтвич немало перенес.

Сэр Герберт вздохнул и немного распустил воротничок, явственно радуясь, что достиг конца повести.

– Это все? – спросил Тони.

– Да, все.

– Чего тебе еще надо?! – возмутился Фредди.

– Я посоветовал Дройтвичу сдаться, – дополнил свой рассказ сэр Герберт. – В конце концов, есть мальчик, воспитанный как сын графа…

– Да, Тони, – подтвердила леди Лидия, – у тебя превосходные манеры.

– …и есть исключительно неприятный субъект.

– Аминь, – заметил Фредди. Тони, однако, не успокоился.

– А мне-то что делать? – крикнул он.

– Тебе? – удивилась леди Лидия. – Неужели это не ясно?

– Вот именно, – поддакнул сэр Герберт. – Сиди тихо и смотри, чтобы эта мегера не болтала.

– Да, господи! – не унимался Тони. – Как же я могу…

– Не дури, – укоризненно сказал Фредди. – Не распускайся, старик. Ты обо мне подумал? Тебе не стыдно подсунуть мне такого братца?

– Нет, правда, Тони! – вступила в беседу леди Лидия. – Отец, и тот решил ничего не трогать. Что ж ты беспокоишься?

– Молодец, тетя Лидия, – одобрил ее Фредди.

– Беспокоиться? – Тони обернулся к дяде. – А ты никогда не беспокоился?

– Естественно! Я для него сделал что мог. Два раза в месяц, приезжая в Лондон, я захожу к нему постричься…

– А я его всем рекомендую, – прибавила леди Лидия. – Поэтому он и открыл женский зал.

– Если бы он его не открыл, – напомнил Фредди, – он бы не нашел эту очаровательную барышню. Да мы ему счастье принесли!

Тони засмеялся.

– Что говорить, сплошные жертвы! Однако…

Кто-то постучался в дверь. Все замолчали и переглянулись.

– Прошу, – сказал Тони.

Появление Полли вызвало большую радость по меньшей мере у троих членов семейного совета. Леди Лидия приветливо улыбнулась. Полли была спокойна и сдержанна.

– Можно вас на минутку, леди Лидия? – спросила она.

– Конечно-конечно. А в чем дело? Говорите при всех.

– Хорошо, – согласилась Полли. – Скажите, пожалуйста, можно ли верить миссис Прайс?

Воцарилось тяжкое молчание. Нарушили его, в конце концов, супруги Бессинджер. Сэр Герберт издал тот звук, который издает овца, если подавится травой; леди Лидия нашла слова, хотя хотела бы вскрикнуть.

– Верить? – спросила она, сжимая руки. – А что ж она говорит?

– Что детей подменили.

– Значит, она вам сказала? – бесстрастно осведомился Тони.

– Да.

– Вот гадюка! – взорвался баронет. – При чем тут вы? И вообще, какое право…

– Я просто попалась ей под руку, – ответила Полли. – Она бы сказала кому угодно. И потом, она знает, что мне нравится мистер Прайс.

– Нравится? – недоверчиво спросил Фредди.

– Да. Он со мной вежлив, а это нечасто бывает с нами, маникюршами. Он никогда меня не обижал, и я ему желаю добра.

Сэр Герберт попыхтел.

– Прекрасно, моя милая, – сказал он, – но вы же не думаете, что лорд Дройтвич…

– Я хорошо к нему отношусь, – продолжала Полли, – и хочу попросить, чтобы ему вы не рассказывали.

– Что?!

– Кому, Прайсу?

– Может быть, – сказал Фредди, – вы случайно прибавили «не»?

– Мистер Прайс, – отвечала Полли, – очень счастливый человек. Он любит свою работу и гордится своим мастерством. Правда, он мечтает переехать на Бонд-стрит, но так, как мечтает мальчишка о празднике. В общем, ему хорошо живется. Он – настоящий парикмахер и жить без своего ремесла не сможет. Титул и замок испортят ему жизнь.

– Что ж, – заметила леди Лидия, первой набравшая дыхание, – можно посмотреть на дело и так.

– Только так, – заверил Фредди и улыбнулся Полли. – Кстати, знаете ли вы, что каждое ваше слово – прекраснее жемчужины туманной?

– Я просто смотрю по-житейски, по-человечески. Если кому неудобно, он счастлив не будет. Вот, например, если королю жмут башмаки…

– Соломон! – почтительно воскликнул сэр Герберт. – Соломон, а не девушка!

– Мистер Прайс будет все время беспокоиться, как бы чего не натворить. Сделает ляп, а там…

– Речь идет о нарушении этикета, – пояснил Фредди.

– Он будет думать, что над ним смеются. А он этого не любит. Я знаю, я пробовала с ним шутить.

Сияли все, кроме Тони.

– Да, – сказал он, – вы правы, ему тут будет хуже. А как насчет меня? Могу я жить на чужие деньги и носить чужой титул?

Фредди сокрушенно покачал головой.

– Какой ты мрачный, старик! Я бы сказал, зануда. Так нельзя.

– Можешь или не можешь, – сказала леди Лидия, – здесь тебе намного лучше, чем в парикмахерской под именем Прайс.

– Вот именно! – поддержал ее муж.

– И потом, как же Вайолет?

– Да, – снова помог жене сэр Герберт. – Ты же не хочешь ее потерять?

Леди Лидия заволновалась.

– Ты что-то путаешь. Титул ничего для нее не значит, она мне сама говорила.

– Конечно-конечно, – поспешил согласиться баронет. – Тонкая, жертвенная душа!

– Таких людей обижать не надо, – сказала Полли. – Стыдно пользоваться их качествами.

– Соломон… – повторил сэр Герберт, осторожно глядя на Тони. Глядела на Тони и тетя, глядел и брат.

– Хорошо, – беспечно сказал предмет их тревоги. – Что такое совесть, в конце концов? Мы все здесь свои. Оставим как было.

– Ура! – закричал Фредди.

– Слава тебе, господи! – выдохнула леди Лидия.

– Особенно за то, – благочестиво прибавил сэр Герберт, – что эта пьяная идиотка спит в библиотеке, а там никого нет. Подумать страшно, что было бы, если бы она шлялась по замку…

– Простите, милорд, – спросил Слингсби с порога, – не знаете ли вы, где моя сестра?

Сэр Герберт подскочил, как загарпуненный кит.

– Что? – крикнул он, обретя голос.

– Разве она не в библиотеке? – хрипло прошептала его жена.

– Там ее нет, миледи.

Полли вскрикнула.

– Значит, она притворилась, чтобы я ушла! Зачем я поверила? Нет, зачем я… Никогда себе не прощу!

Она кинулась к дверям. Сэр Герберт поднял руку.

– Минуточку!

– Слингсби, – сказал Фредди, – найдите эту мегеру и пошлите сюда.

– Слушаюсь, сэр.

– Ну вот, – сказал младший сын, когда дверь закрылась. – Если она виделась с этим гадом, надежда одна. – Он махнул рукой. – Соломон-девица.

– Да, – согласилась леди Лидия. – Только вы, моя милая, уговорите этого Прайса, как уговорили лорда Дройтвича.

– Лорду Дройтвичу, – напомнила Полли, – мои соображения выгодны.

– Да, да, да, да, – нетерпеливо заметил сэр Герберт. – Но если как следует объяснить, что ему с положением не справиться…

– Тогда он упрется как мул. Он очень гордый.

– Какой неприятный персонаж! – огорчился Фредди. – Всегда его не любил.

– Спросите его, какой из него выйдет пэр? – предложила леди Лидия. – В конце концов, собственный отец решил, что он не годится. Так вот, вы спросите…

– Я знаю, что он ответит.

– Что?

– «Не хуже прочих».

– Вообще-то он прав, – признал Тони.

– Пойду посмотрю, как там дела, – сказала Полли.

– Идите, – одобрил ее сэр Герберт. – Что же еще сделаешь?

– Спасибо вам большое, – сказал Тони, открывая перед ней дверь.

Полли ему улыбнулась и вышла, а он вернулся на свое место в семейном совете. Председателем себя явно чувствовал сэр Герберт.

– Теперь так, – сказал он. – Самое умное – предложить ему денег.

– Да, – поддержала леди Лидия, – и побольше.

– На том условии, – продолжал председатель, – что он подпишет бумагу.

– Правильно, – сказал Фредди. – Только не надо на него давить. Полегче, как бы между прочим.

– Понимаю, – кивнул баронет. – Чтобы не вздумал, что нам это важно.

– Вот именно! – обрадовалась леди Лидия. – Недоверчиво, может быть – насмешливо…

Тони внес в этот радостный хор неприятную ноту.

– И чего вы крутите?!

Фредди пришлось снова его одернуть.

– Старичок, – сказал он, – иногда крутить приходится. Что я, в Оксфорде не крутил? Ничего не попишешь.

– А, ясно! Иначе нельзя.

– То-то и оно!

– Но ведь противно.

– Ничего, держись. А мы прорепетируем. Итак, небрежность, легкий юмор…

Раздался стук. Семейный совет замер.

– Входите!

Вошел лакей Чарльз.

– Простите, милорд, – сказал он. – Вы просили напомнить, что надо пораньше одеться.

Семейный совет расслабился.

– О, да! Спасибо, Чарльз, – сказала леди Лидия.

– Кстати, – осведомился сэр Герберт, – вы, часом, не знаете, где этот Прайс?

– У экономки, сэр Герберт, – честно ответил лакей. – Беседует с мамашей.

Лакеям нечасто выпадает случай потрясти своих хозяев, словно террорист с бомбой. Это не входит в их обязанности. Должно быть, из всех младших слуг Англии только Чарльзу удалось в тот день привести баронета на грань инсульта, его жену – на грань инфаркта и сделать так, чтобы младший сын графа уронил монокль. Как ни странно, добрый слуга этого не заметил. Английские аристократы мгновенно обуздали себя.

– Вот как? – сказала леди Лидия, не выдавая своего отчаяния. – Вы уверены?

– Да, миледи.

Младший сын поднял монокль с невозмутимостью Чок-Маршаллов.

– Ей получше? – осведомился он. – Бедная женщина…

– Она думала, ей конец, мастер Фредерик.

Сэр Герберт чуть не вскрикнул, сдержался, но все-таки издал что-то вроде писка горюющей мыши, а верный лакей подивился его доброте к бывшей няньке. Тем самым он умилился и поспешил его утешить:

– Все обошлось, сэр Герберт. Я ее знаю. Через полчаса будет петь и плясать.

– Она-то будет, – сказал Фредди.

– Чарльз, – сказал Тони, – позовите сюда, пожалуйста, Прайса.

– Сию минуту, милорд. – И он удалился.

– Что он там засел? – рассердился сэр Герберт, еще трясущийся от шока. – Мы посылаем за ним буквально всех, а он не идет. Не идет, чтоб его черти драли!

– Должно быть, увлечен беседой, – предположил Фредди. – Не может оторваться от матери.

– Это ужасно! – вскричала леди Лидия. – Она ему все сказала.

Фредди плавно помахал рукой.

– Ну и что? Все по-прежнему. Юмор, небрежность, легкость. Зачем нас столько учили, если мы не обдурим какого-то парикмахера?

– Лично я скажу… – начал сэр Герберт.

– Как ни в чем не бывало, – вставил Фредди.

– Да-да. Так вот, я скажу…

– С юмором.

– Да! Я скажу…

– Легко и небрежно.

– Да, да, да! Небрежно. Легко. «До меня доходят странные слухи…»

– Правильно, – одобрил Фредди. – Хороший слог. Надо его подавить.

– Попробую, – обещал сэр Герберт.

– Тут подошли бы длинные слова, – посоветовал Фредди. – Скажем, «необоснованные слухи, исходящие, по всей вероятности…»

Послышались быстрые шаги, семейный совет застыл снова. Ручка повернулась, вбежал Уоддингтон. За ним шла Вайолет.

– Лорд Дройтвич! – вскричал банкир.

– Отец взволнован, – пояснила дочь. – Последние новости…

– Новости? – затрепетал сэр Герберт.

– Она сказала вам? – спросил Тони.

– Конечно, – отвечал Уоддингтон.

– Зачем?! – возмутился Фредди. – При чем тут вы?

– Э?

Леди Лидия заметила непорядок.

– Постой, Фредди.

– Да, – настаивал Тони, – при чем тут мистер Уоддингтон?

– Хорошенькое дело! – вскричал банкир. – Ну, знаете ли!

– Простите, – сказал Тони, – я невежливо выразился. Однако поневоле удивишься. Когда человек может потерять титул и все деньги…

– О чем вы говорите? – не понял будущий тесть.

– Разве она вам не сказала?

– Она?

– Мистер Уоддингтон имеет в виду помолвку, – объяснила леди Лидия. – Твою, между прочим.

– Мою? О, Господи! Забыл.

– Как смешно! – сказал Фредди и верности ради засмеялся. – Что называется, недоразумение. Один имеет в виду одно, другой – другое.

– Что вы сказали про титул?

– Да так, ничего, – сказал сэр Герберт. – Шутка.

– Чистой воды юмор, – поддержал его Фредди.

Мистер Уоддингтон не нажил бы столько денег, если бы не имел прозорливости. Он гордился тем, что видит насквозь кирпичную стену. Что-то тут не сходилось, и он решил разобраться.

– Нет, – возразил он, – это не шутка. Вы посмотрите на себя! Какие вы нервные, какие серьезные! Тут что-то не так. Раз моя дочь вручила вам, Дройтвич, свое счастье, я имею полное право…

– Да-а, – томно протянула Вайолет. – Я редко соглашаюсь с папой, но сейчас…

Тони повернулся к ним. Его терпение иссякло. Примерно так чувствовал себя Самсон перед тем, как обрушить храм.

– Хорошо, – сказал он, – надо так надо. По-видимому, Уоддингтон, я – не граф.

– То есть как?

– Вот так. Подменили в раннем детстве.

Вайолет приподняла изящные брови. Косметичка что могла, то выщипала, но оставалось достаточно, чтобы их приподнять.

– Подменили? Что вы имеете в виду?

– Ну, это как в «Детских балладах» [3], – пояснил Тони, и Уоддингтон побелел. – Не читали? Были два мальчика, свой и чужой. Я – чужой.

– Чужой?

– Да. Что тут непонятного? Сейчас мы побеседуем с настоящим графом. Надеюсь, все обойдется.

– Мы попытаемся, – сказала тетя Лидия, – его убедить, чтобы он отказался от своих прав.

– У него они есть? – спросил банкир.

– О да! – ответил Тони.

– Папа хочет сказать, – объяснила Вайолет, – что бывают разные случаи. Возьмем дело Тичберна. На перекрестном допросе он сдался. Этот ваш субъект – не мошенник?

– О нет!

Уоддингтон сунул пальцы в прорези жилета.

– Вот как? – воинственно спросил он. – А что, если он не откажется? Э? Что тогда? Мне интересно узнать, что с вами будет.

– Я стану парикмахером, – ответил Тони.

– Если это шутка…

– Да-да! – вмешался сэр Герберт. – Я же вам говорил.

Уоддингтон фыркнул.

– Нет. Я шутки сразу вижу.

– Замечательный дар! – сказал Тони.

– Это – не шутка. Это – правда. А, черт! Послушайте, если он выиграет, у вас не будет ничего?

– Ну что вы! У меня будет парикмахерская в Найтбридже.

– Ни титула… ни замка… ни денег!..

– Тут вы правы.

– А у меня сейчас будет удар.

– На людях? – удивилась Вайолет. – Что ты, пойдем в библиотеку.

Уоддингтон глубоко вдохнул воздух и сообщил:

– Лучше я помолюсь.

– Хорошо, – согласилась дочь. – Леди Лидия, можно молиться у вас в библиотеке?

– Пожалуйста, – ответила хозяйка. – Молитесь где угодно!

– Где вам только захочется, – уточнил сэр Герберт.

– Спасибо, – сказала Вайолет, подгоняя к дверям дрожащего отца.

Когда они вышли, Тони засмеялся.

– Возьму-ка я листочек, – сказал он, – и запишу всех жителей Англии, которые не знают нашей тайны.

– Молодец, старикан, – сказал Фредди. – Приятно слышать смех.

– Истерический, – уточнил Тони.

В дверь опять постучались, и наконец появился мистер Прайс.

Когда он вошел, Фредди Чок-Маршалл, образец изысканной сдержанности, с укоризной оглядел родных. Они держались плохо, что там – мерзко. Где легкость? Где небрежный юмор? Дядя Герберт дергался, словно его внезапно поразил паралич. Тетя Лидия была похожа на леди Макбет. Что же до брата (он предпочитал называть его именно так), даже подслеповатый ребенок мигом определил бы полное отчаяние.

Словом, семья никуда не годилась, и достопочтенный Фредди, печально вздохнув, посмотрел на Сида.

Тот, слава богу, был в порядке. Красотой он не отличался ни раньше, ни теперь. Он вообще не изменился, что обрадовало Фредди. Казалось бы, узнав, что ты лорд, можно обрадоваться – но нет. Сид был таким, как обычно. Вероятно, мамаша Прайс говорила с ним о погоде или о будущих выборах. Словом, Сид был в порядке, хотя уродства не утратил.

– Вы меня звали, сэр Эрберт? – спросил он.

И голос ничего, не наглый. От облегчения Фредди закурил.

Тем временем сэр Герберт, сидевший у камина, вел себя очень глупо. Вместо того чтобы сухо ответить: «Да», он подергался, словно ему под пиджак залетело насекомое, и пролепетал:

– Звал… Да-да, звал. Хотел, знаете ли, видеть. Собственно, мы все…

Заметив взгляд племянника, он прервал фразу, и Фредди взял власть в свои руки.

– Присаживайтесь, – сказал он.

Сид посмотрел на него с холодной неприязнью и отвечал:

– Ничего, я постою.

Фредди это не понравилось. Нет-нет, так нельзя. И смотрит странно…

В беседу вступила леди Лидия. Она попыталась улыбнуться, и зря, ничего не вышло.

– Как ваша матушка? – спросила она. Сид не растрогался.

– А чего ей сделается? Она вечно помирает.

– Может быть, солнечный удар? – бодро предположил сэр Герберт. – Мне сегодня так напекло голову…

– Надралась она, – пояснил Сид. – А то, удар!

– Ах ты, господи! – опечалился баронет. – То-то я заметил, она какая-то странная. Видимо, ей мерещится… хм… что она больна. Прайс!

– Да, сэр Эрберт?

– А часом… э-э…

– Что, сэр Эрберт?

– Нет, ничего.

На Фредди он не смотрел осторожности ради, и тот решил, что пора взять дело в свои руки.

– Тони, старик, – с предельной небрежностью сказал он, – ты о чем-то хотел спросить Прайса.

– Я? – несмело удивился Тони.

– А кто? – Фредди смотрел на него как укротитель. – О переезде на Бонд-стрит.

– Да-да! – припомнил Тони.

Сид с еще большей неприязнью посмотрел на Фредди.

– Я туда не переезжаю, – сказал он.

– Ах, почему же! – вскричала леди Лидия, снова кидаясь в пучину. – Это самое лучшее место.

– Переезд денежек стоит.

Сэр Герберт прокашлялся.

– Об этом мы и хотели потолковать. Лорд Дройтвич мог бы дать вам денег…

Сид посмотрел на Тони.

– А с какой стати?

– Понимаете… – начала леди Лидия.

– Вот именно, – поддержал ее муж.

– Лорд Дройтвич – очень странный человек. Он относится к вам как к брату…

– Такой романтичный, знаете ли…

– Ну как, Сид? – вмешался Тони. – Согласен?

– Эт на что? Вы мне ничего не предложили.

– Да? Забыл, наверное. Так вот…

– Это нелегко выразить, – объяснила леди Лидия. Сид холодно посмотрел на нее.

– Что ж, выражу я, – предложил он. – Вы мне даете деньги, а я подпишу бумагу, что не претендую на титул.

И он сурово оглядел окаменевший совет.

– Думаете, я молчу, – продолжал он, – так мать мне не сказала? Сказала как миленькая! Только я не очень поверил, пока сюда не пришел. Смотрю, вы трясетесь…

– Мы не трясемся! – воскликнул сэр Герберт.

– Да? Это вы зря. Нет, подумать, двенадцать лет меня за нос водили!

Теперь, узнав самое худшее, леди Лидия обрела мужество.

– Докажите, – сказала она.

– А чего? Вон, к примеру, картина. Один к одному.

– Для суда это не свидетельство.

– Тетя хочет сказать… – начал Тони.

– Она вам не тетя.

– Леди Лидия, – кротко согласился Тони, – хочет сказать, что вам будет трудно доказать свои права.

– Знаю-знаю. Как говорится, суд равных [4]. Ничего, мы и сами лорды.

Сэр Герберт решил взять величавостью.

– Что за пустые толки? – сказал он. – Если лорд Дройтвич…

– Он не лорд Дройтвич.

– Ладно, пусть будет Икс, – предложил Фредди.

– Если семейство, – продолжал сэр Герберт, – предложит вам тысячу фунтов в год…

Сид неприятно засмеялся.

– Тысячу фунтов!

– Не будем торговаться, – сказал Тони. – Больше поместье не выдержит.

Сид засмеялся опять.

– Ладно. А вот я вам предложу, чтобы вы убирались тихо-мирно. И на судейских сэкономите.

Гордый дух Фредди не выдержал.

– Нет, такого нахальства…

Сид сурово на него посмотрел.

– Ну, хватит, – сказал он. – Надоело. Я – граф Дройтвич, ясно? А ты – мой младший брат. Полезешь еще, не буду давать денег.

Фредди посмотрел в потолок, словно моля Всевышнего послать хорошую молнию; но не вымолил.

– Пока не решит суд пэров, – сказала леди Лидия, – вы не лорд Дройтвич и не граф.

– Ничего, они-то решат. Не беспокойтесь, тетенька!

Леди Лидия пошатнулась. Сэр Герберт рыцарственно кинулся на помощь.

– Слушайте, Прайс!

– Какой я вам Прайс? Прайс, видите ли! Вот подадим в суд за оскорбление личности, будет во всех газетах: «Баронет по дороге в камеру». Как вам, а?

– Сид, – спокойно сказал Тони.

– Да? – откликнулся герой дня. – Ну-ну, чего там?

– Вас никогда не били?

Сид несколько оторопел.

– Да вы что? Да я…

– Так не хамите.

– Ладно-ладно. Такой уж я, еронический. Люблю эти, сарьказмы. Нет, сами посудите. Вы человек честный. Как я, по-вашему, лорд?

– Да.

– Благодарствуйте.

– Не за что.

– Чего еще надо? – спросил довольный Сид. – Пойду покурю, а вы тут потолкуйте. – Он подошел к столу, взял пригоршню сигарет и вышел на лужайку, прибавив: – Даю десять минут по моим золотым.

– Вот так, – сказал Тони.

Двери распахнулись, вбежал Уоддингтон, за ним с присущей ей томностью вплыла Вайолет.

– Ну? – кричал Уоддингтон. – Ну как? Все в порядке?

– О нет! – отвечал Тони.

– То есть…

– Он все знает и будет бороться.

– Какие у него шансы? – осведомилась Вайолет.

– Прекрасные.

– Если эта мегера даст показания, – вскипел сэр Герберт, – мы бессильны!

– О господи! – сказал Уоддингтон.

– Надежда одна, – сказала леди Лидия. – На эту девушку.

– Какую? – спросила Вайолет. – Которую он привез?

– Да. Она его может уговорить. Приведи ее, Фредди.

– Сейчас.

Вайолет подняла брови.

– Почему именно она?

– Потому что она его понимает.

– Они что, жених и невеста?

– Нет, – сказал Тони.

– Скорее, да, – возразила Вайолет. – Тогда убеждать его ей невыгодно. Если он будет граф, то она – графиня.

– Он ей не жених, – не сдался Тони. – А графиней она быть не хочет.

– Какая странная девица! Ее что, в детстве уронили?

– Нет, послушай… – начал Уоддингтон.

– Ах, папа, отстань!

Делец пылко засопел.

– В мое время, – сказал он, – с отцами говорили вежливо.

– Наверное, отцы были другие, – заметила Вайолет.

Тут вернулся Фредди с Полли. Семейный совет ей очень обрадовался.

– Мы вас так ждем, дорогая! – вскричала леди Лидия. – Дайте нам совет. Мой племянник ввел вас в курс дела?

– Более или менее, – сказал Фредди.

– Насколько я поняла, – сказала Полли, – мистер Прайс все знает.

– Да, – сказала леди Лидия. – Вот мы и хотим, чтобы вы ему все объяснили.

Полли покачала головой.

– Ничего не выйдет.

– Почему?

– Теперь уже поздно.

Тони кивнул.

– Конечно, – сказал он. – Остается одно, – борьба.

– На жизнь или на смерть! – согласился Фредди.

– А можно и не бороться, – сказала Полли. – Будет лучше.

– Что вы говорите? – возмутилась Вайолет. – Какая ерунда!

– Нет-нет, – возразил Фредди. – Среди нас – особа женского пола, которая не говорит ерунды. У нее есть какая-то мысль, я это вижу.

– Да, есть, – согласилась Полли, – и хорошая. Вы хотите, чтобы мистер Прайс не требовал своего?

– Хотим, – мрачно отвечал сэр Герберт.

– Тогда пусть побудет графом и увидит, как это трудно.

– Что вы хотите сказать?

– Пусть станет лордом сейчас. Отдайте ему титул.

– Моя дорогая!.. – начал сэр Герберт, ожидавший чего-то получше. – Как можно? Только Палата лордов…

– Да, а пока пускай он будет здесь. Готовьте его, учите, чтобы он не посрамил рода.

Леди Лидия восторженно вскрикнула:

– Какая блестящая мысль!

– Да, мысль ничего… – согласился сэр Герберт.

– Я вам говорил, это Соломон, а не девушка, – напомнил Фредди.

Делец не разделил их восторгов.

– Не понимаю, – сказал он.

– Ну, папа! – как все современные девушки, Вайолет не выносила родительской тупости. – Пошевели мозгами, если они есть. Мистер Прайс так измучается, что сам все бросит.

– Почему?

– Да по разным причинам, – отвечал сэр Герберт. – Скажем, из-за лошадей.

– Я его буду возить на концерты, – предложила леди Лидия.

– А я его буду учить одеваться, – пообещал Фредди.

– Слингсби будет глядеть сквозь него, – припомнила Вайолет.

Тут Фредди не согласился.

– Это ему все равно. Слингсби – его дядя.

– Тогда наймите другого дворецкого.

– А, ясно! – понял наконец Уоддингтон. – Прекрасная мысль.

– Но не очень честная, – сказал Тони.

– Честная? – возмутилась леди Лидия. – Ну, что ты говоришь!

– По-моему, – не сдался Тони, – это некрасиво.

– Нам не до тонкостей! – сказал сэр Герберт. – В сущности, мы ему только поможем. Откроем глаза, как говорится.

– А, ясно! – сказал Тони. – Чистый альтруизм.

– Ты тут ни при чем, – заверила леди Лидия. – Поживи пока в Лондоне.

– Хорошо.

– Если мистер Прайс останется здесь, – сказала Полли, – как я попаду в город?

– Я вас подвезу, – сказал Тони, немного менее мрачно. – Вы готовы?

– Только попрощаюсь с миссис Прайс.

– Жду через десять минут у входа.

– Спасибо, лорд Дройтвич.

– Зовите меня Сид.

Леди Лидия обернулась к Полли.

– Не могу выразить, мисс Браун, как мы вам благодарны.

– Молодец, каких мало, – согласился Фредди.

– Спасибо, леди Лидия, – сказала Полли. Семейство почтительно смотрело ей вслед.

– Какая умница! – вздохнул сэр Герберт.

– Гений, – объяснил Фредди. – Редкостный дар.

– В жизни не встречал такой девушки, – сказал Тони.

Вайолет странно на него посмотрела.

– Это заметно, – сказала она.

Нависло неприятное молчание, но тут явился Сид.

– Что такое? – с подозрением спросил он. – Вроде вас было поменьше.

– Моя невеста, мисс Уоддингтон, – представил Тони. – Мой будущий тесть, мистер Уоддингтон. Лорд Дройтвич.

Сид удивился.

– Эй! – крикнул он. – Вы что, сдались?

– Вот именно, – сказал Тони. – Уезжаю, оставляю все вам. – Он вынул связку ключей. – Этот, золотой, от вашей гардеробной, этот – от винного погреба, этот – от почтового ящика. Про остальные объяснит Слингсби. Да, вот ключ от лондонского дома на Арлингтон-стрит, а вот – от замка. – Он бросил связку на стол. – Давайте мне ключи от парикмахерской, и мы в расчете.

Сид тупо глядел на него. События разворачивались слишком быстро.

– До свиданья, тетя Лидия, – сказал Тони. – Привет, дядя Герберт. Пип-пип, Фредди.

– Пип-пип, стариканчик.

– До свиданья, Вайолет.

– До свиданья, Тони.

– Au revoir, лорд Дройтвич. Встретимся при Филиппах [5].

Он вышел. Сид растерянно огляделся.

– Эй! – сказал он. – Чего это? – Ему никто не ответил.

– Пора одеваться к обеду, – сказала мужу хозяйка.

– И верно!

– Как, папа, идем?

– Э? А! Да-да.

Фредди мрачно посмотрел на Сида.

– Что вылупился? – спросил тот. – Надумал чего, а?

– Да вот, – отвечал Фредди, – представляю вас в Палате лордов. Люблю посмеяться.

– Тьфу! – сказал Сид.

Но его никто не услышал. Фредди ушел. Он постоял, подумал, подошел к портрету над камином, несмело принял прежнюю позу – подбородок кверху, сжатый кулак. Потом отошел, и ему явилась новая мысль.

Заложив одну руку в проем жилета и помахивая другой, он неуверенно начал:

– Лорды! Можно сказать, я тут в первый раз… – И смущенно умолк. В комнате был Слингсби.

– М-дэ… – сказал дворецкий.

– Эй, дядя Тед…

Дворецкий стал еще мрачней, чем обычно.

– Да, ваша милость?

Как и семейный совет, Сид решил говорить небрежно.

– Сказали, а? – осведомился он.

– Угм, – отвечал мажордом. – Одеваться пора, к обеду.

– Во что?

– Там приготовлено.

– Да мне б помыться…

– Это верно. Помыться бы не мешало.

– Дядя, налей мне ванну, – попросил Сид.

– Сам наливай, – отвечал Слингсби. И величаво удалился.

Недели через две после сенсации в высшем обществе, которую мы только что описали, друг Фредди Чок-Маршалла, Кубик Бриднорт, решил, что самое время подровнять волосы. Прихватив шляпу и трость, он отправился в салон Прайса. Время – без малого час, день недели – суббота.

Салон, как мы, возможно, упоминали в нашей хронике, расположен рядом с Гайд-парком, на Бромтон-роуд, в тупичке, именуемом Мотт-стрит. Именно здесь поколения Прайсов вели нескончаемую войну с упорными волосами лондонских жителей. Здесь прадед срезал прыщик на подбородке самого Веллингтона [6] и получил нагоняй, ибо герцог не скрывал своих чувств. Почти вся знать, обитающая к югу от парка, стриглась здесь дважды в месяц. Лорд Бриднорт, чья семья жила на Кадоган-сквер, тоже так делал.

Как постоянный клиент, он был уязвлен, что его не обслужит хозяин. Когда он вошел, Сида не было. В салоне находился только усатый человечек в очках, которого звали Джордж Кристофер Мич, хотя посетитель этого не знал и знать не хотел.

Мич окутал клиента простыней и приступил к делу. Дойдя до той фазы, когда к затылку приставляют зеркало, он его приставил, а Кубик посмотрел и остался доволен, хотя был весьма придирчивым.

– Неплохо, – сказал он.

Джордж Кристофер Мич убрал зеркало.

– Побрить, сэр?

– Нет, спасибо.

– Помыть, сэр?

– Нет, спасибо.

– Смазать? Опрыскать?

– Нет-нет.

– Хорошо, сэр.

Мич с достойной покорностью снял простыню, и Кубик явился миру, словно бабочка из кокона. Явившись, он вгляделся в свое румяное отражение.

– Да, – сказал он, – неплохо.

– Спасибо, сэр.

– Конечно, Прайс еще лучше…

Мичу эти слова не понравились. Две недели назад он служил у самих Труффитов, покинул их – по чистому недоразумению, и считал, что такой далекий запад, как Бромтон-роуд – рангом пониже, даже если речь идет об историческом заведении Прайсов. Словом, он не соглашался с тем, что стрижет хуже бывшего хозяина.

– Мне не довелось, – сухо сказал он, – видеть работу мистера Прайса.

– Он всегда меня стриг, – объяснил Кубик. – И отца, пока у него были волосы. А как же так вы его не видели?

– Мистер Прайс тут не был две недели, сэр. Договорился со мной и отбыл.

– А, вы новенький?

– Да, сэр. Я служил у Труффитов, – со значением сказал Мич.

– Значит, Прайса нет две недели?

– Именно так, сэр.

– Что ж это с ним?

– Он за городом, сэр.

– Отдыхает?

Мич таинственно понизил голос, забыв свои обиды.

– Мне представляется, сэр, что он ушел на покой.

– То есть как?

– Так, сэр. Насколько я понимаю, у нас новый хозяин.

– Вот это да! – воскликнул Кубик. Он удивился. Ему всегда казалось, что Прайс вечен, как Британский музей. Сюда водила его няня, чтобы подстричь локоны. Он просто не представлял, что династия может смениться.

– Неужели он продал парикмахерскую?

– Не могу сказать точно, – важно отвечал Мич, – но вот уже две недели, как мистер Прайс тут не был, а один человек то и дело заходит. Я полагаю, присматривается.

– Какой еще человек?

– Очень приятный, сэр, молодой. Прекрасные манеры. Некий Антони.

– Да? – сказал Кубик.

Он был консервативен и не любил перемен. Ну, что это? Салон столько лет переходил от отца к сыну, и вдруг его покупает какой-то незнакомец с манерами!

Что ж, такие времена, печально подумал он. Того и жди закроют «Чеширский сыр» и Симеона [7]. Или Итон и Харроу [8].

– Надеюсь, он ничего, – сказал Кубик. – А то сюда ходит много народу.

Тут дверь отворилась, и он увидел безупречный силуэт своего друга Фредди, который, по его мнению, находился в Ленгли-энд.

– Привет! – сказал он.

– Привет, Кубик!

– Ты в Лондоне? – спросил лорд Бриднорт, видимо, полагая, что это – мираж или видение.

Фредди заверил, что он в Лондоне.

– А Тони?

– М-мэ, – сказал Фредди. – Д-да, он тоже в Лондоне.

– Значит, все тут?

– Да. Вчера приехали.

Говорил Фредди осторожно, словно взвешивал слова, и смотрел странно. Ему совсем не хотелось, чтобы молодой поставщик сплетен проник в опасную зону. До сих пор никто не узнал, что случилось в роковой летний день, но зарекаться нельзя. Он не знал, что Кубик ходит сюда с детства, и его присутствие показалось ему подозрительным.

Тем самым, он искоса на него смотрел, думая о том, что, при всей его глупости, газеты могут посулить ему хорошие деньги.

– А ты почему здесь? – спросил он.

– Зашел постричься. А ты?

– Побрить, сэр? – услужливо осведомился Мич.

– Мне нужен хозяин, – ответил Фредди.

– Недавно ушел, сэр. Поговорил с нашей маникюршей и ушел.

– Надолго?

– Не думаю, сэр. Вроде бы собрался тут перекусить.

Говоря так, Мич еле слышно фыркнул. У Труффита в салоне не ели. Если мистер Труффит хотел есть, он шел в ресторан.

– Ты видел этого типа? – спросил Кубик.

– Да, – ответил Фредди. – Мы встречались.

– Как это?

– Ну, так. Как люди встречаются.

– Где?

– Не все ли равно?

– Зачем он тебе нужен?

– Ну что ты пристал!

– Просто спрашиваю.

– Почему?

– Интересно, кто он такой.

– А почему?

– Ну, господи! – вскричал Кубик. – Я сюда хожу с детства, ничего не меняется, и вдруг этот субъект…

– Моя фамилия Мич, сэр.

– Вдруг мистер Мич говорит, что салон продали какому-то Антони. Мне интересно, кто он такой, можно ли на него положиться.

Подозрения Фредди не угасли.

– И все?

– А что тебе еще надо?

– Ты не от газеты?

Кубик удивился еще больше.

– О чем ты говоришь?

– Ну нет так нет! Я просто подумал…

– Что?

– Что ты собираешь материал для колонки «Слухи, сплетни».

– Какая колонка! Я там уже не работаю.

– Выгнали? – спросил Фредди, давно удивлявшийся, что приличная газета держит Кубика. – Давно?

– Ничего не выгнали. Они очень мной довольны. Ярко, говорят, умно…

– Так чего ж ты ушел?

– А ты не слышал?

– О чем?

Лорд Бриднорт схватил друга за лацкан.

– Женюсь!

– Женишься?

– Вот именно. На Луэлле, единственной дочери Дж. Тротмортона Бимиша из Нью-Йорка.

– Не может быть!

– Может.

Фредди закурил сигарету.

– Она что, слепая?

– Почему?

– Да так, подумал… Ладно, поздравляю и так далее. Когда ж это ты успел?

– Позавчера. Вчера было в «Морнинг Пост».

– Не читаю, все времени нет.

Тут Фредди остановился. Его осенила идея. Глаза у него засветились, как светятся они у истинных мастеров.

– А этот Бимиш богатый?

– Чуть не лопнет.

– И лысый?

– Конечно. Они все лысые.

– Значит, – сказал Фредди, – ему нужен бальзам Прайса. Помнишь, я тебе дал флакон?

– Дал? А, помню! Я его кокнул.

– Ну и дурак. Очень полезная штука. – Он повернулся к Мичу. – Пошлите дюжину флаконов лорду Бриднорту, в клуб «Трутни», на Довер-стрит.

Мичу это понравилось. Дело есть дело.

– Хорошо, сэр.

– А ты их дай этому типусу.

Лорд Бриднорт заколебался:

– Послушай, ну как я дам? Мы не очень близко знакомы.

– Да ты женишься на его дочери.

– Понимаешь, люди не любят, когда намекают на их лысину. Вот мой папаша…

– При чем тут папаша?

– А Елисей? [9]

– Какой еще Елисей?

– Такой. Из Библии. Тоже был лысый как шар. Намекнули на это дети, и – хапц! – их съел медведь.

Фредди нервно засучил прекрасно обутыми ногами. Довод был веский, но инстинкт продавца – тоже не шутка.

– Вот что, – сказал он, – когда ты его увидишь?

– Сегодня, в «Ритце». Потом пойдем в Тауэр.

– Возьми и меня, я с ним поговорю.

Эта мысль Кубику понравилась.

– Ну, если ты сам… Медведей не боишься? Тогда пошли.

Фредди посмотрел на часы.

– В «Ритц» забежать успею. В 2.30 у меня встреча.

– С кем?

– Да так, с одним…

– А не с одной?

– Если бы! Когда мистер Антони вернется, – обратился он к Мичу, – скажите, что заходил Чок-Маршалл и зайдет опять.

– Хорошо, сэр.

Кубик вернулся к прежней теме:

– Кто этот Антони? В жизни не слышал.

– Да вот, знаешь, Антони… Фамилия такая. Пошли.

На Мотт-стрит они схватили такси и доехали до «Ритца». Фредди был собой доволен. Как ни поразили его недавние события, о своей миссии он не забывал.

Несколько минут после того, как жених и его расторопный приятель уехали в гостиницу, мистер Мич располагал салоном по своему усмотрению. Как хороший парикмахер, он потратил это время на подготовку к новому визиту – наточил бритву, переставил шампуни и лосьоны, поправил объявление на стене, сообщил любопытному ребенку точное время и, вполне довольный, встал на пороге, чтобы подышать тем, что на Мотт-стрит называют воздухом.

Когда течение мыслей подвело его к проблеме, заглянуть ли на угол, в «Кружку и гусеницу», дверь этого заведения открылась, и оттуда вышел человек.

Он был массивен, приятен с виду и обвешан пакетами. При виде него Мич бросился к бритве и принялся ее точить. Послышался свист, и вошел сам хозяин, мистер Антони.

– Привет, Мич, – сказал он. – Вот и я.

– Очень рад, сэр, – отозвался учтивый парикмахер.

– Бритву точите?

– Да, сэр.

– Точите, Мич, точите.

Тони сложил пакеты на столик у дверей с надписью «Женский зал». Для человека, перенесшего удар, он выглядел слишком хорошо. И неудивительно: еще никогда он не был так счастлив.

Неплохо быть лордом, иметь земли и большой дом на Арлингтон-стрит. Но еще лучше, как оказалось, владеть салоном, в котором служит Полли. Двух недель вполне достаточно, чтобы убедиться, что ты наконец полюбил. К этому дню сознание Тони наглухо заполнил образ той, кого называют Прекрасной дамой. Он видел Полли каждый день, много с ней беседовал и дошел до того состояния, когда все остальное стало почти нереальным. Джордж Кристофер Мич удивился бы, узнав, что для хозяина он – расплывчатый призрак.

Как ни странно, Полли не походила на юношескую мечту бывшего пэра. Мечта эта, почерпнутая из пантомимы, была достаточно величавой. Однако, увидев Полли, новый хозяин салона понял, что пришел к концу пути. Ему нравились ее хрупкость, и острота ее ума, и смуглое сияние личика, и блеск в глазах, который неизменно предварял чудеснейшую улыбку. Словом, таких – одна на миллион. На два. Нет, на три.

Освободившись от пакетов, Тони от полноты чувств заговорил с Мичем. Призрак или не призрак, а побеседовать можно.

– Как тут дела? – спросил он.

– Все хорошо, сэр. Тихо, спокойно. Подстриг одного джентльмена.

– Прекрасно.

– Не хотел ни шампуня, ни лосьона.

– Ай-яй-яй!

Мич улыбнулся отеческой улыбкой:

– Не огорчайтесь, сэр. Я знаю по опыту, что в субботу клиенты приходят под вечер.

– Под вечер?

– Да, сэр. К слову сказать, недавно вас спрашивал мистер Чок-Маршалл.

– Вот как? Значит, они в городе. Просил что-нибудь передать?

– Да, сэр. Что он еще вернется.

– Это хорошо. А теперь повесьте-ка снаружи «Закрыто».

Мич не пошатнулся, но был к этому близок.

– Вы закрываете салон, сэр? – едва проговорил он.

– Да.

– В час? В субботу?

Тони разворачивал свертки. В них оказались сандвичи, два бокала и украшенная золотой фольгой бутылка того мрачного вида, который бывает у шампанского, если его купишь в кабачке.

– Наверное, очень плохое, – заметил он. – Но что поделаешь?

– Э-э, сэр, – сказал вежливый Мич.

– Или, другими словами, – продолжил Тони, – что тут попишешь?

– М-дэ, сэр, – отвечал на всякий случай растерянный Мич. Тони развернул свои доводы:

– Я молод, Мич. Солнце сияет. Я пригласил закусить даму. Значит, меня нельзя отвлекать. Значит, надо закрыть салон. Что нам богатство, Мич, за которым так гонятся? Важно ли, что мы пожертвуем какими-то стрижками?

– В субботу, сэр, обычно бреются.

– Что ж, каким-то бритьем. Кровь моя кипит, Мич, я собираюсь пировать, даже если все дело лопнет.

Мич вздохнул.

– Как вам угодно, сэр. Вы хозяин.

– Вот именно.

– Простите, сэр, есть у вас хозяйское чутье?

– Как не быть!

– Еще раз простите, сэр, вы человек загадочный. Мистер Чок-Маршалл – истинный джентльмен, а он говорит так, как будто давно вас знает.

– Он и знает.

– Вот видите! – победно воскликнул Мич. – Да, сэр, вы очень загадочный.

Тони потрепал его по плечу.

– Нет, я очень обычный. Но не будем говорить обо мне. Поговорим лучше о мисс Браун. Где она?

– В женском зале, сэр. Делает маникюр.

– Да? Надеюсь, она скоро кончит. А то шампанское перегреется.

– Пойти спросить, сэр?

– Нет, не надо. Идите домой, к деткам.

– Я не женат, сэр.

– Не женаты?

– Да, сэр. Но скоро женюсь. Мы помолвлены восемь с половиной лет.

Тони посмотрел на своего помощника с искренним интересом. Новая жизнь была хороша и тем, что свела его с такими людьми. Он все время узнавал о Миче что-то новое. Скажем, вчера выяснилось, что тот играет на саксофоне. Казалось бы, на чем на чем…

– Да, – заметил он. – Марафон, а не помолвка.

– Нельзя жениться очертя голову, сэр.

– Вот уж не согласен! – радостно сказал Тони. – Можно и нужно.

Терпеливая улыбка осветила лицо Мича.

– Я тоже так думал, сэр. Когда был помолвлен в первый раз.

Тони заинтересовался.

– Вот как? Значит, был первый раз?

– Да, сэр. – Мич любил рассказывать свою повесть, если слушали с сочувствием. – Но она меня обманула. Сбежала с почтальоном.

– Быть не может!

– Может, сэр. Отпраздновала день рождения, а потом…

– Какой ужас! Да, бывают на свете легкомысленные, корыстные женщины.

– Не все они такие, сэр, – сказал рыцарственный Мич.

– О, как вы правы!

– Моя невеста в жизни бы так не сделала.

– Вы уверены?

– Совершенно, сэр.

Они помолчали. Тони поиграл мылом для бритья.

– Кстати, Мич, – сказал он, – как вы предлагали руку и сердце?

– Ну, сэр…

– Нет, серьезно. Мне очень нужно знать! Как это вообще делают?

– Понимаете, сэр, по вдохновению.

– По вдохновению?

– Да, сэр. Как-то так, приходит в голову… К примеру, с первой барышней мы сидели на кладбище, и я ее спросил, не хочет ли она, чтобы на ее могиле была моя фамилия.

– Ей понравилось?

– Очень, сэр.

– Но вы на этом не остановились?

– Нет, сэр.

– Так-так… А во второй раз?

За очками Мича что-то мелькнуло. Он явно вспоминал давние, счастливые дни.

– Пошли мы в кино…

– При чем тут кино?

– Фильмы, сэр, очень чувствительные. Рональд Колмен [10], сэр, это вам не фунт изюма. После сеанса я просто обнял ее и поцеловал.

– Она обрадовалась?

– По всей вероятности, сэр.

Тони посмотрел на Мича с восхищением.

– Чего же вы восемь лет тянете? Поразительно!

– Она не жалуется, сэр. А вы не собирались жениться?

Этот бесхитростный вопрос подействовал на Тони так, словно ему ударили шлангом по переносице.

– Черт! – воскликнул он.

За две волшебные недели Тони и не вспомнил о Вайолет, разве что мельком, мимоходом. Ему казалось, что она давно в прошлом. Но кто сказал, что помолвка расторгнута? Он так считает – а она? Очень может быть, обходит магазины, покупает приданое…

Сейчас, здесь, он не мог понять, почему оказался таким кретином среди этих роз. Ну, хорошо, он там был, и она была, но что из этого следует? При чем тут поцелуи? И вдруг…

Его передернуло. Он вспомнил все до мелочей. Да, после таких сцен не отступишь. Если она собирается выйти за него замуж, он связан, выхода нет.

– Черт! – воскликнул он. – Да. Собирался.

– Вот как, сэр? – удивился Мич. – А как вы к ней подступились?

– Мич, – сказал Тони, – я не подступался, она на меня набросилась.

Помощник снова удивился и хотел продолжить расспросы, но дверь женского зала открылась, и вошла Полли, сменяя духом весны дух бриллиантина и лорда Бриднорта. При ее появлении весь мрак исчез, как исчезали волосы под рукой Джорджа Кристофера Мича. «Бог с ним, с будущим, – подумал Тони. – Настоящее, вот что важно!» А оно включало свидание с Полли.

Легко сказать, свидание. А вдруг Мич не уйдет?

– О, вот и вы! – возликовал Тони. – Я жду-жду…

– Только пять минут, сэр, – уточнил аккуратный Мич.

Тони не согласился:

– А мне показалось, часы. Идите, вешайте «Закрыто»!

– Вы закрываете салон? – вскричала Полли. – В субботу?

– Вот и я говорил, мисс, – удовлетворенно сказал помощник.

Тони взмахнул бутылкой.

– Хватит-хватит! Не спорьте. – Тут он заметил, что делает, и посмотрел на бутылку с сомнением. – Не надо бы ее трясти. Или надо? – Он присмотрелся к этикетке. – Никогда такого не пробовал. Интересно, хлопнет оно? Вот что, Мич, смотрите на меня, и, когда надо, чмокните. Создаст, как говорится, атмосферу. Ах, забыл, вы же уходите! Идите, идите.

– Если вы решили закрыть, сэр… в такое время… в субботу…

– Да, да, да.

– Тогда мне здесь нечего делать. Разве что…

Тони посмотрел на Мича, как друид на свою жертву.

– Может, вас побрить? – ласково спросил он.

– Нет, сэр, – твердо ответил Мич. – Нет, сэр, спасибо.

– А то, знаете, побрил бы. Что-то давно не работал.

– Вы собирались закусить, сэр.

– Вам не нравится, когда едят в салоне?

– Не мне судить, сэр, – достойно ответил Мич. – У Труффитов так не делали.

Дверь за ним закрылась, и Тони повернулся к Полли, которая раскладывала сандвичи.

– Хороший человек, – сказал Тони, – но есть в нем и снобизм. Никогда не забудет напомнить, с каких высот он спустился.

Полли жевала сандвич со здоровым аппетитом девушки, работавшей все утро.

– Зачем же он ушел от Труффитов?

– В парикмахерских кругах ходят темные слухи, но никто ничего не знает.

– Может, он бывший граф?

Тони подумал.

– Возможно, – признал он, – но не думаю. В нас, бывших графах, есть что-то такое, а в нем этого нет. Скорее всего, он – жертва рыцарства. Взял на себя вину, защищая честь дамы.

– Какой?

Тони задумчиво доел сандвич.

– По-видимому, – сказал он, – голубоглазой маникюрши, хрупкой, но прекрасной. На свое скудное жалованье она содержала больного отца. Каждую субботу она приносила домой тощий конверт, затем расходовала деньги на жилье, на бакалею и на унцию табака для престарелого родителя. Но вот однажды ее настигла беда.

– Отец умер?

– Нет, он облысел. Представьте, что это значило. У нее не было денег на восстановитель. Всю субботу, до самой ночи Мэйбл (так ее звали) мучительно думала. Утром, над копченой рыбой, она нашла выход. Она вспомнила, что мистер Труффит держит на полке восстановитель в той самой зале, где работают они с Мичем.

– Неужели она украла бутылку?

– Как не украсть! Только Мич вышел, она… А через несколько дней Труффит его вызвал.

Тони взял еще один сандвич и съел в молчании.

– Что же случилось? А вот что: Труффит спросил Мича, взял ли он бутылку. Мич мог доказать свое алиби, но отвечал: «Да, мистер Труффит» спокойным, тихим голосом. Тот очень огорчился. «Подумайте как следует, Джордж, – сказал он, бесконечно страдая. – Неужели это вы?» «Да, сэр», – не сдался Мич. Они долго молчали. Мистер Труффит вздохнул. «Что ж, – сказал он, – если вы настаиваете, остается одно». В тот же день все парикмахеры построились в каре, и мистер Труффит отобрал ножницы у Мича, стоящего посередине.

– Какой человек! – восхитилась Полли.

– Мистер Труффит или Мич?

– Мич.

– Молчаливый герой. – Тони взял бутылку. – Готовы к напитку «Лукреция Борджа»?

– Спасибо, да.

– Кстати, утром Фредди заходил.

– Вы его видели?

– Нет. Он, кажется, вернется.

– Как у них там дела?

– Да, хорошо бы узнать. Знаете, эту жидкость лучше испытать на мышах.

– Я никогда не пробовала шампанского.

– И сейчас не попробуете, – заверил Тони, открывая бутылку. – Ну, хоть хлопнула.

Он наполнил бокалы и пододвинул к Полли бумажную тарелочку.

– Возьмите корнишон, вкус отобьет.

Полли отпила вина.

– Оно хорошее.

Отпил и Тони.

– Могло быть хуже. Напоминает бальзам Прайса.

Полли поставила бокал.

– По-моему, вы молодец!

– Кто, я? – удивился, хотя и обрадовался Тони. – Почему?

– Мало кто веселился бы на вашем месте.

– То есть закусывая с вами?

– Ах, сами знаете! Очень трудно такое пережить.

– Ну что вы! Эти две недели я ужасно счастлив.

– Счастливы?

– Я в своей стихии. Мои предки – парикмахеры, и в атмосфере лосьонов я просто обретаю мир. Голос крови, ничего не попишешь…

Полли пила вино мелкими, птичьими глотками. Лицо ее было задумчиво.

– Неужели вы во все это верите? – наконец спросила она.

– Конечно. А вы?

– Нет. Она просто напилась.

– Как интересно! Возьмите сандвич.

– Мало того, она сама признается, не выдержит.

– Да?

– Да.

– Почему вы так думаете? Она вам что-то говорила?

– Еще бы! Ее мучает совесть.

– Бедняга, – сказал Тони. – Глупое положение. Как будто уронил спичку в пороховой погреб.

Полли посмотрела на него через столик. Больше всего она любила тех, кто легко проигрывает.

– Да и всем нелегко, – сказала она. – Сэру Герберту, леди Лидии.

– Или Фредди. Бедный старый Фредди! Вот уж кому несладко.

– А Слингсби? Называть своего племянника «ваша милость»!

– Ничего не скажешь, беда. Даже думать о ней не хочется. Давайте лучше подумаем, куда нам сегодня пойти.

– А мы куда-нибудь пойдем?

– Естественно. В такой хороший день вы должны развлечься. Я человек деловой. Если работник развлекся, он будет лучше работать.

– Не надо меня портить, – сказала Полли. – Мне придется зарабатывать и потом, когда вы опять будете графом.

– Дался вам этот граф! Нет, я им не буду. Через сорок лет вы увидите меня здесь в халате и шапочке, с седыми усами. Так и слышу, как все говорят: «Смотрите-ка, настоящий добрый старый цирюльник! Не будем его обижать, сядем к нему».

– Через сорок лет вы будете графом с подагрой, который ворчит, что страна дошла до ручки.

– Вы думаете?

– Я знаю.

Тони покивал.

– Что ж! Если, как сказал мистер Труффит, вы настаиваете, дело ваше. А я вот не думаю. Однако мы отклонились от темы. Куда мы сегодня идем? Точнее, куда мы сегодня едем? У нас ведь машина. На реку? В солнечный Сассекс? Только скажите.

Полли странно посмотрела в сторону.

– Не стоит мне никуда ездить, – тихо сказала она.

– Почему?

– Не знаю…

– Нет, Полли, почему?

Она взглянула ему в глаза, но губы ее дрожали.

– Что ж, слушайте. Когда я была маленькой, меня посылали летом на две недели к бабушке, в Коннектикут. Там был истинный рай. Но однажды я отказалась ехать. Понимаете, мне это слишком нравилось. Я знала, как будет плохо, когда все кончится.

Она снова отвела взгляд. Тони охнул и взял ее за руку.

– Полли, – сказал он. – Вы что, правда? О, господи!

Он выпустил ее руку. Скрипнула дверь, и воздух Мотт-стрит коснулся его затылка, предупреждая о том, что они уже не одни. Тони сердито обернулся. Сперва он подумал, что это Д. К. Мич, но оказалось, что это Слингсби.

Дворецкий был исключительно хорош в сюртуке и котелке, в которых посещал столицу. Он негромко пыхтел, поскольку прекрасная погода соблазнила его пройтись пешком от Арлингтон-стрит.

– Привет! – сказал Тони.

– Добрый день, милорд, – сказал Слингсби, глядя на него с той почтительной нежностью, с какой пастух глядит на потерянную овцу, которую особенно любил. Решение сэра Герберта пожить немного в Лондоне он искренне одобрил. После отъезда Тони ему пришлось много вынести, и он хотел излить душу своему сюзерену.

Увидев, что люди едят, он автоматически вошел в привычную роль – подошел к столу, молча взял бутылку и разлил вино, а потом встал у Тони за стулом.

– Ну-ну, дядя Тед! – сказал Тони. – Уж нам-то служить не надо.

– Я бы предпочел служить, милорд.

– Я не лорд. Я ваш племянник.

– Я бы предпочел рассматривать вас как лорда.

Полли разрешила проблему с женским тактом.

– Мы уже поели, – сказала она, – во всяком случае, я. А вы?

– Я тоже, – сказал Тони.

Полли встала и начала убирать со стола, причем очень умело – собрала сразу весь мусор, от помощи Тони отказалась, быстро уставила поднос.

– Вы это все не унесете.

– Унесу. Спасибо.

– Очень тяжело.

– Я сильнее, чем вы думаете.

Она ушла в женский зал. Тони встал и закурил сигарету.

– Рад, что зашли, – сказал он. – Я слышал, все сейчас в Лондоне. Как там дома?

Дворецкий мрачно нахмурился.

– Одно скажу, милорд, – отвечал он. – Упадок и крах.

– Упадок?

– И крах, милорд.

– То есть все плохо?

– Да, милорд.

– Что ж, ничего не поделаешь. – Тони снова сел к столу. – Понимаете, дядюшка…

Слингсби заморгал.

– Понимаете, дядюшка, надо смотреть правде в глаза. Мы оба знаем, что я – не лорд Дройтвич.

Слингсби никогда не прерывал хозяев, но тут не удержался.

– Я этого не знаю, милорд. Я смотрю на Сида и вижу, что он, извините, из простых. Настоящий аристократ, быть может, станет есть рыбной вилкой закуску, но вымазывать хлебом соус!..

– Да он научится, дайте срок.

– С удовольствием, милорд. Десять лет без обжалования.

Он продолжал бы, но дверь снова открылась, и вошла особа, при которой он этого делать не мог.

– Хо! – заметил он. – Явилась, а? Тебя-то мне и надо.

Мамаша Прайс молча крякнула. Она очень изменилась с тех пор, как бродила в слезах по замку. Слезы были и теперь, но не пьяные, а, скажем так, духовные. Лучше всего определят ее слова «черный шелк и сокрушение».

Полли, встретившая ее, увидела, что корпулентный Слингсби уподобился туче.

– Не сердитесь на нее, пожалуйста! – попросила она. – Ей плохо.

Мамаша Прайс издала звук, соответствующий «Слушайте, слушайте!» Слова Тони о спичке и погребе были провидческими. Можно сказать и по-другому: ей казалось, что она проткнула пальцем плотину.

Дворецкий тем временем не сдался.

– А почему ей должно быть хорошо? – безжалостно спросил он.

Мамаша Прайс горестно всхлипнула.

– Я ничего такого не хотела!

– Конечно-конечно, – сказал Тони, подошел к ней и положил руку на пышное плечо.

– Вам виднее, милорд, – сказал суровый Слингсби. – Хотела или не хотела, но что она наделала? Я не привык, – горько прибавил он, – служить человеку, который предлагает за столом обследовать голову гостя и выяснить, почему тот лысеет.

Полли ахнула.

– Он так сделал?

– Да, мисс. И сказал сэру Грегори Пизмарчу, что скоро придется носить меховой парик.

– Меховой?

– Как говорится, тупэ, милорд, – пояснил дворецкий. Тони это понравилось.

– Надо записать. Хорошее слово. Скажу какому-нибудь клиенту.

Мамаша Прайс наконец дала волю слезам.

– Не огорчайтесь так, миссис Прайс! – взмолилась Полли.

– Что я наде-е-лала! – пропела несчастная.

– Сейчас скажу, – отвечал непреклонный Слингсби. – Ты выгнала его милость из родного замка и подкинула туда чудовище, которое сравнило с луковицей лорда Певенси.

– Старого Певенси? – обрадовался Тони.

– Да, милорд. В лицо. Его светлость, как обычно, был несколько властен, и Сид посоветовал ему вспомнить, что он – не единственная луковица в супе.

– Сколько лет я хотел ему это сказать!

Слингсби посмотрел на Тони с упреком.

– Вы вправе, милорд, подходить к делу с некоторым юмором, но зрелище было не из легких. Я боялся, что его светлость хватит удар.

– Божемой-божемой-божемой-божемой! – заголосила мамаша Прайс, поглядывая с упреком на Полли, которая оставила бутылку на столе, а теперь уносила. – Не пей, дочка! Берегись! Сколько от него горя!

Без Полли дворецкий почувствовал себя свободней.

– Эй! – сказал он. – Давай, говори! Что думаешь делать?

– Божемой-божемой-божемой!

– Хватит! Разоралась!

Тони вмешался в беседу:

– Не надо, Слингсби. Сдержите себя.

– Милорд! – укоризненно вымолвил дворецкий. – Ну как, сестрица? Что будем делать?

– Голова кругом идет! Сама не знаю.

– Не знаешь? Что ж, я скажу. Признайся, что наврала.

– Может быть, может быть. Схожу-ка я в церковь, помолюсь. Дочка, – обратилась она к снова вошедшей Полли. – Я пойду помолюсь. Проводи-ка меня до угла.

– Хорошо, миссис Прайс.

Мамаша Прайс вытерла глаза.

– Надо мне было знать. Я тогда зеркало разбила.

– А нечего было смотреться, – заметил Слингсби.

– Суровый вы человек, – сказал Тони, когда дверь закрылась. – Мастер диалога, но – суровый.

Дворецкий попыхтел.

– Мне тяжело, милорд. Только подумаю, волосы шевелятся.

– Волосы? Может, постричь?

– Нет, спасибо, милорд.

Тони вздохнул.

– Работать хочется. Какой я парикмахер, пока не пролил крови?

Дворецкий почтительно, но строго нахмурился.

– Мне не нравится, милорд, когда вы так шутите.

– Виноват. Знаете, мы, мастера…

Остановил его громкий и неожиданный звук. Кроме того, Слингсби побагровел. Обернувшись, Тони понял, в чем дело. Вошел человек в костюме для верховой езды, но без соответствующей беспечности.

– Чтобы мне лопнуть! – воскликнул Тони. – Пятый граф собственной персоной! Заходите, милости просим.

Сид мрачно смотрел на дворецкого. Трудно было сказать, кто из них мрачнее.

– О! – сказал он. – И ты здесь.

– Да. Здесь. А тебе что?

– Ну, змий!

– Мерза…

– Для тебя – милорд.

– Друзья мои, – вмешался Тони, – прошу вас! Садитесь, – прибавил он, обращаясь к гостю.

– Лучше постою.

– Почему же?

– Катался.

Тони его понял и пожалел.

– Да, сперва нелегко. Зато скоро будете скакать.

– Скорей подохну. Одни синяки, одни…

Он замолчал, не зная, как реагировать на неприятный смех дворецкого. Потом решил его презреть.

– Говорят, – сказал он Тони, – два моих предка свалились с лошади.

Тони кивнул.

– Да. На охоте. Дед и дядя. Получается два.

– Скоро будет три.

– Что поделаешь, noblesse oblige!

– Чего-чего?

– Да так, неважно.

Дворецкий счел нужным вмешаться.

– Так тебе и надо.

– Лезут тут всякие слуги!

– Друзья мои, друзья мои!

Сид нахмурился.

– Все она, мамаша. Сказала бы мне пораньше, я бы привык.

– Горбатого… – вставил Слингсби.

– Опять лезет!

– Горбатого могила исправит, – твердо продолжал дворецкий. – Как был, так и будешь обезьяной, разве что дрессированной. Научишься тому-сему, а что толку? Вот женщины делают подтяжку, а потом улыбнуться не смеют.

– Что ж, по-твоему, отказаться от своих прав?

Ну, дурак!

– Не смей меня так называть!

– Кто-то ж должен!

– Друзья мои, друзья мои!

Слингсби не впервые решил, что словами Сида не проймешь. Умней его не замечать; что он и сделал.

– Разрешите откланяться, милорд.

– Да, так будет лучше, а то подеретесь. Заходите, всегда рад.

– Благодарю вас, милорд.

И дворецкий окинул Сида презрительным взглядом.

– Значит, мучают вас? – спросил Тони.

– А то! – отвечал Сид, напоминая жертву инквизиции, которую между прочим спросили, как там в подземелье. – Вздохнуть не дают. Все борются против этих, как их, инстинтов. – Он тяжело вздохнул. – Я понимаю, они хотят как лучше…

– Какая у вас программа?

– Ну, вот сегодня… Братец повел к портному, а потом мы в полтретьего катаемся. В пять с леди Лиди концерт. После обеда лекция. Потом еще Слингсби, гад, учит, как есть-пить. Вилки там, ножики…

– Вы не опоздаете на встречу с Фредди?

– Еще как! – Сид горько хмыкнул. – Совсем не пойду. Ну его.

– Побудете на старом месте?

– А то! – Сид вдохнул воздух. – Как пахнет!

– Значит, скучаете?

Сид с подозрением взглянул на Тони.

– Да нет, – быстро сказал он. – Так зашел.

– Понятно.

– Мы, Дройтвичи, люди эмпульсивные. И взять кой-чего надо.

– Берите, берите. Все на месте.

– Тут ночуете?

– Нет, в клубе.

– А мамаша… это, миссис Прайс, еще тут?

– Да. Сейчас пошла в церковь.

– Хотел бы я ее повидать…

– Пойдите за ней. Кстати, потом вас не побрить?

– Эт вам? Нет уж, мерси. Я еще жить хочу.

– Ну-ну! Где дух крестоносных Дройтвичей?

– Не знаю. Я человек осторожный. А вам брить не советую. Хотите – стригите, хоть живы останутся. Только не подпаливайте! Тут нужна твердая рука. Огонь, как-никак.

И с этой максимой он вышел.

– Огонь… Твердая рука… – пробормотал Тони. – Каждый день чему-нибудь учишься.

Он еще обдумывал эту истину, когда явился новый гость.

Фредди переоделся и в костюме для верховой езды выглядел еще элегантней. На Тони он смотрел с торжественной нежностью.

Тони ему обрадовался.

– Старый хрыч! Заходи. Хочешь масла для волос? Нет, лучше шампанского, но его унесли.

– А ты в порядке, Тони! – сказал Фредди. – Я утром тут был, тебе передали?

– Да. Жаль, что ушел. Закусили бы.

– Я был в ресторане с Кубиком и его будущим тестем. Богатый как Рокфеллер, лысый как яйцо.

– Какое яйцо?

– Любое.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Затем, что я ему вручил бальзам Прайса.

– Какой ты, однако, прыткий! – восхитился Тони. – Да, мне это выгодно.

– Тебе?

– А кому? Теперь я тут хозяин.

– Не дури. Ты тут недолго просидишь.

– Ты думаешь, Сид откажется от иска?

– Думаю? – Фредди засмеялся. – Я знаю. Он слабеет на глазах. Вчера вспоминал свою вольную жизнь, чуть не плакал. Игры там всякие, заливной угорь… Поверь, он при последнем издыхании.

Бродя по салону, он подошел к зеркалу и сразу замолчал, поднеся руку к подбородку.

– Ничего себе!

– В чем дело?

– Зарос.

Каждый, кто видел боевого коня при звуке трубы, легко представит Тони. Он задрожал. Он облизал губы. Глаза его сверкнули.

– Зарос? – сказал он тем голосом, каким, наверное, говорил Моисей, глядя на Обетованную землю. – И правда!

Фредди тем временем сел в кресло.

– А где этот тип? Такой, в очках.

– То есть Мич?

– Он самый. Кликни его, а? Я спешу.

– Не беспокойся, – сказал Тони, оборачивая его простыней.

– Что ты делаешь? – испугался Фредди.

– Так, все готовлю.

– А!

Фредди откинулся на спинку, Тони стал взбивать пену. Иногда он думал, зачем таких, как Фредди, посылают в мир. Теперь он знал. Промысел Божий ничего не делает зря.

Сид появился в ту самую секунду, когда он взял бритву. Фредди закрывал глаза, когда его брили, тем более сейчас, и думал, что это вошел Мич. Точнее, думал он о том, не лучше ли добрый старый мартини, чем все эти модные штучки. В эти размышления сочился ласковый голос Тони.

– Знаешь, Фредди, каждый парикмахер помнит ту великую минуту…

Фредди открыл глаза, словно лесной зверек, заметивший ловушку под листьями.

– Эй! Ты что?

– Ничего, старик, все в порядке.

– В по-ряд-ке???

Сид больше не мог сдержаться. Эта сцена разбудила в нем былую страсть. Он кинулся вперед с криком:

– Дайте мне!

И, выхватив у Тони бритву, взмахнул ею смело, дерзко, решительно, как взмахивал мечом Роланд.

– Ой, не могу! – сказал он. – Дюлютанты безрукие!

Чем благодарить небеса, Фредди испугался.

– Эй, что вы делаете?

– Садитесь!

– Да я…

– Сидите тихо, ясно? – сказал Сид сквозь зубы. Он уже не чувствовал, что судьба играет им в футбол. Сильный и властный человек был на своем месте.

Фредди смирился. О том, почему эта морда здесь, а не в манеже, он решил пока не думать. Побриться надо? Тогда лучше, чтобы тебя брил мастер. Он закрыл глаза и снова откинулся на спинку.

Тони смотрел на Сида с немалым удивлением.

– Вы ли это, милорд? – воскликнул он. Сид метнул в него холодный взгляд.

– Да, я-то лорд. А об этом две недели мечтал.

– Как я вас понимаю!

– Вы только поглядите!

– Я и гляжу.

– Может, чему научитесь.

Тони подошел ближе.

– Мысль я схватил, – сказал он. – Держать покрепче, водить туда-сюда.

– Глядите! – вскричал гордый Сид. – Главное – корень, ясно? Куда волос растет, туда и ведем. Как говорится, по шерсти. А против шерсти что будет?

Обращался он к Тони, но у него были и другие слушатели. В дверь незаметно вошли три человека. Мысль зайти к Тони посетила и леди Лидию с мужем, и Вайолет.

При виде субъекта, который, если не чудо, станет лордом Дройтвичем, они застыли, поскольку он брил клиента в своей парикмахерской.

– Что будет, а? – продолжал Сид. – Выдернете луковицу. Работал у меня такой Перкинс. И что ж, научился он? Да боже мой! Говорю, говорю: «Альф, ты что, спятил…»

Повесть эту, несомненно – с моралью, кончить не удалось. Первая из вошедших больше не могла сдерживать чувства.

– Та-ак!.. – сказала леди Лидия.

Все разумные люди знают, что творца надо судить по всему его творчеству, а не по отдельным ошибкам. Тем самым мы не осудим Сида Прайса за порез на подбородке. Он был и остался лучшим мастером к западу от Мраморной арки.

Однако клиента он порезал, испуганный внезапным вторжением, и тот с печальным воем зарылся лицом в полотенце.

Сид этого почти не заметил. Он смотрел на посетителей.

Первым заговорил Тони.

– Так, так, так, так! – сказал он. – Семейство в сборе!

Леди Лидия едва взглянула на него.

– Как поживаешь, мой дорогой? – наскоро осведомилась она и обратила взор к Сиду. – Вот как вы себя ведете, если вас на секунду оставить без присмотра!

Фредди тоже страдал, оглядывая себя в зеркале.

– Что вы наделали? – воскликнул он, и голос его дрогнул от жалости к себе. – Какая рана! И это – парикмахер!

Сид мог бы сказать, что и парикмахер не устоит, если заорать на него сзади, но сдержался и подошел к делу с другой стороны.

– Я не парикмахер, я граф.

Сэр Герберт громко фыркнул.

– Хорошенький граф!

Тони присмотрелся к профилю Сида и переспросил:

– Хорошенький?

Сэр Герберт выразил мысль иначе:

– Тоже мне, граф! Бреет клиентов!

– Я думаю, – заметила Вайолет, – он соскучился по своим лосьонам.

Вайолет мало кто любил, и слова эти, быть может, объяснят такие чувства.

Тем временем Сид достаточно оправился, чтобы спорить. Он знал, что спорит мастерски.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – начал он. – Простите, виноват. Как говорится, поддался порыву. Мы, Дройтвичи, люди эмпульсивные. Зашел сюда кой-что взять, а братца моего вот-вот зарежут. Ну, подскочил. Ну, спас. Чего тут плохого?

– Ничего, если, по вашему мнению, резать его не надо, – сказал Тони.

– Все равно порезали, – напомнил Фредди.

Сид этого не вынес. Положив бритву, он горестно махнул рукой.

– А ну это все!.. – сказал он. – Не могу, хватит! – Согнувшись под грузом страданий, он подошел к окну и посмотрел на улицу. Сэр Герберт и леди Лидия обменялись многозначительными взглядами.

– М-да… – сказала леди Лидия и немного помолчала, являя образ доброты, сраженной неблагодарностью. – Я вижу, вы устали от нашей помощи? Мы стараемся, чтобы вы не посрамили своего титула, а вы… вы… Ничего не цените! Что ж, воля ваша…

Сид в тревоге обернулся.

– Да я что!.. Да я…

– Тогда о чем вы думаете, любезный? – спросил сэр Герберт. – Сейчас вы должны сидеть на лошади. Однако вы проникаете в этот сало-он, чтобы заняться своим, с позволения сказать…

– Что вы, что вы! – воскликнул несчастный Сид. – Я просто подумал, надо помочь. Как-то в голову не пришло, стоит ли овчинка выделки.

– Какой отвратительный образ! – сказала леди Лидия.

– Ну, варенье – сахара.

– Ненамного лучше! Что ж, оставим эту тему. Вам пора.

– Пора? – проговорил Сид, надеявшийся, что в суматохе об уроке забыли.

– Мергатройд ждет вас с половины третьего.

– Если вам безразлично имя Дройтвичей, – заметил сэр Герберт, – пожалейте хотя бы животных.

Это повлияло даже на Фредди при всех его страданиях.

– И правда! – воскликнул он. – Они там совсем замерзли.

Дух рыцарственных Дройтвичей совсем угас в их предполагаемом потомке. Сид буквально окаменел.

– Не могу я, – взмолился он. – Одни синяки! Нога прям как туча какая-нибудь…

– Мне кажется, – предположила Вайолет, – что нам собираются показать лодыжку.

Тони стало не по себе, словно его затащили на очень уж неравный матч.

– Синяки или не синяки, – твердо сказал сэр Герберт, – учиться надо. Вам не приходило в голову, что граф Дройтвичский охотится?

– Вероятно, вы думаете, – прибавила леди Лидия, – что можно охотиться на мотоцикле?

Сид поник под грузом упреков, но все же проговорил:

– А чего лис губить? Тоже, знаете, животные.

Повисло тяжкое молчание. Потом сэр Герберт с угрожающим спокойствием обратился к жене:

– Что ж, Лидия, оставим все это. Не хочет соответствовать своему положению, его дело.

Сид перепугался.

– Нет-нет, иду! – закричал он. – Иду, иду!

– Постойте, – сказал Тони. – Подождите минутку. Ну что вы, честное слово! Они над вами издеваются.

– Тони! – вскричала леди Лидия.

– Зачем вам учиться верховой езде? Не хотите – не учитесь.

Сид остановился и прищурился.

– Чего это вы за меня вступаетесь?

– Да мне вас жалко!

– Вон как? – Сид горько засмеялся. – Умный какой выискался!

– Что вы имеете в виду?

– Знаю я вас! – сказал Сид голосом хорошего человека, разоблачающего змею. – Не хотите, чтобы я учился, да? Хотите, чтоб все надо мной смеялись, да? Как бы не так! Всему выучусь, себя не пожалею!

– Не забудьте, в пять концерт, – напомнила леди Лидия.

– Концерт? – огорчился Сид. – Тьфу ты!.. Хорошо, тетя. Приду. Нет, собачья моя жизнь…

Он побрел к выходу. Фредди последовал за ним, так же мрачно глядя в будущее.

– Ну и вид у меня! – сказал он. – Все лицо порезано.

Семейный совет мгновенно утратил прежнюю суровость. Из грозного судьи, обличающего уж очень подлого злодея, сэр Герберт превратился в приятного джентльмена, каким и был по природе. Дамы улыбались счастливой улыбкой. Только Тони невесело смотрел на эту веселую кампанию.

– Замечательно! – сказал сэр Герберт.

– Да, – согласилась Вайолет. – Просто блеск!

– Еще недельку, – подхватил баронет, – и ему конец.

Леди Лидия улыбалась Тони. Вайолет тоже его одобрила:

– Мастерский удар, ничего не скажешь!

– Да, – поддержала ее леди Лидия. – Очень умный ход.

– Истинный Макиавелли [11], – заметила Вайолет. – Не знала за вами такой тонкости.

Тони ничуть не обрадовался.

– Быть может, – осведомился он, – вам интересно узнать, что я его действительно пожалел?

– Что?!

– Да, мне его жалко.

– О чем ты говоришь? – удивился сэр Герберт.

– Тони, – сказала Вайолет, – вы бредите.

– Нет, я его жалею, – упрямо ответил Тони. – Мне и раньше не нравилась эта затея, а теперь и подавно.

Леди Лидия почти заблеяла от чувств.

– Как же его иначе урезонишь?

– Как хотите, а это нечестно.

– Нечестно! – фыркнул сэр Герберт.

– Да, – отвечал Тони, – у таких, как мы, одно оправдание – честь. Когда мне было стыдно, что я живу за чужой счет, я утешался тем, что я – человек чести. И вот, пожалуйста, вступаю в заговор, чтобы обмануть этого беднягу!

Сэр Герберт был слишком потрясен, чтобы фыркать.

– Что за дурацкая мысль!

– Такие речи, – язвительно прибавила Вайолет, – произносят в Гайд-парке.

– Ну и ладно, – сказал Тони. – Хорошо, я оратор из Гайд-парка. Но ничего не поделаешь, игра – нечестная.

– Разреши заметить, – сказал сэр Герберт, обретя былую велеречивость, – что мы это делаем ради твоего блага.

– Да, – поддержала леди Лидия. – Мы заботимся о тебе.

– Дуй, ветер, дуй, – сказала Вайолет. – Ведь ты не так ужасен, как эта черная неблагодарность.

Если она хотела облегчить атмосферу, попытка не удалась. Тони сердито на нее посмотрел, снова удивляясь, как же это он свалял такого дурака.

– Ой, ради бога! – сказал он. – Хоть не острите!

Вайолет заиндевела.

– Прошу прощения, – сказала она.

Тони воззвал к сэру Герберту. Он знал, что женщины не всегда разбираются в вопросах чести, но в баронете видел безукоризненного джентльмена.

– Неужели вы меня не понимаете? – беспомощно спросил он. – Неужели не видите, что жестоко загонять человека в седло, когда он на подушке сидеть не может?

– Что поделаешь, мой мальчик! Иногда нужна операция.

– Ой, не могу! Противно слушать!

– Ну, знаешь! – сказал оскорбленный сэр Герберт.

– Простите, – перепугался Тони, – но… а, черт!.. Разве это честная игра?

Леди Лидия ухватилась за слово с прытью опытного диалектика.

– Это вообще не игра. Это намного серьезней.

– Неужели ты не понимаешь, – подхватил сэр Герберт, – что, если он сделает свое дело, вся аристократия в опасности?

– Какая чушь! И раньше бывали неотесанные лорды.

– Они не воплощали традицию. Посуди сам – мы век за веком говорим о священном наследии, а тут является этот субъект, родовитый как не знаю что, и ведет себя хуже разносчика. Назвать человека луковицей!..

– Вся наша социальная система, – продолжила леди Лидия, – стоит на том, что потомок множества графов не может быть вульгарным.

Тони не уступил.

– Ну и ладно. Видит бог, мне Сид не нравится, но обманывать его нельзя.

Вайолет поджала губы. Глаза ее сверкнули тем холодным блеском, который помог ее отцу отстоять девяносто семь супов во враждебном мире.

– А без красивых слов, – спросила она, – что вы предполагаете сделать?

– Сказать Сиду правду.

– То есть?..

– Что он может жить как хочет. Что графы не всегда ездят верхом, ходят на концерты, блещут манерами.

– Другими словами, – вскипел сэр Герберт, – пустить все прахом!

– Я думаю, ты сошел с ума, – сказала леди Лидия.

Тони невесело улыбнулся.

– Наследственное, от прадедушки. Не слыхали? Безумный Прайс. Мы располагались у самого парка, нам покровительствовал клуб «Мальборо». Но прадед изобрел средство для удаления волос и разорился. Так мы оказались здесь.

– Кажется, – сказала Вайолет, – вы просили меня не острить. Нельзя ли попросить вас о том же?

Тони кивнул.

– Хорошо. Хватит комедий. Чем же мы их заменим?

– Может быть, – предположила Вайолет, – вы уделите минутку мне?

– Да, – согласился сэр Герберт. – Как быть Вайолет?

– Ради нее, – сказала леди Лидия, – ты не имеешь права жертвовать единственным шансом.

Тони помолчал, глядя на невесту.

– Поня-ятно. Значит, вы не выйдете за парикмахера?

– А вы как думаете?

– Если я скажу Сиду правду, вы меня бросите?

– Хотите свалить вину на меня?

– Нет. Я просто…

– Ах, все равно! Пускай так, брошу. Если вы такой честный, что помогаете этому субъекту занять совершенно неподходящее положение…

– Не в том дело…

– …которое не принесет ему счастья…

– …и не в этом…

– …то я за вас не выйду, – холодно закончила она. – Ясно?

– Вполне, – ответил Тони.

Сэр Герберт очень огорчился. Конечно, Дройтвичи не бедны, но Девяносто Семь Супов были бы весьма кстати.

– Послушай! – сказал он. – Зачем же так…

Мы не узнаем, какие бы доводы он привел, потому что Полли, проводив мамашу Прайс, вернулась и стояла в дверях, смущенная тем, что застала семейную сцену.

– Ой, простите! – начала она.

– Ничего, мы уже поговорили, – успокоил ее Тони. – Все в порядке?

– Да.

– С кем? – спросил сэр Герберт.

– С моей мамашей. Полли проводила ее в церковь.

– Полли? – сказала Вайолет. – Рада узнать, как вас зовут.

– Что этой женщине делать в церкви? – спросила леди Лидия.

– Мы, Прайсы, очень набожны, – ответил Тони. Вайолет по-прежнему занималась Полли.

– Насколько я понимаю, – сказала она, – вы с лордом Дройтвичем часто видитесь?

– Да.

– Как это мило!

– Герберт! – вскричала леди Лидия. – Герберт, у меня мысль! Сейчас ее нужно подстеречь! Она поддастся.

– Ты думаешь?

– Да-да. Когда она выйдет, мы…

– Молодец! Так и сделаем.

Быстро дыша, леди Лидия обернулась к Полли, надеясь на то, что победы можно достигнуть и в последний час. Леди знала таких старушек. Они особенно чутки к гласу разума, когда побывают в церкви. Значит, лови их и вей из них веревки.

– Где эта церковь?

– Первая улица налево.

– Лидия! – вскричал сэр Герберт так, словно завидел лису. – Скорей!

Жена не подкачала, словно тоже увидела лису.

– Бежим!

– А то упустим!

Они выскочили из салона, как гончие, а Тони обернулся к Вайолет.

– Не пойдете с ними?

– Хотела заглянуть в магазин. Машину пока оставлю здесь.

Подходя к дверям, она посмотрела на Полли и заметила:

– Конечно, я не знала всех привлекательных сторон этого заведения.

– О чем вы? – спросил Тони.

– О приятном обществе, – ответила Вайолет.

Уход наследницы супов, да еще сразу после отбытия супругов Бессинджер, несколько ошеломил Полли. Она села в кресло и растерянно посмотрела на Тони. Хотя бы он был устойчив в этом неверном мире, где люди кидаются прочь, словно кролики.

– Что она хотела сказать? – спросила Полли.

– Да ничего, – ответил Тони. – Так, шутит.

Он улыбался счастливой улыбкой, полагая, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Мысль о том, что наконец-то он свободен, приводила его в восторг. Но Полли не удовлетворилась таким легкомысленным ответом.

– Мне кажется, – сказала она, – скорее ваша гостья сердится.

– Это да.

– Почему?

– А почему бы ей не сердиться?

Прозрев мужскую уклончивость, Полли подошла к сути дела.

– Она расторгла помолвку?

– Да, – с удовольствием ответил Тони. – Мы с ней не поженимся.

Сказав это, он нежно посмотрел на Полли. Скованность его исчезла, и прекрасная маникюрша оказалась лицом к лицу с решительным мужчиной.

– Слава богу, – прибавил он, – я свободен.

– Мне кажется, вы рады, – сказала Полли.

– И мне так кажется.

– Никогда не встречала светской девушки, – продолжала она, – у которой сердце – не мороженая рыба. Правда, что до внешности…

– Да, она ничего себе…

– Но так ли это важно?

– Вот именно.

Женское любопытство побудило Полли спросить:

– А почему вы решили на ней жениться?

– Так, вздумалось…

– Да-да…

Они немного помолчали. С Бромтон-роуд доносился шум машин. Лондон занимался своими делами, не ведая о том, что происходит в салоне Прайса. Полли встала и посмотрелась в зеркало. Тони взял «Тэтлер» и попытался хлопнуть пролетавшую муху. Это не удалось, и муха полетела дальше, презрительно фыркнув.

– Знаете… – сказал Тони, кладя на место «Тэтлер». Полли обернулась.

– Да?

Тони поправил галстук.

– Насчет этих помолвок…

– Да?

– Мич мне тут рассказывал…

– Мистер Мич?

– Да.

Что-то стукнуло в дверь. По-видимому, один из мальчиков, оживлявших Мотт-стрит, бросил в нее ботинок. Тони не обратил на это внимания, не обратила и Полли. Он стоял посреди комнаты, сжимая руки. Она с интересом смотрела на этикетку бальзама.

– Я думала, мистер Мич женат.

Тони покачал головой.

– Конечно, – сказал он, – у него тот унылый вид, какой бывает у женатых, но он только помолвлен.

– Вот как?

– Да. Помолвлен.

Полли поставила бутылку.

– Во второй раз, – прибавил Тони. – Это вдохновляет.

Мальчик с ботинком, или другой, что-то пронзительно заорал второму (или третьему) мальчику. Полли подождала, пока он утихнет.

– Почему вас так занимает мистер Мич? – спросила она.

– Не Мич. Только его методы.

– Что?

– Методы. Приемы.

– О?

– Очень поучительно.

– А какие они?

Последняя скованность у Тони исчезла. Он уподобился певцу, взявшему верную ноту.

– Разные. С первой барышней он был осторожен.

– Осторожен?

– Да. Говорил околичностями.

– Как это?

– Они сидели на кладбище, и он спросил, не хочет ли она, чтобы на ее могиле была его фамилия.

Полли подумала.

– Не так уж хорошо.

– С другой стороны, не так уж плохо. Сработало.

– Она хотела, чтобы на могиле?..

– Да. Не сразу, конечно, а после долгих счастливых лет.

– А вторая?

– Тут все иначе. Они пошли в кино.

– При чем тут кино?

– Это очень важно. Совсем другой метод.

Полли опять подумала.

– Он сделал ей там предложение?

– Нет, еще лучше. Он заметил, как она расчувствовалась, когда герой обнял героиню, и после фильма сам ее обнял.

– А поцеловал?

– Еще бы! Она чуть не растаяла. По крайней мере, мне так кажется. Он говорил короче – «поцеловал», и все. Но можно представить, что такое поцелуй Мича!

Мич вырос в сознании Полли; женщины любят решительных. «Ну и что, – подумала она, – если усы висят? Душа, вот в чем суть». И она сказала:

– Молодец!

– Именно, – согласился Тони. – Значит, вам больше нравится второй метод?

– Конечно.

– Вы уверены?

– Уверена.

– Прекрасно. Я думал, надо спросить.

И, не хуже Мича, он схватил ее в объятия, а там – поцеловал.

– О, Полли! – сказал Тони.

– О, Тони! – сказала Полли.

Казалось бы, просто, но они друг друга поняли. А если бы он понял не совсем, ее сияющие глаза довершили бы дело. Помазки, бутылочки, бритвы и объявления смотрели на них с неприязненной отрешенностью, намекая на то, что в этом салоне такого не случалось со времен Регентства [12].

– Ты меня любишь? – спросил Тони.

– Конечно!

Немного успокоившись, он сел на край раковины и благоговейно посмотрел на Полли.

– Что за легкий тон? – сказал он. – Меня трудно любить. До сих пор этого не бывало. Вот любить тебя – легче легкого.

– Да?

– Да. Тебя каждый полюбит. У меня это заняло две секунды. Только ты выскочила из кустов, кинулась под машину – все! Сразу подумал: «На ней я и женюсь».

– Не может быть!

– Еще как может!

– Что же ты во мне увидел?

– Мне понравилось, как ты пролетела по воздуху.

– Не надо мне было терять сознание.

– Почему?

– Я бы почувствовала, что ты меня несешь на руках, а я очнулась только на диване.

– Сейчас наверстаем, – сказал Тони, поднял ее и понес по комнате.

– Тебе надо больше есть, – заметил он, ставя ее на пол.

– Зачем?

– Нельзя весить десять фунтов.

– Я вешу сто пять [13].

– Чепуха!

– Нет, правда.

– Значит, я очень сильный.

– Ты замечательный. Только… о!

– Что такое?

– Все равно ничего не выйдет.

Тони огорченно смотрел на нее. Ему казалось, что такие слова недостойны лучшей из женщин.

– Не выйдет? Почему?

– Ты не можешь на мне жениться. Тебе надо жениться на девушке своего круга.

– Какого еще круга?

– Ну, ты же граф!

– Слушай, – сказал Тони, – если я – граф, ты будешь графиней.

– Не могу.

– Придется. Женский род от графа – графиня. Чему вас только учат?

– Как ты не понимаешь?

– Не будешь графиней, не буду графом. Первое условие.

Полли на него посмотрела.

– Ты меня так любишь?

– Я? Тебя? Ты что, не слушала?

– О, Тони!

– О, Полли!

Соскользнув с раковины, он снова ее обнял так, что позавидовал бы Мич.

– Какие молодцы наши крестные! – сказал он. – Тони и Полли… Поразительно! Идеальная пара. «Тони и Полли придут на уик-энд…», «Как, вы не знаете Тони и Полли?»

– Тони и Полли… – нежно повторила она.

– Просто соль и перец… Или Суон и Эдгар [14].

– … или Аберкромби и Фитч… [15]

– … или Фортнем и Мейсон… [16]

Тони остановился. Дверь открылась, и пятый граф Дройтвичский вошел в салон, словно вернувшийся домой голубь.

«Сидеть в седле, – советует Британская энциклопедия в блистательной статье «Верховая езда», – надо как можно тверже. Того, кто сидит нетвердо, лошадь может сбросить при малейшем движении». Сид этой статьи не читал, но думал точно так же. Когда он вошел, стало ясно, что его недоверие к благородному созданию, лошади, вполне обоснованно. Шляпа была помята, костюм в грязи, сам он двигался с трудом. Словом, попытка уклониться от урока не была пустым капризом.

Тони огорченно посмотрел на него. Полли, хорошо относившаяся к своему недавнему хозяину, пожалела его еще сильнее. Ангел-служитель мгновенно проснулся в ней [17].

– Мистер Прайс! – воскликнула она. – Сейчас принесу арники.

Сид остановил ее, махнув рукой, и не заметил с горя, что она неправильно его назвала.

– Не надо! – Лицо его перекосилось. – На то место, которое у меня болит, женщина не может ставить примочки.

Тони был мужчиной и помнил первые уроки верховой езды.

– Бедный вы, бедный! – сказал он. – Опять сбросила?

– А как же, – горько ответил Сид. – Ничего, я привык. Она меня еще и лягнула.

– Лягнула? – пискнула Полли.

– Три раза в одно и то же место. Очень меткая тварь. Если я сяду на стул, копыто отпечатается.

Полли предположила, что ему надо бросить этот спорт. И впрямь он был не из тех, кто становится жокеем.

– Не беспокойтесь, бросил, – сказал Сид, снова перекосившись, так как он по рассеянности прислонился к креслу. – Больше я лошадей не увижу, разве что жареных.

Повисло молчание. Сиду, наверное, было нечего сказать; собеседники не хотели смущать его. Он снял шляпу, какое-то время смотрел в зеркало, потом взял щетку и причесался. Наконец он обернулся к Тони и сообщил:

– Надо поговорить.

– Просим, просим.

Сид опять заглянул в зеркало. Это его укрепило, поскольку он сразу перешел к делу:

– Что вы мне предлагали, а? Если я откажусь. Тысячу в год?

– Да, кажется.

Сид немного подумал, потом произнес:

– Ну, это мало.

– Так вы тогда и сказали.

– Но для начала – сойдет.

Тони удивился:

– Я не совсем понимаю. Какого начала?

– Ну, если будем торговаться.

– О чем?

Сида явно раздражала такая тупость.

– О том, чтобы я сдался.

– Сдались?

– Да. Очень уж накладно.

Тони тихо свистнул.

– Что ж это вы так, сразу?

– Нет, я долго думал. Лошади эти… Концерты… Лекции всякие… Ой, господи! Хватит. Сторгуемся – и ладно, подавитесь вашим титулом.

Полли показалось, что она лишняя, и она спросила:

– Мне уйти?

– Конечно, нет, – ответил Тони.

– Вам надо поговорить…

– Мы и говорим. Я, во всяком случае, все объясню. Сид, старый кретин! Ответьте на один вопрос.

– Ладно, – сказал Сид, прочно усвоивший мрачную манеру.

– Скажите, как именно вы представляете себе графа?

Сид ответил не сразу, видимо, искал слова.

– Ну-у… Я не знаю… Такой хлыщ… то есть тип… в общем, барин что надо.

– Образованный?

– А то!

– Любит музыку, всякие лекции, скачет на коне, танцует, блещет, предлагает тосты?

Сид обратился за поддержкой к рекламе лосьона.

– Да, – сказал он. – Так мне говорили.

– А вы и поверили!

– Тут поверишь!

Тони засмеялся.

– Найдите такого графа, и я съем свою шляпу. Фетровую, с бурой ленточкой.

Сид уставился на него. Пелена еще не упала с его глаз, но уже сдвинулась.

– Это как?

– Девять графов из десяти, – со знанием дела сказал Тони, – не отличат Брамса от Ирвинга Берлина [18]. Семь никогда не были на лекции. Восемь с половиной не произнесут речь даже за деньги. По меньшей мере два не умеют ездить верхом.

Сид издал те звуки, какие издала бы рыба, если бы ее душили.

– Тогда, – спросил он, сразу схватывая суть, – чего они меня морочат?

– Чтобы вы сделали именно то, что собирались сейчас сделать.

Наступила тишина. Неприглядная истина проникала в сознание Сида. Когда он заговорил, голос у него был именно тот, который взывает из глубин.

– Ну, гады!

– Удивляюсь, – продолжал Тони, – что вы так долго терпели. Можно было сразу догадаться. Посмотрите на меня! Ходил я на лекции? А на концерты? Верхом ездил, ничего не скажу, но мне это нравится. Что-то вы, Сид, одурели.

Сид снова бросил на него подозрительный взгляд.

– Чего вы мне все это говорите?

– Прайсы, знаете ли, славятся честностью.

Сид задрожал от гнева.

– Да? А вот эти Бессинджеры… Нет, таких гадов!.. Помочь они хотят, хо!

За недостатком слов он выкрикнул «Хо!» еще раз. Тони его убедил, хотя следующая фраза ему не понравилась.

– Вы уж их простите!

– Эт как?

– Они меня очень любят.

– А меня, собственного родственника! Это надо же!

– Они не чувствуют, что вы их родственник. И леди Лидия, и сэр Герберт, и Фредди думают, что я – настоящий Дройтвич.

Сид горько фыркнул.

– Думают они, э?

– Нельзя их за это винить.

Судя по новому звуку, Сид полагал, что можно. Он быстро шагал по комнате. Глаза у него сверкали, уши пламенели.

– Может, они думают, что я не тяну на графа?

– Боюсь, у них есть такая мысль.

– Да? Ну, я им покажу! Я им всем покажу!

– Надо понимать, предложение отменяется?

– Еще как! – пылко заверил Сид. – Это же надо, так заморочили! А я-то думал, у меня кочан варит.

Он фыркнул снова, и секунду казалось, что в салоне есть эхо. Потом стало ясно, что кто-то громко сопит.

Сопела мамаша Прайс, только что вошедшая в комнату.

Посещение церкви почти не принесло ей покоя. Она явственно страдала, словно ее томило бремя. Сопела она тоже горестно.

Сид с неудовольствием на нее смотрел. Много раз за истекшее время он хотел ее повидать, но сейчас ей не обрадовался. Он был поглощен досадой.

– Приветец, ма! – рассеянно бросил он.

Мамашу Прайс переполняли совсем не материнские чувства. Если бы Сид к ней пригляделся, он бы заметил растерянность. Она плюхнулась в кресло и отвела взгляд.

– Здравствуй, Сид.

– Тебе что, худо?

– Голова разболелась.

– А у меня… м-м… задняя часть.

– Сэр Герберт и леди Лидия пошли за вами, миссис Прайс, – сказала Полли.

Мамаша кивнула.

– Я их видела. Поговорили…

Сид вскипел.

– Да? Я бы уж с ними поговорил!

Мамаша поднесла руку ко лбу.

– Я бы им сказал, будь здоров! Я этому Эрберту!..

– Не кричи, дорогой, – взмолилась мамаша. – Голове хуже. Полли, доченька, дай-ка мне чаю.

– Сейчас пойду наверх, поставлю.

– Полли поставит чайник, – подтвердил Тони. – А я ей помогу. Согреем булочки… Тони и Полли!

Она взяла его за руку, и они удалились. Сид услышал, как Тони поет в женском зале и на лестнице. Ему это не понравилось. В такие минуты не до песен.

– Чего им от тебя надо? – спросил он мамашу. – Чертову Эрберту и этой самой Лидии?

– Уговаривали меня, – объяснила мамаша Прайс. – Чтоб я, значит, в суде не выступала.

– Ничего себе, гады! – Голос у Сида дрогнул. – Это главного свидетеля перед самым судом! Змеюки высший сорт. Засадить бы их как следует…

– Сырырбырт очень переживает!

– Он еще не так запереживает! Я ему покажу!

– Он думает, ты на графа не потянешь.

– Да? – Сид пронзил ее взглядом. – Ты вот скажи, какие эти графы?

Мамаша Прайс растерялась.

– А бог их знает… – беспомощно сказала она.

– В концерты ходят, да? Танцуют, гарцуют прямо на мустангах? Еще чего! Семьдесят концерта не видели, восемь с половиной… то есть два… на лошади не ездят…

– Тебе виднее, – не очень уверенно согласилась мамаша.

– А то! Я уж их знаю. Изучил вопрос. Морочат меня, мне экспер сказал.

Мамаша Прайс что-то искала на полке.

– Ой, батюшки! Одеколончику нету?

– Такой буду граф, что держись!

Мамаша печально на него посмотрела.

– А что хорошего, сынок?

– То есть как это что?

Мамаша вздохнула.

– Так ты распрекрасно жил… Тут, на этом самом месте. Две недели прошло, а как сто лет. Где ж эта бутылочка?

– Посмотри на верхней полке.

– Как мы чай пили! Сосиски ели с картошкой… – Она опять посопела. – Будешь граф, кто тебе даст сосисочку?

Сид на мгновение заколебался, но быстро с собой справился.

– Жизнь, – значительно сказал он, – это вам не сосиска. Такая уж моя планида.

– Ой, батюшки, батюшки, батюшки!

– Чего теперь охать? Одно слово, судьба.

– Хорошо так жил, не жаловался!..

– Эй! – предостерегающе крикнул Сид, завидев Вайолет Уоддингтон. Холодная и спокойная с виду, она кипела гневом, почти таким же праведным, как у него самого.

– Я бы хотела поговорить… с мистером Прайсом.

Сиду это понравилось. Кто мистер Прайс, тот мистер Прайс. Он ткнул пальцем наверх.

– Чай они варют. С Полли Браун.

Вайолет поджала губы.

– Как мило! Нехорошо мешать в такую минуту, правда? Передайте ему, пожалуйста, чтобы он мне написал. Он поймет.

– Слава тебе, господи! – заметила мамаша, найдя наконец флакон.

– Мне бы хотелось узнать, что он решил, – объяснила Вайолет.

– Пойду скажу.

– О, не беспокойтесь!

– Да ничего.

– Спасибо.

– Не за что, – ответил учтивый Сид. – Пока. То есть до свидания.

Когда он ушел, мамаше казалось, что надо попросить прощения.

– Я тут одеколончик взяла, мисс. Голова раскалывается.

– Сегодня она у всех болит. Надеюсь, я не помешала?

– Ой, нет, мисс! Мы так, говорили. Сиду дался этот титул, а я думаю, одни хлопоты.

Вайолет насторожилась.

– Как странно!

– Странно, мисс?

– Вы же главный свидетель.

Мамаша печально задрожала.

– Ой, мисс! – простонала она. – Не знаю, хорошо ли я сделала?

– Если вы спрашиваете меня, – сказала Вайолет, – нет. Он будет несчастен.

– Вот я и говорю. Так что Сырырбырт меня отыскал, а я и согласилась.

– Я не совсем понимаю, – заметила Вайолет. – На что вы согласились?

Мамаша робко посмотрела на дверь.

– Ой, мисс! – тихо ответила она. – Не могу я Сиду сказать, а я бумагу подписала, Сырырбырт составил, что я от всего отказываюсь.

Услышав эти слова, Вайолет лишилась речи. Потом глотнула и вскрикнула:

– Что?!

– Подписала, мисс, – отвечала мамаша, с надеждой глядя на нее. – Значит, это ничего?

Вайолет опять что-то проглотила.

– Это очень хорошо, – медленно сказала она и ничего не прибавила, потому что вошел ее жених.

– Чай готов, няня, – сказал он и кивнул гостье: – Привет, Ви.

– Выпейте чаю, миссис Прайс, – сказала та. – Вам очень нужно.

– Золотые слова, милочка. Пойду попью.

Тони проводил ее до дверей, а заодно и закрыл их. Он был немного растерян. Вайолет как-то странно смотрела. Совсем не сердито, не обиженно, а нежно, что ли. Он решил, что она хочет его уговорить, и сразу перешел к делу.

– Ну вот. Я ему сказал, – начал он.

– Всю правду?

Она странно улыбалась.

– Да.

– Как это хорошо!

Теперь она улыбалась, как дама былых времен, которой довелось узнать, что ее рыцарь – без единого пятна и порока. Кроме того, она подошла и положила ладонь ему на руку.

– Ты думал, я и впрямь тебя брошу? Я тебя испытывала. Я проверяла твое мужество и твое чувство чести.

Он тупо на нее глядел. Ему казалось, что это сон – что-то слышишь, а знаешь, что неправда. Так не говорят. Во всяком случае, Вайолет так не говорит. Какие-то титры из немого фильма. И потом, где она прятала такое бескорыстие и благородство?

Вайолет быстро его поцеловала.

– Мне пора, – шепнула она. – Столько дел! Завтра кончишь работать, зайди ко мне.

Она быстро вышла, Тони тупо смотрел ей вслед. Поцелуя он не заметил, гадая, что все это значит. Сзади послышался голос:

– Тони!..

Он повернулся. В дверях стояла Полли с чашкой чая.

– Я принесла тебе чай, – сказала она. – Он стынет.

Тони посерел и машинально протянул руку.

– Спасибо.

На улице заиграла шарманка. Катили омнибусы. Лондон занимался своими делами.

Тони поставил чашку и медленно сказал:

– Я не подлец, Полли.

– Я знаю, Тони.

Он сел в кресло. У него кружилась голова.

– Ты видела? – спросил он.

– Да.

– Слышала, что она сказала?

– Да.

Тони разъярился и ударил кулаком по ручке кресла.

– Что мне делать?!

Полли побледнела и закусила губу.

– Она говорила, если я скажу Сиду… Ну, про них, что его обманывают… Она меня бросит. А теперь… Испытывала, видите ли! Что мне делать?!

– Что ж, не повезло.

– Не повезло! – он истерически засмеялся. – Прости. Я прямо впал в детство. Но и ты смотри, что говоришь. Не повезло! Это потерять тебя? А, черт! Не женюсь я на ней, и все. Хорошо, я свинья, пусть меня свиньей и считают. Пойду, объясню ей… Попрошу, чтобы она меня отпустила…

Полли покачала головой.

– Нельзя.

– Полли!

– Это уже будешь не ты.

– Пол-ли!!!

– Ты не будешь счастлив, – сказала Полли, – если сделаешь что-то плохое. И я не буду. Я не думала, что она такая. Я думала, она щучка. И вот, ошиблась. Нельзя ее бросать. Это подло.

– Да, господи! Как же мы будем жить? Я нужен тебе, ты нужна мне.

– Ее бросать нельзя.

– Но, Полли…

– Одеколончик забыла, – сказала, входя, мамаша Прайс. Как и Полли, она несла чай.

– Эй, ты чего это? – заорал Сид, входя за нею.

– Одеколончик…

– Мой чай унесла!

Мамаша удивилась и посмотрела на чашку.

– Чай?

Сид очень сердился.

– Дай, господи, – благочестиво сказал он, – чтоб ты совсем не спятила. Суд на носу. Наговоришь чего-нибудь…

Мамаше показалось, что самое время открыть правду. Можно бы и повременить, но очень неприятно смотреть, как твое дитя заблуждается. Она издала странный, блеющий звук.

– Сид… Я тебе что скажу…

Именно в этот миг с улицы вошли леди Лидия, сэр Герберт и Вайолет. Сид расправил плечи.

– Хо! – заорал он. – Рыптилии. Справа налево – сэр Змий и леди Змеюка!

Баронеты обидчивы. Будь сэр Герберт женщиной, мы бы сказали, что он затрепетал. Во всяком случае, он побагровел.

– Однако! – сказал он. – Однако!

– Еще чего!

– Я не позволю!

– Дэ? А меня морочить? Хо-хо! Выкурить думали? Прям счас! Чихать я на вас хотел!

– Нет, – сказала леди Лидия.

– То есть это как?

– Дело в том, – сказал сэр Герберт, – что у меня есть бумага, подписанная миссис Прайс, где она абсолютно отказывается от своих измышлений.

Челюсть у Сида отвисла. Он посмотрел на баронета. Он посмотрел на его супругу. Он обернулся, чтобы посмотреть на мамашу, как смотрел Цезарь на Брута. Та беспокойно засопела.

– Я как раз тебе хотела сказать!

Тони вышел вперед и протянул руку. Сэр Герберт передал ему документ с той осторожностью, с какой кладут сокровище в сокровищницу.

– Возьми, Тони, – сказал он. – И храни получше.

Тони сел на ручку кресла и, хмурясь, стал читать. Мамаша вступила в беседу:

– Я думаю, я хорошо сделала.

– Да-да, – сердечно признал сэр Герберт. – Очень хорошо. Прекрасно.

– Спасибо, Сырырбырт. Так мне и барышня сказала.

– Какая барышня? – спросил Тони.

– А вот эта, миленький, – мамаша указала на Вайолет. – Я ей, значит, говорю, а она меня и похвалила.

– Естественно, – заметил сэр Герберт.

– Конечно, – подхватила леди Лидия.

– Когда это было? – спросил Тони. – Перед тем, как я пришел?

Он посмотрел на Вайолет, потом отвернулся.

Сэр Герберт тем временем сказал побежденному Сиду:

– Надеюсь, даже вам понятно, что дело автоматически проваливается?

Сид глубоко вздохнул, глядя на мамашу.

– Надо было знать! – простонал он. – Если уж она пошла в церковь…

Сэр Герберт немного смягчился.

– Поскольку вы признаете, что иск отпадает, лорд Дройтвич проявит снисходительность. Скажем, если вы хотите переехать на Бонд-стрит…

Он резко замолчал, испуганный криком жены, и тут же крикнул сам:

– Тони!

Сидя на краю раковины, Тони держал в левой руке драгоценный документ, а в правой – зажигалку. Бумага потрескивала и крошилась в пламени.

– Что ты делаешь! – крикнула Вайолет, а он ей странно улыбнулся. Пепел осыпался вниз. Тони встал и обтер пальцы.

– Тут нужна твердая рука, – сказал он.

Легкий свет, льющийся через французские окна, залил гостиную Ленгли-энда мирным пламенем. Оно играло на бокалах и серебре. Оно плясало на старых креслах. Оно омывало золотым потоком портрет Длинного Меча. Однако последнего из его потомков оно омыть не смогло, поскольку Сид, не любивший солнца, спрятался в тени, где и читал про бега в утренней газете.

Солнце не освещало его, но согревало изнутри, ибо со сцены в салоне Прайса прошло две недели, и каждый день он поздравлял себя с ее поразительным завершением. Все шло как нельзя лучше, и Сид приятно мурлыкал, читая газету.

Его отвлек звук шагов по гравию. Взглянув поверх газеты, он с удивлением увидел Тони, который должен был находиться за семьдесят миль, в Лондоне. Однако против такого гостя он ничего не имел. Сэру Герберту и леди Лидии он охотно говорил, что о них думает, не щадил и достопочтенного Чок-Маршалла, а к Тони относился неплохо. Мало того, он ему нравился, правильный человек. Поэтому Сид обратился к Тони совсем не так, как обращается хозяин к незаконному пришельцу, влезающему во французское окно.

– А, это вы, любезный Прайс?

– Доброе утро, милорд, – почтительно заметил Тони.

– Чего пришли?

– Сэр Герберт позвал, на совещание, – объяснил гость. – Мы с Полли приехали в машине.

– Как Полли?

– Очень хорошо. Через неделю поженимся.

Сид удивился.

– Эт как? А вообще, ничего девица. Поможет в салоне.

– Какая идиллия! – сказал Тони, – Муж занимается клиентом, жена – клиенткой… Но нет! Сразу после свадьбы мы едем в Кению. Займемся кофе, знаете…

Сид снова удивился.

– Э! А салон?!

– Продаю.

– Что-о?! – испугался Сид. – То есть ка-ак?

– Так. Его хочет купить некий Пупэн.

– Это салон – итальяшке?!

– Он швейцарец.

Сид стал из желтого густо-розовым. Глаза его сердито сверкнули.

– Да хоть дикарь! – еле выговорил он. – Салон продать, это ж надо… Шесть поколений, шесть поколений, и все Прайсы! А вы слыхали, что Роланд Хилл [19], этот самый, с маркой, к нам захаживал? Теккерей [20] нам должен два пенса, стриг бакенбарды. Да мы брили самого доктора Криппена! [21]

Тони пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Мне нужны деньги. Корыстный век.

Сид, приподнявшийся было, снова сел в кресло.

– Ладно, – мрачно произнес он. – Не мое дело.

– Вот именно. Простите, мне надо посмотреть, как там Полли. Может, ее белки покусали. Передайте, пожалуйста, что я в саду.

– Кому это?

– Сэру Герберту с шайкой.

– Да? – Сид горестно фыркнул. – А чего они собираются? Какие такие совещания?

– Понятия не имею. А как он сейчас с вами, строг?

– Да ну его, гада! – с чувством сказал Сид. – Совсем довел.

– Что ж, надо человеку развлечься, – заметил Тони. – Скоро увидимся.

Он исчез в освещенном солнцем саду, а Сид вернулся к газете. Однако скачки утратили свою прелесть, и он закрыл глаза, нахмурив лоб. Сколько себя ни убеждай, сколько ни думай, тяжело, когда фамильный салон переходит в чужие руки. Он помнил этот салон столько же, сколько себя. Можно сказать, тот был для него святилищем. Как он играл там в три года!.. Какой поднялся шум, когда в шесть он разбил бутылку лосьона!.. А как он брил в первый раз! И что же? Там воцарится швейцарец. Сид не знал Омара Хайяма [22], иначе его поразили бы строки о льве и ящерице. Очень уж похоже. Казалось бы, что ему Прайсы? И все-таки…

Тяжело вздохнув, он увидел массивную фигуру Слингсби. Он не слышал, как тот вошел. К тому же, как все люди, он не любил, чтобы на него смотрели, когда он этого не знает.

– Чего надо, старый кот? – спросил он, немного багровея.

– Зашел посмотреть, свободна ли комната, – холодно ответил дворецкий.

– Да? – Сид попытался читать. С ними – только так. Облить презрением. Но тут он припомнил, что кое о чем спросить надо.

– Кто это там приехал, похож на рыбу?

Слингсби посмотрел еще холоднее, словно негодующая лягушка.

– Такое описание мне ничего не говорит, – сухо ответил он. – Недавно прибыл мистер Уэзерби, наш семейный поверенный.

– На совещание, да? Не иначе, дует мое вино! – Сид неприязненно засмеялся и сменил тему. – На скачках погорел, морда?

Слингсби не собирался говорить о скачках с кем попало. Однако Сид продолжал:

– Поставь-ка на Швейцарского Сыра. Верное дело.

Дворецкий раздулся от обиды.

– Я в подсказках не нуждаюсь.

– Может, бросил играть? – предположил Сид. – Эт хорошо, а то выгоню. Что ж это, честное слово, слуги на скачках играют! Так и ложки сопрут.

– По-про-сил бы… – с трудом проговорил оскорбленный Слингсби.

Сид сурово на него посмотрел.

– А «милорд» кто скажет?

– Только по решению суда, – твердо ответил дворецкий. Сид похохотал.

– Ничего, это скоро! Мамаша выступит, да еще портрет. А что я тогда сделаю, знаешь?

– Да, – с удовольствием сказал Слингсби. – Примешь мое заявление об уходе.

Сиду оставалось только показать ему язык. Слингсби показал в ответ свой. Эту неприятную сцену и застал сэр Герберт, быстро войдя в гостиную.

– Господи! – вскричал он.

Языки исчезли. Слингсби с явным усилием снова обрел достоинство.

– Прошу прощения, сэр Герберт, – сказал он. Тот махнул рукой.

– Не за что! Он любого доведет. Сколько раз я сам хотел! – Он обернулся к Сиду. – Ну-с, молодой человек…

– Чего надо, змий?

Сэр Герберт разумно решил не слышать последнего слова.

– Мне нужна эта комната. Приехал мой поверенный, мистер Уэзерби.

– Совещание у них, хо-хо!

– Конечно, если вам непременно нужно тут быть, мы можем повести его в библиотеку.

Сид поднялся.

– Ничего. Мы, Дройтвичи, люди воспитанные. Только зря вы деньги тратите. Посмотрели бы лучше на картинку. Вот – он, а вот – я. Надо бы ее в суд передать, а то неровен час… Ладно, я пошел.

Слингсби мрачно посмотрел ему вслед.

– Поистине, сэр Герберт, – сказал он с большой болью, – иногда мне хочется, чтобы его признали лордом. Хоть племянником не будет.

Сэр Герберт не потрепал его по спине, так все же не делают, но посмотрел на него очень ласково.

– Нет, Слингсби, не признают, если мы правильно поведем дело. Приехала миссис Прайс?

– Да, сэр Герберт. Роберт привез ее в «роллс-ройсе» примерно час назад. Она в моей комнате.

– Этот субъект знает, что она здесь?

– Нет, сэр Герберт.

– Так. Хорошо. Лорд Дройтвич тоже приехал?

– Да, сэр Герберт. Гуляет по саду с мисс Браун.

– Мисс Браун? – Сэр Герберт поднял брови. – А, маникюрша!

– Да, сэр Герберт.

– Зачем он ее привез?

– Не могу сказать, сэр Герберт.

– Может быть, для свидетельства. Она первая слышала рассказ этой мегеры. Что ж, неважно. Пойдите, позовите его. Когда я позвоню, пришлите к нам миссис Прайс.

– Слушаюсь, сэр Герберт.

Дворецкий удалился, а баронет, оставшись один, медленно подошел к портрету и смотрел на него, задумчиво потирая подбородок.

Послышались голоса, предупреждая о том, что жена и стряпчий приближаются.

Описывая мистера Дж. Дж. Уэзерби из юридической конторы «Полт, Уэзерби, Полт и Полт», Сид был не совсем прав, но подошел близко к цели. Большие стеклянные глаза, глядящие сквозь очки, действительно напоминают о рыбе. Юрист озирался в той свойственной юристам манере, которая наводит на мысль, что они ищут улики за гардинами и под пианино.

– Заходите, заходите! – сказал сэр Герберт, отрываясь от портрета. – Здесь лучше, чем в библиотеке. Солнечней как-то.

Мистер Уэзерби подозрительно прищурился, словно предупреждая, что не потерпит никаких уловок, и благосклонно произнес:

– Очень приятная комната.

Леди Лидия задрожала.

– Не для меня. Здесь это случилось.

– Садитесь, Уэзерби, – вмешался сэр Герберт. – Я послал за лордом Дройтвичем. А вот и он! Спасибо, дорогой, что приехал!

– Здравствуй, тетя Лидия, – сказал Тони. – Можно тебя так называть?

– Еще бы, еще бы!

– Здравствуйте, мистер Уэзерби. Надеюсь, не опоздал? Я показывал сад Полли.

Сэр Герберт кивнул.

– Да-да. Хорошо, что ты ее привез, но, скорее всего, Уэзерби скажет, что это свидетельство не нужно. Что ж, можем начинать. Все мы в сборе.

– А где Фредди? – спросил Тони.

– В Лондоне, у Бриднорта. Я ему звонил, приглашал, но он что-то бормочет про важное дело. Что ж, перейдем к делу и мы.

Мистер Уэзерби сложил кончики пальцев.

– Разрешите мне проверить факты, – начал он. – Эта особа подписала документ о том, что история выдумана?

– Да.

– Он был должным образом заверен?

– Да.

– И лорд Дройтвич его сжег?

– Да.

– Если есть в мире справедливость, – сказала леди Лидия, сурово глядя на Тони, – это сочтут свидетельством в твою пользу. Мой брат был тоже сумасшедший.

Тони ей улыбнулся; мистер Уэзерби сверкнул очками.

– Могу я спросить, лорд Дройтвич, почему вы сожгли документ?

– Можете, – сказал Тони. – Иначе мне пришлось бы жениться на Вайолет. А так я женюсь на Полли.

– Тони! – вскричала леди Лидия.

– Какое безумие! – вскричал стряпчий.

Тони не надеялся, что его поймут. Может быть, доброе сердце дороже короны, но не для сэра Герберта и леди Лидии. Конечно, он их любил, но не был слеп. Они принадлежали к аристократии, которая не страдает легкомыслием, когда речь идет о неравных браках. Он это знал и решил не уступать.

– Чепуха! – мягко сказал он. – Она вам нравится.

Леди Лидия не собиралась это обсуждать. Да, Полли ей нравилась, но можно хорошо относиться к такой девушке, не считая при этом, что она достойна стать женой главе рода.

– Наши чувства здесь ни при чем, – сказала она. – Это невозможно.

– Именно, – согласился сэр Герберт.

Мистер Уэзерби ничего не сказал. Он полировал ноготь уголком платка.

– Почему? – спросил Тони.

– Она маникюрша!

– Самая подходящая жена для парикмахера. Сид мне только что говорил…

– Исключено, – сказал сэр Герберт.

– Вот что, мои дорогие, – сказал Тони. – Спорить нам незачем. Я женюсь. Если мне удалось заполучить саму Полли, не так я глуп, чтобы отказаться.

– А если суд признает тебя лордом Дройтвичем?

– Тогда в семье будет наконец нормальная леди Дройтвич.

Сэр Герберт посмотрел на леди Лидию. Леди Лидия посмотрела на сэра Герберта. Оба они посмотрели на мистера Уэзерби, но зря, поскольку он полировал другой ноготь. Семейные юристы умеют хранить удивительное безучастие. Физически Уэзерби присутствовал, духовно был за сотни миль.

– Говорила я, что он сошел с ума? – вскричала леди Лидия.

Тони жалел этих страдальцев, но уступать не собирался.

– Ну, тетя! Ну, моя дорогая! – сказал он. – Ты же знаешь, что огорчаться незачем. Улыбнись, тебе же нравится Полли. Сама знаешь…

– Ничего я такого не знаю.

– Тогда узнай. Жаль приставлять пистолет к голове, но если семья не примет Полли, я оставляю это дело. Что вам лучше, графиня Полли или граф Сид? Подумайте. Как заметил он сам, даю вам десять минут по моим золотым.

И Тони вышел на лужайку. Сэр Герберт и леди Лидия снова обменялись взглядами.

– Он так и сделает, – сказал сэр Герберт.

– Да, – сказала леди Лидия.

– И заметь, он упрям как осел.

– Да. Отец был точно таким же.

– Старый Прайс? – спросил Уэзерби.

– Мой брат Джон, – ответила леди Лидия. – Помню, он хотел жениться на официантке.

– Потом, потом, – сказал сэр Герберт. – Сейчас главное – миссис Прайс.

Мистер Уэзерби мгновенно ожил. Это его касалось, и он снова обрел ту прыть, которую обретают стряпчие, если тронуть их сердце.

– Для меня очевидно, – сказал он, – что она должна снова подписать отказ.

– Именно, – согласился сэр Герберт. – Вы ее и убедите. Ваши доводы весомей наших.

– Нас она слушать не будет, – пояснила леди Лидия. – Герберт несколько раз взывал к ее высшему «я», и все без толку.

– Понимаете, – прибавил сэр Герберт, – она очень суеверна. Ей кажется, что это знамение. Такой знак с неба.

– Конечно, вы ее убедите! – вступила леди Лидия. – Она темная старая женщина. Если говорить торжественно… сурово… ну, вы знаете, юридическим тоном…

Мистер Уэзерби умудренно кивнул. Он не сумел бы найти такие слова, но совершенно соглашался с хозяйкой.

– Понимаю, понимаю. Лучше будет сейчас составить бумагу, чтобы иметь ее наготове.

Он поднялся и подошел к столу, но заметил, что сообщество увеличилось. Безупречно одетого пришельца бурно приветствовали родные.

– Фредди! – воскликнул сэр Герберт. – Я думал, ты не приедешь.

Фредди кивнул и пояснил:

– Передумал, знаете ли. Привет, тетя Лидия.

– Доброе утро, Фредди. Ты знаком с мистером Уэзерби?

– Конечно. Здравствуйте, мистер Уэзерби. Как там иски и киски?

Стряпчий угрюмо улыбнулся, сел к столу и стал строчить пером по бумаге. Леди Лидия обратилась к племяннику:

– А почему ты решил приехать?

– Важное дело. Где Тони?

– В саду. С… невестой.

– Что? – Фредди вздрогнул. – Я думал, Вайолет его бросила.

– Да. Это другая, Полли Браун.

Фредди очень обрадовался.

– Неужели Тони подцепил такую девушку? Молодец! Да, прямо скажу, молодец!

– Рада, что тебе это нравится…

– А уж он, я думаю, рад! – не унимался Фредди. – У меня для него тоже хорошие новости. Будет петь и плясать.

Сэр Герберт, звонивший в звонок, вернулся и спросил:

– Какие новости?

Племянник посмотрел на него сурово.

– Такие, – сказал он. – Только для Тони. Прости, дядя Герберт, ты чересчур любопытен.

И, погрозив баронету пальцем, он направился в сад. Леди Лидия пожала плечами, заметив при этом:

– Ну и семейка!

Открылась дверь, появился Слингсби.

– Вы звонили, сэр Герберт?

– Где миссис Прайс?

– Здесь, сэр Герберт.

– За дверью?

– Да, сэр Герберт.

– Пусть войдет. Останьтесь и вы. Нам будет нужен свидетель.

Мистер Уэзерби встал с бумагой в руке.

– Готово? – спросил сэр Герберт. Юрист вручил ему бумагу. – Прекрасно.

Дверь открылась снова, и появилась мамаша Прайс в черном шелковом платье.

Мамаша была трезва и настороженна. Ей все это не нравилось. Как греки и римляне, она руководствовалась знамениями и, когда Тони сжег документ, сочла это знаком небес. Иначе говоря, она считала, что ошиблась, поставив подпись.

Две недели жила она в таком убеждении, но сегодня, на Мотт-стрит, ей перешла дорогу черная кошка. Мнения об этих кошках разделяются. Одна школа мысли полагает, что они к счастью, другая – что к беде. Третья, самая маленькая, считает их просто предупреждением. К этой школе принадлежала и мамаша Прайс, а потому не знала, чего, собственно, ждать. Тем самым держалась она как Даниил, только что попавший в львиный ров [23].

– А, миссис Прайс! – сказал сэр Герберт.

– Да, Сырырбырт, – согласилась она, хотя и несколько нервно.

– Садитесь, – сказала леди Лидия таким голосом, словно с удовольствием бы предложила ей чашечку цикуты.

– Спасибо, Ледилиди.

– Это, – сообщил сэр Герберт, – мистер Уэзерби, наш поверенный.

Мамаша Прайс, осторожно присевшая на краешек кресла, поднялась и сделала книксен. Тревога снедала ее. Из разных журналов она знала все о семейных поверенных. От них добра не жди. Им по силам отменить последнюю волю, похитить наследника, что там – убить баронета. Этого Уэзерби она заподозрила сразу, и теперь, ерзая в кресле, жалобно глядела на хозяйку.

– А можно я капельку выпью, Ледилиди?

– Нет!

– Ну ладно, – смирилась мамаша, безутешно сопя.

– Поймите, миссис Прайс, – вкрадчиво сказал сэр Герберт, – мы пригласили вас не на пир и не на банкет. Это – деловое совещание. Позже вас угостят портвейном.

– Спасибо вам большое, Сырырбырт…

– Ну что ж, Уэзерби, начнем, – сказал баронет. Юрист, протиравший до сих пор очки, надел их и сухо, резко покашлял. От этих неприятных звуков свидетельница затряслась, как желе. Можно было и не кидать на нее дополнительный взгляд над очками, чтобы сообщить, что охота началась. Если бы зловещий служитель закона крикнул «Ату ее, ату!», это бы ничего не прибавило.

– Миссис Прайс, – начал он.

– Да, сэр?

– Насколько я понял, вы нервничаете.

– Чего я делаю, сэр?

– Беспокоитесь, – перевел сэр Герберт.

– Да нет, Сырырбырт, меня в автомобиле укачало.

– Ага, ага… Что ж, возьмите себя в руки. Бояться вам нечего, если… Как вы считаете, Уэзерби?

– Именно, – подтвердил юрист. – Если вы скажете правду.

– Всю правду, – уточнила хозяйка.

– И ничего, кроме правды.

– Ой, господи! – пробормотала мамаша, несмело поднимая руку.

Сэр Герберт взглянул на юриста.

– Подпишем бумагу? – сказал он.

– Вот именно.

– Другими словами, документ?

– Именно, именно, – подтвердил поверенный, держащий упомянутый листок.

Все помолчали. Мужчины и леди Лидия серьезно смотрели друг на друга. Мамаша заползла в кресло, как черепаха в панцирь. Странные слова свистели над ее головой, и она совсем пала духом. Бодрости ей не прибавил и новый кашель юриста.

– Итак, миссис Прайс…

– Да, сэр?

Он вперил в нее очки.

– Мне известно, – грозно произнес он, – что вы распространяете крайне сомнительные слухи, пытаясь принести вред нынешнему лорду Дройтвичу, то есть лишить его имений и титула.

Из двадцати слов этой фразы мамаша поняла не больше семи, но покорно ответила:

– Да, сэр.

– Теперь скажите, миссис Прайс, не бывало ли у вас галлюцинаций?

– Чего, сэр?

– Ну, видений.

– Нет, сэр.

– А на мой взгляд, бывали. Вы обладаете очень богатым воображением, – произнес юрист, все больше походивший на удава, гипнотизирующего жертву. – Я утверждаю… утверждаю, миссис Прайс… что ваша история – чистейшая фикция.

– А что это, сэр? – осторожно спросила мамаша. Юрист опять покашлял, а кроме того постучал по столу футляром от очков.

– Задам вам несколько вопросов, – сказал он. – Любите ли вы читать, миссис Прайс?

– Да, сэр.

– Что именно?

– Журнал такой, «Фэмили Геролд».

– Так-так. А ходите ли вы в театр?

– Да, сэр. Если пьеса хорошая… Чувствительная.

– Та-ак. Теперь слушайте, миссис Прайс. Напомню вам, что подмененные дети – распространенный сюжет журнальных рассказов, что же до пьес, именно эту ситуацию пародирует покойный У. Ш. Гилберт в «Отмщении младенца».

– Это вы к чему, сэр?

– К тому, миссис Прайс, что на вас заметно повлияли рассказы, мелодрамы и, быть может, горячительные напитки.

– Вот именно! – вступил в беседу сэр Герберт.

– Точнее не скажешь, – одобрила и леди Лидия.

По всей вероятной, супруги едва удержались от крика «Ура!».

Мамаша не сразу поняла речь юриста, но вскоре все-таки встала и даже подбоченилась.

– Садитесь, – сказал поверенный. Она послушно села, прибавив:

– Сию минуту, сэр.

– Теперь, – продолжал он, – мы переходим к следующему пункту. Две недели назад вы подписали документ, гласящий, что в указанной истории нет ни слова правды.

– Да, сэр. Его сожгли.

– Это мне известно. Не беспокойтесь, я приготовил другой. Будьте добры, подойдите сюда.

Он указал на стол.

– Возьмите перо, миссис Прайс. Прошу! Вот здесь, вот здесь.

– Слингсби, – сказал сэр Герберт. Дворецкий вышел вперед.

– Заверьте подпись миссис Прайс.

– Сию минуту, сэр Герберт.

– Видите ли, миссис Прайс, – пояснил мистер Уэзерби. – Подписывая эту бумагу, вы действуете в собственных интересах. Если вы не подпишете, вы окажетесь в крайне затруднительном положении. Суд непременно спросит, почему один раз вы клянетесь в одном, а другой раз – в другом. Лжесвидетельство – тяжкое преступление.

– Чего, сэр?

– Лже-сви-де-тель-ство.

Мамаша Прайс поняла, что значила черная кошка. Она испуганно схватила перо, а поверенный, облегченно вздохнув, снял очки и стал протирать их.

Стол стоял у окна, и, подняв на мгновение взор, страдалица увидела поросшую кустами лужайку. Она вгляделась получше, застыла – и воскликнула:

– Ой!

Сэр Герберт вскочил, раздраженно бросив:

– Что там еще?

Мамаша твердо взглянула на него. Теперь она знала, что напутала с этой кошкой… Да, конечно, знак свыше – но для чего? Чтобы не подписывать. Иначе в тот самый миг, когда она склонилась над бумагой, не появилось бы такое знамение, яснее которого не сыщешь.

– Не подпишу, – сказала она.

– Что?!

– Не буду, и все тут.

– В чем дело? – крикнула леди Лидия. Мамаша Прайс воздела руку, указывая на окно.

– Вот!

На кусте сидела сорока.

Когда в большой гостиной одновременно кричат: «Что за чушь!», «Она с ума сошла», «Черт побери!» и «Да вы сами посмотрите!», какофония может испугать внезапного пришельца.

И впрямь, Сид испугался. Шум как раз достиг апогея, и ему почудилось, что он попал в клуб, на дебаты. Это его огорчило. Казалось бы, поступил как граф, разрешил этим гадам собраться в его собственном доме, а они интриги разводят, мало того – скандалы.

– Ти-ихо! – взвыл он.

Шум угас, и он холодно оглядел присутствующих.

– Да уж! – горестно вымолвил он. – Совещаньице, ничего себе. А по мне, попугаи в клетке, один к одному.

Сэра Герберта глубоко огорчило его появление.

– Уходите!

Сид на него взглянул.

– Не ори, змей.

Тут он заметил мамашу Прайс и очень удивился.

– А ты чего явилась?

Мамаша волновалась.

– Ой, Сид! – закричала она. – В самое время увидела!

– Кого это?

– Да сороку. Это верный знак. А то я уж стала подписывать.

– Подписывать? – Сид понял ее. – Ну, я скажу, голубчики! Опять за свое! Нет, такого змея… – обратился он к сэру Герберту. – Только отойди, только их оставь, а они… Ума с ними решишься! Эй, вы! – Он тыкнул в юриста. – Чего с ними связались? Напишу лорду-канцлеру, мигом из сутяг погонят.

Решив, что все это не по плечу слабой женщине, леди Лидия воззвала к сильному полу:

– Неужели вы не можете выгнать этого субъекта?

– Куда им! – отвечал Сид. – Сперва я тут кой-чего сделаю.

Он повернулся к дверям, как Веллингтон к воинам под Ватерлоо, и скомандовал:

– Лестницу!

И лакей Чарльз внес стремянку, на которую растерянно воззрился сэр Герберт.

– Это еще что? – спросил он.

Сид показал на портрет Длинного Меча.

– Принимаем меры, – объяснил он. – Оставишь его тут, вы ему лицо перерисуете.

Он поднял другой конец стремянки и направился к камину. Чарльз, ничего не понимая, покорно шел за ним. Молодые лакеи рады семейным сценам, да еще таким бурным. А вот пожилые дворецкие им не рады. К тому же им трудно смотреть, как в гостиную вносят стремянки. Слингсби буквально кипел; лишь почтение к знатному роду удерживало его от действий. Обычно он не говорил, пока к нему не обращались, но всему есть пределы.

– Вы велели снять портрет, сэр Герберт? – осведомился он.

– Ни в коем случае! – вскричала хозяйка.

– Конечно, нет, – прогудел ее муж. – Уберите лестницу!

Юрист молчал, но смотрел на Сида таким зловещим, судейским взглядом, словно напоминал, что прецедент, дело Рекса против Уинтерботтема, Гуча, Симмса и Мерриуэзера, кончился провалом.

Однако ни крики, ни взоры Сида не испугали. Он знал свои права.

– Покажу-ка я его суду, – обещал он. – Больша-ая будет польза.

Мамаша, как и Чарльз, не все понимала, но думала, что в нужный момент стоит вставить словечко.

– Ой, Сид! – сказала она. – И чего ты торопишься?

Сид властно повел рукой.

– Не твое дело. Эй, вы! – заорал он, поскольку Слингсби, перейдя от слов к делу, вырвал у него конец стремянки. Теперь они с ликующим Чарльзом подняли ее вверх.

– Что ж мне, под лестницей идти? – перепугался Сид. – Перед самым судом? Нет уж, увольте!

Ощутив, что и невидимый мир восстал против него, он схватил Слингсби за фалды, и начался бой. От тех, кто его созерцал, трудно было ждать блестящих реплик. Уэзерби цокал языком, выражая крайнее недовольство. Мамаша Прайс голосила: «Сыночек!». Слингсби рычал: «Пусти, болван!» Остальные молчали, если не считать пыхтения и единичных воплей.

Граф благосклонно смотрел с портрета. Ему довелось побывать во многих битвах. Если он о чем жалел, то об отсутствии боевых топориков. А так все шло как надо, тем более что к бойцам присоединился сэр Герберт. Правда, пытаясь оттолкнуть стремянку, он оказался между ступеньками и метался в отчаянии.

– Стойте! – кричал он. – Я сейчас разорвусь! Вы меня раздавите! Стойте!

Послушный своему господину, дворецкий сумел сдернуть лестницу. На лету она сбила Сида, но сэр Герберт спасся и упал в кресло, держась за ногу.

– Палец! – плакался он. – Большой палец! Всё вы, – он метнул взгляд в Сида, – хулиган собачий.

Словесные удары Сида уже не трогали, эту фазу он прошел. Сейчас он держался за живот и беспокоился:

– Нет, они мне что-то сдвинули! Ну, всё туда же, суд разберется.

Сэр Герберт мрачно обернулся к Слингсби:

– Окажите любезность, выведите этого субъекта.

Лицо дворецкого озарила блаженная улыбка.

– Простите, сэр Герберт, не могли бы вы это повторить?

Леди Лидия не повторила, но дополнила речи мужа:

– Покажите ему дорогу к воротам в парк.

– С великой радостью, миледи. Благодарю вас, миледи.

Облизнувшись от счастья, дворецкий внимательно посмотрел на носок правой ноги и, нервно сжимая руки, направился к Сиду. Тот отступил к окну.

– По-прошу! – взвизгнул он. – Только без рук!

– Теодор! – вскричала мамаша. – Не смей его трогать!

– Белла, не мешай.

– Я предупредил, – продолжил Сид на ходу и вдруг рванул наружу, где и столкнулся с Тони, не задев его спутника и спутницу. Тони мягко швырнул его обратно, заметив при этом:

– Что-то мы рано начинаем футбольный сезон.

Он удивленно посмотрел на тяжело пыхтящего Слингсби, напоминающего вулкан, а потом на Сида, укрывшегося за тахтой и запасшегося на всякий случай тяжелой вазой.

– А что тут у вас такое?

Ответил ему сэр Герберт:

– Лорд Дройтвич доказывает свою родовитость потасовкой с дворецким.

– Да ладно, – проворчал Сид. – Очень уж я разозлился.

– Это заметно, – признал Фредди.

– Что ж, Дройтвичи ошибок не делали?

– Делали, – сказал сэр Герберт. – Если вы и правда Дройтвич, ошибку сделал ваш отец.

Сид обиделся.

– Слыхала? – спросил он мамашу Прайс. Я тут из кожи лезу, – сообщил он сэру Герберту, – а с вами и с тетушкой – как об стенку.

– Да что случилось? – настаивал Тони.

Сэр Герберт хрюкнул. Палец немного утих, но чувства, чувства!

– Он хотел снять Пурбу.

– Какую пурбу? – возмутился Сид. – Я картину брал.

– Ее написал художник Пурбу, – с холодным презрением сообщила леди Лидия.

– Дэ? – Сид подумал. – Ну ладно.

Тони все еще удивлялся.

– Зачем вам этот портрет?

– А чтоб чего не переменили, пока я его в суд не отвез. Мамань, – он поднял руку, – посмотри-ка, на кого он похож?

– Э…а…

– На меня, верно?

– На тебя, сынок, на тебя.

– Нет, конечно, той силы. Я буду покруче. А может, была, да ваш Бурбур изобразить не пожелал. Ладно, главное – чтобы сейчас чего не учудили.

Тони засмеялся.

– Не беспокойтесь. Я прослежу, чтобы с ним все было в порядке.

– От это я понимаю! – восхитился Сид. – Простой парикмахер, а какое сердце! И ведь если мамаша все подтвердит, ему ж ничего не останется!

– Скорее всего, – признал Тони. Сид несколько удивился.

– Вам что, выиграть не хочется? – спросил он.

– Честно говоря, – ответил Тони, – после того, что сообщил Фредди, я и сам не знаю. Выиграю – буду графом…

– Не будете, не будете.

– …а проиграю – миллионером.

– О чем ты говоришь? – спросил сэр Герберт.

– Скажи им, Фредди.

И достопочтенный Фредерик Чок-Маршалл вышел вперед с присущим ему изяществом.

Когда Фредди находился в обществе, казалось, что только он – взрослый среди недоразвитых детишек. Сейчас это было очень заметно. Оглядев отцовским взором небольшую группу, он как бы дал понять, что много вернее препоручить ему все дела.

Прочистив горло, подтянув манжеты, он начал свою речь.

– Не знаю, – сказал он, обводя собравшихся пытливым взглядом, – читал ли здесь кто-нибудь стихи?

Сэр Герберт, и без того нервный, заскрипел, как игла на пластинке, и попросил не отвлекаться. Менее сдержанный оратор мог бы немного сдать, но Фредди холодно взглянул на дядю.

– Я и не отвлекаюсь, – сообщил он. – Как ты узнаешь, не став намного старше и толще, слова мои относятся к делу. Я собирался предположить, что вам попадался такой стишок: «Сокровища сияющих камней таятся в темной глубине пещер, и россыпи прекраснейших цветов безвестно увядают на лугах».

– О, господи!

– Да, на лугах, – сурово подтвердил Фредди. Возмутился же сэр Герберт, а поддержала его леди Лидия.

– Герберт, ты прав. Фредди, мой дорогой, ну зачем же это? Мог бы прочитать в другое время, мы с удовольствием послушаем.

– Тетя Лидия, – отвечал он, стараясь быть помягче с женщиной, – не могла бы ты помолчать хоть минутку? Говорить невозможно, если свои же родные то и дело встревают. Значит, молчишь?

– О, пожалуйста!

– Почему же, спросите вы, эти камни и цветы безвестны? – продолжал Фредди. – Что мешает им сделать карьеру, создать себе имя? Казалось бы, камни – сияют, цветы – прекрасны, всё в порядке. А славы нет! В чем же их ошибка? Сейчас скажу. Ошибка в том, что им не попался мастер своего дела, виртуоз рекламы, торговый гений. Что толку от самого лучшего камня, если никто о нем не знает? Цветы – то же самое. Равно как и эликсиры или, если хотите, бальзамы.

Сэр Герберт что-то хотел сказать, но встретил взгляд племянника и сдержался.

– Давным-давно, – продолжал Фредди, – один человек изобрел эликсир для лысых. Я имею в виду, что у них вырастали волосы. Состав мне неизвестен. Немного того, немного сего… Назывался он бальзамом Прайса.

Сид оперся подбородком в ладони и пристально глядел на портрет. Тут он заволновался.

– Что такое? Наш бальзам?

– Если Фредди не будет читать стихи, – успокоил его Тони, – вы всё скоро узнаете. Тем, у кого слабое сердце, советую за что-нибудь держаться. Ну, прочитай нам «Гунга Дин» и «Атаку легкой кавалерии» [24], и – к делу.

Фредди не терпел понуканий.

– Этот бальзам, – сказал он, – всегда отличался бесценными качествами, но некому было им заняться. Старый Прайс продал своим клиентам флакончика два – и все. Как говорится, застой. Тут явился ваш покорный слуга и увидел, что в темных пещерах или, скажем, на лугах – золотое дно. Где же пещеры, где луга? Найтбридж, Мотт-стрит, вот где!

И он обвел аудиторию горящим взглядом.

– Я взялся за дело. Прежде всего я послал полдюжины флаконов будущему тестю Кубика, узнав из надежных источников, что тот – лысый как шар. Мы потолковали за ланчем. «Попробуйте! – сказал я. – Больше ни о чем не прошу. Какой тут риск? Попробуйте». Очень мозговитый дядя, надо заметить. Не удивляюсь, что он миллионер. Понял – с налета. Стал мазать голову. И через две недели – две недели! – яйцеобразный купол покрылся нежной щетинкой.

Сид громко вскрикнул.

– Если это правда, – сказал он, – имя Прайсов не умрет.

– Теперь, – продолжил Фредди, – создана компания для массового производства. Она просила меня узнать у Тони, сколько он хочет. Так и сказали: «Пусть назовет цифру». Пределов нет. Этот тесть выпустит акции на американский рынок, и деньги потекут рекой. Я в этих делах не разбираюсь. Кажется, так всегда с этими финансами.

Сид встал. Вид у него был точно такой, как у мистика.

– Да я сто тысяч затребую! – вымолвил он.

Фредди презрительно засмеялся. Сид резко повернулся к нему, он вообще не любил, когда смеются.

– Чего раскудахтался? – спросил он.

– Как тут не засмеяться! «Затребую!» Да вы-то при чем?

– Эт я?!

– Вы. Бальзам принадлежит Тони.

Челюсть у Сида медленно отвисла, лицо посерело.

– Хо! Грабить меня вздумали!

– Почему вас?

– Вот именно, – подхватил сэр Герберт. – Или то, мой дорогой, или это. Если вы лорд Дройтвич, вы ничем не связаны с Прайсом.

Нависло молчание. Сид явственно думал. Потом, вскрикнув «У-у!», он схватил мамашу, подтащил к столу и вложил перо ей в руку.

– Быстро, ма! – прикрикнул он. – Давай подписывай!

– Так я же, сынок…

– То-то и оно, сынок! – заорал Сид. – Твой родной сын Сид Прайс, единственный владелец бальзама! – Он оглядел собравшихся. – Нужны мне теперь эти титулы! Да на что они дались? – Он положил бумагу в карман. – Вот, у меня документик есть. Что, съели? Пошли, мамаша.

Вихрь событий совсем сбил с толку несчастную женщину. В сознании ее мелькали кошки, сойки, юристы и бумаги.

– Значит, я правильно сделала? – робко спросила она.

– А то! – заверил сын. – Понять не могу, откуда ты взяла эту чушь. Графы какие-то!..

Он вытолкнул мать на газон и сказал, обернувшись:

– Если кому понадоблюсь, гостиница «Ритц»!

– Не забудьте, – сказал Фредди, – мне десять процентов за комиссию.

Сид искоса взглянул на него.

– Ох, сел бы ты ко мне в кресло!

И с этими словами он ушел.

Тони взял Полли за руку и сказал ей:

– Ну, вот!

Сэр Герберт молодел на глазах.

– Тони! – взволновано сказал он. – Поздравляю!

– Спасибо, – улыбнулся племянник. – Ах, ты про это? Я думал, ты рад, что мы с Полли поженимся.

Сэр Герберт несколько замялся.

– Э… м-мэ… – начал он.

Но тут вмешалась леди Лидия. Она подошла к Полли и ее поцеловала. Если за поцелуем скрывался вздох о том, что графиней Дройтвич никогда не станет богатая и знатная девица, его никто не услышал.

– Душенька, – сказала она, – Тони и впрямь можно поздравить.

И прибавила, обращаясь к Слингсби:

– Смешайте мне, пожалуйста, коктейль.

– Нет! – твердо возразил Фредди. – Ради такого случая коктейли смешаю я. – Он постучал себя по груди. – Я, Фредерик Чок-Маршалл, принесший добрую весть из Аахена в Гент [25].

– Если ты меня отравишь, – сказала леди Лидия, – я умру счастливой.

Слингсби посторонился, давая им пройти, а потом пошел за ними. Его лунообразное лицо блаженно светилось.

– Коктейль? – сказал сэр Герберт. – Неплохая мысль. Как вы, Уэзерби?

– Не против.

Тони поцеловал Полли.

– Наконец, – сказал он, – мир и счастье пришли к Антони, пятому графу Дройтвичскому.

Полли, немного отойдя, печально на него взглянула.

– Тони, я не могу!

– Чего ты не можешь?

– За тебя выйти.

Тони благодушно улыбнулся.

– Подожди, приведу тебя на Ганновер-сквер, в церковь Святого Георгия – мигом обкрутимся!

– У тебя такой большой замок…

– Ничего, привыкнешь.

– Я не смогу стать графиней!

– Чем они плохи?

– Это я не гожусь!

– Вот что, – сказал Тони, – когда ты дала мне слово, я был парикмахером. Труд и уменье вывели меня в графы. Разве можно меня бросать? Зачем же я тогда старался? Представь, как падут духом те, кто карабкается вверх! Стоит ли, подумают они, так надрываться, если она отвергнет нас в час победы?

– Ой, Тони, как ты не видишь? Как не понимаешь? Я совсем… я просто…

– Хватит, – решил он и взял ее на руки. В дверях он остановился, чтобы ее поцеловать.

– Тони и Полли! – сказал он. – Старая добрая фирма.

И он понес ее в гостиную, где, судя по звукам, достопочтенный Фредди Чок-Маршалл сел к роялю.

Едва я сел писать эту историю, как ко мне заскочил за содой один приятель-литератор, накануне слишком засидевшийся в Пен-клубе, и мне пришло в голову показать ему начало, на случай, если я завалил первую лунку и всю партию. Дело в том, что, если не считать анекдотов в курилке «Трутней» про шотландцев, ирландцев и евреев – да и тогда я обычно умудрялся упустить всю соль, – вашему покорному слуге в жизни не приходилось рассказывать никаких историй. Между тем все знатоки этого дела напирают на то, что удачное начало – ключ к успеху.

– Слушай, можно я тебе кое-что почитаю? – обратился я к приятелю.

– Ну, если это обязательно… – вздохнул он.

– Отлично. Понимаешь, мне хочется изложить на бумаге один довольно странный случай, который произошел со мной в прошлом году. Пока еще я не слишком продвинулся… в общем, начинается все с того, как я встретил мальчишку…

– Какого мальчишку?

– Которого я встретил, – пояснил я и приступил к чтению:

«Мальчик сидел в одном кресле, я сидел в другом. Левая щека у него распухла. Моя левая щека тоже распухла. Он перелистывал картинки в «Нэшнл джиографик», и я перелистывал. Короче, мы оба там сидели.

Он был чем-то обеспокоен, во всяком случае, мне показалось, что «Нэшнл джиографик» не поглощает его внимание полностью. Он то откладывал журнал, то снова брал в руки, то вдруг опять откладывал. Наконец в момент очередного откладывания его взгляд упал на меня.

– А где все остальные?..»

Тут мой приятель, прикрывший было со страдальческим видом глаза, вдруг встрепенулся. Он вел себя так, словно ему сунули под нос тухлую рыбу.

– Неужели такую чушь, – спросил он, – собираются напечатать?

– Частным образом. Это останется в семейных архивах для просвещения моих потомков.

– Бедняги. Насколько я могу судить, тут они никаких концов не найдут. Где, черт возьми, все это происходит?

– В Голливуде.

– Ну, так прямо и скажи! А то кресла какие-то… Что за кресла? Где они стоят?

– В приемной у дантиста, – объяснил я. – Мы там встретились с мальчиком.

– С каким мальчиком? Кто он такой?

– Потом оказалось, что это малыш Джо Кули, ребенок-кинозвезда, Кумир Американских Матерей.

– А ты кто?

– Как это кто? – Вопрос меня слегка удивил, потому что мы учились в одной школе. – Ты же знаешь меня, старина, я Реджи Хавершот.

– Да я-то знаю, но ты должен представиться читателю, он же не ясновидящий!

– А нельзя сделать так, чтобы это выяснялось постепенно, по ходу повествования?

– Ну конечно, нет, – отрезал приятель. – Когда пишешь, первое правило – сразу изложить предельно ясно, кто, когда, где и почему. Так что советую начать сначала.

Он забрал соду и исчез.

Итак, возвращаясь назад и приступая к делу по всем правилам, должен сообщить вам, что меня зовут, как и упоминалось выше, Реджи Хавершот, или Реджинальд Джон Питер Свизин, третий граф Хавершот, если уж быть совсем точным. Для друзей я просто Реджи. Лет мне двадцать восемь с хвостиком, а во время тех событий, что я описываю, было, соответственно, двадцать семь с хвостиком. Рост шесть футов один дюйм, глаза карие, цвет волос ближе к морковному.

Заметьте, что, называя себя третьим графом Хавершотом, я не имею в виду, что был им всегда. Напротив, вышел я из самых низов и в жизни пробивался собственными силами. В течение долгих лет гнул спину в качестве самого обычного Р. Д. П. Свизина, нимало не сомневаясь, что только это имя и будет высечено на моем могильном камне, когда вопрос о могильных камнях приобретет актуальность. Что же касается моих шансов выйти в графы, то они поначалу едва ли поднимались выше одного к десяти. На поле с избытком хватало опытных игроков, каждый из которых мог дать мне сто очков вперед. Однако вы сами знаете, как это бывает. Дядюшки отказываются от жизненной борьбы, кузены складывают оружие, и так, мало-помалу, шаг за шагом, не успеваете вы толком разобраться, что происходит, как вдруг – вот оно.

Ну вот, собственно, и все о моей персоне, не знаю, что тут еще можно добавить. Входил в сборную Кембриджа по боксу… Короче, я один из многих, ничего особенного, так что лучше уж сразу перейду к тому, как оказался в Голливуде.

Однажды утром, когда я налегал на яичницу с беконом в своей лондонской резиденции, раздался телефонный звонок. Старый Гораций Плимсолл спрашивал, не могу ли я зайти к нему в контору по важному делу. Ну конечно, ответил я, разумеется! И тут же отправился в путь, причем с большим удовольствием.

Мне по душе старина Плимсолл. Он семейный поверенный, и в последнее время нам пришлось изрядно пообщаться по поводу вступления в права наследства и всего такого прочего. Ввалившись в контору, я, как обычно, едва разглядел его среди всевозможных исков и постановлений. Раздвинув бумажные горы, Плимсолл выбрался на поверхность и взглянул на меня поверх очков.

– Доброе утро, Реджинальд.

– Доброе утро.

Старик снял очки, протер их и вернул на нос.

– Реджинальд, – произнес он, снова устремляя на меня свой взгляд, – вы теперь – глава семьи.

– Знаю, – кивнул я. – Смех да и только. Мне подписать что-нибудь?

– Пока нет. Дело, ради которого я пригласил вас сегодня, носит, скорее, личный характер. Хочу напомнить, что в качестве главы семьи, Реджинальд, вы несете особую ответственность и, я уверен, не станете ею пренебрегать. На вас лежат определенные обязанности, которые должны быть исполнены, невзирая ни на что. Noblesse oblige.

– О! – Я поднял брови, ощутив некоторое беспокойство. Похоже, предстояло раскошелиться. – Плохие новости, да? Какая-нибудь боковая ветвь решила запустить руку в кассу?

– Позвольте мне начать с самого начала, – вздохнул Плимсолл, смахивая с рукава судебную повестку. – Я только что имел беседу с вашей тетушкой Кларой. Она серьезно обеспокоена.

– Ах, вот как?

– Крайне обеспокоена, – кивнул он. – По поводу вашего кузена Эгремонта.

Разумеется, я сочувственно поцокал языком, но не могу сказать, чтобы сильно удивился. С тех пор как упомянутый молодой человек достиг совершеннолетия, он оставался предметом хронического беспокойства моей несчастной тетушки, снискав всеобщую известность в качестве самого одиозного гуляки в Вест-Энде. Сколько ни пытались окружающие убедить Эгремонта в бессмысленности попыток выпить все спиртное в Англии, он продолжал их предпринимать. Настоящее бульдожье упорство, старая добрая национальная черта, однако тетушку Клару это, ясное дело, не могло не волновать.

– Вы знакомы с его послужным списком? – продолжал поверенный.

Я задумчиво наморщил лоб.

– Ну… однажды после регаты я видел, как Эгремонт уговорил шестнадцать двойных виски за вечер, но побил ли он с тех пор свой рекорд, не знаю.

– В течение долгих лет его поведение было для леди Клары источником постоянной тревоги, а на этот раз…

– Стоп, не говорите, – поднял я руку, – дайте догадаться. Он украл шлем у постового?

– Нет, он…

– Бросил яйцо всмятку на электрический вентилятор? В ресторане это производит необыкновенный эффект.

– Нет, он…

– Неужели убил кого-нибудь? Ни за что не поверю.

– Нет. Он удрал в Голливуд.

– Удрал в Голливуд? – удивленно переспросил я.

– Вот именно, в Голливуд, – кивнул Плимсолл.

Я как мог выразил свое непонимание сути проблемы. Старик продолжал:

– Некоторое время назад леди Клару обеспокоило состояние здоровья вашего кузена. Дрожь в руках, жалобы на пауков, бегающих по спине… Медики с Харли-стрит посоветовали отправить его в кругосветный круиз. Свежий воздух и перемена обстановки…

Слабое место этого плана бросалось в глаза.

– На пароходах есть буфеты, – заметил я.

– Бармены получили строжайшее указание не обслуживать Эгремонта.

– Ему это вряд ли понравилось.

– Не понравилось. Его письма домой, как и почти ежедневные телеграммы, были полны жалоб и выдержаны в неизменно раздражительном тоне. На обратном пути, во время стоянки в Лос-Анджелесе, Эгремонт покинул борт судна и отправился в Голливуд, где до сих пор и пребывает.

– Ну и ну! Пьет, небось, как лошадь?

– Прямых свидетельств мы, к сожалению, лишены, но, думаю, вполне можем предположить, что дело обстоит именно так. Однако это еще не самое худшее. В крайнее волнение леди Клару привело другое…

– Другое? – удивился я.

– Совершенно верно. Отдельные фразы из писем дают основание полагать, что Эгремонт возымел намерение вступить в брак.

– Вот как?

– Да. Его слова не оставляют места для сомнений. Он либо уже обручен, либо вот-вот обручится с какой-то местной девицей, а вам, я думаю, хорошо известно, какого сорта женщины преобладают в Голливуде…

– Говорят, все как одна красотки.

– В физическом отношении они, несомненно, обладают определенными достоинствами, – поджал губы старый Плимсолл, – однако ни в коей мере не подходят в супруги вашему кузену Эгремонту.

Не знаю, не знаю. Лично мне казалось, что такому, как Эгги, еще здорово повезло, если нашлась девица, согласная с ним связаться. Разумеется, своих соображений я высказывать не стал. Старый Плимсолл слишком уж благоговел перед нашим семейством, и мое замечание его бы расстроило. Вместо этого я решил уточнить, чего, собственно, от меня хотят в возникшей ситуации. Чем я могу помочь? Так и спросил его.

Плимсолл посмотрел на меня, словно верховный жрец племени, вдохновляющий юного вождя на священную битву.

– Ну как же, Реджинальд… Вы отправитесь в Голливуд и вразумите этого заблудшего молодого человека. Положите конец его неразумным планам. Употребите все свое влияние.

– Кто, я?

– Вы.

– Хм…

– Никаких «хм»!

– Ха!

– Никаких «ха». Ваш долг очевиден. Вы не можете от него уклониться.

– Но… Голливуд – это же черт знает где!

– Тем не менее я настаиваю на том, что на вас, как на главе семьи, лежит обязанность немедленно туда отправиться.

Я задумчиво пожевал нижнюю губу. Мчаться со всех ног, чтобы подрезать на корню романтическую любовь, в которой я пока не мог усмотреть ничего плохого. Живи и давай жить другим – вот мой девиз. Если Эгги вдруг приспичило бросить якорь, почему бы и нет? Может быть, семейная жизнь изменит его к лучшему. Во всяком случае, к худшему его уже ничто не изменит.

– Хм, – снова сказал я.

Старый Плимсолл уже возился с карандашом и бумагой – очевидно, разрабатывал маршрут.

– Вы правы, – заметил он, – путь довольно долгий, но вместе с тем очень простой. Прибыв в Нью-Йорк, вы должны будете сесть на так называемый экспресс «Двадцатый век» до Чикаго. Оттуда с совсем небольшим интервалом…

Я подпрыгнул на стуле.

– Чикаго? Вы сказали – Чикаго?

– Да. Там у вас пересадка. Затем, из Чикаго в Лос-Анджелес…

– Погодите, – снова перебил я. – Тогда это куда больше смахивает на реальный план. Как раз в Чикаго через неделю или около того пройдет чемпионат мира в тяжелом весе…

Теперь ситуация представлялась в совершенно новом свете. С детства мечтая посмотреть мировой чемпионат, я никогда прежде не мог себе этого позволить, а теперь, с титулом и всем, что к нему полагается, мне это – раз плюнуть. Удивительно, что такая мысль не пришла мне в голову раньше. К изменившимся обстоятельствам жизни не сразу привыкаешь.

– А от Чикаго далеко до Голливуда? – спросил я.

– Чуть больше двух дней пути.

– Тогда ни слова больше. Я еду. Не думаю, правда, что смогу справиться со стариной Эгги, но я с ним повидаюсь.

– Вот и замечательно, – просиял старик и вдруг снова нахмурился. Наступила пауза. Я вздохнул, ожидая новых осложнений. – Э-э… Реджинальд…

– Да?

– Надеюсь, вы будете осторожны?

– Осторожен? – поднял я брови.

Плимсолл смущенно откашлялся, теребя в руках подвернувшийся арендный договор.

– Я хочу сказать, в отношении себя самого… Эти голливудские девицы, как вы только что заметили, славятся необыкновенной внешней привлекательностью…

Я от души расхохотался.

– Боже правый! Да ни одна из них на меня и не взглянет!

Он снова нахмурился. Очевидно, я задел честь семьи.

– Вы граф Хавершот.

– Я знаю. И тем не менее…

– Кроме того, если не ошибаюсь, женщины смотрели на вас и прежде.

Я понял, что он хотел сказать. Два года назад в Каннах мы обручились с девушкой по имени Энн Банистер, американской журналисткой, которая проводила там отпуск. Поскольку я в то время считался уже наследником, это событие вызвало изрядный переполох в старшей ветви рода. Полагаю, последующее расторжение помолвки явилось для всех немалым облегчением.

– Хавершоты отличаются крайней чувствительностью, – наставительно произнес Плимсолл, – они склонны принимать необдуманные решения, по воле сердца, а не разума. Поэтому…

– Ладно-ладно. Буду держать себя в руках.

– В таком случае мне нечего больше сказать. Verbum… э-э… sapienti satis. Итак, вы отправитесь в Голливуд как можно скорее…

– Не медля ни минуты! – воскликнул я.

Ближайший пароход отчаливал в среду. Прихватив чистый воротничок и зубную щетку, я едва на него успел. Краткая остановка в Нью-Йорке, несколько дней в Чикаго, и вот уже лос-анджелесский поезд катит по просторам чего-то там – кажется, Иллинойса.

И вот в этом самом поезде, на второй день пути, когда я сидел, попыхивая трубкой, на смотровой площадке и размышлял о том о сем, в мою жизнь вошла Эйприл Джун. Эффект был такой, будто я проглотил хорошую порцию динамита и кто-то поджег фитиль изнутри.

Если вы не в курсе, такие специальные смотровые вагоны находятся у них там, где в английских поездах – вагон охраны. Открываешь дверь и выходишь на площадку с креслами, где можно сидеть в свое удовольствие и разглядывать окрестности. В последних недостатка обычно не бывает, поскольку, как вам, вероятно, известно, Америки очень много, особенно в западной ее части, и, сев на поезд до Лос-Анджелеса, вы просто едете и едете, и этому нет конца.

Короче говоря, как я уже сказал, наутро второго дня путешествия я сидел на смотровой площадке и смотрел, когда внезапно открывшаяся дверь вышибла из меня дух.

Ну, не совсем так, конечно. Последнее предложение надо не забыть подредактировать. Я вовсе не хочу сказать, что меня треснуло по голове или что-нибудь в этом роде. Дух из меня вышибла не дверь, а то, что оказалось за ней. А именно, самая красивая девушка, какую я видел в своей жизни.

Самым первым, что поражало в ней зрителя, словно пуля, выпущенная в упор, была какая-то особенная милая, нежная, поистине ангельская кротость. Выйдя на площадку в компании проводника негроидной наружности, который положил в свободное кресло подушку, девушка поблагодарила его таким проникновенным воркующим голоском, что у меня даже пальцы на ногах поджались от удовольствия. А если добавить к кротости пару огромных голубых глаз, совершенную модель корпуса и нежную улыбку с ямочкой на правой щеке, то вы без труда поймете, почему ровно через две секунды после того, как это божественное существо ступило на сцену, мои пальцы, сжимавшие трубку, побелели от напряжения, а дыхание стало натужным и прерывистым. Свободной рукой я поспешно поправил галстук, а если бы длина моих усов позволяла их подкрутить, то я бы без всякого сомнения подкрутил их.

Наш цветной брат незаметно улетучился, видимо, вернувшись к трудам, за которые получал жалованье, а прекрасная незнакомка подошла к креслу и опустилась в него, как опускает лепестки поникший цветок. Полагаю, вам приходилось видеть поникшие цветы.

Некоторое время ничего не происходило. Она вдыхала воздух, и я вдыхал воздух. Она вглядывалась в расстилавшиеся вокруг равнины, и я занимался тем же самым. В остальном мы с таким же успехом могли находиться на разных континентах… Печаль от осознания этого факта уже начала окутывать меня, словно туман, когда вдруг девушка издала резкий вопль и стала усиленно тереть глаз. Даже наименее интеллектуально одаренному представителю рода человеческого стало бы ясно, что ей попала туда частица паровозной сажи, которой вокруг летало в избытке.

Таким образом, проблема снятия барьеров и последующего знакомства отпала сама собой. К счастью, если что-то у меня и получается хорошо, так это извлекать из глаз соринки, мушек и прочее – на пикнике или где-нибудь еще. Выхватить из кармана носовой платок было секундным делом, и мгновением позже незнакомка уже сбивчиво благодарила меня, а я прятал платок на место и смущенно отнекивался. Подумать только, еще минуту назад погруженный в отчаяние от невозможности завязать прекрасное знакомство, теперь я был на коне.

Странное дело, но никаких следов сажи я в глазу не заметил, хотя она безусловно должна была там находиться – иначе за что же девушка, как я уже сказал, меня благодарила? Да что там, просто превозносила. Спаси я ее от целой шайки маньчжурских бандитов, она и то не могла бы быть благодарнее.

– Спасибо, большое-большое спасибо! – повторила она уже в который раз.

– Не за что, – потупился я.

– Это так ужасно, когда горячая зола попадает в глаз!

– Да… или муха.

– Или комар.

– Или соринка.

– О да! Я никак не могла удержаться, чтобы не тереть.

– Я заметил, что вы терли.

– Говорят, тереть нельзя.

– Вы правы, нельзя, – кивнул я.

– А я никогда не могу удержаться.

– Да, так всегда и бывает.

– Наверное, глаз красный?

– Нет, голубой.

– Кажется, что красный.

– Нет-нет, совершенно голубой, – заверил я ее и собирался было добавить, что он точь-в-точь как летние небеса или воды замершей под солнцем лагуны, но девушка меня прервала.

– Вы лорд Хавершот? – спросила она.

Я удивился. Мой циферблат выписан довольно четко и его не спутаешь ни с каким другим, но широкой известностью едва ли пользуется. Предположить же, что мы с этой девицей когда-либо прежде виделись, было бы полным абсурдом.

– Да, – ответил я, – но откуда…

– Я видела ваше фото в нью-йоркской газете.

– Ах, ну да, конечно! – Мне сразу вспомнились те типы с фотокамерами, которые толпились в порту. – Кстати, – заметил я, вглядываясь, – почему-то ваше лицо мне тоже очень знакомо.

– Наверное, по какой-нибудь картине, – предположила она.

– Э-э… я плохо знаю…

– То есть по кинофильму.

– Кино… Боже мой! – вытаращил я глаза. – Да вы же Эйприл Джун, правильно?

Она с улыбкой кивнула.

– Я видел десятки ваших фильмов!

– Вам понравилось?

– Не то слово! Постойте, вы сказали, что были в Нью-Йорке?

– Да, на встрече со зрителями.

– Жаль, что я не знал.

– Об этом сообщалось… А почему вам жаль?

– Потому что… То есть, я хочу сказать… Просто я не стал задерживаться в Нью-Йорке, но если бы знал, что вы там, то обязательно задержался бы.

– Понимаю… – Эйприл сделала паузу, чтобы поправить выбившуюся прядку волос, которая развевалась по ветру. – Как здесь дует!

– Да, немного.

– Что, если мы пройдем ко мне в купе и я приготовлю вам коктейль? Время уже почти обеденное.

– Замечательно.

– Так пойдемте.

Пробираясь вслед за девушкой вдоль поезда, я призадумался. Из головы не шли слова старого Плимсолла. Ему легко предупреждать, но мог ли он предвидеть что-либо подобное?

Войдя в купе, она нажала кнопку звонка. Перед нами тут же предстал негроидный служитель – не тот, что нес подушку, а другой, – и Эйприл нежным воркующим голоском попросила принести лед. Проводник испарился, и она снова повернулась ко мне.

– Я совсем не разбираюсь в английских титулах.

– Правда?

– Абсолютно. Для меня нет ничего приятнее, чем свернуться калачиком на диване с хорошей английской книжкой, но ваши титулы такие сложные… В той нью-йоркской газете вас называли графом Хавершотом. Это то же самое, что герцог?

– Не совсем. Герцоги стоят чуть выше.

– Значит, то же самое, что виконт?

– О нет, – снисходительно усмехнулся я. – Виконты, наоборот, ниже. Мы, графы, смотрим на них свысока. Иногда даже подшучиваем над беднягами.

– А ваша жена – графиня?

– У меня нет жены. Но если бы была, то была бы графиней.

Глаза Эйприл задумчиво смотрели вдаль.

– Графиня Хавершот… – пробормотала она.

– Совершенно верно, графиня Хавершот.

– А Хавершот – это место, где вы живете?

– Нет, я даже толком и не знаю, что это такое. Семейное гнездо у нас в Бидлфорде, в графстве Норфолк.

– Наверное, там очень красиво?

– Ничего, домишко вполне сносный.

– И парк там есть?

– Целый лес.

– А олени?

– Есть и олени.

– Обожаю оленей.

– Я тоже. Мне попадались очень приличные олени.

Тут переносчик льда принес лед. Оставив в покое крупный рогатый скот, Эйприл принялась греметь посудой и вскоре уже смогла предложить мне выпить.

– Надеюсь, это подойдет, – застенчиво улыбнулась она. – Боюсь, я не слишком хорошо разбираюсь в коктейлях.

– Отлично, – причмокнул я. – Очень оригинально. А вы не будете?

Она покачала головой с той же кроткой улыбкой.

– Я так старомодна… Не пью и не курю.

– Боже мой! Неужели?

– Нет. Я вообще тихоня и домоседка. Одним словом, скучная особа.

– Да что вы, бросьте… Нисколько не скучная.

– Увы, это так. Это может показаться странным для девушки, которая снимается в кино, но в душе я совсем простая и домашняя. Мне хорошо лишь среди моих книг и цветов… А еще я люблю готовить.

– Да что вы говорите!

– Да-да. Мои подруги даже подшучивают надо мной. Заходят, чтобы позвать меня с собой на вечеринку, а я на кухне в простом халатике жарю какие-нибудь гренки с сыром. Обожаю свою кухню.

Я уважительно отхлебнул из бокала, с каждым ее словом все больше убеждаясь, что имею дело с ангелом в человеческом обличье.

– Значит, вы живете один в… как, вы сказали, называется это место?

– Бидлфорд. Ну, не то чтобы… То есть, я еще не совсем переехал. Титул у меня недавно. Но со временем собираюсь обосноваться, иначе старого Плимсолла удар хватит. Он наш семейный поверенный и следит, чтобы все было как положено, у него пунктик насчет этого. Главе рода положено сидеть в своем замке.

– В замке? Значит, у вас замок?

– В общем, да.

– Настоящий замок?

– Вполне.

– Старинный?

– Весь мхом зарос. Его в свое время еще Кромвель громил.

В глазах Эйприл снова появилось мечтательное выражение.

– Как приятно, наверное, иметь такой чудесный старый, – вздохнула она. – В Голливуде все новенькое, с иголочки, все показное… один внешний блеск и мишура. От этого так устаешь. Он такой…

– Показной? – подсказал я.

– Да, показной.

– И вам он не нравится? Слишком показной?

– Не нравится. Он меня ужасно раздражает. Но что поделаешь? Работа есть работа. Ради работы приходится жертвовать всем.

Эйприл снова вздохнула, и я почувствовал себя свидетелем большой человеческой трагедии. Потом героически улыбнулась.

– Не будем больше обо мне, лучше поговорим о вас. Вы первый раз в Америке?

– Да.

– А зачем вы едете в Голливуд? Вы ведь едете в Голливуд? Или выходите раньше, до Лос-Анджелеса?

– Нет, все правильно, именно в Голливуд. У меня там дело, в некотором роде. Семейные неприятности, знаете ли. У меня там кузен, который, похоже, решил свалять дурака. Вы, случайно, не знакомы с ним? Такой высокий, желтоволосый, по имени Эгремонт Маннеринг?

– Нет.

– Ну так вот, он сейчас в Голливуде и, судя по всему, собирается жениться. Насколько мы его знаем, скорее всего, на какой-нибудь пылкой красотке из кабаре. Хочешь не хочешь, приходится вставлять им палки в колеса. Для того меня и послали.

Эйприл понимающе кивнула.

– Меня не удивляет ваше беспокойство. Девицы там просто ужасны. Вот еще почему мне так неприятен Голливуд. Почти невозможно найти настоящих друзей. Многие считают меня излишне щепетильной, но я ничего не могу с собой поделать.

– Я вас понимаю. Да, проблемы…

– Лучше быть одинокой, чем общаться с людьми, чуждыми по духу, у которых на уме одни только вульгарные вечеринки. Хотя… разве ты одинок, когда у тебя есть книги?

– Вы правы.

– И цветы…

– Конечно.

– А еще кухня.

– О да!

– Ну вот, опять говорим обо мне! Расскажите что-нибудь еще. Значит, вы приехали только для того, чтобы разыскать кузена?

– Не совсем. Я, знаете ли, решил в некотором роде убить двух зайцев. В Чикаго как раз был чемпионат по боксу в тяжелом весе, и мне очень хотелось на нем побывать.

– Неужели вам нравится бокс? – поморщилась она.

– Понимаю, что вы хотите сказать, – вздохнул я. – В девяти случаях из десяти смотреть там, конечно, не на что, позорище одно… Но на этот раз бой был что надо! Ради одного только пятого раунда стоило проехать четыре тысячи миль. – Приятные воспоминания охватили меня, и я вскочил, чтобы понаглядней проиллюстрировать свой рассказ. – Все шло неплохо с самого начала, но пятый – это что-то! Чемпион с ходу загнал претендента в угол, врезал по носу и поставил синяк под глазом. Вошли в клинч, судья их растащил. Чемпион провел апперкот, претендент ответил боковыми. Еще клинч. Опять растащил. Пошел ближний бой по всему рингу. Чемпион лупит прямыми, опять угодил в лицо, кровь так и хлещет, зубы, уши летят во все стороны… А потом, перед самым гонгом, он снизу ка-ак…

Тут я запнулся, потому что Эйприл лишилась чувств. Сперва вроде бы просто прикрыла глаза, чтобы внимательней слушать, но затем склонилась набок и потеряла сознание.

Я страшно перепугался. В порыве вдохновения мне и в голову не пришло подумать, какой эффект может произвести подобный рассказ на столь нежное экзотическое растение. Что делать? Вообще-то лучший метод лечения в таких случаях – укусить за ухо, но кусать за ухо это божественное существо… Кроме всего прочего, мы недостаточно близко знакомы.

К счастью, моего вмешательства и не потребовалось. Веки девушки затрепетали, она чуть слышно вздохнула и открыла глаза.

– Где я?

Я выглянул в окно.

– Вообще-то я здесь впервые, но, думаю, где-нибудь в Нью-Мексико.

Она села.

– О, мне так неудобно!

– Что?

– Это так глупо – падать в обморок!

– Я сам виноват. Все эти кровавые подробности…

– Что вы, нисколько. Я уверена, большинству девушек они бы, наоборот, понравились, хотя мне кажется, в них есть что-то ужасно неженственное… Продолжайте, пожалуйста, лорд Хавершот, что случилось дальше?

– Нет-нет, ни за что!

– Пожалуйста!

– Ну, короче говоря, один хороший удар в челюсть, и дело в шляпе.

– Не могли бы вы подать мне воды?

Я кинулся за стаканом. Вся дрожа, Эйприл сделала крошечный глоток.

– Спасибо, – пробормотала она. – Мне уже лучше. Простите мне мою глупость.

– Что вы, никакой глупости!

– Нет, это глупо, очень глупо.

– Вовсе нет. Все произошедшее лишь делает честь вашей женственности.

Я хотел было добавить, что в жизни не видывал ничего, что потрясло бы меня глубже, чем то, как она бухнулась в обморок, но тут негроидный тип просунул нос в дверь и сообщил, что обед подан.

– Вы идите, – сказала она. – Наверное, вы умираете с голоду.

– А как же вы?

– Думаю, мне лучше остаться и немного отдохнуть. Я все еще… Нет-нет, идите.

– Какой же я болван!

– Почему?

– Остолоп! Нести при вас такое!

– Не надо, прошу вас! Идите обедать.

– А вам не нужна помощь?

– Нет.

– Вы уверены?

– Вполне. Полежу, подумаю о цветах… Я так часто делаю – просто лежу и думаю о цветах. Чаще всего о розах. Тогда мир снова кажется прекрасным и благоуханным…

Наконец я отчалил и, прожевывая свой бифштекс с жареной картошкой, предался весьма усердным размышлениям.

У меня не было сомнений в том, что произошло. Подобные вулканические симптомы ни с чем не спутаешь. Мужское сердце не станет так колотиться ни с того ни с сего. На этот раз все по-настоящему, а то, что мы с Энн Банистер два года назад приняли за страсть, просто ерунда, второсортный товар. Стало быть, деваться некуда. Любви, наконец, удалось опутать своей шелковой сетью Реджинальда Хавершота.

Я подозревал это с самого начала. В тот момент, как перед моими глазами появилась эта девушка, у меня возникло отчетливое ощущение, что она просто создана для меня, и все, что происходило потом, лишь укрепляло его. Ее милая, нежная кротость и мечтательность – вот что разбило меня наголову. Наверное, так всегда бывает со здоровяками вроде меня, нас инстинктивно тянет к таким вот хрупким цветочкам.

В глубокой задумчивости я покончил с бифштексом и придвинул к себе блюдо с яблочным пирогом и сыр.

Почему я пребывал в глубокой задумчивости? Потому что вполне отдавал себе отчет в том, что все это, как говорится, только присказка, а сказка будет впереди. Любовь с первого взгляда – это замечательно, но вот что дальше? Как быть теперь? Иными словами, что мне следует предпринять, какие шаги, дабы рассчитывать на счастливое будущее? Прежде чем наши имена огласят в церкви и священник спросит, согласен ли ты, Реджинальд, и так далее, придется еще немало попыхтеть. Легкая победа мне ни в коей мере не светит.

До сих пор я на эти темы не распространялся, но в моей внешности присутствуют определенные недостатки, которые никак не позволяют мне идти нарасхват, в смысле отношений с противоположным полом. Ну не красавчик я, что тут поделаешь. Наружностью пошел в папашу, а если бы вам доводилось видеть моего папашу, то вы поняли бы меня без слов. Он был храбрый солдат и отличный игрок в поло, но лицом скорее смахивал на гориллу – даже больше, чем многие гориллы, – и в кругу сослуживцев получил ласковое прозвище Примат. Я – его живой портрет.

Для девушек такие вещи имеют серьезное значение. Они не склонны связывать свою судьбу с индивидом, внешний облик которого внушает опасение, что он может в любой момент вскарабкаться на дерево и начать швыряться кокосами.

Во всяком случае, исправлять что-либо было уже поздно, оставалось лишь надеяться, что Эйприл обладает одной из тех редких натур, которые способны, так сказать, пронзить взглядом грубую оболочку и разглядеть под ней душу. Потому что, если уж говорить о душах, душа у меня вовсе не так уж плоха. Само собой, не настолько, чтобы писать о ней в газетах, но вполне приличная душа, на уровне.

Однако день проходил за днем, и постепенно я немного приободрился. Мои акции явно росли. Трудно вообразить более приятельские отношения, чем наши с Эйприл в мою первую голливудскую неделю. Мы катались в автомобиле, ездили на пляж, вели долгие беседы в теплых цветущих сумерках. Она делилась со мной заветными мечтами, а я распространялся о Бидлфордской усадьбе, о том, как графинь представляют ко двору и пускают на королевскую трибуну на скачках в Аскоте, и обо всем остальном, что ей было интересно. Ничто в поведении Эйприл не давало повода предположить, что моя внешность обитателя зоопарка ей сколько-нибудь неприятна. Короче говоря, к концу недели я настолько воспрянул духом, что решился рискнуть и предпринять решительные действия.

Нажать главную кнопку и запустить машину я решил на вечеринке, которую Эйприл устраивала в своем доме на Линден-драйв. Вообще-то, призналась она, такие сборища ей, скорее, неприятны своей пустотой и бессмысленностью, но в ее кругу было принято их устраивать, особенно после долгого отсутствия. Планировался веселый ужин в саду на природе, обычный для Беверли-Хиллз, когда ты сам себя обслуживаешь у буфетной стойки, сам ищешь место, где пристроиться с тарелкой, и завершаешь трапезу нырянием в бассейн. Собираться предлагалось с девяти до десяти. Я явился без четверти десять и, как оказалось, поспешил. Под цветными фонарями уже прогуливались редкие пары гостей, но Эйприл все еще одевалась и оркестр не начал играть. Было очевидно, что затишье не скоро сменится всеобщим весельем.

Раз так, решил я, то лучше всего скоротать время у стола с напитками, подкрепившись стаканчиком-другим. Ввиду предстоящей кампании я хотел быть в наилучшей форме, в которой пока себя не чувствовал, ибо полночи не мог заснуть из-за зубной боли.

Подойдя к столу, я вынужден был отметить, что моя идея подкрепиться, хоть и весьма удачная, не отличалась оригинальностью, ибо она также пришла в голову какому-то долговязому типу с желтоватыми волосами. Он, похоже, прочно окопался у стола, никому не собираясь уступать место, и явно имел большой опыт пребывания в барах. Что-то в его облике и манере поднимать и опускать бокал показалось мне странно знакомым. И эти волосы… Где я их раньше видел? Неужели?

– Эгремонт! – воскликнул я.

К счастью, он уже успел осушить свой бокал, потому что в ответ на мое приветствие подпрыгнул дюймов на шесть. Приземлившись, доверительно наклонился к бармену за стойкой. Грудь его тяжко вздымалась.

– Скажите, – спросил он глухим дрожащим голосом, – вы не слышали только что голос?

Бармен сказал, что слышал что-то про ремонт.

– О, вот как?

– Эгги, старый осел! – снова позвал я.

На этот раз он обернулся и уставился на меня. Лицо его осунулось, глаза лихорадочно блестели.

– Реджи? – неуверенно произнес он. Потом, поморгав, осторожно протянул руку и ткнул меня в грудь. И лишь ощутив твердую поверхность, расплылся в счастливой улыбке. – Уфф!

Получив от бармена очередную порцию виски, Эгги сделал хороший глоток и только потом вновь заговорил. Голосом, полным укоризны.

– Реджи, старина, никогда в жизни больше так не делай, – сказал он, смахивая со лба капельки пота, – даже если мы с тобой проживем миллион лет! Я думал, ты за тысячи миль отсюда, и вдруг твой голос зовет меня по имени… такой жуткий и глухой… словно дух, предвещающий смерть. Если я чего и боюсь, так это голосов. Пока ты их не слышишь, все в порядке, но когда начинаются голоса, это начало конца.

Эгги передернул плечами и одним глотком прикончил виски, что его, похоже, окончательно успокоило.

– Ну-ну, – хмыкнул он, – стало быть, и ты здесь, Реджи. Давненько я тебя не видел, с полгода, наверно. Кой черт принес тебя в Голливуд?

– Да вот, хотел тебя повидать.

– Да ну?

– Ну да.

– Вот это по-родственному! Давай, глотни чего-нибудь. Шотландское виски здесь отменное. Эй, бармен, будьте добры, виски с содовой для моего кузена, и мне то же самое!

Я предостерегающе поднял руку.

– Нет-нет, пожалуй, больше не стоит.

– Да ты же еще не начал! – удивился Эгги.

– Я имел в виду тебя. Ты уже хороший.

– Только наполовину, – поправил он, будучи привержен к точности в этом вопросе.

– Ладно, пускай наполовину, но сейчас еще только десять.

– Если человек к десяти часам пьян только наполовину, значит, он плохо старался. Не беспокойся обо мне, Реджи, старина. Ты еще не знаешь всех чудес калифорнийского климата. Он такой бодрящий, что хоть изо дня в день пей все, что не лень, а старушка печень даже не пискнет! Вот почему Калифорнию называют земным раем, а люди целыми поездами прут сюда со всего Среднего Запада с высунутым языком. Да ты, небось, сам за этим приехал, так ведь?

– Я приехал, чтобы увидеться с тобой.

– Ах, да… Ты, кажется, уже говорил.

– Вот-вот.

– Ну так разве я не сказал, что это по-родственному?

– Сказал.

– Так оно и есть. Более чем. Ты где остановился?

– Снял коттедж в Саду Гесперид.

– Как же, отлично знаю это место. А винный погреб у тебя на уровне?

– У меня есть бутылка виски, если ты о нем.

– Именно о нем, о чем же еще! Непременно тебя навещу. Лишний родник никогда не помешает. А пока пей до дна и наливай еще!

С самого начала нашего разговора что-то не давало мне покоя, и только теперь я понял что. В поезде мы говорили с Эйприл про Эгги, и она совершенно определенно заявила, что не знает его. Однако вот же он, здесь, у нее, командует как у себя дома…

– А здесь ты что делаешь? – спросил я, решив немедленно прояснить ситуацию.

– Чертовски хорошо провожу время, – расплылся он в улыбке, – особенно теперь, когда гляжу в твое честное лицо. Как приятно повидать тебя снова, Реджи! Не забудь мне потом рассказать, каким ветром тебя занесло в Калифорнию…

– Ты знаком с Эйприл Джун?

– Эйприл как?

– Джун.

– А что с ней?

– Я спрашиваю, ты с ней знаком?

– Нет, но с радостью познакомлюсь, и со всеми остальными. Вы с ней друзья?

– Это ее вечеринка.

– Рад за нее.

– Значит, ты не приглашен?

Его лицо прояснилось.

– Ах, вон оно что! Теперь понимаю, к чему ты клонишь. Это же Голливуд, дружок, здесь не нужно никаких приглашений! Просто смотришь, где цветные фонарики, и заходишь. Самые счастливые вечера я провел среди людей, которые понятия не имели, кто я такой. Однако сегодня, как ни странно, я присутствую здесь по праву. Меня привели! Как, ты сказал, ее зовут? Эйприл…

– Джун.

– Вот-вот. Теперь припоминаю. Моя невеста работает пресс-секретарем как раз у этой самой Эйприл Джун, вот она-то меня и привела.

Давно уже гадая, как перейти к деликатным темам, я тут же ухватился за представившийся повод.

– Я как раз хотел с тобой об этом поговорить…

– О чем?

– О твоей помолвке.

Говорил я несколько сухо, с отчетливой главосемейной ноткой, побуждаемый уколами старушки-совести, которая вдруг решила напомнить о себе. Надежды, возлагавшиеся на меня Плимсоллом и тетушкой Кларой, пока никак не оправдывались. Посланный, чтобы вернуть на путь истинный этого оболтуса, я за целую неделю палец о палец не ударил. Как сошел с поезда в Лос-Анджелесе, так ни разу и не вспомнил о поручении. Вот что может сделать с человеком любовь.

Эгги напряженно обдумывал мои слова.

– О помолвке? – переспросил он.

– Да.

– О моей помолвке?

– О твоей.

– А что с ней?

– Вот именно, что с ней?

– Я – счастливейший из смертных.

– В отличие от тетушки Клары, – сухо заметил я.

– Какой тетушки Клары?

– Твоей матери.

– Ах, мамаша! Как же, помню. Выпьем за нее!

– Нет.

– Ну, как хочешь. Хотя это не слишком вежливо. Так что там с ней стряслось? Почему она не счастливейший из смертных?

– Потому что совсем извелась из-за тебя.

– Боже правый, с какой стати? Со мной все в порядке.

– Ни черта не в порядке! Стыдись, Эгремонт! Удрал в Голливуд и качаешь в себя всякую дрянь, как насос…

– Меньше пафоса, старина! – слабо запротестовал он. Не в бровь, а в глаз. Я и правда несколько переборщил.

Однако мне казалось, что возвышенный стиль был здесь как раз к месту. Нет ничего лучше старого доброго викторианства, если хочешь кого-нибудь от души пропесочить.

– Говорю как могу. На тебя тошно смотреть!

Лицо Эгги исказилось болезненной гримасой.

– И это говорит Реджинальд Хавершот? – укоризненно начал он. – Мой кузен Реджинальд, который в позапрошлый Новый год в компании со мной и Стинкером Помроем расколотил двадцать три бокала в Европейском кафе и был вышвырнут оттуда со скандалом и дракой…

Я остановил его спокойным жестом. Истинная любовь настолько очистила меня, что воспоминания о былых подвигах вызывали лишь отвращение.

– Не будем об этом, сейчас меня интересуют твои дела. Ты давно помолвлен?

– Довольно-таки.

– Значит, собираешься жениться?

– Да, мой друг, именно так.

Я затруднился сразу что-либо ответить. Старый Плимсолл велел мне употребить все свое влияние, но где его взять? У Эгремонта собственных денег больше чем достаточно. Пригрози я, что оставлю его без единого шиллинга, он лишь попросит показать ему этот шиллинг, пожмет плечами и пойдет своей дорогой.

– Ну что ж, если собираешься, – сказал я, – то, по крайней мере, бросил бы пить…

Эгги покачал головой.

– Ты не понимаешь, старина. Я не могу. У меня есть подозрение, что эта девушка решилась на помолвку в надежде меня исправить. Представляешь, как глупо она себя почувствует, если я вдруг возьму и исправлюсь сам, без ее помощи! Это совсем собьет ее с толку. Чего доброго, совсем потеряет интерес и бросит меня. Тут не все так просто, знаешь ли. Мне представляется самой надежной и здравой политикой поддерживать разумную степень опьянения до самого венчания, а потом, в течение медового месяца, постепенно снижать градус.

Теория казалась не хуже всякой другой, однако у меня не было времени в нее вникать.

– Кто эта твоя невеста?

– Ее зовут… м-м… – Эгги мучительно наморщил лоб. – Э-э… Спроси ты меня еще час назад – даже полчаса… О! – оживился он. – Вот и она! Пусть сама и скажет!

Он приветственно помахал рукой. Я обернулся. Через лужайку к нам направлялась девушка. Довольно стройная, но хорошенькая или нет, я определить не мог, потому что лицо оставалось в тени. Она помахала в ответ.

– Эгги, вот ты где! Так я и думала.

Звук ее голоса заставил меня вздрогнуть и вглядеться пристальнее. В тот же самый момент что-то в моем облике заставило ее саму вздрогнуть и уставиться на меня. И так мы вглядывались друг в друга несколько мгновений, пока последние сомнения не отпали.

Она смотрела на меня, я – на Энн Баннистер.

– Энн! – воскликнул я.

– Баннистер! – подхватил Эгги, хлопнув себя по лбу. – Я знал, что рано или поздно вспомню! Так и вертелось на языке. Привет, Энн! Познакомься с моим кузеном Реджи.

– Мы уже встречались, – сказала она.

– В смысле, не сегодня?

– Задолго до сегодня. Мы – старые друзья.

– Старые друзья?

– Очень старые.

– Тогда мы просто обязаны за это выпить. Эй, бармен…

– Нет, – отрезала Энн. – И вообще, хватит ошиваться у стойки.

– Но разве мы не отпразднуем…

– Нет.

– О! – Эгги тяжело вздохнул.

– Эгремонт Маннеринг, ты сейчас пойдешь прогуляешься и вернешься трезвым как стеклышко.

– Я уже как стеклышко…

– Тогда как алмаз! Ни слова больше!

С Энн всегда было трудно спорить. Я заметил это еще в прежние времена. Маленькая, живая, полная огня и энергии, из тех, кто умеет расчистить себе путь. Эгги потрусил прочь, как овечка, с безропотным видом, и мы остались вдвоем.

Некоторое время царило молчание. Я погрузился мыслями в прошлое, она, по-видимому, тоже.

Для полноты картины я, пожалуй, расскажу о прошлом, в которое мы погрузились. Энн Баннистер, как я уже упомянул, была журналисткой, и мы познакомились во время ее отпуска в Каннах. Очень подружились, я сделал предложение, она не возражала. Все шло как по маслу, до поры до времени.

Потом, совершенно неожиданно, помолвка расстроилась. Наша любовь мчалась вперед на всех парах, и вдруг – крушение. Случилось вот что. Однажды тихим вечером мы сидели рядышком на веранде казино Пальм-Бич, любуясь водами средиземноморской лагуны, залитой лунным светом. Энн сжала мою руку и нежно прижалась ко мне, ожидая слов любви, на которые имела полное право рассчитывать. Я обнял ее за плечи и сказал:

– Черт, мои ноги!

Я имел в виду, что они болели. В тот момент, когда я обнял ее, боль прямо-таки пронизала меня. В тот вечер я обул новые лакированные туфли, а вы знаете, что творят эти модные фасоны с человеческими конечностями. Впрочем, я не отрицаю, что момент для моего замечания был выбран не самый подходящий. Энн восприняла его в штыки. Она была явно разочарована. Даже отвернулась, причем с весьма раздраженным видом. В надежде исправить положение я наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в затылок.

На самом деле все было правильно, в смысле, само намерение, однако я не учел, что во рту у меня дымилась сигара, а когда осознал этот факт, было уже поздно. Отпрыгнув и зашипев, как ошпаренная кошка, Энн обозвала меня бесчувственным пентюхом и заявила, что между нами все кончено, а когда на следующий день я явился в гостиницу с цветами, чтобы начать все сначала, оказалось, что она уехала. Так она и ушла из моей жизни…

Чтобы вернуться теперь, через два года.

Признаюсь, я несколько растерялся, оказавшись лицом к лицу с осколком тех безвозвратно ушедших дней. Сталкиваясь с девушкой, с которой когда-то был помолвлен, всегда испытываешь неловкость. Не знаешь толком, как себя вести. Если радуешься жизни, ей обидно, а если вешаешь нос, то так и видишь ее злорадную ухмылку, мол, ага, получил, так тебе и надо! О собственной гордости тоже не следует забывать. Пожалуй, лучше всего состроить этакую холодную непроницаемую мину, как у героев романов.

Что касается Энн, то она уже вполне овладела собой – женщины искушеннее в этих делах, чем мужчины.

– Ба! – сказала она, приветливо улыбнувшись, словно я был просто знакомым, мало что значащим для нее, но которого приятно вновь увидеть. – Реджи! Какими судьбами?

Ну что ж, все правильно. В конце концов, что было, то прошло. Драма осталась позади. Когда она порвала со мной, я здорово дергался. Не стану врать, что потерял сон и мне кусок в горло не лез – сплю я всегда как бревно и ем от души трижды в день, невзирая ни на какие душевные трагедии, – но все же что-то в моей жизни разладилось. Ходил мрачный, раздраженный, много курил, почитывал слезливые сонеты, в общем, вы понимаете. Однако теперь все давно уже прошло, и мы вполне могли общаться спокойно, как друзья, так что, следуя ее примеру, я ответил легко и добродушно:

– Привет! Рад тебя видеть.

– Как поживаешь?

– Спасибо, неплохо.

– Ноги больше не беспокоят?

– Нисколько.

– Вот и отлично.

– Выглядишь на все сто.

Тут я нисколько не преувеличил. Энн была из тех, кто всегда выглядит так, словно только что сделал гимнастику и принял холодный душ.

– Спасибо, не жалуюсь. А тебя каким ветром занесло в Голливуд?

– Да так, разные дела… – Я замялся. Возникла неловкая пауза. – Так ты, значит, обручилась со стариной Эгги?

– Да. Меня, похоже, тянет к вашей семье.

– Пожалуй.

– Ты не против?

Я подумал, прежде чем ответить.

– Ну, на мой взгляд, это, пожалуй, самое лучшее, что Эгги сделал за всю свою жизнь. А вот ты… Твое будущее представляется не слишком радужным.

– Почему? Тебе не нравится Эгги?

– Я люблю его как родного брата, мы друзья с младенчества, только мне кажется, что для домашнего употребления тебе больше подошел бы кто-нибудь, кто хоть иногда бывает трезвым.

– У Эгги все в порядке.

– Это точно, – хмыкнул я. – Его-то все устраивает.

– В нем много хорошего.

– О да! И с каждой минутой все больше.

– Его главная беда – слишком много денег и свободного времени. Все, что ему нужно, это работа, и я нашла ему работу.

– И он согласился? – недоверчиво спросил я.

– Еще бы не согласился.

Я уважительно взглянул на нее.

– Энн, ты просто чудо!

– С какой это стати?

– Никому еще не удавалось запрячь Эгги.

– Ну что ж, все когда-нибудь бывает в первый раз. Завтра он начнет работать.

– Здорово! Не могу не посочувствовать тому, на кого он будет работать, но все равно здорово. Все родственники так волновались…

– И неудивительно. Вот уж кто умеет заставить семью поволноваться! Иов легко отделался, что не был с ним в родстве.

Сад наполнялся гостями, и жаждущие души потянулись к нашему столу, как львы к водопою. Мы отошли в сторону.

– А ты чем занимаешься? – поинтересовался я. – Небось трудишься как пчелка?

– Ага, – кивнула она. – Какая ни есть, а работа.

– Что значит, какая ни есть? Ты как будто не слишком довольна?

– Не очень.

– А мне казалось, что тебе очень подходит заниматься рекламой.

– Чем? – подняла брови Энн.

– Эгги сказал, что ты – пресс-секретарь Эйприл Джун, – пояснил я.

– Он слегка поспешил. Я только надеюсь им стать, но пока еще ничего не решено. Вот если выгорит одно дельце…

– Какое?

– Да так, один мой план. Если получится, как задумано, она даст «добро», так и сказала. Дня через два будет ясно, а пока я то ли гувернантка, то ли нянька.

– Как? – не понял я.

– Не знаю даже, как толком объяснить, – поморщилась Энн. – Ты слышал что-нибудь о малыше Джо Кули?

– А, ребенок-кинозвезда, – кивнул я. – Эйприл Джун, кажется, говорила, что он снимался в ее последнем фильме.

– Он самый. Вот за ним я и присматриваю. Хожу следом, охраняю и все такое.

– А как же газета? Я думал, ты журналистка.

– Была до последнего времени, но наступил кризис, и из газеты меня уволили. Я было сунулась в другие, но куда там – в наше время даже внештатной работы не найдешь. Вот и пришлось браться за что попало, не помирать же с голоду. Так и оказалась нянькой при Джо.

У меня сжалось сердце. Я знал, как она любила свою работу.

– Вот ведь как… Сочувствую.

– Спасибо, Реджи, я знаю, какое у тебя доброе сердце.

– Ну, не знаю, – смутился я.

– Да-да, прямо золотое, – улыбнулась она. – Если бы не ноги…

– Черт побери! – вскинулся я. – Может, хватит твердить об этом?

– Разве я твержу?

– Еще бы! Уже второй раз выкапываешь на свет божий мои несчастные ноги! Если бы ты знала, как они меня достали в тот вечер… Я думал, они вот-вот разлетятся вдребезги. Ладно, что уж теперь… Я правда переживаю за тебя. Работенка, конечно, не сахар.

– Ну, на самом деле она не так уж плоха. Не буду строить из себя мученицу. Малыш Джо просто прелесть, он такой забавный.

– Так или иначе, это не для тебя. Я же знаю, ты любишь бывать здесь и там, высматривать, вынюхивать, искать горяченькое, или как там оно у вас называется…

– Спасибо за сочувствие, Реджи, но ты не слишком переживай, думаю, все скоро наладится. Я почти уверена, что то, о чем я говорила, получится – иначе просто быть не может, – и тогда я восстану из праха и воспарю к новым высотам.

– Хорошо бы.

– Хотя и тут есть свои минусы: работать на Эйприл Джун совсем не сладко.

– Как? Почему?

– Она стерва.

Я содрогнулся от носа до кормы, словно корабль под натиском волн.

– Она кто!

– Стерва, – отчеканила Энн. – Правда, другое слово было бы точнее, но «стерва» приличнее.

Мне стоило нечеловеческих усилий сдержать свои чувства.

– Эйприл Джун, – произнес я с расстановкой, – самая прекрасная и благородная девушка на свете! Прелестное, божественное создание, равного которому не найдешь, проживи хоть тысячу жизней, и столь же доброе. Она чудесна, великолепна, она лучше всех. Она само совершенство!

Энн прищурилась.

– Эй, что все это значит?

Мне нечего было скрывать.

– Я люблю ее!

– Да ты что?

– Именно так.

– Невероятно!

– Это правда. Я готов целовать землю, по которой она ступает.

– Елки зеленые!

– Не знаю, что означает сие изысканное выражение, но повторяю и настаиваю: я готов целовать землю, по которой она ступает!

Помолчав, Энн произнесла с видимым облегчением:

– Ладно… Слава богу, у тебя нет ни единого шанса. Эйприл в твою сторону даже не взглянет.

– Почему это вдруг?

– По всему Голливуду идут разговоры, что она уже подцепила какого-то английского придурка по имени лорд Хавершот. Замуж за него собирается.

Мощный электрический разряд пронизал меня с головы до пяток.

– Что?

– Вот так, – усмехнулась Энн.

– На самом деле?

– Нисколько не сомневаюсь.

У меня перехватило дыхание. Цветные фонарики вокруг заплясали, выделывая кренделя.

– Ура! Это же я!

– Что?

– Я самый и есть! С тех пор, как мы с тобой… э-э… виделись в последний раз, в нашей семье несколько повысилась смертность, и титул достался мне.

Она вытаращила глаза.

– Черт побери!

– Почему вдруг «черт побери»?

– Какой ужас!

– Никакого ужаса. Я счастлив.

Энн вцепилась в мой пиджак.

– Реджи, не надо! Не выставляй себя на посмешище!

– Почему?

– Поверь мне, она принесет тебе лишь несчастье! Пускай от нее зависит мой кусок хлеба, но я обязана открыть тебе глаза. Ты просто милый дурачок, который не замечает очевидного. Эта женщина – ядовитая гадина, она на всех наводит страх. Тщеславная, лживая, корыстная, у нее каменное сердце!

Я невольно рассмеялся.

– Каменное, говоришь?

– Стальное!

Ну и чушь. Просто обхохочешься.

– Ты так считаешь? – фыркнул я. – Странно, в высшей степени странно. Потому что как раз в первую очередь она нежна, чувствительна, легко ранима и все такое прочее. Позволь привести лишь один пример. Когда мы ехали в поезде, я стал описывать ей пятый раунд из последнего боя на чемпионате по боксу, и что бы ты думала? Едва услышав про кровь, она закатила глаза и грохнулась в обморок!

– Она? В обморок? – скривилась Энн.

– По полной программе! Я в жизни не видывал такой женственности.

– А тебе не пришло в голову, что это была игра?

– Игра?

– Спектакль. И похоже, весьма успешный, поскольку теперь, как я слышала, ты всюду бегаешь за ней с блеянием, как овечка.

– С каким таким блеянием?

– Именно с блеянием, об этом говорят во всех клубах. В ясный день тебя слышно на милю в округе. Бедняжка Реджи, как же она тебя одурачила! Да эта женщина не пропускает ни одного боя в Лос-Анджелесе, она просто упивается ими.

– Не верю.

– Уверяю тебя, так и есть, – не унималась Энн. – Неужели ты не видишь, что она разыгрывает роль, и только потому, что ты лорд Хавершот? Ей нужен титул, и больше ничего. Ради бога, Реджи, беги, пока еще есть время!

Я холодно взглянул на нее и высвободил пиджак.

– Давай переменим тему.

– Не могу говорить ни о чем другом.

– Тогда вообще прекратим. Не знаю, осознаешь ли ты это, но мы опасно приблизились к тому, что называется порочить доброе имя женщины. За такое можно и из клуба вылететь.

– Реджи, послушай меня…

– И не подумаю.

– Реджи!

– Нет. Разговор окончен.

Энн печально вздохнула.

– Ну, как знаешь. Да и глупо было надеяться вразумить такого идиота… Эйприл Джун! Подумать только!

– Не говори «Эйприл Джун» таким тоном!

– А каким же еще?

– Хочу довести до твоего сведения, что он мне не нравится, – холодно заметил я. – Ты произнесла ее имя, словно название неприличной болезни.

– Именно так я и собираюсь его дальше произносить! – бросила она. – Эйприл Джун!

Я сухо поклонился.

– Что ж, как угодно. В конце концов, твои методы звуковоспроизведения касаются только тебя. Я должен идти, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяйке, вон она идет. А ты можешь отойти куда-нибудь подальше и повторять «Эйприл Джун» в свое удовольствие до конца приема, пока дом не запрут и кошку не выгонят.

– Ее не выгонят, она тут главная.

Не унижаясь до ответа на столь вульгарную реплику, я отвернулся и пошел прочь. Глаза Энн впились мне в спину, я чувствовал их, как Эгги – своих пауков, но оборачиваться не стал. Направился прямиком туда, где Эйприл приветствовала гостей, и протиснулся вперед, чтобы поскорей увести ее из толпы и поговорить наедине на тонкую и чувствительную тему.

Это оказалось нелегко, но в конце концов, покончив с обязанностями хозяйки и убедившись, что все идет как надо, Эйприл оставила народ развлекаться самостоятельно, и мне удалось усадить ее за столик на двоих на краю лужайки. Бифштекс, пирог с почками, салаты… Наконец мы углубились в ванильное мороженое. Все это время моя решимость швырнуть к ее ногам свое сердце только росла. Оскорбительные замечания Энн нисколько меня не смутили. Полный вздор, нечего и думать. Наблюдая, с каким аппетитом моя возлюбленная наворачивает пирог, я просто не мог поверить, что она хоть в чем-то отступает от совершенства. Решительный разговор должен был вот-вот состояться, надо было лишь дождаться нужного психологического момента, и едва момент высунет нос, обрушиться на него, как груда кирпича.

Эйприл рассказывала о своей работе. Она надеялась тихо смыться и лечь пораньше, чтобы завтра в шесть утра быть в полном гриме на съемочной площадке – предстояла какая-то пересъемка. Одна мысль о том, чтобы выползти из постели в такую рань, заставила меня содрогнуться от жалости и сочувствия.

– Шесть утра! – воскликнул я. – Боже мой!

– Да, жизнь у актрисы нелегкая, – согласилась Эйприл. – Боюсь, публика даже не подозревает насколько.

– Ужасно.

– Иногда я так устаю…

– Но все-таки, – заметил я, намекая на светлую сторону, – это ведь хорошие деньги, правда?

– Деньги! – презрительно бросила она.

– И слава!

Эйприл проглотила большую ложку мороженого.

– Деньги и слава ничего не значат для меня, лорд Хавершот, – произнесла она с улыбкой праведницы.

– Вот как?

Она покачала головой.

– Свою награду я вижу лишь в том, что дарю людям счастье, стараюсь изо всех своих слабых сил подбодрить этот измученный мир, дать трудящимся массам хоть мельком взглянуть на что-то большее, лучшее, возвышенное.

– О! – благоговейно кивнул я.

– Вам, наверное, кажутся глупыми мои слова.

– Нет-нет, вовсе нет!

– Я так рада… Понимаете, это у меня нечто вроде религии, а я как бы жрица. Представляю унылую серую жизнь миллионов и убеждаю себя, что все мои тяжкие труды и гнетущее бремя славы – ничто по сравнению с тем лучом света, который я дарю людям. Вам не смешно слушать такую чушь?

– Что вы, нисколько!

– Взять, к примеру, Питсбург. Они там на меня так и кидаются. Моя предпоследняя картина собирала по двадцать две тысячи в неделю. Просто невероятно! Я так счастлива… потому что мне удалось внести хоть немного света в их тусклое существование. А Цинциннати? Меня там на руках носили! Ведь в Цинциннати жизнь у людей тоже такая унылая…

– Замечательно!

Эйприл вздохнула.

– Наверное. То есть, да, конечно. В смысле, насчет тусклой жизни. Но разве этого достаточно? Вот о чем невольно себя спрашиваешь, особенно когда ощущаешь одиночество. Так хочется иногда сбежать от всего этого и вкусить простого человеческого счастья, стать обыкновенной женой и матерью. Стоит только представить себе топот маленьких ножек…

Вот оно! Чего еще ждать? Если это не тот самый психологический момент, то я ничего не смыслю в психологических моментах.

Я подался вперед. Слова «дорогая, будьте моей» готовы уже были сорваться с моих уст… как вдруг у меня в голове словно разорвалась бомба, заставив мгновенно переменить тему. Только что в моей душе пылал романтический огонь, и все мысли вращались вокруг девушки, сидящей напротив, и того, что мне нужно ей сообщить, а в следующий момент я уже прыгал как сумасшедший с прижатой к щеке рукой, переживая адские муки.

То ли в результате случайного самовозгорания, то ли потому, что я неосторожно принял на борт слишком большой груз мороженого, но разлюбезный зуб хавершотовской мудрости внезапно решил заявить о себе.

Я давно уже подозревал его в коварных замыслах и, конечно же, должен был с самого начала занять твердую позицию, но вы же сами знаете, как бывает во время путешествия. Не решаешься довериться незнакомому дантисту, говоришь себе: «Потерпи, старик, пока вернешься в Лондон и спокойненько усядешься в кресло к маэстро, который пользовал тебя еще с молочных зубов». Ну, а потом тебя прихватывает в самый неподходящий момент, как оно, собственно, и случилось.

Вот такие дела. Понятно, что в таком состоянии человеку не до душевных излияний. Вынужден признаться, что любовь, брак и маленькие ножки мгновенно вылетели у меня из головы. Поспешно распрощавшись, я оставил Эйприл за столиком и бросился в аптеку, что возле отеля Беверли-Уилшир, в поисках временных средств облегчения, а на следующий день уже сидел в приемной, готовясь к свиданию с И. Дж. Зиззбаумом, виртуозом щипцов.

И вот наступил тот самый момент, с которого, если вы помните, я собирался начать эту историю, пока приятель-литератор не вразумил меня. Как уже упоминалось, я сидел в кресле, а напротив, в другом кресле, перелистывая картинки в «Нэшнл джиографик», сидел мальчик, чем-то похожий на маленького лорда Фаунтлероя. Левая щека у него вздулась, как и у меня, из чего я заключил, что мы оба томимся в ожидании грозного вызова.

Как я заметил, это был ребенок с необычайными внешними данными, которые не портила даже распухшая щека. Золотистые кудри, большие выразительные глаза и длинные ресницы, затенявшие их, когда он опускал взгляд на «Нэшнл джиографик».

Я никогда не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. Ободрить друг друга, обменявшись приветливыми замечаниями, пусть всего лишь о погоде, или промолчать? Я как раз взвешивал эту проблему в голове, когда мой сосед в очередной раз отложил свой журнал и в упор посмотрел на меня.

– А где остальные ребята? – спросил он.

Я задумался. Смысл вопроса ускользал от меня. Странный ребенок. Один из тех, кто, как принято выражаться, говорит загадками. Он продолжал смотреть на меня вопросительно, я ответил таким же взглядом.

Потом, решив взять быка за рога и отметая все частности, я спросил:

– Какие ребята?

– Газетчики.

– Газетчики? – удивленно переспросил я. Он нахмурился.

– Так вы не репортер?

– Нет.

– Тогда что здесь делаете?

– Пришел рвать зуб.

Казалось, мальчишка был неприятно удивлен.

– Не может быть, – сказал он подчеркнуто сухо.

– Очень даже может, – ответил я.

– Это я пришел рвать зуб.

Мне в голову тут же пришло возможное решение.

– А если мы оба, – выложил я свою идею, – пришли рвать зуб? То есть, ты один, а я другой. Так сказать, зуб «А» и зуб «Б»?

Мальчик все еще выглядел встревоженным.

– Вам на сколько назначено? – спросил он подозрительно.

– На три тридцать.

– Не может быть! Это мне назначено на три тридцать.

– В таком случае, мне тоже, – поджал я губы. – И. Дж. Зиззбаум выразился в высшей степени определенно. Мы договаривались по телефону, и его слова не давали никакого повода для сомнений. «Три тридцать», – сказал И. Дж. Зиззбаум так же ясно, как я тебя перед собой вижу.

Ребенок слегка успокоился. Наморщенный лоб разгладился, взгляд стал мягче. Он явно больше не подозревал во мне похитителя или бандита. На него будто снизошел небесный свет.

– Вот оно что, Зиззбаум! – протянул он. – Тогда понятно. А мне нужен Буруош.

Оглядевшись, я только теперь заметил, что двери имеются по обе стороны приемной. На одной из них было написано «И. Дж. Зиззбаум», а на другой – «Б. К. Буруош». Таким образом, загадка благополучно разрешилась. То ли будучи старыми приятелями по зубоврачебному колледжу, то ли из соображений экономии парочка клыкодеров обходилась одной общей приемной.

Убедившись, наконец что на его права никто не покушается, ребенок стал сама вежливость. Видя во мне уже не соперника, а своего ближнего, оказавшегося в аналогичных скорбных обстоятельствах, он осведомился с доброжелательным интересом:

– Сильно болит?

– Чертовски сильно, – скривился я.

– У меня тоже. Ух ты, как болит!

– И у меня «ух ты».

– У вас куда больше отдает?

– Не знаю… во все места, с головы до пяток.

– У меня тоже. Ну и зуб мне достался!

– И мне.

– Спорим, мой хуже, чем ваш?

– Ха!

Подумав, он выложил главный козырь:

– Мне дадут газ!

– Мне тоже, – парировал я.

– Спорим, мне больше, чем вам?

– Ха!

– Спорим на триллион долларов?

Мне показалось, что беседа снова начинает терять дружеский дух и вот-вот скатится до уровня обычной перепалки. Поэтому, в надежде восстановить гармонию, я решил переменить тему и задать вопрос, который заинтриговал меня с самого начала – помните, когда я заметил, что мальчишка говорит загадками? Что означали его таинственные слова?

– Может, ты и прав, – сказал я примирительно. – Однако, так или иначе, почему ты вдруг решил, что я репортер?

– Потому что их сюда скоро целая толпа набежит! – усмехнулся он.

– Да что ты говоришь?

– Вот увидите. Репортеры, фотографы и все прочие.

– Зачем? Смотреть, как тебе рвут зуб?

– А как же! Мой зуб – отличная тема для новостей.

– Да неужели?

– Еще бы. Завтра он будет на верхних полосах всех газет.

– Твой зуб?

– Мой зуб. Послушайте, когда мне в прошлом году вырывали гланды, это потрясло основы цивилизации! Я вам не просто какой-нибудь, знаете ли…

– Хочешь сказать, ты знаменитость?

– Вот-вот, как раз это и хочу сказать. Я – Джо Кули.

Твердо придерживаясь правила не появляться там, где, согласно донесениям моих осведомителей, можно встретить детей, я никогда не видел своими глазами этого сорванца. Однако имя его мне, разумеется, попадалось. О нем, как вы знаете, упоминали и Энн, и Эйприл Джун.

– Ах, вон оно что! – улыбнулся я. – Джо Кули? Понятно.

– Вот-вот, я самый и есть.

– Как же, слыхал.

– Еще бы!

– Кроме того, я знаком с твоей нянькой.

– С кем? – возмутился он.

– Ну… с гувернанткой или как там она называется. Энн Баннистер.

– Ах, она… – протянул он. – Энн – классная девчонка.

– Согласен, – кивнул я.

– Просто супер, и не слушайте, если кто-нибудь скажет иначе.

– Не буду.

– Суперкласс, – продолжал он. – Да, сэр, вот что такое Энн…

– Эйприл Джун, – прервал я его, – тоже о тебе говорила.

– Правда? И что же?

– Что ты снимался в ее последней картине.

Лицо мальчишки потемнело.

– Вот как? – фыркнул он злобно. Он был явно задет за живое. По-видимому, желая лишь поддержать беседу, я случайно вторгся в святая святых. – Ну и нахальство! В ее, значит, последней картине. Это она была в моей последней картине!

Пофыркав еще немного, он снова поднял «Нэшнл джиографик». Журнал заметно дрожал в его руках. Лишь через некоторое время, справившись с чувствами, он снова заговорил:

– Значит, вы знаете эту гадину?

Теперь и я, в свою очередь, задрожал от ярости.

– Кого?

– Эту гадину, Эйприл Джун.

– Как ты сказал? – набычился я.

– Я сказал, гадину. С какой стороны ни смотри, ничего другого не высмотришь.

Я с трудом овладел собой.

– Знай, что ты говоришь о женщине, которую я люблю!

Мальчишка открыл было рот, но я остановил его холодным жестом:

– Я бы попросил!

В приемной снова воцарилась тишина. Он перелистывал свой «Нэшнл джиографик», я перелистывал свой. Некоторое время ничего нового не происходило. Потом я подумал: «Черт с ним!» – и решил протянуть оливковую ветвь. Глупо двум товарищам по несчастью на пороге расставания с зубом сидеть и отгораживаться друг от друга «Нэшнл джиографиком» вместо того, чтобы приятной беседой отогнать мысли о предстоящем испытании.

– Значит, ты Джо Кули? – спросил я.

Мой сосед правильно меня понял и охотно принял руку дружбы.

– Никогда не слышал ничего вернее, – приветливо ответил он. – Так оно и есть. Малыш Джо Кули, Кумир Американских Матерей. А вы кто?

– Мое имя Хавершот.

– Англичанин?

– Да.

– Давно в Голливуде?

– Где-то с неделю.

– Где остановились?

– Снял коттедж в Саду Гесперид.

– Ну и как вам тут, нравится?

– Ничего местечко, на уровне, – хмыкнул я.

– Это вы еще не видели Чилликот в штате Огайо, – мечтательно вздохнул он.

– А что там?

– Я родом оттуда. Вот куда бы махнуть! Да, сэр, туда и только туда, в старый добрый Чилликот!

– Скучаешь по дому, значит?

– А то!

– Но здесь-то, наверное, тоже неплохо живется?

Лицо мальчика омрачилось. Очевидно, я опять сказал что-то не то.

– Кому как, – фыркнул он. – Мне – не очень.

– Почему?

– Почему? – переспросил он. – Я вам скажу. Потому что я тут вкалываю, как каторжник на цепи, вот почему! В настоящей тюрьме или в Иностранном легионе, небось, и то легче. Знаете что?

– Да?

– Как вы думаете, что старый Бринкмайер написал в моем контракте?

– Что?

– Вставил туда специальный пункт, чтобы я жил у него дома и под его присмотром!

– А кто этот Бринкмайер?

– Хозяин той компании, на которую я работаю.

– И тебе не нравится его присмотр? – догадался я.

– Да нет, он-то сам ничего, – махнул рукой мальчик. – Безобидный старикашка. А вот его сестрица Беула… Как раз она это все и придумала. Вертит им как хочет. Злобная, как надсмотрщик на плантации. Читали про Симона Легри?

– Да.

– Вот вам Беула Бринкмайер собственной персоной. Знаете, кто такой серф?

– Который на волнах катается?

– Да нет, не то совсем… Такой английский средневековый раб, вечно задавленный, забитый, над которым все измываются. Вот это я и есть. Господи, ну и жизнь, врагу не пожелаешь. Хотите, расскажу?

– Давай.

– Мне не разрешают играть на улице, чтобы я не поранился. Собаку завести тоже нельзя, потому что может укусить. Даже в бассейн не пускают – вдруг утону. А самое главное, вы только представьте – ничего сладкого! Чтобы, не дай бог, не растолстел.

– Да ты что? Правда?

– Как на духу. Все в контракте записано. «Вторая сторона, в дальнейшем именуемая «актер», обязуется воздерживаться от любого вида мороженого, включая сливочное и шоколадное, а также конфет, сливочной помадки и леденцов, далее именуемых кондитерскими изделиями, что подразумевает также пончики, пастилу, пироги с сезонной начинкой, торты и прочие мучные изделия». И представляете, мой юрист позволил им это туда запихнуть!

Я едва поверил своим ушам. Хавершоты всегда отличались завидным аппетитом, и, слушая рассказы о разных там диетах, я неизменно впадаю в мрачное настроение. Представляю, что бы я почувствовал, лиши меня кто-нибудь в столь нежном возрасте доступа к сладостям!

– И ты не послал их? – возмущенно воскликнул я.

– Не могу.

– Так любишь свое искусство?

– Да нет, не слишком.

– Тебе нравится нести солнечный свет в тусклую жизнь Питсбурга и Цинциннати?

– Да пусть они хоть удавятся в своем Питсбурге! И в Цинциннати тоже.

– Тогда, может, ты считаешь, что деньги и слава стоят всех этих ужасных лишений?

Мальчик презрительно фыркнул. Похоже, к деньгам и славе он питал такое же равнодушие, как Эйприл Джун.

– Да что в них хорошего? Я их что, съесть могу? Эх, дать бы им всем хорошего пинка и вернуться туда, где сердца чисты, а люди остались людьми, – в Чилликот, Огайо. Домой, к матери. Попробовали бы вы ее жареных цыплят по-южному! А как бы она мне обрадовалась! Но я не могу, у меня пятилетний контракт, и будьте уверены, они заставят меня его выполнить.

– Понимаю, – вздохнул я.

– Да-да, я – настоящий дядя Том. Только знаете что? Я еще дождусь своего часа. Когда-нибудь же я вырасту, правда? И тогда… Ну, держитесь тогда у меня!

– И что ты сделаешь?

– Как что? Так заеду в рыло этой Беуле…

– Как, ударишь женщину? – укоризненно поморщился я.

– Еще как ударю, можете не сомневаться! Да, сэр, она получит свое. А вместе с ней еще шесть режиссеров и целая куча их помощников и распорядителей. И мой агент по рекламе, ему тоже рыло начищу. Да, сэр! На самом деле, – философски заметил он, – трудно найти человека, которому я не собираюсь дать по морде, когда вырасту. Чтобы не забыть, я заношу все имена в записную книжку.

Он замолк, погрузившись в мечты, а я не мог придумать, что ответить. Да и никакие слова не смогли бы ободрить этого несчастного ребенка. Пыточные клещи слишком глубоко вошли в его плоть, чтобы обыкновенное «выше нос, старина» могло принести хоть какую-то пользу.

Впрочем, как оказалось, я и не располагал временем для утешений, поскольку в этот самый момент входная дверь распахнулась, и приемную заполонила толпа паразитов обоего пола с фотокамерами и блокнотами. Шум поднялся такой, что вставить хоть слово было невозможно. Я снова уткнулся в свой «Нэшнл джиографик», а вскоре появилась медсестра в белом халате и сообщила, что Б. К. Буруош стоит наготове со щипцами, и вся оголтелая банда рванула в кабинет, продолжая сыпать вопросами.

Вскоре другая медсестра в таком же халате показалась из-за противоположной двери и дала понять, что И. Дж. Зиззбаум весь извелся в ожидании, так что мне оставалось лишь вручить свою грешную душу Всевышнему и последовать в операционную.

И. Дж. Зиззбаум оказался довольно угрюмым типом. Он явно принадлежал к числу дантистов, терзаемых тайной печалью. В ответ на мое приветствие он лишь мрачно указал в сторону кресла. Сильный, молчаливый дантист, твердый как кремень.

Меня, напротив, охватила непреодолимая тяга к общению. Оставшись один на один с зубодером, я всегда себя так веду. Рискну предположить, что и вы тоже. Вероятно, идея состоит в том, чтобы отвлечь злодея приятной беседой и заставить забыть о своих черных замыслах. Едва войдя в кабинет, я тут же принялся сыпать словами:

– Привет, привет! Вот и я. Добрый день, как поживаете? Чудесная погода, не правда ли? Что, сесть сюда? Отлично! Откинуть голову? С удовольствием. Ну, и открыть рот, конечно же. Пожалуйста!

– Шире, – уныло произнес И. Дж. Зиззбаум.

– Так широко, как только захотите… А как насчет старого доброго веселящего газа, у вас его хватит? Оч-чень хорошо! Вы знаете, – заискивающе улыбнулся я, – меня так давно не усыпляли – целую вечность! Лет с двенадцати, кажется, а может, и раньше – я помню, что был тогда в начальной школе, а в начальной школе учатся еще в нежном возрасте… Кстати, о детях: как вы думаете, кого я встретил в приемной? Самого Джо Кули, ни больше, ни меньше, и, по странному совпадению, ему тоже будут давать газ! Мир тесен, как говорится…

Я осекся, кляня в душе свою бестактность. Даже в отсутствие мгновенной гримасы, исказившей выразительную физиономию И. Дж. Зиззбаума, можно было бы догадаться, что затронутая тема для него болезненна. Мне вдруг стало ясно, почему в этот день мой эскулап – совсем не тот лучезарный И. Дж. Зиззбаум, чей веселый смех и тонкие остроты делали его душой ежегодных дантистских съездов. Его угнетало сознание того факта, что главный приз зубоврачебных скачек – удаление первого коренного у самого малыша Джо Кули – достался не ему, а коварному сопернику.

Без сомнения, щелчки фотокамер и репортерские выкрики были слышны и здесь, в кабинете, заставляя проигравшего вновь и вновь горестно размышлять о том, что папаша Буруош завтра увидит свое имя на первых полосах всех бульварных листков и станет хоть ненадолго любимцем широкой публики, в то время как он сам будет вынужден удовольствоваться лишь обычным скромным гонораром. Такое невезение выбило бы из колеи даже самого жизнелюбивого дантиста.

Я смотрел на беднягу, и мое сердце обливалось кровью. Однако, порывшись в памяти в поисках слов, которые могли бы вернуть румянец его впалым щекам, я не нашел ничего лучшего, как заметить, что последние открытия в бассейне Конго проливают новый свет на что-то там такое. Сведения были точные, подкрепленные авторитетом «Нэшнл джиографик». Однако они не ободрили хозяина кабинета хоть в сколько-нибудь заметной степени. Возможно, бассейн реки Конго не слишком его интересовал – как и многих других людей, впрочем. Испустив тяжелый вздох, он лишь с силой раздвинул мне челюсти, заглянул в бездну, снова вздохнул, словно был невысокого мнения об открывшемся зрелище, и подал знак ассистенту с газовым баллоном.

Вскоре, после краткой промежуточной сцены, в ходе которой я чувствовал себя так, будто меня медленно душат, мир померк в моих глазах.

Не знаю, знакомы ли вы со всеми этими газовыми процедурами. Если да, то, наверное, помните, что кроме ощущения, что вы гибнете во цвете лет от закупорки дыхательного горла, в них есть и другие неприятные моменты. Например, сны и всякие там видения. Помню, в последний раз, о котором говорилось выше, мне привиделось, что я выброшен в море и мое тело рвут на части акулы. На этот раз диковинные события, хоть и не столь кровавые, также присутствовали. Акул в меню не было, звездная роль досталась малышу Джо Кули.

Мне снилась комната, похожая на давешнюю приемную, только побольше, и там тоже были две двери с табличками, одна напротив другой. На одной значилось «И. Дж. Зиззбаум», на другой – «Б. К. Буруош», а мы с Джо отпихивали друг друга, стараясь пройти в первую. Дураку было ясно, кто из нас прав. Я пытался вразумить заблудшего юнца. «Не толкайся, старина, – уговаривал я, – ты ошибся дверью!» Однако он ничего не хотел слушать и лишь толкался еще яростнее. В конце концов пихнул меня в кресло, велев сидеть и читать «Нэшнл джиографик», а сам открыл дверь и вошел. Потом все ненадолго заволоклось туманом, а когда он немного рассеялся, я по-прежнему сидел в кресле, но уже зубоврачебном, и чувствовал, что эффект веселящего газа также потихоньку рассеивается.

Первым, что я увидел, был И. Дж. Зиззбаум в белом халате. Лицо его светилось улыбкой.

– Ну что, дружок, как себя чувствуешь? – осведомился он по-отечески добродушно.

Я только собирался осведомиться, какого дьявола он имеет в виду, называя меня дружком, – Хавершоты не снобы, однако ронять свое достоинство тоже не привыкли, – как вдруг с удивлением осознал, что мы не одни. В комнате было не протолкнуться.

По другую сторону кресла стояла Энн Баннистер. Против ее общества я как раз не возражал. Если у нее в душе сохранилась частица былой привязанности и она, прослышав об операции, решила подать мне руку в час тяжелых испытаний, ну что ж, это замечательно. Чертовски мило с ее стороны. Однако вся остальная толпа была явно лишней. В самом деле, какое право имеют совершенно посторонние люди надоедать человеку, которому собираются выдрать зуб? Как жить на свете, если даже в такую минуту нельзя рассчитывать на уединение?

У меня возникло смутное ощущение, что некоторые из лиц, мелькавших вокруг, женских и мужских, я видел и раньше. Попадались и люди с фотокамерами. Я выпрямился в кресле, чувствуя поднимающееся раздражение. Зачем Зиззбаум пустил их всех сюда? Я готов был задать ему этот вопрос, отнюдь не затрудняя себя выбором выражений, когда вдруг сделал удивительное открытие, а именно, что возвышающийся надо мной тип в белом халате вовсе не Зиззбаум, а кто-то совсем другой! Не успев выяснить, в чем дело, я сделал еще одно открытие, от которого я резко втянул в себя воздух с испуганным «Ой!».

Должен заметить, что в приемную я вошел в неброском сером костюме, серо-зеленых носках в тон к модному галстуку и замшевых туфлях, а теперь – чтоб я провалился! – на мне были короткие бриджи на лямках и гольфы! Из зеркала, куда я случайно бросил взгляд, на меня смотрело детское личико необыкновенной красоты, обрамленное золотистыми кудряшками, с большими выразительными глазами и длинными ресницами.

– Черт побери! – невольно вырвалось у меня.

Да и у кого бы не вырвалось? Я сразу понял, что случилось. Кто-то дал маху, как сказал поэт. Мы с этим Джо Кули вдохнули газ одновременно и пока бродили по четвертому измерению, или как там оно называется, какой-то кретин из обслуги взял и перевел стрелки. В результате нахальный сорванец заграбастал мое тело, а мне ничего не оставалось, как довольствоваться детским.

Во всем виноват, конечно, он. Идиот! Говорил же я ему, не толкайся!

Я все сидел и тупо пялился в зеркало, когда тот тип в халате, который обозвал меня малышом, – разумеется, это был не кто иной, как Б. К. Буруош, – снова обратился ко мне.

– Тебе, наверное, захочется его сохранить, – сказал он с той же отеческой улыбкой, протягивая картонную коробочку.

Я продолжал таращиться. Мне было не до коробочек. Не так-то просто приспособиться к таким поворотам сюжета. Думаю, вы меня понимаете.

Хорошенькие дела, нечего сказать. Просто уму непостижимо! Такое, конечно, случается в разных там сказках, но кто мог подумать, что подобные казусы следует предусматривать в программе реальной жизни. Я понимаю, что человек должен быть готов ко всему, но… будь я проклят!

Тем более, так внезапно… В книгах всегда есть какой-нибудь сумасшедший ученый, который вечно возится с пробирками, или восточный маг с разными заклинаниями – так или иначе, для подготовки всяких чудес требуются недели, если не месяцы, а если вы хотите немедленного результата, то нужно хотя бы иметь волшебное кольцо или что-нибудь в этом роде. А вот так, ни с того ни с сего, – так просто не бывает.

– Твой зуб, – пояснил дантист. – Хочешь взять его?

Я рассеянно взял у него коробочку и хотел сунуть в карман. Это простое действие заставило толпу разразиться воплями протеста. Голоса зазвучали со всех сторон:

– Эй, куда?

– Не убирай!

– Надо сделать снимки!

– Посмотри на него, подумай!

– Покажи нам, улыбнись!

– С таким видом, будто говоришь: «Надо же!»

– Хочешь сделать заявление для прессы?

– Твое мнение о политической ситуации?

– Ты доверяешь президенту?

– Каким ты видишь будущее кинематографа?

– Что ты хочешь сказать народу Америки? Хотя бы несколько слов, но от души.

– Эй! Что ты любишь есть на завтрак?

Я всегда знал Энн Баннистер как девушку решительную и с характером, но в этот момент проникся к ней еще бо`льшим уважением. Она тут же овладела ситуацией и принялась выпроваживать репортеров, словно вышибала в портовом кабачке, который хочет показать себя в первый день службы.

– Неужели трудно оставить ребенка в покое? – воскликнула она. – Как можно приставать к нему в такой момент! Представьте себя на его месте!

Тип, который просил обратиться к народу Америки, заявил, что потеряет работу, если вернется ни с чем. Энн была непреклонна.

– Я сама скажу вам все, что надо, только выйдите отсюда!

Вскоре благодаря ее личному обаянию и силе характера комната была очищена, и мы с Б. К. Буруошем остались одни.

– Ну и шум, – покачал он головой. – Вот оно, бремя славы!

На лице его продолжала играть улыбка – лучезарная улыбка дантиста, который вдобавок к кругленькой сумме профессионального гонорара получил на тысячу долларов даровой рекламы.

Я никак не мог разделить его жизнерадостного настроения. Первое ошеломление прошло, и теперь меня бросило в дрожь. Ситуация представлялась более чем мрачной. Жизнь, знаете ли, и сама по себе достаточно сложна, и кому захочется усложнить ее еще больше, превратившись в мальчишку с золотистыми кудрями в коротких штанишках. А если это навсегда? Грош цена тогда моим шансам повести к алтарю Эйприл. Девушка ее положения вряд ли пойдет под венец с мальчишкой в гольфах и с голыми коленками.

А что подумают приятели из «Трутней», если я появлюсь там весь в кудряшках? Такого они не потерпят ни за что на свете! Хотя в «Трутнях», я бы сказал, придерживаются весьма широких взглядов, это для них все-таки уже чересчур. «Не по правилам», – вот что скажет комитет клуба, и будет совершенно прав.

Неудивительно поэтому, что я нисколько не был расположен шутить и резвиться вместе с развеселым дантистом.

– К черту бремя славы, – буркнул я, – обсудим его позже. Сейчас я хочу сделать заявление. Произошло нечто ужасное, и если немедленно не будут предприняты соответствующие шаги в нужном направлении, разразится очень неприятный скандал. Я даже знаю тех, кто его поднимет.

– Полежи, тебе надо успокоиться, – мягко сказал он.

– Не хочу лежать и успокаиваться! Я должен сделать заявление…

Не успел я осуществить свое намерение, как дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошла незнакомая женщина, на вид – весьма рассерженная. Она шипела и фыркала на ходу.

– Просто сумасшедший дом! – восклицала она. – Никакого терпения с ними не хватит! Ребенок и без того избалован дальше некуда.

Высокая и костлявая, где-то между средним и полутяжелым весом, она с успехом могла бы сойти за старшую надзирательницу в какой-нибудь женской тюрьме. Однако Б. К. Буруош не подтвердил моих предположений, назвав ее мисс Бринкмайер, и я понял, что это та самая Беула, которую так не любил юный Джо.

– Кажется, наш малыш чувствует себя неплохо, мисс Бринкмайер, – сказал дантист.

Его любезные слова были встречены резким фырканьем, выражавшим отвращение и презрение. Я понял, почему малыш Кули недолюбливал эту особу. Мне она и самому не нравилась. Ей не хватало того трудно определимого качества, которое обычно называют обаянием.

– Разумеется, неплохо! С какой стати ему чувствовать себя иначе?

Б К. Буруош любезно заметил, что всегда беспокоится, пользуясь веселящим газом, однако она лишь распалилась еще больше.

– Что за чушь! Еще газ какой-то… Когда я была девочкой, никто и не слыхивал ни о каком газе! Отец обматывал мне зуб ниткой, другой конец привязывал к двери сарая и захлопывал ее. Вот и все, и никаких газетчиков. Столько шума из-за ничтожного маленького зуба, который, к тому же, никогда бы не заболел, если бы кое-кто не ел тайком конфеты, хотя знает прекрасно, что написано во втором пункте статьи «Б» его контракта. Я еще разберусь с этими конфетами! Кто-то их ему подсовывает, и я узнаю кто! Этот мальчишка изворотлив, как целая стая обезьян…

Во мне росло раздражение. Я погрузился в размышления о своих невероятных проблемах, а резкий визгливый голос женщины вторгался в них, словно скрежет пилы.

– Помолчите! – бросил я, отмахнувшись.

– Что-о?

– Я сказал, помолчите. Невозможно думать под вашу трескотню. Дайте, наконец, сосредоточиться!

Б. К. Буруош вежливо хихикнул, хотя я вовсе не собирался переводить разговор в юмористическую плоскость. Мисс Бринкмайер побагровела и тяжело задышала.

– Снять бы с тебя штаны да выпороть хорошенько…

Я остановил ее холодным жестом.

– Оставайтесь, пожалуйста, в рамках приличий!

В этот момент мне кое-что пришло в голову, и ситуация осветилась с несколько другой стороны. Что там говорил малыш Джо о своих планах на будущее, когда он вырастет? Видит бог, теперь он подрос более чем достаточно. Наша ветвь семьи всегда отличалась крупным телосложением, и я в ней – не из худших. Занимаясь боксом в Кембридже, весил все девяносто без одежды.

Мне в первый раз за долгое время захотелось рассмеяться.

– Я бы вам посоветовал, – сказал я с улыбкой, – прежде чем угрожать другим, позаботиться о себе. Вашему положению не позавидуешь. Мститель уже идет по следу. Трудно сказать, когда он нанесет удар, но однажды ваша физиономия серьезно пострадает, я обещаю.

Б. К. Буруош озабоченно нахмурился.

– Надеюсь, я не переусердствовал с газом, – пробормотал он. – Не нравится мне все это… Похоже на бред. Мальчик ведет себя странно с тех пор, как очнулся.

Бринкмайерша с презрением отвергла его опасения.

– Ерунда! Бред, еще чего выдумали… Да он просто дурака валяет!

– Вы думаете? – поднял брови дантист.

– Ну конечно! Вам когда-нибудь приходилось присматривать за дерзким, высокомерным, распущенным сорванцом, который привык считать себя пупом земли только потому, что всякие идиотки расталкивают друг друга, чтобы его увидеть, и восторгаются, какой он хорошенький и невинный?

Б. К. Буруош вынужден был признать, что подобного опыта не имеет.

– Ну а я, – подбоченилась она, – вожусь с ним целый год и успела изучить все его повадки!

Опасения дантиста понемногу рассеивались.

– Так вы полагаете, что для беспокойства нет причины?

– Ни малейшей.

– Ну что ж, вы меня успокоили, а то мне казалось, что он немного не в себе.

– Такой, как всегда. К сожалению.

Я расхохотался.

– Забавно. По иронии судьбы, именно что не в себе, точнее не скажешь! – И решив не упускать предоставившуюся возможность, продолжал: – Мадам, и вы, Б. К. Буруош, прошу вас приготовиться к небольшому сюрпризу. Вряд ли я сильно ошибусь, если предположу, что мое заявление весьма вас удивит…

– Ну вот, опять!

– Как сказал великий Шекспир, на свете бывает много такого, что нашим мудрецам и не снилось. Подобный курьез как раз и приключился только что в этом самом кабинете. Вам, без сомнения, будет интересно узнать, что в результате непредвиденного короткого замыкания в четвертом измерении…

– Прекрати молоть ерунду! Пошли.

– Погодите, я должен сделать заявление. Итак… в результате, как я уже сказал, какой-то неполадки в четвертом измерении – заметьте, я говорю о четвертом, но оно с таким же успехом может оказаться и пятым, я не слишком силен в измерениях…

– Если сейчас же не замолчишь, то узнаешь, в чем я сильна, клянусь честью! Никакого терпения не хватит с этим мальчишкой. Идем, говорю!

И мы пошли. Если вы считаете это слабостью с моей стороны, то скажу только, что если бы Беуле Бринкмайер вздумалось схватить за руку монумент Альберта и дернуть как следует, он пошел бы с ней как миленький. Я вылетел из кресла, как пробка из бутылки, попавшей в руки опытного дворецкого.

– Ладно, – вздохнул я, мирясь с неизбежностью. – Пока-пока, Буруош!

Признаться, я не очень-то и сожалел, что мое заявление было так бесцеремонно прервано. Здравый смысл наконец-то вернул себе бразды правления, помешав мне окончательно выставить себя идиотом. Ведь если из всех этих историй об обмене душами и можно извлечь какой-нибудь урок, то он заключается в том, что любые заявления в подобной ситуации неуместны. В них нет никакого проку. Бессмысленное сотрясение воздуха. Герои каждый раз пытаются их делать, и никто не верит ни единому слову. Мне следовало избрать другой путь: хранить холодное молчание, воздерживаясь от любых попыток привлечь внимание общественности. Как ни тягостно скрывать то, о чем так много можешь сказать, сдержанность в моем положении – лучшая политика.

Ограничившись в результате лишь предупреждением, что если она будет так дергать, то меня вырвет, я проследовал за мисс Бринкмайер к двери. Вид у меня был, признаюсь, не слишком оживленный. Меня томили дурные предчувствия. Чего, скажите, можно было ожидать от жизни в обществе этой жуткой старушенции? Сравнив ее с Симоном Легри, малыш Кули проявил себя недюжинным знатоком человеческой природы. Впрочем, без капитана Блая с «Баунти» тут, на мой взгляд, тоже не обошлось.

На улице нас ждал роскошного вида автомобиль, мы сели и покатили: она – то и дело фыркая, словно ее бесило одно мое присутствие, а я – откинувшись на спинку сиденья, погруженный в хмурую задумчивость. Вскоре машина въехала в ворота и остановилась у дверей величественного белого особняка.

Логово Бринкмайеров – а судя по всему, приехали мы именно туда – оказалось одним из самых впечатляющих поместий в Голливуде. Обширный газон со скульптурой оленя, красочные беседки, увитые побегами бугенвиллеи, за которыми ухаживали три садовника, несколько бассейнов, теннисные корты, столы для пинг-понга и прочие симптомы богатства. Впрочем, чтобы убедиться, что хозяева гребут деньги лопатой, достаточно было взглянуть на дворецкого, который открыл дверь в ответ на гудок шофера. Это был английский дворецкий. В Голливуде могли себе такое позволить лишь настоящие шишки. Мелкой сошке приходилось довольствоваться японцами и филиппинцами.

Один взгляд на этого достойного слугу прибавил мне душевных сил. Он был как весточка из родного дома – солидный, круглолицый, с глазами навыкате, классический представитель древней породы семейных дворецких. Рядом с ним я больше не ощущал себя путешественником, оказавшимся в одиночку среди дикарей, и даже перспектива продолжительного общения с мисс Бринкмайер уже не казалась такой чудовищной.

Впрочем, в тот момент я был лишен удовольствия лицезреть своего земляка хоть сколько-нибудь продолжительное время, поскольку моя спутница, или, вернее, тюремщица, снова цепко схватила меня за руку и чуть ли не бегом доставила в просторную гостиную с низким потолком и стеклянными дверями во внутренний дворик.

Там нас уже ожидал коренастый пузатый мужчина в роговых очках. По тому, как он в хозяйской позе развалился на диване, я справедливо заключил, что это и был тот самый мистер Бринкмайер, под чьей бдительной опекой мне отныне придется состоять.

В данном случае малыш Кули вновь проявил себя тонким знатоком характеров. Он отозвался о Бринкмайере как о безобидном старикашке, и, я с первого взгляда убедился, совершенно справедливо. Хозяин мне, скорее, понравился. Конечно, пообщавшись с его сестрицей, я не был расположен слишком капризничать, и мне, наверное, понравился бы кто угодно, но доброта в его душе, безусловно, присутствовала, и первыми же своими словами Бринкмайер это доказал.

– А, вот и вы! – воскликнул он. – Ну, как все прошло? Как самочувствие?

Мисс Бринкмайер раздраженно прищелкнула языком.

– Теперь ты начинаешь! Разумеется, с ним все в порядке. Вас послушать, так подумаешь, что ему ногу ампутировали или что похуже! С вами никакого терпения не хватит! Такой шум подняли…

– Он что, поднял шум?

– Не он, газетчики. Особенно эти глупые бабы. Раскудахтались над ним как не знаю кто.

– В самом деле?

– Просто отвратительно!

– Ну что ж, отличная реклама, – одобрительно кивнул Бринкмайер.

Его сестра фыркнула.

– Один вред для него!

– Зато полезно для кассы.

– Мне наплевать. Тошнит уже. Можно подумать, он и без этой возни мало задирает нос! Весь уже раздулся от самомнения.

Мистер Бринкмайер воззрился на меня сквозь роговые очки, словно добродушная сова.

– Меньше, чем раньше.

– Что?

– Я хочу сказать, щека уже не так раздута.

– Да, слава богу.

Надеясь закрепить атмосферу дружелюбия и доброй воли, я заметил, что признателен ей за заботу, но в ответ получил лишь приказ замолчать. Мисс Бринкмайер продолжала, обращаясь к брату:

– Пожалуй, он больше не похож на больного свинкой. Думаю, к открытию статуи совсем придет в норму.

– Наверное, – кивнул тот.

Судя по выражению лица, эта мысль не доставила ему особой радости. Чтобы поддержать разговор, я спросил, что за статуя, но мне лишь снова приказали замолчать.

– Значит, Мичиганских Матерей тоже можно не отменять, – сказала она.

– Каких матерей? – не выдержав, переспросил я и в третий раз был поставлен на место.

К числу приятных собеседников мисс Бринкмайер явно не принадлежала.

– Будь у него щека по-прежнему как вареная свекла, – продолжала она, – нам пришлось бы отменить встречу, и они устроили бы бог знает что, проделав такой путь. Но теперь опухоль почти исчезла, а завтра он будет совсем нормальный. – И, подумав немного, добавила: – Насколько он вообще бывает нормальный, мерзкий лягушонок.

Стерпеть такое было выше человеческих сил.

– Ваше замечание представляется мне в высшей степени оскорбительным, – заявил я.

Заткнув мне рот в четвертый раз, надзирательница вновь схватила меня за руку и потащила по лестнице на второй этаж в спальню, где приказала ложиться в постель.

– Как? – Я не поверил своим ушам.

– Тебе нужно спать днем, ты забыл?

– Но черт побери…

– Замолчи! – бросила она в пятый и последний раз и удалилась, заперев за собой дверь.

Я усмехнулся, не ощущая, впрочем, особенного веселья. Спать! Ничего себе! Как будто у меня есть время на подобные глупости. Передо мной стояла задача тщательно проанализировать ситуацию и постараться решить, что в ней, черт возьми, можно предпринять. Причем немедленно. Исследовать все ходы и выходы. Какой уж тут сон!

Я плюхнулся на кровать и принялся за работу.

Не знаю точно, сколько я так просидел, но времени прошло немало. Мог бы с таким же успехом сидеть до конца жизни, если бы вдруг не решил подойти к окну. Как ни странно, в голове у меня тут же прояснилось. Ну конечно! Первым делом надо установить контакт с Джо Кули и посоветоваться.

Я не рассчитывал, конечно, что юнец способен предложить что-нибудь толковое, но у него, по крайней мере, можно было добыть некоторые сведения, полезные мне в моей новой жизни. И лучший способ встретиться – это добраться до моего коттеджа в Саду Гесперид и подождать, пока он сам не придет. Я сказал ему, где поселился, и если он не забыл, то непременно рано или поздно явится.

Хавершоты всегда остаются людьми действия, даже будучи превращенными в мальчишек с золотистыми кудряшками, пропитанными, как я с отвращением установил, каким-то особенно противно пахнущим сортом бриллиантина. Мне отчаянно хотелось на волю из тесной запертой спальни, я буквально задыхался. К счастью, окно находилось всего в каком-нибудь метре над крышей пристройки, с которой можно было легко спрыгнуть. Не прошло и минуты, как я был уже в саду, а затем, выбравшись оттуда, пустился со всех ног по направлению к своему коттеджу.

Не знаю, ожидал ли я в самом деле найти мальчишку у себя. Во всяком случае, его там не оказалось. Дом был пуст. Где бы ни находился Джо Кули, он явно пока не собирался обдумывать ситуацию, расположившись в уютном кресле в Саду Гесперид.

Оставалось только ждать. Поэтому я уселся в кресло сам и вновь погрузился в свои тягостные размышления.

Казалось бы, имея такую массу материала для размышления, предоставленную мне последними фантастическими событиями, я должен был сравнительно легко удержать свои мысли в русле главной темы. Не тут-то было. В голову лезла всякая чушь. Не прошло и двух минут, как я напрочь забыл об основных вопросах повестки дня и стал напряженно думать о пончиках, мороженом, тыквенном пироге, а также о пирожных всех видов, сливочной помадке, засахаренных орехах и леденцах. Только мне удавалось невероятным усилием воли выкинуть из головы мороженое, как – бац! – его место тут же прочно занимали пончики, а избавившись от них, я тут же нос к носу сталкивался с тыквенным пирогом и леденцами.

Подобного мне испытывать еще не доводилось. Эти виды пищи уже многие годы не представлялись мне в таком эмоциональном ракурсе. Помадки и шоколадные кексы не просто вели хороводы у меня перед глазами – я чувствовал, что отдал бы все на свете за возможность набить ими рот. Такого лютого голода я не чувствовал со школьных времен. Голод – не то слово. Я был как ленточный червь, изгнанный из родного чрева.

Только теперь я понял, каким идиотизмом было с моей стороны не позаботиться, будучи еще Реджинальдом, лордом Хавершотом, о хорошем запасе провизии на экстренный случай. В конце концов, кто может знать, когда судьбе будет угодно превратить его в двенадцатилетнего мальчишку! Если подумать, это может произойти в любой момент, и надо быть просто сумасшедшим, чтобы держать холодильник пустым.

Моя критика собственных умственных способностей становилась все острее, я ругал последними словами тупиц и расточителей, не желающих думать о завтрашнем дне, когда вдруг шаги у входной двери заставили меня прервать размышления.

– Реджи! – позвал кто-то.

Я тут же узнал голос. Это был мой кузен Эгремонт. Ну конечно, он же обещал нанести визит, дабы проверить качество моего погреба, а в таких случаях Эгги не склонен откладывать дело в долгий ящик.

– Реджи, старина! Ты дома?

Вам, конечно, знакомо это ощущение. Случаются моменты, когда человеку не хочется принимать гостей. Просто нет настроения. Как уже упоминалось в разговоре с Энн Баннистер, я любил Эгги, как родного брата, и в прошлом – как, например, во время той новогодней вечеринки, о которой он рассказывал, – всегда радовался его компании, однако сегодня мне захотелось уклониться от общения. Я чувствовал, что он будет слишком удивлен, обнаружив в доме вместо кузена с шевелюрой морковного цвета золотоволосого младенца. Возникнут неизбежные вопросы и подозрения, а мне это сейчас совершенно некстати.

Поэтому, чтобы избежать ненужной встречи, я тихонько сполз с кресла и спрятался за ним, надеясь, что Эгги, не застав никого, удалится.

И, конечно же, ошибся. Мне следовало лучше знать своего родственника. Эгги не из тех людей, которые покидают помещение, где есть шотландское виски, только потому, что никого не застали. Были бы напитки, а хозяева позаботятся о себе сами.

Он вошел и немедленно направился к буфету, словно почтовый голубь, возвращающийся в родную голубятню. Из-под кресла ничего не было видно, но я расслышал музыкальное бульканье, затем последовали глоток, еще бульканье, еще глоток и, наконец, третье бульканье. Намерения Эгги были ясны, как открытая книга: утолив острую жажду парой стаканчиков, он собирался теперь растянуть третий в свое удовольствие – так сказать, покатать на языке. Послышались неторопливые шаги по комнате, чирканье спички, до меня донесся аромат дыма. Значит, нашел мои сигары. В следующий момент случилось то, чего и следовало ожидать. Он подошел к моему креслу и со вздохом блаженства опустился в него. В комнате было лишь одно удобное место для отдыха с сигарой, и он безошибочно определил какое.

Так мы и сидели: он – со всеми удобствами, а я – скрючившись в три погибели за спинкой кресла, словно несчастная жертва, замурованная в стену. Даже секретный военно-морской договор, хранящийся в сейфе адмиралтейства, вряд ли бывает спрятан столь надежно.

Возникла одна из тех ситуаций, которые хочешь не хочешь заставляют человека наморщить лоб и попробовать найти выход, и я совсем было уже приготовился этим заняться, когда вдруг послышался стук.

За дверью кто-то стоял.

– Входите, – откликнулся Эгги.

Я не мог видеть того, кто воспользовался его приглашением, но тот факт, что мой родственник встал, безошибочно указывал на женский пол гостя. Старина Эгги не из тех, кто вскакивает из удобного кресла, чтобы приветствовать мужчину. Раздавшийся вслед за этим голос подтвердил мои предположения: он был резкий и властный, но определенно женский.

– Добрый день! – произнес голос.

– Добрый день! – ответил Эгги.

– Вы хозяин?

– Э-э… нет.

– А похоже, чувствуете себя как дома.

– О, не беспокойтесь. Здесь живет некто Хавершот, а я, так сказать, его плоть и кровь. То есть кузен.

– Понятно.

– Могу я от его имени – уверен, он бы и сам с радостью… – предложить вам немного подкрепиться?

– Что?

– Ну, то есть… глоток чего-нибудь. Шотландское виски очень даже ничего.

– Вы предлагаете мне спиртное? – В голосе прозвучала нотка возмущения.

– Совершенно верно.

– Послушайте, мистер…

– Эгги.

– Простите?

– То есть Маннеринг.

– Так вот, мистер Маннеринг. Я не употребляю спиртного и пришла сюда с целью собрать пожертвования в пользу Храма Нового Рассвета!

– Э-э… Как вы сказали?

– Вы что, никогда не слышали о Храме Нового Рассвета?

– М-м… что-то не припомню.

– А имя Лора Луэлла Стотт вам знакомо?

– Нет. Кто это?

– Патриотка Америки, которая помогает калифорнийцам выбраться из алкогольного болота.

– Да что вы говорите? – В голосе Эгги появилась заинтересованность. – Здесь есть такое болото? Чего только не встретишь в Америке! Неужели можно просто нагнуться и лакать!

– Я употребила образное выражение, – фыркнула невидимая собеседница.

– Так и знал, что тут какой-то подвох, – приуныл он.

– Сестра Лора Луэлла возвращает Калифорнию в лоно трезвости.

– Какой ужас.

Наступила тишина. Из следующей реплики я заключил, что гостья подвергла пристальному изучению внешность моего кузена.

– Боже мой! Как ужасно вы выглядите!

В ответ Эгги заметил, что не видит никакой нужды в переходе на личности. Однако она не унималась:

– У вас дрожат руки, а глаза – как у рыбы, выброшенной на берег. А кожа… Боже мой!

– Уж какая есть, – ответил он, как мне показалось, довольно холодно.

– И другой не будет, – воскликнула она, – во всяком случае, пока вы не перестанете топить себя в этой гадости! Знаете, что у вас в бокале?

– Э-э… «Белый чертополох».

– Черная смерть! А знаете, что сделала бы сейчас сестра Лора Луэлла Стотт, будь она на моем месте?

– Что?

– Вышибла бы этот бокал из вашей руки!

– Хм… – произнес он. Не уверен, впрочем, что это было не «ха». – Вышибла, вот как?

– Именно так! И была бы совершенно права. Потому что даже такая жалкая развалина, как вы, достойна шанса на спасение!

– Мне послышалось, вы сказали «жалкая развалина».

– Вам не послышалось!

– Ха! – произнес он на сей раз вполне четко.

Снова наступила тишина.

– Послушайте… – нарушил, наконец, молчание Эгги. – Послушайте, мисс…

– Прескотт.

– Мисс Прескотт. Вы, случайно, не хотите сказать… не сложилось ли у вас ложное впечатление… то есть, неужели вы настолько плохо разбираетесь в людях, что могли принять меня за…

Он замялся. Гостья усмехнулась.

– Если вы имеете в виду…

– Послушайте! – снова начал Эгги. – Вот послушайте! Пробежали поросята по росе, простудились поросята, да не все. На Берджесс-стрит стоял Освальд и свистел в свисток. Кукушка кукушонку купила капюшон. Ну как?

Не думаю, что я сам смог бы достойно ответить на такое. Однако женщина нисколько не смутилась.

– Пф! – сказала она. – Детские забавы, да и только. Дурацкие скороговорки!

– Я и это могу! – обрадовался Эгги. – Дурацкие скорор… скороговорки. Вот! На Берджесс-стрит стоял Освальд в капюшоне и высвистывал по росе поросячьи скороговорки. Слышите? Все чисто! А вы тут намекаете на мою якобы нетрезвость!

– Пф! – повторила она еще выразительней. – Если у вас получается, тем хуже. Значит, вы уже успели миновать ту стадию, когда заплетается язык, и приближаетесь к опасной черте! Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мой отец пил, пока не валился с ног, и вечно хвастал, что выговаривает каждую буковку, сколько бы ни принял. Никогда не забуду, что однажды сказал ему доктор: «Это всего лишь полустанок, а вы мчитесь, как экспресс, и на нем не остановитесь. Вот прибудете на конечную станцию, тогда…»

– И что тогда?

– Тогда начнутся видения…

– Видения? – испуганно переспросил он. – Только не видения.

– И голоса…

– Только не голоса!

– А куда вы денетесь? Будут, и обязательно, если только не найдется добрая душа, которая вытащит вас из болота. Я вас предупреждаю как лучший друг, и вы должны на коленях благодарить меня за это. Так-то, сэр, если вы вовремя не одумаетесь, ваша судьба предрешена. Мне отлично известны все симптомы. Мой папаша взялся за ум только после того, как встретил розового кролика, который попросил у него закурить, и то же самое случится с вами. Подумайте хорошенько. Ладно, у меня нет времени на долгие беседы, надо собирать пожертвования на Храм. Не хотите внести свою лепту?

– Пф! – произнес Эгги, ловко пользуясь ее собственным оружием.

– Ну что ж, я особо и не рассчитывала, – ответила гостья. – Только не забывайте о том, что я сказала.

Очевидно, последние слова она произнесла уже выходя, потому что непосредственно вслед за ними кресло скрипнуло. Эгги сел и тяжело перевел дух.

В течение всего разговора я внимательно вслушивался в каждое слово и ни о чем другом не думал, но, видимо, мое подсознание успело за это время солидно поработать без моего участия. Вернувшись мысленно к насущным проблемам, я обнаружил некоторые перемены в своем мировоззрении, в частности, понял, что, решив избежать встречи с Эгги, совершил серьезную стратегическую ошибку.

Страшный голод по-прежнему терзал мои внутренности, однако положение уже не представлялось столь безнадежным. Вместо досадного препятствия незваный гость вполне мог оказаться спасителем. Эгги был далеко не миллионером, но тем не менее имел приличный доход и вполне мог разориться на парочку леденцов. Надо только, как говорят в Америке, найти подход к клиенту…

Я медленно распрямился и высунул голову из-за спинки кресла.

Теперь, конечно, я понимаю, что момент был выбран далеко не самый удачный, но в тот момент мне это и в голову не пришло. Я думал только о том, как добыть необходимое. Итак, я встал.

Объект моих корыстных планов сидел, откинув голову на спинку кресла, и тяжело дышал. Я смотрел ему практически в затылок. Приблизив губы к его левому уху, я негромко позвал:

– Эгги!

Помню, однажды, ребенком, я спрятался – зачем, уже не помню, скорее всего, просто играл – в нише у главной лестницы в Бидлфордском замке и завыл в ухо лакею, который нес наверх поднос с графином, сифоном с содовой и стаканами. Бидлфорд широко известен своим фирменным призраком Стонущей Дамы, и в результате лакей затормозил лишь двумя пролетами ниже, угодив, к счастью, на тигровую шкуру в холле. Тот эпизод всегда оставался в моей памяти самым ярким всплеском чувств – до тех самых пор, пока, как было уже сказано, мне не пришло в голову высунуться из-за кресла и позвать: «Эгги!».

По правде говоря, реакция моего кузена оказалась не столь быстрой, как в свое время у лакея. Тот стартовал мгновенно, словно обретя крылья, а Эгги сначала секунду-другую сидел, как замороженный, уставившись прямо перед собой и не дрогнув ни единым мускулом, и лишь потом очень медленно повернул голову.

Наши глаза встретились.

Только тут он приступил к делу, можно сказать, всерьез, и, надо отдать ему должное, сумел развить скорость, совершенно невероятную для такого медлительного старта. Пронзительный вопль, сорвавшийся с его уст, еще висел в воздухе, а я уже был в комнате один. Начав двигаться из положения полулежа, он сумел выскочить в дверь никак не больше, чем за секунду с четвертью. Размазанные очертания тела, легкий свист – и все.

Я поспешил к окну и осторожно выглянул, чтобы определить, где он приземлился. Судя по скорости, трудно было ожидать, что Эгги еще в Калифорнии, однако, к моему удивлению, он оказался всего в нескольких метрах от крыльца. С тормозами у него явно было все в порядке.

Рядом стояла какая-то девушка, и, услышав ее речь, я сразу понял, что она и есть наша недавняя гостья. Очевидно, внезапный вопль заставил ее вернуться, чтобы не пропустить выпуск последних новостей. Эгги цеплялся за ее руку, словно утопающий за соломинку.

Должен сказать, что внешность девицы меня немало удивила. После давешнего разговора я ожидал узреть кого-нибудь из породы Беулы Бринкмайер, а она, напротив, оказалась довольно хорошенькая, хоть и в этаком строгом стиле. Знаете, вроде дочери сельского викария, которая играет в хоккей и дает нагоняй пожилому вдовцу, вознамерившемуся жениться на свояченице.

– Ну, так что? – спросила девица.

Эгги еще крепче вцепился ей в руку.

– Уф! – выдохнул он. – Там… Ох!

– Что там?

– Чертенок! Страшный такой… Выглянул из-за спинки кресла – прямо нос к носу, честное слово! – и говорит: «Эгги, приятель… я за тобой, Эгги!»

– Так и сказал?

– Клянусь честью! «Я за тобой, Эгги, приятель», слово в слово! Как старому знакомому! А я никогда в жизни не видал этого постреленка.

– Вы уверены, что там был не розовый кролик?

– Нет, нет, нет! Чертенок! Что я, чертей не видел?

– А какой он был?

– Самый скверный, какой только бывает! Мне он сразу не понравился.

Девушка поджала губы и покачала головой.

– Ну вот, я же предупреждала.

– Да, конечно, – заторопился Эгги, – но откуда же мне было знать, что это случится вот так вот сразу? Так вдруг – вот что страшно. И такой скверный чертенок… без всякого предупреждения…

– А вы чего, интересно, ожидали? – усмехнулась она. – Рекомендательного письма по почте?

Мой несчастный кузен все не мог успокоиться.

– «Я за тобой, Эгги», так и сказал, да еще так нагло, с ухмылкой… «Эге-гей, Эгги! Я за тобой, приятель!» Что мне теперь делать, как вы думаете?

– Вы в самом деле хотите знать? – прищурилась она.

– Да-да! Хочу! «Привет, Эгги…»

– Вам остается только одно: пойти со мной и отдать себя в руки Лоры Луэллы Стотт!

– А она разбирается в чертях?

– Черти – ее конек.

– А погреб у нее на уровне?

– Что?

– Ну… мне, ясное дело, надо подкрепиться, и поскорее. Какой смысл идти к этой вашей Стотт, если у нее ничего нет.

Девица изумленно вытаращилась на Эгги.

– Уж не хотите ли вы сказать, что станете употреблять спиртное после того, что случилось?

– Сейчас я нуждаюсь в нем больше, чем когда-либо. Употреблять? Разумеется! Стаканами, бутылками, ведрами!

– Так вы не хотите избрать путь трезвости? – Она говорила так, будто не верила своим ушам.

Теперь настала очередь Эгги изумленно вытаращиться и не верить своим ушам.

– Что-о? В такой момент? Когда каждый нерв в моем теле выдернут с корнем и завязан на сто узлов? Что за дурацкая мысль! Вы же разумная девушка, как вы можете предлагать такое? Разве вы не видите, как я потрясен, просто разбит вдребезги. Мои нервные узлы трясутся, как лимонное желе под ударами штормового ветра! Нет, вы даже не представляете, насколько это ужасно… «Эгги, – сказал он, вот так прямо и сказал, – за тобой я пришел, Эгги, старина…»

Она в отчаянии махнула рукой, как дочь сельского викария, которая обнаружила, что существенная часть прихожан тайно исповедует сатанизм.

– Ладно, делайте что хотите. Идите своей дорогой. В конце концов, это ваши собственные похороны…

– Не надо так говорить! – вскинулся Эгги.

– …но когда наступит самый страшный час – а он наступит, поверьте моему слову, – вспомните, что в Храме Нового Рассвета вас всегда ждет теплый прием. Даже самые жалкие отбросы человеческого общества могут найти там пристанище.

Девица развернулась и зашагала прочь, оставив Эгги в одиночестве. Он нерешительно взглянул пару раз на дом, словно прикидывал, не слишком ли опасно будет вернуться и опрокинуть еще стаканчик, и, видимо, решив, что слишком, поплелся на поиски новых доноров. Я, в свою очередь, дав малышу Кули еще четверть часа на то, чтобы появиться, также покинул свое законное жилище и вскоре, легко вскарабкавшись на крышу пристройки, вновь оказался в спальне, терзаемый голодом, как никогда прежде.

Как оказалось, вернулся я вовремя, ибо как только сел на кровать, услышал щелканье ключа в замке. На пороге стояла мисс Бринкмайер.

– Поспал? – спросила она. Дался ей этот сон!

– Нет, – ответил я несколько раздраженно.

– Почему?

– Я слишком голоден.

– Боже мой! Если ты хотел есть, надо было позвонить!

Она ушла, и вскоре в дверях появился лакей, судя по виду, филиппинец. И что бы вы думали, он нес на подносе? Горстку сухого печенья, стакан молока и блюдце с отвратительным сморщенным черносливом!

Разумеется, я попытался урезонить этого парня, всячески расписывая достоинства телячьих отбивных и мясных пирогов, но получал в ответ лишь «Извините, да», «Очень хорошо, привет» и «Нет, наверное, тоже», ну и прочее в том же роде. Отчаявшись чего-либо добиться, я усталым жестом отпустил его, мгновенно уплел все, что было на подносе, и погрузился в мрачные размышления.

В комнате сгущались вечерние тени. Когда они сгустились уже более чем ощутимо, я услышал шаги в коридоре. Через мгновение дверь распахнулась, и вошла Энн Баннистер.

Выглядела она чудесно. Для несчастного, который ожидал в очередной раз узреть перед собой мисс Бринкмайер, вид цветущего лица Энн был подобен манне небесной. Он согревал сердце, а я не стану скрывать, что оно у меня крайне нуждалось в тепле. Чернослив оказался слишком тяжелым испытанием.

– Как самочувствие, Джозеф? – дружески улыбнулась она.

– Умираю с голоду.

– А в остальном порядок?

– Вроде бы.

– Там, где был зубик, больше не болит?

– Нет, спасибо, совсем не болит.

– Вот и славно. Поздравляю вас, сэр, с отличной рекламой.

– Что?

– Помнишь тех репортеров?

– Ах, да.

– Кстати, я дала им все, что они просили. Вообще-то это работа твоего пресс-секретаря, но он вертелся, как белка в колесе, с этими Мичиганскими Матерями, и мне пришлось вмешаться, иначе тебя разорвали бы на части. Я им разрешила сказать, что ты полностью поддерживаешь президента. Правильно?

– Да, конечно.

– Замечательно. А то я мало что знаю о твоих политических взглядах. А насчет будущего кинематографа они записали что, по твоему глубокому убеждению, в надежных руках людей, подобных Т. П. Бринкмайеру, ему ничто не грозит. Лишняя реклама нашему старикану не повредит, так ведь? Ты его любишь, да и сестру его не мешало задобрить, особенно после того, как ты сунул ей в постель мексиканскую рогатую жабу…

– Что-о? – вытаращил я глаза.

– Как это что? – удивилась Энн.

– Не подкладывал я ей никаких жаб!

– Неужели забыл? Никогда не поверю. Такой переполох устроил, все со смеху покатывались, кроме, разве что, самой мисс Бринкмайер.

Я закусил губу. Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что я ужаснулся. Только теперь мне стало ясно, какую пропасть таила в себе ангельская внешность этого младенца. Надо же было так вляпаться! Если и существовал когда-нибудь на свете ребенок с прошлым, то это был он, и нисколько не удивительно, что его имя не слишком популярно в некоторых кругах. Удивляет, скорее, как ему удалось до сих пор сохранить в целости свою шкуру.

Прежде мне и в голову не могло прийти, какие дьявольские страсти бушуют в мирном с виду доме, куда я попал. Проклятый сорванец был просто-напросто социально опасен, и теперь ясно, почему Бринкмайерша схватила меня за руку с таким видом, будто жалела, что это не горло. Особых симпатий она, конечно, не вызывала, не из тех она была женщин, но ее чувства я понимал и ход мыслительных процессов в ее голове вполне мог проследить.

– Мне показалось, – продолжала Энн, – что похвала старику Бринкмайеру поможет ее немного умаслить. Как ты думаешь?

– Безусловно, – кивнул я, готовый на что угодно, лишь бы исправить ситуацию.

– Что касается послания народу Америки, то ты призываешь его сохранять мужество, потому что эра процветания вот-вот наступит. Не бог весть что, но ничего лучшего с ходу не придумалось. «Эра процветания грядет, обещает Джо Кули» – в заголовках смотрится не так уж и плохо.

– Наоборот, здорово, – кивнул я.

– А потом я позвонила в правление корпорации «Чудо-фрукты» и сообщила, что успех твоей хирургической операции связан, по твоему мнению, прежде всего с тем, что ты три раза в день ешь их чернослив.

Я дернулся, как от удара током.

– Три раза?

– Ну да, – удивилась она, – а сколько же?

– Три раза! – повторил я, потрясенный ужасной новостью.

Энн озабоченно нахмурилась.

– Что-то ты мне не нравишься сегодня, Джозеф. Ты на себя не похож. Сначала забыл про жабу, а ведь это был гвоздь программы на прошлой неделе… Теперь вот чернослив. Может, ты не совсем еще отошел от действия газа? Думаю, тебе надо хорошенько отдохнуть, ложись поскорей в постель.

– Как в постель? – вскинулся я. – Так рано?

– Как всегда, – пожала она плечами. – Или это ты тоже забыл? Пойдем, я тебя выкупаю.

Казалось бы, после всех испытаний этого дня меня ничто уже не могло потрясти. Однако от ее последних слов стены комнаты завертелись вокруг меня, и глаза заволокло туманом. Энн прежде упоминала, что состоит при Джо кем-то вроде няньки, но я никак не мог предположить, что их отношения носят настолько интимный характер. Мое чувство благопристойности решительно восстало против такого безобразия.

– Нет! – воскликнул я.

– Что еще за глупости!

– Нет! Ни за что!

– Ты должен принять ванну.

– Только не в твоем присутствии.

Энн явно была в замешательстве. Очевидно, подобных разногласий у них раньше не возникало.

– Ты можешь взять свою уточку, – нерешительно сказала она.

Я решительно отмел это заманчивое предложение.

– Никакие взятки не помогут. Ты не будешь меня купать.

– Ну же, пойдем!

– Нет! Нет! Тысячу раз нет!

Переговоры зашли в тупик. Энн смотрела умоляюще, но я был непреклонен. Тут открылась дверь, и вошла Бринкмайерша.

– Тебе пора… – начала она.

– Нет, и не просите!

– …принять ванну.

– Я как раз ему сказала, – вставила Энн.

– Тогда почему он еще не там?

Энн замялась. Я понял, что ей не хочется навлекать на меня гнев большой белой скво, и невольно испытал чувство благодарности.

– Не хочу! – перевел я огонь на себя.

– Не хочешь? – фыркнула она в своей неподражаемой манере. – Здесь никого не интересует, чего ты хочешь. Это вопрос…

– Приличий! – заорал я. – Существуют же принципы… правила морали, наконец! Ванна qu ванна, – я прибегнул к Плимсолловской латыни, – возражений у меня не вызывает, это даже приятно, но превращать ее в подобие вавилонской оргии…

Бринкмайерша недоуменно повернулась к Энн.

– Что он несет?

– Я не могу понять, – пожала та плечами. – Он сегодня вообще какой-то чудной.

– Пф! Мне его чудеса…

– Я хочу сказать, странный.

– Ничего странного! И докторишка этот туда же, мол, бред у него. Какой еще бред! Ребенок просто вконец испорчен, вот и все…

Я снова прервал ее. Вежливо, но твердо.

– Ванну я приму, но переступлю ее порог один!

– Ага, расплещешь воду и выйдешь, как будто выкупался! Нет уж!

С молчаливым презрением пропустив мимо ушей сию злобную инсинуацию, я подхватил пижаму и прошмыгнул в ванную, не забыв запереть за собой дверь. Действовать быстро и решительно, не давая противнику опомниться, – только так и можно сладить с женщинами. Перед свершившимся фактом они беспомощны.

За дверью послышались выкрики Бринкмайерши, выдержанные преимущественно в уничижительном тоне, но шум воды, к счастью, вскоре заглушил их. Я наполнил ванну горячей, как кипяток, водой и с наслаждением погрузился в нее. Тюремщица продолжала что-то бубнить за дверью, кажется, по поводу грязных ушей, но я не обращал внимания. Подобные вещи с женщинами не обсуждают. Резиновая утка была гораздо интереснее – удивительно, но купаться с ней оказалось и впрямь здорово. В результате, напарившись всласть, я вышел из ванной совсем другим человеком. Моя нервная система полностью восстановилась, а к довершению счастья мисс Бринкмайер, как обнаружилось, уже покинула нас, вынужденная признать мое полное стратегическое превосходство.

Энн осталась, чтобы уложить меня, и сделала это так любовно, по-матерински, что я просто диву давался. Мне она и прежде нравилась, а было время, как вы знаете, и более сильных чувств, но вместе с тем я всегда чувствовал в ней… не то чтобы жесткость – скорее, некую бодрую уверенность и даже властность, что весьма характерно для американских женщин, самостоятельно пробивающих себе дорогу Мне это их качество никогда не нравилось, особенно в сравнении с удивительной нежностью и кротостью Эйприл Джун. Однако сегодня Энн была ни дать ни взять ангел-хранитель – чудеса да и только.

Она заботливо подоткнула одеяло, добродушно ворча:

– Ах, Джозеф, да что с тобой творится сегодня?

– Ничего, – буркнул я.

– Опять строишь из себя невесть что. Чудак ты, право. Зачем это тебе? Вот увидишь, однажды у мисс Бринкмайер кончится терпение, и она тебе всыплет по первое число. Странно, как ей до сих пор удавалось сдерживаться.

Кто бы стал спорить? Я и сам успел заметить, как рука Бринкмайерши не раз подозрительно дергалась, словно она едва сдерживалась, чтобы не отвесить мне хороший шлепок.

– Хм, – задумчиво произнес я.

– Да-да, так что я на твоем месте вела бы себя осторожней, – погрозила пальцем Энн. – Шутки – дело хорошее, но надо ведь и меру знать. У тебя слишком развито чувство юмора. Ладно, спокойной ночи, весельчак.

– Спокойной ночи.

– Тебе удобно?

– Да, спасибо.

– Постарайся заснуть поскорей, малыш. Завтра у тебя трудный день. – Взгляд ее показался мне странно многозначительным. – Дел невпроворот, верно?

– Угу, – кивнул я, не желая выдавать свою неосведомленность.

– Для завтрашнего вечера все готово, я уже договорилась.

– Правда?

– Да. Ну, спокойной ночи.

Энн поцеловала меня в макушку и вышла, оставив меня в глубокой задумчивости. Одна из неприятностей моего превращения в малыша Джо Кули состояла в том, что половина того, о чем говорили окружающие, пока оставалось совершенно непонятным. Чертовски неудобно, но что поделаешь.

Так я лежал, отрешенно глядя в окно, давно уже превратившееся в черно-синий квадрат с россыпью звезд…

Внезапно звезды исчезли. Какое-то непрозрачное тело заслонило их от меня, а в придачу я услышал шорох ноги, перешагивающей подоконник.

Поспешно включив свет, я увидел мужчину. Крепкий, мясистый, он был одет в неброский серый костюм, а ноги заканчивались серо-зелеными носками в тон к модному галстуку и замшевыми туфлями…

Короче говоря, передо мной стоял третий граф Хавершот собственной персоной.

– Порядок! – довольно произнес он. – Вот и я.

Первое, что бросалось в глаза в этом пересмотренном и исправленном издании малыша Кули, было его полное спокойствие. Произошедшая путаница, похоже, нисколько на нем не отразилась. Он подошел к кровати и сел с таким видом, будто ничто на свете его не волновало. Видимо, жизнь в Голливуде настолько отучает принимать что-либо близко к сердцу, что, даже очнувшись в чужом теле, вы лишь невозмутимо замечаете: «О, чужое тело, вот как? Ну-ну…» – и отправляетесь по своим делам. Первая реплика Джо касалась вовсе не случившейся путаницы, а моей новой диеты.

– Сливы! – передернул он плечами, взглянув на косточки от чернослива. – Ну конечно. Вряд ли кто-нибудь съел их больше за свою жизнь, чем я. Ну что ж, теперь твоя очередь.

Пробормотав еще что-то про шпинат, он извлек из нагрудного кармана несколько потрепанный рожок мороженого и щелчком сбил с него пылинку.

Это зрелище потрясло меня до глубины души. Каждая клеточка моего тела затрепетала в жажде вкусить это божественное лакомство.

– Эй, дай лизнуть! – воскликнул я дрожащим голосом. Он без колебаний протянул мне мороженое. Сам сэр Филип Сидней, склонившийся над раненым солдатом, не мог бы быть внимательней.

– Не стесняйся, ешь все. Странное дело, я теперь не так уж за ним и гоняюсь. Раньше мог есть, пока не лопну, а сейчас… хоть бы их и вовсе не было. То же самое и с шоколадом, и с помадкой, и с тыквенным пирогом, и…

– Замолчи! – воскликнул я страдальчески.

– Что?

– Не надо о них! Я же не каменный.

– Ах, извини.

Наступила тишина. Он наблюдал, как я жадно поглощал мороженое.

– Забавно на тебя смотреть.

– На тебя тоже, – парировал я.

– Значит, оба хороши, – миролюбиво заключил он. – Интересно, как такое могло случиться? Просыпаюсь, комната не та, и врач не тот: сует мне стакан, говорит, полощи рот, и тут оказывается, что и я – вовсе не я… Гляжу в зеркало и вижу там тебя! Смех, да и только.

– Ничего смешного, между прочим.

– Может, и так, но в тот момент я здорово повеселился. Ага, думаю, где-то там ошибочка вышла. Ты можешь это объяснить?

Я сбивчиво изложил свою теорию насчет четвертого измерения.

– Да, сэр, чудеса… – задумчиво протянул он. – Наверное, так оно и было. Чего еще ждать при нынешнем президенте, всем на все наплевать…

– Ладно, неважно, как оно получилось, – перебил я. – Главное, что нам делать со всей этой чертовщиной?

Он пожал плечами.

– Тут уж ничего не поделаешь.

– Мы могли бы выступить с заявлением…

– Ага, что ты – это я, а я – это ты. И загреметь вместе в одну психушку.

– Думаешь, этим кончится?

– А ты как думаешь?

– Пожалуй, – согласился я, поразмыслив.

– Да, наверное, ты прав.

Да и кто бы мог сомневаться в его правоте; мальчишка смотрел в корень. Тем, кто бегает и рассказывает подобные истории, одна дорога – в сумасшедший дом. Я по своей наивности полагал, что проблемы возникнут лишь с недоверием и равнодушием публики. Нет, все хуже. Они первым делом пошлют за смирительными рубашками и обновят войлок на стенах палаты.

– И вообще, – продолжал он, – мне спешить некуда. Так даже лучше, немного отдыха не повредит.

Несмотря на подаренное мороженое, я не мог не почувствовать досаду. Уж слишком он самодоволен, этот тип.

– Вот как? Лучше?

– Ага, – ухмыльнулся он. – Мне так хотелось поскорей стать большим, и вот он я – куда уж больше! Суперкласс! Короче, все тип-топ…

Мое раздражение еще усилилось. Его жизнерадостность просто бесила. Этот молокосос думал только о себе.

– Значит, тип-топ?

– Вот именно, тип-топ.

– Для тебя – пожалуй.

– Ну да, я о себе и говорю.

– А обо мне ты совсем не думаешь?

– О тебе? – удивился он.

– Да, обо мне! Потому что я, если хочешь знать, чертовски расстроен всей этой чехардой, и у меня складывается впечатление, что именно мне теперь придется отдуваться за всех! Жил в свое удовольствие, как британский лорд, вкусно ел, сладко пил, имел приличный доход и даже в гольфе уже считался не из последних, и тут вдруг… Как гром среди ясного неба! Теперь я младенец, которого так и норовят искупать женщины и чье общественное положение не лучше, чем у какого-нибудь узника в Дартмурской тюрьме! Сделай то, сделай это… Заталкивают в машину, куда-то везут, тащат по лестнице, запирают в спальне…

Он вопросительно поднял брови.

– Ага, значит, уже познакомился со старухой?

Я мрачно кивнул.

– За руку тащила?

– Ну да.

– Она всегда так. Сильная, как буйвол. Небось, три порции за обедом съедает.

– Дело не в силе, а в агрессии.

– Как?

– Я хочу сказать, – объяснил я, – что ее действия продиктованы злобой. Совершенно очевидно, что она тебя убить готова.

– Ну, в общем… мы никогда особенно не дружили.

– А почему? – прищурился я.

– Не знаю…

– А я знаю! Потому что ты никогда не старался ее задобрить. Надо было употребить такт и учтивость. Чуть-чуть сердечности с твоей стороны, немного духа сотрудничества, и она могла бы стать тебе второй матерью! Вот, например, ты хоть раз подарил ей большое красное яблоко?

– Чего? – вытаращил он глаза.

– Вот видишь!

– Да с какой стати?

– Чтобы задобрить! – наставительно поднял я палец. – Большое красное яблоко – самый надежный метод, спроси хоть в ближайшем детском саду, и самый простой в придачу. Давно бы уж сделал и горя не знал… А вместо этого, – горько добавил я, – что ты суешь ей в постель? Мексиканских рогатых жаб?

Его лицо – бывшее мое – слегка порозовело от смущения.

– Ну… в общем…

– Вот об этом я и говорю!

– Подумаешь! Ну, жаба… Нормальному человеку не придет в голову обижаться из-за какой-то жабы.

– Пф! – презрительно отвернулся я.

– Ладно, извини.

– Теперь поздно извиняться. Ты ожесточил ее натуру.

– А пусть она не ожесточает мою! Эти чертовы сливы, этот шпинат…

Я снова фыркнул, с трудом сдерживая раздражение. Снова наступила тишина. Он задумчиво ковырял ботинком пол, я хмуро уставился в стену.

– Ну ладно, – сказал, наконец, Кули, бросив взгляд на часы – мои часы. – Пора мне валить отсюда. Только сначала скажи, твоя фамилия Хавершот, правильно?

– Да.

– Как она пишется?

– В кармане пиджака – футляр с визитками.

Удовлетворенно кивнув, он нашел футляр, достал одну и начал рассматривать.

– Ого! Так ты, стало быть, из этих, из графьев?

– Ну да… то есть был, – вздохнул я.

– На картинках они совсем другие – такие длинные, тощие и без подбородка.

– Я много занимался спортом, развивал мышцы.

– Значит, спортсмен? – уважительно протянул он.

– Вот именно! А теперь взгляни сюда! – с горечью бросил я, вытягивая вперед руку.

– Ну и что?

– Как это что? На какое будущее могу я рассчитывать с такой рукой? О боксе или регби и говорить нечего, да и в крикете – какой из меня теперь подающий? В любительских матчах разве… Эта рука – ошибка природы, неудачный эксперимент. С ней остается лишь прозябать вместе с отбросами общества где-нибудь в четвертом дивизионе.

– О чем это ты? – не понял он.

– О том, – все больше распалялся я, – что меня ждет, когда настанет время идти в школу! Думаешь, мне хочется быть убогим дохляком, который поет в хоре, чтобы лучшие представители общества бились насмерть за право дать мне пинка?

– А ты думаешь, мне хочется, – отпарировал Кули, – ходить всю жизнь с такой физиономией? Да если…

– Не будем обсуждать мою внешность, – перебил я.

– Да уж, лучше не стоит. Господи, ну и рожа!

– Я бы попросил!

– Ты сам это начал.

Некоторое время мы молча мерили друг друга яростными взглядами. Потом он снова взглянул на часы.

– Все, побегу, надо еще успеть в Малибу к моему рекламному агенту.

– Зачем? – удивился я.

– Да так, перекинуться парой слов.

– В таком виде?

– Ничего, он поймет. Слушай, еще вопрос, я совсем забыл… Куда мне идти ночью?

– Как?

– В смысле, должен же я где-то спать. Ты где живешь?

– Я уже говорил тебе. У меня коттедж в Саду Гесперид.

– Ах, да! Тогда порядок. А тебе что-нибудь нужно от меня узнать?

Я задумался. На самом деле, конечно же, вопросов была уйма, но в тот момент в голову ничего не приходило. Наконец я вспомнил:

– Что там за статуя, которую нужно открывать?

– Статуя старика Бринкмайера.

– Понятно.

Вот, значит, в чем дело. Ну что ж, против этого я не возражал. Надо полагать, старик вполне заслужил такой знак уважения, хотя, с другой стороны, когда выглядишь как воздушный шар, готовый лопнуть, надо трижды подумать, прежде чем решиться на подобное. Впрочем, его дело.

– Я что, сам должен ее открыть?

– Нет, конечно. Еще вопросы?

– А что за Мичиганские Матери?

– Делегация из Детройта. Ты должен с ними встретиться.

– Поклонницы?

– Они самые. Мичиганское отделение клуба почитательниц Джо Кули.

– Приехали оказывать мне почести?

– Вроде того. А ты их примешь.

– Ну ладно, с этим я как-нибудь справлюсь.

Он тут же воодушевился, используя удобный случай подбодрить меня.

– Ну конечно справишься! Тебе понравится, вот увидишь. Знаешь, ты не верь тому, что я тебе тогда в приемной наговорил. У меня просто настроение тогда было ни к черту, оттого что зуб болел. Совсем не плохо быть звездой. У тебя поклонников больше всех в стране! Знаешь, сколько писем одних приходит? И перед камерой играть роль очень интересно. Да, сэр, просто здорово! Тебе понравится, я точно говорю… Ну все, пока, а то я уже совсем опаздываю. Приятно было поболтать.

Перекинув ногу через подоконник, малыш Джо снова обернулся.

– Да, еще насчет мамаши Бринкмайер… Если тебе вдруг понадобится рогатая жаба, подойди к косоглазому садовнику с бородавкой на носу, он вечно где-нибудь тут ошивается. Скажешь, это для старухи, чтобы в постель подложить, он с тебя ни цента не возьмет.

Его лицо – мое лицо – исчезло в темноте, но через мгновение снова заглянуло в комнату.

– Слушай, я тут хотел тебя еще кое о чем предупредить… Завтра утром позвоню.

Я тревожно дернулся.

– Предупредить? О чем?

– Сейчас уже нет времени, потом расскажу. Жди звонка.

Затем он окончательно исчез, а я еще долго лежал, тревожно размышляя над его последними словами, которые прозвучали как-то уж очень зловеще. Однако постепенно природа взяла свое, и мой усталый организм наконец угомонился. Глаза незаметно сами собой закрылись, и я уснул. Первый мой день в качестве Джо Кули подошел к концу.

Думаю, каждому из вас приходилось просыпаться после кошмара, в котором вас преследовали свирепые тигры или подвешивали над костром кровожадные каннибалы, и, отирая пот со лба, говорить себе: «Уф, слава богу, это был лишь сон». Приятное ощущение, не правда ли?

Примерно то же самое я ощутил на следующее утро, когда, открыв глаза, припомнил странные события, изложенные в предыдущих главах. У меня словно гора упала с плеч, и в течение примерно пяти секунд мною владело чувство невероятного облегчения. «Ну и ну, – думал я, – приснится же такое! Чудеса, да и только».

Потом идиллия кончилась.

Первым, что заставило меня насторожиться, был рукав пижамы, торчавший из-под одеяла. Дело в том, что я несколько придирчив в отношении пижам и никак не принадлежу к числу тех, кто заскакивает на ходу в бельевой магазин и хватает что попало. Нет, моя пижама непременно должна быть шелковой и вдобавок с приятным живым рисунком. Рукав же, о котором идет речь, показался бы простым и грубым даже самому безразличному и лишенному вкуса наблюдателю, будучи пошит из какой-то дрянной патентованной шерсти и вдобавок окрашен в непонятный желтушно-зеленоватый цвет, заставлявший вспомнить лицо моего кузена Эгремонта за завтраком.

– Эге! – озадаченно произнес я. – Что еще за новости?

Когда же мне в глаза бросилась хилая костлявая ручонка, которая высовывалась из рукава, все мигом встало на свои места. На сей раз даже зеркала не потребовалось. Рука и рукав информировали меня вполне официально, что тот якобы сон был вовсе не сон, я и вправду стал этим чертовым младенцем Кули вплоть до последней пуговицы и теперь снова буду вынужден ломать голову над тем, что теперь делать и чем все это кончится.

Удар оказался столь тяжел, что некоторое время я лежал в полной прострации, тупо глядя в потолок, будто подставился под правый боковой в матче с деревенским кузнецом. Однако слишком долго стонать и пережевывать свои горести мне не дали. Не прошло и десяти минут, как возле кровати возникла незнакомая секретарша с ручкой и сотней-другой фотографий, которые я должен был подписать. Секретаршу сменил массажист, потом другой, занимавшийся исключительно лицом, и, наконец, парикмахер, уложивший в должном порядке мои золотистые локоны.

Я лежал слегка помятый и гадал, ждать теперь педикюрши или следующим пунктом программы будет инструктор по ритмическому дыханию, когда передо мной неожиданно предстал дворецкий.

– Доброе утро, сэр! – поклонился он.

– Доброе утро.

Мне было приятно вновь увидеть его. Как и накануне, круглая сияющая физиономия и обширный жилет этого достойного представителя породы английских дворецких немало способствовали восстановлению моего нормального самочувствия.

– Заходите, присаживайтесь, – гостеприимно предложил я, уже успев привыкнуть к тому, что моя спальня стала универсальным местом переговоров. – Или вы просто так заглянули?

– Я принес завтрак, сэр.

Завтрак в постели – всегда завтрак в постели, при любых обстоятельствах, и я совсем было воспрянул духом, но, взглянув на поднос, обнаружил там лишь стакан молока, нечто вроде кучки опилок и очередную партию проклятущего чернослива. Поистине сладостная весть для желудка, привыкшего мыслить в категориях яичницы и тушеных почек.

– Эй! – возмущенно воскликнул я.

– Сэр?

– Что это?

– Ваш обычный завтрак, сэр, – уныло доложил дворецкий.

– Черт побери! – прошипел я. Потом вздохнул. – Ладно уж, это лучше, чем ничего.

Мой земляк сочувственно наблюдал, как я жую опилки.

– Суховато, сэр?

– Мерзость какая, – сплюнул я.

– Говорят, полезно от лишнего веса.

– Они всегда найдут, что сказать.

– Называется «сбалансированная диета», – кивнул он. – Не очень-то приятно, когда джентльмен вынужден соблюдать такой, с позволения сказать, спартанский режим. Я хорошо знаю, какой аппетит бывает в юном возрасте.

– Я тоже.

– Понимаю ваши чувства, сэр. Хоть вы и весьма значительная фигура в мире кинематографа, но тем не менее всего лишь ребенок, не так ли?

– И похоже, навсегда им останусь, если буду есть эту дрянь.

– Будь моя воля, я разрешил бы вам есть все что угодно. В конце концов, детство бывает лишь один раз.

– Или два.

– Что вы сказали, сэр?

– Нет, ничего.

– Вам бы сейчас хорошую порцию сосисок…

– Не надо, пожалуйста!

– Они там внизу как раз их едят. Сосиски с гречневыми оладьями.

– Вы что, издеваетесь?

– Нисколько, сэр. Просто мне пришло в голову… Если бы я мог рассчитывать на небольшую сумму в качестве компенсации за риск лишиться места, то решился бы, пожалуй, принести вам немного.

Чернослив обратился в пепел у меня во рту, что, впрочем, мало повлияло на его вкус.

– У меня нет денег, – признался я.

– Совсем, сэр?

– Ни единого пенни.

Дворецкий вздохнул.

– Вот, значит, как. Что ж, очень жаль.

Я молча прикончил чернослив и отхлебнул молока. Деньги. Вот в чем корень всех моих проблем.

– А вы не могли бы дать мне взаймы?

– Нет, сэр.

Еще глоток. Дворецкий снова вздохнул.

– Мир полон печалей, сэр, – глубокомысленно заметил он.

– До краев.

– Посмотрите хотя бы на меня, сэр.

Я бросил на него удивленный взгляд.

– А что с вами такое? По-моему, все в порядке.

– Если бы так, сэр.

– Вам-то чего слезы лить? Небось, завтракали, пока наружу не полезло.

– Вы правы, мой утренний прием пищи был вполне удовлетворительным… но разве в одном завтраке счастье?

– Ну да, есть ведь еще обед, не говоря уже об ужине.

– Боль изгнания, сэр, – объяснил он. – Горький хлеб чужбины. Отчаяние одиночества, вынужденного прозябать среди дешевых блесток и мишуры города, полного фальши, где трагедия скрывается за тысячами лживых улыбок.

– Вот как? – холодно заметил я.

У меня не было настроения выслушивать жалостливые истории. Не хватало еще, чтобы всякие дворецкие плакались мне в жилетку. Держать его за руку, утирать слезы и вообще быть родной матерью? Нет уж, спасибо!

– Вам, сэр, наверное, было бы интересно узнать, как я оказался здесь?

– Да нет, не очень.

– Это долгая история.

– Приберегите ее для зимних вечеров у камина.

– Хорошо, сэр. Ах, Голливуд, Голливуд… – Похоже, дворецкому не слишком здесь нравилось. – Блистательный вертеп, полный печалей, где таятся соблазны и застит глаза обманчивая слава, где души корчатся в огненной печи желания, где улицы омыты слезами оскорбленной невинности…

– Чище будут.

– Ах, Голливуд! – нимало не смутившись, продолжал он. – Обитель дешевого успеха и пышной нищеты, где пылает неугасимый огонь в ожидании все новых и новых наивных мотыльков, а красота распята на безжалостном колесе греха! С вашего разрешения, сэр, если вы закончили завтракать, я заберу поднос.

Он, наконец, убрался, а я, пользуясь отсутствием новых посетителей – видимо, такие передышки случаются даже у самых занятых людей, – вылез из постели, напялил дурацкую рубашонку с оборками и все те же короткие штанишки и спустился вниз посмотреть, как поживает семейка Бринкмайеров.

Завтракали они, очевидно, во внутреннем дворике, где неподалеку от пруда с золотыми рыбками стоял стол, накрытый белой скатертью. Мое сердце бешено заколотилось: на широком блюде в центре стола лежала одинокая сосиска! Эти пресыщенные обжоры даже не смогли все доесть, предоставив мне наслаждаться остатками своего пиршества.

Золотые рыбки в ожидании подплыли к краю бассейна, но мои потребности были важнее. Оглядываясь по сторонам, я поспешно дожевал сосиску, и рыбки с разочарованными гримасами уплыли на дно. На столе лежала утренняя газета, и мною овладело понятное любопытство. Поскольку теперь я владел на правах собственника предприятием «Джо Кули» со всем движимым и недвижимым имуществом, новости, его касавшиеся, были и моими новостями.

Если эта газета могла считаться надежным индикатором общественного мнения, я пользовался большим успехом у прессы. Даже тяжесть на сердце и пустота в желудке не помешали мне с удовлетворением отметить, что мое имя вытеснило с первой страницы почти все остальные мировые новости. Там присутствовало дежурное сообщение о намерении президента – благослови Бог старину Чарли! – потратить еще миллиард чужих денег на что-то там этакое, но кроме него я нашел лишь одну-единственную заметку, задвинутую в юго-восточный угол, которая не касалась малыша Джо Кули. В ней говорилось, что торжественное открытие статуи Т. П. Бринкмайера, главы компании «Бринкмайер-Магнифико», состоится сегодня в шесть часов вечера на территории киностудии.

Я стоя перелистывал страницы, одновременно высматривая, не осталось ли на тарелках еще чего-нибудь съестного, когда во дворик через стеклянную дверь вышел сам хозяин дома. Он был в халате и более чем когда-либо напоминал воздушный шар. Впрочем, на этот раз не простой воздушный шар, а воздушный шар, терзаемый тайной мыслью. В его глазах застыло загнанное выражение. Он побродил немного вокруг бассейна, волоча за собой пояс от халата, потом подошел ко мне, нервно потирая руки.

– Привет!

– Доброе утро, – ответил я.

– Приятная погодка.

– Вполне.

– Ну что ж, молодой человек, день настал, – заметил он с каким-то болезненным хихиканьем, похожим на стон.

– Ага, – ответил я, поняв, что он имеет в виду статую, – повеселимся на славу.

– Скорее бы все закончилось, – пробормотал он и снова застонал.

Мне показалось, что он нуждается в слове ободрения. Видимо, мой работодатель принадлежал к породе людей, которые не слишком жалуют всякие сборища и публичные выступления.

– Выше нос, Бринкмайер! – сказал я.

– Что?

– Я говорю, выше нос! Не надо так нервничать.

– Не могу. Знаешь, что она сказала?

– Что?

– Мне придется надеть фрак и стоячий воротничок!

– Вы будете королевой бала, – усмехнулся я.

– И еще гардению в петлицу. И гетры! Она хочет меня разодеть, как бабу!

Бринкмайер снова забегал вокруг бассейна.

– Гетры, – повторил он, жалобно глядя на меня.

Ну сколько можно! Я что, всеобщая мамаша, чтобы каждого утешать и целовать больное место? Мне был симпатичен этот добродушный толстяк, но и своих проблем хватало с избытком.

– А вы как хотели? Явиться туда в халате и домашних туфлях?

Прозвучало довольно резко, но я, как упоминалось выше, был несколько раздосадован.

– Я все понимаю, – вздохнул он. – Но гетры!

– Даже великим приходилось носить гетры.

Бринкмайер продолжал выделывать круги.

– Знаешь что? Половина мировых бед происходит от излишнего честолюбия. Люди просто-напросто не могут остановиться.

– Метко сказано, Бринкмайер.

Он вдруг встал как вкопанный и воззрился на меня сквозь очки совиным взглядом.

– Как ты сказал?

– Я сказал, «метко сказано, Бринкмайер». Есть о чем задуматься.

– Ты какой-то странный сегодня с утра, – хмыкнул он. Потом снова начал: – Да, честолюбие! Вот и меня тоже занесло…

– Да что вы говорите?

– Именно так. Я был совершенно счастлив в своем магазине верхней одежды, и лучше бы там и оставался. Так нет, понесло меня за каким-то чертом в этот кинематограф! А теперь посмотри на меня. Президент компании ценой в двадцать миллионов долларов…

Меня посетила великолепная идея.

– Может, дадите мне взаймы?

Он пропустил мои слова мимо ушей и продолжал:

– А что в результате? Теперь я должен выплясывать в гетрах перед толпой зевак, словно какой-нибудь герой-любовник! Раньше надо было думать! Так всегда и получается: стоит хоть чуточку продвинуться, как они начинают возводить статуи и все такое прочее. Только отвернешься, и на тебе! Ну почему я не остался с плащами и костюмами?

Его слова звучали так искренне, что я на время забыл о собственных несчастьях. Как все-таки мало знает окружающий мир о той неудовлетворенности, которая кипит в сердце чуть ли не каждого обитателя Голливуда! Случайный гость с завистью наблюдает за ними, полагая, что, имея все на свете, они должны быть совершенно счастливы. И тем не менее… Эйприл Джун предпочла бы стать женой и матерью, малыш Джо Кули мечтал сбежать в Чилликот, штат Огайо, и наслаждаться там жареными цыплятами по-южному. Дворецкий, тот как будто тоже не слишком доволен жизнью. А теперь и Бринкмайер вздыхает по своим плащам и костюмам. Грустная картина, одним словом.

– Вот было времечко! – восклицал он. – Друзья детства, теплая компания… Принимай товар да болтай с покупателями…

Думаю, он еще долго бы распространялся на эту тему, уж слишком, видно, накипело, но тут из дома вышла мисс Бринкмайер, и последние слова ему пришлось проглотить. Он сразу как-то сжался и притих. Я тоже, как всегда в присутствии этой женщины, почувствовал некоторое замешательство.

Мы оба стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно школьники, застигнутые директором за курением на углу крикетного поля.

– А, вот и ты, дорогая! – воскликнул Бринкмайер. – Мы тут беседуем с Джозефом…

– Вот как? – подняла брови мисс Бринкмайер. Подразумевалось, очевидно, что о вкусах не спорят. На меня она взглянула с явным неодобрением. Похоже, та рогатая жаба все еще ворочалась у нее в груди, и она пока не видела никаких оснований отказываться от устоявшегося мнения, что я представляю собой исчадие ада.

– Э-э… насчет статуи, – пояснил он.

– А что с ней?

– Ничего, просто разговариваем. Так сказать, обмениваемся соображениями.

– Я надеюсь, – прищурилась она, – он знает, что должен делать. С него станет испортить все торжество.

Я вздрогнул от неожиданности.

– О боже, неужели и мне придется участвовать?

На самом деле на отсутствие опыта я не жалуюсь. Еще в бытность мою лордом Хавершотом люди так и норовили взвалить на меня свои проблемы. Но малыш Кули… Не думаю, чтобы нашелся ребенок, чья жизнь была бы полнее. Ни минуты покоя. Только покончишь с одним, так тут же другое.

Мисс Бринкмайер гневно воздела руки к небу. Щеки ее лихорадочно вспыхнули.

– Ради всего святого… только не говори мне, что ты все забыл, и это после того, как с тобой повторили каждый жест и каждое слово!

Я поспешил исправить ситуацию.

– Нет, конечно! Я помню, просто… вы же знаете, как бывает. Столько всего в голове, мало ли, вдруг вылетело что-нибудь… Может, стоит повторить самое главное, так сказать, для полной уверенности?

Бринкмайерша судорожно сглотнула, стараясь прийти в себя. Нервная особа, подумал я.

– Церемония начнется ровно в шесть, – отчеканила она.

– Да, я знаю.

– Пока будут произносить речи…

– Я тоже?

– Нет! Только попробуй! – погрозила она пальцем. – Итак, пока произносят речи, ты будешь стоять сзади.

– Это я могу, – кивнул я, – нет проблем.

– После речей мистер Хейз снимет покрывало со статуи. В этот момент ты выбегаешь с букетом, вручаешь его мистеру Бринкмайеру…

Я нахмурился.

– Вы сказали, с букетом?

– Да, я сказала, с букетом.

– Черт!

– Боже мой, что опять не так? Это же так просто!

Верно, проще некуда. Вот так пара ослов из нас получится! Еще и букет… Я видел по выражению лица Бринкмайера, что он солидарен со мной в этом вопросе. Фрак, гардения в петлице, гетры и в довершение всего златокудрый малыш, выбегающий к нему с букетом. Легко понять, отчего уважающего себя солидного мужчину вдруг тянет вернуться в бизнес плаща и костюма.

Я бросил сочувственный взгляд на своего товарища по несчастью, который он, похоже, оценил. Мисс Бринкмайер продолжала:

– Протягиваешь букет и говоришь: «Вот вам цветоськи, мифтел Бьинкмайел!»

Ну ладно, это еще ничего. Текст, конечно, не блещет, но могло быть значительно хуже. Хорошо хоть, только одна фраза, да и та короткая. Такую роль я уж точно не провалю, хоть и не привык выступать на публике.

Я кивнул с умным видом.

– Понял, справлюсь. «Вот вам цветочки, мистер Бринкмайер».

Тут Бринкмайерша снова принялась за гимнастические упражнения, выражавшие, видимо, крайнюю степень отчаяния. Так себя обычно ведут люди, у которых кончилось терпение.

– Господи боже мой! Да что ж такое творится! Ты что, в самом деле такой тупой или нарочно меня злишь? Я же тысячу раз повторяла: не «цветочки», а «цветоськи»! Не «мистер Бринкмайер», а «мифтел Бьинкмайел»! Неужели так трудно запомнить? Мы столько сидели над этой фразой… над ней трудились самые высокооплачиваемые авторы компании… а ты собираешься взять и пустить все коту под хвост! Ты говоришь: «Вот вам цветоськи, мифтел Бьинкмайел»! И запомни: ни слова больше, никакой отсебятины, никаких дурацких шуточек!

– Ясно.

– Например, про мои гетры, – вставил Бринкмайер.

– Само собой.

– И не вздумай хихикать! Улыбаться можешь, но только не хихикать.

– Понял.

– Потом придержи немного…

– Букет?

– Да нет, сцену.

– Какую сцену? – не понял я.

Она снова взвилась, при этом отклонившись от темы:

– В ухо хочешь?

– Нет.

– Тогда нечего придуриваться! Вручаешь букет, говоришь текст, потом держишь кадр.

– То есть стоишь на месте, – пояснил Бринкмайер.

– Вот именно! – рявкнула она. – Стоишь и ждешь поцелуя.

Я содрогнулся всем телом.

– Поцелуя?

– Я тебя поцелую, – произнес он странным сдавленным голосом, будто говорил из могилы. Глаза смотрели из-под очков затравленно и обреченно.

Меня все еще била дрожь.

– Вы меня поцелуете?

– Ну конечно, поцелует! – взвизгнула Бринкмайерша. – Сколько раз можно повторять? Ты человеческий язык понимаешь? Он – тебя – поцелует! Получится очень милая и трогательная сцена…

Я мучительно подбирал слова, чтобы выразить всю степень трогательности предполагаемой сцены, но тут в дверях появился лакей – тот самый, что приносил вчера ужин.

– Извините да возможно, – сказал он.

– Ну, что там еще?

– Парень за дверь, – объяснил он уже более внятно. Мисс Бринкмайер кивнула.

– Должно быть, новый учитель риторики, – сказала она, направляясь к дому. – Мне кажется, Теодор, вам следует еще раз все отрепетировать – такой болван способен перепутать что угодно. Вместо букета можете взять чашку.

– А можно не целоваться? – с мольбой в голосе спросил Бринкмайер. – Просто так, обозначить?

– Разумеется. Кому хочется лишний раз целовать этого маленького монстра!

С фырканьем произнеся последнее оскорбление, она вышла, оставив нас вдвоем. Я подождал, пока ее фигура скроется из виду, и обратил на хозяина дома стальной взгляд.

– Бринкмайер, – спросил я тихо, но твердо, – это ваша идея?

Он замотал головой, решительно отметая обвинение.

– Нет, разрази меня гром! Да будь моя воля, я бы к тебе и близко не подошел.

Я кивнул.

– То же самое. Я бы к вам тоже близко не подошел.

Мы обменялись взглядами, полными уважения, ощущая истинное родство душ.

– Может, просто пожать друг другу руки? – предложил я. – Или похлопайте меня по спине.

– Нет, – помрачнел он. – Я должен тебя поцеловать. Так она сказала. Ничего, сегодня все закончится. Придется потерпеть. Эх, и зачем я не остался с плащами и костюмами…

Однако меня по-прежнему переполняла решимость. Преступника следовало найти.

– Если это не ваша идея, то чья?

Бринкмайер снова нахмурился.

– Твоего пресс-секретаря, – ответил он. – Все придумал Буч. Сказал, что это будет отличная реклама, черт бы его побрал. А Беула тут же ухватилась обеими руками. Проклятье! Я даже рад, что он получил по морде. Говорят, загадочная история, а для меня загадка, почему никто не догадался сделать это раньше!

Я вздрогнул. Его слова пробудили какое-то смутное воспоминание.

– По морде? Ему кто-то дал по морде?

– Ну да… Ты что, новости не читал?

– Не до конца.

– Вот, гляди! – воскликнул Бринкмайер, хватая газету и поспешно пролистывая ее. Его лицо мигом оживилось, глаза заблестели. – Вот, читай здесь!

Посреди страницы выделялся крупный заголовок:

Далее шел репортаж:

Мистер Бринкмайер, читавший заметку через мое плечо, раздраженно заметил:

– Не понимаю, с чего им вздумалось называть его демоном? С какой стати? Нормальный парень, мне кажется. Пришел и выдал им по первое число! Мне бы хотелось с ним встретиться.

– Мне тоже, – согласился я, причем совершенно искренне. Встретиться и поговорить как можно скорее. Легко понять, что репортаж в газете вызвал у меня смешанные чувства. Хотя сам факт, что человек, из-за которого меня будет целовать президент компании «Бринкмайер-Магнифико», получил по морде, никак нельзя было назвать огорчительным, я не мог не видеть и другую сторону медали.

Даже переселившись в другое тело, вы не можете полностью освободиться от чувства ответственности за свою прежнюю оболочку, которой распоряжается посторонний человек, способный уронить ее репутацию и понизить социальный статус. Если подобные выходки будут продолжаться, то в самом скором времени родовой герб Хавершотов окажется навеки запятнанным – а как может быть иначе, если главу семьи с позором водворят в узилище без права внесения залога!

Срочно найти его и поговорить по-отечески, урезонить, призвать к благоразумию и сдержанности. Я старше и опытнее, и это мой долг.

Едва я успел принять сие мудрое решение, в дверях вновь появился давешний лакей и объявил:

– Телефон возможно скорее всего.

– Кого, меня? – спросил Бринкмайер.

– Нет, спасибо, пожалуйста. Молодой юнош.

Я подпрыгнул от радости.

– Ага! Я как раз ждал звонка. Ведите меня к аппарату.

Телефон находился в холле в специальной кабинке. Войдя, я старательно прикрыл дверь, чтобы никто не слышал, и хищно сорвал трубку, горя охотничьим азартом:

– Алло! Алло!

По первым же словам стало ясно, что мальчишка находится на верху блаженства. Его голос возбужденно звенел.

– Алло, это ты?

– Да.

– Говорит сто пятидесятый герцог Хавершот!

– Не герцог, а граф, – поправил я. – Третий граф, идиот!

– Ну ладно, как там дела? Позавтракал уже?

– Да.

– Как чернослив?

– К черту чернослив! – прорычал я. Он противно захихикал.

– Привыкай, дружок. Хочешь угадать, что мне подали на завтрак?

– Не имею ни малейшего желания.

– Завтрак был на славу, можешь мне поверить. Слушай, ты газеты видел?

– Да.

– Про Ужас Малибу читал?

– Да.

– Реклама что надо. А ты что, боксом занимался?

– Да.

– Я так и подумал. Реакция – закачаешься.

– Правда?

– Да, сэр, и удар будь здоров. Вот удружил так удружил. Я их уделал как бог черепаху. Ты бы видел… Бам! Бам! Так и повалились! Чуть не умер со смеху.

Я решил, что настал момент осадить младенца. Слишком уж он распелся, явно пребывая в убеждении, что в его жизни наступил самый счастливый и безоблачный день. Постаравшись, чтобы мои слова звучали как можно суровее, я заговорил:

– Ну-ну, посмейся, посмейся. В хорошенькую же историю ты вляпался!

– Чего?

– Что значит чего?

– То есть почему?

– Тебе хоть понятно, что ты в розыске?

– Ну и что? – хмыкнул он.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда тебя возьмут за шиворот и бросят в каталажку за хулиганство!

Он расхохотался. Похоже, мои слова его лишь еще больше развеселили.

– Да ну, ерунда!

– Ты так думаешь?

– Конечно. Те двое придурков никогда меня раньше не видели. Ты же с ними не знаком, верно?

– Нет, не знаком.

– Ну вот.

– А если случайно встретишь их?

– Не узнают, не бойся.

– Еще как узнают!

– Ни за что. Тем более без усов.

Из моей груди вырвался отчаянный крик.

– Только не усы!

Я так любил этот аккуратный пучок волос, холил его и лелеял, не расставался с ним в горе и в радости, растил и пестовал с неослабным упорством – с тех пор, когда он был всего лишь пушком на верхней губе, до нынешнего мужественного и зрелого состояния. И вот теперь…

Мой собеседник, очевидно, не был вовсе лишен здоровых человеческих инстинктов. В его голосе прозвучало искреннее раскаяние:

– Ничего не поделаешь, старина, придется.

– Я столько лет их растил!

– Все понимаю, но… Жаль, конечно. Слушай, знаешь что? Я тебе разрешаю за это отстричь мои кудряшки!

– Ладно, спасибо, – вздохнул я.

– Не стоит благодарности.

Заключив, таким образом, джентльменское соглашение, он мигом оставил неприятную тему и перешел к более важным вопросам.

– Теперь вот что. Насчет той статуи…

Эти слова вернули меня к мыслям о моем печальном будущем.

– Да, черт побери! – с упреком воскликнул я. – Так, оказывается, мне придется целоваться с Бринкмайером?

В трубке послышалось сдавленное хихиканье.

– Так тебя только это беспокоит?

– А как же! – Меня внезапно пронизал ледяной холод. – Ты хочешь сказать, есть что-то другое?

Он снова хихикнул. Довольно зловеще.

– Еще бы! Ты и половины не знаешь. Будь дело только в поцелуях, ты мог бы вопить от радости. Главное – статуя.

– Статуя?

– Да, сэр. Вся опасность в ней.

– В ней?

– Именно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я произнес это несколько иронически. Что за бред! Ну, статуя и статуя, какая, черт возьми, опасность может от нее исходить?

– Тебе нужно что-то делать, – продолжал он.

– Делать?

– Да, и срочно. Не теряя ни минуты. Во-первых, как-то пробраться на студию… Нет, прямо сейчас не получится, потому что у тебя урок риторики… Выходит, утро отпадает. Но днем, как только освободишься, первым делом…

– Да о чем ты толкуешь, черт побери?

– Я просто подумал… Нет, днем тоже не выйдет, сегодня Мичиганские Матери. Да-а… похоже, дело труба. Не повезло.

В моей душе зашевелилось смутное подозрение. Видимо, я уже привык со всех сторон ожидать неприятностей.

– Послушай, – начал я, – насчет этих Матерей… Ты сказал, я должен их принять. Мне что-нибудь нужно будет делать?

– Тебе – ничего. Они тебя просто поцелуют.

– Что? – дернулся я.

– Только и всего. Хотя, конечно, это отнимет время. Я потому и говорю, не успеешь ты статуе…

Опять дурацкая болтовня про статую! Сколько можно!

– Они меня поцелуют?

– Ну да, – хмыкнул он. – Встанут в очередь и будут целовать.

– А их много? – дрожащим голосом осведомился я.

– Да не очень, это всего лишь местное отделение. Думаю, сотен пять.

– Пять сотен!

– Максимум шесть. Но все равно это займет время. Так что со статуей…

– Ты хочешь сказать, что меня будет целовать Бринкмайер и шестьсот Мичиганских Матерей в придачу?

– Чертовски обидно, потому что за каких-нибудь пару минут можно было бы… Тряпка, капля карболки и… Короче, ты, главное, от всего отказывайся. В конце концов, откуда им знать, что это ты? Стой на своем, и все тут! Сработает, вот увидишь…

Первое потрясение прошло, и до меня начало понемногу доходить, что он хочет сказать.

– О чем ты?

– Я же говорю. У тебя нет времени все отмыть, так что единственный выход – не сознаваться.

– Отмывать?

– Ты что, не понял? Они все равно ничего не докажут…

– Что не докажут?

– Подозревать, конечно, будут, – не слушая, продолжал он, – но ты…

– Что подозревать?

– Это мог сделать кто угодно, так что стой на своем. Так и скажи: «Почему я? Это мог быть кто угодно». Пусть попробуют доказать!

– Что доказать, черт побери? – взбеленился я.

– Я же говорю, насчет статуи…

– Да объясни же толком!

– Позавчера, – перешел, наконец, к голым фактам мерзкий ребенок, – я намазал ей нос красной краской.

В тесной телефонной будке не так просто пошатнуться, но я сделал максимум того, что позволяли условия.

– Ты нарисовал ей красный нос?

– Да, сэр.

– Зачем, черт побери?

– Мне показалось, что будет забавно.

– Боже мой…

– Ну… ты сам понимаешь, когда перед тобой статуя, а рядом на полке стоят банки с краской, очень трудно удержаться.

Я вынужден был признать, что в его рассуждениях есть резон, однако, если отвлечься от чистой психологии, это нисколько не улучшало моего положения. Новость потрясла меня до глубины души.

– Боже мой, – повторил я, – что начнется, когда они увидят!

– Ага.

– Это же будет светопреставление!

– Шум точно поднимут, – согласился он. – Да, сэр, мало не покажется. Так и забегают. Крику будет… ой-ей. Но ты только не сознавайся, стой на своем, и они отстанут.

– Хрена лысого они отстанут! Не валяй дурака! Никто и слушать не станет. Я здесь пробыл уже достаточно времени и немало наслышан о твоих фокусах. На твоей репутации клеймо негде ставить. Мисс Бринкмайер мигом поймет, что к чему. Встань я хоть на голову, все равно не поверит.

– Тогда я даже не знаю… – вздохнул он.

– Не знаешь, вот как?

– Нет, сэр. Раз уж не успеть туда с тряпкой и карболкой, ничего не поделаешь.

Просто возмутительное равнодушие!

– Как это – ничего не поделаешь? Надо…

– Что?

Я замолк, лихорадочно ища способы спасения. Потом вдруг меня осенило.

– Да я просто сбегу!

– Что, совсем?

– Да!

– И куда же?

В моем мозгу постепенно вырисовывалась четкая схема.

– Слушай внимательно! Тебе скоро придется вернуться в Англию…

– Зачем это? – удивился он.

– Как зачем? Ты же там живешь.

– Ах, да… Я как-то не подумал.

– Нужно присматривать за поместьем…

– Чего? У меня есть поместье?

– Ну да, как же без него. И потом, положение в обществе обязывает, не говоря уже об арендаторах и всем прочем. Тебе так или иначе придется вернуться.

– Я не могу!

– Что?

– Да не могу, и все тут! – завопил он. – Что я понимаю в поместьях? Да еще эти арендаторы – они же меня на смех подымут! Только Англии еще какой-то не хватало…

– Ты поедешь, – твердо сказал я. – Все получится, вот увидишь, потому что я буду рядом и смогу тебе советовать. Сбегу отсюда, проберусь на корабль, и мы поедем вместе. Что-нибудь придумаем, например, усыновишь меня – старый Плимсолл знает, как это делается, – я поселюсь в Бидлфорде, поступлю, как положено, в Итон, потом в Кембридж, буду управлять с тобой поместьем, а потом стану тебе опорой на склоне лет. Тебе останется лишь жить в свое удовольствие и лелеять свои старые кости.

– Такой план, значит…

– А что, разве плохой?

– Понятно.

– Но сначала, чтобы улизнуть отсюда, мне, само собой, понадобится некоторая сумма. Прямо сейчас пошли мне несколько сот долларов – с посыльным, в запечатанном конверте без надписи, чтобы хватило на дорогу до… Алло! Алло! Ты слушаешь?

Он не слушал. Мерзавец повесил трубку. Я вышел из телефонной будки, не помня себя от ярости и разочарования. Да, именно так, не помня себя. Все было кончено. Поступки человека говорят больше, чем слова, а судя по последнему поступку гнусного младенца – по его реакции на первое же упоминание о расходах, – он решительно и бесповоротно отказывался от всякого участия в совместном предприятии, не желая делиться ни единым пенсом.

Тем не менее деньги нужны были мне как воздух. Грозовые тучи уже собрались на горизонте, и удар молнии не заставит себя ждать. Не нужно обладать слишком острым умом, чтобы, узнав о статуе, мигом сообразить, что единственный путь в такой ситуации – немедленное бегство.

Остаться здесь означало бы не только попасть под лавину унизительных поцелуев от Бринкмайера и ужасных Мичиганских Матерей – это я еще, стиснув зубы и собрав в кулак все душевные силы, мог бы вытерпеть, – но и навлечь на себя позор и общественное порицание на фоне красноносой статуи. Более того, за публичным позором несомненно последует приватное выяснение отношений с мисс Бринкмайер – женщиной, которая до сих пор удерживалась от того, чтобы надрать мне уши, лишь ценой невероятного усилия воли. Теперь же, будь ее сила воли даже воистину титанической, перспектива быть жестоко отшлепанным одежной щеткой выглядит для меня более чем вероятной.

Итак, необходимость достать деньги, и как можно скорее, встала передо мной со всей очевидностью. Однако столь же очевидным было полное отсутствие каких-либо финансовых источников.

Впрочем, остается еще Эгги. Нет никакого сомнения, что, будучи должным образом проинформирован о состоянии моих дел и о том, что лишь временная ссуда с его стороны способна послужить барьером, отделяющим возлюбленного кузена от одежной щетки, он пойдет мне навстречу. Но как установить контакт? Я не имел ни малейшего понятия, где живет Эгги, а бродить с вечеринки на вечеринку в слепой надежде его встретить не имел ни времени, ни возможности.

Тем не менее деньги нужны срочно. Еще несколько часов, и будет поздно.

Ситуация представлялась безнадежной. Вывод малоприятный, однако приходилось с ним смириться. Лунка далеко, лимит ударов исчерпан, оставалось лишь ждать и надеяться, что телефонный справочник или толстое полотенце, подложенные в мои короткие штанишки, помогут хоть немного смягчить неизбежное.

Погруженный в печальные размышления, я оказался возле двери в гостиную. Двери как таковой, собственно, не было, только проем, скрытый занавеской. Проходя мимо, я внезапно услышал голос.

– Ну да, – произнес он. – Само собой.

Потрясенный, я замер на месте. Голос принадлежал Эгги.

Сначала я решил, что мне почудилось. Уж слишком вовремя он появился – как чертик из коробки, в тот самый момент, когда нужен больше всего. Будь я Аладдином с лампой в руках, и то бы так не удивился, когда из нее вдруг повалил дым.

Я на цыпочках подкрался к занавеске и осторожно заглянул внутрь.

Эгги, на этот раз никакого сомнения. Он сидел на краешке стула и посасывал набалдашник трости. Напротив сидела мисс Бринкмайер, спиной ко мне, но лицо Эгги я видел достаточно ясно. Как всегда в это время суток, оно отдавало зеленью, что, впрочем, не сильно его портило. Эгги принадлежал к числу тех, чьим выразительным аристократическим чертам зеленый цвет только идет.

– Рада, что вы согласны со мной, – говорила мисс Бринкмайер с необычным для нее дружелюбием, словно нашла, наконец, родственную душу. – Преподаватель риторики должен разбираться в таких вещах…

Загадка разъяснилась. Сложив два и два, я легко понял, в чем дело. Энн говорила, что нашла для Эгги работу, младенец Кули упомянул о сегодняшнем уроке риторики, а утром, когда пришел лакей с докладом, Бринкмайерша тоже сказала что-то в этом роде.

Так что все просто, и я нисколько не удивился, обнаружив Эгги в подобном качестве. С тех пор, как в фильмах появился звук, в Голливуде шагу не ступишь, если не потратишься на уроки правильного английского. Предприимчивые британцы здесь так и кишат, и, не найдя другой работы, как правило, дают уроки дикции и риторики. Дипломы и рекомендации никого не интересуют, вполне достаточно быть англичанином. Я слышал даже об одном с заячьей губой, который тем не менее неплохо зарабатывал.

– В звуковых картинах, – продолжала Бринкмайерша, – правильное произношение – это все. Не помогут ни внешние данные, ни актерское мастерство, ни личное обаяние, если ваш голос отпугивает зрителей.

– Верно.

– Как, например, у этого ребенка. Вам случалось смотреть фильмы с его участием?

– Пока нет, – замялся Эгги. – Знаете, то одно, то другое…

– Вот видите! Вы ведь приехали из Англии…

– Да, конечно.

– Из Лондона?

– Да.

– И до сих пор, надо полагать, жили там.

– Более-менее.

– А фильмов с Джо Кули ни разу не видели. Вот что я имею в виду. Мистер Бринкмайер твердит, что голос у этого постреленка нормальный, мол, смотри, сколько он собрал в Канзас-Сити или там где-нибудь еще, и все такое прочее, а я отвечаю, что Америка – еще не весь мир.

– Вы совершенно правы.

– Нельзя сбрасывать со счетов Великобританию и колонии. В Лондоне у нас полный провал, говорю я мистеру Бринкмайеру, и вот теперь вы, англичанин, подтверждаете мои слова. Вы его даже не видели.

– Нет.

– Думаю, и никто у вас там не видел, судя по сборам. А почему? Потому что у него такой жуткий среднезападный акцент, пушкой не прошибешь!

– М-да…

– Я давно уже втолковываю мистеру Бринкмайеру, что, если речь мальчика хоть немного не отшлифовать, сборы начнут падать.

– Да, безусловно.

– Разумеется, речь вовсе не идет о постановке идеального оксфордского произношения. Существует ведь нечто среднее, как говорят образованные люди повсюду, к примеру Роберт Колман и другие.

– Угу, – снова кивнул Эгги.

– Вот этому я и хочу, чтобы вы его научили.

– Ясно.

– Впрочем, я не знакома с вашими методами, – продолжала она. – Мисс Баннистер сказала, что вы самый известный преподаватель в Лондоне и готовили даже дикторов для Би-би-си…

Эгги вздрогнул, едва не подавившись тростью.

– Э-э… Энн сказала? – промямлил он.

– Да. Она упомянула также, что у вас лучше всех получается сглаживать ланкаширский акцент. Вот я и подумала, что влияние Огайо также окажется вам по зубам.

– Само собой, – надул он щеки. – Посмотрим, что можно сделать… Э-э… как поживает мисс Баннистер?

Последнее его замечание, в отличие от других, было встречено отнюдь не благосклонно. Мисс Бринкмайер холодно выпрямилась, поджав губы. Не знаю, что она имела против Энн, но явно ее недолюбливала.

– Я еще не видела сегодня мисс Баннистер… – процедила она.

– Вот как?

– …а когда увижу, у меня будет, что ей сказать.

– Э-э… что-нибудь случилось? – заволновался Эгги.

– Я предпочла бы не обсуждать эту тему.

– Да, конечно, – смутился он.

Последовало молчание. Возникшая неприятная нота временно прервала нить беседы. Мисс Бринкмайер сидела насупившись и скрестив руки на груди, Эгги задумчиво сосал трость.

– Так вот, – снова начала она, – как я уже сказала, мне незнакома ваша методика. Не имею ни малейшего понятия, с какого конца специалисты обычно берутся за подобные проблемы…

Эгги воспрял духом.

– Могу объяснить, – перебил он. – Методов сколько угодно. Существуют самые разные школы. У одних, знаете ли, одна система, у других – другая… Лично я, например, предпочитаю начать с хорошей порции виски с содовой…

– Что?

– …или даже с двух порций. Это отлично освежает мозг и настраивает на процесс обучения. Так что, если у вас найдется шотландское виски…

– Не найдется.

– Тогда хотя бы ржаное, – нашелся Эгги.

Мисс Бринкмайер грозно нахмурилась.

– Мы не держим в доме спиртных напитков.

– Что, никаких? – изумился он.

– Никаких.

– О!

Что еще мог сказать человек, самые заветные мечты которого были так грубо и непоправимо разбиты?

– Мы с мистером Бринкмайером регулярно посещаем Храм Нового Рассвета.

– О? – повторил Эгги.

Он яростно припал к набалдашнику трости, будто пытаясь высосать из него хоть каплю укрепляющей влаги.

– Да, – величественно кивнула мисс Бринкмайер. – Мне стоило немалых трудов убедить брата примкнуть к числу последователей, но в конце концов он уступил и теперь во всем следует советам сестры Стотт.

Эгги вынул трость изо рта, выпрямился, прочистил горло и произнес чистым звучным голосом:

– Следует советам сестры Стотт!

– Да, именно так, – подтвердила Бринкмайерша.

– Вы слышите? – гордо спросил он. – Я могу это сказать.

– Не понимаю.

– Совсем неплохо, правда?

– Что неплохо?

– То, как я говорю. – До Эгги, наконец, дошло, что здесь требуются некоторые объяснения. – Мне просто вспомнился вчерашний разговор. Пришла девица и принялась нести совершеннейший вздор. Я ей сказал без единой запинки и про поросят, и про Берджесс-стрит, и все такое прочее, а она пыталась меня убедить, что это ровным счетом ничего не значит. Представляете? Сначала я немного испугался, но теперь вижу, чего стоят все ее фальшивые аргументы. Просто абсурдно подозревать, что с человеком не все в порядке, когда он может запросто сказать «на Берджесс-стрит стоял Освальд», а тем более такую заковыристую фразу, как «Следует советам стестры Стотт»… то есть, сестры Стротт… э-э… – Он сделал паузу, собираясь с силами. – Что может быть проще… Он стледует… э-э…

Эгги снова замолк с озабоченной гримасой на лице. Попытавшись снова начать фразу, он вдруг запнулся, выпустив изо рта воздух с каким-то свистящим звуком, и словно окаменел. Трость, вывалившись из ослабевших пальцев, с грохотом покатилась по полу. Он сидел неподвижно, делая судорожные глотательные движения и тупо уставившись на дверь. Туда, где из-за занавески выглядывал я.

Мисс Бринкмайер сидела ко мне спиной, но полагаю, что вид у нее был озадаченный. Во всяком случае, голос ее прозвучал несколько встревоженно:

– Что с вами, мистер Маннеринг?

Зелень на лице Эгги сменилась аристократической белизной. Я немного раздвинул занавески и ободряюще улыбнулся. Мне хотелось, чтобы он немного расслабился.

– Нет, – сказал он. – Нет, ничего.

– Вы плохо себя чувствуете? – настаивала Бринкмайерша.

Он снова сглотнул раз-другой.

– Нет, все хорошо, спасибо, – пробормотал он, мучительным усилием отводя от меня взгляд. – Если бы он только не ухмылялся…

– Как вы сказали?

– Зачем он ухмыляется?

– Кто?

– Нет-нет, никто, – вздохнул Эгги. – Все нормально. Но в этом есть что-то такое… жуткое… Розовые кролики – совсем другое дело.

Мисс Бринкмайер, кажется, начала понимать, что столкнулась с чем-то серьезным.

– Может быть, стакан воды? – предложила она.

– Что? Нет, спасибо.

Наступила тишина. Эгги снова вздохнул.

– Расскажите мне еще о Храме, – попросил он. – Пожалуйста. Меня он очень интересует. Та девушка так хорошо говорила о нем… Это ведь оздоровительное учреждение, я правильно понимаю? Если, допустим, человек – неважно кто – чувствует, что несколько… э-э… увлекся, они помогут ему, да?

– Именно этим они и занимаются, – подтвердила мисс Бринкмайер.

– Даже если он слишком далеко зашел?

– Для сестры Стотт ничто не слишком. Даже самая жалкая развалина заслуживает спасения.

– Думаю, мне стоит пойти туда, – кивнул Эгги. – Конечно, я уже почти трезвенник, но проблемы с чертями еще случаются. Ничего серьезного, но немного раздражает. Где он, этот Храм?

– В Калвер-Сити.

– Там, наверное, нужны рекомендации и все такое?

– Нет, просто приходите, и все. В Храме всем рады.

– Очень хорошо.

– Однако у нас сейчас нет времени это обсуждать, – поджала губы Бринкмайерша.

– Да-да, конечно.

– Я должна вас предупредить насчет мальчика. С ним нужна твердость.

– Вот как?

– Не позволяйте ему никаких вольностей. Если он почувствует слабину, могут быть неприятности.

– О! Крепкий орешек?

– Крепче не бывает. Не ребенок, а бешеный скунс в человеческом образе.

Такого уже никак нельзя было вытерпеть. Одно дело конструктивная критика, и совсем другое – грубые оскорбления. Я шагнул вперед.

– Что вы сказали?

Бринкмайерша обернулась.

– А, вот и он!

– Боже мой! – воскликнул Эгги. – Вы тоже его видите?

– Простите?

– Вы видите этого чертенка? – показал он на меня. Она мрачно кивнула.

– Так и есть. Чертенок Джо Кули собственной персоной.

– Это он?

– А кто же еще?

– Пф! – Эгги, отдуваясь, откинулся на спинку стула и принялся утирать мокрое от пота лицо.

Мисс Бринкмайер бросила на меня неприязненный взгляд.

– У тебя кудри все развились. Неужели трудно причесываться как следует? Познакомься, это мистер Маннеринг, он попробует справиться с твоим акцентом. Скажи: «Здравствуйте, мистер Маннеринг!»

В такой малости я был готов ей уступить.

– Здравствуйте, мистер Маннеринг!

– Привет! – выдавил Эгги. – Если только ты не призрак.

– Ну что ж, – объявила мисс Бринкмайер, поднимаясь со стула, – теперь вы сами слышали. Предоставляю его в ваше распоряжение, а мне нужно отдать распоряжения кухарке. Делайте что угодно, хоть топором рубите, но избавьте его от этого ужасного гнусавого выговора.

Она вышла, а Эгги еще несколько минут отдувался, утирая лицо. Наконец он спрятал носовой платок.

– Господи, какое облегчение! Ну и напугал ты меня, нечего сказать. Приглядывай получше за своим астральным телом, или как там оно называется, – на цепь его посади, что ли… Известно ли тебе, что не далее как вчера оно явилось ко мне и дунуло в левое ухо, чем не только напугало и расстроило меня, но и совсем сбило с толку, заставив принять в корне ошибочный взгляд на положение дел. Теперь, слава богу, все в порядке. Я вижу, что…

Мысли лихорадочно роились у меня в голове. Теперь, когда желанное чудо свершилось и мы оказались наедине, надо придумать, как лучше подвести разговор к деликатной финансовой теме.

– …что все это лишь естественный психический феномен. Естественный психический феномен, – повторил Эгги, смакуя каждое слово. – Не буду утверждать, что я его понимаю… возможно, наши мозги просто не рассчитаны, чтобы это понимать… но думаю, такое бывает сплошь и рядом. И она еще пыталась меня уверить, что я конченый человек! Вот и верь после этого людям, мало ли что болтают! Они, конечно, хотят как лучше, но сами не знают, что говорят. Ты только представь себе, если бы все не разъяснилось и я не понял, что это совершенно естественный психический феномен, я мог бы и в самом деле стать распроклятым трезвенником! Честное слово! Я уже почти решил, совсем настроился идти в этот чертов Храм Рассвета, или как там его, и подписывать бумаги…

Я продолжал размышлять. Надо объяснить произошедшее как можно подробнее, четко и доходчиво. Не такая уж это и невыполнимая задача. Эгги хоть и сумасброд, но уж во всяком случае не скептик. Он верит всему, что пишут эксперты по скачкам в утренних газетах, так почему бы ему не поверить и в мою историю? Надо только правильно подготовить, так сказать, почву..

Эгги все занудствовал, теперь уже с ноткой раздражения:

– Ну и дура же эта девчонка! Ну хорошо, допустим, ее папаша и в самом деле видел розового кролика. Пускай даже тот попросил закурить, ну и что? Все ведь решают индивидуальные особенности: то, что заставляет одного видеть розовых кроликов, другому, который покрепче, будет совершенно нипочем. Тут и телосложение играет роль, и обмен веществ. У меня и то, и другое на уровне, так что мне беспокоиться…

Ладно, хватит об этом, – махнул он рукой, – а то так все утро можно проговорить. Пора заняться твоей дикцией… Ну что ж, паренек, я тебя слышал и думаю, старуха права на все сто: надо что-то предпринимать. Массаж, ампутация – что подойдет. Главная загвоздка, мне кажется, с четкостью звуков, а то ты их жуешь, как банджо с расстройством желудка. Стало быть, начнем. Повторяй за мной: «Здравствуй, рыжая корова, отчего глядишь сурово?». Итак…

Я принял решение. Не стану ходить вокруг да около, сразу выложу карты на стол. Потом можно будет объяснить все подробности, но начать следует с голых фактов, с того, что на юридической латыни старого Плимсолла называется res.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – начал я.

– Вот-вот. Итак, «Здравствуй, рыжая корова…» Давай, повторяй за мной, не стесняйся! Ну-ка, вместе, раз, два: «Здравствуй… рыжая… корова…» Ну, что же ты? «Здравствуй…»

Решительно отклонив попытку сбить меня с выбранной темы и заставить ублажать его сомнительными сентенциями, я продолжал:

– Эгги, послушай, я – твой кузен Реджи Хавершот!

Он сразу умолк, словно получил пулю в лоб. Моргнул несколько раз, потом спросил осевшим глухим голосом:

– Ты что-то сказал?

– Да. Я – твой кузен Реджи Хавершот, – повторил я с ободряющей улыбкой. – Просто моя душа вселилась в чужое тело.

На этот раз Эгги молчал долго, будто впитывая мои слова каплю за каплей. Потом, когда я уже решил, что смысл сказанного успешно дошел до его сознания, испустил продолжительный дрожащий стон и, безнадежно махнув рукой, поднял с пола шляпу и трость.

– Все, конец, – произнес он. – Сдаюсь. Если будут справляться, я в Храме Нового Рассвета. Письма пускай адресуют сестре Стотт.

Сгорбившись и уронив голову, он исчез за занавеской.

– Эй, постой! – отчаянно воскликнул я, бросаясь следом, но внезапно врезался во что-то твердое и массивное.

В глазах потемнело, однако причина этого обнаружилась очень скоро: моя голова уткнулась в человеческий живот. Отступив на шаг, я поднял взгляд. Передо мной возвышалась внушительная фигура дворецкого.

– Уфф! – выдохнул он, морщась и потирая ушибленное место. – Уфф..

Находись я по-прежнему в своем джентльменском обличье, то наверняка остановился бы для слов утешения, поскольку удар был вне всякого сомнения не из слабых. Лицо моего соотечественника налилось краской, а глаза еще больше выпучились и обильно слезились. Однако на этот раз я не располагал временем, чтобы обмениваться любезностями с дворецкими. Мне позарез нужно было догнать Эгги и продолжить объяснения.

С этой целью я метнулся к парадной двери, однако мой кузен уже успел скрыться из виду. Растворился в пространстве, не оставив следов.

В препаршивом настроении я поплелся назад в холл. Дворецкий стоял на прежнем месте, уже, впрочем, несколько придя в себя. Щеки его потеряли пунцовый оттенок, и жилет свой он мял не столь усердно. Прислонившись к стене, он глубоко дышал, помогая своему, без сомнения, здоровому организму окончательно справиться с потрясением.

Я мрачно покосился на него, не находя в себе сил простить столь несвоевременное вмешательство. Не стой он на дороге, я легко мог бы возобновить разговор с Эгги, снабдив свое заявление, как сказал бы Плимсолл, дополнительными доказательствами. А теперь все кончено. Эгги исчез безвозвратно, как утренняя роса под лучами палящего солнца. Черт бы побрал всяких дворецких, которые лезут, когда их не звали, – таков примерно был ход моих мыслей.

– Сэр, – внезапно подал он голос.

Я снова бросил на него грозный взгляд. Беседовать с этим человеком мне уж никак не хотелось, я собирался уединиться и предаться печальным размышлениям.

– Могу я поговорить с вами, сэр? – продолжал он. Я молча прошел мимо.

– У меня возникла одна мысль, сэр. Относительно того дела, которое мы обсуждали за завтраком…

Я не обернулся.

– Финансовый вопрос, сэр.

Ничто другое не смогло бы меня остановить. Но тут я остановился и даже обернулся.

– Вы хотите сказать, что нашли способ пополнить мои сбережения?

– Да, сэр. Мне кажется, я знаю, как решить вашу проблему.

Я удивленно поднял брови. Дворецкий не производил впечатления особенно умного человека, однако, если верить его словам, он преуспел там, где наверняка опустили бы руки даже выдающиеся мыслители.

– Вы знаете, вот как?

– Да, сэр.

– Надо полагать, по зрелом размышлении вы решили, что можете одолжить мне небольшую сумму?

– Нет, сэр.

– Что же тогда? – нахмурился я.

Он заговорщически оглянулся, сначала в одну сторону, потом в другую. Заглянул в гостиную. Бросил взгляд на лестницу.

– Мне это пришло в голову за чисткой столового серебра, сэр.

– Что пришло?

– Мысль, сэр. Я давно уже заметил, что мой мозг работает быстрее всего, когда я чищу серебро, сэр. Видимо, регулярные повторяющиеся движения способствуют мышлению. Его светлость часто замечали, что…

– К черту его светлость! Что за мысль?

Дворецкий снова принялся за свои шпионские игры. Потом прикрыл рот рукой и едва слышно прошептал:

– Зуб, сэр!

– Суп? Какой суп? – не понял я.

– Не суп, сэр. Зуб!

– Зуб?

– Да, сэр. Когда я чистил серебро, мне пришла мысль о зубе. Блеснула, как молния, сэр.

Я не уловил в его словах никакого смысла. Он вел себя, как дворецкий под мухой. Однако как дворецкий может быть под мухой в такой ранний час? На такое едва ли способен даже Эгги.

– Какой зуб?

– Ваш, сэр. – Его глаза лихорадочно заблестели. – Тот, который у вас, сэр!

Я продолжал доискиваться истины.

– У меня? Вчера у меня вырвали зуб…

– О нем я и говорю, сэр! Вам его дали?

– Дали? Наоборот, вырвали!

– Совершенно верно, сэр, только когда я был ребенком и ходил рвать зуб, врач обычно отдавал его мне потом, чтобы хранить вместе со всякими безделушками. Вот я и подумал…

– Нет, – покачал я головой, – что за ерун… Ах да, конечно, черт возьми! Он у меня в коробочке… Вот.

Я порылся в кармане и достал ее. Дворецкий испустил радостное восклицание.

– Вот и замечательно, сэр, – с облегчением сказал он, словно дворецкий, у которого камень с души свалился.

Я по-прежнему ничего не понимал.

– Ну и что?

Он снова вообразил себя секретным агентом. Посмотрел туда, посмотрел сюда. Проверил здесь, проверил там. Потом прошептал что-то, но так тихо, что я совсем уж ни черта не разобрал.

– Не валяйте дурака, говорите громче! – рявкнул я. Он нагнулся, приблизив губы к самому моему уху.

– Этот зуб золотой, сэр!

– Вы хотите сказать, в нем золотая пломба?

– Нет, деньги.

– Что?

– Да, сэр. Вот что внезапно пришло мне в голову за чисткой серебра. Сначала мой мозг представлял собой, как говорится, чистый лист, а потом вдруг – озарение! В тот момент я как раз протирал кубок, который мистер Бринкмайер выиграл на ежегодном гольф-турнире киномагнатов, и этот кубок просто выпал у меня из рук. «Лопни моя селезенка!» – воскликнул я…

– Как?

– «Лопни моя селезенка», сэр, – любимое восклицание его светлости в минуты волнения. «Лопни моя селезенка! – воскликнул я. – Зуб!»

– И что?

– Вы подумайте, сэр, подумайте! – возбужденно зашептал дворецкий. – Вспомните, как высоко ваше положение в глазах общественности. Вы – Кумир Американских Матерей, а почитатели знаменитостей готовы на все, чтобы добыть в качестве сувениров вещи, принадлежавшие их любимцам. За одну лишь пуговицу от брюк Фреда Астера была выплачена немалая сумма, весьма немалая, уверяю вас, а что такое пуговица по сравнению с зубом!

Мое тело пронизала дрожь. Я, наконец, понял.

– Так вы думаете, его можно продать?

– Без всякого труда, сэр, без всякого труда.

Дрожь усилилась, кровь застучала в ушах. Этот человек возрождал мои надежды.

– А кто купит?

– Да кто угодно, сэр! Любой богатый коллекционер… но это потребовало бы времени. Я бы предложил обратиться в какой-нибудь популярный журнал. «Чудесный экран» напрашивается сам собой. Сильно удивлюсь, если они не выложат хотя бы две тысячи долларов.

– Вы думаете?

– Да, сэр, легко, причем вернут себе эти деньги в десятикратном размере.

– Неужели?

– Ну конечно, сэр, – снисходительно заверил он. – Скорее всего, устроят конкурс среди читателей. Будут брать, к примеру, по доллару с каждого участника, а зуб получит тот, кто правильно ответит на вопрос, ну, там… верно расставит кинозвезд в порядке их популярности или что-нибудь в этом роде.

У меня голова шла кругом. Я чувствовал себя так, будто поставил на аутсайдера в главном забеге и он идет к финишу на три корпуса впереди всех.

– Две тысячи долларов? – В это трудно было поверить.

– Больше, сэр. Пять как минимум, но только если за дело возьмется опытный посредник.

– Вы знаете такого?

– М-м… если вы не против, сэр, я бы мог взяться и сам.

– А вам не трудно?

– Я буду счастлив услужить, сэр. За обычное комиссионное вознаграждение.

– А сколько это?

– Пятьдесят процентов, сэр.

– Так много? У моего знакомого писателя есть литературный агент, так он работает всего за десять.

– Литература – совсем другое дело, сэр. Зубы ценятся куда дороже.

– Нет, пятьдесят не пойдет, – решительно покачал я головой. – В конце концов, это мой зуб.

– Однако вам самому неудобно его продавать, – возразил он.

– Я знаю, но тем не менее…

– Вам нужен кто-то, умеющий торговаться.

– А вы умеете? – хмыкнул я. Дворецкий снисходительно усмехнулся.

– Если бы вам, сэр, довелось услышать, как я торгуюсь с местными поставщиками, вы бы не сомневались ни минуты.

Я задумчиво пожевал губами. Переговоры, наверное, зашли бы в тупик, но мой собеседник неожиданно сам сделал шаг навстречу.

– Ну хорошо, сэр, не будем спорить. Двадцать процентов вас устроят?

Эта цифра показалась мне разумной.

– Вполне.

Он тяжело вздохнул.

– Конечно, двадцать процентов с такой сделки вряд ли сделают меня богатым человеком, но будь по-вашему. В таком случае я попрошу вас передать мне коробочку с зубом и присовокупить к ней документ, подтверждающий подлинность, написанный вашей рукой. Издатели крайне придирчиво относятся к подобным вещам, особенно после того, как «Экранные иллюзии» погорели на футболке Кларка Гейбла, оказавшейся подделкой. Вот ручка, сэр. Вы можете написать несколько слов прямо на коробке.

– Э-э… что-нибудь вроде… «Собственный зуб Дж. Кули. Подлинность удостоверяю». И подпись. Годится?

– Прекрасно, сэр, прекрасно. Благодарю вас. Я отправлюсь в редакцию журнала немедленно по завершении обеда. К сожалению, до тех пор официальные обязанности не позволят мне отлучиться из дома.

Несколько часов спустя я прогуливался во дворе возле бассейна, весело напевая себе под нос. Обед был позади, а вместе с ним – и мои неприятности. Будущее, еще недавно затянутое тучами, теперь было озарено золотым сиянием.

Как просто и изящно разрешил все проблемы этот замечательный дворецкий! Я не смог бы отдать свои дела в более подходящие руки. Он будто всю жизнь только и занимался, что продажей чужих зубов. Мигом позвонил в «Чудесный экран», условился о встрече, не забыв оговорить, чтобы сумма была выплачена мелкими купюрами, и тут же отправился в редакцию заключать сделку.

Несмотря на отвратительный обед, в котором тема шпината была раздута до издевательских пропорций, и болезненную пустоту в желудке, я чувствовал себя, как заново родившийся ребенок. Бодрость и оптимизм переполняли мою душу. Даже если дворецкий окажется не таким уж и кудесником и сумеет выбить из издателя лишь пару тысяч, денег все равно за глаза хватит для моих целей, притом, что его спокойное уверенное лицо выдает человека, который своего не упустит и сумеет настоять на предельно высокой цене.

Таким образом, как уже было упомянуто, я весело напевал себе под нос и, наверное, продолжал бы в том же духе еще какое-то время, если бы мое внимание не привлек странный прерывистый свист, доносившийся из кустов по ту сторону лужайки. Я было подумал, что звуки издает какая-то местная птичка, однако вслед за свистом раздался женский голос:

– Эй, Джозеф!

Голос принадлежал Энн, и я пошел узнать, что она хочет.

Кусты росли так густо, что вначале я никак не мог ее разглядеть. Потом Энн, наконец, выглянула, и я понял, что она, вслед за дворецким, тоже решила поиграть в секретную службу. Многозначительно подмигнула, приложила палец к губам и скривила лицо в зловещей гримасе.

– Ш-ш… – хрипло прошептала она.

– Что?

– Тихо! Ни звука!

– В чем дело?

– Где мисс Бринкмайер?

– Не знаю, а что?

– Мы в стане врагов, юный Джозеф! Говори тише, ибо даже стены здесь имеют уши. У меня есть для тебя пирог со свининой.

Я был растроган, как никогда в жизни. Казалось, даже моя преданность Эйприл Джун отступила в сторону под натиском чувства благодарности к этой славной девушке. Только теперь я смог заглянуть в тайные глубины ее натуры.

– Он у тебя с собой? – весь дрожа, спросил я шепотом.

– Нет, в доме.

– А какой он?

– Самый большой, какой только бывает.

– Вот здорово!

– Тише! Тише! Ты уверен, что ее нет поблизости?

– Я не видел.

– Наверняка откуда-нибудь выскочит… Ага!

Со стороны дома послышался скрипучий голос, и, обернувшись, я и в самом деле заметил проклятие здешней округи. Бринкмайерша высовывалась из окна второго этажа. Вид у нее был злобный и подозрительный.

– Что это ты там делаешь? – крикнула она.

Явно подразумевалось, что делаю я то, чего делать не должен. Отсутствие доверия и элементарной доброжелательности ощущалось даже на таком расстоянии.

Наступил момент, требовавший скорого и творческого мышления.

– Рассматриваю жука! – крикнул я в ответ.

– Кого?

– Здесь жук. Я его рассматриваю.

– Никаких жуков у меня в доме!

Я удивленно поднял брови. Разумеется, без всякого толку: Бринкмайерша была слишком далеко.

– Зачем мне нести его в дом? Я просто наблюдаю за его повадками.

– Да? Ну хорошо, только смотри не извозись весь.

Ее голова скрылась, и Энн снова выглянула из кустов, словно лесная нимфа.

– Вот видишь! За каждым твоим шагом следят. Нести тебе пирог, юный Джозеф, все равно что доставлять донесения через линию фронта. Я собиралась оставить тебя здесь, в кустах, и сбегать в дом, но теперь нельзя: она увидит в окно. Знаешь что, ты лучше прогуляйся по лужайке и незаметно спрячься в купальной кабинке, там и жди.

Вы представляете, каково мне было не спеша прогуливаться по саду. Каждая минута, отделявшая меня от пирога со свининой, казалась часом. Подойдя к кабинке, я уже был сам не свой. Там оказался садовник, мывший пол шваброй.

– Добрый день, сэр, – кивнул он.

Чистота его произношения удивила меня: судя по лицу, он был совершенный японец, и я ожидал услышать что-нибудь вроде звуков, которые издают копыта буйвола, бредущего по болотной трясине. Однако обращать на это внимание было некогда, потому что я хотел отделаться от него как можно скорее.

– Вы еще долго тут будете? – спросил я.

– Вам нужна кабинка, сэр?

– Да.

– Я уже почти закончил, сейчас ухожу.

Он еще пару раз махнул шваброй и ушел. Я успел заметить бородавку на носу и догадался, что это тот самый человек, о котором говорил Джо Кули. У меня вдруг возникло острое желание завести беседу о рогатых жабах. Окно, из которого высовывалась мисс Бринкмайер, было вторым справа от окна моей спальни, так что теперь я знал, как найти место, где упомянутые амфибии могли принести больше всего пользы. После сегодняшней выходки старуха, безусловно, заслужила хороший урок. Однако я пересилил себя и вошел в кабинку.

Энн не заставила себя долго ждать. Я радостно вскочил, но мечтам моим не суждено было сбыться. В руках у нее оказался лишь букет роз. Я тупо воззрился на них.

– Извини, – сказала Энн, заметив мое состояние. – Придется еще подождать. Когда я вышла в холл, она как раз спускалась по лестнице. Пришлось сунуть пирог в китайскую вазу. Как только горизонт очистится, я его заберу, не переживай.

Я изо всех сил старался не переживать, но разочарование оказалось таким сильным, что, видимо, все-таки отразилось у меня на лице. Энн улыбнулась.

– Хочешь посмеяться? – сказала она. – Эти розы – как думаешь, кто их тебе прислал?

Я равнодушно пожал плечами. Какая разница, кто их прислал. Розы – не слишком приятная замена мясному пирогу.

– Кто?

– Эйприл Джун.

Мою апатию как рукой сняло.

– Да что ты говоришь? – глупо улыбнулся я.

– Она самая, – кивнула Энн. – Я так и думала, что тебя это позабавит.

Какой уж тут смех. Она поняла мою реакцию совершенно превратно. Я был глубоко тронут. Мысль о том, что Эйприл Джун, несмотря на свою вечную занятость, нашла время, чтобы послать цветы больному – или даже не очень больному – ребенку, привела меня в священный трепет. Я даже забыл о терзавшем внутренности голоде.

В этом благородном поступке была вся Эйприл Джун. Ее нежная душа воспринимала как свои собственные все требования этикета. Прежняя привязанность вновь безраздельно воцарилась в моем сердце.

– Да вот, взяла и прислала розы, – усмехнулась Энн. – Совесть, небось, замучила.

– Совесть? – переспросил я холодно, потому что тон у нее был сухой и неприятный. Теплые чувства, вызванные пирогом, улетучивались на глазах, и тайные глубины ее натуры казались уже далеко не столь глубокими. Пустая и легкомысленная девица, больше ничего. – Совесть? Что ты имеешь в виду?

Энн вздернула брови.

– Разве она не в долгу перед тобой после того, как вломилась в твою коронную сцену и пыталась попользоваться чужой славой? Такой пройдохе и пресс-секретарь ни к чему, она прекрасно сама справится.

– Не понимаю.

Она вдруг рассмеялась.

– Ну конечно, тебе ведь ничего не сказали! Вчера, когда ты был под газом, она ворвалась в зубной кабинет и принялась вопить: «Где мой маленький друг? Я хочу его повидать!», заламывая при этом руки и принимая театральные позы. При этом бросала многозначительные взгляды на репортеров, которые не замедлили заснять ее в шести эпизодах, включая то, как она нежно целует в лоб твое распростертое тело. Когда ее вежливо выпроваживали, она тряслась от рыданий. Дрова на постном масле!

Я снова смерил ее ледяным взглядом. Последнее выражение, которое она употребила, было для меня новым, но догадаться о его смысле не составляло труда. Такой грубый и оскорбительный тон вызывал у меня полное неприятие.

– Поступок Эйприл Джун представляется мне поистине ангельским, – произнес я строго.

– Что? – Энн, казалось, не верила своим ушам.

– Именно так. Другого слова не подберешь. Много ли девушек с ее положением пожертвовали бы хоть крупицу своего драгоценного времени на поцелуи в лоб?

Энн с изумлением воззрилась на меня.

– Ты что, шутишь?

– Нисколько.

– Как, ты разве не считаешь ее гадиной?

Услышав в первый раз это чудовищное определение в адрес моей любимой, – от Джо Кули за чтением «Нэшнл джиографик», – я, как вы помните, сумел подавить справедливый гнев и первым протянул оливковую ветвь, но мое нынешнее настроение никак не позволяло такое вытерпеть.

– Хватит, – сказал я. – Перестань оскорблять эту замечательную девушку, или тебе лучше уйти.

Энн вспыхнула, она была явно задета, однако я хорошо понимал, что причиной было вовсе не раскаяние, а уязвленная гордость.

– Вот как? – фыркнула она. – Ну что ж, если ты так хочешь… Ладно, пока.

– Всего наилучшего.

– И даже не надейся теперь на пирог, ни кусочка не получишь!

Признаюсь, я заколебался. Удар был силен. Но и мы, Хавершоты, не из слабаков.

Я небрежно махнул рукой, по крайней мере, так небрежно, как мог.

– Твой пирог, тебе и решать.

Повернувшись к выходу, Энн остановилась, всем своим видом выражая нерешительность. Лучшие чувства, видимо, не совсем еще умерли в ее сердце.

– Он такой вкусный, и вообще…

Я не снизошел до ответа.

– …ты же сам считаешь ее гадиной, – продолжала она. – Сто раз мне говорил.

– Лучше оставить эту тему.

– Ладно, как хочешь.

Энн ушла, и я снова предался размышлениям.

На душе у меня скребли кошки. Только теперь, оставшись один и имея возможность полностью сконцентрироваться на предмете, я осознал, что значил для меня мясной пирог. Он так и стоял у меня перед глазами, а мысль о том, что Эйприл Джун так никогда и не узнает, чем я ради нее пожертвовал, жгла как огнем.

Я покинул кабинку, вышел на солнечный свет и, затянув пояс в надежде заглушить муки голода, пошел куда глаза глядят. Внезапно что-то мягкое под ногами заставило меня опустить взгляд. Оказалось, я забрел на цветочную клумбу рядом с невысокой стеной, окружавшей усадьбу Бринкмайеров. Уже разворачиваясь, чтобы уйти, ибо, вне всякого сомнения, топтать клумбы здесь значило играть с огнем, я внезапно заметил голову. Голова поднялась над стеной и произнесла: «Фу-ты!» Видение оказалось столь неожиданным, что я испуганно застыл на месте.

Голова была рыжая, круглая, с торчащими ушами и напоминала античную вазу с двумя ручками. Принадлежала она веснушчатому мальчишке довольно нахального вида с пятнистым лицом. Смотрел он в мою сторону явно угрожающе.

– Фу-ты! – повторил мальчишка.

Он был мне совершенно не знаком, как, впрочем, и большинство людей в этом новом для меня мире. В то же время Джо Кули его, несомненно, хорошо знал. Судя по поведению и тону, он был одним из тех, кого мой предшественник в свое время обидел словом или действием.

Мое молчание явно подбодрило противника.

– Фу-ты! – снова сказал он. – Маленький лорд Фаунтлерой!

Я ощутил растущее раздражение. Поначалу я не пришел ни к каким определенным выводам в отношении юного выскочки, однако теперь явственно осознал, что он со всей определенностью нуждается в хорошей выволочке. Унизительный эпитет «маленький лорд Фаунтлерой» пробил защитную броню и угодил в самое сердце, ибо с самого момента пробуждения в кресле Б. К. Буруоша золотистые локоны малыша Джо Кули были для меня источником постоянного стыда. Бешенство мое было столь сильно, что я несомненно перемахнул бы через стену и отколотил обидчика, не останови меня тут же мысль о жалкой хилой ручонке, которая утром сокрушила мои иллюзии. Пытаться отколотить ею кого бы то ни было означало лишь выставить себя на посмешище. Вздохнув, я вынужден был отказаться от мысли о решительной битве.

Пришлось ограничиться словесной перепалкой.

– Фу-ты! – ответил я, справедливо полагая, что данное выражение не защищено авторскими правами.

– Фу-ты, ну-ты! – развил тему он.

– Фу-ты, ну-ты! – молниеносно парировал я.

– Фу-ты, ну-ты! Хлюпик! Кисель! Размазня!

Я почувствовал, что теряю позиции. Незнакомец радостно продолжал:

– Кудрявый ангелочек! Девчонка!

Тут мне, на счастье, припомнилось выражение, употребленное однажды в «Трутнях» Долби Фодерингей-Фипсом по адресу Жмотти Проссера, когда последний отказался одолжить ему десять шиллингов до будущей среды. Жмотти тогда чертовски разозлился.

– Конопатый урод! – бросил я.

И, как оказалось, попал прямо в точку. Мой противник вспыхнул как маков цвет. По всей вероятности, человеку с пятнистым лицом не слишком приятно, когда окружающие обсуждают, насколько он пятнист.

– Выходи! – истерически выкрикнул он. – Я тебе задам! Что, струсил?

Я молча пощупал руку в надежде, что она все-таки на что-то годится. Но нет, предплечье было тонким, как спичка, а бицепс скорее напоминал прыщик. Никакой надежды.

– Боишься? – бесновался рыжий. – Трус! Слабак!

Внезапно решение вспыхнуло в моем мозгу, как молния.

Как уже было замечено, я стоял на цветочной клумбе. В центре клумбы красовалось приземистое апельсиновое деревце, увешанное, благодаря щедрому калифорнийскому солнцу, множеством твердых шишковатых плодов. Этот факт совершенно изменил соотношение сил. Апельсины! Как раз то, что надо.

Сорвать один и метнуть в цель было делом одной секунды, и представьте мое удовлетворение, когда я убедился, что малыш Джо Кули со всеми его физическими недостатками обладал невероятными способностями к стрельбе апельсинами. Сам Давид, готовясь к выяснению отношений с Голиафом, не мог похвастаться такой подготовкой. Мой снаряд угодил рыжему мальчишке точно в нос, и, прежде чем тот успел оправиться от удивления и испуга, я поразил его еще трижды: в левый глаз, в правый глаз и в подбородок, в вышеозначенном порядке. Быстро нарвав еще фруктов, я продолжил заградительный огонь.

Все оказалось просто. Интеллект – всегда интеллект. Неискушенные дикари скачут, выкрикивая угрозы и уповая на ближний бой, а хитроумные представители просвещенной расы остаются в стороне и предоставляют грязную работу артиллерии, вынуждая неприятеля чувствовать себя идиотом. Рыжеволосый противник выдержал лишь еще с полдюжины залпов, а затем предпочел отступить, признав мое полное стратегическое превосходство и получив вдогонку последний апельсин в качестве подзатыльника. Последний, ибо, размахнувшись для очередного броска, я ощутил железные тиски на своем запястье и обнаружил, что болтаюсь в воздухе, словно муха на рыболовном крючке.

– Господи ты боже мой! – воскликнула мисс Бринкмайер – Что за ребенок! Стоит на минуту потерять его из виду, как он тут же принимается озоровать. Ты погубил мое апельсиновое дерево!

У меня в легких не хватало воздуха для полноценной защитительной речи, поэтому, видимо, даже не поняв того, что я лепетал про необходимую самозащиту, разгневанная тюремщица поволокла меня к дому.

– Отправляйся в свою комнату, – велела она, предварительно отпустив еще несколько замечаний в уничижительном тоне, – и не смей оттуда показываться, пока не придет время ехать в студию!

Не слишком-то радостное возвращение домой для того, кто проявил блистательную находчивость в трудной жизненной ситуации и одержал столь знаменательную победу, но спорить, увы, не приходилось. Бринкмайерша была явно не расположена воспринимать мои аргументы. Отконвоировав меня в спальню, она величественно удалилась, хлопнув дверью. Я лег на кровать и предался размышлениям в очередной раз.

Кто был тот рыжий пятнистый тип и в чем причина его столь очевидного отвращения к Джо Кули? Репутация последнего легко позволяла предположить, что у жертвы оспенной эпидемии были вполне достаточные основания для неприязни, но я тем не менее нисколько не жалел, что выдал ему по первое число. В конце концов, он задел мою честь. Не все замечания можно простить, и если судьба вынудила вас пребывать в обличье ребенка с золотистыми кудряшками, то «маленький лорд Фаунтлерой» – одно из таковых.

Однако давешняя сцена и моя заслуженная слава недолго занимали мои мысли. Внезапно, будто кто-то нажал кнопку, болезненное чувство голода вновь напомнило о себе. Я безуспешно боролся с ним, когда за дверью послышались шаги, и вошла Энн.

– Вот ты где спрятался, глупенький. На, держи, не хватает у меня духу тебя мучить.

И она сунула мне что-то в руку. Это был большой сочный мясной пирог.

Я потерял дар речи. В такие моменты просто нечего сказать. Поднес пирог ко рту и впился в него зубами…

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвалась торжествующая Бринкмайерша. Леди Макбет показалась бы рядом с ней нежной голубкой.

– Так я и думала! – провозгласила она. – Я с самого начала подозревала, что это вы проносите ему еду. Вы уволены, мисс Баннистер!

Я стоял на распутье. Две альтернативы открывались передо мной: перестать есть и попытаться заступиться за Энн, употребив все красноречие, которое мне доступно, или продолжать вгрызаться в пирог, чтобы успеть проглотить побольше, прежде чем его вырвут у меня из рук.

Благородство возобладало. Я заступился.

Разумеется, из этого ни черта не вышло. Лучше бы мне промолчать и потратить силы на то, чтобы взять свое, пока позволяли обстоятельства. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. Действуя из добрых и гуманных побуждений, моя благодетельница в результате получила пинок под зад. Мне же, как всегда, велели замолчать. Пирог был конфискован, и я вновь остался один.

Уныло проклиная все на свете, я принялся мерить шагами комнату, что неизбежно привело меня к окну. Оказавшись у окна, я выглянул наружу. Внизу, возле пристройки, подстригал кусты косоглазый садовник с бородавкой на носу.

Я застыл на месте, осененный идеей, и через несколько мгновений уже был на крыше пристройки, привлекая внимание садовника приглушенным «Эй!».

Ход моих размышлений, запущенный взглядом на косо-бородавчатого садовника, можно вкратце изложить следующим образом. Согласно заверениям Джо Кули, этот честный малый имел в своем распоряжении рогатых мексиканских жаб и готов был поставлять их бесплатно и с доставкой за свой счет с тем единственным условием, что они будут предназначаться для постели мисс Бринкмайер. Припомнив это, я вдруг понял, что у меня нет причин отказываться от его услуг.

То, что Бринкмайерша крайне нуждалась в рогатой жабе для своей постели, не вызывало никаких сомнений. Вряд ли на свете существовала женщина, которая в меньшей степени на это напрашивалась. А теперь отпало и единственное возражение против такого шага – опасность разоблачения и неминуемой расплаты. Данный аспект проблемы можно было целиком сбросить со счетов, поскольку, когда разразится гроза, меня здесь просто-напросто не окажется. Как только явится дворецкий с деньгами, я избавлю этот дом от своего присутствия. Вступив в контакт с низшими формами жизни, мисс Бринкмайер вооружится одежной щеткой и поспешит ко мне, но обнаружит комнату пустой, а постель – нетронутой.

Вот почему я спрыгнул на крышу пристройки, подполз к краю и произнес «Эй!», в ответ на которое садовник с готовностью подошел, ожидая распоряжений.

Убедившись, что, лежа на животе и осторожно заглядывая вниз, вполне возможно можно вести плодотворную беседу и оставаться незамеченным со стороны, я не стал тратить время на околичности и сразу взял быка за рога.

– Послушайте, – сказал я, – мне нужна рогатая жаба.

Лицо садовника выразило вежливый интерес.

– Для обычных целей?

– Да.

– Требуется быстрая доставка?

– Немедленная.

Мой собеседник вздохнул.

– К сожалению, в данный момент рогатых жаб нет в наличии.

– Вот черт!

– Я мог бы предложить лягушек, – внес он более оптимистическую ноту.

Я подумал.

– Лягушки, пожалуй, подойдут… если только они скользкие.

– В высшей степени, сэр. Самые лучшие. Если вам будет угодно подождать, я принесу их прямо сейчас.

Он ушел и вскоре вновь появился с закрытой корзинкой в руках, которую вручил мне, попросив, чтобы я ее вернул, потому что его напарник держит в ней бутерброды. Получив необходимые заверения на этот счет, услужливый малый вернулся к своим обязанностям.

Парадный туалет мисс Бринкмайер, разложенный на кровати в ее спальне в полной готовности к вечернему событию, заставил меня слегка изменить план. Выпустив по лягушке в каждый из дамских ботинок, я затем распределил остальных среди различных предметов белья. Мне пришло в голову, что психологический эффект в этом случае должен оказаться сильнее, чем если бы лягушки обнаружились под одеялом.

Ожидавший корзинку садовник вежливо выразил надежду, что все прошло удачно, и я вновь поразился чистоте его выговора, так не вязавшейся с японской внешностью.

– Вы удивительно хорошо говорите по-английски, – заметил я.

Садовник, казалось, был польщен.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил он, улыбнувшись с еле заметным самодовольством, – но вы, мне кажется, слегка заблуждаетесь. Мой грим заставляет предположить иностранное происхождение, однако это вовсе не так.

– Как, вы не японец?

– Только внешне. Мой сценический образ служит целью привлечь внимание мистера Бринкмайера. Находясь в услужении, знаете ли, гораздо легче попасть хозяину на глаза. «Бринкмайер-Магнифико» собирается делать картину на японский сюжет, и я надеюсь получить небольшую роль.

– Понятно… – Я пробыл в Голливуде достаточно, чтобы ничему не удивляться. Здесь слишком многое оказывалось не тем, чем оно казалось. – Значит, вы актер?

– Играю характерные роли, – кивнул он. – Возможно, мне представится удобный случай разыграть сценку, которая произведет впечатление на мистера Бринкмайера. Правда, теперь я понимаю, что лучше было устраиваться в домашний штат прислуги, у них гораздо более тесный контакт с хозяевами. Больше всего я завидую Чаффинчу.

– Чаффинчу? – переспросил я.

– Дворецкому, – пояснил он. – Вот кому повезло!

– Но разве он актер?

– Конечно, а как же. На самом деле почти вся прислуга крупных киномагнатов состоит из характерных актеров. Единственный способ попасться на глаза, знаете ли. В ролевые агентства обращаться бесполезно: они записывают ваше имя, и дело с концом. В Голливуде царит полный хаос, вся система никуда не годится.

Я восхищенно покачал головой.

– Будь я проклят! Ловко же он обвел меня вокруг пальца!

– Он может, – кивнул фальшивый садовник.

– Я мог бы поклясться, что он настоящий. Этот живот, осанка, глаза навыкате…

– Да, у него отличные внешние данные.

– И все эти разговоры насчет «его светлости» и прочего…

– Он всегда очень добросовестно передает характер. Настоящий артист.

– Да, черт по… – Я вдруг запнулся. Меня посетила ужасная мысль. – Вот, держите корзину, мне нужно срочно позвонить.

Запрыгнув в окно и сбежав по лестнице в холл, я кинулся к телефонной будке, даже не подумав, что скажу Бринкмайерше, если она меня там застанет. Меня распирало от дурных предчувствий, и я скажу почему.

Доверив этому Чаффинчу переговоры о продаже зуба, я строил всю свою стратегию на том, что он действительно дворецкий. Порядочность английских дворецких вошла в поговорку, ни одна из социальных групп не пользуется таким безоговорочным доверием. Настоящий дворецкий скорее даст себя убить, чем опустится до чего-либо, даже отдаленно похожего на плутовство.

В то же время мой опыт общения с мелкими актерами оставил меня в глубоком убеждении, что все они нечисты на руку. Возможно, я в какой-то степени нахожусь под действием предубеждения, с тех пор как еще в университетскую пору один из членов труппы, гастролировавшей с «Брошенной невестой» по провинциальным театрам, обчистил меня в Ньюмаркете в игру под названием «Персидский шах», но факт остается фактом. «Реджинальд, – сказал я себе после того случая, – остерегайся актеров, они все с душком».

Вот почему, когда я лихорадочно листал телефонную книгу в поисках номера «Чудесного экрана», мою душу терзали смутные опасения. Вдобавок только теперь меня, словно дубинкой по голове, ударила мысль о том, что даже если этот проклятый «Экран» находится на другом конце города, Чаффинч давно уже должен был вернуться. Отправился он туда сразу после обеда, а сейчас уже пятый час, причем отправился не пешком, я своими глазами видел, как он садится в такси.

Наконец я нашел номер, и в других обстоятельствах благоговейный тон, которым было встречено мое имя, доставил бы мне немалое удовольствие, но сейчас слава нисколько не волновала меня. Я хотел убедиться, что все в порядке.

Однако убедился в совершенно обратном. Через минуту гром грянул: редактор сообщил, что полтора часа назад лично передал моему агенту пять тысяч долларов мелкими купюрами. Когда же, стараясь сдержать дрожь в голосе, который ходил ходуном, я спросил, сколько времени заняла бы поездка от редакции до моего дома на такси, мне сказали – десять минут. Получив ответ, я оборвал дурацкую болтовню на другом конце провода насчет интервью, фотографий и посланий американскому народу и повесил трубку.

Ошибки быть не могло, факты говорили сами за себя. Моей доверчивостью беззастенчиво воспользовались. Слепо положившись на бесчестного Чаффинча, я оказался обманут, околпачен, обведен вокруг пальца. Без сомнения, этот демон в обличье дворецкого сейчас уже на всех парах мчал на восток с добычей в кармане, и догнать его не представлялось возможным.

На телефонной кабинке в холле определенно лежало какое-то проклятие. Я входил в нее уже дважды и потом выходил, не помня себя. В первый раз корчился в муках, и в этот раз корчился точно так же. От мысли, что денег не будет и надежда вырваться отсюда в безбрежный мир свободы рассыпалась в прах, я шатался, как Эгги в свой день рождения.

Потом мне в голову прокралась на мягких лапках другая мысль. Опьяненный уверенностью, что смогу быстро улизнуть из опасной зоны, я напустил в спальню мисс Бринкмайер лягушек.

Не тратя время на бесплодные сожаления, я сорвался с места. В холл к телефону я бежал со всех ног, но теперь несся обратно вверх по лестнице еще быстрее. Даже самое богатое воображение отказывалось представить, что случится, если лягушек срочно не удалить и мисс Бринкмайер успеет их обнаружить.

Не знаю, случалось ли вам собирать лягушек. Это, безусловно, один из самых непростых видов собирательства. Цветы – нет ничего проще, лесные орехи – раз плюнуть, но справиться с целым взводом молодых, полных жизни амфибий, да еще в ситуации, когда время работает против вас, – это задача, требуюшая недюжинной ловкости и умения. Работу еще больше усложнял тот факт, что я толком не помнил, сколько их было всего. Садовник снабдил меня живым товаром от души, и я разбрасывал его щедро и беспечно, как сеятель зерна, даже не подумав сосчитать. Проблема переписи тогда не казалась сколько-нибудь актуальной. Только теперь, задумчиво почесывая подбородок и мучительно стараясь вспомнить, исчерпывали ли те шесть, что шевелились у меня в кармане, весь список личного состава, я осознал, как опасно проявлять легкомыслие в подобных вопросах.

Так я стоял, глубокомысленно морща лоб, и стоял бы неизвестно еще сколько, если бы мои размышления не прервали звуки, донесшиеся снизу, из сада. Звуки впечатляли. Шум и крики, как пишут в театральных ремарках. Больше всего впечатлял истошный женский визг.

Будь это в два часа пополуночи, я бы и ухом, как говорится, не повел. Голливуд есть Голливуд – просто какие-нибудь соседи решили устроить вечеринку. Однако в такое время вечеринки еще не начинались, а если это не вечеринка, тогда что?

В следующее мгновение я уже высовывался из окна. Передо мной расстилались обширные травянистые пространства, в центре был мраморный бассейн, но я видел лишь его часть, потому что вид закрывала беседка, увитая плющом. Визг и крики исходили как раз с той стороны, поэтому вначале издававшая их особа женского пола оставалась для меня загадкой. На основании имеющихся у меня фактов можно было заключить лишь, что с легкими у нее все в порядке.

Дополнительная информация, впрочем, не заставила себя ждать. Из-за бассейна на хорошей скорости вылетела мисс Бринкмайер, а за ней по пятам – смутно знакомая фигура в неброском сером костюме. Когда нижние конечности последней мелькнули в свете вечернего солнца, я заметил, что они заканчиваются серо-зелеными носками и замшевыми туфлями.

Не думаю, что найдется много людей, которым приходилось выглядывать из окна второго этажа, наблюдая, как они сами бегут вокруг бассейна в погоне за женщиной средних лет. Могу авторитетно заверить, что впечатление не из слабых. Несколько даже выбивает из колеи. Однако в то же время – в высшей степени занимательно. Принимая во внимание характер моих отношений с мисс Бринкмайер, которая с самого момента моего пребывания в заключении упорно обращалась ко мне самой темной и непривлекательной стороной своей натуры, легко понять, что я наслаждался спектаклем от всей души. До такой степени, что испытал немалое раздражение, когда бегущих вновь скрыла беседка с плющом. Когда же вслед за этим до моих ушей долетел громкий всплеск тяжелого тела, упавшего в воду, я даже застонал от разочарования, поняв, что пропустил самый интересный момент.

Впрочем, разочарование тут же вытеснили другие мысли. В частности, простая цепь рассуждений приводила к выводу, что, упав в бассейн, мисс Бринкмайер вскоре появится в своей спальне, чтобы переодеться. Поэтому я, хоть и пребывая по-прежнему в неуверенности насчет лягушек, не мог больше здесь оставаться для дальнейших изысканий. Независимо от того, удалось всех собрать или нет, пора трубить отступление, пока стратегические пути сообщения еще в моих руках.

Чтобы прийти к этому заключению, мне потребовалось несколько минут, но придя к нему, я уже времени не терял. Моя спальня, как уже говорилось, находилась через одну от комнаты Бринкмайерши, и я поспешно юркнул в нее, как кролик в свою нору.

Только тут мои умственные усилия по решению лягушачьей проблемы увенчались успехом. Я все вспомнил. Первоначально лягушек было восемь. Шесть сидели у меня в кармане. Еще двух я выпустил в ботинки моей тюремщицы, где они и продолжали благополучно пребывать.

Последнее открытие добавило хорошую ложку дегтя в море удовольствия, которое мне доставило падение мисс Бринкмайер в бассейн. Ситуация возникла более чем сложная. Идти за оставленными лягушками было уже поздно, в то же время положиться на естественный ход вещей означало, без сомнения, навлечь на себя неприятности еще невиданного масштаба. Это была явно не та ситуация, когда положение могли спасти простые извинения. Короче говоря, спасительный план действий отнюдь не лежал на поверхности, и я старательно морщил лоб в его поисках, когда в комнате материализовался уже знакомый мне лакей-филиппинец.

– Простите, да, вы идти нет, пожалуйста, несомненно, – с поклоном произнес он.

Хотя мой мозг в тот момент, как уже было сказано, пребывал в глубокой задумчивости, любопытство все-таки возобладало.

– Скажите, – спросил я, – вы так разговариваете, потому что иначе не можете, или просто играете роль, как прочие характерные актеры, которых в этом доме хоть пруд пруди?

Он сразу сбросил маску, перейдя на безупречный американский:

– Прямо в точку, приятель. Мой профиль – комедии и семейные мелодрамы. Как только удастся застать старого хрыча одного, выдам ему скорострельный монолог на этническом диалекте, такой, знаешь, со слезой, и будь я проклят, если он мигом не поставит свою подпись на контракте – быстрее, чем цыпочка из массовки поедает икру. Мы тут все братья по ремеслу.

– Мне говорили, – кивнул я. – Послушайте, вы, случайно, не видели тут поблизости Чаффинча?

Я все еще надеялся вопреки очевидности. Лакей покачал головой.

– Он уехал.

– Я знаю, просто подумал, что он, может быть, вернулся.

– Нет, с концами. Позвонил с вокзала час назад и сказал, что едет в Нью-Йорк, потому что получил наследство от богатого дядюшки из Австралии. Везет же некоторым…

Не думаю, что я и в самом деле продолжал надеяться вопреки очевидности, но теперь уж очевидность точно взяла верх. В свете информации, полученной из первых рук, любой оптимизм теперь выглядел глупо. Интуиция меня не обманула. Мерзавец, как я и предполагал, прибрал к рукам общую кассу и был таков. Я тихо застонал и дрожащей рукой взъерошил золотистые кудряшки.

Однако жизнь в образе Джо Кули имела то преимущество, что никогда не позволяла переживать о чем бы то ни было слишком долго. Едва усядешься поудобнее и начнешь себя жалеть, как случается что-нибудь еще похуже, и поневоле приходится переключаться.

– Ну ладно, приятель, – сказал лакей, – давай, поворачивайся.

– Простите?

– Старуха велела тебя привести.

Вот тут-то я и перестал думать о Чаффинче. Душа у меня ушла в пятки.

– Она хочет меня видеть?

– Ну да, – пожал он плечами.

– Не сказала зачем?

– Нет.

– А про лягушек она не упоминала?

– Нет, не слышал.

У меня зашевелилась слабая надежда, что карающая длань еще не занесена. Войдя в комнату мисс Бринкмайер, я обнаружил ее в постели. Рядом стоял мистер Бринкмайер. Одежда с кровати исчезла, так же, как и ботинки со зловещим содержимым. Куда их убрали, неизвестно, во всяком случае, было ясно, что беда пока прошла стороной, и я сразу оживился.

– Так-так, – с жизнерадостной улыбкой произнес я, потирая руки. – Как дела, как… э-э… самочувствие?

В лицо мне с сочным чавканьем ударилось что-то мягкое. Больная запустила в меня грелкой. Тут я понял, что несколько переборщил с оживлением. С ним всегда следует быть осторожней.

– Оставь свои ухмылки и хихиканье! – раздраженно бросила старуха.

Ее брат, по обыкновению, выступил в роли миротворца.

– Она очень нервничает, – извиняющимся тоном объяснил он. – Такое потрясение…

– Еще бы! – поддакнул я, убрав улыбку, не встретившую восторгов публики, и делая теперь ставку на сочувствие. – Когда тебя швыряют в бассейн, нервная система неизбежно страдает. Когда я это увидел, то сказал себе…

Мисс Бринкмайер, которая после меткого броска бессильно упала на подушки, снова вдруг села.

– Ты что, все видел?

– Да, а как же.

– Ты смог бы опознать того негодяя?

– Демона, – поправил мистер Бринкмайер, любивший точность. – Должно быть, тот самый, о котором писали в газетах.

– Ты сможешь опознать этого демона? – повторила она.

– Само собой, – уверенно кивнул я. – Такой мелкий, плюгавый, лицо тонкое, как у женщины…

– Чушь! – фыркнула Бринкмайерша. – Он был здоровенный, как горилла!

– Да нет, что вы!

– Пф! – отмахнулась она с той характерной теплотой, которую всегда обнаруживала в моем присутствии. – Мальчишка – просто идиот!

Мистер Бринкмайер снова решил прибегнуть к дипломатии.

– А может быть, – прищурился он, – это и была горилла?

– Ты тоже идиот, и еще похуже!

– Я просто вспомнил, – продолжал он, – что Метро-Голдуин-Майер как раз снимает что-то про Африку…

– Боже мой, что за чушь, – вздохнула она.

– Вот одна из их горилл и сбежала… Так или иначе, полиция скоро приедет и во всем разберется.

– Как же, разберется она, – хмыкнула мисс Бринкмайер, которая явно не питала особого доверия к представителям властей. – Ладно, что теперь говорить. Разговор о другом: Мичиганских Матерей я отменила.

– Как! – воскликнул я, потрясенный радостной новостью. – Отправили их обратно в Мичиган? Отлично! Правильное решение.

– Не будь кретином! С какой стати мне их отправлять? Я просто перенесла прием на завтра, потому что сегодня не в состоянии ими заниматься.

– И на открытии статуи тоже не сможешь быть, – незаметно подмигнул мне Бринкмайер. – Вот беда-то!

– Ну конечно, не смогу. Остается только надеяться, что вы с мальчишкой все там не провалите… Теперь убери его. – Она с содроганием взглянула на меня и вновь устало откинулась на подушки. – Мне еще хуже делается от этой дурацкой физиономии. Отведи в комнату и не выпускай до самой церемонии.

– Да, дорогая, – закивал Бринкмайер, – очень хорошо. А ты постарайся как следует выспаться.

Мы вышли в коридор. Здесь он немного расслабился, оставив манеры любящего брата у постели больной сестры, а у меня в комнате расцвел сияющей улыбкой и отвесил мне шлепок по спине.

– Йо-хо-хо!

Удар был столь неожиданным, что от падения меня спас только комод.

– Простите? – удивленно обернулся я.

– Она не придет открывать статую! – радостно объяснил он.

– Я слышал.

– Ты что, не понимаешь? – Он попытался снова огреть меня по спине, но на сей раз я был начеку. – Это значит, что фрак и стоячий воротничок отменяются!

– О!

– И гардения тоже!

– О!

– И никаких гетр!

Его энтузиазм оказался заразительным.

– А поцелуй? – воскликнул я. – Его тоже не будет?

– Ну конечно!

– Достаточно ведь обменяться вежливыми кивками, правда?

– Само собой!

– А может, и всю дурацкую затею с букетом отменим? – с надеждой спросил я.

Однако заходить так далеко мистер Бринкмайер оказался не готов.

– Нет, – вздохнул он, – боюсь, эпизод с букетом придется сохранить. В женских колонках про это любят писать, а если сестра ничего не найдет в газетах, то сразу спросит.

Я мрачно кивнул. В президенты кинокомпаний дураков не берут.

– Да, вы правы.

– Но без поцелуев!

– Разумеется.

– Без воротничков, без гардений и без гетр! – Закончив разговор на этой счастливой ноте, он направился к двери. – Йо-хо-хо!

Оставшись один, я в радостном возбуждении принялся мерить шагами комнату. Разумеется, будущее все еще оставалось окрашенным в мрачные тона. Проклятые Мичиганские Матери никуда не делись, их просто отложили. Нос статуи оставался таким же красным. Две оставшиеся лягушки по-прежнему наслаждались свободой. Тем не менее я успел уже столько всего натерпеться, что был благодарен судьбе за любой подарок, и одной мысли о том, что мы не будем публично целоваться с Т. П. Бринкмайером, оказалось достаточно, чтобы заставить меня чуть ли не парить в воздухе от счастья.

Впрочем, в этом восторженном состоянии я пребывал недолго. Дверца стенного шкафа тихонько приоткрылась, и оттуда показалось лицо, которое, несмотря на свежевыбритую верхнюю губу, я не мог не узнать.

– Привет! – сказал Джо Кули, вылезая из шкафа. – Как делишки?

Меня охватила волна возмущения. Я еще не забыл тот оборванный телефонный разговор.

– Как делишки? – холодно переспросил я. – Лучше скажи, какого дьявола ты бросаешь трубку, когда я с тобой говорю? Так что насчет денег?

– Денег?

– Я сказал, что мне нужны деньги, чтобы выбраться отсюда.

– Ах вот оно что, ты хочешь денег?

– Разумеется, хочу. По-моему, я обрисовал ситуацию достаточно прозрачно. Если я не получу денег в ближайшие два часа, то окажусь на краю пропасти.

– Понимаю. У меня сейчас ничего с собой нет, но я сразу пришлю, как только смогу.

Я понял, как сильно заблуждался в отношении него.

– Правда?

– Ну конечно, – улыбнулся он, – можешь не сомневаться… Ну как тебе представление в саду? Повезло мне, что застал ее там. Я вообще-то не к старухе шел, а за записной книжкой… – Он внезапно замолк и прислушался. – Ага, это, должно быть, фараоны приперлись.

Снизу и в самом деле доносился гул голосов. Вежливое блеяние Бринкмайера смешивалось с низкими хрипловатыми нотками, которые, как правило, выдают присутствие служителей порядка. Если вас хоть раз просили предъявить водительские права, вы уже не ошибетесь.

– Тебе лучше делать ноги, – посоветовал я.

Он не выказал никаких признаков беспокойства, словно полностью держал ситуацию под контролем.

– Нет, сэр, я здесь ничем не рискую. Они придут искать куда угодно, только не к тебе. Небось думают, я уже за пару миль отсюда. Пошуруют немного для порядка, а потом пойдут прочесывать улицы в городе. Так что, приятель, я тут командую парадом, и все у меня тип-топ! Да, сэр! Те двое вчера, а сегодня парочка режиссеров и теперь вот сама мамаша Бринкмайер! Неплохой счет, а? Ладно, ты-то как поживаешь?

Вдохновленный возможностью излить свои беды, я поведал ему в красках о предательстве мнимого дворецкого и встретил понимание и сочувствие. Потом рассказал о лягушках, и он с уважением заметил, что, как бы дело ни кончилось, я могу гордиться этим славным эпизодом. По поводу же трагической отставки Энн лишь пренебрежительно махнул рукой.

– Энн не пропадет, ей светит место пресс-секретаря. Кстати, я как раз хотел тебя предупредить…

– Она мне говорила.

– Да? Ну и отлично. Надеюсь, дельце выгорит, она ведь дамочка не промах, наша Энн. Не знаю, кто ее хочет взять, но наверняка кто-то из суперзвезд. Так что за нее можешь не беспокоиться.

Я мог бы сказать ему, что Энн собиралась работать на Эйприл Джун, но предпочел промолчать, боясь услышать новые оскорбительные замечания в ее адрес, что, безусловно, омрачило бы едва установившееся взаимное доверие. Мне не хотелось подталкивать собеседника к каким-нибудь необдуманным высказываниям как раз в тот момент, когда особенно важно его задобрить и не дать повода передумать насчет денег. Поэтому я лишь одобрительно что-то промычал и поспешил перевести разговор на другую тему, весьма меня интересовавшую, а именно на таинственного пятнистого мальчишку.

– Ты знаешь, – начал я, – тут недавно в саду какой-то тип с пятнистым лицом высунулся из-за стены и сказал: «Фу-ты, ну-ты». Кто бы это мог быть? Ты с ним не знаком, случайно?

Малыш Кули задумался.

– Пятнистый?

– Да.

– А что за пятна?

– Обыкновенные. Пятна как пятна. Да, и еще рыжий.

– А, тогда знаю, – просветлел он. – Это же Орландо Флауер.

– А кто он такой?

– Да так, мелкий актеришка, который завидует чужой славе. Не обращай внимания, просто пустое место. Мы с ним однажды вместе снимались в какой-то картине, так он потом врал, будто я распорядился при монтаже вырезать его лучшие сцены, «фу-ты, ну-ты», больше ничего не сказал?

– Еще назвал меня маленьким лордом Фаунтлероем.

– Ну все, значит, он самый – то и дело меня так называл. Наплюй на этого идиота. Я в него обычно апельсинами кидал.

– Какое совпадение, я тоже!

– Ну и правильно, действуй и дальше в таком же духе. Ему полезно… – Джо Кули подошел к окну и окинул зорким взглядом окрестности. – Ага, фараоны уже убрались, стало быть, и мне пора сматывать удочки. Только отдай мне ту записную книжку.

– Записную книжку?

– Ну да. Говорю же, я пришел за ней.

– Что за книжка?

– Ну, я же тебе рассказывал, помнишь? Когда еще мы сидели у врача в приемной. Та самая, в которую я записывал имена людей, которых собирался вздуть, когда вырасту.

Я нахмурился. Страх уронить родовую честь Хавершотов вновь ожил в моей душе. Как бы то ни было, этот мальчишка теперь был главой семьи, и его близкое знакомство с тюремной камерой вне всякого сомнения бросило бы тень на наше гордое имя. Согласно его собственным признаниям, он уже подлежал судебному преследованию за нападение на рекламного агента, продюсера, двух режиссеров и мисс Бринкмайер, а теперь замышляет еще и новые бесчинства.

– Ты не будешь больше избивать людей! – сказал я строго.

– Нет, буду, еще как буду! – горячо возразил он. – Я заполучил такие славные кулаки, так зачем им пропадать без дела. У меня в списке еще уйма типов, которые это заслужили, но без книжки я их не вспомню. Давай ее сюда!

– Откуда я знаю, где твоя чертова книжка!

– У тебя в заднем кармане.

– Как, прямо здесь?

– Ну да, – хмыкнул он. – Доставай.

Я полез в карман и действительно обнаружил тоненькую записную книжку в изящном переплете из красной кожи с вытисненными серебром голубками.

Джо Кули радостно схватил ее.

– Отлично, приятель, – ухмыльнулся он, ласково поглаживая свою собственность. – Луэлла Парсонс подарила мне ее на Рождество. Сказала, чтобы я записывал сюда удачные мысли. Вот я и стал записывать. Здесь удачных мыслей хоть завались. Спасибо. – Он двинулся к окну. – Пока, будь здоров!

– Так ты сразу пришлешь мне деньги? – забеспокоился я. Он обернулся, перекинув одну ногу через подоконник.

– Деньги?

– Те, что ты мне обещал.

Джо Кули расхохотался, как голодная гиена.

– Ты что, и вправду поверил?

Я пошатнулся.

– Что?!

– Ну да. Это я так просто сказал, чтобы тебя надуть и заставить отдать книжку. Какой дурак по своей воле расстанется с деньгами… – Он перевернул несколько страниц и вдруг расплылся до ушей. – Ну конечно, черт побери! Надо же быть таким ослом, чтобы забыть ее. Представляешь, у меня совсем вылетело из головы, что первая, кому надо начистить рыло, это Эйприл Джун!

Я снова пошатнулся. Фигура Джо Кули, записная книжка, стены комнаты – все поплыло перед глазами. Последние страшные слова поразили меня, как хороший удар в солнечное сплетение. До этого, потрясенный низким предательством, я и не помышлял о том, до каких глубин подлости он может еще опуститься. Из моих уст вырвался полузадушенный стон.

Джо Кули укоризненно прищелкнул языком.

– Надо же, потратил столько времени на мелкую сошку вместо того, чтобы начать сразу с главного. Пойду к ней прямо сейчас.

Ко мне внезапно вернулся дар речи.

– Нет!

– Что?

– Ты этого не сделаешь!

– Еще как сделаю!

– Ты настоящий демон!

– Самый настоящий, – весело осклабился он. – Не веришь, почитай газеты.

Сунув записную книжку в карман, он перекинул через подоконник другую ногу и исчез.

Спустя мгновение его лицо снова появилось в окне.

– Совсем забыл сказать – остерегайся Томми Мерфи!

Он исчез, на этот раз окончательно. Послышался скрежет подошв, потом глухой стук. Джо Кули спрыгнул с крыши пристройки и отправился осуществлять свои леденящие душу планы.

Я стоял ошеломленный. Потом, шатаясь, добрел до кровати и ошеломленно сел. Что проклятый сорванец хотел сказать последней фразой, я не имел понятия, да и не располагал временем, чтобы выяснять ее мистическое значение. Мой мозг был всецело поглощен той страшной опасностью, которой подвергалась женщина, которую я любил. От одной мысли о том, какую участь ей уготовил юный головорез, все снова плыло перед глазами. Кровь стыла в жилах, душа трепетала в ужасе.

Кстати, если уж говорить о душах, я решительно не понимал, как Джо Кули угораздило заполучить такой завалящий товар. При нашей первой встрече, если вы помните, он упоминал о своей матери, которая обитала в Чилликоте, штат Огайо. Как же вышло, что она не удосужилась вложить в его младенческие мозги хотя бы зачатки благородства? Ведь это, на мой взгляд, просто азбука материнства. Будь я матерью, то первым делом внушил бы своему отпрыску необходимость почтительного, рыцарского отношения к слабому полу и растолковал, насколько отвратительны выходки, достойные персонажей Джимми Кэгни в гангстерских фильмах.

Впрочем, очень скоро я решительно прервал эту линию размышлений. Не время рассиживаться на кровати, рассуждая о проблемах материнства, когда Эйприл в опасности. Ее надо поставить в известность, не теряя ни минуты. Предупредить, что, если лорд Хавершот, к которому она питает чувства куда более глубокие и теплые, чем обыкновенная дружба, явится с визитом и попытается приблизиться на сколько-нибудь интимное расстояние, нужно тут же отступить и принять защитную стойку. Ей следует преподать хотя бы азы маневрирования и ухода от удара. Только так прекраснейший нос Голливуда может быть спасен от зверского насилия, в результате которого он рискует остаться непоправимо перекошенным.

Через две минуты я уже стоял в телефонной будке, лихорадочно перелистывая страницы с фамилиями на «Дж».

Эйприл Джун в справочнике не оказалось. У меня совсем вылетело из головы, что имена знаменитостей туда вообще редко включают. Ну что ж, придется идти к ней домой… Я выскочил из кабинки, готовый тут же отправиться в путь, но наткнулся в холле на мистера Бринкмайера.

Президент кинокомпании «Бринкмайер-Магнифико» явно постарался дезавуировать фрачно-воротничковую программу по максимуму. Он был привычно и удобно облачен в мешковатый твидовый костюм, а на шее свободно болтался мягкий фланелевый галстук. Ни малейших признаков гетр над растоптанными туфлями, никаких цветов в петлице. Тем не менее в руках он держал цветы и тут же протянул их мне.

– Привет, я думал, ты в своей комнате. Нам вот-вот выходить. Держи.

Занятый своими мыслями, я с удивлением взглянул на него.

– Букет, – объяснил он.

Я взял цветы с отсутствующим видом. Бринкмайер весело рассмеялся. Мне не приходилось видеть более жизнерадостного президента кинокомпании.

– Черт возьми, ты с ними смотришься, как труп гангстера на похоронах! Или как поклонник, поджидающий за кулисами. Эх, старые добрые времена… В бытность мою в бизнесе плаща и костюма мне случалось стоять вот так с букетом у входа в театр. Помню, однажды…

– Если не возражаете, Бринкмайер, истории из вашей жизни я выслушаю потом, – перебил я. – Мне сейчас нужно бежать.

– Э? – вытаращил он глаза.

– Очень важная встреча, – пояснил я. – Дело жизни и смерти.

Толстяк продолжал таращиться с явно озадаченным видом. Вид у него был, как у человека, которому требуются дополнительные объяснения.

– Э? – повторил он.

От нетерпения я приплясывал на месте, словно стоял на горячих углях. Само его «Э?» вкупе с озадаченным взглядом меня нисколько не смущали, но дело в том, что, пока он так стоял, я не мог выскочить на улицу. Бринкмайер был не из тех людей, мимо которых легко проскользнуть, а медлить я не имел права, иначе на носе Эйприл Джун можно было смело поставить крест.

Не знаю, сколько бы мы так простояли, но тут случилось неожиданное. Со второго этажа, сотрясая небеса и заставляя звенеть стекла, донесся душераздирающий женский вопль. Я без труда распознал его – это был вопль женщины, обнаружившей в своей спальне живую лягушку.

– О боже! – воскликнул мистер Бринкмайер, дрожа так, будто услышал трубный глас Страшного суда.

Он потрусил к лестнице и стал поспешно подниматься. Не скажу, что перепрыгивая через ступеньки, ибо с тех пор, как Бринкмайер через что-либо мог перепрыгнуть, прошло по меньшей мере лет тридцать, но для человека с его обхватом талии старт он взял весьма неплохо. Поскольку, таким образом, препятствие, отделявшее меня от входной двери, оказалось устранено, я тоже рванул с места – в противоположном направлении – и прежде чем вы успели бы досчитать до трех, выскочил на улицу.

Машина стояла в полной готовности, шофер застыл за рулем, как деревянный. Я тронул его за локоть.

– Едем скорее к дому мисс Эйприл Джун!

Это был коренастый широкоплечий мужчина с массивным лицом, бледным, как пудинг с салом. Поглядев на такое лицо, не ошибется самый неискушенный наблюдатель. Его выражение свидетельствовало о том, что хозяин лица туго соображает, и он на самом деле туго соображал.

Шофер выпучил на меня мутные глаза.

– Что?

– Отвезите меня к дому мисс Эйприл Джун, – повторил я. – Скорее!

– К какому дому?

– Эйприл Джун!

– Ты хочешь ехать к мисс Эйприл Джун?

– Да, и поскорее.

Он задумчиво пожевал губами.

– Мы должны ехать на студию.

– Да, но…

– Мне велели подать машину, чтобы везти вас с мистером Бринкмайером на студию.

– Да, я знаю. Но…

– Мы не можем ехать на студию без мистера Бринкмайера, – перебил он, слезая с сиденья. – Знаешь что? Пока мы ждем, я прочитаю тебе «Ганга Дин», хорошо? А ты потом как-нибудь скажешь боссу: «У вас такой замечательный шофер, мистер Бринкмайер! Грех такому зря тратить время за рулем, надо взять его на какую-нибудь роль…» Ладно, слушай! «Ганга Дин», стихотворение Редьярда Киплинга…

Я попытался жестом остановить его, но помешанных на «Ганга Дин» нечего и надеяться остановить одним лишь жестом. Шофер набрал в грудь воздуха и торжественно поднял руку. Другую он поместил на живот, очевидно, в целях самозащиты. Бледное лоснящееся лицо еще более, чем прежде, походило на пудинг с салом.

– «Выбирай хоть джин, хоть пиво…»

– Я не хочу джин и пиво! – завопил я.

– «Там, где жизнь течет лениво…»

– Мне надо спешить!

– «Олдершоты и маневры – не граница».

– Послушайте…

– «Но в бою, такая мука, без воды не жизнь, а штука…» – то есть, наоборот – «не жизнь, а мука. Сапоги целуй тому, кто даст напиться».

Теперь он поднял руку, которая лежала на животе, не забыв аккуратно опустить другую, которую, в свою очередь, водрузил на живот. Очевидно, таким предосторожностям обучают всех декламаторов.

– «Южным солнышком индийским…» – Тут он, по-видимому, заметил, что внимание аудитории рассеивается, и зачастил: – В общем, и так далее… «Полковой был водонос наш Ганга Дин».

Он остановился, чтобы набрать воздуха, и я, воспользовавшись моментом, предложил ему десять долларов за то, чтобы съездить к Эйприл Джун. Трудно было ожидать, что в этих глазах может появиться блеск, однако он появился.

– У тебя они с собой?

– Нет.

– Так я и думал… «Дин! Дин! Дин! Ты, хромой божок из глины, Ганга Дин! Эй, давай сюдао! Воды скорее! Панни лао…»

Мне стало ясно, что дело безнадежное. Путь до изысканного особнячка Эйприл Джун на Линден-драйв был долгий, и пускаться в него пешком очень не хотелось, но иного выхода не просматривалось.

Оставив шофера бормотать что-то про «кривоносого идола», я выбежал на открытые пространства Голливуда, однако, едва оставив позади пару сотен метров, был остановлен громким «Эй!» и, обернувшись, увидел позади фигуру в сером костюме и серо-зеленых носках, выглядывавших из замшевых туфель. У меня мелькнула мысль, что в душе предателя наконец-то заговорила совесть и он решил оставить свой отвратительный план. Не тут-то было. Первые же слова Джо Кули показали, что мяч еще в игре.

– Я вспомнил, – сказал он, – что не знаю адреса Эйприл Джун. Может, подскажешь? Где можно найти эту стерву, приятель?

Я окинул его взглядом, в который вложил весь свой запас холодного отвращения. Просто уму непостижимо! Ожидать, после того что было сказано о моих чувствах к Эйприл Джун, что я по своей воле стану участвовать в грязном заговоре, ставящем целью дать ей по морде! Чудовищно! Это уж, как говорится, за все рамки.

– Если скажешь, – ухмыльнулся он, – я, так и быть, поделюсь с тобой деньгами.

– Нет, – твердо сказал я, не испытывая ни малейших колебаний. Человек, продающий свою любовь за золото, сам не стоит плевка, и это не мое только мнение. – Нет, никогда!

– Да ладно, брось!

– Нет. От меня ты ни слова не дождешься.

Он угрожающе нахмурился. Я раньше понятия не имел, какой зверский принимаю вид, когда сержусь. Настоящая горилла – меня нисколько не удивило бы, начни он бить себя кулаками в грудь, как имеют обыкновение делать эти животные, когда ситуация складывается не совсем в их пользу. Зрелище было весьма устрашающее, но, как ни странно, результатом явилось вовсе не чувство тревоги, а невероятная вспышка любви к Эйприл Джун. Я внезапно осознал, что решиться вступить в брак с мужчиной такой внешности способна лишь одна девушка из миллиона.

Гориллообразный Джо Кули сжал огромные кулаки и шагнул вперед.

– Давай, выкладывай, а то…

– Не дождешься, – вскинул я голову.

– Хочешь сам получить по морде?

– Только попробуй!

– Ну, и что ты сделаешь?

– Позову на помощь, – спокойно ответил я, кивнув на противоположную сторону улицы. – Как ты можешь заметить, мы не одни. Вон там к фонарному столбу прислонился мальчик. Только попробуй, я сразу закричу, и он тут же помчится в полицию!

Надо сказать, что эффект от моих слов не совсем оправдал ожидания. Я думал, он смутится, но ничего подобного не произошло. Мерзавец не смутился ни на грамм. Более того, расплылся в зловещей ухмылке, какая бывает у людей, вытянувших за карточным столом неожиданный козырь.

– Твой дружок?

– Нет, я его не знаю, однако нисколько не сомневаюсь, что у него достанет гражданских добродетелей, чтобы вступиться даже за незнакомого человека.

– Парень хоть куда, – кивнул он.

Я не оценивал мальчишку у фонарного столба с такой точки зрения, но, посмотрев внимательней, не мог не признать, что тот и в самом деле неплохо физически развит для своих лет. Впрочем, это не имело никакого значения, его мускульная сила для моих целей не требовалась.

– Да, – согласился я, – на вид крепкий.

– Еще бы. Хочешь, расскажу кое-что?

– Что?

– А вот что. До того как Джо Кули стал Кумиром Американских Матерей, на этой должности вовсю вкалывал некто Томми Мерфи, и его фильмы шли нарасхват. Когда появился я, его вышвырнули пинком под зад. Никому он стал не нужен, контракт не продлили, и его это почему-то сильно обидело. Да, сэр, прямо-таки разозлило. С тех пор Томми Мерфи жаждет моей крови и во всеуслышание заявляет, что рано или поздно отомстит. И времени зря не теряет – сто раз уже пытался меня поймать, и, честно скажу, побегать мне пришлось немало.

Холодная рука сжала мои внутренности. Я начал понимать, к чему он клонит.

– Там у фонарного столба, – ухмыляясь, продолжал он, – стоит Томми Мерфи. Он вообще только и делает, что шляется вокруг дома в надежде на счастливый случай. Вот он, похоже, и представился…

Хватка холодной руки стала почти невыносимой. Мне стало окончательно ясно, что, приняв внешнюю оболочку этого вундеркинда, я вступил в гибельную чащу, полную смертоносных тварей, готовых напасть в любую минуту. Прежде я и понятия не имел, каким опасностям ежечасно подвергается жизнь ребенка-кинозвезды в осыпанной блестками мировой столице иллюзий. Неудивительно, что мой предшественник в этом теле только и думал, как бы убраться отсюда и вновь оказаться в родном Чилликоте, штат Огайо! Одной лишь мисс Бринкмайер вполне достаточно, чтобы снять позолоту с пряника, а Томми Мерфи – это уже, безусловно, перебор.

Джо Кули продолжал улыбаться, разглядывая мое побледневшее лицо.

– Так что будь хорошим мальчиком и скажи, где живет Эйприл Джун, и тогда я спокойненько провожу тебя домой. Если не скажешь, просто уйду. Ну же, не валяй дурака!

Ну и положеньице для незадачливого любовника, скажу я вам! Быстрый взгляд, брошенный в сторону Томми Мерфи, только подкрепил первоначальные выводы. Он показался мне крепким и физически развитым, так оно и было. Один из тех плотных широкоплечих подростков, из которых потом вырастают шоферы вроде давешнего. К тому же теперь, присмотревшись как следует, я различил в его взгляде явную враждебность. Не рискуя впасть в преувеличение, могу сказать, что он смотрел на меня, как голодный тигр смотрит на кусок мяса.

Белый свет затрепетал у меня перед глазами, и я затрепетал вместе с ним. Честно признаюсь, что от сознания страшной опасности, которая грозила мне, и той опасности, которая грозила Эйприл Джун, меня заколотила нервная дрожь.

И все-таки любовь восторжествовала над чувством самосохранения!

– Нет, – повторил я. – Нет и еще раз нет!

– Ты уверен?

– На сто процентов.

Джо Кули пожал плечами.

– О’кей. Будь по-твоему. Ну, сэр, не хотел бы я оказаться на вашем месте… Нет, сэр, ни за какие коврижки. Думаешь, тут один только Томми Мерфи? Я, когда шел, и Орландо Флауэра заметил неподалеку, а он, пожалуй, покрепче Томми будет. Хотя не знаю… В общем, один другого стоит. Нет, не завидую я тебе, не завидую. Ладно, как хочешь.

Одарив меня еще одной омерзительной ухмылкой, он зашагал по дороге, и я остался один в этом страшном мире.

То есть, один, если не считать грозного Мерфи, который приближался ко мне семимильными шагами. Его глаза излучали зловещий свет, блестели – или, вернее сказать, сверкали, – и он плотоядно облизывал губы.

Это был мальчишка, чьи лучшие мечты воплотились в жизнь и который поймал синюю птицу счастья.

Глядя на Томми Мерфи, вставшего в боевую стойку и задумчиво оценивавшего дистанцию, я просто не мог поверить, что он когда-либо был Кумиром Американских Матерей. Несомненно, Американские Матери сваляли большого дурака. У парня не было ни единой привлекательной черты, он будто вышел из грязного гангстерского боевика. Короче говоря, не из тех, кого бы вы хотели видеть в своем клубе.

Я отступил на шаг. Потом еще на один. Когда я сделал примерно восьмой, нога наступила на что-то мягкое, и я понял, что стою на траве газона. Если вы еще не знаете, в Голливуде есть закон, предписывающий строить дом на некотором расстоянии от дороги и разбивать перед входом лужайку, и данному обстоятельству я был чертовски рад. В ближайшем будущем мне, без сомнения, предстояло не одно падение, и все, что могло хоть в какой-то мере смягчить удар, могло только приветствоваться.

Все описанные до сих пор маневры происходили в полном молчании, нарушаемом лишь хриплым угрожающим сопением малолетнего гангстера и дробным стуком моих зубов. У меня мелькнула мысль, что легкая непринужденная беседа могла бы ослабить напряжение. Так часто бывает: слово за слово, и не успеешь оглянуться, как выясняются общие интересы, и люди становятся почти что братьями.

Долби Фодерингей-Фипс раз хвастался, как он однажды столкнулся с мускулистым типом, твердо вознамерившимся получить два фунта шесть шиллингов и одиннадцать пенсов по счету из лавки, но сумел удачно перевести разговор на бега и ставки, и десять минут спустя тип уже платил за пиво в ближайшей забегаловке, а Долби деликатно пытался расколоть его на пять шиллингов до будущей среды.

Разумеется, в своем случае я не мог рассчитывать на столь счастливый исход, поскольку у меня язык не подвешен и вполовину так хорошо, как у моего старого приятеля, однако все-таки решил попробовать в надежде хоть что-то выгадать. Отступил еще на шаг и, как мог, изобразил на лице добродушную улыбку.

– В чем дело, друг мой? – спросил я, стараясь копировать сладкую манеру Б. К. Буруоша. – Чем могу быть полезен?

Никаких изменений в поведении противника мои слова не вызвали. Томми Мерфи продолжал хрипло сопеть, сверля меня угрожающим взглядом. В беседе наступила пауза.

– У меня мало времени, – добавил я, чтобы нарушить тягостную тишину. – Спешу на важную встречу… Рад был познакомиться.

С этими словами я попытался бочком проскользнуть мимо него, однако новый знакомый оказался в этом отношении не менее трудным объектом, чем мистер Бринкмайер. Столь различные по объему, они тем не менее обладали общим свойством перегораживать любой проход. Влево я делал шаг или вправо, Томми Мерфи неизменно оказывался прямо передо мной.

Я решил попробовать еще раз.

– Вы любите цветы? Можете взять букет.

По-видимому, цветы он не любил. Протянутый букет был выбит из моей руки с такой злобой, что мои самые страшные опасения тут же возобновились.

Подняв букет, я сделал очередную попытку.

– Может быть, друг мой, вы хотите автограф?

Едва эти слова вылетели из моих уст, я понял, что совершил трагическую ошибку. Об автографах уж точно говорить не следовало, трудно выбрать более скользкую и болезненную тему. В прошлые времена этому мальчику, без сомнения, приходилось давать автографы до мозолей на пальцах, а после восшествия на волшебный экран звезды Джо Кули спрос на них обрушился до нулевой отметки. Мои слова разбередили печальные воспоминания о былой славе, иначе говоря, попали как соль на незажившую рану.

Впрочем, даже если бы я сам не сообразил, что допустил промах, то понял бы по реакции своего собеседника.

– Автограф! – произнес или, вернее, прорычал Томми Мерфи неприятным низким голосом, исходившим откуда-то из угла рта.

Тигриный огонь в его глазах вспыхнул еще ярче, и я вновь невольно спросил себя, как получилось, что этот урод завоевал расположение всех матерей Америки.

Он заговорил, на удивление внятно и даже красноречиво – как оказалось, даже слишком красноречиво, ибо как раз решение отложить прямые действия, ударившись в разглагольствования, и привело к крушению всех его планов.

Вы, вероятно, замечали, как это обычно бывает в детективных историях. Злодей привязывает героя к стулу и заносит над ним что-нибудь тупое и тяжелое, однако вместо того, чтобы нанести удар, вдруг начинает трепать языком. Так и хочется ему сказать: «Давай же, кретин, действуй! Не трать время на болтовню!», потому что всякому понятно, что сейчас кто-нибудь явится и разлучит милую парочку. Но он раз за разом с тупым упорством делает то же самое и неизменно оказывается в дураках.

Так вышло и на сей раз. Кто-нибудь более хладнокровный не стал бы размениваться по пустякам и сразу взял быка за рога, но Томми Мерфи гордо выпятил подбородок и принялся в деталях излагать программу, которую планировал осуществить.

– Автограф, да? – повторил он тем же хриплым голосом, наводившим на мысль о воспаленных миндалинах. – Автограф, да? Забудь об автографах! Никаких автографов ты больше давать не будешь. Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Вздую хорошенько, так и знай! Знаешь, что сделаю? Вышибу из тебя все потроха. Измолочу, как бифштекс. Задам такую головомойку, что никто больше не скажет: «Ах, какое милое личико!» – потому что от твоего личика останутся одни только воспоминания! Знаешь, что я сделаю? Я…

Тут его возвышенная тирада прервалась, но не от нехватки слов, коих, судя по всему, оставалось еще в избытке, а из-за того, что земля у нас под ногами словно бы взорвалась!

Дело в том, что под всеми лужайками, разбросанными по Беверли-Хиллс, запрятаны то здесь, то там такие металлические штуковины с отверстиями, через которые подается вода. Один поворот крана, и прямо из земли начинает бить настоящий фонтан, что, собственно, теперь и произошло. Невидимая рука японца-садовника включила напор живительной влаги, и мы оказались в самом ее средоточии.

Мне еще относительно повезло, поскольку благодаря своей тактике перманентного отступления я оказался в сравнительно сухом месте, в то время как звероподобный Томми Мерфи стоял непосредственно над штуковиной и удар струи пришелся ему прямо в лицо. Так что, по иронии судьбы, головомойку как раз получил он сам.

Таким образом, внимание противника было отвлечено. Вряд ли кому-то удалось бы не потерять ясность мысли хотя бы на мгновение после такой водяной затрещины, во всяком случае, Томми Мерфи ясность мысли, несомненно, потерял. Он с воплем подпрыгнул на месте, а я, без промедления воспользовавшись стратегически выгодным моментом, рванулся вперед и припустил что было сил по дороге. Именно к такому способу спасения, как я помнил, прибегал Джо Кули перед лицом подобной угрозы.

До сих пор, если не считать эпизода с апельсинами, мне не приходилось испытывать чисто технические характеристики нового тела. Если верить зеркалу, с декоративной точки зрения оно было выше всяких похвал, однако впечатляющей мускулатурой похвастаться никак не могло. Теперь же я с благодарностью отметил, что передвигаться могу чертовски быстро. Спринтерский бег по ровной местности явно был коньком моего предшественника.

Набрав хорошую скорость, я понесся вдоль по улице. Сзади слышался тяжелый топот, сопровождаемый сопением, но я нисколько не сомневался, что легко оторвусь от погони. Такие мясистые, крепко сбитые увальни никогда не приходят первыми в забеге.

Оценка по внешности оказалась точной. Природу не обманешь. На Линден-драйв я выскочил, опережая соперника на несколько корпусов, и наверняка финишировал бы без особых проблем, но внезапно на полном ходу столкнулся с кем-то и полетел вверх тормашками в ближайший куст.

С трудом выпутавшись из колючих побегов и приняв вертикальное положение, я узрел прямо перед собой изысканно пятнистую физиономию Орландо Флауэра. Так путешественник по Африке, убегающий от разъяренного носорога и уже полагающий, что опасность позади и все тип-топ, вдруг оказывается лицом к лицу со свирепым леопардом.

Орландо Флауэр, как и Томми Мерфи, проявил желание поболтать. Он возвышался надо мной, сжимая и разжимая кулаки, однако пускать их в ход, к счастью, не торопился.

– Фу-ты! – осклабился он.

Во время нашей предыдущей встречи я, как вы помните, предпочел парировать аналогичное замечание столь же энергичным «Фу-ты!». Однако тогда нас разделяла весьма основательная кирпичная стена, а теперь мои позиции для обмена репликами резко ухудшились. Эти близко посаженные зеленые глаза, глядевшие в упор из россыпей веснушек, привели меня в замешательство, близкое к панике. Сам Джо Кули затруднился решить, кто из его старых противников опасней, и я был склонен разделить его точку зрения. Одно было ясно: говорить «Фу-ты!» в данной ситуации мне не по зубам.

Таким образом, я промолчал, и он сказал «Фу-ты!» еще раз. И в этот самый момент со стороны дороги послышалось хриплое восклицание, и к нам неуклюжим галопом приблизился Томми Мерфи. Остановившись, он принялся отдуваться, очевидно, найдя такой способ передвижения слишком утомительным. Когда же заговорил, то смог произнести одно лишь «Эй!».

Орландо Флауэра неожиданное вмешательство, похоже, не привело в восторг.

– Ну? – спросил он несколько язвительно.

– Оставь его в покое! – прорычал Томми Мерфи.

– Это ты мне? – осведомился Орландо Флауэр.

– Тебе, – буркнул Томми Мерфи.

Орландо Флауэр смерил его неприязненным взглядом.

– Ха!

– Ха! – парировал Томми Мерфи.

– Ха! – повторил Орландо Флауэр.

– Ха! – эхом откликнулся Томми Мерфи.

Наступила пауза, после чего Томми Мерфи вновь заговорил:

– Я его первый увидел.

Приведенный юридический аргумент был весом, но Орландо Флауэр не полез за ответом в карман.

– Хм, – презрительно бросил он.

– Хм, – нашелся противник.

– А кто его поймал?

– А кто его первый увидел?

– А кто его поймал?

– Говорю же, я его первый увидел!

– А я говорю, что его поймал!

– Оставь его в покое!

– Это ты мне?

– Ага, тебе.

– Ха!

– Ха!

– Ха!

– Ха!

Придя, таким образом, к отправной точке разговора, они снова замолчали и долго стояли, набычившись, друг против друга, а я ждал, сжимая в руках букет и испытывая смешанные чувства.

Главное место среди чувств занимали, конечно же, весьма отчетливые опасения. Не очень-то приятно стоять и слушать, как двое головорезов спорят за право первым взяться за тебя. Однако оскорбленное самолюбие и уязвленную гордость тоже нельзя сбрасывать со счетов. В целом, положение в высшей степени унизительное, особенно для того, кто входил в сборную Кембриджа по боксу.

Внезапно хаканье возобновилось.

– Ха! – сказал Орландо Флауэр.

– Ха! – ответил Томми Мерфи.

– Ха! – повторил Орландо Флауэр.

На мгновение зависла тишина, потом Томми Мерфи снова заговорил:

– Ха! – произнес он с таким выражением, словно отыскал новый остроумный ответ.

Психология двух малолетних преступников оставалась для меня закрытой книгой. Понять всю тонкость их мыслительных процессов я был не в силах. Казалось бы, в этом последнем «ха!» не содержалось ничего такого, что отличало бы его от всех предыдущих. Однако, видимо, содержалось, потому что эффект на Орландо Флауэра оно произвело немедленный. Налившись краской, заглушившей даже пятна, он бросился на Томми Мерфи, и оба покатились по земле, молотя друг друга кулаками.

Не могу назвать свои интеллектуальные способности исключительными, но даже такой болван, как шофер, читавший «Ганга Дин», сообразил бы, что делать при таком повороте событий. Задержавшись лишь для того, чтобы отвесить по очереди пинка обоим дерущимся, я сорвался с места и понесся вперед.

Уже позвонив в колокольчик у двери Эйприл Джун, я оглянулся через плечо. Противники, которые успели расцепиться и подняться на ноги, беспомощно смотрели вслед, поставленные в тупик моим проворством и находчивостью. Вид у них был глупее некуда.

Я насмешливо помахал им рукой.

– Фу-ты, ну-ты! Э-э… я не вам, – добавил я удивленному дворецкому, распахнувшему дверь, – просто болтал по дороге с приятелями.

Дворецкий, услышав, что я хочу видеть Эйприл Джун, некоторое время пребывал в неуверенности, стоит ли меня впускать. По его словам, хозяйка ждала гостей и велела говорить всем случайным посетителям, что ее нет дома. К счастью, он, видимо, решил, что я едва ли сойду даже за половину посетителя, и вскоре я уже сидел в кресле в гостиной и с облегчением переводил дух.

Глядя вокруг себя, я ощутил вполне понятный прилив сентиментальности. Сколько раз мне приходилось сидеть в этой самой гостиной с Эйприл, внимая ее заветным мечтам и сообщая в ответ полезные сведения об английском порядке наследования и праве графинь забивать места на званых обедах, отметая в сторону жен рядовых виконтов. Вся атмосфера здесь дышала ее незримым присутствием, и не стыжусь признаться, что я не раз печально вздохнул. Честно говоря, размышляя о том, как безнадежна теперь моя любовь, я был на волосок от слез.

Меланхолии мне добавляла моя собственная фотография, занимавшая почетное место на письменном столе. В комнате имелись и другие фотоснимки, как женские, со всякими надписями вроде «С любовью от Мэй», так и мужские, также соответствующим образом помеченные, но на столе стояла только моя, и это наполняло мою душу трепетом.

Трепет, впрочем, был не только приятный. Меня охватывал ледяной ужас при мысли о том, с какой легкостью, учитывая присутствие его изображения на письменном столе, теперешний лорд Хавершот мог бы приблизиться к моей любимой на расстояние удара. Не приди я с намерением научить ее правильной стойке и технике защиты, самое худшее наверняка бы произошло. Страшно даже представить себе, как при виде гостя, не подозревая о низких коварных планах, девушка с радостным мелодичным восклицанием, с любовью, сияющей в прекрасных глазах, бросилась бы ему навстречу, даже не прикрыв лицо и корпус, и… бац!

Мрачная картина. Одна мысль о ней вызывала содрогание, и я бы, наверное, так дальше и сидел, содрогаясь, если бы не заметил у себя странное ощущение, которое сначала даже не мог идентифицировать. Потом до меня дошло: я просто умирал от жажды. Жаркий день и обильные физические упражнения на свежем воздухе привели к тому, что моя глотка пересохла, будто выстланная наждачной бумагой. Разевая рот, как свежепойманная рыба, я почувствовал, что если сию же минуту не раздобуду хоть каплю влаги, то тут же скончаюсь в страшных мучениях.

Едва это пришло мне в голову, как на глаза, как по волшебству, попался столик в углу, на котором было заботливо разложено все необходимое для хорошей выпивки. Старый добрый графинчик, сифончик с содовой, милое ведерко со льдом… короче, мечта, да и только. Столик так и манил меня к себе, и я, пошатываясь, рванулся вперед, как верблюд, завидевший оазис в раскаленной пустыне.

Разумеется, мне следовало сообразить, что желание поскорей пропустить стаканчик-другой принадлежит лорду Хавершоту и не вполне соответствует возможностям усвоения продукта телом Джо Кули, но в тот момент, признаюсь, о подобных научных тонкостях я не думал, поэтому недолго думая смешал себе бокал и залпом опрокинул его.

Вкус напитка не вполне удовлетворил меня, и я повторил операцию, чтобы понять, насколько это мне нравится. Потом снова наполнил бокал и, взяв сигарету из пачки, лежавшей тут же на столике, вернулся к креслу. Едва усевшись, я внезапно почувствовал в голове странный гул, который сопровождался непреодолимым желанием исполнить какую-нибудь песню. Это несколько удивило меня, потому что петь я имею обыкновение разве что в ванне.

Голос у меня, впрочем, оказался чрезвычайно приятным. Конечно, я не был в тот момент настроен слишком критически, но удовольствие получил несомненное. Для исполнения была выбрана старая и любимая «Итонская песня гребцов», и пошла она на удивление гладко, хотя слова и несколько наезжали одно на другое. Вскоре я пришел к выводу, что существующее либретто лучше заменить на «тра-ля-ля» и «трам-пам-пам», и вовсю распевал оные, дирижируя стаканом и сигаретой, когда вдруг услышал за спиной голос, который произнес «Добрый вечер».

Осекшись на середине очередного «трам-пам-пам», я обернулся и обнаружил перед собой незнакомую даму средних лет.

– О, привет! – воскликнул я.

– Добрый вечер, – повторила она.

Дама сразу показалась мне своей в доску, и я немедленно проникся к ней горячей симпатией. Более всего меня умилило то, что лицо у нее было точь-в-точь как у моей любимой старой лошади, оставшейся в далекой Англии. Как приятно чувствовать себя среди друзей!

Врожденный инстинкт Хавершотов требовал, само собой, взлететь с места как ракета при появлении в дверях представительницы слабого пола. Поэтому я испытал немалое замешательство, обнаружив, что сделать этого не могу. Все попытки старта оказались неудачными: я тут же валился обратно в кресло. Старый добрый рыцарский дух клокотал во всех шести цилиндрах, но сцепление подводило, и ноги отказывались приходить в движение.

– Послушайте, я должен извиниться, – смущенно пробормотал я, – но мне почему-то не удается встать.

– Что вы, не беспокойтесь…

– Наверное, приступ ишиаса.

– Вероятно.

– Или радикулита.

– Скорее всего, – ответила она любезным ржанием. – Меня зовут Помона Уичерли.

– Очень приятно, а меня…

– О, мне и так прекрасно известно ваше имя, мистер Кули. Я давняя поклонница вашего таланта. Пришли навестить мисс Джун?

– Да, я хотел с ней поговорить о…

– И принесли ей эти очаровательные цветы, – перебила она, указывая на букет, валявшийся рядом с креслом. После недавних приключений выглядел он довольно жалко. – Как мило с вашей стороны!

Мысль о том, чтобы преподнести цветы Эйприл в качестве выражения личных чувств, до сих пор не посещала меня, но теперь показалась в высшей степени удачной.

– Вы думаете, они ей понравятся? – спросил я.

– Нисколько не сомневаюсь… У вас такой разгоряченный вид, мистер Кули. Вы очень спешили сюда?

– Еще бы! А еще на меня напали хулиганы. Этот Мерфи…

– Так за вами гнался Томми Мерфи?

– Вы его знаете?

– Ну конечно! Весь Голливуд знает. Я слышала, на него даже делают ставки, поймает он вас или нет.

– Сомнительное развлечение, – фыркнул я.

– Надеюсь, сегодня ему не повезло?

– Временно, но потом мне удалось ускользнуть. И еще от одного – от Орландо Флауэра. Вернее, от обоих сразу. Пришлось всерьез побегать, знаете ли, вот я и разгорячился.

– И решили смешать себе коктейль…

Я несколько смутился, в первый раз подумав о том, какого дурака свалял.

– Э-э… могу я предложить вам что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Да ну, не стесняйтесь!

– Нет-нет, спасибо, я воздержусь.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена. Ведь еще так рано…

– Правда? На мой взгляд, самое время пропустить стаканчик.

– Вы говорите как человек опытный, – улыбнулась она. – И часто вам приходится, по вашему выражению, «пропускать стаканчик» в это время?

– Да, конечно.

– Подумать только. Виски?

– О да, исключительно виски.

– Я вижу, вы также еще и курите?

– Так же и даже больше.

– Сигареты?

– Только иногда. Предпочитаю трубку.

– Ну-ну… И это в вашем-то возрасте!

До меня не вполне дошел смысл ее реплики – возможно, потому, что гул в голове к тому моменту значительно усилился, и это несколько притупило остроту моего разума.

– В моем возрасте? – удивился я. – А что возраст? Мне, слава богу, уже двадцать семь.

– Что?

– Ну да. В марте будущего года будет двадцать восемь.

– Надо же! Никогда бы вам столько не дала!

– Правда?

– Ни за что бы не дала.

– Вы не шутите?

– Нисколько.

Не знаю, почему мне это показалось смешным, но факт остается фактом. Я принялся хохотать как сумасшедший, и в разгар хохота, как раз когда я набирал воздуха, чтобы разразиться очередным приступом, дверь отворилась, и в гостиную вошла Эйприл Джун.

Она выглядела просто волшебно в платье из какой-то тонкой блестящей ткани, наверное, из шелка или чего-то в этом роде. Так или иначе, оно было очень тонкое и чертовски здорово подчеркивало ее нежную хрупкость.

Я сказал, что она вошла, но это не совсем так. Сначала остановилась в дверях, задумчиво глядя перед собой, словно погруженная в прекрасные мечты, и мой новый залп хохота заставил ее подпрыгнуть, словно гвоздь, воткнувшийся в пятку.

– Ты! – воскликнула она непривычно резким тоном. – Что ты здесь делаешь?

Я перестал хохотать и подкрепился глотком виски.

– Мне нужно обсудить вопрос чрезвычайной важности, – торжественно начал я, с раздражением отметив, что слова во фразе почему-то слились в одно. – Мне… нуж-но… об-судить… во‐прос… чрез-вы-чай-ной… важности.

– Он принес вам очень милые цветы, – встряла в разговор мисс Уичерли.

Хозяйка дома встретила эту новость без особого восторга. Я не чувствовал себя в силах поднять букет и подвинул его в сторону Эйприл ногой. Она взглянула на цветы, как мне показалось, несколько отстраненно. Только сглотнула раз-другой, будто старалась подавить какие-то сильные чувства.

– Ты не можешь оставаться здесь, – проговорила, наконец, она с некоторым усилием. – Мисс Уичерли пришла взять у меня интервью.

Я сразу заинтересовался.

– Так вот вы кто, стало быть!

– Да, – кивнула гостья. – Я репортер «Лос-Анджелес кроникл». Вы позволите мне вас сфотографировать?

– Валяйте.

– Нет-нет, не ставьте бокал, пусть будет как есть! – засуетилась она. – И сигарета пусть будет во рту. Вот так, просто замечательно!

Эйприл тяжело перевела дух.

– Может быть, – осведомилась она, – вы предпочли бы остаться вдвоем.

– О нет, не уходите, – гостеприимно улыбнулся я.

– Нет, что вы! – подхватила мисс Уичерли. – Я возьму интервью у вас обоих. Не каждый день удается застать вас вместе.

– Вот именно! – воскликнул я. – Убить двух зайцев, отличная идея! Чертовски удачно придумано! Давайте, валяйте…

Я уселся поудобнее и прикрыл глаза, чтобы лучше слышать. В следующий момент, когда я их открыл, мне показалось, что голова моя в значительной степени прояснилась, и надоедливый гул практически исчез. Надо полагать, я задремал на минутку-другую. Эйприл Джун что-то рассказывала.

– Нет, – произнесла она тихим нежным голосом, – я не из тех девушек, кто думает только о себе и о своей карьере. Для меня кинематограф – это все. Я тружусь исключительно ради его успехов, не заботясь о собственной выгоде. Многие на моем месте возмутились бы, когда во время последних съемок режиссер в открытую продвигал нашего любимца Джо Кули и отдавал ему лучшие сцены… – Она замолчала, бросив в мою сторону нежный взгляд. – Ты уже проснулся? Да-да, я о тебе говорю, милый мой воришка! – От ее очаровательной лукавой улыбки я готов был пасть на колени. – Противный, противный воришка!

– Да, в последний раз все это заметили, – кивнула репортерша с лошадиной физиономией.

– Еще бы не заметили! – Эйприл рассмеялась звонким серебристым смехом. – Я с самого начала поняла, к чему клонит режиссер, но сказала себе: «Мистер Бульвинкль обладает огромным опытом, и он лучше знает, что делать. Если ему нужно, чтобы я ушла в тень для пользы дела, то я с удовольствием выполню его желание». Успех картины – это единственное, что имеет значение. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

Мисс Уичерли ответила, что прекрасно понимает, и добавила, что такие чувства делают ей честь.

– О нет! – воскликнула Эйприл. – Просто я артистка, вот и все. Настоящий артист не может позволить себе быть личностью, он должен стать частью картины.

На этом ее роль в представлении, в общем, и закончилась. Репортерша, убедившись, что последние остатки сна покинули меня, повернулась и попросила высказаться о том, как обстоят дела в кинематографе. Я же, со своей стороны, имея довольно четкие соображения по поводу фильмов, охотно подхватил нить разговора и больше уже ее не терял. Изложил подробно, что, по моему мнению, в них плохо, а что хорошо, отпустил несколько критических замечаний в адрес известных актеров – иногда резких, но вполне справедливых, – одним словом, разошелся вовсю. Мне импонировала возможность выразить, наконец, свои взгляды, поскольку прежде все попытки поговорить на эту тему в «Трутнях» наталкивались на сопротивление аудитории и попытки заткнуть мне рот.

Примерно за десять минут мне удалось выстроить логически вполне связную речь, после чего мисс Уичерли сказала, что все было крайне интересно и теперь она располагает великолепным материалом для завтрашнего номера, но должна спешить в редакцию, чтобы успеть написать текст. Эприл пошла ее провожать, в то время как я, обнаружив, что во время давешней гонки на выживание у меня развязался шнурок, встал из кресла и наклонился его завязать.

Все еще находясь в соответствующей позе, я услышал позади себя легкие шаги Эйприл.

– Минуточку, – сказал я, – мне только…

Дальнейшие слова застряли у меня в глотке. В тот момент, когда я собирался их произнести, мой организм испытал сильнейшее болезненное потрясение, я стремительно полетел головой вперед и со всего маху врезался в диван. В первый момент мне показалось, что произошел один из тех подземных толчков, которые, как известно, представляют собой неотъемлемую часть жизни калифорнийцев, но ужасная правда тут же вспыхнула в моем сознании.

Женщина, которую я любил, дала мне пинка в зад!

Поднявшись на ноги, я чувствовал себя так, словно в меня на полном ходу врезался сзади почтовый экспресс. Эйприл Джун стояла подбоченившись и молча мерила меня взглядом, скрипя зубами. Мой ответный взгляд выражал упрек и изумление. Наверное, точно так же смотрел в свое время Юлий Цезарь на Брута.

– Эй! – ошеломленно воскликнул я.

Впрочем, описать мое состояние как ошеломление означало бы передать лишь слабую тень того, что творилось под оборками моей детской рубашки. Я растерялся до такой степени, что едва помнил себя. Да и мало кто в подобной переделке смог бы сохранить олимпийское спокойствие.

К тому времени я уже достаточно освоился с мыслью, что любой бедолага, которого угораздило напялить на себя шкуру малыша Джо Кули, должен быть готов к любой неожиданности. Упорные попытки нанести мне телесные увечья со стороны всяких там Т. Мерфи и О. Флауэров вполне укладывались в привычный порядок вещей. Если бы мне вот так наподдала мисс Бринкмайер, я прекрасно понял бы ее и, возможно, даже посочувствовал. Однако новый поворот событий совершенно выбил меня из колеи. Эпизод с Эйприл Джун в роли раздавательницы пинков, как выразился бы мистер Бринкмайер, решительно не желал укладываться ни в какой сценарий.

– Эй! За что?

Вдобавок к глубокому душевному потрясению мое физическое состояние также оставляло желать лучшего. Шишка на голове болезненно пульсировала, и мне пришлось ощупать ее, чтобы убедиться, не торчит ли оттуда позвоночник. Таких оказий я не мог припомнить с раннего детства, когда избыточная подвижность натуральным образом способствовала столкновениям с различными предметами обихода.

– Эй! Что такое, черт возьми!

Тем не менее любовь моя была так глубока, что прояви Эйприл хоть малейшее раскаяние или предложи хоть какое-то оправдание, например, что оступилась или что-нибудь в этом роде, – и я тут же с готовностью простил бы, забыл и начал все с чистого листа. Однако она и не думала извиняться, а, наоборот, совершенно явно упивалась своим недостойным поведением. На ее лице безошибочно читалось выражение триумфа и полного удовлетворения.

– Вот тебе! – прошипела она. – Что, получил? Теперь смейся, если хочешь!

Смеяться мне хотелось меньше всего на свете. В тот момент я не улыбнулся бы даже с целью подбодрить любимую тетушку, лежащую на смертном одре.

У меня было лишь одно объяснение. Невыносимые условия жизни в Голливуде, постоянное душевное напряжение и изнуряющий труд подточили хрупкое здоровье бедной девушки. Нависли психические расстройства, грянули нервные срывы. Попросту говоря, раздавленная бездушной машиной киноиндустрии, моя любимая слегка подвинулась рассудком.

Мое сердце обливалось кровью. Я даже забыл про собственный покалеченный зад.

– Ну-ну… – успокаивающе начал я с намерением предложить несчастной жертве выпить горячего чаю и хорошенько выспаться, но она перебила:

– Будешь знать, как подлизываться к режиссерам, чтобы отхватить все лакомые сцены!

И только тут пелена упала с моих глаз. Я понял всю ошибочность своего диагноза. Ужасная правда ударила меня, как обухом по голове. Причиной был отнюдь не психический срыв, вызванный переутомлением. Как бы невероятно это ни казалось после всех разглагольствований Эйприл о призвании артиста, не ставящего ни в грош личную славу и думающего лишь о судьбе картины, речь шла о самой обыкновенной профессиональной зависти. Снова все те же Мерфи-Флауэровские дела, только на сей раз не в пример опаснее. Решая свои проблемы с мальчишками, я имел сколько угодно возможностей для маневра, а теперь оказался запертым в четырех стенах, и кто знает, чем все может закончиться.

Как явствует из моего повествования, в пользу Эйприл Джун меня с самого начала расположила ее ангельская кротость. Я готов был поставить последнюю рубашку, что такой нежной душой, как у моей возлюбленной, не может похвастаться ни одно живое существо на белом свете. Теперь же самый придирчивый наблюдатель не смог бы найти в ней ничего ангельского. Задумчивые синие глаза, неизменно вызывавшие у меня умиление, стали твердыми как кремень и метали молнии, белоснежное лицо, которое я так мечтал поцеловать, вспыхнуло гневным румянцем, нежные губы сжались в прямую линию, тонкие пальцы подергивались от возбуждения. Короче говоря, налицо были все признаки, характерные для женщин-убийц из газетной хроники, которые раскалывают мужу голову топором, а потом прячут останки в сундук.

Похолодев от ужаса, я со всей поспешностью ретировался за спинку дивана и сжался там под взглядом Эйприл, впервые в жизни осознав, как курица смотрит на червя.

Она продолжала говорить. В ее голосе не осталось ничего, что так заворожило меня в день нашей первой встречи. Резкое визгливое сопрано ножом резало слух.

– Будешь знать, как встревать в чужое интервью! Ничего себе наглость, впереться, когда специальный корреспондент ведущей газеты пришел побеседовать со мной об искусстве и вкусах публики! Будь ты проклят со своими букетами! – Бешено оскалив зубы, она отбросила букет носком туфли. – Ты у меня сейчас сожрешь этот веник!

Я еще дальше отступил за диван. Направление, в котором развивалась беседа, нравилось мне все меньше и меньше.

– Выходит, я даже у себя дома не могу избавиться от твоих интриг! Ты, как змея, всюду проползешь!

Дай она мне шанс вставить хоть слово, я мог бы объяснить, что располагал самыми серьезными причинами «проползти» сюда, ибо руководствовался благородной целью спасти ее от участи если и не худшей, чем смерть, то уж во всяком случае весьма и весьма неприятной. Но желанного шанса я так и не дождался.

– Как всегда, решил привлечь к себе внимание? Думаешь, это тебе и теперь сойдет с рук? Ошибаешься! И не надейся! Мало того, что я на съемках стою, как манекен, в твоих коронных сценах, так еще и в собственном интервью должна служить тебе фоном?

Я раскрыл рот, чтобы разъяснить, как сильно она ошибается, но Эйприл снова опередила меня:

– Какое бесстыдство! Какая наглость! Ка… Да что я, в конце концов, с тобой разговариваю…

Тут она была права. Мне тоже показалось, что продолжать разговор в подобном тоне нет никакого смысла.

– Э-э… ну, тогда, наверное, мне пора… – промямлил я.

– Стой, где стоишь! – взвизгнула она.

– Но вы сказали…

– Погоди, дай только до тебя добраться!

Пойти навстречу такому требованию было совершенно невозможно, что она и сама наверняка понимала. В руке она сжимала широкий увесистый нож для разрезания бумаги, и давать ей добраться до себя я уж никак не собирался.

– Послушайте… – начал я.

Продолжить, к сожалению, не удалось, потому что в этот момент она вдруг бросилась ко мне вокруг дивана, и мне стало ясно, что время слов прошло. Быстрее молнии я отскочил метра на два назад и вбок, едва увернувшись от ножа, который просвистел в непосредственной близости от моих коротких штанишек, – прыжок преследовательницы оказался всего на полметра короче. Этот своевременный маневр дал мне секундную передышку, но я не мог не отметить, что резко ухудшил свои стратегические позиции. Эйприл удалось отрезать меня от линии фортификационных сооружений, и я остался лицом к лицу с врагом в чистом поле, открытый со всех сторон.

Мне показалось, что назрел момент, чтобы сделать очередной шаг к примирению.

– Все это так неприятно… – начал я.

– То ли еще будет! – бросила она злобно.

Я стал убеждать ее не делать того, о чем потом придется пожалеть. Эйприл поблагодарила меня, но заверила, что жалеть буду только я. Затем снова двинулась в наступление, на этот раз медленно, крадучись, как пантера в джунглях. Я осторожно отступал, одновременно размышляя, как основательно всего за несколько минут может измениться человеческое мировосприятие. От возвышенной любви, еще так недавно переполнявшей мою душу, не осталось и следа. Нож для бумаги недвусмысленно поставил крест на нежных чувствах. Вспоминая былые грезы об алтаре, священнике и звуках органа, я дивился собственному идиотизму.

Впрочем, слишком долго размышлять мне не дали. Эйприл внезапно рванулась вперед, и дело пошло веселее. Я понял, что вечер обещает быть довольно утомительным.

Описывать подобные сумбурные сцены в деталях всегда очень непросто. В то время, как события развиваются, нет особого настроения специально отмечать и фиксировать в памяти их последовательность. В результате воспоминания, как правило, оказываются несколько расплывчатыми. Могу лишь сказать, что скорость я развил просто невероятную, но тем не менее дважды получил ножом для разрезания бумаги по самому подходящему для этого месту: один раз, когда зацепился за торшер у камина, и другой, когда споткнулся о табурет. Оба эпизода оставили необычайно яркие и сочные впечатления, но в то же время пробудили во мне все лучшее в области спринта и бега с препятствиями. Пианино, на котором Эйприл при более счастливых обстоятельствах, бывало, наигрывала мне народные песенки, я преодолел одним скачком, в конечном счете снова оказавшись за диваном.

Удивительные способности, неожиданно раскрывшиеся в опасную минуту, до такой степени обнадеживали, что дверь и желанная свобода, открывавшаяся за ней, начали казаться вполне достижимыми, но, увы, недостаточное знание местных условий сыграло со мной злую шутку. Эйприл стремительно заходила справа, и я, как последний идиот, вместо того чтобы обежать диван, решил сберечь темп и пролезть под ним.

Я часто бывал в этой гостиной прежде и неплохо ее знал, однако, как оказалось, лишь поверхностно. Внутренняя суть вещей осталась скрытой, что меня в конечном счете и погубило. Думая, как я уже сказал, проделать часть пути ползком и выскочить уже у самой двери – маневр, в случае удачи достойный Наполеона, – я бросился на пол и обнаружил, что дно проклятого дивана едва лишь позволяет просунуть туда голову. Попытавшись тем не менее как-то протиснуться, я немедленно застрял.

Прежде чем мне удалось выбраться и внести коррективы в свою тактику, Эйприл уже вовсю орудовала ножом для бумаги. Его эффективность потрясала до глубины души. Помню, даже несмотря на исключительность момента, я не смог не спросить себя, откуда, черт возьми, у женщины столь хрупкого телосложения и явно не слишком тренированной мог взяться так профессионально поставленный удар. Директор моей первой школы всегда оставался в моих глазах высшим авторитетом по части владения розгой, но он и в подметки не годился этой тоненькой синеглазой девушке. Возможно, тут весь секрет – в правильном подборе ритма.

– Вот тебе! – наконец произнесла она, переводя дух.

Я поспешно укрылся за диваном. Мы с Эйприл молча смотрели друг на друга. Ее щеки раскраснелись, в глазах сверкали искры. Никогда прежде она не казалась мне столь прекрасной. Тем не менее потухшие угли мертвой любви не выказывали никакого желания вновь воспламениться в моем сердце. Я смотрел мрачно, исподлобья, машинально потирая пострадавшую часть тела, и испытывал, прямо скажу, немалое удовольствие от мысли, что ожидает мою мучительницу, когда Реджинальд Джон Питер Свизин, третий граф Хавершот, в конце концов отыщет путь к ее двери.

– Вот тебе! – повторила она. – Будешь теперь знать. А теперь вали отсюда!

Не знай я даже смысла последней фразы, то все равно догадался бы по характерному жесту, сопровождавшему ее, что мое присутствие здесь более нежелательно, что меня, впрочем, в высшей степени устраивало. Моя душа стремилась на волю, и я кинулся к двери.

И остановился. Лучшие чувства все-таки взяли верх.

– Послушайте, – начал я. – Вы должны знать…

Эйприл свирепо взмахнула ножом.

– Выметайся, живо!

– Да, конечно, но…

– Проваливай, кому говорю! – рявкнула она.

Я вздохнул и пожал плечами. Возможно, даже сказал «ничего не поделаешь», не помню точно. Снова повернулся к двери и… остановился, уловив краем глаза нечто необычное за окном.

Там, расплющив носы об оконное стекло, маячили Томми Мерфи и Орландо Флауэр.

Окаменев от неожиданности, я тут же все понял. Они стояли рядом, почти вплотную, и этот факт неоспоримо свидетельствовал о том, что былые разногласия разрешены и забыты. После моего бегства мои враги наверняка обсудили ситуацию и пришли к выводу, что ради достижения лучших результатов следует отказаться от жесткой конкуренции и действовать сообща, как деловые партнеры. Основать «консорциум», если выражаться в технических терминах.

Оба лица вдруг исчезли, и это меня нисколько не удивило. Увидев, что я ухожу, злодеи поспешили занять стратегические позиции возле парадной двери.

Эйприл Джун нетерпеливо шагнула вперед.

– Я, кажется, велела тебе убираться! – с угрозой произнесла она.

– Но… – промямлил я, переминаясь с ноги на ногу, – на улице Томми Мерфи и Орландо Флауэр…

– Ну и что?

– У меня с ними отношения… э-э… не слишком дружеские… Они обещали меня избить до смерти!

– И надеюсь, выполнят свое обещание, – жестко усмехнулась Эйприл.

Следуя за мной по пятам до самой двери, она распахнула ее и недрогнувшей рукой сильно толкнула меня в спину. Я вылетел в ночную тьму, как пробка из бутылки, и, едва дверь захлопнулась, услышал жуткий боевой клич и тяжелый топот. Испытывая тошнотворное чувство обреченности, я понял, что все кончено. Теперь меня спасли бы только быстрые ноги, а таковыми, увы, я больше похвастаться не мог. Ничто так не подрывает спринтерские способности, как испытание, через которое мне довелось пройти. Мои мышцы одеревенели и с трудом повиновались.

В следующее мгновение я почувствовал на себе две пары цепких рук и оказался ничком на земле, успев промолвить лишь: «Достали, мерзавцы».

Однако не успел я извернуться в надежде впиться зубами в ближайшую лодыжку, чтобы, по крайней мере, подороже продать свою жизнь, как произошло чудо! «Вы что же это творите, безобразники?» – выкрикнул знакомый голос, послышался музыкальный звон двух хороших затрещин, два страдальческих вопля, и нападавшие растворились в темноте.

Твердая рука помогла мне подняться на ноги, и я увидел перед собой милое лицо Энн Баннистер.

Она фыркнула с благородным негодованием. Я понял, что тонкая натура девушки глубоко потрясена безобразной сценой. Даже в подступавшем сумраке было видно, как горят ее глаза.

– Хулиганы! – возмущенно воскликнула она. – Они сделали тебе больно, малыш?

– Нет, нисколько, спасибо.

– Правда?

– Ну да, им просто не хватило времени. Благодаря твоему своевременному вмешательству, – объяснил я, испытывая искреннюю благодарность. – Ты была великолепна!

– Я и в самом деле едва успела, – кивнула она. – Думала, они тебя на части разорвут. Кто это такие?

– Томми Мерфи и Орландо Флауэр.

– Я бы их живьем сварила!

Я охотно согласился, что такая экзекуция пошла бы двум юным негодяям весьма на пользу, и пожалел о практической неосуществимости подобных планов. Однако тут же указал и на светлую сторону:

– Но ты им и так хорошо врезала, звук был впечатляющий.

– Да уж, до сих пор рука болит. Не знаю, у кого, у Томми или у Орландо, но голова у него просто чугунная, черт бы его побрал! Ладно, все хорошо, что хорошо кончается… Эй! Ты же сказал, что они ничего не успели, а сам хромаешь!

Ответить на этот вопрос было непросто. После нашего разговора в саду, когда я с пеной у рта защищал Эйприл с ее нежностью и кротостью, мне никак не хотелось выставлять себя идиотом, предав огласке другие стороны ее характера, связанные, так скажем, с ножом для разрезания бумаги. Даже лучшие из женщин не удержались бы в такой ситуации от насмешки и самодовольного «я же тебе говорила!»

– Просто нога онемела, – объяснил я. – Отсидел.

– Эх ты, старичок столетний! Сидеть ему уже трудно. Суставы, кхе-кхе… – засмеялась Энн. – А что ты, кстати, вообще здесь делаешь? Неужели решил навестить Эйприл Джун?

– Так, заглянул на минутку, – смутился я.

– Зная, что Мерфи и Флауэр только и мечтают тебя подстеречь? И где только была твоя голова, Джозеф Кули! Зачем тебе понадобилась Эприл Джун?

И вновь я оказался не в силах раскрыть истинные факты.

– Хотел подарить ей букет.

– Что?

– Ну, ты понимаешь… цветы.

Энн посмотрела на меня с недоумением.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Ничего не понимаю! Что с тобой творится, Джозеф? Никогда не видела такого странного мальчика. Ты же сам сто раз мне говорил, что Эйприл Джун гадина. Звал не иначе как гадиной. А теперь, видишь ли, готов сунуться черту в зубы, чтобы преподнести ей цветочки! И сегодня днем – слова не дал о ней сказать, чуть живьем не съел.

Меня охватило раскаяние.

– Извини, пожалуйста.

– Ничего страшного. Мне просто непонятно. Кстати, а тот пирог со свининой – ты хоть отъесть как следует от него успел? А то ведь я сразу ушла.

– Нет, не очень, – признался я. – Очень жаль.

– Еще бы!

– В смысле, жаль, что ты из-за меня потеряла работу.

– Да ладно, ерунда, не оставаться же на этой работе всю жизнь. За меня не беспокойся. Завтра я уже буду пресс-секретарем у твоей разлюбезной Эйприл Джун. Хотела вот зайти к ней, чтобы обговорить кое-какие детали, потому и оказалась здесь сейчас. Надо бы вернуться, но я боюсь оставить тебя одного. Не удивлюсь, если эти сорванцы сидят где-нибудь в засаде или рыщут по окрестностям, как орды мидян.

Меня только что посетила та же мысль, заставив поежиться. Я стал горячо умолять Энн не уходить.

– Да, думаю, моя верная рука тебе еще потребуется, – улыбнулась она и на секунду задумалась. – Давай знаешь что сделаем? Хочешь газировки?

– Да, хорошо бы.

– Ну вот. Тогда, если не возражаешь, мы сделаем небольшой крюк и зайдем в Беверли-Хиллс в аптекарский магазин. Куплю тебе газировки, а сама позвоню Эйприл Джун по телефону.

Я заверил ее, что нисколько не возражаю, и мы пошли по дороге. Энн весело болтала о том о сем, а я по большей части молчал, стараясь сдержать кипевшие внутри меня чувства.

Если вы хотите знать, почему они кипели и что это были за чувства, я вам скажу. Дело в том, что за короткий промежуток времени, прошедший с тех пор, как моя спасительница так удачно пресекла кровожадные планы Томми Мерфи и Орландо Флауэра, моя любовь снова вспыхнула и расцвела пышным цветом. О да, та самая любовь, которую я расточал на эту девушку два года назад и которая, как я предполагал, навеки угасла под градом убийственных реплик, произнесенных тем памятным вечером в Каннах, внезапно обнаружилась на прежнем месте и вновь принялась за свое с еще большим жаром, чем прежде.

Без сомнения, этому способствовал не один фактор. В частности, разоблачение ложного обаяния Эйприл Джун, не говоря уже о доблестном поведении Энн во время моего спасения. Но главными были, я думаю, ее постоянная приветливость, ласковое сочувствие, искреннее дружелюбие. Ну и, конечно, пирог со свининой… Что бы там ни было, я любил эту девушку, любил горячо, любил страстно!

Ну и что толку, подумал я с горечью, уныло прожевывая ореховый десерт, пока Энн разговаривала по телефону. Из всех печальных слов, что существуют в этом печальном мире, самые печальные – «если бы». Не будь я таким идиотом, то вовремя понял бы, что для меня нет и не может быть никого лучше Энн Баннистер. Я вряд ли стал бы возиться с тем мороженым на дне рождения какой-то там Эйприл Джун, не растревожил бы больной зуб и не попал бы в кресло к И. Дж. Зиззбауму в тот же самый момент, как малыш Джо Кули – к Б. К. Буруошу. Короче говоря, тогда бы ничего, что было потом, не случилось.

А что теперь? Энн помолвлена с моим кузеном Эгги, а даже если бы не была помолвлена, я нахожусь в совсем неподходящей форме, чтобы просить ее разделить мою судьбу. Все чудовищные препятствия, отделявшие меня и Эйприл Джун, точно так же, и даже еще чудовищнее, стоят между мною и этой девушкой. Будь она даже свободна, кем надо быть, чтобы принять предложение руки и сердца от малыша Джо Кули?

Что ж, все кончено, подвел я итог, и меланхолически бормотал что-то про себя, когда Энн вышла из телефонной будки и присоединилась ко мне со вторым ореховым десертом.

– Поговорила, все в порядке, – объявила она.

Я не стал уточнять, что именно, и, вежливо кивнув, доел свою порцию, в то время как Энн только начала свою. Она спросила, не хочу ли я еще. Я хотел, и она заказала еще. Божественная девушка.

– Ну что ж, Джозеф, – сказала она, продолжая прерванную беседу, – у тебя выдался сегодня трудный денек, не правда ли?

Я невесело усмехнулся.

– Пожалуй.

– Как все прошло?

– Что?

– Открытие статуи Бринкмайера.

Я подпрыгнул на стуле, словно меня укусили за ногу. Кусок орехового десерта шлепнулся на стол с моей обессилевшей ложки. Хотите верьте, хотите нет, но в угаре давешних событий статуя совершенно вылетела у меня из головы.

– Боже мой! – воскликнул я.

– Что случилось?

Некоторое время я не мог выдавить ни слова. Потом, слегка запинаясь, выложил все. Энн слушала серьезно и внимательно. Когда я затронул тему лягушек, она задумчиво пожевала губами.

– Думаешь, мисс Бринкмайер нашла их?

– Если я сколько-нибудь разбираюсь в женских криках, то да, – ответил я. – Уверен на все сто, что нашла. А теперь еще и узнала, что я не пришел на церемонию, и у статуи, когда ее открыли, вдобавок оказался красный нос. Короче говоря, если бывают на свете дерьмовые ситуации, то это одна из них.

– Ты не должен говорить таких слов, Джозеф, – упрекнула она.

– Бывают случаи, – твердо сказал я, – когда приходится, и это как раз такой случай.

Энн понимающе вздохнула.

– Да, попал ты в историю.

Я убито кивнул. Она улыбнулась и продолжала:

– Но ты не волнуйся, завтра они обо всем забудут.

– Ты думаешь? – недоверчиво спросил я.

– Ну конечно.

Ее оптимизм подействовал на меня заразительно.

– Вот здорово!

Энн поднялась из-за стола.

– Теперь я должна отвести тебя домой, – сказала она. – Пошли, все будет в порядке.

Мы дошли до особняка Бринкмайеров, и только оставшись один у ворот, я обнаружил изъян в ее рассуждениях. Само собой, при темпе жизни, принятом в Голливуде, утро вполне может, как она сказала, приносить с собой забвение. Однако, рассуждая так, Энн не приняла в расчет одну маленькую деталь: прежде чем наступит утро, нужно, черт возьми, пережить вечер!

Все мои мысли обратились к мисс Бринкмайер. После всего, что произошло, надеяться на ее хорошее настроение было бы явно излишним оптимизмом. Чем более я приближался к месту назначения, тем крепче становилась моя уверенность, что одежную щетку следует рассматривать как жестокую неизбежность.

В таком задумчивом настроении я забрался на крышу пристройки, и едва поставил на нее ногу, как мои худшие опасения получили весомое подтверждение. В спальне горел свет, и это не обещало ничего хорошего.

Я тихо подкрался к окну и заглянул в него. Мои предположения полностью оправдались. Свет означал беду. Шторы не были задвинуты, и ничто не мешало видеть, что происходило внутри.

Мисс Бринкмайер сидела, напряженно выпрямившись на стуле. Ее лицо оставалось, как всегда, каменно-непроницаемым, но задумчивый мечтательный взгляд ясно указывал на то, что она пребывает в состоянии нетерпеливого ожидания. Мисс Бринкмайер была в розовом халате и в руке сжимала одежную щетку.

Загадочный взгляд был, таким образом, объяснен. Ждали здесь меня.

Я на цыпочках отступил к краю крыши и тихонько спустился обратно в сад. Ситуация со всей определенностью требовала долгих и упорных размышлений, и я принялся старательно упражнять свой мозг, безжалостно сжигая одну за другой нервные клетки, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то стоит. Это оказался какой-то незнакомый тип.

– Эй! – шепотом окликнул он.

– Да?

– Ты малыш Кули?

– Да.

– Приятно познакомиться. – Незнакомец оказался весьма воспитанным.

– Мне тоже приятно, – ответил я, чтобы не ударить в грязь лицом.

– Ну вот, – сказал он.

Сразу вслед за этим что-то мокрое и холодное шлепнуло меня по лицу, и я почувствовал резкий запах хлороформа. Неужели вдобавок ко всему, что выпало мне на долю в этот день, меня решили еще и похитить? Пожалуй, это уже слишком.

– Ничего себе новости! – успел сказать я сам себе. И потерял сознание.

О действии хлороформа я, к сожалению, знаю не много и в основном лишь из приключенческих романов, но мне кажется, что рядовой потребитель находится под его действием не слишком долго. Так что, если бы дело происходило ближе к началу дня, то, думаю, я бы пришел в норму уже очень скоро и вскочил бы свеженький как огурчик. Однако следует учесть, что денек у меня выдался жаркий, из тех, которые подтачивают силы и истощают нервную систему, не говоря уже о том, что мой организм и изначально не отличался особой крепостью. В результате, поникнув, как увядший лист, я так и оставался увядшим листом, не обнаруживая никакого интереса к общему ходу событий, в течение очень длительного времени. У меня остались лишь смутные воспоминания о поездке в автомобиле и остановке возле какого-то дома, в который меня внесли на руках. Проснулся я уже в постели и только следующим утром. Солнечный свет лился в окно, самодеятельный птичий хор заливался вовсю, а дальний перезвон колоколов безошибочно указывал, что наступило воскресенье.

Чтобы поправить здоровье, ничего нет лучше хорошего долгого сна. Кто-то назвал его милосердным целителем утомленной Природы и не слишком ошибся. Я с удовольствием отметил, что, если не считать незначительного онемения в частях тела, близко соприкасавшихся с ножом для разрезания бумаги, мое самочувствие не оставляло желать лучшего. Я встал с постели и выглянул в окно.

Дом стоял в самом конце переулка, упиравшегося другим концом в какую-то оживленную улицу. Позже я узнал, что это был проспект Вентура. В этих местах я раньше не бывал и теперь с интересом рассматривал окрестности. Внезапно мое обоняние поразил запах жареных сосисок и кофе, настолько сильный, что я тут же кинулся к одежде и принялся ее лихорадочно напяливать. Еще секунду назад в голову упорно лезли мысли об отрезанных пальцах, посланных по почте, и прочих милых шалостях, которыми занимаются похитители, чтобы поднять моральный дух тех, от кого они ждут выкупа, но теперь все это отошло на второй план. Лишь бы добраться до сосисок, а что будет потом, не так уж важно.

Уже почти готовый выскочить в дверь и спуститься вниз, я услышал стук в дверь и голос:

– Эй, там!

– Да? – ответил я.

– Как дела? – осведомился голос.

– Какие дела?

– Как себя чувствуешь?

– Есть хочу!

– Нет проблем. Сосиски с оладьями будешь?

– С оладьями? – переспросил я, дрожа от возбуждения.

– Ну да, – ответил невидимый голос. Бандит вел себя на удивление дружелюбно. – Накинь что-нибудь и присоединяйся.

Через две минуты я уже спустился в гостиную, где узрел банду в полном составе. Гангстеры сидели вокруг стола, на котором красовалось блюдо с сосисками, такое широкое, что в моей душе зазвучали фанфары. Стало ясно, что скаредничать здесь не принято.

Мне раньше никогда не приходилось видеть живых бандитов, и я рассматривал их с понятным любопытством. Их было трое, все как один с окладистыми бородами, что делало компанию похожей на групповой фотоснимок знаменитостей Викторианской эпохи. Такие заросли на лице едва ли добавляли присутствовавшим элегантности, однако нельзя забывать, что в избранной ими профессии приходится больше думать о практической стороне вещей, чем о внешнем виде. Во всяком случае, дела, похоже, обстояли не так плохо, как могли бы. Бороды были фальшивые, их выдавали резинки, проходившие над ушами. По крайней мере, я попал в руки не настоящих убежденных бородачей, а тех, кто вынужден уродовать себя лишь в целях конспирации.

Безусловно, это открытие заранее расположило меня в их пользу, однако следует отметить, что похитители и в самом деле оказались довольно милыми людьми, обнаружив явное желание угодить гостю. Они представились, соответственно, как Джордж, Эдди и Фред, выразили надежду, что я хорошо выспался, и предложили занять место за столом. Джордж положил мне сосисок. Эдди сообщил, что оладьи будут готовы сию минуту, и добавил, что если сосиски поджарены не так, как я предпочитаю, мне достаточно сказать лишь слово. Фред принес вежливые извинения за хлороформ.

– Мне очень жаль, малыш, – сказал он. – Ты ведь нормально себя чувствуешь, правда?

– Отлично, – улыбнулся я, – лучше не бывает.

– Вот и славно. Просто Джордж и Эдди устроили мне тут выволочку за то, что я так с тобой обошелся…

– Не нужно было этого делать! – перебил Джордж, укоризненно покачав головой.

– Он бы и так не стал рыпаться, я сразу понял, – присоединился Эдди.

– Ясное дело, – поджал губы Фред, – но на все существуют свои правила. У каждого свой метод, так ведь? Человек с артистическими наклонностями имеет право выражать их так, как ему хочется…

– Довольно, – холодно произнес Джордж, который, по-видимому, был чем-то вроде председателя в этой организации. – Иди присмотри за оладьями.

– Черт побери, – недовольно пробормотал Фред. Бедняга явно обиделся. – Метод есть метод…

Он уныло побрел на кухню, а Джордж снова принялся извиняться:

– Надеюсь, ты не в претензии? Фред просто помешан на своем методе, такой уж у него характер. Ты должен его простить.

Я горячо заверил его, что вопрос с хлороформом исчерпан.

– Во всяком случае, – заметил Эдди, – в его пользу можно сказать, что никто так не умеет жарить оладьи. Просто пальчики оближешь!

Вскоре Фред явился с дымящимся блюдом, и я сам смог убедиться в правоте этих слов. На еду я накинулся как голодный волк и лишь некоторое время спустя был в состоянии прислушаться к застольной беседе.

Как и подавляющее большинство разговоров за завтраком в пределах Голливуда, этот был целиком и полностью посвящен новостям кинематографа. Джордж, который просматривал воскресную газету, машинально помешивая кофе стволом револьвера, заметил, что движение за целомудрие, похоже, начинает набирать силу, и в доказательство прочитал сообщение о планах Мэй Уэст сниматься в «Алисе в Стране чудес». Фред с Эдди выразили в ответ полное удовольствие. Эдди заявил, что давно пора поставить преграду волне вседозволенности, отравляющей общественные нравы. «Ясное дело», – поддержал его Фред и добавил, что всегда так считал.

– Для тебя это очень кстати, малыш, – взглянул на меня Джордж. – В твоих работах никакой грязи нет.

– Ага, – одобрительно кивнул Фред.

– Теперь ты всех заткнешь за пояс.

– Точно, – согласился Эдди. – Уж ты-то не прогадаешь.

– Но только в том случае, – покачал головой Джордж, – если будет хороший сюжет. Целомудрие – это ладно, но без сильного, профессионального, убедительного сюжета ничего не получится. Те парни, что пишут для тебя сценарии, сынок, плоховато знают свое дело. Тут нужно иметь чутье.

– Ясное дело, – хмыкнул Фред.

– Ты присматривай за ними, малыш, – подхватил Эдди.

– Система у них неправильная, – сказал Джордж, – и виноваты во всем хозяева студий.

– Большие боссы, – кивнул Эдди.

– Олигархи, – прищурился Фред.

– Гитлеры и Муссолини киноиндустрии, – подытожил Джордж. – Чем они, собственно, занимаются? Присылают нам сюда пачками всяких там нью-йоркских борзописцев и английских сочинителей, а своим дороги не дают.

– Ага, – согласился Эдди.

– Ты сам подумай, – продолжал Джордж, – вот, допустим, кто-то со стороны вдруг набрел на шикарную идею для картины, и что происходит? Пиши он хоть сто лет подряд в отдел сценариев, его все равно никто не прочитает. У меня вот, например, давно уже есть в запасе отличный сценарий – как раз для тебя, малыш! – а что толку? Они на него даже не взглянут!

– Это что, тот, который ты рассказывал во вторник? – спросил Эдди.

– О преступнике номер тринадцать? – уточнил Фред.

– Ну да, тот самый! – оживился Джордж. – Разве не здорово?

– Еще бы! – хмыкнул Эдди.

– Ясное дело, – согласился Фред.

– Что, хороший сценарий? – спросил я, дожевывая оладью.

– Я бы сказал, что очень, – ответил Джордж.

– Вещь, – уважительно кивнул Эдди.

– Без вопросов, – поддержал Фред.

– Интересно, – сказал я.

– Вот послушай! – воскликнул Джордж, еще более оживляясь. – Послушай, сынок! Посмотрим, что ты скажешь. Вот увидишь, сценарий – лучше не бывает! Там есть такой гангстер, и попал он к фараонам в список особо опасных под номером тринадцать – понимаешь? – а он суеверный, понятное дело – понимаешь? – и вот он думает, что под таким номером ему никогда в жизни больше не повезет… и что, ты думаешь, он делает?

– Ты слушай, слушай! – закивал Эдди.

– Слушай, сынок, – загадочно улыбнулся Фред.

Они подались вперед, бороды их дрожали от возбуждения.

– Так вот, – продолжал Джордж, – он слишком добрый, чтобы подстрелить кого-нибудь из списка, кто выше его, хотя тогда бы он стал номером двенадцать, понимаешь? Такое ему не подходит…

– Знаешь, кого надо на эту роль? – перебил Эдди. – Лайонела Бэрримора!

– Уорнера Бакстера! – возразил Фред.

– Нет, Билла Пауэлла, – авторитетно произнес Джордж, разом ставя собеседников на место. – Так вот, этот гангстер решает провернуть такое дельце, чтобы показать правительству, чего он на самом деле стоит, и тогда его должны продвинуть в списке на первое или хотя бы второе место – вот в чем идея! Он и его дружки пробираются на корабль, который везет золото через океан на ту сторону, берут на мушку капитана и команду и меняют курс на Южную Америку, чтобы там, значит, корабль взорвать, а самим уйти с золотом в джунгли. Понимаешь?

Я вздохнул. Мне очень не хотелось портить настроение рассказчику, но молчать тоже было нельзя. В конце концов, для того и заведено обсуждение сценариев.

– Вы не огорчайтесь, – сказал я, – основная идея у вас в порядке… но кое-что не мешало бы доработать.

Джордж обиженно вскинулся.

– В каком это смысле доработать? Разве плохо придумано с кораблем?

– Тут и смешно можно сделать, – поддержал его Эдди. – Сделать из капитана комедийную роль. Взять, например, на нее Чарлза Баттеруорта…

– Лучше Джо Которна, – вмешался Фред.

– Эдварда Эверетта Хортона, – отчеканил Джордж.

– А как же любовные сцены? – спокойно спросил я. Мой вопрос явно застал их врасплох. Джордж задумчиво почесал подбородок, Эдди и Фред, соответственно, – левую щеку и голову.

– Любовные сцены? – переспросил Джордж. Он вдруг просиял. – Ну смотри, например, вот так… Побережье Южной Америки, песчаный пляж, корабль стоит на якоре, и к нему плывет девушка. Воздух пропитан экзотическими ароматами тропиков…

– Еще фламинго, – робко подсказал Эдди.

– Ну да, фламинго. Воздух пропитан экзотическими ароматами тропиков, над головой лениво проплывают стаи розовых фламинго, и эта самая девушка, почти что совсем обнаженная, плывет к…

Я решительно покачал головой.

– Слишком поздно! К тому времени, когда они доберутся до Южной Америки, фильм будет уже на четвертом ролике.

Джордж грохнул кулаком по столу.

– Черт побери! – воскликнул он. – Да пропади они пропадом, эти любовные сцены!

– В картине обязательно должен быть герой-любовник, – возразил я.

– Нет, не обязательно, если сценарий и так сильный! Взять хоть, например, «На западном фронте без перемен»…

– Ага, – подхватил Эдди. – Или «Скиппи».

– А «Пропавший патруль»? – добавил Фред. – Знаешь, сколько он собрал?

– Я все-таки считаю, – настаивал я, – что без любви никак нельзя.

– Да брось ты, – отмахнулся Джордж, – лучше послушай дальше, там как раз ты вступаешь в дело! Эти гангстеры потом бегут с корабля – ну, на лодке, понимаешь? – как в «Мятеже на Баунти» – и там…

– И там… – хором подхватили бандиты.

– И там на лодке с ними мальчик – такой хорошенький, золотоволосый…

– Ты понял? – расцвел в улыбке Фред.

– Ты понял? – Джордж вскочил с места, размахивая руками. – Ну, разве не здорово? Эй, Фред, Эдди, идите-ка сюда! Садитесь вот сюда на коврик. Гляди, малыш! Пусть вот этот коврик будет лодка, и в ней только гангстеры и ты, понимаешь? И они все тебя просто обожают…

– Вот именно, обожают, – кивнул Эдди.

– Ага, – кивнул Фред.

– Понимаешь? Есть и пить там почти нечего, и они сбрасывают друг друга за борт, чтобы тебе больше досталось, пока…

– Пока… – подхватил Эдди.

– Пока в лодке не остаешься… – продолжил Фред.

– Пока в лодке не остаешься только ты и особо опасный преступник номер тринадцать! И кто бы…

– Ты слушай, малыш! – перебил Эдди. – Кем бы…

– Да-да, кто бы, ты думал… – подхватил Фред.

– Вот слушай! – махнул рукой Джордж. – Сейчас будет самое главное. Кем бы, ты думал, оказывается этот номер тринадцать? Твоим давно пропавшим папашей! Вот оно как! Ну разве не здорово, а? Суперкласс! У тебя там на шее висит такой медальон, а гангстер…

– Он заглядывает в него, когда ты спишь…

– И ясное дело, там портрет его покойной жены…

На этом месте обсуждение сценария внезапно прервалось.

– Руки вверх! – крикнул я, сжимая револьвер, который простофиля Джордж забыл на столе возле чашки. – Руки вверх, негодяи!

Не помню, когда мне в последний раз приходилось видеть до такой степени ошеломленную троицу бородатых типов. И неудивительно. Я мало знаком с практикой похищений, но полагаю, что жертве не слишком часто удается так легко обвести вокруг пальца своих тюремщиков. Во всяком случае, для Джорджа, Эдди и Фреда такой поворот явно был в новинку. Они неловко поднялись на ноги и смотрели на меня, раскрыв рты.

Первым дар речи обрел Фред.

– Эй! – воскликнул он. – Ты поосторожней с этой игрушкой!

– Разве мамочка не учила тебя, что оружие нельзя направлять на людей? – укоризненно спросил Эдди.

Джордж, в свою очередь, выразил сомнение, что так вообще можно поступать. По его мнению, это было против всяких правил.

Естественно, мне стало немного не по себе. Я с трудом мог смотреть им в глаза. Минуту назад мы болтали как добрые приятели, и желудок мой был наполнен их оладьями. Представьте себе почетного гостя на званом обеде, который вдруг поднимается с места и начинает швыряться тарелками. Примерно такое же ощущение.

Однако я решительно подавил минутную слабость и вновь обрел уверенность в себе.

– Мне плевать! – заявил я. – Вы первые меня похитили, а похищать людей – это низко, спросите кого угодно.

Бандиты изумленно переглянулись.

– Тебе разве не сказали? – спросил Джордж.

– Что?

– В смысле, не рассказали, – поправил Эдди. – Не объяснили, что это все просто рекламный трюк?

– Что-о?

– Ну… короче, только для прессы, – добавил Джордж. – К нам пришла девушка…

– Какая девушка?

– Мы не знаем ее имени, она просто сказала, что пришла от имени одной кинозвезды, понимаешь?

– Какой кинозвезды?

– Этого мы тоже не знаем. Она хотела, чтобы мы взяли тебя и спрятали пока где-нибудь, и тогда все мамаши в Америке начнут заламывать руки и причитать: «Где наш золотой мальчик? Спасите нашего золотого мальчика!» И тут явится сама звезда и спасет тебя – понимаешь? – и мигом попадет на первые страницы газет.

Я криво усмехнулся. Нет, на такую удочку меня не поймаешь. Может быть, я и осел, но не до такой же степени.

– Ха! – сказал я. – Ври больше.

– Чистая правда, провалиться мне на этом месте! – воскликнул Эдди. – Клянусь чем хочешь…

Я снова улыбнулся.

– Вздор.

– Но…

– Будь это рекламным трюком, то почему бы вам просто-напросто не подойти ко мне и не попросить вежливо, вместо того чтобы душить вашим дурацким хлороформом?

Джордж бросил злобный взгляд на Фреда.

– Вот видишь!

– Вот видишь! – повторил Эдди, бросив такой же взгляд.

– Я знал, что твой хлороформ не доведет нас до добра, – сказал Джордж.

Борода у Фреда обвисла, ему явно было стыдно за свою оплошность. Он едва слышно пробормотал что-то про метод.

– Я не верю ни единому вашему слову, – заявил я. – Вы плетете что-то о девушке и не можете даже назвать ее имени, и имени кинозвезды – тоже. В жизни не слыхивал такого бреда. Короче говоря, вы просто мелкие жулики, которые решили меня похитить, чтобы подзаработать. Теперь вам остается лишь дружными рядами отправиться в погреб – если он здесь имеется – и сидеть там, пока я не позвоню в полицию и не сделаю заявление.

Мои последние слова их просто убили. Когда имеешь дело с бородачом, трудно быть до конца уверенным, но я готов был поклясться, что они побледнели.

– Нет, не надо! – воскликнул Джордж.

– Ты этого не сделаешь!

– Еще как сделаю! – возразил я.

– А как же оладьи? – укоризненно покачал головой Джордж.

– Оладьи тут совершенно ни при чем, – бросил я раздраженно.

Это был слабый пункт моей защиты. Я сознавал, что грубо попираю святые законы гостеприимства, за что человек может лишиться всякого уважения сограждан. Поэтому мне пришлось пересмотреть свои планы насчет полиции. Сохранив внешнюю суровость, я про себя решил, что запру их в погребе, а потом просто удалюсь, и дело с концом.

Бандиты тем временем, не умея читать мысли, продолжали трястись от страха.

– Боже мой! – простонал Эдди.

– Черт возьми! – воскликнул Фред. Джордж тяжело вздохнул.

– Знаете, что будет, если он позвонит в полицию?

– Черт возьми!

– Боже мой!

– А я вам скажу, что будет. Все спишут на нас. Девица, что приходила, поклянется, что никогда нас не видела – понимаете? – и где мы тогда окажемся? За решеткой, по делу о похищении.

– Боже мой!

– Черт возьми!

Все трое задумались.

– Мне кажется, – снова начал Джордж, – один из нас должен броситься на него и отнять револьвер.

– Правильно, – поддержал Фред, – валяй, Эдди.

– Лучше ты, Джордж, – сказал Эдди.

– Нет, лучше Фред, – возразил Джордж. – Нет, давайте, сделаем все по-честному, чтобы потом никто не жаловался. Посчитаемся: инни – минни – майни – мо, ставь на ниггера клеймо… тидли – идли – э-э… как там дальше… в общем, ты, Фред.

– Валяй, Фред, – сказал Эдди.

– Давай, не тяни время, – кивнул Джордж. – Прыгни, как ты умеешь.

– Как пантера, – подсказал Эдди. Фред тяжело вздохнул:

– Ладно, сейчас, только…

В этот напряженный момент раздался голос:

– Что тут происходит?

В дверях стояла Эйприл Джун.

Впечатление оказалось не из слабых. Не будь я так набит оладьями, то, наверное, не устоял бы на ногах. Тем не менее решил твердо держаться своей линии.

– Стой, где стоишь! – скомандовал я. – Стой, а то стреляю!

Эйприл, казалось, была потрясена не меньше моего.

– Ты что же это творишь, болван! – выкрикнула она. – У тебя что, совсем мозгов нет? Сюда вот-вот явится толпа репортеров и фотографов, и кого я тогда буду спасать? – Она гневно повернулась к Джорджу и его дружкам. – Вы что, с ума посходили? Моя секретарша растолковала вам все до последней мелочи, а вы тут дурака валяете! Представляете, что будет, если вас застанут в таком виде? Мальчишка должен сидеть на стуле, привязанный, а вы – ему угрожать. Я должна стоять с револьвером, а не он!

– Э-э… мадам, – запинаясь, начал Джордж, – простите меня, но вы и есть та дама, про которую другая дама сказала, что она ту даму представляет? То есть кинозвезда?

– Ну конечно, та самая, олух несчастный!

– Очень приятно познакомиться, мадам, – поклонился он.

– Мне наплевать, приятно вам или неприятно…

– Слушай, да это же Эйприл Джун! – воскликнул Эдди.

– Ясное дело, – радостно ухмыльнулся Фред.

– Да, я Эйприл Джун!

– Эй, слышь, Джордж, – продолжал Эдди, – помнишь ту историю, о которой мы пару дней назад толковали… ну, та, что ты сказал, прямо как нарочно для Эйприл Джун?

– Помнишь, Джордж? – подхватил Фред.

– Еще бы не помнить! – хмыкнул Джордж. – Э-э… мадам, может, у вас есть минутка, я бы рассказал один маленький сюжетец, мы с ребятами вместе его набросали. Понимаете, там есть один большой босс, и у него красотка-секретарша…

Эйприл Джун в бешенстве топнула ногой, которую я назвал бы изящной, если бы до сих пор не ощущал последствия ее контакта с некой частью тела.

– Я не собираюсь выслушивать истории! – взвизгнула она. – Я хочу знать, почему вы его не связали!

Джордж виновато покачал бородой.

– У нас просто духу не хватило, мадам…

– Он ел оладьи, и вообще… – присоединился Эдди.

– Мы хотели после завтрака, – объяснил Фред.

– А потом, – продолжал Джордж, – мы начали разговаривать про сценарий…

Эйприл снова топнула.

– А теперь в результате вы все чуть не испортили. Быстрее вяжите его! Живо! Может, еще успеем…

– Но, мадам… у него заряженный револьвер!

– Вы что, с ума сошли? Какого черта вы его зарядили?

– Это все Фред, – мрачно кивнул Эдди на товарища. – Он такой дотошный…

– Все хочет делать по правилам, – пожал плечами Джордж.

– Я артист! – воскликнул Фред с вызывающим видом. – Свободный художник. Я так видел эту сцену, я ее чувствовал, – он ткнул себя в грудь, – вот здесь!

– Тут такое дело… – смущенно объяснил Джордж, – Фред, он как сыграл в массовке в «Прокаженных на Бродвее», совсем стал на себя не похож.

Эйприл Джун бросила на меня горящий взгляд, который действовал, в своем роде, не хуже ножа для бумаги.

– Давай сюда револьвер! – приказала она.

Я топтался на месте в нерешительности. Прежде чем совершать необратимые поступки, надо быть уверенным в фактах.

– Они говорят правду? – Я махнул револьвером в сторону бандитов. – Это на самом деле рекламный трюк?

– Ну конечно! Тебе же сто раз говорили! Мисс Баннистер уверяла, что подробно объяснила тебе все, и ты понял.

Черт побери, ну конечно!

Только теперь мне стало ясно, в чем дело. Вот что означали все эти загадочные намеки и многозначительные взгляды! Вот что имела в виду Энн, говоря о предстоящем трудном дне, и вот о чем собирался меня предупредить Джо Кули!

– Вчера все газеты получили материал о твоем похищении…

Не случайно Энн была так уверена, что о моих художествах со статуями и лягушками сегодня никто и не вспомнит.

– …а сегодня я должна отыскать тебя и спасти! Отдавай револьвер! Сейчас тебя привяжут к стулу. Живо! Я уже слышу машину.

И все-таки, несмотря ни на что, я еще колебался. Что бы ни говорила Эйприл Джун, верить ей было нельзя. А если ее слова – всего лишь хитрая уловка? Эта женщина опасна даже для того, кто свободно владеет своими конечностями и имеет возможность увертываться, и попадаться ей связанным значит просто напрашиваться на неприятности. Мне совсем ни к чему становиться жертвой новых преступлений против личности.

Погрузившись в размышления, я несколько ослабил бдительность и опустил револьвер. В тот же миг троица бородачей бросилась на меня, и вскоре я уже сидел на стуле, обмотанный веревками. Снаружи уже слышались шаги. Эйприл Джун поспешно схватила револьвер, а бандиты подняли руки и старательно изобразили на лицах смятение.

– Один шаг, и я стреляю, мерзавцы!

С этими словами она бросила выжидательный взгляд на дверь. Однако толпа репортеров и фотографов почему-то не спешила ввалиться в комнату, а вошла только Энн Баннистер.

Финальная сцена получилась несколько смазанной. По лицу Эйприл Джун было видно, что у нее возникла аналогичная мысль. Представьте себе сцену в комической опере, когда после реплики: «Вот и королевская свита!» из-за кулис выбегает один лишь мальчишка-барабанщик.

Эйприл бешено выкатила глаза.

– Где репортеры?

– Репортеров не будет, – сухо сказала Энн.

– А фотографы?

– Фотографов – тоже.

– Как это не будет?! – Сказать, что у Эйприл показалась пена изо рта, было бы преувеличением, но не большим. – Что вы хотите этим сказать? Боже мой! – воскликнула она в смятении чувств, каковых я насчитал не менее шести. – Мне что, вообще ни на кого нельзя рассчитывать?

Бородачи переглянулись.

– Репортеров не будет, мадам? – переспросил Джордж, скривив губы.

– И фотографов? – подняли брови Фред с Эдди.

– Нет, – отрезала Энн, – ни одного. Сейчас объясню почему, если вы мне дадите сказать. Нет никакого смысла продолжать. Дохлый номер. Все кончено.

– Кончено?

– Кончено, – кивнула она. – Спасение Джо Кули больше никого не интересует. Имя бедняжки втоптано в грязь, и его карьера в кино завершена.

– Что?!

– Именно так. У вас на столе – воскресная газета, разве там ничего нет? Должно быть на первой странице.

– Мы читали только раздел о новых фильмах и комиксы, – виновато потупился Джордж.

– Ну так посмотрите… Эх ты, ослиная башка, – Энн с жалостью взглянула на меня, – и дернуло же тебя шутить шутки с репортершей! Я всегда говорила, что твое чувство юмора до добра не доведет. Откуда ей знать, что ты все это не всерьез? Думаешь, твои поклонники поверят теперь твоим оправданиям? И не надейся… В «Лос-Анджелес кроникл», – объяснила она, повернувшись к Эйприл Джун, – на первой странице фотография Джо Кули, где он курит сигарету с коктейлем в руках, а в интервью сам говорит, что ему двадцать семь лет и он предпочитает трубку.

Эйприл цапнула газету со стола и принялась читать. Джордж посмотрел на Эдди. Эдди посмотрел на Фреда.

– Сдается мне, парни, – сказал Джордж, – дело тухлое.

– Яснее некуда, – согласился Фред.

– Угу, – отозвался Эдди.

– Ловить нам тут больше нечего, если поспешим, то, может, успеем в церковь.

– Ага, – кивнул Фред.

– Угу, – буркнул Эдди.

Осуждающе покачав бородами, они сорвали их и бросили в ящик комода, потом извлекли из того же ящика каждый по молитвеннику и удалились, как мне показалось, в подчеркнуто официальной манере.

Энн повернулась ко мне, лицо ее светилось ангельским сочувствием.

– Бедняга Джозеф, – вздохнула она, – ради шутки готов пожертвовать чем угодно. Смешно, конечно, вышло, но, боюсь, смеяться никто не будет. Американские Матери тебе этого никогда не простят. Когда я уходила, перед домом Бринкмайеров бушевали шестьсот женщин из Мичигана, требовали тебя выдать и уже готовили смолу и перья, а еще хотели, чтобы им оплатили проезд из Детройта и обратно. Так что, боюсь…

В этот момент в комнате раздался легкий свистящий звук, похожий на завывание вьюги в щелях дома с привидениями. Это Эйприл Джун набирала в грудь воздуха.

– С начала до конца интервью – ни единого слова обо мне, – произнесла она странным тихим голосом, как-то по-особенному четко выговаривая слова. Так первый еле слышный шепот ветра предвещает ураган и смерч. – Ни – единого – слова! Ни слова, ни словечка, ни буковки, будь я проклята! Мое интервью… – ее голос постепенно набирал силу. – Мое собственное интервью! Эксклюзивное персональное интервью, и этот мелкий пакостник, это ничтожество влезает сюда и пускает все под откос! Ну погоди, сейчас я доберусь до тебя!

Она странно задрожала всем телом и стала крадучись приближаться к моему стулу, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Губы ее хищно раздвинулись, обнажая оскаленные зубы, глаза яростно пылали. Было похоже, что Реджинальду сейчас придет конец.

Энн рванулась вперед и встала между нами.

– Что вы хотите сделать?

– Много чего, – прошипела Эприл.

– Вы не тронете мальчика!

Из-за спины Энн я ничего не видел, но услышал тот же свистящий звук, но на сей раз еще более зловещий. Казалось, Эйприл сейчас произнесет сакраментальное «Ха!», но она лишь спросила:

– Нет?

– Нет! – твердо ответила Энн.

Наступила тишина. Очень давно, в старые мирные времена мне довелось увидеть картинку, где героиня, которую пленили язычники, лежит связанная на алтаре, а герой заслоняет ее грудью от жреца с поднятым ножом. Только теперь я понял, что чувствовала в той ситуации героиня.

– Пусти меня! – потребовала Эйприл.

– Ни за что!

Эйприл снова высвистела пару тактов, набирая воздух.

– Вы уволены, – сказала она.

– Очень хорошо, – ответила Энн.

– Кроме того, я позабочусь, чтобы вас больше никто не принял на работу!

– Как вам будет угодно.

Эйприл Джун резко развернулась и зашагала прочь. На пороге она задержалась, обвела нас с Энн свирепым взглядом и вышла.

До чего же неприятная женщина! И что я только в ней нашел?

Энн быстро расправилась с веревками. Почувствовав себя свободным, я встал, открыл было рот… и снова его закрыл. В мои первоначальные намерения входило поблагодарить ее со всем доступным мне красноречием за то, что она уже во второй раз спасает меня от злобных сил тьмы, но один взгляд на нее заставил меня остановиться.

Лицо Энн не было залито потоками слез – она не принадлежала к числу тех, кто любит поплакать, – но выглядело настолько убитым, что сердце мое сжалось. Каким, должно быть, ударом явилась для нее потеря работы, которой она так упорно добивалась и на которую так рассчитывала! Одним словом, потрясение не из слабых.

Опрокинуть все свои планы и мечты всего лишь ради того, чтобы уберечь меня от ярости Эйприл Джун! Мое восхищение смелостью и благородством девушки так бурно вскипело поверх оладий, что я едва не задохнулся и, слегка запинаясь, проговорил:

– Извини… мне так неудобно…

– Ничего страшного.

– Ну, как же…

– Все в порядке, Джозеф.

– Я даже не знаю, что сказать.

– Не переживай, малыш. Не думаешь же ты, что я могла бы отойти и позволить ей…

– Но ты потеряла работу!

– Ничего, устроюсь на другую.

– Она сказала…

– Ну, пускай не пресс-секретарем… тут у нее, боюсь, достаточно влияния, чтобы мне навредить, да и места такие попадаются нечасто… ничего, может, подвернется что-нибудь другое.

В моем мозгу вспыхнула идея, позволившая мне указать на светлую сторону, если, конечно, ее можно назвать светлой.

– Так ведь тебе вообще не нужна работа! Ты же выходишь замуж, – воскликнул я, слегка поморщившись. Мысль о скором замужестве Энн была мне чертовски неприятна – не побоюсь сказать, она пронзала, как стрела, мое сердце. Энн посмотрела на меня с удивлением.

– А ты откуда знаешь?

– Э-э… мне Эгги сказал, – быстро нашелся я.

– Ах, да. Он же вчера давал тебе урок риторики. Ну и как успехи?

– Отлично.

– Не сомневаюсь, раз ты уже зовешь его Эгги.

– Он человек состоятельный.

– Наверное, – пожала она плечами, – только мне теперь все равно. Мы расстались.

– Что?

– Помолвка разорвана. Вчера вечером. Так что работу, хочешь не хочешь, придется искать. Скорее всего, устроюсь медсестрой к стоматологу. Девушка, которая помогала мистеру Буруошу, говорила, что собирается уходить, вот я и займу ее место.

Я потерял дар речи. Подлое предательство Эгги, посмевшего дать отставку такому благородному существу, в сочетании с мыслью о том, что Энн, моя несравненная Энн, будет вынуждена растрачивать свои блестящие способности, содействуя Б. К. Буруошу в его зубодерном промысле, совершенно вывели из строя мои голосовые связки.

Энн махнула рукой.

– Не будем напрасно тратить время, лучше давай подумаем, что тебе теперь делать.

– Мне?

– Ну конечно, дружок. Тебя надо куда-то пристроить. Не к Бринкмайерам же возвращаться.

Я понимал, что Энн права. Размышляя о ее бедах, я совсем упустил из виду, что мои собственные перспективы представлялись не менее мрачными. Да и последние злоключения немало способствовали тому, чтобы отвлечь мои мысли. Когда сидишь привязанный к стулу и смотришь, как разъяренная женщина, засучив рукава, готовится отвесить тебе хороший удар в челюсть, думаешь лишь о том, что происходит в данный момент. Теперь же я вновь обрел возможность заглянуть в будущее.

– Боже мой! – воскликнул я.

– Вот именно, – кивнула Энн. – Ну, и что ты думаешь?

– У меня возникла мысль уехать в Англию.

– В Англию?

– Да, если только удастся собрать необходимую сумму.

– Но почему именно в Англию?

Придумать ответ с ходу оказалось нелегко.

– Да так… просто подумал, – промямлил я.

– Нашел что придумать! Не валяй дурака, Джозеф. Не говоря уже о том, что тебя в Англии никто не ждет… как ты туда доберешься? У тебя даже паспорта нет. Кто станет продавать билет ребенку? Тебя просто-напросто задержат до выяснения, а потом отправят обратно к мисс Бринкмайер.

О деталях такого рода я не подумал. Мой план будущей жизни в Бидлфорде был разработан, так сказать, лишь в общих чертах.

– Нет уж, – покачала головой Энн, – тебе остается только одно: вернуться домой к матери, в Чилликот, штат Огайо. Знаешь что? Я не могу отвезти тебя туда сама, потому что машина у меня взята напрокат, но сейчас съезжу и найму кого-нибудь. Твоя мать заплатит за проезд там, на месте, я договорюсь. Ну все, я побежала, пока!

– Пока.

– Подожди меня, – обернулась она. – Не вешай носа, Джозеф, все образуется!

Машина Энн отъехала. Я мрачно дожевал оставшуюся на столе оладью, а потом, не в силах сидеть в четырех стенах, вышел из дома и побрел по переулку, рассеянно подбрасывая ногой камешки.

Энн велела мне не вешать носа, но последовать ее совету было чертовски трудно. Образуется? Будь я проклят, если оно когда-нибудь образуется! Чем дольше я размышлял, тем поганее становилось на душе.

Даже если оставить в стороне Энн и ее затруднения, о сложившейся ситуации можно сказать мало хорошего. Безнадежная любовь гложет мое сердце и, вне всякого сомнения, так и будет дальше глодать. Все остальное еще хуже.

Будущее у меня черно – чернее некуда. Не так-то просто примириться с жизнью ребенка-кинозвезды, когда все твои вкусы и привычки принадлежат третьему графу Хавершоту, но это в сто раз лучше, чем оказаться бывшим ребенком-кинозвездой.

Высокий титул Кумира Американских Матерей все же хоть немного, а грел душу. Теперь я лишился и такого слабого утешения. Поведение мичиганских образчиков сей породы недвусмысленно показало, что единственное чувство, питаемое ко мне Американскими Матерями, – это сильное желание проломить мне голову кирпичом.

Пожалуй, ничего теперь не оставалось, как и в самом деле осесть в Чилликоте, штат Огайо, с родительницей Джо Кули и окончить там свои дни в затворничестве и полной безвестности. Нельзя сказать, что такая перспектива, даже принимая во внимание рекламу жареных цыплят по-южному, особо меня радовала. Сами понимаете, не так-то просто наладить отношения с незнакомой женщиной. Общие вкусы и темы для беседы обычно выявляются далеко не сразу.

Неудивительно, что, пребывая в водовороте мыслей, я свернул из переулка на проспект в несколько отрешенном состоянии, из которого меня вывел лишь шум мотора. Сзади приближался мопед, причем страшно быстро. Обернувшись, я увидел эту дьявольскую штуковину прямо перед собой.

Мне едва хватило времени заметить, что седок был облачен в неброский серый костюм, а его серо-зеленые носки необычайно удачно сочетаются с модными замшевыми туфлями, как раздался крик, пронзительный гудок, я ощутил сильный удар по голове и потерял сознание.

Я лежал на обочине с закрытыми глазами, внутри черепа что-то тяжко ворочалось. В ушах раздался голос:

– Эй! – произнес он.

Первой моей мыслью было, что я в раю и один из ангелов пытается таким образом познакомиться, однако то, что ворочалось в голове, слишком занимало меня, чтобы смотреть и выяснять, так ли это. Поэтому я продолжал просто лежать.

– Эй! – повторил голос. – Вы что, померли?

Еще минуту назад я, не задумываясь, ответил бы утвердительно, но теперь в голове начало понемногу проясняться, и туда просочились кое-какие сомнения. Я подумал еще чуть-чуть и уверенно сказал:

– Нет.

Чтобы подкрепить свое утверждение убедительными доказательствами, я открыл глаза и увидел такое, что тут же пришел в себя окончательно.

Передо мной стоял малыш Джо Кули собственной персоной. Ошибиться было невозможно. Короткие штанишки, золотистые кудри – все как полагается. Взглянув на свои ноги, простиравшиеся до самого горизонта, я обнаружил, что они отличаются похвальной мускулистостью, облачены в серые брюки и заканчиваются серо-зелеными носками, которые, в свою очередь, плавно переходят в модные замшевые туфли.

Полагаю, что многие на моем месте пришли бы в замешательство. Возможно, день-другой назад пришел бы в замешательство и я сам. Однако с тех пор наполненная событиями жизнь успела в значительной степени обострить мои умственные способности, и я мгновенно догадался, что случилось.

Все вернулось на прежнее место.

Понять основную механику событий было нетрудно. Главную роль сыграло столкновение. Получив удар по голове, я свалился в нокауте, и малыш Кули свалился в нокауте в тот же самый момент. И пока мы оба лежали в нокауте, произошел обратный переход. У меня не сохранилось никаких воспоминаний, но нет никаких сомнений, что мы встретились там, в четвертом измерении, обсудили наши дела и решили воспользоваться удобным случаем, чтобы вернуть то, что, насколько я знаю, хоть и не поручусь за точность, называется status quo.

– Ура! – воскликнул я.

Без сомнения, после того, что произошло между мной и этим сопляком во время нашей последней встречи, я имел полное право держаться несколько отчужденно. Если вы помните, прощание наше было далеко не дружеским – он насмешливо пожал плечами и ушел, оставив меня одного с кровожадным Томми Мерфи, – однако теперь мое настроение было слишком радужным, чтобы дуться. Я так и сиял, глядя на своего обидчика.

– Привет-привет! – обратился я к нему. – Ты заметил что-нибудь?

– Что именно? – нахмурился он.

– Ну… в смысле, старое status quo. Заметил, что мы снова поменялись?

– Ах, да… Само собой. Интересно, как это получилось?

У меня не было времени обдумать все в деталях, но я постарался, как мог, изложить основную мысль. Джо Кули понимающе кивнул.

– Ясно. Старая песня… Я тут ни при чем, – спохватился он, – я сигналил!

– Все в порядке, – заверил я.

– Вы-то что бродите посреди дороги?

– Да так, просто задумался.

– А вообще как здесь оказались?

– Меня привезли Джордж, Эдди и Фред.

– Кто это?

– Вполне приличные ребята. Похитители.

Лицо Джо Кули прояснилось.

– Значит, затея с похищением прошла удачно?

– Без сучка без задоринки.

– Стало быть, вот где их берлога. Тот домишко в конце переулка?

– Он самый.

– И как все было?

– Ну… сначала мы позавтракали…

– Завтрак! – перебил он. – То-то я сразу почувствовал, что в моем теле что-то изменилось! Оно стало как будто полнее, нет той пустоты. Завтрак? А что было на завтрак?

– Сосиски, а потом оладьи.

Глаза у него загорелись.

– Там что-нибудь осталось?

– Неужели ты еще хочешь? – удивился я.

– Еще как!

– На кухне, наверное, еще есть, – пожал я плечами. – Ты сможешь сам приготовить?

– Не уверен, но попробую. Может, найду еще бекон, или яйца, или хоть хлеба кусок. С этим моим контрактом и его статьей «Б», прежде чем возвращаться к мамаше Бринкмайер, надо как следует подзаправиться.

Я почувствовал, что настал момент сообщить ему неприятные новости.

– На твоем месте я бы к Бринкмайерам не возвращался.

– Не говори глупости, у меня контракт еще на три года.

– Теперь уже нет.

– Как это?

– Ты читал воскресные газеты?

– Нет, а что?

– Тогда должен тебе признаться, что я непреднамеренно, если ты знаешь это слово, э-э… несколько подвел тебя.

Не вдаваясь в особые подробности, я кратко изложил положение дел.

Как оказалось, волноваться не стоило. Мне ни разу не приходилось наблюдать столь довольное выражение на лице ребенка. Полагая, что известие о полном крушении его профессиональной карьеры разобьет сердце Джо Кули, я попал мимо цели. Промахнулся метра на два.

– Ну, сэр, – сказал он, глядя на меня с восхищением и благодарностью, – удружили вы мне, нет слов, как удружили. Сиди вы всю день и ночь над книжками, и то не смогли бы придумать лучше, нет, сэр!

Я оторопел.

– Так тебе это нравится?

– Еще бы не нравилось! Теперь у меня развязаны руки, и я могу хоть сейчас вернуться к себе в Чилликот. – Он вдруг сник. – Или не могу?

– А почему бы и нет?

– А как я доберусь?

Я беспечно махнул рукой, получив громадное удовлетворение от возможности вновь располагать собственной конечностью.

– Все уже улажено.

– Правда?

– Да. Скоро за тобой приедет машина.

– Вот здорово! А кто это устроил?

– Энн Баннистер.

– Я так и думал. Ну и девушка!

– О да!

– У этой девушки есть голова на плечах.

– И какая голова!

– Просто обожаю ее.

– Я тоже.

На лице Джо Кули отразилось удивление.

– Вы тоже?

– Конечно!

– А как же та, вторая?

– Ты о ком?

– Вы говорили, что любите Эйприл Джун.

Меня передернуло от отвращения.

– Будь так добр, – попросил я, – не упоминай при мне этого имени. Ты был абсолютно прав, малыш Кули, и проявил необыкновенную проницательность в оценке характеров, когда назвал ее гадиной.

– Точно, гадина и есть.

– Ядовитая гадина.

– Жуткая гадина.

– Мерзкая гадина.

– Да, сэр!

– Да, сэр!

Достигнув, таким образом, полного единодушия с Джо Кули по этому вопросу, я решил сменить тему.

– Странно, – удивился я, – что ты не видел воскресную газету. Ты их вообще читаешь?

По его лицу пробежала тень. Он, казалось, слегка смутился.

– Да, конечно, только… сегодня меня вроде как отвлекли.

– Кто отвлек?

– Да тот фараон.

– Что?

Его смущение возросло.

– Послушайте, – сказал он, – тут так вышло… Я хотел рассказать вам сразу, но разговор зашел о другом. В общем, только я купил газету и открыл ее – возле дома, там, в Саду Гесперид, – как подъехал фараон на мопеде и спросил, не я ли лорд Хавершот.

– И ты ему ответил…

– Да, сэр. И тут он берет меня и арестовывает за нападение на мамашу Бринкмайер. Дело очевидное, говорит, потому что, оказывается, я, когда гонялся за ней вокруг бассейна, уронил ваш футляр с визитками.

– Боже милостивый!

– Вот-вот, – кивнул Джо Кули. – Но это еще не все. Самое главное впереди. Помните ваш любимый удар с размахом восемь дюймов, с разворотом?

Я пошатнулся.

– Ты не…

– Да, сэр, – удрученно вздохнул он. – Прямо в челюсть. Он свалился, а я взял его мопед и смылся. Решил рвануть в Мексику. Знаете что? Если этот мопед в порядке, то я бы на вашем месте туда и отправился. Да, сэр… Ну ладно, я, пожалуй, пойду поджарю себе парочку сосисок, а то оладьи уже как-то не чувствуются.

Малыш Кули исчез в переулке, а я кинулся к мопеду и осмотрел его. Если мое тело, за поступки которого я теперь несу полную ответственность, докатилось до нападений на полицейских, то мексиканская граница – и в самом деле наилучший вариант.

Однако состояние мопеда никак нельзя было признать наилучшим. Вернее сказать, он представлял собой полную развалину. Сделав заключение по результатам вскрытия, я отбросил останки в сторону. Для моего спасения машина никак не могла пригодиться.

Мне оставалось лишь дожидаться машины, нанятой Энн Баннистер, и добираться вместе с мальчиком до Чилликота. По крайней мере, это уже штат Огайо. Я направился к дому, чтобы обсудить свои планы, и нашел Джо Кули на кухне. Он вовсю возился с огромной сковородой и путешествию в моей компании оказался только рад.

– За границей штата вас уже никто ловить не станет, – сказал он.

– Ты уверен?

– Железно. Им пришлось бы вас… как это… экскрадировать.

Снаружи раздался автомобильный гудок.

– Ага, – прислушался Джо Кули. – К нам гости. Если это за мной, скажи, что я еще не готов.

Меня посетила ужасная мысль.

– А если за мной?

– Фараоны? Не может быть.

– Может.

– Тогда врежь им как следует. Прямо в морду.

Надо признаться, дверь я открывал с тревогой, поскольку не располагал наивной верой ребенка в удар по морде как универсальное средство от неприятностей. Однако, к немалому облегчению, машина оказалась не полицейской, а крошечной двухместной развалюхой, которые можно часто встретить в Голливуде.

Лицо водителя показалось мне странно знакомым.

– Боже мой! – невольно воскликнул я. Это был не кто иной, как мой кузен Эгги.

Ожидая меньше всего на свете встретить здесь спиртовой насос в человеческом облике, я стоял и смотрел на него, раскрыв рот. Он не сразу выбрался наружу из своей лилипутской машинки, поскольку принадлежал к числу представителей человеческой породы, скроенных, скорее, по образцу гусеницы или шланга. В конце концов все-таки освободился и двинулся к дому с жизнерадостным «Эгей!», «Эхой!», по крайней мере, так я понял его бульканье, однако, не успев произнести что-либо еще, заметил в дверях меня и словно проглотил язык. Отшатнувшись, как от раскаленной печи, он некоторое время стоял, хлопая глазами. В горле его что-то едва слышно клокотало.

Затем на его лице появилась болезненная улыбка.

– Привет, – выдавил он наконец.

– Привет.

– Доброе утро, Джордж.

– Джордж? – удивился я.

– То есть, я хотел сказать, доброе утро, Эдди.

– Эдди?

– В смысле, доброе утро, Фред.

Всему этому могло быть лишь одно правдоподобное объяснение, хотя даже в самые лучшие времена мне не приходилось наблюдать своего старого приятеля в таком состоянии.

– Ты что-то совсем вдрызг, – заметил я.

– Ничего подобного, – обиженно возразил Эгги.

– Иначе и быть не может. Если ты даже не видишь, что я Реджи… Что это за ерунда насчет Джорджа, Эдди и Фреда?

Он снова поморгал.

– Ты что, и в самом деле Реджи?

– Ну конечно.

Некоторое время он стоял, потирая лоб, потом сказал удрученным тоном:

– Тебе не следовало так поступать, Реджи, я ведь тебя уже предупреждал.

– Как поступать? – не понял я.

– А вот так: появляться внезапно в таких местах, где тебя никто не думал встретить, и пугать людей, которые ожидают увидеть перед собой кого-то совсем другого. Я испытал очень неприятное потрясение, когда увидел тебя, а не Джорджа, Фреда или Эдди. Само собой, мне пришло в голову, что ты и есть Джордж, Фред и Эдди и меня просто снова подвело зрение. Ты должен осторожнее обращаться с людьми, Реджи. Попробуй-ка поставить себя на мое место и подумай, что бы ты чувствовал.

– Ты знаешь Джорджа, Фреда и Эдди? – изумленно спросил я.

– Как же мне их не знать? Замечательные ребята.

– А ты знаешь, что они бандиты?

– Мне все равно, чем они занимаются в свободное время. Мы познакомились в Храме Нового Рассвета, они там церковные старосты и пользуются большим уважением прихожан. Вчера Эдди подарил мне свой сборник гимнов, мы выпили после службы лимонаду и договорились, что я загляну сегодня утром на обед и партию в гольф. Отличные парни, настоящие друзья. Ты был в Храме Нового Рассвета, Реджи?

– Только слышал о нем.

– Ты просто обязан к нам присоединиться. Просто чудесное местечко. Мне его показала девушка по имени Мейбл Прескотт. Что-то среднее между молитвенным собранием и оздоровительным институтом. Я только вчера туда записался.

– Самое время.

– Вот именно! Я по уши завяз в болоте…

– Ты сидишь в этом болоте уже много лет.

– Да, но два дня назад ситуация достигла критической точки, если ты понимаешь, о чем я говорю. Дело зашло слишком далеко. Сначала все шло как обычно, я ни о чем таком не думал, заправлялся то тут, то там, и вдруг как взрыв. Я стал буквально распадаться на части.

– Вот как?

– Именно так, клянусь! В точности так, как говорила Мейбл: проехал без остановок прямо до конечной станции. Сначала начались штуки со зрением. Очень странные симптомы. Я стал видеть астральные тела, да-да! Тебя они когда-нибудь посещали, Реджи? Крайне неприятное зрелище, можешь мне поверить. Они выглядывают из-за спинки кресла и…

– Как? Зачем?

– Понятия не имею. Да мало ли что придет в голову астральному телу!

– Интересные у них шутки.

– Называй как хочешь, но они это делают, во всяком случае, то, которое явилось ко мне, – астральное тело ребенка-кинозвезды по имени Джо Кули. Я как раз сидел у тебя дома в Саду Гесперид, и он высунул голову из-за кресла! То есть не он, а как бы его дух или призрак.

– Ясно.

– Вот-вот, я видел его так же ясно, как тебя. Так и подпрыгнул. Но и этот случай вряд ли подействовал, я счел бы его просто минутной слабостью, если бы не то, что случилось на следующий день. Я знаю, Реджи, тебе трудно будет поверить, но все равно расскажу. На следующее утро мне нужно было давать урок риторики тому самому актеру, Джо Кули. Сначала я немного растерялся, когда встретил во плоти того, чей дух видел накануне, но потом все-таки начал урок. Я сказал ему: «У тебя проблемы со звуками, сынок, твои звуки никуда не годятся. Повторяй за мной: «Здравствуй, рыжая корова, отчего глядишь сурово?» И знаешь, что он ответил?

– Что?

– Могу поклясться, что он ответил следующее… Только представь себе! Он сказал: «Хочу сообщить, что я твой кузен Реджи Хавершот».

– Не может быть!

– Клянусь! «Кстати, – говорит, – хочу сообщить, что я твой кузен Реджи Хавершот!»

– Ну и ну!

– Так в точности и сказал, можешь мне поверить. Тут уж мне все стало ясно: уши отправились вслед за глазами! Я умею проигрывать… Отправился прямой дорогой в этот Храм Нового Рассвета и написал заявление по всей форме… Вот там я и познакомился с Джорджем, Фредом и Эдди. Кстати, где они?

– Ушли. Говорили, вроде бы в церковь.

– Ага, значит, в Храм. Утренняя служба у нас в одиннадцать, пожалуй, и мне стоит сходить. Скажи только, Реджи, каким чертом тебя занесло… Эй! – Он замолк и глубоко втянул воздух. – Тебе не кажется, что пахнет горелым?

Я принюхался.

– Да, похоже на… Что такое? – воскликнул я, потому что Эгги вдруг подскочил на месте и стал медленно отступать назад, вытаращив глаза и нервно облизывая губы.

– Ничего, – ответил он, немного приходя в себя. – Ничего, просто небольшой рецидив. Легкий приступ того же самого. Наверное, оно не сразу проходит. Помнишь, я говорил про астральное тело Джо Кули? Так вот, оно самое опять. Там, прямо за твоей спиной. Не обращай внимания, не потакай ему. Притворись, будто не видишь.

Я обернулся. Малыш Джо Кули стоял в дверях с дымящейся сковородой в руках. Меня обдало жутким смрадом сгоревших сосисок.

– Послушайте… – начал он.

– Опять голос, – пробормотал Эгги с искаженным лицом. – Оно говорит.

– Я их вроде как-то не так поджарил, – продолжал Джо Кули. – Они все почему-то скрутились и стали черные… А кто это?

Я незаметно подмигнул ему.

– Ты что, забыл своего учителя риторики?

– Э-э…

– Ну, вчера утром… Урок риторики. Он приходил давать тебе урок.

– Ах, да! Ну конечно! Мой учитель риторики. Помню, как же не помнить. Как поживаете, учитель риторики? Как делишки?

Эгги осторожно приблизился.

– Ты настоящий? – спросил он.

– Да вроде бы, – пожал плечами Джо Кули.

– Можно, я тебя потрогаю?

– Валяйте.

Эгги ткнул мальчишку пальцем в грудь и испустил вздох облегчения.

– Слава богу! Не то чтобы я тебе не верил, просто… Просто все так запуталось, – сказал он с легким раздражением. – То ты настоящий, то нет… не поймешь. И я все-таки не понимаю, что ты здесь делаешь.

– Пытаюсь поджарить сосиски, но все никак не получается. Вы, случайно, не умеете?

– Спрашиваешь! В школе меня считали настоящим мастером. Я умел поджарить сосиску на кончике карандаша. Хочешь, помогу?

– Если вам не трудно.

– Нисколько.

Эгги устремился в дверь, но я успел ухватить его за полу пиджака. За разговорами у меня совсем вылетело из головы, что передо мной тот самый человек, который бессердечно бросил Энн, по-хамски разорвав помолвку.

– Погоди! Ты не уйдешь, Эгремонт Маннеринг, пока не дашь мне полного объяснения!

– Чего?

– Твоего низкого поступка!

– О чем ты? – удивился он. – Я ничего низкого не делал.

– Ха! – презрительно бросил я. – Твоя помолвка разорвана, не так ли? Ты трусливо улизнул от Энн Баннистер, не пожелав на ней жениться! Завоевать женское сердце, а потом объявить все первоапрельской шуткой – это, по-твоему, не низость? Есть люди, которые думают иначе. Ты как считаешь, юный Кули?

– По-моему, низость и есть.

– Любой ребенок с благородной душой ответит так же, – подвел я итог.

Эгги совсем растерялся.

– Но, черт побери! При чем тут я?

– Ха! Погляди-ка на него, Кули.

– Я хочу сказать, – продолжал Эгги, – что вовсе не я разорвал помолвку, а сама Энн.

Я опешил.

– Что?

– Именно так и было, клянусь!

– Она сама разорвала помолвку?

– Конечно! Вчера вечером. Я зашел к ней рассказать про Храм, и она дала мне отставку. Очень вежливо и по-дружески, но совершенно недвусмысленно. Кстати, хочешь знать почему? Вспомни, что я говорил, когда мы с тобой встретились тогда на вечеринке. Ты уговаривал меня бросить пить, а я сказал, что тогда потеряю Энн, потому что она хочет меня исправить, а иначе вообще бы со мной не связалась. Ты понимаешь, Кули, о чем я? Это женская психология.

– Ясное дело.

– Если девушка обручается в надежде исправить своего жениха, а он вдруг исправляется сам, она оказывается в глупом положении.

– Ну да, само собой, – кивнул Джо Кули, – так и случилось в «Пьяных любовниках».

– Иначе и быть не может! – кипятился Эгги. – Ладно, Кули, пошли. Да здравствуют сосиски!

Я снова удержал его за пиджак.

– Нет, стой, не уходи! Ты не понял самого главного.

– Главного?

– Вот именно. Остроты возникшей ситуации. Когда Энн порвала с тобой вчера, она крепко стояла на ногах, у нее была перспектива хорошей работы, а теперь она на мели. Работа выскользнула из пальцев. У девушки нет ни гроша за душой, и ее кто-то должен поддержать, иначе от очереди на биржу труда ее спасет лишь работа на побегушках у зубодера.

– Да что ты говоришь!

– Да-да, так и есть. Ей придется ходить в белом халате и говорить: «Мистер Буруош готов вас принять».

– Ей это вряд ли понравится.

– Совсем не понравится, – подтвердил я.

– Она будет чувствовать себя как птица в позолоченной клетке.

– Совершенно верно – как птица в позолоченной клетке. Остается лишь одно: ты должен пойти к Энн и попроситься назад.

– Но я не могу! – запротестовал Эгги.

– Можешь!

– Не могу, – упорствовал он. – Есть препятствие чисто технического характера, старина. Сразу после того, как она меня бросила, я пошел к Мейбл Прескотт и сделал предложение ей.

– Что?

– Да. А Мейбл не такая девушка, с которой можно обручиться, а на следующий день заявить, что передумал. Мейбл, она… в общем, я бы сказал, она несколько вспыльчива. Лучшая в своем роде, разумеется, и я горячо люблю ее, но вспыльчива, тут уж ничего не поделаешь.

– Черт побери!

– Пойди я сейчас к ней и объяви, что в программе произошли изменения, то мне самое меньшее свернут шею и попляшут на моих бренных останках… Послушай, – вдруг оживился он, – на самом деле Энн вовсе не о чем беспокоиться! Почему бы ей просто-напросто не остаться нянькой при этом любителе сосисок?

– Ее вчера выгнали, – объяснил я.

– Черт, не везет так не везет. Я всегда об этом говорил: какой смысл искать работу, если потом все равно ее теряешь?

Джо Кули, который до сих пор стоял молча, задумчиво почесывая подбородок ручкой сковородки, заговорил:

– У меня есть предложение, джентльмены. Может, я и не прав, но, в конце концов, мы все тут в одной лодке. – Он повернулся ко мне. – Почему бы вам самому не жениться на Энн?

Я вздрогнул.

– Мне?

– Ага. Вы же говорили, что любите ее.

– Правда? – просиял Эгги. – Вот и славно.

– Здорово, – согласился Джо, – лучше не придумаешь.

Только тут они заметили мой печальный смех.

– В чем дело? – спросил Эгги.

– Энн на меня и не взглянет.

– Почему это вдруг?

– Очень даже взглянет. – Джо подмигнул Эгги. – Он же у нас из графьев.

– Я знаю, что он граф, причем из тех графов, которыми Англия может по праву гордиться.

– Любая девица только и мечтает выйти за графа, – сказал Джо.

– Ничто не привлекает женщин больше, чем возможность присутствовать при королевском дворе, – поддержал Эгги.

Они с мальчишкой, похоже, достигли полного согласия, но я решительно покачал головой.

– Она на меня и не взглянет, – с горечью повторил я. – Я – последний из мужчин, кто мог бы ей понравиться.

Джо Кули повернулся к Эгги и сказал шепотом, который, наверное, был слышен за километр:

– Он переживает из-за своего лица.

– Вот как? – поднял брови Эгги. – Ах, ну да, конечно. М-м… – Он смущенно кашлянул. – Знаешь, Реджи, я бы на твоем месте не стал так волноваться из-за лица. В определенных ракурсах… и при определенном освещении… я хочу сказать, в нем чувствуется какая-то… э-э… честность, суровая прямота…

– Да и вообще, – вставил Джо, – лицо не имеет никакого значения.

– Вот именно.

– Внешность никого не интересует. Франкенштейн, вон, и тот женился.

– Разве? – удивился Эгги. – Первый раз слышу. Я с ним не знаком. Наверное, он учился в Харроу.

– Главное – это сила и страсть, – авторитетно заявил Джо. – Ведите себя поувереннее. Возьмите ее за руку, смотрите прямо в глаза и дышите поглубже, вот и все.

– Правильно.

– И еще надо рычать, – добавил Джо.

– Только не просто рычать, – поправил Эгги. – Не так, как пекинес, у которого отбирают печенье, а со словами.

– Ну да. Например, так: «Послушай, дор-рогая!» – изобразил Джо. – Если он так скажет, она сразу сдастся.

– В общем, вперед, Реджи, не тушуйся! – подытожил Эгги. – Осталось только найти ее. Кто-нибудь знает, где она сейчас может быть?

– Она вот-вот приедет сюда, – ответил я.

– Тогда все в порядке, – расцвел Эгги. – Ты пока поброди тут и отрепетируй как следует рычание, а мы с нашим ангелочком поколдуем на кухне. Думаю, его астральное тело останется довольно моими сосисками. Ну что, идем?

– Охотно, приятель. Пошли.

Они скрылись в доме, а я снова двинулся по переулку, вышел на дорогу и стал ждать. Вскоре появилась машина. За рулем сидела Энн Баннистер.

Я шагнул вперед, и она затормозила, испуганно вскрикнув.

– Реджи! – воскликнула Энн.

Ее удивление было мне понятно. Вероятно, я был последним из людей, которых она ожидала здесь встретить.

– Реджи!

– Привет, Энн.

Она медленно вышла из машины и изумленно воззрилась на меня. Лицо у нее порозовело, потом побледнело и снова начало розоветь. Что делалось в это время с моим, я сказать не могу. Вероятно, оно выглядело особенно гнусно.

Последовала долгая пауза. Потом Энн сказала:

– Ты сбрил усы.

– Да, – ответил я.

Новая пауза. Мой взгляд, обращенный на девушку, выражал безнадежную муку. Так, вероятно, юный Джо Кули смотрел бы на сосиски, отделяй их от него непреодолимая пропасть. Я знал, что у меня нет ни единого шанса. Мне пришли в голову все те обидные слова, которые бросила Энн два года назад в Каннах, разрывая наши отношения. Ни одна девушка не согласилась бы выйти за человека, отвечающего описанию, которое она дала мне после того, как моя зажженная сигара соприкоснулась с ее затылком. Энн снова заговорила:

– Что ты… – Она явно собиралась спросить: «Что ты здесь делаешь?», но вдруг остановилась. Лицо ее приняло сухое выражение. – Если ты явился, чтобы поблеять возле Эйприл Джун, то ее давно уже тут нет. Скорее всего, она уже у себя дома.

Кровь бросилась мне в голову.

– Я не собирался блеять возле Эйприл Джун!

– Неужели?

– У меня вообще нет привычки блеять возле особы, которую ты упомянула!

– Ты уверен? Об этом ходят слухи по всем клубам…

– К черту клубы и все слухи, которые там ходят! – Я жестко рассмеялся. – Эйприл Джун!

– Почему ты говоришь «Эйприл Джун» таким тоном?

– А каким же еще? Эйприл Джун – гадина!

– Что?

– С какой стороны на нее ни смотри, ничего другого не высмотришь.

Энн удивленно подняла брови.

– Реджи! Ты же ее любишь.

– Не люблю.

– Но я думала…

– Я знаю. Только я ее не люблю. Вся эта история сильно преувеличена.

Во мне кипело раздражение. Еще чего не хватало – я люблю Эйприл Джун! Моя любовь всецело принадлежит лишь одной девушке – и всегда принадлежала, теперь это ясно, – и это Энн Баннистер, больше никто!

В первый раз с начала разговора на лице Энн появилась улыбка.

– Твои слова музыкой звучат в ушах, Реджи, но ты же понимаешь, почему я так удивилась. Два дня назад ты с пеной у рта…

– За два дня многое может случиться, – отрезал я.

– Мне ли не знать, – вздохнула она. – А что произошло?

– Неважно.

– Я просто спросила… Ладно, главное, ты пришел в себя. Теперь я не буду так волноваться из-за тебя.

У меня по телу пробежала дрожь.

– Ты правда из-за меня волновалась? – спросил я хрипло.

– Ну конечно, я волновалась!

– Энн!

– Я волновалась бы о любом, кто собрался бы жениться на Эйприл Джун.

– Вот как?

Я несколько сник, и мы снова замолчали. Энн взглянула на дорогу.

– Я жду машину, – сказала она.

– Я знаю.

– Ты ясновидящий?

– Нет, просто поговорил с Джо Кули.

– Что? Ты же с ним не знаком…

Я едва удержался, чтобы не расхохотаться.

– Уже познакомился.

– Когда? Где?

– Нам с ним в одно и то же время рвали зуб, – объяснил я. – В приемной Зиззбаума – Буруоша мы стали кровными братьями.

– Ясно, – кивнула она. – Значит, ты и сейчас с ним виделся… Реджи, я все-таки не понимаю, каким ветром тебя сюда занесло? Сначала я решила, что ты приехал из-за Эйприл Джун, но теперь…

Мне пришлось соображать быстро.

– Я случайно проезжал мимо на мопеде, заметил Джо и остановился поболтать.

– Ты хочешь сказать, он был здесь, на дороге?

– Да.

Энн встревоженно закусила губу.

– Надеюсь, он не бродит тут по всей округе. Я велела ему ждать меня в доме.

– Он сейчас на кухне с Эгги.

– Эгги? – воскликнула она. – Он что, тоже здесь?

– Да. Приехал навестить друзей, которым принадлежит дом.

– Ясно. Одно чудо за другим. С ним ты тоже разговаривал?

– Да.

Она опустила глаза и принялась водить носком туфли по мостовой с таким видом, будто искала камень, чтобы пнуть его как следует.

– Эгги сказал тебе, что…

– Да.

– Значит, и об этом знаешь. – Она невесело рассмеялась. – Да, Реджи, ты прав, многое может произойти за два дня… С тех пор, как мы с тобой виделись на вечеринке, я разорвала помолвку и потеряла две работы.

– Мне говорили… – Я помедлил. – Похоже, не все у тебя гладко, да, Энн?

– Да, пожалуй.

– А деньги есть?

– Немного.

– И работы не предвидится?

– Во всяком случае, блестящей.

– И что ты намерена делать?

– Ерунда, как-нибудь справлюсь.

Я ослабил воротничок, чтобы было легче дышать. Меня терзали дурные предчувствия, но я решил сделать попытку.

– Ты не хотела бы выйти за меня замуж?

– Нет.

– Я так и думал.

– Почему?

– Просто так, думал, и все.

– Ну и правильно думал, – кивнула она. – Не люблю благотворительности.

– Какая еще благотворительность?

– То, что ты предлагаешь. «И слово короля он дал, что в жены нищенку возьмет».

– Кто дал?

– Король Кофетуа.

– Не понимаю, о чем ты.

– Отлично понимаешь, Реджи. Ты все такой же, как прежде. Сердце у тебя золотое, я всегда это говорила. Старый добрый Реджи, ты меня просто жалеешь.

– Ничего подобного! – с жаром возразил я.

– Жалеешь, ты сам знаешь, и я это ценю, поверь. Так мило и так похоже на тебя. Но у Баннистеров тоже есть гордость. Нет, Реджи, я не выйду за тебя, но все равно спасибо тебе, и да благословит тебя Бог.

Энн повела плечами, словно стряхивая с себя что-то. Так встряхиваются собаки, выходя из пруда. Она будто освобождалась от бредовой идеи брака со мной. «Ну, вот и все», означал этот жест.

– Так ты говоришь, Джо на кухне? – спросила она, переводя разговор на другую тему.

– В последний раз, когда я его видел, он направлялся туда.

– Пойду скажу, что машина задерживается, а то он будет волноваться. Впрочем, никогда не видела, чтобы этот мальчик волновался. Его никак не назовешь нервным ребенком. Я наняла машину, чтобы он мог добраться домой в Огайо, потому что ему срочно надо отсюда выбираться. Ты читал утреннюю газету, где интервью?

– О да, – кивнул я.

– В кинематографе для него все кончено. Бедный малыш.

– Его, похоже, не слишком это беспокоит.

– Я рада.

– Наоборот, он страшно рад. Мечтает вернуться к матери. Она умеет готовить жареных цыплят по южному рецепту.

– Я знаю, он часто рассказывал. Вот и хорошо, пускай возвращается. В гараже обещали найти машину. – Энн вздохнула. – Мне будет не хватать старины Джозефа… Так грустно, когда теряешь друзей, правда?

– А когда снова находишь?

Она как-то странно посмотрела на меня.

– Бывает по-всякому. Иногда тоже грустно. Смешно, что мы встретились с тобой здесь, Реджи…

– Да, забавно, – согласился я.

– Я не совсем то имела в виду… Ладно, пока.

Резко оборвав свою речь, Энн протянула мне руку. Мне представлялась прекрасная возможность сжимать эту руку, смотреть в глаза и глубоко дышать сколько угодно, следуя советам Джо Кули, но я отпустил ее. Возможно, малыш был прав, утверждая, что такая мера должна подействовать, ведь он никак не был похож на дурака. Однако я упустил свой шанс. Мое сознание заволокла мрачная серая пелена тупого отчаяния.

– Пока, – ответил я. Внезапно Энн вскрикнула:

– Реджи!

Она с ужасом смотрела на меня, ее грудь судорожно вздымалась. Пытаясь понять причину, я бросил взгляд на свой жилет, потом на брюки. Все выглядело как обычно, в том числе носки и туфли.

– Реджи! Что у тебя на голове?

Она не могла иметь в виду шляпу, потому что шляпы на мне не было. Я осторожно ощупал макушку.

– Ого! Кровь, надо же…

Энн кивнула на придорожную канаву.

– Что это?

Я бросил взгляд туда, куда она показывала.

– Ах, это? Разбитый мопед.

– Твой?

– Ну… да, я на нем ехал.

– Ты попал в катастрофу?

– Так, совсем чуть-чуть.

Лицо Энн приняло серо-зеленый оттенок, глаза испуганно вытаращились, из груди вырвалось какое-то кудахтанье. Она принялась лихорадочно ощупывать меня, словно слепая.

– Реджи, милый, дорогой, ты же мог погибнуть! Какой ужас, Реджи! Какой ужас!

Закрыв лицо руками, она разразилась рыданиями.

Я окаменел, пораженный, во‐первых, ее словами и, во‐вторых, странным поведением. Ни то, ни другое совершенно, так сказать, не вязалось с тем, что она говорила раньше.

– Как ты сказала, «дорогой»? – уточнил я.

Энн взглянула на меня. Лицо было по-прежнему мертвенно-бледным, но глаза сияли, как… в общем, они напоминали звезды больше, чем что-либо другое.

– Да, я сказала «дорогой».

Я продолжал расследование:

– А ты, случайно, не любишь меня?

– Ну конечно, люблю, идиот!

– Но тогда в Каннах ты сказала…

– Забудь про Канны!

– И только что…

– Забудь про только что!

– Тогда, может быть, – решился я, – ты все-таки… извини, я просто хочу уточнить… может быть, ты все-таки выйдешь за меня замуж?

– Ну конечно, выйду!

– Вот здорово!

– Не думаешь же ты, что я теперь позволю тебе и дальше бродить без присмотра? И мне наплевать, если ты женишься на мне из жалости! Пусть будет благотворительность, черт с ней!

В ответ я кратко и энергично выразил свое мнение относительно жалости и благотворительности, и слова мои, дойдя до нежного женского слуха даже сквозь сумятицу чувств, заставили Энн испуганно вздрогнуть. Потом речь моя полилась потоком.

Возможно, вам приходилось вынимать пробку из бутылки с шампанским и наблюдать, как из горлышка бурно извергается пенящаяся жидкость. Так вот, в описываемый момент я словно бы стал упомянутой бутылкой, из которой извлекли упомянутую пробку. Я открывал рот, а остальное происходило будто бы само собой. Мое красноречие, как правило, лишь с трудом можно уподобить расплавленному золоту, но в тот момент так оно и было. Мне ни разу не пришлось запнуться, я говорил, говорил и говорил, успевая в то же время покрывать поцелуями лицо любимой.

Внезапно, аккурат в самом разгаре моего, если можно так выразиться, экстаза, в тот самый момент, когда я целовал ее в сорок пятый раз, мое сознание посетила леденящая мысль, а именно, что теперь, поставив наши отношения на прочную, так сказать, основу, Энн захочет вернуться в Голливуд вместе со мной, чтобы начать подготовку к предстоящему бракосочетанию. Тот самый Голливуд, где полиция в данный момент расставляет сети и прочесывает улицы в поисках меня.

Как, черт побери, объяснить Энн, что я должен немедленно оставить ее и на всех парах мчаться в Чилликот, штат Огайо?

Какие доводы привести в пользу такого решения? Как сделать мое внезапное страстное желание посетить Чилликот, штат Огайо, понятным и естественным в ее глазах? Так или иначе, придется сделать заявление, а тогда она наверняка решит, что я псих, и порвет со мной всякие отношения, опасаясь, что это заразно.

Наконец в моем мозгу забрезжил свет. А если меня просто-напросто удручает мысль, что Джо Кули в таком нежном возрасте будет вынужден проделать столь долгий путь в одиночестве? Не слишком убедительно, конечно, но…

Тут до меня дошло, что Энн что-то говорит.

– Что? – переспросил я.

Она обнаружила легкие признаки раздражения. Старая добрая Энн.

– Ты что, не слушал?

– Прости, пожалуйста, я немного отвлекся.

– Так слушай, прелесть ты моя бестолковая, потому что это важно! Речь идет о юном Джозефе.

– Да?

– Просто мне одна вещь пришла в голову. Он такой маленький, и я боюсь отпускать его в такой долгий путь одного. А что, если…

Мое сердце подпрыгнуло в груди, как лосось в пору нереста.

– Ты хочешь, чтобы я поехал с ним?

– Ты смог бы?

– Конечно!

Мир вокруг наполнился звоном колоколов. Я спасен! Не понадобится ни заявлений, ни тягостных объяснений… Никто не расторгнет помолвку по причине невменяемости одной из сторон…

Я снова принялся целовать Энн.

– Ты настоящий ангел, Реджи, – сказала она. – Немного найдется мужчин, способных на такое самопожертвование.

– Что ты, мне нисколько не трудно.

– Думаю, вам лучше уехать как можно скорее.

Я согласился с ней и снова поцеловал.

– А когда ты вернешься в Голливуд… – снова начала она.

– Нет, – перебил я. – Встретимся лучше в Нью-Йорке.

– Почему?

– Ну…

– Да, ты прав, так будет лучше.

– Намного лучше.

Мы снова поцеловались, доведя счет, по моим оценкам, примерно до сотни. Затем рука об руку двинулись по переулку к дому навстречу аромату жареных сосисок, который свидетельствовал о том, что Эгги нисколько не переоценил свой кулинарный талант и малышу Джо Кули удастся как следует заправиться перед долгим путешествием.

Утро сияло лазурью и золотом, плыли пушистые облачка, гудели на солнце насекомые. Метеоролог Би-би-си, истинный поэт, сообщил, что волна высокого давления накрыла большую часть Соединенного Королевства к югу от Шетландских островов. Кролики играли у оград, томно задумались коровы, по речным берегам сновали водяные крысы. А если подняться к высшей ступени животного мира, гости сэра Бакстона Эббота, обитавшие в Уолсингтон Холле, графство Беркшир, уже развлекались на воздухе, кто как мог.

Мистер Чиннери играл в крокет с миссис Фолсом. Полковник Тэннер живописал мистеру Во-Боннеру жизнь в Пуне, удачно вклинившись в паузу и перегородив прочной запрудой байки Bo-Боннера о приключениях в Малайе. Миссис Шипли вязала носок. Мистер Профит шлифовал обратный удар, стуча мячиком об стенку. Мистер Биллинг наслаждался солнечными ваннами, а молодой корпулентный американец Табби Ванрингэм с полотенцем вокруг шеи пересекал террасу, держа путь на речку.

Из дома показалась Пруденс Виттекер, несравненная секретарша сэра Бакстона, – высокая, стройная, изысканная. Устремив суровый взгляд в удалявшуюся спину Табби, она окликнула его с холодом, даже с морозцем, и голос ее прозвенел в сонной разморенности утра словно ледышки в кувшине.

– Миста-а Ванрингэм!

Табби обернулся, остановился и застыл, надменно вздернув брови. Он удивился, он рассердился, ибо полагал, что уже неделю, после одного события, все ясно и они не разговаривают.

– Да? – отчужденно проговорил он.

– Простите, вы идете купаться?

– Да.

– С биржи?

– Ага, с баржи.

У мисс Виттекер задрожал кончик носа, как ни странно – вздернутый, хотя остальные черты лица мы смело назовем классическими.

– С биржи, – холодным и ровным тоном поправила она.

– С баржи. Сами сказали.

– Ничего подобного! Я не говорю «баржа» вместо «баржа», «ага» или «ну!» вместо «да», «не-а» вместо «нет» или, предположим, «купальник» вместо «купальный костю-ум».

– Ой, ладно, хватит! Зачем вы меня позвали?

– Хотела проинформировать…

– А этому типу, – перебил ее Табби в приливе чувств, – этому субъекту с подарками, вы говорите в кафе: «Пэрси, передай мне картофэль!»

Прелестные губки поджались, но она не возразила.

– Я намеревалась вам сообщить, что нырять там больше нельзя.

– Чего-чего?

– Там поселился жилец. Плавучий домик сдали до конца лета.

Табби очень хотел сохранить благородную надменность до конца этой гнусной сцены, но худая весть разбила его замыслы. Плавучий дом, пришвартованный на мертвом приколе у заливных лугов сэра Бакстона, был единственным местом, где можно поплавать нагишом, и почти единственным, откуда можно как следует нырнуть. Да, есть старый мост в Уолсингфорд Парва, но туда шагать и шагать.

– Эх, чтоб его! – вконец расстроился Табби. – Нет, правда?

– Аб-со-лю-утно! Жилец, вполне естественно, не желает, чтоб вторгались в его частную жизнь. Выглянуть из окошка и увидеть, как посторонние, особенно – такой толщины, кувыркаются в воду! Придется подыскать другую купальню. Всего вам доброго, миста-а Ванрингэм.

И она удалилась в дом плавно, как женственный лебедь. А Табби постоял, постоял и пошел, сумрачно пиная камешки.

Мрачные страсти вихрились в его душе. Пруденс обращалась с ним так, что даже человек с самым низким мнением о женщинах, скажем – покойный Шопенгауэр, недоверчиво бы присвистнул; но, ругательски ее ругая, что там – ненавидя, Табби с досадой ощущал, что по-прежнему ее любит. С превеликим удовольствием он запустил бы в нее камнем, и все-таки, одновременно, ему куда сильнее хотелось обнять ее, мало того – расцеловать. Н-да, ситуация непростая…

Бесцельная прогулка привела его к конюшням, и если мы еще не доказали глубины его мрачных сомнений, то скажем, что, лишь миновав входную арку, он расслышал оглушительный, раскатистый бас. Чуть ни минуту бас проникал в его сознание. Сначала он замер как вкопанный, потом вернулся взглянуть, что там. Несмотря на смятенность души, ему не хотелось бы упустить что-нибудь занимательное.

Голос он узнал. Хозяин дома, сэр Бакстон Эббот, немного порокотав, вновь загромыхал на полную мощь, когда Табби добежал до арки.

Заглянув за нее, Табби увидел, что сэр Бакстон беседует со своей дочкой Имоджин, больше известной в кругах, где она вращалась, под именами Джин или Джинни.

Видимо, сэр Бакстон приближался к безумной ярости. Солнце и ветры давно придали его лицу здоровый красный оттенок, но сейчас оно стало фиолетовым, и даже издали было ясно, что в глазах его полыхает пламя. Судя по всему, старикан изгонял из-под отчего крова заблудшую дочь. Слова, донесшиеся до Табби, это подтвердили.

– Балда! – ревел сэр Бакстон, как ревел бы любой отец, нависая над склонившейся дочерью. – Нет, какая глупость!

Склонялась дочь не от стыда или там раскаяния. В недрах ее двухместной малолитражки снова завелся один из загадочных, хотя и мелких недугов, и она пыталась исцелить его гаечным ключом. Потом она выпрямилась, оказавшись невысокой, тоненькой, по-мальчишески легкой, очень хорошенькой блондинкой. Васильковые глаза светились нежным светом, каким они светятся у женщин, когда те уговаривают упрямого ребенка или заблуждающегося родителя.

– Выше нос, Бак! – сказала она. – Держись. Крепись.

– Не могу.

– Ну, что ты! Где твое мужество?

– Какое там мужество! Нету его. Нет.

– Чепуха! Все образуется.

– Так и мама сказала, – поразился сэр Бакстон совпадению.

– Она зря не скажет. Положись на меня, я все устрою.

– Ты не знаешь этих акул! У них есть закон на все случаи жизни! Поверь, этот Басби… Ох, господи! Чиннери мне только не хватало! – И сэр Бакстон испарился с изумительной быстротой. Он был толстоват и староват, суставы утратили былую гибкость, но стоило ему завидеть своего платного гостя, в особенности – мистера Чиннери, которому он задолжал, и он обретал завидное проворство.

Озадаченный Табби вошел на конюшенный двор. Жажда знаний побудила его хоть на миг забыть о своей загубленной жизни.

– Что это у вас творится? – спросил он.

– Да Бак расстроился.

– Я заметил. А с чего он тебя стыдил?

Джин засмеялась. Смех у нее был прелестный, и прелестно щурились глаза. Замечали это многие мужчины, заметил и Табби. На секунду он подумал, не влюбиться ли в нее, но тут же отмел эту идею. Влюбиться-то пара пустяков, но он ведь покончил с женщинами. Слишком часто они обижали его; так стоит ли бросать свое истерзанное сердце к женским ножкам, чтоб его опять лягнули? Пусть даже это ножка такой надежной девицы – нет и нет! Теперь и впредь он строит отношения с женским полом по образцу трапписта.

– Да не меня! Это он себя ругал.

– А, старомодный монолог?

– В общем, да.

– Почему же он ругал себя балдой?

– Потому что он балда. Облапошили, как последнего простофилю. Я на него, кстати, очень злюсь. Не будь он такой расстроенный, такой разнесчастный, не бичуй себя, как жрец Ваала, уж я бы ему дала! Нечего такое затевать, если денег в обрез. Ты подумай, мы и так кредит превысили, того гляди за пятку цапнут, у дверей голод стережет, и что папа выкинул? Публикует книгу за свой счет!

– Чью?

– Свою, конечно!

Табби помрачнел, как помрачнел бы любой, обнаруживший в своем знакомом, вполне приличном человеке, такой изъян.

– Понятия не имел, что он пишет…

– Написал одну книгу. О своих охотничьих подвигах в добрые старые времена.

– Ах, так это не роман! – с облегчением воскликнул Табби.

– Нет. Мемуары. Называется «Воспоминания охотника». Написал и стал рассылать издателям. Те обругали. Все как один.

– Кто ж это мне рассказывал что-то такое, про издателей?..

– Когда ее отвергли в десятый раз, я посоветовала ему примириться с мыслью, что конкурса популярности она, скорей всего, не выиграет. Запихнуть ее подальше в ящик и забыть… Но Бак не соображает, что потерпел поражение. Хочет сделать еще один выстрел.

– Вот это да! Вот это характер!

– Мы, Эбботы, все такие. Настоящие британцы!

– А дальше?

– Послал он рукопись одному гаду, и тот согласился, если выложат наличные. Ну, Бак не устоял, раздобыл двести фунтов – просто не знаю где, – и пожалуйста, напечатали! Такая книжка, алая с золотом, на фронтисписе – Бак попирает ногой льва.

– А что, конец счастливый! Взошла заря, я бы сказал.

– Это еще не конец, а несчастное начало. Есть и вторая серия. Сегодня утром пришел счет от гада на 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов. «Дополнительные расходы», видите ли!

– Вот это да!

– Бак охнул, приполз ко мне спросить, что это еще за расходы. Я объяснила: 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов. Он попросил одолжить из подкожных, есть же у меня «на булавки». Я поинтересовалась, кто это мне их дает. Он совсем приуныл, ну, я и пообещала, что поеду в Лондон с этим счетом, повидаюсь с Басби. Это наш гад.

– Что же ты собираешься делать?

– Постараюсь его уломать, пусть скостит немного.

– Думаешь, согласится?

– Буду молить и просить, скажем – заламывать руки. Может, сработает. В фильмах получается.

Табби озабоченно нахмурился. Он испытывал к этой девушке братские, нежные чувства, ему хотелось ее защитить.

– Брось! А вдруг он – свинья с двойным подбородком, огромным пузом и наглыми глазками? Еще полезет к тебе!..

– Что ж, ради трех шиллингов одиннадцати пенсов пусть лезет.

Они неспешно двинулись к арке. Табби вдруг остановился, и с таким видом, словно хлопнул себя по лбу.

– Басби! А ты уверена? Не спутала?

– Ну, что ты! В моем сердце высечено «Дж. Мортимер Басби». После фамилии – «кр». Кредитор, то есть. А что?

– Надо же, какое совпадение. Я вспомнил, кто мне про них говорил. Мой брат Джо. Встретились так это год назад, он и скажи, что собирается работать в издательстве. Вроде у какого-то Басби. А может, – прибавил честный Табби, – у кого-то другого.

– Туманно, а?

– Ну, сама понимаешь. Тебе рассказывают, ты слушаешь, киваешь, поддакиваешь, а отошел – из головы вон. И вообще, я немного выпил, еще не прочухался.

– Не знала, что у тебя есть брат!

– А как же! – гордо подтвердил Табби. – Есть, есть, еще какой!

– Почему я про него не слышала?

– Так как-то, на язык не попадался.

– Старший или младший?

– Старший.

– Странно… я и от мачехи твоей не слышала.

– А вот тут – ничего странного. Она его терпеть не может. Он с ней расплевался и ушел из дома в двадцать один год. Наверное, она и вышвырнула, точно не скажу. Когда разыгралась баталия, меня не было дома, а когда я вернулся, Джо уже уехал.

– Что же ты ее не спросил?

– Спросил, а она как рявкнет! Если, говорит, будешь лезть, прошу, скатертью дорога. Иди, говорит, работай рассыльным, мест – завались. Например, на фабрике, где делают рыбный клей.

– Чем и заклеила тебе рот.

– А ты как думала? Раз и навсегда.

– Надеюсь, твой брат не служит у Басби. Тот его может испортить.

– Сомневаюсь! – возразил оптимистичный Табби. – Скорее, наоборот, Джо его испортит. Джо у нас – ого-го! Молоток, как говорится.

Они прошли под аркой и вышли на террасу, которую украшала своим присутствием мисс Пруденс Виттекер. Секретарша вышла подышать; однако, завидев Табби, вернулась в дом, явно рассудив, что незачем дышать воздухом, если его отравляет этот субъект. Табби же вздохнул, даже с присвистом, и крепко стиснул кулаки. Лицо его обрело трагическое, байроновское выражение.

– Доброе утро, мисс Виттекер! – помахала рукой Джин.

– Доброе утро, мисс Эббот.

– Я в Лондон собираюсь. Ничего не надо?

– Нет, благодарю вас, мисс Эббот.

– И Перси никаких приветов? – осведомился бестактный Табби.

Секретарша надменно и молча уплыла в дом. Джин повернулась к Табби узнать, кто такой Перси, и поразилась выражению его лица.

– Ой, Табби! Что это с тобой?

– Все в норме.

– А вид – жуткий.

– Да ладно, чего ты… – забубнил страдалец. Но от Джин так просто было не отделаться.

– Прямо сильный, молчаливый мужчина едет с горя в Африку охотиться на львов. Бак их, наверное, десятками встречал… ой, Табби! Вы что, разругались с Пруденс?

Табби буквально обомлел от такого ясновидения. А он-то считал, что любовь его – глубокая тайна, надежно скрытая маской лица!

– Какое отношение я имею к Пру… то есть к мисс Виттекер?

– Такое. Да твой секрет за милю видно! Ты на нее смотришь, как креветка…

– Вот как? Больше не смотрю.

– Ну, прости. А что случилось?

– Ничего, – отвечал скрытный Табби.

– А Перси кто такой?

– Так, один. Ты не знаешь.

Джин отстала, хотя ей очень хотелось узнать побольше о призрачном, даже таинственном персонаже, который, видимо, сыграл роль змея в их эдемском саду. Она была тактична и только осведомилась, что же Табби намерен предпринять. Табби ответил, что ровным счетом ничего. Тогда, прищурив синие глаза, она вгляделась в зыбившееся над дерном марево.

– Н-да, нехорошо… – сказала она. – А гомеопатию не пробовал?

– Э?

– Надо найти лекарство, другую девушку. Тебе требуется веселое женское общество. Ты из тех мужчин, которые увядают, если рядом нет женщин.

– Чихать я на них хотел!

– Так, прикинем. Кто у нас есть? Сегодня встречусь с шестью подружками из старой школы во главе с Мейбл Первис, возглавлявшей некогда Клуб дискуссий. Хочешь присоединиться?

– Нет уж, благодарю.

– Так я и знала. – Джин призадумалась. – Пойми меня правильно, Табби, дорогой. Я не черствая или там бесчувственная. Конечно, паршиво поссориться с девушкой, но есть тут и светлое пятно.

– Какое? – заинтересовался Табби, который не усматривал и светлой точечки.

– А как же? Приедет мачеха, узнает, что ты собираешься жениться на скромной секретарше… Тебе виднее, конечно, но мне кажется, что мачеха не особенно любит скромных секретарш.

Табби и сам об этом думал, когда поссорился с мисс Виттекер. Княгиня фон унд цу Дворничек (за князя она вышла года через два после смерти Франклина Ванрингэма) была весьма разборчива, если речь заходила о его матримониальных намерениях, и, к несчастью, обладала над ним непререкаемой властью. Иными словами, она могла, когда захочет, прекратить выплату и отправить несчастного Табби на самое дно рыбного бизнеса, в процветающий концерн, акции которого унаследовала еще от самого первого мужа. Табби не слишком хорошо знал, как живут на рыбном дне, но чутье подсказывало, что ему там не понравится.

– Да начхать мне! – стойко сказал он. – Только бы Пру…

– Конечно, – поддакнула Джин, гадая, что же такое вытворила безупречная мисс Виттекер. – А все-таки неприятно.

– Да, – согласился Табби. – Мачеха у нас – будь здоров!

– То-то и оно. Выгнала твоего брата.

– И заметь, с десяткой в кармане. Мне Джо говорил.

– Господи! Как же он выкрутился?

– Да занимался тем-сем. Плавал на грузовом пароходе, кажется – был вышибалой в баре. Боксировал немножко…

Джин поймала себя на том, что ей нравится такая несгибаемость. О княгине она была невысокого мнения, и порой ее огорчало, что Табби, такой симпатяга, у нее под каблуком. Тот, кто восстал против могущественной миллиардерши, ей больше по душе.

– Я тебе много чего могу про него рассказать.

– Расскажи, только потом, мне пора. Переодеться надо. А тебе, по-моему, самое лучшее – поплавать.

Совет этот напомнил Табби еще об одном ударе – не таком страшном, конечно, как женская измена, сокрушившая твои мечты и идеалы, но тоже чувствительном.

– Послушай, что это я слыхал, будто плавучий дом сдали?

– Правильно. С сегодняшнего утра.

– Тьфу!

– А что такое? Спокойно можешь там плавать. Пожалуйста.

– Ты думаешь? Он не станет возражать?

– Конечно, нет. Адриан и сам любит поплавать. Ему даже приятно будет, что компания нашлась!

Свет, озаривший было Табби, словно проблеск солнца в зимний день, мгновенно погас.

– Адриан?

– Его так зовут.

– Адриан Пик?

– Да. Ты что, его знаешь?

Табби коротко, горько фыркнул. Теперь он понял, что против него ополчилось все на свете.

– Как не знать! Года полтора только его и вижу. Помню, прошлым летом, в Каннах, у мачехи на яхте… Вот уж кто в волосы вцепиться мастер!

Джин ощетинилась, но Табби этого не заметил – и продолжал как ни в чем не бывало.

– Адриан Пик! Да он у нее вроде домашней собачки. Так и семенит, так и семенит. Приметил ее, не успела она явиться в Лондон, присосался, одно слово – пиявка! Адриан Пик? Ну, знаешь! Тогда – все. У кого, у кого, а у этой болонки одалживаться не желаю! Альфонс проклятый! Пойду-ка я лучше поиграю в крокет с миссис Фолсом.

Кулачки у Джин были крепко сжаты, мелкие зубы стиснуты. Она сверлила Табби взглядом, в сравнении с которым взгляд прекрасной Пруденс показался бы добрым и жалостливым.

– Может, тебе интересно узнать, – сухо заметила она, – что я собираюсь выйти за него замуж?

Она угадала. Ему было так интересно, что он подпрыгнул, словно она двинула его кулаком в живот.

– Замуж?!

– Да.

– Не может быть!

– Прости, я спешу.

– Нет, погоди! Послушай! Тут что-то не так. Он женится на моей мачехе.

– Какая чушь!

– Женится, женится. А может, это – другой? Мой Адриан Пик похож на чахлый манекен.

Тут он умолк, заговорила Джин. Говорила она красиво, язвительно, и под напором ее красноречия у него что-то сдвинулось в мозгу. Потом, развернувшись, она зашагала прочь, бросив его подбирать собственные обломки.

Отец окликнул ее с террасы, но она лишь натянуто улыбнулась. Беседовать она не смогла бы даже с нежно любимым родителем.

На террасе он находился потому, что близился час его совещания с Пруденс Виттекер, а в хорошую погоду они проходили на этом самом месте.

Баронет был человеком устоявшихся привычек. Каждый день он поднимался точно в 8.30, брился, мылся, проделывал сложную, но эффективную гимнастику, завтракал с женой, а потом, в 10.30, совещался с мисс Виттекер… Остаток утра и почти весь день он увиливал от гостей, с пяти до семи – выгуливал собак.

Безуспешно окликнув дочь, он вернулся к мыслям о родовом гнезде, прерванным ее появлением. Уолсингфорд Холл он обозревал каждое утро, приблизительно в одно и то же время, и с каждым разом тот нравился ему меньше. Сегодня яркий солнечный свет выставил напоказ это бельмо на глазу во всем его мерзком безобразии. Вновь подивившись причудам княгини, баронет вспомнил, как эта изумительная женщина заметила, что особняк – настоящий симпомпончик. Сам он не единожды прочесывал словарь частым гребнем, тщетно подыскивая определение дому своих предков, но это слово как-то не приходило ему в голову.

Уолсингфорд Холл знал лучшие времена. Построенный при Елизавете так, чтобы глядеть с пригорка на серебристую Темзу, дом этот два с лишним века был действительно красивым. Теперь от его вида лодочники почувствительнее теряли дар речи, и весла падали у них из рук, когда он вырастал за излучиной реки, но объяснялось это тем, что большой пожар, рано или поздно настигающий все английские поместья, подзадержался до Виктории, предоставив отстраивать весь дом сэру Веллингтону Эбботу, тогдашнему владельцу. Про викторианцев можно сказать много хорошего, но всем известно, что лишь немногих из них можно было подпускать к мастерку и кирпичам, а уж сэра Веллингтона – и подавно. Он был из числа этих страшных людей, архитекторов-любителей. Наблюдая пожар в ночной рубашке – ему пришлось довольно резво выпрыгнуть из горящей спальни, – баронет забыл про суровый ветер, овевавший ему коленки. Он думал о том, что наконец-то грянул его час, пришла пора великого дела. Едва дотлел последний уголек, он ринулся претворять свою мечту, не жалея затрат.

А сейчас его потомок обозревал разляпистое, хотя и величественное сооружение из красного глазурованного кирпича, чем-то, пожалуй, напоминавшее французский замок, но в общем походившее на те жилища для рабочих, в которых на каждую семью приходится строго отмеренное количество кубометров воздуха. Массивную крышу украшал остроконечный купол, не говоря уж о минаретах, на самом верху крутился флюгер, а сбоку, неизвестно зачем, пузырилась оранжерея. Местные жители назвали все это «У старого психа» и, пожалуй, были недалеки от истины.

Часы на конюшне отбили полчаса. Не успел замереть последний удар, как, минута в минуту, появилась мисс Виттекер с блокнотом в руке.

– Доброе утро, сэр Бакстон, – сказала она.

– Доброе, мисс Виттекер. Какой денек!

– О-оу! Прэ-лэстный. Дивный.

– Ну как у нас там, все в порядке? Жалобы есть?

Это входило в повестку дня – баронет прежде всего справлялся о благополучии своей общины. Мисс Виттекер заглянула в блокнот:

– Миссис Шепли досаждают голуби.

– Чем же они ей помешали?

– Воркуют под окном.

– А что я могу, глушители на них надеть? Так. Еще что?

– Мистеру Bo-Боннеру кажется, что у него завелась мышь.

– Пускай помяукает!

– Мистер Чиннери требует корнфлекс.

– Чтоб он треснул со своим корнфлексом! А что это, собственно, такое?

– Американцы едят на завтрак.

– Он не в Америке.

– А корнфлекс просит.

Сэр Бакстон, собрав на лбу морщины, сразился с этой проблемой.

– Может, моей жене известно, как его готовят?

– С леди Эббот я уже консультировалась. Она сказала, что умеет варить так называемые тянучки.

– А не спросить ли этого Ванрингэма?

В красивый, изысканный голос мисс Виттекер вплелась заунывная нотка:

– Если жела-эте, сэр Бакстер, я спра-а-шу, но…

– Думаете, тоже не знает? Да, наверное. Ладно, придется нашему Чиннери перебиться. Все?

– М-даум, сэр Бакстон.

– Очень хорошо.

– Было два телефонных звонка. Один – от княгини Дворничек. Ее секретарь просил со-общить, что она уже в окэане, скоро прибудет сюда.

– Хорошо, – повторил сэр Бакстон, радуясь предстоящей встрече с единственным человеком, который смотрел на Уолсингфорд Холл без отвращения, мало того – намеревался его купить. – Быстро она обернулась. Ну, а второй?

– Звонили леди Эббот, сэр Бакстон. Ее брат.

– Брат?

– Мда-ум.

– Какие еще братья?!

Мисс Виттекер держалась вежливо, но твердо.

– Я только повторяю то, что сказал этот джентльмен. Он просил передать леди Эббот, что ее брат Сэм в Лондоне и приедет к ней при первой возможности.

– О, господи! Ну что же, ладно. Спасибо, мисс Виттекер.

Минут с десять после ее ухода сэр Бакстон стоял в задумчивости, переваривая новость. Человека регулярных привычек непременно вышибет из седла появление загадочного родственника. Но вскоре проблема эта сменилась другой, более насущной, от которой баронет ненадолго отвлекся. Точно начертанные огнем на летнем небе, перед его мысленным взором вновь возникли зловещие цифры 96, 3, 11, и он засмотрелся на письмена, мрачно размышляя, есть ли шанс, что его дочка оплетет волшебной сетью зловещего издателя. Однако мечтания его прервали, окликнув по имени. Ноздри ему защекотал аромат хорошей сигары. Он обернулся – и что же? Рядом стоял Чиннери. Как же глубоко он задумался, если это допустил!

Американцы сэру Бакстону нравились, он состоял членом Заокеанского клуба и даже женат был на американке; а вот Элмер Чиннери, лично, нравился еще меньше остальных постояльцев. При виде Bo-Боннера или Шепли он просто убыстрял шаг; завидя Чиннери, упархивал на крыльях голубки [26].

Причина – известна: баронет задолжал ему немалую сумму, и злосчастный заем стал единственной темой, кроме корнфлекса, на которую мог беседовать вредоносный американец. Английскому же аристократу, сами понимаете, претят разговоры о деньгах.

Был Чиннери массивным, толстым, гладким, в огромных, словно колеса, роговых очках. Жил он здесь давно, можно сказать – был одним из первых в нынешнем заезде. Занимался он рыбным бизнесом, на котором разбогател первый муж княгини, и даже набеги бывших жен, требовавших алименты, не наносили ощутимого ущерба его богатству. Первый раз, как и многие граждане его страны, он женился молодым, потом женитьбы покатились одна за другой. Он перескакивал от блондинки к блондинке, как альпийская серна – со скалы на скалу.

– Э-э, послушайте… – начал Чиннери.

Ни намека на опасность не усмотрел бы в этих словах сторонний слушатель, но нам понятно, отчего сэр Бакстон вскинул руки широким отчаянным жестом, словно леди из Шалотта [27], когда над ней разразилось проклятие. Сочувствовать ему мы не можем, но понять – поймем.

– Нет, нет, дорогой! – воскликнул он. – Честно! Нет, нет и нет!

– Может, хоть что-то наскребете…

– Не могу! Ни пенса! Простите…

Нависла зловещая пауза. Сэр Бакстон горько недоумевал, почему человек, чей доход исчисляется шестизначной цифрой, суетится из-за жалкой пары сотняжек. Чиннери корил себя – вот тебе урок, нечего пить старый портвейн! Третья рюмка этого напитка и побудила его поддаться на просьбу хозяина.

– Вот только усадьбу… – пробормотал сэр Бакстон.

– М-мэ, – сказал мистер Чиннери.

Оба оглянулись и снова зловеще замолчали. Мысли у них были одинаковые: с ходу такой домик не спихнешь.

– Хоть двадцать фунтов! – воззвал мистер Чиннери.

– А-а! Вот и Джин! – с беспредельным облегчением воскликнул сэр Бакстон.

И впрямь, из дома вышла дочь, которой еще никогда отец так не радовался. Она направлялась к нему, чтобы получить перед отъездом последние наставления.

Переодевшись, она похорошела – ни поджатых губ, ни суровых взоров той, кто бросил несчастного Табби разобранным на части. Ей уже не казалось, что мальчишки пишут мелом всякую гадость на стенах ее души, она снова стала веселой и жизнерадостной.

В конце концов, думала она, Табби – умственно неполноценный. Мало-мальски разумная девушка не примет всерьез его наблюдений. Речь его – треск хвороста в печке. Их разговор – несчастная случайность, надо его забыть, как неприятную болезнь: свинку, корь – или прискорбный случай, когда ее стошнило на детском празднике.

– Ну, отбываю! – воскликнула она. – Что тебе привезти, игрушку или конфетку?

– Вы не в Лондон? – заинтересовался мистер Чиннери. – Жарковато там сейчас.

– Ничего, потерплю. Пригласили на ленч, и потом – у папы неувязка с одним вампиром.

– О, с вампиром?

– Ну да! Истинный вампир в человеческом образе, некий Басби.

Беседуя с гостем, Джин, естественно, отвернулась от сэра Бакстона и потому не заметила, как на его дубленом лице проступили страдание и страх. Он раскашлялся, она услышала, но приписала это тому, что он поперхнулся комаром или еще какой-то летней мошкой.

– Понимаете, – любезно продолжала она, поскольку вообще была любезна с гостями, – папа написал мемуары об охоте, издал их за свой счет, выплатил этому вампиру двести фунтов, как истинный джентльмен, а теперь тот прислал какой-то жуткий счет. Дополнительные расходы, видите ли! Вот я и хочу зайти к нему, урезонить.

Повисла долгая пауза. Мистер Чиннери тяжело пыхтел, сэр Бакстон давился поистине чахоточным кашлем, но молчали все. Наконец гость пронзил хозяина взглядом, который даже за очками читался ясно: рана – смертельная. Порывисто сглотнув, несчастный зашаркал прочь.

Джин заметила некоторую напряженность атмосферы.

– Что тут у вас стряслось? – спросила она.

Сэр Бакстон посмотрел на нее, как Лир на Корделию, а точнее – как Чиннери на него.

– Ничего, – отвечал он. – Ты просто сказала именно то, о чем говорить не следует. Месяца два назад я занял у него пятьсот фунтов. Каждый божий день он просит их вернуть, а я убеждаю его, что у меня нет ни пенса. И тут ты сообщаешь, что я издаю книги за собственный счет!

– Ох, Бак! Виновата! – Джин присвистнула.

– Чего уж теперь извиняться!

– Да, пошатнула я его веру в баронетов…

– Разбила на веки вечные, – уныло заключил сэр Бакстон. – Предвижу оживленный разговор в самом ближайшем будущем.

Джин раскаивалась, но не очень. Отцам, думала она, надо бы посвящать дочерей в факты реальной жизни. Тогда этим дочерям будет легче обходить рифы.

– Да ладно, плюнь! Как только вернусь, посюсюкаю с ним, утихомирю. А зачем тебе пятьсот фунтов?

– Кому же они не нужны? – резонно возразил сэр Бакстон.

– Нет, я не про то. Куда ты их подевал?

– Издал мемуары.

– Они не обошлись в пятьсот фунтов. Где остаток?

Сэр Бакстон удрученно помахал руками, словно семафор-пессимист.

– Ухнули! Эта махина просто пожирает деньги. Постояльцев тогда у нас почти не было…

– Платных гостей!

– Чего уж там! – вздохнул сэр Бакстон. – Постояльцы – они и есть постояльцы. Не думал я, когда наследовал титул, что скоро, очень скоро придется содержать пансион.

– Ну папочка, ну миленький! Не убивайся ты! Ничего тут нет постыдного. В нынешние времена половина английских помещиков пускает платных гостей. Хоть у кого спроси!

Сэр Бакстон отмел утешения. Если уж он затрагивал эту тему, то просто нырял в жалость к самому себе.

– Когда я был мальчишкой, – мрачно начал он, – я мечтал стать машинистом. Когда подрос, мечтал стать послом. Достигнув зрелого возраста и смирившись с тем, что мозгов для дипломатической службы у меня маловато, думал, что стану хотя бы простым деревенским джентльменом. Но судьба распорядилась иначе. «Нет, – возразила судьба. – У меня на тебя другие виды. Ты станешь замызганным хозяином деревенской гостиницы».

– Ну-у, Бак!

– Что «Ну-у, Бак!» Нет, что «Ну-у, Бак!»?

– Ты не замызганный.

– Замызганный!

– Лучше ты подумай, что ты веселый, добродушный хозяин гостиницы. Ну, знаешь – закатав рукава, скачет, хохочет, выход в первом акте сразу после хора поселян.

– Никакой я не жизнерадостный! – возопил сэр Бакстон, ясно видевший истину. – Э-эх, если бы ты выскочила за богача!

– Куда они все запропастились? – подхватила Джин. – Где старомодные миллионеры, которые покупали девиц за мешок золота? Да, крутится рядом твой Чиннери, но он вроде бы не развелся с той, кого купил последней.

– А Ванрингэм? Как насчет него?

– Ну, нет! Я – не в его вкусе. Ему нравятся высокие, гибкие ивы. И вообще, с чего ты взял, будто Табби – миллионер? У него только и есть пособие от мачехи, а ей я, по-моему, совсем не нравлюсь.

– Откуда ты знаешь?

– Интуиция!

– Ты должна ей понравиться, – серьезно сказал сэр Бакстон. – Упорно и терпеливо взращивай в ней симпатию к себе. Да она – единственная на свете, кто хочет купить эту пакость, эту рухлядь! Мисс Виттекер сказала, что она плывет по океану, значит, через два-три дня доберется досюда. Не щади трудов, моя дорогая. Господи, господи! Только представлю, что нашелся кретин, которому можно сплавить нашего монстра!

– Табби думает, что дело на мази.

– Правда?

– Он говорит, что княгиня просто в восторге.

– Мне она как-то сказала, что дом – просто симпомпончик.

– Вот видишь!

– Она такая сумасбродка! Ей перерешить – раз плюнуть!

– Вкус к кирпичам цвета сомон [28] нелегко поколебать. – Уж если он есть, то есть.

– Ладно. Будем надеяться на лучшее.

– Вот он, воинский дух!

– Что ж, тебе пора в Лондон, а мне – к твоей маме. Да, представь, какая странная штука! Мисс Виттекер сказала, звонил ее брат.

– Чей? Мисс Виттекер?

– Нет, мамин.

– У мамы нет брата.

– Я тоже удивился – как это он позвонил, если его нет? Но мисс Виттекер стоит на своем. Очень любопытно. Пойду, спрошу, в чем дело.

– Я бы тоже пошла, но надо бы поймать Басби до ленча. Тут, понимаешь, чистая психология. Казалось бы, подожди, пока он не размякнет, но лично я считаю – издатели вроде питонов. Они терпеть не могут, когда им мешают переваривать. Словом, надо поймать Басби, пока он бодр и свеж.

– Возвращайся скорее.

– Конечно. Надо еще заглянуть в плавучий дом. Посмотреть, как устроился Пик.

– Это кто, тот тип, который снял «Миньонетту»?

– Да. Адриан Пик. Познакомилась с ним недавно, у Виллоуби.

– Симпатичный?

– Просто прелесть!

– Тогда пусть приходит поскорее, давно я не видел приятных людей, – сказал сэр Бакстон, вспомнив о Чиннери, Во-Боннере, Тэннере и прочих. – Пошлю к нему мисс Виттекер с записочкой. А ты сегодня не ходи, ты мне тут нужна. Возвращайся сразу. Надо улестить Чиннери, тебе работы на весь вечер.

– Ох, Бак! Это обязательно?

– А как же! Сама вызвалась. Сказала «посюсюкаю». Сыграй с ним в гольф. Порасспроси про жен, про завтрак, а то он с моей шеи не слезет. Приставучий такой, на редкость. Прямо слепень!

– Зря ты у него взаймы цапнул…

– Не то слово. Что теперь толку жалеть?

«Все пишет он и пишет, перст судьбы, не ведая ни боли, ни борьбы…» [29]

– Знаю. Мне в школе дали переписать это сто раз.

– «…премудрости его не остановят, и душ заблудших горькие мольбы», – докончил сэр Бакстон, остановить которого тоже было невозможно. – А главное, ему совершенно не нужны деньги. У него ведь миллионы! Иначе он бы не выдержал всех этих бывших жен.

– А сколько он на корнфлекс потратил! Ладно уж, постараюсь его улестить.

– Умница! – отечески похвалил ее сэр Бакстон. – Слушай-ка, Джин, а вот мамин брат… Наверное, надо пригласить его?

– Само собой.

– На неопределенный срок?

– А как же!

– И денег требовать нельзя… – выдал сэр Бакстон свою сокровенную мысль. – Э-эх! Втираются всякие, всю мою жизнь переворачивают, хлещут мой портвейн – и даже пяти фунтов в неделю не попроси. Тьфу! – закончил он с истинно английским гостеприимством.

Джин заметила, что нехорошо быть Шейлоком. Сэр Бакстон парировал, что в его положении это неизбежно, и вообще, лично он испытывает к Шейлоку огромное уважение. После чего грузной поступью отправился в дом, а Джин помчалась на конюшни, заводить свой «Виджон‐7» для поездки в Лондон.

Мортимер Басби, предприимчивый издатель, с которым писатели вели многолетнюю, вдохновенную, но бесплодную войну, потянулся к телефону и снял трубку.

И тут же сморщился, подавив придушенный вскрик, – кожа его в это утро была крайне чувствительна к резким движениям. Накануне, соблазнившись ослепительно ясной погодой, он взял выходной и, подобно Биллингу в Уолсингфорд Холле, наслаждался солнечными ваннами. В отличие от Биллинга, который, по своей хитрости, смазался маслом для загара, мер предосторожности он не принял и теперь страдал.

– Пришлите ко мне Ванрингэма! – распорядился он. Из приемной ответили, что Ванрингэм еще не вернулся.

– Что? – грозно переспросил Басби. Он не одобрял, когда его сотрудники отлучались из загона в рабочие часы. – Что значит «не вернулся»? А куда, собственно, он ушел?

– Если помните, – подсказала приемная, – вы распорядились, чтобы утром он поехал на вокзал проводить мисс Грэй.

Басби чуть смягчился. Теперь он и сам вспомнил, что мисс Гвенда Грэй, звезда его издательства, сегодня отбывала в Америку, как вся череда английских лекторов, прикладывавших столько усилий, чтоб депрессия этой несчастной страны длилась как можно дольше. А Джо Ванрингэм, истинный «мальчик за все», был послан к поезду с фруктами и цветами.

– Ладно, – буркнул он. – Пришлите, как только появится.

Едва он положил трубку, как телефон затрезвонил. На этот раз Басби уже не так порывисто потянулся к трубке.

– Алло?

– Привет, шеф!

– Кто говорит?

– Это я, шеф!

– Сколько можно повторять «шеф»?

– Ладно, шеф. Звоню с вокзала Панкрас.

Басби вздрогнул от круглой макушки до квадратных ботинок.

– Что?.. Как вы там очутились?

– Вот тебе и на! Мисс Грэй дожидаюсь. Сами же велели проводить ее в Шотландию.

Басби едва слышно забулькал. Только минуты через две он обрел дар речи.

– Идиот! Нет, какой кретин! В Америку! Она уезжает в А-ме-ри-ку!

– В Америку? Точно?

– Такого кре…

На другом конце провода досадливо прицокнули языком.

– Да, верно. Теперь и я вспомнил. Ведь и правда, в Америку!

– А поезд к пароходу отходит с вокзала Ватерлоо!

– Опять вы правы. То-то я все жду, а ее все нет. Вот она, разгадка! А зачем вы тогда приказали ехать сюда?

– Я не приказывал! Я сказал: «Ватерлоо»! Ва-тер-лоо!

– Ах, вот тут я и запутался! Не знаю, слышите ли вы сами, но в вашем исполнении «Ватерлоо» звучит в точности как «Панкрас». Видимо, мелкий дефект речи. Ничего страшного! Хороший учитель дикции – и как рукой! Ладно, шеф, а можно тогда я фрукты съем?

– Слушайте! А… а… – задохнулся Басби. Мисс Грэй была романистка, книги которой расходились двадцатитысячными тиражами каждый год, и если ей не потрафить, могла и закапризничать. – Может, еще успеете! Хватайте такси…

Провода донесли неприятное хихиканье.

– Ну, шеф! Это я так, пошутил. Знаете, находит иной раз. Полный порядок, я на вокзале Ватерлоо. Преподнес ей фрукты, цветы, она просто расцвела. Поезд только что отбыл. Она высунулась из окна, посасывая апельсин, и закричала: «Да здравствует наш Басби!»

Басби хлопнул трубку. Лицо у него стало опасно багровым, губы беззвучно двигались. В сотый раз он клялся себе: «Это конец. Сегодня я уж точно вычеркну фамилию „Ванрингэм“ из платежной ведомости». Но – опять же в сотый раз – беспокоила мысль, что придется искать такого же умелого и ловкого раба.

Значительную часть клиентуры составляли дамы, оплачивавшие публикацию своих сочинений; когда же они получали счет, то появлялись в издательстве на грани истерики. При всех своих недостатках Джо оказывал на них магическое воздействие. С ним они становились мягче воска, и Мортимер Басби, рыдая в душе, принуждал себя его терпеть. Джо ему категорически не нравился. Он не выносил его иронической ухмылки, насмешливого изумления, словно тот не уставал удивляться, что такие вот Басби обитают с ним на одной планете. Он просто дергался от его разговоров и розыгрышей, но одобрял то искусство, с каким Джо укрощал взбешенных романисток. Бросит им комплимент-другой, расскажет анекдот, и те удалятся, сияя и хихикая.

Басби попытался восстановить самообладание, окунувшись в работу, и через четверть часа снова обрел относительную безмятежность духа, но тут в дверь постучались веселой рассыпчатой дробью. Стучаться так осмеливался лишь один служащий его издательства, все тот же Джо Ванрингэм.

– Велели зайти? – сердечно осведомился он. – Просим, просим. Явился по вашему приказанию. Чем могу служить?

Между братьями Ванрингэмами было определенное сходство, и, увидев их вместе, можно было догадаться, что они – родственники. Но сходство это ограничивалось внешностью; характеры различались кардинально: боевой кот, которому приходится бороться за жизнь в закоулках и на свалках нашего мира, и его мягкотелый сородич, расположившийся в зажиточном доме. Табби был холеный и сытый, Джо – поджарый и жесткий. Был у него и тот неопределимый налет, какой появляется у молодых людей, которым пришлось пробиваться, начав с жалкой десятки.

Хозяин кисло глянул на него: телефонные впечатления еще не совсем остыли – Басби мира сего злопамятны. Вдобавок он обнаружил, что его молодой помощник нынешним утром оскорбительно весел. Непочтительно и нахально Джо держал себя всегда, но сегодня он был еще непочтительнее и совсем уж нахален. Пожалуй, сегодня он был безудержно нахальным.

– В приемной девушка, пришла по поводу счета, – буркнул Басби. – Займитесь-ка ею.

– Ясно, – сочувственно покивал Джо. – Старая история?

– Что это значит?!

– Ладно, не впервой. Расслабьтесь, шеф! Сегодня я в редкостной форме. Угомоню десяток писательниц. Положитесь на меня!

– Осторожнее! – вскрикнул Басби.

Джо отдернул руку – он собирался ободряюще похлопать шефа по плечу, и теперь с легким удивлением взглянул на него.

– А?

– Кожа!..

– Как? Уже содрали?

– На солнце обгорел.

– Ясно! Надо было маслом намазаться.

– Сам знаю. Сколько раз повторять, не называйте меня «шеф»!

– А как? Босс? Сеньор? «Сеньор» вам нравится? А может, «мой господин»?

– Зовите просто «сэр».

– Сэр? Сэр… А что, неплохо. Лаконично. И прямо с языка соскальзывает. Надо же! И как это вы додумались?

Басби вспыхнул. Он размышлял, как размышлял уже столько раз, стоит ли переносить эти шуточки ради услуг сторожевого пса. Фраза «Вы уволены» трепетала на кончике языка, но он его прикусил.

– Ступайте, поговорите с ней!

– Одну минутку! Тут дело поважнее.

Подойдя к шкафчику под книжной полкой, он принялся там рыться.

– Что – вы – делаете?

– Ищу ваши нюхательные соли, – отвечал Джо, возвращаясь и жалостливо глядя на хозяина. – Боюсь, господин мой, вас ждет неприятный удар. Хочу его приглушить. Вы газеты читали?

– А что?

– Повторяю, вы читали газеты?

Басби ответил, что проглядел «Таймс».

– Фу! – скривился Джо. – Дешевка! Но даже «Таймсу» пришлось признать, что вещица – удалась!

– Э!

– Моя пьеса. Вчера была премьера.

– Вы написали пьесу?

– Да. И какую! Блеск! Восторг!

– О?

– «О» – не очень-то красноречиво. Ладно, сойдет. Да, премьера состоялась вчера. Лондон сражен наповал! Прекрасные дамы и храбрые мужчины корчились от смеха! Даже рабочие сцены покатывались, а тысячный зал надрывался «Браво!» Словом, фурор. Хотите почитать рецензии?

Внезапное подозрение кольнуло Басби.

– Когда это вы написали пьесу?

– Дома, дома, не на службе! Оставьте надежды, мой Басби. Вам не удастся цапнуть часть процентов. А ведь могли бы! – с искренним восхищением признал Джо. – Нет, вы – уникум! Возьмем ваши контракты. Представляю себе, как автор подпишется – и шарахнется, когда из всех этих «поскольку», «постольку» или там «нижепоименованный» на него набросятся сложноподчиненные фразочки в черных масках. Но на этот раз – нет и нет! Оставьте надежду, дорогой стервятник.

Басби расшумелся, покритиковав, в частности, это обращение, но Джо объяснил, что, назвав его стервятником, старался создать атмосферу вящей сердечности.

– Поймите, – добавил Джо, – я готов обнять весь мир. Я люблю всех. Я не спал ночь, но все равно я всех люблю. Я не хожу, а летаю, сбив шляпу набекрень. Дитя может играть со мной [30]. Ну давайте, я почитаю вам рецензии!

Когда Басби не выказал ни малейшего интереса, Джо чуть не заплакал.

– Да это и вас касается! Самым непосредственным образом. Потому-то я и приготовил соли. Видите ли, мой несчастный друг, я решил уволиться. Крепитесь! Суньте голову между колен. Да, Басби, дорогой мой, старый Басби, мы расстаемся. Я был тут счастлив. Но разлука неизбежна. Я богат, мне не к чему больше работать!

Басби хрюкнул, что удавалось ему легко, он вообще походил на борова. Мистика, не мистика, но Табби, никогда его не видевший, портрет набросал довольно точный.

– Уйдете – лишитесь полумесячного жалованья.

– Ничего. Скормите его птичкам.

Басби хрюкнул снова.

– Значит, пьеса имела успех?

– Вы что, не слушали?

– По премьере судить нельзя.

– По такой очень даже можно!

– Рецензии – чепуха.

– Может быть. Но не эти.

– Жара все прикончит, – усердствовал Басби. – Это же надо, премьера в августе!

– Ну что вы! Как раз удобно. И жара не помеха. Спектакль закупили вперед на десять недель.

Басби сдался – любой оптимизм в таких условиях гаснет, – только выдал последний аргумент:

– А следующая пьеса провалится. Через год прибежите обратно, поджав хвост. Но место будет занято!

– Место такого человека? Нет, меня не заменишь. Я бы на это не ставил. Да, вы же не слыхали рецензий! Давайте сделаю кратенький обзор. Так, так… «Искрометная сатира!» – «Дэйли мэйл». «Остро и смешно» – «Дэйли телеграф», «Едкая сатира» – «Морнинг пост». «Нечто…» ах нет! это – «Таймс», это не стоит. Теперь вам понятно, почему я увольняюсь? Разве человек, которому поют такие панегирики, останется у предателя?

– Что? – вскричал Басби.

– То есть, у издателя. Есть, в конце концов, долг перед публикой! Н-да, что-то я разболтался. Пора идти к вашей таинственной даме. Последняя маленькая услуга. Лебединая песня. А потом – надо купить вечерние газеты. Видимо, они удержатся на высокой ноте. Ах, как приедаются бесконечные похвалы! Чувствуешь себя как султан какой-нибудь, у которого распелся придворный поэт…

– А что все-таки в «Таймс»? – перебил Басби.

– Детали неважны, – сурово осадил его Джо. – Ничтожный репортер взял фальшивый тон. Лучше я расскажу вам о той буре, которая разразилась после второго акта.

Басби ответил, что не желает слушать о бурях.

– Предпочитаете фурор в финале?

– Нет, не предпочитаю.

– Странный у вас склад ума! – вздохнул Джо. – Лично я сидел бы и слушал снова и снова! В такое прекрасное солнечное утро… Что ж, как вам угодно. Если уловили суть про увольнение, я пошел. Прощайте, Басби! Благослови и сохрани вас Бог. Когда писатели на вас набросятся, держите пальцы крестом.

Мило улыбаясь, Джо покинул кабинет. Он бы предпочел сразу выйти на улицу, где звонкие голоса призывали купить вечерние газеты, но слово Ванрингэма – это слово Ванрингэма.

Памятуя об обещании, Джо направился в приемную, а дойдя до стеклянной двери, мгновенно замер. Потом, поправив галстук, смахнув с рукава пылинку, распахнул дверь и вошел.

Во всем Лондоне трудно отыскать приемную красивее, чем та, что предназначена для клиентов Мортимера Басби. Издательство его зависит от богатых и праздных клиенток, и он расстарался воссоздать в приемной атмосферу светского салона, не пожалев расходов на ситец и гравюры, на столики и пуфы, на яшму и цветы. Писатели часто бранили его, но все как один признавали: в приемной у него хорошо.

Джин Эббот, сидевшая на пуфе, никоим образом не наносила урона красоте приемной, мало того – она ее возносила на небывалую высоту. Готовясь к предстоящей встрече, Джин колебалась, надеть ли самое лучшее, что у нее только есть, чтобы, воздействуя на вампира портняжным искусством, очаровать и обворожить его, или же накинуть платьишко поплоше и бить на жалость. Она выбрала первое и поняла, что поступила мудро, ибо ощущала сейчас то спокойствие, какое ощущают девушки, когда знают, что платье у них красивое, шляпка – тоже, а туфельки и чулки – вообще неотразимы.

Не пожалел о выборе и Джо, глядевший на нее, как медведь на плюшку. Воспитание не позволяло ему восхищенно крякнуть, но что-то такое в его голосе было, когда он сказал:

– Доброе утро. Чем могу служить?

Говорил он мягко, почти нежно, и Джин совсем ободрилась. Табби описывал ей что-то вроде ростовщика из мелодрамы, и только теперь она поняла, что, несмотря на шляпку, чулки и туфельки, жутко волновалась. Но какие волнения, когда собеседник так добр, учтив, почти нежен? Красивым она бы его не назвала, приятным – назвала бы, особенно ей понравились глаза. А так – приятный, подтянутый, худощавый.

– Прежде всего, мистер Басби, – улыбнулась она, когда Джо уселся напротив нее и подался вперед с почтительной сердечностью, обратив к ней не то чтобы красивое, но очень приятное лицо, – прежде всего, простите, что я к вам врываюсь.

– Вернее, – поправил он, – вплываете как дух летнего дня.

– Ворвалась я или вплыла, но надеюсь, что не оторвала вас от важных дел.

– Что вы, что вы!

– Конечно, надо было договориться заранее…

– Нет, нет! В любой момент, когда проходите мимо…

– Спасибо вам большое. Так вот, объясню, зачем пришла. Я только что рассталась с отцом…

– Будем надеяться, временно.

– …который просто рвет и мечет из-за вашего счета.

Джин перестала улыбаться. Наступил момент стать серьезной и даже, если надо, суровой. Она видела, что и собеседник ее посерьезнел, и понадеялась, что это – не предвестье черствости.

– Ах да, счет! Позвольте узнать, какой именно?

– Тот, который вы ему послали. «Дополнительные расходы». Ну, вы знаете, его книга…

– Какая, собственно?

– «Воспоминания охотника».

– Так, так, так… Окраины империи, так сказать, аванпосты. «Как я спас носильщика Мбонго от раненой пумы». «Туземцы были радушны, и мы заночевали в селенье».

– Да, примерно.

– Какая шляпка! – восхитился Джо. – Как это умно, носить черные шляпки при белокурых волосах!

Джин показалось, что он уходит от темы.

– Дело не в этом, мистер Басби, – сказала она. – Дело в том, что мой отец…

– Простите, кто он?

– Сэр Бакстон Эббот.

– Просто «сэр» или баронет?

– Баронет. Но дело и не в этом.

– Да, верно, – согласился Джо, сраженный ее логикой.

– Тогда не будем отклоняться от темы. Дело в том, что мой отец…

– Теряется в догадках?

– Вот именно. Его недвусмысленно заверили, что деньги, которые он дал в начале, – вся сумма целиком, а теперь вдруг какие-то новые счета!

– Разрешите взглянуть?

– Да, пожалуйста.

– Так, так, так…

– Вам тоже кажется, что счет завышен?

– Не то слово! Раздут до небес.

– Значит?

– Досадная нелепость. Сейчас же урегулируем.

– Спасибо.

– Не за что.

– А как вы урегулируете?

– Я хотел сказать – аннулируем. Ликвидируем. Вычеркнем напрочь из гроссбуха. Вырубим под корешок и присыплем солью.

Хотя лицо его сразу показалось Джин приятным, равно как и манеры, она и надеяться не смела на такой благополучный исход.

– О-о, мистер Басби! – пискнула она. Собеседник ее слегка смутился.

– Простите, – сказал он. – Вы, вероятно, заметили, что все время называете меня «мистер Басби». А почему, собственно?

Джин удивилась.

– Потому что вы мистер Басби.

– Улыбнитесь еще, вам очень идет. Нет, я не мистер Басби.

– А кто же? Его партнер?

– Даже не друг. Так, прохожий. Щепка, дрейфующая по реке жизни.

Он изучал счет, ласково улыбаясь.

– Ну, класс, – приговаривал он. – Истинный шедевр. Хотите знать, как Басби рассчитывает эти расходы? В широком смысле – это сумма, которую он надеется содрать с незадачливого автора, не опасаясь полиции. Происходит это так: он идет обедать. Официант протягивает меню. «Икра», – читает Басби, и сердце у него приятно ёкает. Но тут взгляд падает на правую колонку, и его пронзает страшная мысль: может ли он позволить себе икру? Он готов обронить скорбное «нет» и заказать котлетку с картошкой, когда вспоминает…

Джин уже давно что-то бормотала, словно ее машина на крутом въезде.

– Вы… то есть вы… – наконец проговорила она, – не имеете никакого отношения к издательству? Вы просто валяли дурака? А я надеялась…

– Нет, нет!

– А как же! Сами сказали, счет аннулируем.

– Я и хочу его аннулировать.

Спокойная уверенность его тона произвела на Джин впечатление.

– Вы меня не разыгрываете? – умоляюще спросила она.

– Ну что вы! Когда я сказал, что я – не друг Басби, я не имел в виду, что мы не знакомы. Я его прекрасно знаю, сумею согнуть как тростинку.

– Как?

– Воззову к его лучшим чувствам.

– Думаете, получится?

– Кто его знает! Вдруг у него золотое сердце, хотя я что-то не замечал.

– А если не золотое?

– Значит, по-другому попробуем. Ничего, все образуется.

Джин засмеялась.

– Мама всегда так говорит. Что бы ни случилось, она свое: «Ничего, все образуется!»

– Очень разумная женщина, – одобрил Джо. – Надеюсь с ней познакомиться. Так вот, я уверен, мы сумеем привести все к счастливой развязке. Не волнуйтесь больше.

– Это трудно.

– Оттого, что вы не знаете, с кем имеете дело.

– Вы про Басби?

– Нет, про себя. Когда мы познакомимся ближе, вы поразитесь моим талантам. А теперь остается самая мелочь – вы подождете тут или пойдете сразу?

– Пойду? Куда?

– В ресторан, заказать столик. Давайте отправимся в «Савой». Не возражаете? Очень удобно, совсем рядом.

– Меня уже пригласили!

– Тогда, конечно, лучше идти сейчас. Успеете позвонить и отменить свидание.

Джин призадумалась. Если этот оригинальный человек и вправду может уговорить Басби, то в ответ, из любезности, надо принять его приглашение.

– Мне очень полезно, – прибавил он, – показаться на публике с девушкой в такой шляпке. Мой социальный престиж мгновенно подскочит.

– Я с приятельницами договорилась… – дрогнула Джин.

– Ну вот и бегите, позвоните им. Через несколько минут я – с вами. В малом зале, хорошо? Там спокойнее, а мне многое надо вам сказать.

Через четверть часа Джин, сидевшую в вестибюле «Савоя», позвали к телефону. Она нехотя пошла к кабинке. Мейбл Первис, организовавшая встречу старых школьных подружек, прийти на которую Джин отказалась несколько минут назад, сожалела, укоряла, настаивала, и Джин боялась новых препирательств.

– Алло! – проговорила она. – Я слушаю. Да, да – я, Имоджин!

Ей ответил мужской голос:

– Прекрасно. Ну что ж, все улажено.

– Как?

– Басби поставил на счете роспись: «получено»!

– Неужели вся сумма?

– До последнего пенса.

– Ой!

– Я знал, что вы обрадуетесь.

– Вы просто волшебник! Как вам это удалось?

– Подробности при встрече.

– А когда?

– Через минутку.

– Хорошо. Я жду.

– Непременно. А, да, еще одно!

– Да?

– Вы выйдете за меня замуж?

– Что?!

– Замуж.

– Замуж?

– Именно. За-муж. Зельц, артишок, майонез…

Джин беспомощно хихикнула.

– Вы рыдаете? – спросила трубка.

– Нет, я смеюсь.

– Н-да, худо дело. А каким смехом, глумливым? Нет, скорее зловещим… Вы что, не хотите за меня замуж?

– Нет.

– Тогда, пожалуйста, закажите для меня полусухого мартини. Я сейчас приду.

– А почему? – допытывался Джо.

Джин рассматривала закуску, сообразив, как всегда, слишком поздно, что сделала неправильный выбор.

– Вам не кажется, – осведомилась она, – что мне надо было заказать сардинки?

– Мне кажется, – ответил он, – что вам надо выйти за меня замуж.

– Вместо картофельного салата и пикулей…

– Не будем отвлекаться, – мягко напомнил Джо. – Видимо, вы не заметили, что я оказал вам самую большую честь, какую мужчина может оказать женщине. Так, во всяком случае, я где-то читал.

– Заметила.

– Тогда не увиливайте! При чем тут какие-то пикули? Я предложил вам выйти за меня замуж. Вы ответили – нет. Теперь я спрашиваю почему.

– Я обещала маме, что не выйду замуж за человека, с которым знакома пять минут.

– Вот тут вы ошибаетесь! Около двадцати.

– Все равно. Мы же совсем незнакомы!

– Девушки часто пускают в ход этот довод. А позже обнаруживается, что еще в палеозойскую эру он был головастиком, она – рыбкой. Глупейшее положение!

– Вы думаете, и мы с вами так?

– Конечно. Помню как сейчас. Какое было время! Рай, да и только.

– Я не люблю головастиков.

– Ничего. Я с тех пор продвинулся. Во-первых, я написал пьесу.

– Да их все пишут!

– Это верно, но мою-то поставили! Успех – оглушительный. Хотите расскажу? Рецензии почитаю? Они тут.

– Попозже, ладно?

– В любой момент, как только вам захочется.

– Я очень рада за вас и с удовольствием послушаю, но вы ведь еще не рассказали про Басби.

– Ах, про Басби…

– Ну да!

– Пустяки какие! Вам что, правда интересно?

– Начинайте с начала и ничего не пропускайте. Это чудо какое-то!

Джо отхлебнул рейнвейна.

– Тут и говорить не о чем. Для меня это мелочь. Ну, если желаете, извольте. Сценарий развивался так… Расставшись с вами, я направился к нему. «Эй, Басби!» – воскликнул я. Он ответил: «А, это вы!» – «Вот, – говорю, – заглянул по поводу счета».

– А он…

– А он… Нет, все еще я. Признаюсь, начал я не с той реплики.

– Воззвали к лучшим чувствам?

– Вот именно. Сказал, что одна прелестная девушка, самая красивая на свете, с изумительнейшими глазами, точно оживший персонаж картины «Vie Parisenne» [31], просит у него одолжения. Неужели он ей откажет? Неужели допустит, чтоб изумительнейшие глаза утонули в слезах? Неужели осмелится сразить ее седовласого папу…

– У него только виски поседели.

– …папу с седыми висками, сообщив, что вымогательство не отменяется и папе придется выворачивать карманы, наскребая 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов? Неужели из-за грязной, мелкой жадности он ввергнет счастливое семейство в пучину бедствий и побудит славного охотника пожалеть о том, что он вообще видел яростного носорога? Однако намерения его именно такими и были. Я умолял его подумать. Я убеждал, что это говорит не он, не Мортимер Басби. Я упрашивал сделать великодушный жест. Да, кстати, про глаза, – перебил себя Джо. – Пожалуй, многие скажут, что они – синие, как летние сумерки в Калифорнии, и, в общем, будут правы. Глаза – синие, но иногда отсвечивают зеленоватым, словно море на…

– Да оставьте вы их! Глаза как глаза.

– Нет. Единственные на свете.

– Что ж, их уже не исправишь. Итак, вы попросили его сделать великодушный жест, а он…

– Грубо отказался. Тогда жест сделал я. Поднял руку, занес над его спиной – ладонь моя парила как бабочка, готовая опуститься на прелестный цветочек…

– Что же тут страшного?

– А вот что! Еще утром он обмолвился, что спалил на солнце плечи. Ну, все покатилось, как по маслу, которым он забыл натереться. Я пригрозил, что, если он не последует велениям совести, я буду хлопать еще и еще. Конечно, он позовет на помощь, но пока она не прибудет, я успею надавать ему шлепков пятьдесят, не меньше. Не слишком ли высокая плата, спросил я, за удовольствие содрать с отставного охотника 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов? Басби проникся моими доводами, довольно резво потянулся за ручкой и подписал. Аннулированный счет – перед вами. Вернее, – поправился Джо, выуживая листок и промакивая салфеткой – он в масленке. Вот, пожалуйста!

Джин благоговейно приняла подарок.

– Вы самый поразительный человек на свете!

– Ничего, неплохой. Но согласитесь, если вы так считаете…

– Нет, нет, восхищение не простирается дальше.

– Ах, бросьте! Еще одно усилие, и…

– Простите, не могу.

– Как же вы пожалеете! Когда будет поздно, вы поймете, что потеряли. Будете страдать и… как это?.. да, терзаться. Давайте все-таки обсудим. Что вам мешает?

– Начать с того, что я уже обручена. Обещала выйти замуж за другого.

– Вы и на ленч обещали с другими пойти.

– Да, правда.

– Обручены, значит? – задумался Джо.

– Да.

– Обручены?

– Сколько можно спрашивать? Да.

– Кто ж этот гад?

– Вы с ним незнакомы.

– Ладно, расскажите мне все. Он вас достоин?

– Вполне.

– Вам это просто кажется. Богат?

– Беден.

– Так я и думал. Охотится за вашими деньгами.

– Какими деньгами?!

– Разве ваш папа в них не купается?

– Да у него нет ни гроша. Мы горсткой риса обедаем, как кули. Поэтому я и ем сейчас так много. Когда еще мясо перепадет!

– Мне всегда казалось, у баронетов – куча денег.

– У моего – нет.

– Странно. А в рукописях, которые шлют моему бывшему издателю, у баронетов всегда мешки. Кстати, в этих романах баронеты на дух не переносят нищих поклонников. Тут же хватаются за хлыст. А ваш папа – как? Проявляет активность?

– Ну что вы!

– Тогда я вообще не верю, что он баронет. Так, дворянин без титула.

– Понимаете, ему еще неизвестно, что у меня бедный поклонник.

– Вы не сообщили о чудовищных тенетах?

– Не сообщила.

– Какое малодушие!

– Да нет, я просто хочу, чтоб они сначала познакомились, понравились друг другу. А уж потом все скажу. «И никогда еще так радостно и весело не звонили колокола в деревенской церквушке…»

– Остановитесь! Мне дурно!

– Прошу прошения. А вы пришлете нам свадебный подарок.

– Еще чего! Я вообще не одобряю вашей затеи. Нет, что за чушь! Вы немедля должны все расторгнуть! Напишите ему, сообщите, что все отменяется, и бегите со мной в ближайшую регистратуру.

– Вы думаете, это забавно?

– Мне лично доставит огромнейшее удовольствие.

– А мне – нет.

– Так не станете ему писать?

– И не подумаю.

– Воля ваша. Подгонять вас, разумеется, не буду…

– Это видно.

– Стану ухаживать, чинно, плавно, заведенным порядком. Ни одного поступка, которого не одобрила бы самая почтенная тетушка. Прежде всего расскажем друг другу о себе.

– К чему это?

– Чтобы выявить общих друзей, общие вкусы и так далее. На этом фундаменте уже можно строить. Того, что мы вместе резвились в палеозойской эре, недостаточно. Придется начинать с нуля, словно ничего и не было. Более того, от фактов не уйдешь – вы даже не знаете, как меня зовут. Да, кстати! По телефону вы обронили весьма странное слово. Если не ошибаюсь, вы назвались Имоджин.

– Так меня зовут.

– Какое мерзкое имя! Как оно вам досталось?

– Мама, наверное, дала.

– Не хочу говорить о ней дурно…

– Вот и не говорите.

– Но я просто не могу называть вас таким именем.

– А вам не приходило в голову называть меня «мисс Эббот»?

– Такая официальность для старого друга? Помилуйте!

– Вообще-то меня зовут Джин.

– Вот это дело. Джин, джинн, «Джинджер»… Вот, буду называть вас – Джинджер! У вас волосы, как этот напиток.

– Ничего подобного!

– Не спорьте. Золотисто-рыжие. А вообще-то сойдет и Джин, тоже напиток. Джин… Джи-и-ин… Да, неплохо. Ну, переходим к общим друзьям. Как это связывает! Итак, вы знаете Фарадея?

– Нет. А вы знаете Мейбл Первис?

– Нет. А Томсона, Баттервота, Аленби, Джукса и Десборо-Смита?

– Нет, нет, нет, нет, нет. Теперь девицы. Мэрридью, Клергхорн, Фостер, Уэнтворт, Бейтс?

– Ни одну. Видимо, мы вращаемся в разных кругах. Где вы живете?

– Уолсингфорд Холл, в Беркшире.

– Ясно! Деревенская глушь. Где там возьмешь Фарадея или Томсона! А домик хоть симпатичный?

– Нет.

– Странно. Название красивое. В чем дело?

– В том, что мой двоюродный прапрадед отстроил его в викторианском стиле. Уродство – жуткое! Сейчас пытаемся продать.

– Правильно. Тогда вы переедете в Лондон. Познакомитесь с Фарадеем, Томсоном и тэ пэ.

– Дом такой страшный, что одна надежда на какого-нибудь астигматика.

– Есть кто-нибудь на примете?

– Да. Постучите по дереву! Одна американка, княгиня Дворничек. Ой, что с вами?

– Вот! – невнятно вскричал Джо, ибо в кулак, которым он долбанул по столу, вонзились зубцы вилки, и он его посасывал. – Я знал, стоит поболтать подольше, и непременно вынырнет… скажем так, общий знакомый.

– Вы знаете княгиню?

– Еще бы! Она моя мачеха.

– Не может быть!

– Очень даже может. У меня и справка имеется.

Джин смотрела на него, раскрыв рот.

– Значит, вы – брат Табби? Тот самый Джо?

– Разумеется, я брат Табби. Конечно, я – Джо. Хотя, принимая во внимание мою славу, вернее бы сказать, он – мой брат. Подумать только, вы с ним знакомы! Ну, ну! Говорите!

– Что?

– Ах, как тесен мир!

– Да нет, просто совпадение. Как раз сегодня Табби мне о вас рассказывал.

– Но брат я ему – далеко не только сегодня. Нет уж, увольте! Много дней, дождливых и солнечных, ясных и слякотных… – Джо резко прервал себя. – Вы не с ним случайно помолвлены?

– Нет, – суховато ответила Джин, вспомнив, что еще не простила Табби.

– Это хорошо! Не хотелось бы ломать счастье брата. Значит, рассказывал про меня… Достойнее темы ему не выбрать! А что он говорил?

– Что вы служите у Басби.

– Басби тоже так думал. Пришлось его просветить. Обидно, досадно, но – пришлось. А что еще?

– Что вы не очень ладили с мачехой.

– Мягко сказано. Подробности были?

– Сказал что… а, да!.. она вас выгнала.

– Значит, вот какая версия гуляет по клубам? Позвольте же сообщить, что из дома я ушел по собственной воле, своим ходом. Лучше я расскажу сначала, вы еще больше меня оцените. Как-то утром, ни с того ни с сего, она требует, чтоб я женился на денежной кубышке, которую я терпеть не мог. Я ответил – нет. Мы заспорили. Не буду передавать этот спор дословно, передам самую суть. Теперь запомните: пронзительный и злобный голос – это мачеха. Глубокий, мужественный, твердый – это я. «Ты на ней женишься, женишься, жени…»

– Она в самом деле так верещит?

– Так, и не иначе. Мерзейшая манера. Собрав волю в кулак, я ответил твердо и мужественно: «Есть вещи, не подвластные чужой воле. Вдобавок я дожидаюсь юную Джинджер!»

– Джин!

– Хорошо. «Я жду юную Джин. Нечего сказать, коллизия! Она вот-вот появится, а я – женат». Мачеха сверлит меня взглядом через лорнет. «Это твое последнее слово?» Я закурил: «Да!» Веско так, со значением. «Ты осознаешь все последствия?» – «Да», – снова ответил я и покинул дом, презрев ее золото. Здорово, правда?

– Ничего особенного. Всякий бы так.

– Табби – ни за что! И Фарадей, и Томсон. А уж тем более Десборо Смит! Способен на это лишь человек высшей пробы. Неужели вы за него не выйдете?

– Нет, спасибо. К тому же я вам не верю.

– Вообще-то вы правы, я все выдумал. А почему вы догадались?

– Табби рассказывал, что вы ушли, когда вам был двадцать один год. Даже она не станет женить такого младенца.

– Какой прозорливый ум! – восхитился Джо. – Глаза, волосы, зубы, а тут еще ум! Как говорится, все при ней. Что ж вы удивляетесь, что я выбрал именно вас на роль миссис Ванрингэм?

– А почему, по правде, вы ушли из дома?

Джо стал серьезным и ответил не сразу:

– Были причины.

– Какие?

– Поговорим о чем-нибудь другом.

Джин поперхнулась и покраснела. Обычно мужчины из кожи вон лезли, выказывая ей всяческую почтительность. К унижениям она не привыкла.

– Что ж, – сказала она, – предложите две-три темы, которые вас не оскорбят.

Даже ей самой показалось, что это глуповато. Видимо, казалось так и Джо – строгость сбежала с его лица, рот опять растянулся в знакомую усмешку.

– Простите, – сказал он.

– Ничего, – отчужденно отозвалась Джин.

Сильнее всего ее уколола несправедливость. Нет, что ж это – сначала завлекли, а потом выставили дурой! Если мужчина, в сущности, заявляет: «Я – жизнерадостный идиот, давайте болтать всякую чушь, пока не надоест», – так его и воспринимаешь. Как не обидеться, если он, нарушая правила игры, чопорно изречет: «Мадам, вы забылись!»

– Кажется, я был резковат.

– Вы были грубы. Это хамство какое-то!

– Хорошо сказано. У вас – истинный дар слова.

– Я задала естественный…

– Знаю, знаю! И каюсь. Простите, вырвалось. Ваш вопрос оживил картины, которыми мне не хотелось бы любоваться, вот я и огрызнулся, как пес, которому отдавили больную лапу. Разумеется, я скажу, почему ушел из дома.

– Спасибо, незачем. Мне неинтересно.

– Еще как интересно! Не вставайте в позу.

– Простите.

– Ладно, оба виноваты.

Джин поднялась.

– Мне пора!

– Ерунда. Вы еще не съели сладкое.

– Мне не хочется.

– Тогда зачем заказывали? – сурово укорил ее Джо. – Три шиллинга! Я – не миллионер. Видит бог, я вас не попрекаю, мне для вас фруктовых салатов не жалко, сколько бы они…

– До свидания.

– Вы что, правда уходите?

– Правда.

– Так… Тогда я сейчас завою.

Джин направилась к выходу, и вслед ей раздался низкий, зловещий вой. Она вернулась.

– Присядете? Или продолжать?

Джин села, чувствуя то, что, по расследовании, признала беспокойством. Впервые разглядела она, что угрожало безмятежности ее души. Конечно, она не стала пылью под колесами его колесницы [32], но все-таки он принудил ее сесть, и она села, с тревогой ощущая, что под маской клоуна скрывается характер посильнее, чем у нее. Видимо, этот человек добивается того, чего хочет.

– Если вы любите выставлять себя на…

– Обожаю! Вот – фруктовый салат. Ешьте его с должным почтением. Так, а теперь перейдем к причинам моей разлуки с княгиней Дворничек. Я ушел, потому что не могу видеть убийства.

– О чем вы?

– Об отце. Тогда он был еще жив. Убить его ей удалось только через год.

– Убить? – удивилась Джин.

– О, я не имею в виду малоизвестных азиатских ядов! Изобретательной жене тонкого, ранимого человека они не требуются. Ее метод – отравить ему жизнь.

Джин промолчала, Джо продолжал. Глаза у него стали задумчивыми, а голос – едким.

– Вы хорошо ее знаете?

– Не очень.

– Если хотите узнать получше, посмотрите мою пьесу. Я ее там описал со всеми потрохами, все ее любимые присказки, все привычки. Всех ее альфонсов. Хлесткая получилась штучка. Слава богу, мачеха – заядлая театралка. Была, во всяком случае. Когда вернется, наверняка посмотрит. Продерет ее до нутра!

Джин стало холодно.

– Вы очень злой, – сказала она.

– Злой. Но не очень. Я любил отца. Да, когда княгиня увидит пьесу, ее проберет. Тот же эффект, что в «Гамлете». Тоже, кстати, драматург неплохой. Но боюсь, тем и кончится. Мачеху не перевоспитаешь. Она неизлечима. События, о которых я писал, случились давно, но она и сейчас такая же.

– Какая?

– Позорится с мальчишками вдвое моложе ее. Так было при отце, так и сейчас. Наверное, князь фон цу Дворничек – юнец лет двадцати с хвостиком, надушенный, завитой… Годы ее не сломают. Она и в восемьдесят такой останется. А может, опять выйдет замуж. В один прекрасный день у меня появится отчим, похожий на мальчишку из шубертовского хора. Когда я встретил Табби с год назад, он уверял, что указывают на некоего Пика. Вроде бы торчит около нее, как приклеенный. Надеюсь, все-таки нет. Видел я этого Пика на вечеринках, полное ничтожество. А вообще-то ее излюбленный тип. Ладно, хватит с вас семейных сплетен. Закурить хотите?

Протянув портсигар, Джо с изумлением увидел, что гостья его уже стоит и явно намерена уйти.

– Эй, куда вы? – воскликнул он. – Мы еще пируем.

Джин искрила от ярости, ей хотелось визжать, царапаться, кусаться, но девушек ее класса хорошо дрессируют, и она выдавила ледяную улыбку.

– Мне пора.

– Пожалуйста, не уходите!

– Я и не заметила, что так поздно.

– Какое там поздно! Всего три часа. Разгар дня.

– Я обещала вернуться пораньше.

– А кофе? Как же кофе?

– Нет, благодарю.

– Всего один шиллинг 6 пенсов!

– Я не хочу кофе.

– Как грустно! А я-то собирался провести с вами еще часик-другой…

– Простите.

– Ну, раз пора, значит – пора. Тогда договоримся.

– О чем?

– Как о чем? О новой встрече, разумеется. Где, когда?

– Не знаю. Я редко бываю в Лондоне. До свидания.

– Минуточку…

– Простите, – оборвала Джин. – Я совсем опаздываю. Спасибо большое. Прощайте.

И выскочила из зала, не успел он и стул отодвинуть. Когда через минуту он вылетел на улицу, ее уже и след простыл. Он постоял, удивленно озираясь. Возможно, ему почудилось. Но как-то она внезапно ушла…

Вспомнив, что еще надо уплатить по счету и бегство его может посеять смятение в рядах прислуги, он вернулся к столику, заказал кофе и попросил железнодорожное расписание.

Задумчиво глотая кофе, Джо принялся листать страницы, пока не добрался до буквы «У».

По пути домой Джин Эббот гнала малолитражку на всей скорости. Пожалуй, самая хладнокровная девушка, и та вспылит, если ей сразу после завтрака скажут, что ее возлюбленный – прихлебатель, а через несколько часов, тоже после еды, прибавят, что он – ничтожество. А когда хладнокровная девушка выбита из колеи, она выпускает пары и, пренебрегая дорожными правилами, разгоняет стрелку спидометра до отметки «55». Стиснув зубы, меча из глаз искры, Джин пролетала через сонные английские деревушки, словно язычок пламени.

Выигрыш получился двойной – езда, несомненно, облегчила ее чувства, а заодно и доставила ее в деревушку, раскинувшуюся на берегу реки в полумиле от ворот Уолсингфорд Холла, да так стремительно, что, взглянув на часы, она обнаружила, что, прежде чем улещивать Чиннери и играть с ним в гольф, еще можно нанести коротенький визит на «Миньонетту».

Притормозив у ворот на заливной луг, Джин заспешила по тропинке вдоль реки и вскоре увидела плавучий домик.

Там, где речка переходила в миниатюрную заводь, «Миньонетта», связанная с материком хлипкими мосточками, стояла на приколе у плакучих ив, окаймлявших луг, усеянный лютиками и ромашками. Судно было небольшое, приземистое, на заре юности – снежно-белое, а сейчас, так и не дождавшись ни мазка краски, – отвратно-серое. Такая неказистость в сочетании с поломанными поручнями придавали ему самый забубённый вид, точно накануне оно как следует гульнуло.

Когда Джин поднялась на борт, Адриан Пик обследовал маленький салон, которому предстояло полтора месяца служить ему и спальней, и гостиной. Нерешительным пальцем он потыкал диванчик, и на смазливом лице проступило то выражение, которое бывает у мужчины, если его втравили в неприятности и он только теперь понял их масштабы. Изнеженный Адриан открывал, что плавучий дом «Миньонетта» далеко не отель-«люкс».

Был Адриан красив, эффектен, строен, изящен, правда – несколько хрупок, что подчеркивали выразительные томные глаза. Дамы считали его слабеньким и частенько просили посидеть спокойно, пока вытрут ему лоб одеколоном. Княгиня Дворничек полагала, что его надо подкормить, и долгие месяцы пичкала икрой, трюфелями, цыплятами, персиками «Мельба» [33], мороженым и ликером в ресторанах высшего класса. Но хотя деликатесов он проглотил в количестве, равном его собственному весу, выглядел он по-прежнему томным и хрупким.

Табби Ванрингэм, как мы уже знаем, считал его прихлебателем. Джин жарко отвергла это обвинение, но, пожалуй, стоит к нему приглядеться.

Конечно, смотря как толковать понятие «прихлебатель». Такими молодыми людьми Лондон просто кишит. Подобно саранче, они живут тем, что сумеют урвать, – перепродают машины, пописывают светскую хронику, набрасывают интерьеры, участвуют в кинопробах (обычно ничем не кончающихся), а если удается найти крупного финансиста, организуют ночные клубы. Но все-таки всему другому предпочитают жить на дармовых завтраках, обедах, ужинах да пить в гостях коктейль, заедая сосиской на палочке.

Если «прихлебатель» подходящее к ним слово, тогда Адриан Пик, несомненно, прихлебатель самый доподлинный. Припомним также, что брат Табби, Джо, обозвал его «ничтожеством», а всем филологам известно, что «прихлебатель» и «ничтожество» практически однозначны.

Адриан перестал тыкать диван, принялся обозревать прочую мебель, и его передернуло. Но тут голос невесты призвал его на плоскую крышу.

Вид неотразимого красавца в белых фланелевых брюках и блейзере с гербом одного из лучших оксфордских клубов полностью восстановил ее душевное равновесие. Джо был забыт; отравленная стрела, которую всадил ей в грудь Табби, перестала саднить. Пусть Адриану и присущи мелкие недостатки, но до чего же он живописен! Любуясь им, Джин окончательно опомнилась. Ее поражало, как хоть кто-то, пусть даже Теодор или Джозеф Ванрингэмы, могли усомниться в его совершенстве. Видимо, свихнулись. Такое помрачение ума она замечала и у других гостей мужского пола, там, на вечеринке, когда Адриан вошел в ее жизнь. Мужчины недолюбливали Адриана, что свидетельствовало о том, насколько они слепы и тупоголовы.

– Ми-и-лый!

– А, привет, – откликнулся Адриан.

Восторг ее угас на мгновение, она удивилась, что там – немного обиделась, рассчитывая на более теплый прием. А может, это он обижен, что она запоздала. Обижался Адриан легко, особенно если ему хоть капельку перечили.

– Ой, прости! Никак не могла прийти раньше! – оправдывалась она. – Пришлось съездить в Лондон. Только что вернулась.

– Вот как?

– Условилась встретиться с подругами, а Бак захотел, чтобы я повидала в Лондоне одного человека. Тот прислал ему счет на сто фунтов. Бак считает, зря.

Такая странность кольнула Адриана. С «Миньонетты» открывался превосходный вид на Уолсингфорд Холл, и он надолго задерживался на нем взглядом, размышляя о том, как богат его владелец. Махина цвета сомон оскорбляла его вкус, смотреть на нее было все равно что слушать фальшивое пианино, но означала она огромные деньги в банке. Богачу вроде сэра Бакстона Эббота полагалось бы перебросить столь пустячный счет секретарше, пускай выпишет чек.

Но тут Адриана осенило: эти богачи вечно поднимают шум из-за мелких расходов. Ему припомнилось, как княгиня устроила дотошный допрос, почему берут лишних два шиллинга, да так разошлась, что чуть не разнесла вдребезги модный ночной клуб.

– В Лондоне, наверное, жарко, – заметил он. – А где ты поела?

– В «Савое».

– А я, – скривился Адриан, – в «Гусаке и Гусыне». Бр-р!

– Что, не очень вкусно?

– Просто пакость. Ты там бывала?

– Нет.

– Яичница с ветчиной. Интересно, как это они добиваются, чтобы ветчина стала черно-багровой? – Адриан мрачно окунулся в воспоминания. – Понять не могу!

В душе Джин ворохнулось слабое разочарование. Не такой встречи ждала она долгие дни, считая минуты. Теперь, когда свидание состоялось, все шло как-то не так. Беседа после долгой разлуки представлялась ей сплошной лирикой, но пока она не заметила ни одной лирической нотки. Словом, она храбро боролась с предательским чувством, которое именуется разочарованием.

– Ах, важно ли это! Ты здесь, и слава богу. Прыгай ко мне!

– Ладно. Отодвинься.

Адриан прыгнул легко и грациозно, как танцор русского балета, и они пошли по лютикам и ромашкам, усеивавшим тропинку, к маленькой рощице, благоухающей папоротником и ежевикой.

– Послушай, – очнулся Адриан, – а мыши там водятся? Ну, на этой посудине.

При всей своей храбрости, с этим сладить Джин не сумела; победило разочарование.

– Не знаю. А что? Ты их любишь?

– Мне послышалось, под полом кто-то скребется.

– А-а. Да это крысы.

– Крысы?!

– Водяные. Понимаешь, у них на «Миньонетте» свой клуб.

Обернувшись, Адриан бросил тревожный взгляд на «Миньонетту». Тонкие черты исказились, томные глаза стали еще печальнее. Что ж, от такого вульгарного, потрепанного суденышка только этого и жди…

– Крысы? – задумчиво повторил он. – Некоторые, мне кажется, сдохли прямо в каюте.

– Венок хочешь послать?

– То-то я почувствовал запах…

– Какой?

– Да уж, занятный.

– Что ж, посмеешься. Смеяться полезно.

– И простыни влажноваты.

– Нет, они сухие.

– Уверяю тебя, влажноваты. А диван – жесткий.

Рыжими волосы у Джин все-таки не были, но вспыхивала она, как рыжеволосые люди.

– Это тебе не яхта княгини Дворничек!

– А? – удивился Адриан.

– Говорят, твое излюбленное местечко.

– Кто?!

– Ее пасынок, Табби. Он у нас гостит.

– Что?!

– Разве княгиня тебе не сказала?

– Обронила, что он где-то в деревне, но я и внимания не обратил.

– Чудеса! А я-то думала, ты ее слушаешь, боишься словечко проронить.

И Джин тут же устыдилась. Перед глазами у нее встало лицо Джо Ванрингэма; тот смотрел, вздернув бровь, насмешливо улыбаясь. Да, такая фраза вызвала бы у него насмешку и презрение. Она вычеркнула Джо из жизни, но ей не хотелось бы, чтобы он насмехался над ней в видениях. Приятно ли, когда над тобой насмехаются еще и призраки?

Адриана ее слова встревожили. Он опечалился вконец.

– Джин, что случилось?

– Ах, ничего!

– Нет, что-то не так. Ты сегодня какая-то занятная…

– Угу. Вроде запаха в салоне.

– Джин, дорогая, в чем дело?

День для нее померк. Она считала, что отравленная стрела давно утратила свой яд, но острие ужалило снова, точно предсмертный укус издыхающей змеи.

– Ах, ничего! Просто Табби наговорил всякой чепухи.

– А что именно?

– Да ерунда! Болтал от нечего делать. Тебе нравится княгиня?

– Не очень.

– Тогда зачем ты плаваешь на ее яхте?

– Ну… она меня пригласила…

– Не приказала?

– Что ты? Просто не сумел отвертеться. Богатые дамы так обидчивы. Приходится быть дипломатом.

– Ах, Адриан!

– Не хотелось ранить ее чувства. Она старушка безвредная.

– Не такая уж старушка. И не такая уж безвредная. А ее чувства топором не ранишь.

– Джин, да что с тобой?

Джин растаяла. Ее вспышки гнева походили на летние грозы – налетят, пронесутся, и небо вновь рассияется. Она уже жалела, что поддалась низменным чувствам.

– Прости! Вот у нас с тобой и любовная ссора. Это я виновата. Сама не пойму, что со мной. Наверное, первородный грех. Но и ты виноват. Разве так можно? Пришла поворковать, а ты все про мышей и влажные простыни. Почему ты, например, не сказал, что рад меня видеть?

– Конечно, рад.

– Ну, хорошо, на «Миньонетте» не так уж роскошно. Разве ты не можешь с этим смириться, чтобы побыть рядом со мной?

– Какое там «рядом»! Меня засунули на эту посудину, а ты – там, в усадьбе. Уговорила бы отца пригласить меня в дом. Проще простого!

Джин, сорвав папоротник, наматывала на палец стебелек.

– Не дергай носом, я его пощекочу. Какой ты загорелый…

– Прошлым летом в Каннах, – похвастался Адриан, – я загорел дочерна!

– А ты прошлым летом ездил в Канны?

– Провел там весь июль и август.

– Вот бы поглядеть, как ты играешь в песочек! Ах да, конечно! Я вспомнила, ты же на яхте плавал…

– Э… да.

– Ох, уж эти яхты! И эти княгини! Адриан, мне бы хотелось, чтобы ты пореже с ней встречался. А то идиотам вроде Табби представляется случай проявить свой идиотизм.

Адриан подобрался.

– Что же такое он все-таки ляпнул?

– Ладно, скажу. Ему кажется, что ты с ней обручен.

– Обручен! С ней!

– Да он так болтал.

– Боже, какая нелепость! Какая дикая ложь!

– Конечно. Ты же не собираешься стать двоеженцем! Но не очень приятно, когда такое скажут.

– Да-да! Очень глупо. Что там, мерзко! Немудрено, что ты расстроилась. Придется с ним поговорить.

– О, уже все в порядке. Я его срезала, будь здоров! Распекла, как сержант на плацу, нескоро он осколки склеит. Видишь, что болтают люди?

– Ты права! Ах, как права! А ведь и всего-то ничего. Я ее пожалел. Одинокая, старая женщина…

– Что ты твердишь «старая»? На вид ей лет сорок, не больше.

– Ей легче, когда я рядом.

– Вот и объясни, пусть больше на тебя не рассчитывает.

– Она человек неплохой…

– Да я ничего против нее не имею. Конечно, она – жестокая, надменная, властная, мстительная карга… Вроде так говорят, «карга»? А теперь мне надо уходить.

– Нет, погоди!

– Надо. Обещала Баку вернуться пораньше, улестить мистера Чиннери.

– Кто это?

– Один наш постоялец.

Адриана рассмешило это странное слово.

– Мне хочется еще поговорить!

– О чем? О мышках?

– Нет, серьезно, Джин. Я встревожен.

– Могу тебе дать совет, прочитала сегодня в газете. Встаешь перед зеркалом, улыбаешься и повторяешь пятьдесят раз: «Я весел и счастлив! Я весел и…»

– Нет, серьезно. Мне не по душе все эти секреты.

– Ты подразумеваешь наше тайное обручение?

– К чему хранить его в тайне? Почему я должен скрываться на этом треклятом суденышке? Я знаю, тебе это кажется романтичным…

– Нет, нет! Ты не понял.

– …но это нас недостойно. Я не люблю уверток. Почему не открыть твоему отцу, что мы обручены?

– Чтоб он явился к тебе с хлыстом?

– Что?!

– Видишь ли, у баронетов такой обычай. Бедный поклонник? Хлыстом его! Я хочу, чтоб вы познакомились поближе, а уже потом мы сообщим. Поэтому ты на «Миньонетте». Наберись терпения, дорогой. Переноси мышей, запах и дожидайся счастливого финала. Ну, а теперь мне действительно пора. Мне давно пора вернуться!

Стараясь загладить недавнюю вспыльчивость и все, что она наговорила Адриану, Джин вложила в прощальное объятие теплоту, какую выказывала нечасто и не выказала бы сейчас, знай, что за ними наблюдают.

Мимо рощицы неспешно брел, а теперь остановился, как и подобает почтенному человеку, сидящему в первом ряду на собачьих боях, тихо остановился невысокий, кругленький, розовый субъект в мешковатом костюме и желтых тупоносых ботинках. На голове у него была шапочка, какие носят студенты американских колледжей. Лицо светилось умилением, как у старичка, которому нравится смотреть на счастливую молодежь.

Но Джин была гораздо счастливее до того, как заметила зрителя. Ойкнув, она высвободилась из объятий и помчалась через луг к машине.

А коротышка в мешковатом костюме улыбнулся простодушной улыбкой, сверкнув безупречно белыми зубами, которые не под силу создать природе, и пошел дальше.

Назавтра после визита в Лондон утро было ясное и солнечное. Зона высокого давления, простирающаяся над Британскими островами, все еще простиралась над ними; солнце, такое же веселое, как накануне, сверкало над деревушкой, подкрашивая крытые соломой коттеджи, живописную церковь, поилку для скота и «Гусака и Гусыню», единственный местный кабачок. Чуть дальше лучи отыскали и озарили Джо Ванрингэма, меланхолично шагающего вдоль реки.

Причиной его меланхолии был завтрак в «Гусаке и Гусыне». Теперь он с тревогой всматривался в будущее.

Когда накануне днем он сел на первый же поезд в рыночный городок Уолсингфорд и добрался на такси до деревушки Уолсингфорд Парва, действовал он, не ведая местных условий. В Уолсингфорд Парве, он полагал, несомненно найдется уютный деревенский домик, откуда он сможет с полным комфортом вести боевые действия. Но Уолсингфорд Парва могла ему предложить только «Гусака и Гусыню», скромную пивнушку, в этом качестве вполне приемлемую. Владелец ее, Дж. Б. Аттуотер, имел лицензию на продажу пива и более крепких напитков. Жаждущие дети земли заходили сюда опрокинуть пинту и посидеть до закрытия. На постояльцев она рассчитана не была. Постояльцы приводили ее в смятение, прибытие же Джо через неполный час после коротышки в мешковатом костюме погрузило в состояние, которое в старину звалось меланхолией.

Поднатужившись, гостиница выдала все, на что была способна, но результат оказался жутковатым. Джо чем дальше шагал, тем отчетливее видел, что продолжительное пребывание под крышей Дж. Б. Аттуотера будет жестоким испытанием и потребует от человека всей его стойкости и целеустремленности.

Он как раз терялся в догадках, отчего это Дж. Б. Аттуотер, покупая матрацы, отдал предпочтение тем, которые набиты шлаком, когда увидел заросли плакучей ивы, загораживающие реку, а подойдя, разглядел смутные очертания «Миньонетты».

Плавучие домики всегда привлекают. Этот казался совсем заброшенным, и даже менее пытливая натура сочла бы прямым своим долгом наведаться туда. Джо взобрался по узким мосткам и встал на палубе – превосходнейшая позиция для обзора Уолсингфорд Холла. Правда, он уже видел его со двора «Гусака и Гусыни», но оттуда дом просматривался не так подробно. Теперь Джо разглядывал его не спеша, он морщился и терзался, усадьба напоминала ему консервный завод, но испытывал и благоговение – да, домик жуткий, и все же в нем живет прекрасная дама. Так истовый паломник вглядывается в уродливый храм.

Созерцание прервал глухой стук – потирая макушку, появился Адриан Пик, который разыскивал в салоне свой портсигар. Низкие двери пароходных салонов весьма коварны. К ним приспосабливаешься постепенно.

Беседа началась не сразу, оба неприятно удивились. Как Джо уже отметил в разговоре с Джин, Адриан не числился среди его любимцев, а для Адриана Джо был случайным лондонским знакомым, с которым он ничуть не хотел встречаться еще и в деревне.

– Э, здрасьте, – промямлил Адриан.

– Доброе утро! Я вторгся в частные владения?

– Ничего.

– Я не подозревал, что тут кто-то обитает. Это ваша посудина?

Адриан кисло окинул взглядом свое пристанище.

– Нет, не моя, – ответил он. – Снял ненадолго.

– А я в инфекционной больнице «Гусак и Гусыня».

– Я там столуюсь, – удрученно буркнул Адриан.

Джо смотрел еще удрученнее. Даже в чернейших своих думах о «Гусаке и Гусыне» он не предполагал, что к тамошним мерзостям добавится еще и компания Адриана Пика.

– Как раз иду туда, – сообщил тот. – Вы уже завтракали?

– Да. Яичница с ветчиной.

– Видимо, про другие блюда они не слышали. Вчера мне тоже ее подавали. Интересно, как они добиваются такого цвета у ветчины?

– Силой воли? – предположил собеседник.

– А вы пробовали пойло, которое там называют кофе?

– Ни разу в жизни! – отозвался Джо, хотя жить ему доводилось даже во французских гостиницах.

В глазах Адриана затеплилась некая сердечность. Как мы уже отмечали, Джо он недолюбливал, но сейчас узрел в нем сочувствующую, родственную душу.

– И хлеб там паршивый! – прибавил он.

– Верно, – согласился Джо. – А вот что вы делаете в плавучем доме? Пишете роман?

– Да нет. Просто живу на природе.

– Ну да? Что ж, вам виднее.

Они снова помолчали.

– Пора двигаться, – заметил Адриан. – Вам в мою сторону?

– Хотел бы, если не возражаете, еще побыть тут.

– Пожалуйста.

– Может, даже искупаюсь, если вы и вправду не против.

– Полотенца в салоне, – сообщил Адриан, обуздав порыв предупредить насчет притолоки. Скоротечное чувство исчезло как ни бывало. Трезвый рассудок подсказал, что ему именно хочется, чтобы Джо хряснулся затылком.

Оставшись один, Джо снова стал рассматривать усадьбу. Но едва он приступил к этому занятию, как увидел, что мечтания его того и гляди перебьют. Через заливной луг спешила высокая стройная девица.

Сэр Бакстон был человеком слова. Пообещал, что пошлет мисс Виттекер в плавучий дом с приглашением для его обитателя, и вот она несет записку. Пруденс подошла к мосткам и посмотрела наверх. Джо подошел к сломанным поручням и взглянул вниз. Он не знал, кто это видение, но, раз отсутствует хозяин, общаться с ним придется ему.

– Доброе утро! – начал он.

– Доброе утро! – отозвалась мисс Виттекер.

– Приятный денек!

– Мда-ум! Мистер Пик?

Джо безмятежности не утратил. Вчера его обвинили в том, что он – Дж. Мортимер Басби, а после этого не страшно ничего. Без особого жара он объяснил, что не был и не стал мистером Пиком.

– Он ушел в кабачок завтракать. Возможно, нехотя входит в зал черно-багровой ветчины. Моя фамилия – Ванрингэм.

Слова эти неприятно изумили его гостью. Вздернутый носик сморщился, и она пропела с явным, безошибочным отвращением:

– Ва-а-анрингэ-эм?..

– Вам не нравится?

– Я знакома с одним Ва-анрингэ-эмом, – отвечала мисс Виттекер и, по-видимому – сочтя, что дала исчерпывающее объяснение, отбросила тошнотворную тему.

– Сэр Бакстон Эббот послал меня с запиской к мистеру Пи-и-ку. Оставлю ее в салоне, на виду. Вернется – прочитает.

Однако говорила она неуверенно, и Джо заметил, как опасливо она пробует ногой место, где мостки упираются в речной берег.

Судя по всему, особого доверия сходни ей не внушили. Рыцарь ринулся на помощь деве в беде [34].

– Не надо, не поднимайтесь! Я спущусь, возьму.

И он прыгнул.

Мы уже видели, с какой гибкой грацией осуществил этот подвиг Адриан Пик. Джо повезло меньше. Приземлившись, он споткнулся, покачнулся, схватился руками за воздух, но, окончательно смутившись, обнаружил, что, вместо воздуха схватил растерявшуюся секретаршу, и немедля ее освободил.

– Э… простите, как неловко получилось…

– Ничего.

– Потерял равновесие…

– Все-е в поря-я-дке, – пропела Пруденс.

Джо взял записку и задумчиво ее повертел. Надпись «А. Пику, эсквайру», его опечалила. Насколько лучше смотрелось бы «Дж. Дж. Ванрингэму, эсквайру»!

Записка, несомненно, была приглашением. На мыльной фабрике затевался пир, и обитателя «Миньонетты» туда приглашали. Как видно, арендовав плавучий дом, он попал в орбиту гостеприимного сэра Бакстона.

Но на обитателя задней комнатки в «Гусаке и Гусыне» гостеприимство не распространяется. Когда доходит до пиршеств в Уолсингфорд Холле, те, кто плесневеет в «Гусаке», могут оставить надежду. Их даже не принимают в расчет. Короче, приехав в Уолсингфорд Парву, Джо не продвинулся ни на шаг. Он был так же далек от Джин, как если бы сиднем сидел в лондонской квартире.

Все преимущества Уолсинфорда явно достанутся Адриану, шкиперу «Миньонетты». Он-то будет скакать туда-сюда, как кролик, что там – видеть Джин каждый день. А на долю Джозефа Ванрингэма достанется, самое большое, Дж. Б. Аттуотер, со всей его лицензией на продажу пива и более крепких напитков, да придурковатая девица с аденоидами, которая подавала завтрак.

Да, ужасно и горько, ничего не скажешь. Он понимал это; но долго кукситься себе не позволил. У мужчины, находящегося наедине с женщиной, есть социальные обязательства.

– Значит, вы знакомы еще с одним Ванрингэмом? – начал он светский разговор. – Редкая фамилия. Лично я знаю всего одного, и это – мой брат Табби. Вы с ним знакомы?

– Ванрингэма, с которым знакома я-ум, – отвечала секретарша, подчеркивая интонацией, что знакомство пятнает и бесчестит ее, – зовут – Тэ-о-дор.

– Ну да! Мой брат Табби и есть. Где это вы на него нарвались?

– Ми-иста Тэодор Ва-анрингэ-эм гостит у моего хозяина, сэра Бакстона Эббота.

– Ой, господи! То есть Табби торчит на этом консервном заводе?

– Пр-а-шу пра-ащэнья?

– Мой брат гостит в Уолсингфорд Холле?

– Мда-ум. Будьте любезны, положите записочку, чтобы мистер Пик увидел. Бла-а-дарю. До свида-анья.

Она удалилась. Джо остался стоять столбом, очумело глядя ей вслед. Но столб он поизображал не больше минуты. Моментально опомнившись, он стрелой рванулся к «Гусаку и Гусыне». У Дж. Б. Аттуотера был телефон, и он стремился к нему как можно скорее. Открытие потрясло его. Табби гостит в Холле! Это в корне меняло положение. Теперь он уже не изгой, у него нашелся друг при дворе, возможно – влиятельный. «Брат молодого Ванрингэма? – скажут там. – Немедленно пригласите его!» Или… не скажут? Именно этот пункт ему и не терпелось прояснить. Пальцы у него так тряслись, что он с трудом снял трубку. Ответил ему дворецкий, но после короткого антракта возник и голос Табби.

Голос этот был печален – призыв дворецкого извлек Теодора Ванрингэма с самого дна мрачных размышлений о предательстве женщин. Наблюдая за передвижениями мисс Виттекер в мощный полевой бинокль, Табби проследил, как она подошла к плавучему дому, где какой-то мужчина – лица он разглядеть не сумел – спрыгнул с крыши и сжал ее в объятиях. После такого даже брат, с которым он не виделся больше года, не возымеет живительной силы.

– Привет, – угрюмо буркнул он.

Джо, которому недавние события придали живости на обоих, гаркнул, как тюлень:

– Привет, Табби!

– Откуда звонишь?

– Из гостиницы здешней. Послушай…

– Что? Как ты тут оказался?

– Неважно. Слушай, Табби, дело срочное. Какое у тебя положение в замке?

– Где?

– Ну, в Уолсингфорд Холле!

– Положение в Уолсингфорд Холле?

– Ну да! Как ты там котируешься? Если захочешь пригласить в гости единственного брата, воскликнут они «Прекрасно! Хоть сто штук!» или сердито буркнут: «Господи, господи! Неужели их будет двое?»

– Ты хочешь приехать сюда?

– Вот именно.

– Так приезжай.

– Ты сумеешь меня протащить?

– Тут и протаскивать нечего.

– Не могу же я вот так, запросто, взять и явиться!

– Очень даже можешь! Были бы деньги. Подойди к парадной двери и нажми на звонок.

– То есть?

– Нужно платить. Не заплатишь, не возьмут постояльцем.

– Что?!

– Ты не знаешь, что такое постоялец?

– Разве сэр Бакстон их держит? Не может быть!

– Еще как может!

– Значит, дом – вроде отеля?

– Именно. Хочешь к нам присоединиться?

– Конечно!

– Так приезжай, я тебя представлю.

Дорога, которая вела в Уолсингфорд Холл из деревни Уолсингфорд Парва, была крутой и пыльной, солнце палило нещадно, но Джо одолевал ее, словно бог Меркурий, окрыленными стопами. Погруженный в золотые мечтания, он не замечал того, что обескуражило бы менее истового пешехода. Братец Табби отдувался бы и пыхтел; он – пел песни.

Только автор толкового словаря смог бы красочно и полно описать все переливы его чувств. Роджет, к примеру, назвал бы его радостным, счастливым, довольным, восторженным; и был бы прав. Теперь Джо открылось, как же глуп он был, не поняв с самого начала, что Провидение просто обязано опекать таких хороших людей. Именно для них приберегает оно свои силы.

Добравшись до вершины холма, он наткнулся на Табби, который сидел у дороги, на приступочке.

– Привет, Джо! – поздоровался Табби. – Так и думал, что ты вот-вот прискачешь.

– Что ж, вот и я!

Больше о негаданной встрече после томительных месяцев они не говорили. Каждый, видимо, считал, что и так все сказано. В семье Ванрингэмов не слишком суетятся по поводу вновь обретенных братьев.

– Слушай-ка, Табби, а ты уверен? – спросил Джо.

– Присядь, – пригласил Табби, критически оглядывая брата. – Вид у тебя, будто за электрическим зайцем гнался. Уверен? В чем?

– Насчет постояльцев.

– Ну конечно.

– А ты тоже платишь?

– Естественно.

– И любой может поселиться?

– Еще бы!

– Нет, что же это! Поразительно! И давно это продолжается?

– Не знаю. Вроде да. Когда я приехал, в заточении томились шесть душ. Сейчас времена такие, половина владельцев крупных поместий держит платных гостей. Иначе им просто нечего будет есть.

– Я запросто могу войти и попросить комнату?

– А то! Если деньги есть. Плата у них вперед. У тебя они есть?

– Конечно.

– Цены довольно высокие.

– Неважно. Денег у меня полно.

– Банк грабанул?

– Нет, театр. Сразил публику комедией. Ты что, газет не читаешь? Позавчера состоялась премьера. Успех – бешеный!

– Тогда ты-то здесь и нужен. Они тебе дорожку под ноги выкатят.

– Черт! – Джо нежно взглянул на брата. – Повезло, однако, что ты тут оказался!

– А кто тебе про меня сказал?

– Девушка с густым оксфордским акцентом. Не знаю, как ее зовут. Зашла на плавучий дом, а там как раз был я.

Табби вздрогнул, потемнев лицом, и кинул на Джо холодный, далеко не братский взгляд.

– Так это я тебя видел? Это ты обнимался с Пруденс?

– А, так вот как ее зовут! Нет, нет. Зачем мне с ней обниматься?

– Я видел!

– Нет! Ты что, воображаешь, у занятого человека есть время обниматься? К тому же я слишком одухотворен.

– Да я сам видел! Ты спрыгнул с крыши и обнял ее.

– А-а, это другое дело. Верно, обнял. Но исключительно от того, что потерял равновесие и схватился за соломинку. В роли соломинки – твоя Пруденс. Однако как это ты увидел? Тебя же там не было!

– Полевой бинокль, – коротко бросил Табби. Потаенный смысл сообщения не ускользнул от Джо.

– Так ты шпионишь за ней? Табби, это неспроста! Расскажи мне все. Влюбился?

Табби повозил ногой по пыли.

– И да, и нет…

– Конкретней.

– Видишь ли, тут такое дело.

Внезапный порыв захлестнул Табби – ему захотелось излить душу другой, сострадательной душе. Он был не из тех, кому легко хранить свои беды про себя.

– Хорошо, я расскажу. Я люблю ее. Да. Люблю.

– Естественно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да ты ж всех девушек любишь, стоит тебе познакомиться.

Табби призадумался, уж не ошибся ли он, отнеся душу Джо в разряд сострадательных? Но решил идти до конца.

– Правда, случалось в прошлом…

– Уж это точно. Начал им названивать, как только детский голосок научился выговаривать цифры.

– Ладно, ладно… Сейчас – настоящее.

– О?

– Совсем другое, не мальчишеский флирт.

– Так…

– Я обожаю самую землю, по которой она ступает.

– А-а!

Джо жалостливо взглянул на брата. Он чувствовал, что его долг высказаться откровенно. Впечатление, которое сложилось у него от мисс Виттекер, подсказывало, что Табби добавил еще один кислый лимон в густой сад разочарований. Надо бы осторожно намекнуть на истинное положение вещей. Нельзя допускать, чтобы несчастный пребывал в блаженном неведении.

– Послушай, Табби, – начал он, – не хочу разбивать твои мечты, но ты уверен, что она тебя любит? Когда мы коснулись тебя… не хотелось бы говорить… ее поведение показалось мне странноватым. Недоставало теплоты. Не хочу огорчать, но если с тебя не сняли мерку для свадебных брюк, я бы, пожалуй, чуть-чуть тормознул. По всей вероятности, ты опять вытянул проигрышный билет.

– А то! – Табби угрюмо засмеялся, точно был бесом, слушавшим другого беса, поопытней. – Между нами все кончено. Бесследно.

– А почему?

– Рассорились.

– Из-за чего?

– Сначала ей не понравилось, что я говорю.

– А что ты такого ляпнул?

– Что я люблю помидоры.

Джо призадумался. Он никак не мог выискать в таком признании той дерзости, которая оскорбит современную девушку.

– Она поправила. Надо говорить – тома-аты.

– Ах, теперь дошло! А почему же ты не сказал, что девушке, которая произносит «Пра-а-льно» и «Бла-а-дарю», не стоит критиковать тех, кто говорит «помидоры»?

– Я и сказал. Оттого она и распалилась. Слово за слово, и через пару минут мы ругались всерьез. Я закричал, чтоб она не строила из себя какую-то цирлих-манирлих, она обозвала меня упрямым, тупоголовым, вульгарным типом – и тут… догадайся, что случилось.

– Что?

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Принесли дневную почту!

Табби выдержал драматическую паузу. Джо встряхнул головой.

– Прости, Табби. Хотел бы стать твоим ангелом-хранителем, но увяз в сюжете. Почему почта трагически закончила второй акт?

От мук и всколыхнувшихся обид Табби просто завопил:

– Ей принесли пакет! Я нащупал в нем коробочку!

– А ты пощупал?

– Еще бы! И воскликнул: «Что же это такое?»

– Ты прямо гончая, все вынюхиваешь.

– Ничего подобного! Хотел сменить тему. Вынул ножик, стал разрезать бечевку – любезность оказывал, хотел от хлопот освободить, а она вдруг как взвизгнет! Вырвала у меня пакет. Покраснела, заметь! Весь циферблат пунцовый.

– Странно!

– Чего тут странного? Лично я мигом все раскусил. Там были драгоценности. Она вела двойную игру. Ей прислал подарок другой мужчина.

– С чего ты взял?

– А что же еще? Она не захотела показать мне.

– Может, не хотела, чтоб ты видел?

– Вот именно. Не хотела, чтоб я видел. Брошка или еще какая дрянь от городского пройдохи. Ее поведение говорило само за себя. Я стал разбираться. Я сказал: «Если не хочешь, чтоб я видел, я знаю, что мне думать». А она: «Думай что тебе угодно». А я: «Отлично. Тогда между нами все кончено». А она: «Мда-у!» Такая вот картинка.

Джо, размягченный великой любовью, был сама сентиментальность. Его тронула исповедь сильного мужчины, и он добросердечно шлепнул брата по плечу. Мортимер Басби от такого шлепка подпрыгнул бы, как горошина из стручка, но Табби остался доволен. Он благодарно фыркнул.

– Выше нос! – посоветовал Джо.

– Чепуха! – Табби опять хохотнул каркающим смешком. – Ты же не думаешь, будто мне больно. Ладно, двинулись.

Табби поднялся и зашагал к воротам Уолсингфорд Холла. Джо потянулся следом, размышляя над его откровениями. Дойдя, они двинулись к террасе.

– Значит, у вас все кончено?

– Как отрезано.

– А кто этот, другой? Никаких догадок?

– Одно время я думал на Пика.

– На Пика?

– Помнишь, я тебе рассказывал, в тот еще раз. Вечно увивался вокруг Элоизы. Мне показалось подозрительным, когда Пруденс объявила, что он поселился тут, в плавучем доме. Но потом я спросил себя: станет ли Пик тратиться на драгоценности? Нет! Может, он и послал бы ей в подарок шоколад подешевле, но чтоб драгоценности! Ни за что! А тут еще выяснилось, что он обручен с дочкой сэра Бакстона. В общем, кандидатура отпала. Я попал не в ту птичку. Пик невиновен. Погоди тут, – бросил Табби. – Пойду разыщу старикана и сообщу, что ты прибыл.

Табби ушел в дом, бросив Джо, который буквально застыл, справляясь с разящей новостью. Переварить ее было куда труднее, чем завтрак в «Гусаке и Гусыне».

С той минуты как Джин ушла от него, у Джо мелькала мысль о неизвестном, с которым она обручена, но ни разу, даже в самые черные минуты, он и помыслить не мог, что призрачное созданье обернется Адрианом Пиком. В воображении у него рисовался краснолицый молодой сосед, охотник на лис, гроза фазанов, с каким-нибудь добродушным присловьем. Девушки славятся причудами: богини влюбляются в пастухов, принцессы – в свинопасов. Но чтобы хоть какая-то дочудилась до того, чтоб обручиться с Адрианом Пиком!.. Теперь ясно, почему она внезапно ушла из «Савоя».

Адриан Пик! Благодарность к Провидению померкла. Не так уж оно потрудилось, в конце концов. Куда там! Впустило его в Уолсингфорд Холл и сидит-посиживает, потирая ручки, точно все уладило превосходнейшим образом. Какой ему толк находиться в Холле, если и Пик отирается тут же? Для юного Лохинвара [35] самое главное – чтоб поле битвы было очищено от соперников. Сейчас, думал он, нужно одно – какой-нибудь фокус, который убрал бы Пика со сцены и держал бы вдали.

Джо очнулся от мыслей, к нему возвращался Табби.

– Феодал наш сейчас выйдет, – сказал тот. – Пса купает. От радости у него дыханье сперло, как я и предсказывал.

– Табби! Я тут поразмышлял…

– О чем?

– О твоей проблеме. Не слишком ли ты легко отмел Пика? Лично мне кажется, он и есть твой соперник.

– Да говорю тебе, он с Джин обручен.

– Где это ты слыхал?

– От нее самой.

– А сэр Бакстон знает?

– Вроде нет. Помнится, Джин что-то такое обронила, секрет у них. Не виню ее, что она не рвется порадовать папочку. У Пика – ветер в карманах. Живет за чужой счет. Представляю! Да сэр Бакстон взовьется, как ужаленный. И все-таки они обручены.

– Даже так…

– Если Пик связался с Джин, с какой стати ему дурачиться с…

– От него как раз этого и жди. Для нашего Пика чем больше, тем лучше. Уж он таков.

Темный румянец ожег лицо Табби.

– Ты думаешь, он превратит плавучий дом в вертеп? Ладно! Поедим, отправлюсь на эту посудину, размажу его по стенке.

Дрожь тихого счастья пробрала Джо. Ему стало ясно, что очень скоро плавучий дом опустеет и приглашать оттуда будет некого. Он достаточно раскусил Адриана и не сомневался, что проживание в доме, где могут размазать по стенке, ему как-то претит.

– Этот Пик, – с добродетельным отвращением продолжал Джо, – бессердечный волокита. Взгляни-ка на записку. Это для него.

– Записка? – подскочил Табби.

– Вот, смотри сам. Какие твои соображения?

– Не станет она оставлять записку, если это не он!

– Вот именно. Дельно рассуждаешь, Табби, логично. Какой разум!

– Дай!

А вот это, подумал Джо, уже лишнее. Меньше всего он хотел, чтобы брат прочитал записку, хорошо понимая, что та его вполне успокоит, ибо в ней – не слова обуреваемой страстью девушки, а приглашение на булочки и крокет от неповинного баронета. Это остудит его рыцарский пыл, он начнет увиливать, а то и совсем откажется от своего замечательного плана. Такие помыслы надо крушить в зародыше.

– Не будешь же ты читать чужие письма!

– А ты посмотри! – И Табби вырвал письмо из цепких пальцев Джо.

Дальше сюжет разворачивался так, как опасался Джо. Раскаленный добела братец остывал на глазах, превращаясь из льва в ягненка.

– Нет! – говорил он. – Ты ошибся. Пик – не тот. Это от сэра Бакстона, приглашает в гости.

Что же, Джо старался как мог.

– Ты подумай!

– Нет, не Пик.

Стараний своих Джо не бросил, хотя в душу ему стали заползать растерянность и уныние, словно итальянскому вельможе XVI века, который, наняв наемного убийцу, вдруг получает известие, что убийца пошел в монахи, тем самым удалившись от дел.

– Может, – попытался Джо, – для верности все-таки стоит пригрозить? Если будет тут болтаться, ты завтра свернешь ему шею и сбросишь в реку. Вреда не принесет!

– Да уж, не принесет! Джин мне полноги оттяпает за то, что я ему нагрубил. А потом, вдруг он наябедничает Элоизе? Она ведь от него млеет. Нет, выхожу из игры. Да и зачем… Эй! – Табби ткнул брата в бок, а пальцем другой руки указал на тучноватого человека, приближавшегося к ним. – Вот и сэр Бакстон! Оставляю тебя с ним.

На обветренном лице сэра Бакстона застыла неловкость, хотя он и тщился изобразить гостеприимную улыбку. В том, как он пощелкивал себя по гетре охотничьим хлыстом, сквозила почти застенчивость. Джо сообразил, что деловые встречи проводит, видимо, не он.

– Мистер Ванрингэм?

– Добрый день.

– День добрый.

– Восхищался здешним пейзажем, – любезно сообщил Джо.

Сэр Бакстон, обозрев пейзаж, снова высек ногу.

– А? Да, вид шикарный. Речка, то, се…

– Вот именно.

– В ясный день видно до самого… забыл уж докуда, но далеко.

– Сегодня утро как раз довольно ясное.

– Очень. Да. Н-да… ясное… Э… ваш брат сказал мне, мистер Ванрингэм… я слыхал, вы… а…

– Все правильно.

– Очень рад. Мы все любим вашего брата Табби. Ха-ха! Табби, да… Нет, это выдумать! Табби…

– Надеюсь, и для меня найдется местечко?

– Чего-чего, а места у нас хватает. Просторный дом! Чертовски дорого обходится… такой, знаете… э… хрмпф… – сообщил сэр Бакстон, больно стегая несчастную гетру.

Джо почувствовал, что пора прийти на выручку.

– Из разговора с братом, сэр Бакстон, я вывел, что, прежде чем поселиться в Уолсингфорд Холле, нужно соблюсти определенные формальности. Короче, брат намекнул, что надо внести взнос.

Баронет вздохнул с облегчением, поражаясь его такту. Сам он редко участвовал в таких беседах.

– Н-да, в общем – да. Один или два моих гостя вносят… э… чисто символическую сумму. Идет на хозяйство, и вообще… Но обычно я оставляю… То есть, моя секретарша заключает… В общем, я не вполне уверен.

Джо снова кинулся ему на выручку:

– Наверное, мне лучше переговорить с мисс Виттекер…

– Да, да, именно!

– С удовольствием встречусь с ней опять.

– А вы ее уже встречали?

– Да, у нас состоялась короткая, но приятная беседа. Можно даже сказать – прелестная. Так пойдем, найдем ее?

– Конечно… разумеется. – Сэр Бакстон кашлянул, расположение к новому гостю боролось с любостяжанием. – Вы… э… не позволяйте ей брать с вас слишком много.

– О, это неважно!

– Иногда она допускает, чтобы ее личные заботы… влияли э… на…

– Все в порядке! – Джо осенило: ему представлялся случай обрисовать отцу любимой девушки свое финансовое положение. Отцы очень любят узнавать про финансы. – Деньги для меня – тлен.

– Да? Тлен?! – Пораженный сэр Бакстон даже приостановился, чтобы получше рассмотреть это чудо природы.

– Совершеннейший тлен! У меня их навалом. Текут ко мне и текут. Я ведь пьесу написал. Сейчас ее играют в Лондоне.

– Вы пишете пьесы?

– Да. Так вот, я начал про пьесу. Успех грандиозный! Предположим, мои гонорары от лондонской постановки составят десять тысяч.

– Десять тысяч?!

– Цифру беру так, самую среднюю.

– Ухм, конечно… Среднюю, да…

– Приплюсуем провинциальные права, права в Америке, в Австралии, права в кино, на радио, от любителей, права будущего мюзикла, права кино уже на них, переводы на французский, немецкий, итальянский, чешский… Словом, тысяч пятьдесят.

– Пятьдесят!

– Не забудьте, мы занижаем.

– Какие деньги!

– Да нет, это так, начало. Для разгона, можно сказать. Дальше – больше. Пишу вторую пьесу.

– Пишете?

– Пока нет. Но когда напишу… Предположим, за нее я получу тысяч сто. Права на фильм надо продавать подороже. Кстати, учту.

– Конечно, конечно.

– Да. Получается не меньше ста тысяч. Но это ладно, потом – еще одна. Вот пойдут доходы! Сколько это получится?

– Очень много. Истинное богатство.

– Без сомнения.

Голова у сэра Бакстона поплыла, но вдруг он усмотрел логическую неточность. Возможно, это фантазии, но указать стоит, стоит…

– А если они… хрм… э… провалятся?

Джо усмехнулся и поднял брови.

– Нет, нет, что это я! – заспешил сэр Бакстон. – Сам не пойму, как сорвалось!

Голова у него кружилась. Вот он, думал баронет, красивый, умный, богатый, денег навалом… Не могло бы случиться, что Джин?..

– А, черт! – невольно воскликнул он, все сильнее любя нового постояльца. – Ну что ж, поздравляю. Такой молодой, а уже многого достигли… э… Ваш брат не сказал мне, как вас зовут.

– Джо.

– Джо? Что ж, дорогой Джо, можете собой гордиться.

– Спасибо, сэр Бакстон.

– Зовите меня Бак. Да вы же миллионер!

– Не без того, Бак!

– Именно, именно. А, черт! – снова воскликнул сэр Бакстон в девичьем раздумье и погрузился в мечты.

На террасе замаячила элегантная особа. Сэр Бакстон тихонько подтолкнул Джо.

– Мисс Виттекер! – окликнул он.

– Да, сэр Бакстон?

– Вы, кажется, знакомы? Мистер Джо Ванрингэм, брат этого, нашего. Тоже будет у нас гостить.

– Да-у?

– Да. И я подумал… то есть он подумал… в общем, мы подумали, что ему надо с вами потолковать… Так, значит, до свидания, Джо!

– До скорого, Бак.

Баронет исчез, радуясь, что избежал соприкосновения с низменной стороной жизни, а Джо повернулся к мисс Виттекер, которую намеревался отечески пожурить. Сердце у него щемило от братской жалости к Табби. Он был уверен, что все это – чистое недоразумение. Досадную тучку легко развеять словом-другим, которое скажет в должную пору разумный человек.

Однако разумные люди строят нередко планы в беззаботном неведении. Кенсингтон [36] рождает, колледж – тренирует девушек, с которыми не справится никакой отец.

– Как долго, – начала она, – намереваетесь вы гостить в Уолсингфорд Холле, мистер Ва-анрингэм?

– Мисс Виттекер, – сказал Джо, – можете вы посмотреть мне в глаза?

Она могла, что и доказала.

– Странно, – признал ее собеседник, – я бы на вашем месте смутился. Вы безобразно обошлись с моим братом. Бе-зоб-раз-но!

– Я предпочла бы, мистер Ва-анрингэм, держаться в рамках деловой беседы.

– Он любит вас пылко и безумно.

– Я бы предпочла…

– Расскажите про этот пакет, и все будет в порядке.

– Я бы…

– Если там драгоценности от городского гада, тогда и говорить не о чем. Но если…

– Я бы предпочла, мистер Ва-анрингэм, это не обсуждать.

Ее классические черты заледенели, и зрелище было настолько устрашающим, что Джо уступил, а то у него уже начали подмерзать ноги.

– Ладно, – смирился он. – Какой у вас тариф?

– Тридцать фунтов в неделю.

– Включая пользование ванной?

– При вашей комнате есть ванная.

– В деревенском поместье?

– Уолсингфорд Холл сверху донизу усовершенствован предком сэра Бакстона. Могу вас заверить, здесь аб-со-лю-ут-ный комфорт.

– Не ванной единой жив человек.

– У сэра Бакстона ве-ли-ко-ле-э-пный повар.

– Пищей ли жив он, мисс Виттекер?

– Если вы имеете в виду общество…

– Откровенно – да. Видел на днях фильм, действие происходит на Чертовом острове. Народ там, скажем так, пестрый. А здесь?

– Все гости сэра Бакстона социально безупре-эчны.

– Простите?

– Социально безупре-эчны.

– А десять раз не повторите! Собьетесь на «безупречно социальны».

Пруденс гордо промолчала.

– Теперь, – сказал Джо, – главное. Как тут обращаются с постояльцами? Буду с вами честен, мисс Виттекер. Я только что из деревни, там ходят неприятные слухи. Усталый пахарь, возвращаясь с поля, слышит порой страшные крики…

Изящная ножка начала нервно постукивать по полу.

– Я понимаю, – продолжал Джо, – я не чувствительный слюнтяй. Без дисциплины вам не управиться. Если дан приказ, чтобы все играли в крокет, а номер, к примеру, 6408 играет в классики, естественно, приходится проявить твердость. Это ясно. Если бы кто-то, на континенте, попытался улизнуть в божественный Неаполь, когда мистер Кук приказал, чтоб все отправлялись в красавицу Люцерну, – что было бы? Да, да. Но одно дело – дисциплина, и совсем другое – жестокость. Между ними есть разница.

– Мистер Ва-а-нрингэм…

– Я слышал, что один из платных гостей на прошлой неделе попытался удрать, и его травили собаками. Хорошо ли это, мисс Виттекер? Человечно ли? Есть ведь границы…

– Мистер Ва-анрингэм, вы же-ла-а-э-те комнату или нет? Я занята.

– Ничуточки вы не заняты. Когда мы подошли, вы стояли и плакали о Табби.

– Мистер Ва-анрингэм!

– Мисс Виттекер?

– Же-ла-а-э-те вы или не…

– Желаю.

– Прэ-кра-асно. Пойду распоряжусь.

Она удалилась, дыша достоинством и надменностью, а Джо не стал задерживать ее, хотя ему хотелось порасспросить и о том, правда ли, что здесь в ходу американская система поощрений, и есть ли у него шансы стать образцовым, привилегированным узником.

У него были другие, неотложные заботы. Пощелкивающий хлыст сэра Бакстона вдохновил его, подсказал решение, которое он искал с той минуты, когда Табби его подвел. Теперь он хотел одного – разыскать как можно скорее Адриана Пика.

Сбежав с террасы, он пустился по крутой пыльной дороге, ведущей к «Гусаку и Гусыне».

Адриан уже позавтракал и курил сигарету на топорной скамейке, созерцая Уолсингфорд Холл. Утром много чего случилось: ему не понравилась встреча с Джо; ветчина оказалась такой же паршивой, как вчера, а кофе – еще хуже; ночью мешали спать плеск воды, бьющей о борт, и неприятный скрежет под полом, напоминавший о словах Джин насчет клуба; наконец, неизвестная птица с пяти часов утра произносила «куа-куа», как бы подражая поскрипыванию проржавевших дверных петель.

Однако на Уолсингфорд Холл он смотрел с удовольствием. Каждый кирпичик, на его взгляд, просто излучал состоятельность, а человеку, с детства томящемуся тягой к большим деньгам, греет сердце мысль, что он завоевал сердце такой наследницы. Конечно, архитектура оскорбляла утонченный вкус, но была в ней та прелесть, какая есть в австралийском дядюшке-миллионере, хотя он носит яркоклетчатый костюм и пестрый жилет. Богатству дозволена эксцентричность. Ради начинки мы съедим и подгорелый пирог.

С легким, счастливым вздохом Адриан отшвырнул сигарету и закуривал новую, когда появился Джо. Не имея желания пускаться с ним в разговоры, Адриан поднялся и двинулся к воротам.

– Куда вы? – осведомился пришелец.

– К себе, на «Миньонетту».

– Не советую.

Джо легонько пихнул Адриана на топорную скамейку, уселся сам и опустил ему руку на плечо. Адриан плечо высвободил и отъехал подальше.

– Почему это?

– Потому.

– Да что такое?

– Там человек, с которым вам встречаться не стоит.

– Э?

– Во всяком случае, шел он туда. Мой брат Табби просил предупредить вас.

– О чем?

– Он такой чуткий…

– О – чем – вы – говорите?!

– Вот о чем. Не успели вы уйти, как прискакал мой брат Табби. Оказывается, он здесь гостит. Итак, он прискакал, вопя: «Где Пик?» Я отвечаю: «Ушел в гостиницу». – «Пускай там и сидит! Сэр Бакстон гонится за ним с охотничьим хлыстом. Собирается спустить с него шкуру!»

– Что?!

– Вот и я так закричал, а Табби объяснил мне. Оказывается, вы обручены с дочкой сэра Бакстона… Это правда?

– Да.

– Тайно?

– Да.

– Вы не очень богаты?

– Да.

– Ну вот и разгадка. Сэр Бакстон сердится. Не знаю, насколько хорошо вы его знаете… Изучали его душу?

– Я с ним вообще не знаком.

– А я его знаю близко. Обаятельнейший человек, если не гладить против шерсти. Если же гладить, склонен к ярости. Не его вина… Виноват солнечный удар, сразивший его и Африке. С тех пор он так и не оправился. Иногда мне кажется, что он не совсем… э… здоров.

Адриан побледнел, так побледнел, что знакомые дамы бросились бы за одеколоном и шампанским. Он клял себя – какое безумство побудило его настаивать, чтобы Джин сообщила отцу об их помолвке! Досадно, что эти девушки так буквально все понимают.

– По словам Табби, – продолжал Джо, – старикан в бешенстве. Хочет вас распотрошить. Табби старался eгo урезонить. «Лично я не стал бы», – говорил Табби. – «А я стану! – уперся сэр Бакстон. – Погляжу, что у него внутри!» Когда на него находит, он такой. Его не остановить, пока не выпустит пары. Вот, посудите. Нормальный человек приостановился бы и сказал себе: «Я не должен его потрошить. Он же в суд подаст и запросто выиграет дело. Надо обуздать себя». Какое там! У него и в помыслах нет, в какие неприятности он вляпается. Идет на что угодно ради мимолетного удовольствия. Уложит вас на несколько месяцев в больницу, и…

Адриан вскочил как ужаленный.

– Я уеду!

– Правильно. Хотел сам предложить. А с этой баржей я вас выручу. Сколько вы заплатили за аренду?

– Двадцать фунтов.

– Пришлю вам чек по почте. А теперь – бегите! Паковать вещи не стоит, я их тоже пришлю. По какому адресу?

– В телефонном справочнике есть. Интересно, когда поезд?

– И поезда не стал бы ждать. Наймите машину.

Скаредный Адриан содрогнулся, но понимал, что совет дельный.

– Ладно, – отвечал он и примолк. Джо ему не нравился, но он считал, что надо выказать хотя бы формальную благодарность. – Спасибо, Ванрингэм.

– Не за что. Доброго пути.

– Пока.

Джо откинулся на топорной скамейке, любуясь небом сквозь листву. Позади заговорили. Он обернулся на голос.

В рамке распахнутого окна стоял коротенький, кругленький, розовый человечек в мешковатом костюме. На ногах у него красовались (хотя Джо их и не видел) тупоносые ярко-желтые ботинки. На голове сидела шапочка, предназначавшаяся для американских студентов. Наконец, он жевал резинку.

– Ничего погода! – заметил он.

– Весьма.

– Послушайте, я правильно расслышал, этот парень назвал вас Ванрингэм?

– Да.

– Т.П.?

– Нет, Дж. Дж.

– О-о! – протянул толстячок чуть-чуть разочарованно. – Что ж, приятно познакомиться!

– Впа-а-лне! – откликнулся Джо.

Джин, как обычно, хлопотала все утро. Отец ее постыдно увиливал от платных гостей, мать вроде бы вообще не подозревала об их существовании, и развлекать их оставалось дочери.

Иногда остроглазый игрок в крокет перехватывал сэра Бакстона, прежде чем тот успевал нырнуть в ближайшую аллею, но все-таки роль веселого кабатчика выпадала Джин. Тем самым утро у нее всегда бывало хлопотливое.

Сегодня она поиграла в гольф с мистером Чиннери, поахала над рассказами полковника Тэннера, потолковала о мышах с мистером Bo-Боннером, повосхищалась вязанием миссис Шепли, обсудила газетные новости с миссис Флоссом, оценила обратный удар левой мистера Проффита и, уж конечно, поощрила мистера Биллинга на разнообразные развлечения, но остерегла, чтоб он не вздумал, как накануне, принимать солнечные ванны. Сейчас она расставляла цветы в столовой.

Закусив губу, сморщив маленький носик, Джин поправляла фиалки в плоской вазе, не надеясь на то, что толпа прожорливых гостей хоть как-то оценит ее искусство, но, как истинный художник, стремясь к совершенству. Наконец, добившись его, она отступила на шаг – и услышала:

– Привет!

Столовая Уолсингфорд Холла примыкала к террасе. В это дивное утро ее застекленные двери стояли нараспашку, и в них возник смутно знакомый человечек. Подойдя поближе, Джин узнала его – тот самый коротышка в мешковатом костюме, который помешал ее прощанию с Адрианом.

– Привет! – растерянно отозвалась она. Коротышка зашел в столовую. Глаза его глядели добродушно, челюсти ритмично двигались.

– Смотрю, вы тут, – объяснил он.

– Да.

– Булпит моя фамилия. Сэм Булпит.

В графстве Беркшир были девушки, которые давно бы вскинули брови и указали пришельцу на дверь. Но дружелюбная Джин не могла изображать баронетскую дочь даже перед чудаком в ярко-желтых ботинках. Она решила, что это агент какой-то коммерческой фирмы (дешевенькие драгоценности или, скажем, искусственные чулки), и мило улыбнулась.

– Здравствуйте, мистер Булпит! Как поживаете?

– На все сто. А вы как?

– Тоже ничего себе.

– Какой у вас шикарный дом!

– Вам нравится?

– Просто шик-блеск.

– Приятно слышать. Чем могу служить, мистер Булпит?

– Вроде бы ничем. А чего еще надо? Одно слово, нимфа с цветочками.

– Ну что ж. – Джин подошла к каминной полке и стала заниматься огромной вазой. – Надеюсь, скоро вы сообщите мне, что все-таки вам нужно.

– А?

– Интересно узнать, зачем вы пришли.

Гость впервые догадался, что он допустил упущение, – и он добродушно хохотнул, сверкнув ослепительными зубами. Да, этот человек умел над собой посмеяться.

– Ой, верно! – воскликнул он. – Надо было сразу сказать. Думаешь, я сбрендил? Нет, я приехал к Алисе. А ты, само собой, ее дочка.

– Простите?

– Спорю на доллар. Одно лицо! Двадцать пять лет назад, ясное дело. Хотя ты потоньше. Ты у нас маломерка, а у нее пы-ы-шный бюст был. А так один к одному.

Джин осенила догадка:

– Когда вы говорите «Алиса», это вы про маму?

– А то!

– Правда, она ведь Алиса. Бак зовет ее Душенька. Так вы ее знаете?

– А то! Вообще-то она моя сестренка.

Ваза в руках у Джин заплясала.

– Значит, вы – мой таинственный дядюшка?

– Ну! – согласился мистер Булпит.

Джин счастливо засмеялась, предвкушая встречу новоявленных свойственников.

– Вот это да!

– А то! – откликнулся Булпит, который как раз хотел воскликнуть «Вот это да!»

При этих словах он выскочил на террасу, что-то там сделал и вернулся, уже не двигая челюстью, но тут же извлек из кармана новый пакетик жвачки и запустил машину.

– Говорят, она и в Англии есть, – между делом сообщил он. – Жвачка. Всюду можно купить.

– Правда?

– Ну! Цивилизация на марше. Прямо не поверишь.

– Вы только что приехали в Англию?

– А то! Из этой старой Франции. Канны там, Ницца, Монте-Карло. На итальянском пароходе. Жвачка тоже есть. Дела-а! Ну, как наша старушка?

– Старушка?

– Алиса. Шикарная девчонка была. Жаль, не виделись двадцать пять лет. Как она, скрипит, не рассохлась?

– Конечно. Весела и здорова.

– Ну, дает! Какой дом отхватила! Как это она?

– Вы хотите узнать, как мама вышла за Бака?

– А то! Помню, совсем была на мели, нижнее белье де-мон-стри-ровала.

– Когда Бак с ней познакомился, она пела в мюзик-холле.

– Ясно, один черт. Разве что на сцене.

– В шоу «Женщина-цветок».

Булпит оживился:

– Ух ты! Хорошая вещь. В Нью-Йорке не видал – в разъездах был, торговал патентованной мастикой, когда его привозили. Два раза в Канзас-Сити ходил, раз – в Сен-Луисе. Ну, музыка!.. Сейчас такой нету. – Запрокинув голову, он прикрыл глаза: – «Для тебя-а-а, для тебя ы-ых, красотка…» Прошу прощения. Так ты говорила…

– Нью-йоркская труппа приехала в Лондон. Бак пошел посмотреть и влюбился с первого взгляда. Послал записку за кулисы, пригласил в ресторан, он в те времена был очень шустер. Через неделю поженились.

История эта глубоко тронула гостя. В молодости он побывал певцом-официантом и, ежевечерне исполняя слащавые шлягеры для публики, склонной по малейшему поводу пустить слезу над пивом, насквозь пропитался сентиментальностью.

– О-о! – умилился он. – Прямо как в песне.

– Да, не без того.

– Английский лорд и американская Золушка!

– Вообще-то Бак – не лорд, да и мама не Золушка, но все равно очень трогательно.

– Да уж. Люблю хорошую песню.

– И я люблю.

– Любовь, как говорится, правит миром.

– Неплохо сказано.

Булпит приостановился и кашлянул. В глазах у него зажегся многозначительный блеск, рука дернулась, будто он намеревался ткнуть племянницу под ребро. Он поборол себя, но Джин без труда предугадала, что, покончив с любовью старшего поколения, он перекинется на молодое.

– А кстати, насчет любви…

– Да?

– Вчера вечерком, у речки… э?

– Понимаете…

– И кто же он?

– Один мой… приятель.

– Я и сам догадался, что ты ему – хе-хе – симпатизируешь. Как его зовут-то?

– Адриан Пик.

– Жарко ты его целовала!

– Я…

– Похож на этих… Ну, картинки всюду понатыканы – такие шляпы треугольные, короткие штаны…

– Кавалеры с портретов?

– Вот-вот. Тебе он вроде нравится?

– Да, очень. А теперь, – сказала Джин, – вам, наверное, не терпится увидеть маму.

Подойдя к звонку, она нажала кнопку; но если рассчитывала, что это побудит собеседника сменить тему, то недооценила своего дядю. Булпит был не из таких.

– Ничего мальчик!

– Да.

– Давно его знаешь?

– Не очень.

– Где работает?

Джин вспыхнула. Казалось бы, невинный вопрос, даже менее дотошный человек, пожалуй, его бы задал, но она очень пожалела, что не может ответить: «Адриан – многообещающий молодой адвокат», или даже пусть «солидный клерк», и ей показалось, что она ведет себя предательски.

– Точно не знаю. Одно время писал светскую хронику. У него есть доход. Небольшой, правда.

– Понятно. Нищий, можно сказать.

Дверь открылась. Появился дворецкий. Булпит, отерев руку о брючину, почтительно ее протянул.

– Лорд Эббот?

– Нет, сэр, – отвечал Поллен, не замечая протянутой руки. – Вы звонили, мисс?

– Да. Передайте, пожалуйста, маме, к ней мистер Булпит.

– Слушаюсь, мисс.

Дворецкий удалился, Булпит с прежней наглостью возобновил перекрестный допрос:

– Как насчет этих, перспектив?

– Простите?

– Светит ему что?

– Нет.

– А что думает наш лорд?

– Он ничего не знает.

– Не просветила, э?

– Пока нет.

– Понятно. Да-а, обидно, что парень отчаливает. Будешь по нему скучать?

– Как отчаливает?

– Уезжает то есть. Парень твой, Пик. Ты что, не знала?

– Не может быть! Он только вчера приехал.

– Сам сказал Дж. Дж. Ванрингэму.

– Ванрингэму? – удивилась Джин.

– Так он назвался. Крепкий такой парняга. Плечи – во! Подошел я, как говорится, к хвосту, Пик и говорит, что для скорости наймет такси.

Сэмюэл Булпит был достаточно плотен, но сейчас как-то зыбился, словно состоял из дыма. Узнав, что Джо Ванрингэм посмел преследовать ее здесь, Джин просто вскипела и на мгновение даже отвлеклась от поразительного известия, что Адриан решил скоропалительно оборвать свое пребывание на барже. Ей хотелось побыть одной и на воздухе, словно тем, кто приходит в себя после обморока.

– Простите, – сказала она, – я вас оставлю. Мама вот-вот придет.

– Беги, чего там! – благожелательно разрешил Булпит.

Джин вылетела на террасу, он принялся топтаться по комнате, нюхая цветы. Через несколько минут дверь снова распахнулась, и вплыла леди Эббот.

Когда Поллен принес свою весть, леди Эббот лежала на канапе у себя в будуаре, раздумывая о том, как сильно она любит своего Бака и какая жалость, что он изводится по всяким пустякам, вроде долга мистеру Чиннери. Сама она никогда себя не изводила.

Монументальная блондинка вообще не волновалась, и безмятежность ее не пробили бы землетрясение или рухнувшая на голову крыша.

Если это покажется вам странным в бывшей хористке мюзик-холла, вспомните, что лишь в наши суматошные дни слово «хористка» означает шуструю, тощую, гибкую девицу на пружинках, страдающую, по всем признакам, пляской святого Витта. В эпоху же ее профессиональной карьеры хор состоял из высоких статных дам, напоминающих песочные часы; они застыло высились в глубине сцены, томно взирая на публику, опираясь на зонтик. Порой (нечасто) какая-нибудь выходила из комы и чуть заметно кивала приятелю в первом ряду, но, как правило, хористки живописно стояли, и ни одной из этих статуй не удавалось стоять неподвижней, чем Алисе Булпит.

Она и сейчас напоминала статую, когда, приостановившись в дверях, озирала брата, исчезнувшего из ее жизни на четверть века. Надлежащую оживленность в их встречу внес именно этот брат.

– Вот это да! – вскричал он. – Ох ты, ох ты, ох ты!

На мраморном лице леди Эббот слегка засветилось любопытство.

– Ну, Сэм! – сказала она. – Неужели та же самая жвачка?

Булпит еще раз выскочил на террасу и отвечал, вернувшись:

– Другая. Нет, вот так ну!

Леди Эббот позволила заключить себя в братские объятия.

– Рад тебя видеть, Алис!

– И я тебя, Сэм.

– Удивил, небось, а?

– Да уж! Еле устояла, – лихо соврала леди Эббот. Не родилось еще то создание, которое могло бы выбить ее из равновесия. – Каким ветром к нам? По делу?

– И поразвлечься.

– Все разъезжаешь с этой мастикой?

– Ты что! Торговлю я бросил лет пятнадцать назад.

– А чем занимаешься?

– Можно сказать, ушел от дел. То есть, я так думал… Знаешь, как оно бывает… Знакомишься с такой это компанией, втравят тебя в новый… этот, проект. Нет, совсем не изменилась!

– А ты растолстел немножко.

– Да, поднабрал фунтик-другой.

– Зубы новенькие?

– Нынешнего года, – горделиво сообщил Булпит. – А у тебя, сестренка, шикарный домик.

– Ничего, мне нравится.

– И дочка – высший сорт.

– Имоджин?

– Ее так зовут? Сейчас разговаривали. Рассказала мне, как ты замуж вышла.

– Да.

– Вот это роман так роман! Прямо сказка!

– И правда. Я рада, что Джин тебе понравилась.

– Шик-блеск. Если и хозяин твой хорош, жаловаться… хе-хе… не на что!

В красивых глазах леди Эббот засветилась нежность.

– Бак у меня молодец. Тебе понравится. Пойдем, провожу тебя к нему. Он у себя в кабинете.

– Само собой, пойдем. А как мне его называть? Ваша светлость?

– В жизни не слыхала, чтоб кто-нибудь звал его иначе, чем «Бак».

– Ничего парень?

– Наш человек, – подтвердила леди Эббот.

И повела брата длинными коридорами, за один угол, за другой, пока не добрались до двери, из-за которой доносились голоса. Леди Эббот толкнула ее. Они вошли.

Голоса, доносившиеся из-за двери, принадлежали сэру Бакстону и мистеру Чиннери. Когда Булпит вторгся в столовую, Бак сидел в кабинете один, корпел над бумагами, касающимися усадьбы, чего терпеть не мог; и мы бы предположили, что он только порадуется любой помехе. Однако, когда дверь распахнулась и влетел Чиннери, Бак не обрадовался, а раздосадовался, даже разозлился. Он думал, что у себя в кабинете пользуется некоторыми привилегиями, что убежище его неприкосновенно, вроде алтаря.

Соображение, что гость вторгся в святилище, чтобы поднять вопрос о 500 фунтах, оказалось ошибочным. Лунообразное лицо Чиннери стало пепельно-серым, глаза за очками смотрели затравленно. Словом, было ясно, что на уме у него вещи посерьезнее, чем замороженный заем.

– Эббот! – с порога крикнул он. – Я пережил шок!

Сэр Эббот чуть не сказал: «Ну и уматывай зализывать раны!» – но он воздержался, не столько из-за того, что его коробила всякая грубость, сколько из-за того, что было жалко времени.

– Этот тип тут! – продолжал гость.

– Тип? Какой?

– Господи, этот! Вывалился из гостиницы. Да, выпрыгнул, как черт из коробочки, – и где? В центре Старого Света, в английской глухомани, от которой ему полагалось бы находиться за тысячи миль!

И, плюхнувшись в кресло, Чиннери провел языком по губам, точно затравленный олень у ручья. Представьте себе оленя в роговых очках – и вот вам мистер Чиннери в эту минуту. Ландсир [37] с величайшей радостью взялся бы писать его портрет.

– Слушайте, Эббот! Вы знаете, как мне не везло в брачных делах. Я легко увлекаюсь, вот моя беда, и слишком мягкосердечен, не могу ответить даме: «Нет!» А в результате – выбор неудачен. Троим я плачу алименты, с четвертой тянется тяжба. Поэтому я из Нью-Йорка улизнул – дошли слухи, что моя четвертая пытается всучить мне повестку. И теперь этот тип примахал сюда! Подумать только, сюда! В самую глубинку Старого Света! Нет, в голове не укладывается!

– Да какой тип?

– Я не могу! – вскрикнул Чиннери. – Я не осилю еще одних алиментов! Никакое богатство не выдержит, а ведь я не так уж богат. Некоторые думают, что богат, но они заблуждаются. Тем более, случились непредвиденные расходы, – не упустил он случая стрельнуть в собеседника намеком. – Крупные расходы. А теперь еще этот тип…

Сэр Бакстон взревел, как лев у походного костра, которого он столь красочно живописал в своей недавно изданной книжке «Воспоминания охотника» (Издательство «Мортимер Басби», 15 шиллингов). Он был человек чувствительный, и намек его задел.

– Какой тип?

– Я же вам говорю! Тот самый, которого я увидел в деревне. Знаете, кто это? Клейщик. Американский чемпион. Хвастает, что у него промахов нет. И точно ведь, мерзавец, всех достает! Настоящая ищейка!

– Клейщик? – совсем растерялся сэр Эббот. Обои у него клеили всего две недели назад, он не усмотрел в рабочих ничего зловещего. Наворотили, правда, грязи, заляпали все, но так – вполне безобидны, разве что фальшиво насвистывали «Я телом и душой…» Словом, клейщики не совмещались с образом ищейки.

– Судебный исполнитель, – растолковал Чиннери, спохватившись, что разговаривает с невежественным иностранцем.

– О?! – воскликнул сэр Бакстон. – А?! То есть человек, который вручает повестку?

Чиннери передернуло.

– «Вручает повестку»! Разит без промаха. Да перед ним кто хочешь – кролик перед горностаем. Вы бы видели, как он зацепил меня, когда первая жена… хотя нет, вторая… Как он за мной охотился! Я лег на дно в Стэмфорде, штат Коннектикут, засел в отеле и думаю: уж тут ему ни в жизнь меня не отыскать. Посиживаю у окошка, попыхиваю сигарой, радуюсь, что обставил его, и – бамц! – вот он, материализовался, стоит на приставной лестнице. Бросает мне бумаги и орет: «Эй там, мистер Чиннери! Это – вам!» Нет, представляете? Так и кинул. Я протестую, так не считается, но суд постановил – очень даже считается, и все, конец делу. А теперь, иду я по глухой английской деревушке – и что же? Выныривает из гостиницы. Как он умудрился меня разыскать? Нет, не понимаю! Откуда он вообще разнюхал, что я в этих краях? Да уж, этот тип – как индусы из храма, не читали? Один субъект украл такой камешек, глаз у идола, – ну, украл, уехал, спрятался, и вдруг видит: из-за угла идут эти индусы, все трое.

Чиннери перевел дух. Сэр Бакстон мечтательно улыбался, вспоминая счастливые деньки юности.

– В мое время в Лондоне был знаменитый клейщик, такой Бэньян, – внес и он свою лепту. – Мы его прозвали Хорек. Помню, нагрел меня на 2 фунта 7 шиллингов и 6 пенсов, задолжал я за носки. Я был польщен. Кто он и кто я? Он – знаменитость, а я – так, зеленый юнец. Случилось это задолго до того, как я унаследовал титул.

Чиннери пребывал не в том настроении, чтобы углубляться во времена Эдуарда VII [38].

– Какой Бэньян? Нет, какой Бэньян? Я про Булпита.

– Булпита? – вздрогнул сэр Бакстон. – Так его зовут Булпит?

И тихонько застонал, прощаясь со всеми надеждами. Расспрашивая жену, он узнал, что брат ее начал карьеру поющим официантом, затем стал коммивояжером, но и тогда не отчаялся. Казалось бы, плохое начало для блистательной карьеры, но с американцами, думал он, и не разберешь. Половина миллионеров начинали мелкими сошками. Вот, скажем, Чиннери когда-то торговал на улице. Словом, вопреки всему, Бакстон цеплялся за мечту о любящем шурине с кругленьким счетом в банке.

Но теперь все его грезы рассыпались прахом. Да, за 25 лет Булпит вырос от скромного официанта до первой из судебных ищеек Америки, это делает ему честь и показывает, чего можно достичь упорством и предприимчивостью, но иллюзиям – конец. Даже сверхталантливые клейщики не особенно богаты.

Бак сидел среди обломков надежды, грызя ручку и раздумывая о том, насколько бы все повернулось по-другому, окажись его жена сестрой Генри Форда. В разгар его раздумий дверь распахнулась, и вплыла леди Эббот, ведя в кильватере Булпита.

Появление их приветствовал оглушительный грохот, будто рухнуло тяжелое тело. Произвел его Чиннери. Взвившись из кресла, точно загнанный олень, Чиннери весьма неудачно поскользнулся на коврике и к моменту встречи сидел на полу.

Эксцентричность его, пожалуй, удивила бы иную женщину, но непробиваемая безмятежность леди Эббот не дала и трещинки. Она бровью не повела, будто так и заведено, чтобы дородные мужчины рыбкой сигали из кресел.

– Вот это Сэм, – представила она.

Сэр Бакстон, все еще в мыслях и сожалениях, тускло взглянул на гостя. Булпит кинулся к нему с протянутой рукой.

– Приятно познакомиться, лорд Эббот!

– Экх-м, как поживаете? – промямлил сэр Бакстон, не в силах оторваться от радужных картин.

– На все сто!

В этот момент Булпит приметил, что на ковре – инородное тело, и, всмотревшись в Чиннери, издал радостный возглас.

– Вот так ну! Вот так ну! – рассиялся он. – Да тут мой старый приятель!

Беды часто выявляют в нас скрытые ресурсы. В экстремальной ситуации Элмер Чиннери повел себя достойно. До того он был похож на загнанного зверя; теперь его манеры обрели достоинство римского патриция.

– Ладно, – сказал он. – Давайте.

– Э?

– Давайте – их – сюда!

Слова его и немая просьба вытянутой руки прояснили ситуацию. Булпит понял, что вышло недоразумение, и сердечно рассмеялся.

– Решили, я за вами охочусь? Нет, дорогуша, не-ет!

Чиннери поднялся на ноги и потирал зад. Падение причинило ему довольно ощутимую боль, но в глазах забрезжил свет безумной надежды.

– То есть?

– А ни черта нету.

– Разве вы не от моей жены?

– Мистер Чиннери, – вмешалась леди Эббот, – это мой брат Сэм.

– Ваш брат?

– Ну! – радостно подтвердил Булпит.

– Приехал к нам в гости, – пояснила леди. Чиннери прозрел.

– Так вы сюда просто отдохнуть?

– Да, – подтвердила леди Эббот.

– Нет! – возразил Булпит.

– Нет? – переспросила леди Эббот. – Ты как будто говорил, что ушел от дел?

– Ну, это как сказать. Да, хотел уйти, пожить на покое. Приезжаю в Лондон – хвать одна компания… Короче, уговорили. Взял поручение. Как говорится, за двумя зайцами. Вообще-то я собирался тебя навестить, но тут я как судебный исполнитель. Некая мисс Пруденс Виттекер предъявляет денежный иск Т. П. Ванрингэму. Нарушил обещание жениться, причинил моральный ущерб. Вот, хочу всучить ему повестку.

Спровадив Адриана в Лондон, Джо Ванрингэм побрел в садик «Гусака и Гусыни» и уселся там, ожидая машину, которая, как обещал Дж. Б. Аттуотер, вот-вот прибудет и перевезет его самого и его пожитки в усадьбу.

Утро достигло пределов своей прелести, залитый солнцем сад попритих, разомлев на солнцепеке, и благоухал вовсю ароматом желтофиолей. Жужжали насекомые. Откуда-то доносилось захлебистое квохтанье. Неописуемый пейзаж для мечтаний, а Джо хотелось помечтать. Он находился в том состоянии, когда человек послабее сочинял бы стихи.

Поэтому внезапное вторжение мира показалось ему особенно неприятным. Раздались торопливые шаги, кто-то грохнул калиткой, кто-то фыркнул. Джо негодующе выглянул из-за куста и увидел, что непрошенный гость – сэр Бакстон. Баронет поспешно шагал к парадной двери, не глядя по сторонам.

Негодование испарилось. Сэр Бакстон понравился ему с первой минуты, и никакие его поступки не вызывали протеста. Если хочет фыркать и скакать в такое дивное утро – пускай, его дело.

– Привет, Бак! – окликнул он. – Тренируетесь для сельской охоты?

Голос его странно подействовал на охотника. Сэр Бакстон замер на полушаге, точно сраженный пулей, и вприпрыжку припустился к нему, просто дыша ужасом.

– Джо? – воскликнул он. – Что вы тут делаете?

– Расплатился по счету, жду такси. Вам бы надо построить фуникулер.

– А вашего брата здесь нет?

– По-моему, он там, у вас.

– Слава богу! – Сэр Бакстон отер лоб просторным платком. – Боялся, не здесь ли он. Да, да, конечно, он в Холле.

Джо забеспокоился. Ему стало ясно, что в Эдеме разразилась какая-то беда. Уравновешенные британские баронеты не скачут, как кошка на раскаленной крыше, без основательных причин.

– Что случилось?

Сэр Бакстон снова затрепетал, зловеще, как отец Гамлета, явившийся поведать свою историю любимому сыну.

– Мой дорогой! Случилось самое страшное. Разве вы не слыхали?

– Нет.

– И то правда! Откуда же!

– Да про что вы?

– Про человека, который гоняется за вашим братом с бумагами.

– С какими?

– Ох, господи, ну, с бумагами! Вы что, не знаете, что такое бумаги? Хочет ему всучить денежный иск. Нарушил обещание жениться, причинил ущерб.

– Что-что?

– Ну да, ну да! Разумеется. Все забываю, что вы не в курсе. Так вот, моя секретарша мисс Виттекер возбуждает иск против вашего брата. Явился судебный исполнитель всучить ему повестку. Я прямо обомлел, как вас увидел. Подумал, что ваш брат неподалеку. На открытом месте, без защиты! Этот тип может обрушиться на него в любой момент.

Бак опять вытащил платок, но теперь Джо понимал его нервозность.

– Черт! – заметил он.

– Вот именно! Что скажет княгиня, если ему удастся вручить повестку и вашего брата отволокут в суд? Вы, конечно, не встречали княгиню Дворничек… Хотя что я! Раз это ваш брат, значит – она и ваша мачеха!

– От этого никуда не деться.

– Тогда вам известно, какая она вреднющая баба… э, пардон. Обмолвился.

– Напротив, исключительно удачно выразились, – заверил Джо.

– Вам не нравится княгиня?

– По-моему, она – песок в позвоночнике цивилизации.

– Как вы ловко! Согласен целиком и полностью. Загвоздка в том, что она того гляди купит мой домик. А если узнает, что ее пасынку предъявила иск моя секретарша, сделка не состоится. Моментально оборвет переговоры! Понимаете, я ведь фактически для Табби вместо отца. Когда эта… кхм… э…

– Зараза.

– Спасибо. Так вот, когда она бросила вашего брата на меня, то она мне втолковала, что я за него отвечаю. Понимаете, с женщинами он – полнейший простофиля.

– Да, Табби слишком податливый. Другие мечтают о любви весенней порой, а он – круглый год. Его врасплох не застигнуть. Он не сидит, дожидаясь, пока заблестит крылышками голубки живительная радуга.

– Вот-вот! В общем, положитесь на меня, его не должны поймать в сети. Я еще посмеялся, у нас такой беде свалиться неоткуда. И вот вам, пожалуйста!

– Прискорбно.

– Не то слово! Моя жена говорит, все образуется. Почему? Нет, скажите, почему? Это выше моего разумения. Насколько я могу судить, дело – железное.

– Вы думаете?

– Еще бы! Ваш братец безусловно обещал жениться.

– Да, но…

– И нарушил обещание.

– Да, но…

– Мало того, у нее есть письмо. Любой состав присяжных, не покидая зала суда, присудит компенсацию.

– Однако…

– Нет, нет, не могу. Спешу. Надо повидать Аттуотера.

– Я слышал все от Табби. Верно, он нарушил обещание, но мотивы…

– Чтоб он лопнул со своими мотивами! Прошу прощения. Очень расстроен. Сам не знаю, что говорю. Как громом, буквально – как громом.

– Да уж.

– Голова кругом! Если б вы знали, как я надеялся продать этот чертов дом! Да, кстати! Ни единой душе!

– Само собой.

– Скоро вы познакомитесь с моей дочкой. У меня есть свои причины скрывать это от нее. Ей – ни полслова!

– Ни ползвука!

– Спасибо, Джо. А теперь – простите. Не могу терять время. Стою тут, разглагольствую… Дорога каждая секунда. Бегу к Аттуотеру.

– Дж. Б.?

– Да.

– С лицензией на продажу виски, вина и пива?

– Да, да, да! – И сэр Бакстон в два прыжка достиг входной двери.

А Джо остался где сидел. Трагедия, грянувшая с ясного неба, опечалила его. Он вздохнул. По-прежнему тихий сад все так же млел на солнце. Благоухали желтофиоли, жужжали насекомые, кудахтали куры, у пса не шевельнулась и лапа. Душераздирающие страсти полыхали в истинном раю.

Это представлялось особенно грустным, и Джо, несомненно, погрузился бы в бездны философствования, если бы его не прервали как раз тогда, когда он говорил себе: «Такова жизнь». Опять стукнула калитка, пожаловал новый гость.

К Джо направлялся коротышка в мешковатом костюме, с которым они недавно обменивались любезностями через открытое окно. Шагал тот споро, розовое лицо усеивали бисеринки пота, и по-прежнему жевал резинку.

Джо краем глаза наблюдал за ним. Он ничего не имел против этого человечка, лишь бы тот шел своей дорогой, не мешал думать. Ходят тут всякие, а ему не нужен никто – ни короткие, ни рослые, ни розовые, ни бледные, ни круглые или там овальные. И он грозно выпустил прибереженное кольцо дыма.

Но на коротышку дымовое кольцо не произвело ни малейшего эффекта. Шел он поговорить, и разговор завел немедля:

– Ничего погодка!

– Вы мне это уже сообщали, – напомнил Джо.

– Но – жарковато! Жарковато. А я еще бежал.

– Вот как?

– Да-с. Бежал. Весь в мыле. Взопрел, как негр на выборах, – с поэтичной образностью добавил он.

Джо счел, что коротышка слишком напирает на физиологические подробности, но промолчал, надеясь, что молчание утешит собеседника.

– А я вас искал, – сообщил коротышка. – Хотел потолковать насчет парохода. Ну, плавучего дома. Который вы перехватили. Случайно услышал, когда в гостиной сидел. Как, не хотите сбагрить?

Беседа начала увлекать Джо, которого уже навещала мысль, что недурно бы сплавить «Миньонетту».

– А вам он нужен?

– Да-с. Еще как! Интересно, знаете, – плавучий дом. Нацарапайте одну строчку, Булпит меня зовут. Вот вам ручка, вот бумага, а я тут же денежки отдам. На какой сумме сойдемся?

– Владельцу я обещал, что заплачу 20 фунтов.

– Порешим, значит, на 25-ти?

– Нет, нет! Не хочу наживаться.

– Неделовой вы человек! – укорил покупатель.

– Я – поэт. Мечтатель.

– Ладно, подходит вам, подходит и мне. Давайте расписку. Держите двадцатку. Тэк-с, мерси. Иду паковаться, – заявил толстячок, с очевидностью доказывая, что соображает он на ходу, а замыслы осуществляет немедля.

Он сноровисто зашлепал к гостинице, а через несколько минут оттуда показался сэр Бакстон.

Баронет заметно изменился к лучшему. Нельзя сказать, чтобы он сиял в буквальном смысле слова, но волнение почти улеглось, он явственно охорашивался.

– Подставил негодяя!

– Что-что?

– Клейщика этого! Перехватил! Знаете, что пришло мне в голову?.. Как озарило! Что нужно армии?

Вопрос этот поставил Джо в тупик. Ему показалось, что они несколько съехали с темы, но он добросовестно поразмыслил.

– Еда? – предположил он.

– База! – возразил сэр Бакстон. – База для вылазок. А какая база ему доступна? Только «Гусак и Гусыня». У нас тут не модный курорт. Тут лишних комнат нету. Закройте для Булпита доступ в «Гусака» – и он беспомощен! Он в тупике! А я только что переговорил с Аттуотером, он служил у меня дворецким до того, как купил гостиницу. Короче, дорогой мой, я ему велел вышвырнуть этого мерзавца. Пусть наврет, что комната понадобилась или что-нибудь в этом роде. Так он и поступит. Голубчик наш лишится базы. Хотел бы я взглянуть на его физиономию! – И сэр Бакстон приятно хихикнул.

Джо его веселости не разделил. Желание это, предчувствовал он, сбудется, и весьма скоро. Но физиономия будет сиять не бессильной яростью, а тихой радостью.

Предчувствия его не обманули. В эту самую минуту из гостиницы выкатился Булпит, таща чемодан размерами чуть ли не с него самого. Под его тяжестью он пыхтел, но на лице у него сияла именно радость.

Однако сэр Бакстон оттенков не разглядел. Намереваясь поликовать, посмаковать, понасмехаться, он крикнул:

– Эй, Булпит!

– Что, лорд Эббот?

– Я не лорд! Уезжаете от нас, ха-ха?

– Да-с. Перебираюсь в плавучий дом. Давно хотелось пожить на вольном воздухе, как говорится. Цыганская, видно, натура!

Сэр Бакстон не сразу нарушил тишину. Чуть не целую минуту он сражался с чувствами.

– Плавучий дом? – наконец выговорил он.

Джо становилось все яснее, что ситуация требует самого деликатного подхода, и он намеревался поаккуратнее выбирать слова. Теплая благодарность к Булпиту его переполняла. Вот такие люди, говорил он себе, ему по вкусу: скупые на слова, они обладают актерским чутьем, чтобы уйти на эффектной реплике! Да, Булпит не стал застревать в саду, и правильно сделал – подробности привели бы к немалому смущению.

– Плавучий дом? – переспросил сэр Бакстон. – Он сказал – плавучий дом?

– Н-да, что-то такое, – кашлянул Джо.

– Какой же это, интересно?

– Уж не ваш ли? – предположил Джо.

– Там живут. Такой, знаете, Пик.

Джо покашлял снова.

– Хотел как раз сказать. Недавно я болтал с этим Пиком, и у меня сложилось впечатление, что он подумывает об отъезде. Боюсь, что Пик сдал судно в поднаем этому самому Булпиту.

– А, черт!

– Очень боюсь. Не хотелось расхолаживать вас предположениями, когда вы обрисовали свой изумительный план – как убрать Булпита со сцены, но мне приходило в голову: а что, если этот пройдоха продумал на ход вперед? Так и оказалось. Обратился к Пику, а Пик сдал ему плавучий дом.

– Я бы этому Пику!..

– Он у многих вызывает подобные желания.

– Сам напрашивается! Так бывало?

– И нередко.

Они помолчали. Сэр Бакстон насупился. Мимо носа у него прозвенела пчела, он холодно глянул на нее и, развернувшись, тяжело побрел к калитке.

– Прямо не придумаешь, – заметил Джо, следуя за ним, – что и сказать про такого субъекта. Любой смекнул бы, что Булпит неспроста просит в аренду плавучий дом. Ребенок, и тот заподозрил бы нечистое. Но не Пик! Ему хоть бы хны!

– Видимо, туп как осел.

– Да, интеллект самый средний. Не знаю, видели вы его? Такой слюнтяй…

– Смылся, а нам-то каково?!

– Этого не прощают.

– Я и не собирался ему прощать, – откликнулся сэр Бакстон. – Я стараюсь сообразить, как же нам теперь выкарабкаться?

– Н-да, поломаешь голову. Насколько я понимаю, повестку надо вручить лично ответчику? Булпит не может попросту сунуть ее в конверт и послать Табби по почте?

– Нет. Надо лично. Хотя Чиннери вон говорил, ее можно и кинуть в человека.

– Как это – кинуть?

– Чиннери кинули повестку из-за второй жены. Этот самый Булпит и швырнул. Окликнул: «Эй, там!» – и кинул ему на колени.

– Не представляю, как повторить этот трюк. Разве что он – чемпион по метанию копья. Посудите сами, он – на реке, Табби – в Холле.

– Ваш брат не выйдет?

– Об этом уж мы должны позаботиться. Я лично буду наблюдать за ним как ястреб.

– Спасибо, Джо.

– Рад служить, Бак.

Со скрипом и кряхтеньем показалось наемное такси, обещанное Дж. Б. Аттуотером, и затормозило рядом с ними. Они забрались в него и отбыли.

– Да-а, – произнес Джо. – Отныне Уолсингфорд Холл придется считать осажденной крепостью. И все из-за Пика.

– Какой, однако, мерзавец! – Сэр Бакстон тяжко пыхтел.

– Ничего. Неся бдительную вахту, мы сумеем отбиться от Булпита.

– Лишь бы продержаться, пока княгиня не купит усадьбу.

– Верно.

– Она – моя единственная надежда. Такие идиотки на кустах не растут.

– Ясно. Я уверен, нам удастся сорвать страшный замысел. Господи, люди нашего с вами интеллекта против типа, который все время жует жвачку! И носит такую шляпенцию! Да куда ему!

– Вы правда так считаете?

– Уверен! Просто уверен!

– Спасибо, Джо.

– Чем могу, Бак.

– Удивительно, – сказал баронет после молчаливого раздумья. – Кто бы мог подумать? Мисс Виттекер! Вам бы пришло в голову, что она отчудит такое?

– Ни в коем случае!

– И мне тоже. Просто обалдел! Обалдел и опешил. Чиннери говорит, мне надо ее уволить. Как же я могу? Мне и дня без нее не управиться. Наступит хаос! Если б она украла мое серебро и еще меня прирезала, и то пришлось бы ее оставить.

– Неловкое положение.

– Вот именно!

– Я сказал бы даже, стеснительное.

– Нет слов! Мужчине предъявляют иск за нарушение обещаний, девушка этот иск предъявила, – и они живут в одном доме! Положеньице, а?

– Тормозит оживленную беседу за обеденным столом.

– Вот именно. А что я могу?

– Трудно, трудно…

– Да, увольнять ее никак нельзя, но я буду держаться сдержанно и холодно. Не уверен, нужно ли здороваться. Ка-ка-ая гадюка!

– Вполне понимаю ваши чувства. – Джо сочувственно покивал. – Разумеется, нужно учитывать интересы обеих сторон. У нее есть мотив. Ею пренебрегли, знаете ли…

– И то правда.

– Женщине вообще неприятно, когда ею пренебрегают, а уж когда пренебрегает баран вроде Табби… Хуже некуда!

– Конечно, конечно.

– Поэтому я ее не особо виню. Нет, кто меня изумляет, так это Пик! Тут я немею!

– Я тоже.

– Всегда стараешься в каждом отыскать приятную черточку. Обычно это удается. Но когда доходит до Пика, невооруженным глазом всматриваться бесполезно. Нужен микроскоп! Это надо же, сдать Булпиту плавучий дом!

– Идиот распоследний!

– А знаете, – Джо совсем помрачнел, – такой ли уж он болван? Может, скорее хитрец?

– Э?

– Что, если действовал он намеренно, со злым умыслом? Это вероятно. Может, он был в сговоре с Булпитом с самого начала.

– А, черт!

– Это многое объясняет.

– А он из тех, кто способен вступить в сговор?

– Из тех самых!

– О, господи! А я-то еще пригласил его!

– Я б его и близко не подпускал. У вас там есть псы?

– Да, парочка есть.

– Попытается проникнуть в дом – напустите на него.

– Это же спаниели!

– Все лучше, чем ничего, – решил Джо.

Такси подкатило к парадному входу, сэр Бакстон выпрыгнул прытким кроликом. Как всегда, увязнув в затруднениях, он спешил к жене; уж она приложит к израненной душе успокоительный бальзам безмятежности! Джо последовал за ним не так стремительно. Он расплатился с водителем, отдал чемоданы на попечение Поллена и только тогда не спеша двинулся на террасу. Вскоре, предполагал он, подадут второй завтрак, но до еды есть еще время освоиться.

Террасу ограждала балюстрада, на ней были натыканы цезари и другие древние знаменитости, установленные в те многомудрые времена, когда обожали всяческие бюсты. Первым стоял Катон, препротивный на вид. У него был слишком длинный нос, а полное отсутствие глазных яблок компенсировалось верхней губой, при виде которой каждого мальчика одолевает соблазн пририсовать усы.

У Джо – вот везенье! – карандаш нашелся, он погрузился в работу и так увлекся, что даже недоуменное восклицание услыхал не сразу.

Он обернулся. Позади стояла Джин Эббот.

Если вы снимете с полки «Воспоминания охотника» и откроете их на странице 51, то найдете абзац, подробно описывающий реакцию автора, когда, новичком на Темном континенте, он нырнул поплавать в реку Лимпопо и обнаружил, что здесь в моде совместные купания – удовольствие разделяли с ним два юных крокодильчика. Абзац мощный, захватывающий, не оставляющий сомнений, что рассказчик пережил настоящую встряску. Особое впечатление произвел на сэра Бакстона крокодил слева; его взгляд он описывает как холодный, пронзительный и недружелюбный.

Сходные определения применимы и ко взгляду, который устремила Джин на рисующего Джо.

Подобно сэру Бакстону в реке Лимпопо, Джо на минутку растерялся. Он, конечно, предвидел, что, получив доступ в Уолсингфорд Холл, встретит там Джин, да, собственно, этого и хотел, но внезапность ее появления застигла его врасплох. Когда он встретил взгляд ее глаз, похожих на синие льдинки, он испытал встряску, сходную по остроте с той, что испытал его хозяин на реке Лимпопо. Сэр Бакстон отметил, что перед ним поплыли не только крокодилы, но и весь близлежащий уголок Африки. Случилось это и с Джо. Кроме того, ему показалось, что нечто острое и холодное пробило его насквозь.

Но очень скоро он опомнился. После встречи с мисс Виттекер он испытывал то ощущение, которое испытывает боксер, если ему дали под дых, или чудом выживший солдат из Летучей бригады. Человека, недавно покинувшего такое общество, нелегко заморозить. Да, глаза Джин напоминали льдинки, но со взором мисс Виттекер им было не сравниться.

– А-а, вот и вы! – дружелюбно приветствовал ее Джо.

– Что вы тут делаете?

– Живу.

– Что?!

– Ваш очаровательный дом стал теперь и моим. Я – гость вашего отца. Если Уолсингфорд Холл, как многие английские поместья, открыт для широкой публики по четвергам, отныне дворецкий, водя посетителей по дому, сможет включить в свою речь фразы: «А сейчас мы приближаемся к банкетному залу. За столом тут обедает, словно простой смертный, великий драматург Джозеф Ванрингэм». Как только новость разнесется, народ валом повалит, и в копилку у ворот потекут дополнительные шиллинги.

Он умолк и пристально вгляделся в Джин.

– Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кажется, вы не совсем довольны нашей встречей.

– Терпеть не могу, когда меня преследуют!

– Что?! – Джо изумился до глубины души. – Вы, что же, решили, что вас преследуют? Конечно, я рад вас встретить… но откуда же мне было знать, что вы тут живете?

– Могли зародиться подозрения, когда я сама сказала.

– А вы сказали? Поразительно! Когда же?

– Вчера, в кафе.

– Не может быть!.. Хотя… минуточку… Погодите… О боже! И правда!

– Да уж, правда.

– Так, так, так, теперь и я припоминаю. Разом нахлынуло. Я еще сидел напротив вас и спросил: «Вы живете в Лондоне?»

– Правильно.

– А вы ответили – вы сидели вон та-ам: «Ах нет, в Уолсингфорд Холле!» Верно, верно! Вы абсолютно правы! Ну и ну! Удивительно, как вылетает из памяти…

– Да-а…

– Теперь понятно, что у вас зародилось заблуждение, будто я вас преследую. Но нет, я здесь по другой, очень простой причине.

– Вот как? С радостью послушаю.

– Я приехал, потому что у вас гостит мой брат Табби.

– Да?

– Да. Наскочил на него случайно, а он так расхваливал местечко, еду здешнюю, общество. Убеждал не упускать случая, я и загорелся. Почувствовал, что мне непременно надо тут пожить. Ешь – не хочу, уговаривал Табби, беседы сверкают остроумием, дивные пейзажи, чудесный воздух, горячая и холодная вода. В общем, соблазнил.

– Странно. А в кафе вы и не обмолвились, что встретили его.

– Надо бы, конечно. Но не забывайте, в голове у меня царил сумбур после бурной ночи. Кутил с актерами! Я ведь как будто уже говорил, что накануне состоялась премьера? Успех – оглушительный!

– Говорили, говорили.

– А рецензии читал?

– Нет.

– Хотите послушать?

– Лучше не надо.

– Ну, вам виднее. Как появится настроение, только намекните. Так вот, Табби меня завел, я упаковался и прикатил. Надеюсь, вы принимаете такое простое, достойное объяснение? Верите, что у меня и в мыслях не было прикатывать сюда ради вас?

– Нет, не верю.

– Так я и знал! А вроде бы мотив безупречен. Да, женскую интуицию не обманешь. Ладно, выложу начистоту. Я действительно последовал за вами. Неужели вас это удивляет?

– Куда там! Ваши поступки удивить меня уже не могут.

– Нет, не надо так говорить! Вы еще не видели меня в ударе. Но возвращаюсь к теме. Почему бы тонкому человеку не воспользоваться первой же возможностью, чтобы извиниться за свою неотесанность? Я предложил вам с ходу выйти за меня замуж. Как вспомню, так краснею. Знал вас каких-то двадцать минут! Нет чтоб часок повременить… Вы простите меня когда-нибудь?

– Какое мне дело…

– Ну вот! Опять эта надменность! Избавляйтесь от нее, это ваш единственный недостаток.

– Пожалуйста, не разговаривайте со мной как гувернантка.

– Pardon.

– Не за что. Я так, к слову. До свидания.

– Как? Уже уходите?

– Да.

– Странно! Всякий раз, как мы встречаемся, вы внезапно убегаете.

– Ничего странного.

– Вы правда бросаете меня, Джинджер?

– Не называйте меня Джинджер!

– Ах! Все прекрасное уплывает, как вода. Но со мной остается мое искусство!

И Джо повернулся к Катону. Усы выходили недурственные, тонкие, изящные, с острыми кончиками, не какое-то там размазанное пятно. Катон стал похож на картежника с Миссисипи, и Джин не устояла. Ее чопорность, всегда легко дающая трещину, раскололась вдребезги.

– Ой, какой вы идиот!

– Вот это тон. Это я понимаю.

– На вас нельзя злиться!

– Я бы и начинать не стал! Ну как?

– Слева надо бы погуще, – подсказала Джин, критически обозревая Катона.

– Так?

– Ага, получше. А может, ему бакенбарды пририсовать?

– Как вы правы! У вас врожденный дар художника. Минутку, минутку…

– Приятно думать, – задумчиво сказала Джин, – какую взбучку закатит вам отец. На кусочки растерзает!

– Ну, что вы! Бак угорит со смеху. Человек он со вкусом, оценит усовершенствование.

– Бак?

– Он сам просил его так называть. «Для вас, дорогой Джо, я – Бак!» Мы с ним, как бекон и яичница. Бывает дружба с первого взгляда. При данных обстоятельствах она очень кстати.

– Почему?

– Потому что… Ну, просто кстати, и все. А теперь, – велел Джо, – притащите карандаш, и поглядим, что можно сделать еще с этими чудищами. Хотя нет, – поправился он, услышав звон гонга, – боюсь, придется отложить. Встретимся тут, в 2.30.

– И не подумаю!

– В 2.30 ровно.

– В 2.30 ровно я буду играть в крокет с Во-Боннером.

– Кто такой?

– Один из постояльцев.

– Вам много приходится с ними общаться?

– Немало. Бак самым постыдным образом удирает от них.

– Тогда точно в 3.30.

– Не выйдет. В 3.30 я буду одеваться для светских визитов к местной знати.

– Разве визиты наносит не леди Эббот?

– Что вы! Она знать не желает всех этих церемоний.

Джо сочувственно посмотрел на Джин.

– Так. Мне все яснее, что вы в этом доме – Золушка. Всю черную работу спихивают. Ладно же! Подождите, пока у вас будет собственный очаг, с подкаблучником мужем, всегда готовым выполнить любой каприз. Жизнь чудесно переменится. Перед вами – светлое будущее!

Они направились в дом, Джо – оживленный и веселый, Джин – грустноватая. Она припоминала впечатление, сложившееся у нее вчера, в кафе. Ей показалось, что этот человек добивается, чего захочет, а это было тревожно.

Не подозревая о том, она испытывала чувства, очень сходные с чувствами Чиннери, когда его преследовал Булпит.

Информация, полученная по телефону и через посредство Пруденс переданная сэру Бакстону, о том, что княгиня Дворничек, завершив свою миссию в Америке, вот-вот прибывает в Англию, строго соответствовала фактам. Ее пароход пришвартовался в Саутгэмптоне на следующее утро после вторжения Джо в Уолсингфорд Холл, а назавтра вечером она отмечала приезд, давая званый обед у себя дома, на Беркли-сквер, для полковника Вэдсли с женой, с которыми познакомилась на корабле, и для Адриана Пика.

Когда по приезде домой Адриан обнаружил на столе записочку от своей покровительницы, приказывающую явиться на обед, чувства его были смешанными: и удивление (он не рассчитывал на ее приезд раньше чем недели через две); и облегчение (он не пропустил ее приезда); и, наконец, опаска. Сейчас, когда он, теребя галстук, наблюдал ее прощание с гостями, опаска преобладала. Внимательный наблюдатель отметил бы в его манерах беспокойство и нервозность. Адриан, заключил бы наблюдатель, нервничает и обеспокоен, и был бы прав.

Физически Адриан чувствовал себя отменно. После длительного воздержания он наконец-то возобновил знакомство с блюдами одного из лучших поваров Мэйфэра [39] и, под действием икры, бульона, лосося, жареной утки и несравненного суфле, цвел, как роза на летнем припеке. А вот душевный его уровень находился ниже нулевой отметки. У него сосало под ложечкой, как случалось с ним в приемной дантиста. Сейчас он останется наедине с грозной женщиной, впервые после того, как проводил ее на пароход примерно месяц назад, – и он поеживался в страшном предчувствии. Вот-вот, думал он, ему велят отчитаться по минутам о том, что он делал без нее. Нервничать его побуждала опаска, как бы с языка, смазанного непривычным вином, не соскользнуло неосторожное слово и Элоиза не узнала, что, среди прочего, он обручился с Джин Эббот.

Подгадать вовремя тут вообще тяжко, но выступать с этим сейчас – просто невозможно. Создалась столь щекотливая ситуация, что у Адриана глаза из орбит лезли при одной мысли о ней.

Заявление Табби, хотя и воспринятое Джин как треп идиота, было скрупулезно точным. Накануне отплытия княгини в Америку, под влиянием точно такого же обеда, Адриан с ней обручился.

Как же это, спросите вы? Хрупкий молодой человек, очевидно не предназначенный для авантюр, оказался способен на опасный подвиг – обручился с двумя женщинами, когда одна из них, к тому же, и в спокойном состоянии похожа на тигрицу! Ну и что? Отвага его объяснялась весьма просто.

Вкратце, как мы уже отмечали, он предполагал, что кандидатка № 1 вернется значительно позже, а к тому времени он уже прочно свяжет себя с кандидаткой № 2. Как только его официально примут в дом богатого баронета, будет легко освободиться от обязательств перед княгиней. Несколько слов сожаления, и то – по телефону, который для этого и существует.

Но возникли осложнения, вроде отца с хлыстом, и ему стало ясно, что мечтания о добродушном сэре, похлопывающем его по плечу и швыряющем щедрые суммы, надо списать. Всю энергию, понял он, следует пустить на укрепление более ранней сделки. Адриан был не чужд сантиментов, и, предоставь ему судьба свободу выбора, предпочел бы деньги и Джин деньгам и княгине; но практичность диктовала иное.

Вечером, перед тем как лечь, он намеревался написать изысканным слогом, что затея их безнадежна, отец – непоколебим, и остается разлука.

Так оборвет он все концы. Однако сейчас важно другое – говорить как можно осмотрительнее. Нервно облизывая губы, Адриан молился, чтоб язык не предал его.

Дверь хлопнула, вернулась княгиня. Она была женщина крупная, но плавных очертаний, двигалась грациозно и иногда, к примеру – сейчас, когда она, быстро скользнув по гостиной, опустилась в кресло, напоминала тигрицу в клетке. Тащась за ней, Адриан чувствовал, как возрастает его тревога. Вынув палец из-под галстука, он оттянул воротничок.

– Ну, слава богу, ушли! – произнесла княгиня.

Адриан ухватился за ниточку, чтобы хоть на время оттянуть отчет, в предчувствии которого так измаялся. Настроения этой женщины он знал и видел, что сейчас они у нее далеки от благодушия. Что-то, чуял он, ее расстроило. Как неприятно блестят карие, яркие глаза, какое жесткое лицо, какое сходство с тигрицей, у которой утянули из-под носа большую кость! Ему показалось, что легкая светская беседа разрядит обстановку.

– Это кто такие? – спросил он.

– Познакомились на пароходе. Водили меня вчера в театр.

– Правда? В какой же?

– В «Аполлон».

– Забыл, что там идет.

– Пьеса «Ангел в доме» [40].

– Да, да, слыхал!

– И что же, любопытно?

– Грандиозно! Говорят, продержится не меньше года.

– Да? Сомневаюсь.

– Что, плохо?

– Не в том дело.

– Какого-то нового драматурга?

– Ее написал, – сообщила княгиня, злобно сминая в пепельнице сигарету, – мой пасынок Джозеф.

Адриан начал проникаться ее чувствами. Ее мнение о пасынке было ему хорошо известно, и он сочувственно подумал, как, наверное, досадно и горько той, кто, долгие годы считая его кретином, внезапно открыла, что он достиг успеха! Отказываться от прежних слов было бы поздновато, но можно выказать единодушие, принизив автора.

– Мне он тоже не нравится!

Княгиня вскинула на него глаза, одобрительно, но удивленно. Она и не подозревала, что Адриан знаком с Джозефом.

– Вот как?

– Ни чуточки! Вот бы хряснулся макушкой!

– Что?

– О притолоку…

Он в смятении прикусил язык, с которого чуть не слетело «плавучего дома». Шампанское и утка подточили разум, ослабленный долгим воздержанием, и чуть не привели к роковой откровенности.

– Моей двери, – промямлил он.

– Ничего не понимаю!

– О притолоку моей двери. Надеялся, что он хряснется макушкой об эту притолоку. Кто-то привел его ко мне на коктейль. Притолока у меня низковата, а Джозеф высоковат. Вот я и говорю, пусть бы стукнулся головой. Но, – заключил Адриан, наигрывая изо всех сил веселье, – он… э… не стукнулся. – И достав платок, отер лоб.

– На коктейль? Интересно!

Металлическая нотка в ее голосе была излишня; до него и так доехало, что, счастливо избежав одной ловушки, он кувыркнулся в другую. Слишком поздно вспомнил он, что, провожая нареченную, жарко клялся ей вести затворническую жизнь, никуда не ходить, ни с кем не встречаться, словом – чахнуть в одиночестве. Ему опять потребовался платок.

– Значит, пока меня не было, ты закатывал вечеринки?

– Всего одну.

– И, конечно, наприглашал смазливых девчонок?

– Нет, нет! Пригласил двух-трех приятелей.

Резкий, негармоничный звук, слетевший с губ его собеседницы, формально назывался смехом, но веселья в нем не слышалось.

– Приятелей… А я так думаю, едва я повернулась спиной, ты принялся крутить любовь со всеми встречными девицами.

– Элоиза!

– Хотя зачем спрашивать? Все равно солжешь.

Адриан поднялся. Ему давно уже хотелось очутиться подальше, и фраза эта показалась самой подходящей для достойного ухода. Сходство хозяйки с тигрицей настолько усилилось, что в гостиной как бы выросли прутья и потянуло странным запахом. Недоставало укротителя в каскетке да костей на полу, а так – зоологический сад, просто вылитый.

– По-моему, мне лучше уйти, – тихо, оскорбленно проговорил Адриан.

– Сядь!

– Я не желаю…

– Садись!

– Элоиза, ты меня оскорбила! Мы встретились после долгой разлуки, а ты…

– Кому сказано? Сесть!

Адриан сел.

– Не трать время попусту, – приказала княгиня. – Какие обиды? Что я, тебя не знаю? Знаю, и ни на грош тебе не верю.

– Помилуй, Элоиза!

– Ни на дюйм! Для тебя слаще нет, чем меня дурить.

– Скажу одно, ты в весьма странном…

– Ничего. После нашей женитьбы не очень-то разгуляешься! Жить мы будем в деревне.

– Что?!

– Уж там я сумею за тобой уследить!

Хотя вряд ли кто мог бы назвать Адриана человеком чувствительным, такое настроение все-таки показалось ему не совсем подходящим для романтического союза, о чем он и сообщил.

– Мой девиз: «Безопасность прежде всего!» – возразила княгиня. – Я категорически не намерена отпускать тебя без привязи в Лондон. Так я и думала, ты недоволен. Глотни-ка виски.

Совет показался Адриану неплохим. Пройдя гостиную, он щедро налил рюмку и одним глотком осушил ее.

Слова эти нанесли смертельный удар его мечтаниям. Деревню он на дух не выносил. Лишь в ярком вихре большого города мог он и жить, и выражать себя. Поверх рюмки Адриан тупо смотрел на княгиню. Мысли у него бродили самые мрачные. Конечно, он знал, что, если женишься на властной аристократке из чисто коммерческих соображений, надо быть готовым и к розам, и к шипам, но не предполагал, что шипы окажутся такими колкими.

– Так что укроти свою резвость, – добавила княгиня игриво, а на его взгляд – вульгарно и неостроумно.

– Элоиза, ты все обдумала?

Снова она расхохоталась тем же негармоничным смехом.

– Да уж, все!

– Учла последствия?

– А именно?

– Стоячее болото. Отказ от всякой радости. Такая блестящая женщина, как ты, привыкшая быть центром самого избранного, самого умного круга! Ты не вынесешь. Ты захиреешь. С чего ты надумала похоронить себя в деревне, за сотни миль от Лондона?

– Совсем не за сотни. Эта усадьба – в Беркшире.

– В Беркшире?

– Уолсингфорд Холл.

Ковру в гостиной повезло, что рюмка опустела несколько секунд назад, ибо при этих словах она мышкой скользнула на пол.

– Уолсингфорд Холл!

– Ну да. Ты что, его знаешь?

– Э… э… слышал.

– От кого?

– Я… э… встретил… э… Познакомился с мисс Эббот.

– Где?

– Да так, у одних, в Сассексе.

– Ах, ты еще и в усадьбах гостил? Да, бурная жизнь… Вечеринки что ни день, визиты…

Адриан испытывал примерно то, что испытывает бык на арене. Он уже прикидывал, стоят ли этого все деньги мира? Но воспоминания об утке, тем более о суфле, укрепили его решимость.

– Какое там! – отчаянно вскричал он. – А к тем людям мне пришлось ехать! Не сумел отвертеться! Давно пригласили! Есть в конце концов светские обязательства!

– О, несомненно. Имоджин Эббот тоже была там?

– При чем тут я?

– Я тебя и не обвиняю. Что она говорила про Уолсингфорд Холл?

– Что дом мерзкий и уродливый.

– Ничего уродливого не вижу. Лично мне он понравился, и я намерена его купить. Поеду туда послезавтра, поживу несколько дней, все урегулируем. Завтра буду консультироваться с юристами. Наверное, после той вечеринки ты часто встречался с мисс Эббот?

– Ни разу ее не видел.

– Немного потерял. Бесцветная девица.

– Вот именно!

– Хотя некоторые как будто находят ее хорошенькой…

– В своем роде, возможно.

– Ну, из-за нее-то я как раз не тревожусь. Какая бы она ни была, тебе она не подходит. Бедна как церковная мышь.

– Что?!

– А ты не знал? Уж про это ты должен бы разведать первым делом. У Эбботов – ни пенса, их предок, еще при Виктории, растранжирил все на этот дом. Сэру Бакстону приходится держать платных гостей, чтобы сводить концы с концами. Моя покупка для него – дар небес.

Адриан облизал губы. Глаза у него стали круглыми и стеклянными.

– Наверное. Наверное… э… ну…

– Ты уходишь?

– Мне пора.

– И правда, поздновато. Рада, что мы все с тобой обсудили. Жду завтра днем. Спокойной ночи.

– Э-хм… спокойной…

Адриан поцеловал ее, рассеянно спустился по лестнице и позволил дворецкому надеть на себя пальто. Шагая домой, он нырнул в глубокие раздумья.

Надо же, как на краешке уберегся! Просто из бездны выдернули. После того как он узнал воззрения баронета на нищих ухажеров, его не навещала добрая мысль, но теперь он подумал о нем тепло. Если б не позиция, которую занял этот достойнейший человек, сейчас он, Адриан, увяз бы в отношениях с девушкой, чей отец едва сводит концы с концами. От этой мысли его пробрал ледяной холод.

Невольно он сердился на Джин. Нет, правда, как она обошлась с ним! Конечно, он не считал себя жертвой намеренного надувательства, но был убежден, что невзначай, в шутку, она могла бы намекнуть о семейных финансах, прежде чем допускать, чтоб их отношения продвинулись так далеко. Что ей стоило пояснить свое замечание о постояльцах?

Как-то, в дни его детства, тетушка, гостившая у них, сказала, чтобы он заглянул в ее комод, там – премиленький сюрприз. Когда он затопал наверх, надеясь хотя бы на полкроны, а может – и на десять шиллингов, и даже улетая в мечтах к фунту (в конце концов, у тетки меховое манто и машина), то обнаружил дрянной, уродски разрисованный мячик ценой самое большее в шесть пенсов.

Подобные чувства испытывал он и теперь. Чуть больше откровенности, чуть больше открытости – и сколько пылких мужчин были бы спасены от союзов не с теми женщинами!

Войдя к себе, Адриан тотчас засел за письмо изысканным слогом. Но едва он обмакнул ручку в чернильницу, как чудовищная мысль взорвалась у него в мозгу, и он вскочил, дрожа всем телом.

– ТАББИ!

Адриан начисто упустил из виду, что Табби тоже гостит в усадьбе.

Будущее развернулось у него перед глазами, словно фильм ужасов. Элоиза сказала, что отправится туда послезавтра. Он видел: вот она встречается с Табби; тот сообщает ей, что Адриан жил на «Миньонетте»; она, как всегда, проницательно складывает два и два и, получив «четыре», обрушивается на него, требуя объяснений.

Живот у него свело, словно кто-то его скрутил. Если допустить такой поворот событий, это – конец! Можно попрощаться с легкой и привольной жизнью. Княгиня знала его, как показал сегодняшний вечер, слишком хорошо, но все равно не бросала. Однако есть границы, за которыми его чары бессильны. Если она разнюхает про Джин, за эти самые границы его и вышвырнут.

Остается один выход, единственный способ спастись от крушений и бедствий. Надо завтра же поехать в Уолсингфорд Парву, связаться с Табби по телефону (даже теперь он не смел являться в дом, где маячит сэр Бакстон) и уговорить его, чтобы он молчал.

Адриан улегся спать. Проснувшись на другое утро, он вспомнил, что не написал Джин, и занялся этим после завтрака.

Если мы скажем, что неожиданный приезд брата, желающего вклеить повестку одному из ее гостей, расстроил леди Эббот, мы преувеличим. Не из тех она была женщин, которых легко расстроить или даже встрепенуть. Но, как безмятежная королева, в чьем королевстве разразилась гражданская война, она отозвалась на ситуацию со всей доступной ей силой чувств. Она отрешенно думала, что надо бы что-то предпринять. В общем, ей было все равно, но она видела, что события тревожат ее Бака, а она терпеть не могла, когда он тревожился.

Примерно через час после ленча, на другой день после званого обеда у княгини, леди Эббот испустила легкий вздох, какой испустил бы философ на костре, и, прихватив спаниелей Джеймса с Джоном, направилась к «Миньонетте», словно величественный галион, выплывающий из порта в сопровождении вертких яликов. Надо было дать своевременный совет незваному гостю.

Намерение это делало ей громадную честь, она никогда не любила пеших прогулок. Побродит по саду после завтрака, пройдется раза два по террасе перед обедом, и все, нагулялась. И вот она пустилась в долгий путь, целых полмили, не задумавшись ни на секунду, как отзовется обратный подъем на ее ножках. Ее вела великая душа.

Булпита она обнаружила на плоской крыше. Розовые щечки и искорки радости во взоре говорили, что ему по нраву новое обиталище. Булпиту и правда тут нравилось. Он впервые жил в плавучем домике, но приспособился с гибкостью человека, которого жизнь вынуждала скитаться по американским захолустным гостиницам. Скудные пожитки он удобно разместил в салоне, запас жвачки у него был, недоставало только Библии. Поистине домашний очаг.

Приближение сестры он заметил не сразу, ибо взгляд его был прикован к Уолсингфорд Холлу. В отличие от Джо, который смотрел на это причудливое сооружение словно на храм, и Адриана Пика, глядевшего на него как на Монетный двор, он разглядывал усадьбу взглядом генерала, которому предстоит взять осажденную крепость.

Внимание его отвлекло тявканье Джеймса и Джона, которые прежде не видели, чтобы человек сидел на крыше, и заподозрили заговор большевиков.

– Привет, сестра! – обрадовался Булпит и, осторожно спустившись на луг, ласково ее обнял. Успокоенные спаниели пошли обнюхивать кротовые кочки. – Молодец, что пришла проведать. Я уж подумал, не обиделась ли.

Леди Эббот высвободилась не то чтобы сердито – не в ее натуре было сердиться, – но с некоторой суровостью. Планам брата она никак не сочувствовала. Перед глазами ее всплывали картинки – вот Бак, хмурясь и грызя трубку, мечется по террасе, словно вспыльчивый тигр, у которого тащат детеныша.

– Сэм, я хочу с тобой поговорить.

Булпит насторожился.

– Да?

– Ты должен отступиться.

Булпит покачал головой. Этого он и опасался.

– Ну, что ты! Никак нельзя. Это дело чести, профессиональная гордость, как у конной полиции.

Четверть века назад, владея дерзким жаргоном гримерных, Алиса нашлась бы, как отметелить эту честь, но жены баронетов считаются с надменно вскинутыми бровями, и она растеряла былой задор, а сейчас – просто охнула.

– Женщинам такого не понять, – упорствовал Булпит.

– Я одно понимаю, у тебя хватает нахальства приставать к людям в доме родной сестры!

– Для настоящего клейщика никаких сестер нету, – афористично заметил он.

– Значит, не отступишься?

– Нет. Для тебя я готов на что угодно. Почти. А тут – не могу.

Леди Эббот вздохнула. Сэм и раньше, в детстве, был упрямый как мул. Она поняла, что никакие слова не смягчат его, и с обычным своим благодушием бросила споры.

– Ну, как хочешь.

– Само собой. Это кто, спаниели?

Леди Эббот признала, что Джеймс и Джон принадлежат к упомянутой породе, и ненадолго воцарилось молчание. Точно сговорившись, брат и сестра присели на ковер из лютиков и маргариток. Брат сентиментально глядел на речку, идиллический пейзаж согревал ему душу. Что-то навевало воспоминания о Лонг-Айленде, где он как-то зацапал миллионера. Он поделился воспоминаниями с сестрой.

– Вот такой же в точности денек был, голубое небо, птички щебечут-заливаются. Он за мной потом полпути гнался, с вилами, что ли, я уж не стал останавливаться.

– Значит, на судебного исполнителя можно и нападать? – заинтересовалась леди Эббот.

– Что ты, нельзя! Но бывает, бывает.

– Ты бы поосторожнее…

– То есть как?

– Да знаешь, у нас гостит брат этого Ванрингэма.

– Ну и что?

– Да ничего. Только он рассказывал Баку, что был когда-то боксером.

– Где это он был боксером?

– На океанском побережье, несколько лет назад.

– Сроду про такого не слыхивал. Небось из этих, которых выпускают для разогрева. Знаешь, – продолжал Булпит, – однажды я влепил иск самому Келли, чемпиону в среднем весе – и где? У него в собственном доме. Сидит, ужинает со своим братом Майком, тот был борец, с кузнецом Сирилом, тоже из цирка, и сестрицей Женевьевой, эта исполняла в мюзик-холле силовой номер. Ванрингэм? Тьфу! Сосунок!

– Какая у тебя жизнь! – невольно восхитилась леди Эббот. – Всякого навидался!

– Да, случалась. Вот, помню, вклеивал иск заклинателю змей. Шестнадцать змеюк, одна другой больше. Всех на меня натравил.

– А когда ты пошел по этой части?

– Лет через девять-десять после нашей с тобой последней встречи.

– А платят как?

– Средне. Главное тут не деньги. Главное – азарт!

– Вроде охоты у Бака?

– Вот, вот. Они-то думают, что тебя обставили, – ан нет, пожалте иск!

– Не пойму только, как ты вклеишь этот иск Табби Ванрингэму?

– Уж как-нибудь да изловчусь.

– Бакенбарды не нацепляй. Твою физиономию не замаскируешь.

Булпит усмехнулся самой идее – ну кто прибегает к такой банальщине!

– А ступишь ногой на нашу землю, Бак тебя по террасе размажет.

Тут Булпит немного озаботился.

– Ты уж постарайся, внуши милорду, я против него ничего не имею.

– А он – имеет.

– Я редко кому нравлюсь! – вздохнул Булпит. – В нашей профессии всегда так…

Леди Эббот поднялась и указала пальцем на холм.

– Хорошее у тебя зрение, Сэм?

– Ничего, бывает хуже.

– А видишь тот большой кедр? Вон, дальше, за холмом.

– Да, вижу. Я его заметил, еще когда у вас был.

– Так вот, Табби сидит под этим деревом с интересной книгой. Ему приказано не двигаться с места. Как ты мечтаешь до него добраться – выше моего понимания.

– Ловкость рук.

– Ну, прямо!

– Да, да.

В глазах леди Эббот засветилось невольное уважение. Наполеоновский тип мужчин всегда вызывает уважение у женщин.

– А тебе доводилось проигрывать?

– Только один раз, – со скромной гордостью отвечал Булпит. – В последней моей работе. Был такой Элмер Загорин, король ночных клубов. Владел, понимаешь, сетью клубов во всех больших городах. Миллионер, а отказался заплатить сорок долларов за восстановитель волос. Говорит, волосы у него так и не восстановились. У-ух, и погонялся же я за ним! Прочесывал, как говорится, страну. Но он меня все-таки обставил.

– Да?

– Да-с! Взял и помер. Слабое, видите ли, сердце. Осталось заверенное письмо, что я, это, подарил ему счастье, он с детства так не веселился. Вроде излечил его от хандры. Ему все осточертело, прям обрыдло – богатство, богачи, миллионеры там всякие. Скучал и тосковал, пока я не появился. Висел, понимаешь, у него на хвосте. Тут не захочешь, а побегаешь.

– Как лисицы. Бак говорит, погоня доставляет им больше удовольствия, чем охотникам.

– Вот, вот! Хороший был человек, – почтительно произнес Булпит, как бы возлагая венок на могилу миллионера. – Стыд и позор, что не довелось познакомиться.

Они помолчали. Леди Эббот поглядывала на Холл, словно прикидывая утомительное расстояние, какое ей предстоит покрыть.

– Что ж, до свидания, – легонько вздохнула она. – Приятно тебя повидать.

– А тебя-то!

– Удобно на этом пароходе?

– А то! Как жучку на коврике.

– Где ты ешь?

– В гостинице.

– Бак вроде не велел тебя обслуживать?

– Куда им деваться? – со скромным триумфом отозвался Булпит. – Не обслужат – потеряют лицензию. Твой лорд может заставить, чтоб меня турнули, но когда доходит дело до еды или там напитков, я – клиент, у них нет выбора. Закон!

– Ясно. До свидания, Сэм.

– До свидания, сестричка.

И, добавив любезный совет смотреть повнимательнее, чтобы не всучили фальшивую монетку, Булпит стал глядеть, как сестра, подозвав Джеймса и Джона, величественно тронулась в обратный путь.

А в Уолсингфорд Холле сэр Бакстон утюжил подъездную дорожку в компании нового друга.

Заскорузлое безразличие природы к горестям человеческим стало такой расхожей банальностью, что даже самые захудалые поэты, и те стыдятся плакаться на это в стихах. Литературные круги давно уже приняли как данность, что нашу минуту скорби природа непременно выбирает для широчайшей своей улыбки. Правило это действовало и сейчас. На сердце сэра Бакстона лежал камень, но небеса не проливали слез сочувствия; Уолсингфорд Холл купался в золотистых лучах.

Расхаживал сэр Бакстон энергичными короткими шажками, Джо с трудом приноравливался к нему. Баронет побеседовал с Чиннери, и тот такого понарассказывал, что волнение достигло предела. На тему «Сэм Булпит» этот многажды женатый мужчина мог разглагольствовать бесконечно. Американец набросал портрет истинного гения, против которого тщетно и затевать борьбу, иллюстрируя свои доводы подходящими случаями, которые сэр Бакстон и пересказывал Джо.

– А еще был такой Джоркинс, – нагонял он страху, переходя на припрыжку, подскоки и рысцу. – Тоже пытался его обхитрить. Уйдет через заднюю дверь, пересечет проулок, спустится в подвал напротив, выберется на крышу, доберется до конца улицы и только там выйдет вниз через крайний дом. Казалось бы, безопасность обеспечена…

Джо предугадывал, что это всего лишь акт первый.

– Но! – возопил сэр Бакстон. – Но, разнюхав про его уловки, Булпит подходит к полисмену и говорит: «Начальник, тут какой-то дядя выскальзывает в заднюю дверь, пересекает проулок, спускается в подвал напротив…» Ну, и так далее. Полисмен устроил во дворе засаду…

– Увидел, как этот тип выскальзывает в заднюю дверь, пересекает проулок, спускается…

– Именно. И в конце маршрута хвать его за шиворот! «Что такое?» – «Да ничего. Это я на пари. Я почтенный домовладелец, моя фамилия Джоркинс…» – «Да? – выскакивает Булпит. – Тогда это для вас!» И вклеивает ему повестку. Ну, как вам?

– Сущий дьявол.

– И мерзавец.

– Табби надо избегать задней двери.

– Булпит и в парадную проникнет!

– Какой многогранный! – заметил Джо.