Вот уже в третий раз глашатай проходил по улице, сипло трубя в рог и через каждые два десятка шагов принимаясь кричать:

– Ярмарка! Слушайте, добрые жители Лиона! Завтра начнется ярмарка! Приходите на ярмарочную площадь все, у кого есть хоть один лишний медяк! Приходите и у кого нет ни медяшки: может, найдете, что обменять или продать! Ярмарка! Лучший германский лен и самая теплая английская шерсть! Добрый английский король увез всех своих подданных в жаркую Сицилию, и им не нужны теплые одежды – купцы из Англии привезут шерстяные ткани сюда! Тонкое сукно из Голландии – понравится всякой даме и сгодится простой девице на свадебное платье! Отличная фламандская кожа, вино всяких сортов. Ярмарка! В Лионе завтра начнется ярмарка!

Улица была узкая, и когда глашатай для подкрепления своих слов принимался размахивать руками, он то и дело задевал прохожих, в эти утренние часы достаточно редких, однако шедших каждый по какому-то делу, а потому сильно злившихся, что этот, с их точки зрения, бездельник ходит тут взад-вперед, дерет глотку, да еще и толкается. О предстоящей ярмарке почти все жители Лиона и так уже слышали, уж во всяком случае на улицах, населенных ремесленниками, было немало тех, кто и сам собирался привезти туда свой товар, и люди не понимали, для чего заезжие купцы платят этим крикунам: может, для того, чтоб все знали, как много у них денег?

Дома в этой части Лиона были в основном двухэтажные, частью каменные, сложенные из щербатого, плохо отесанного известняка, частью деревянные. Вторые этажи у всех без исключения домов выдвигались вперед, нависая над улицей, так что между кромками кровли оставался совсем небольшой зазор, и солнце проникало сюда только к полудню, а сейчас здесь было полутемно.

Впрочем, перед мастерской кузнеца было достаточно светло. Во-первых, она располагалась почти в самом конце улицы, и сразу за нею была небольшая площадь – обычно на ней оставляли свои повозки те, кто хотел подковать лошадей или волов [1], а зимой тут продавали или выменивали дрова и хворост – до городских ворот отсюда было с полсотни шагов. Во-вторых, кузнечная печь ярко полыхала, и из широко раскрытой двери падал сноп рыжего трепещущего света.

Прохожие всегда задерживались, минуя кузницу, и обязательно здоровались с кузнецом, кто кивком головы, а кто и громким возгласом, призванным перекрыть скрип мехов и стук молота:

– Здравствуй, мастер Эдгар!

Обращение «мастер» было вполне заслуженное: этот кузнец слыл в Лионе лучшим оружейником, к тому же и всякого рода нарядные женские безделушки у него выходили на зависть другим, и подковы, которые он набивал, выдерживали самые долгие переходы и не слетали с лошадиных копыт. А еще кузнец Эдгар никогда и ни с кого не пытался взять лишних денег, и это тоже вызывало уважение. Поэтому никто и не возражал против того, что двадцатилетнего кузнеца величают почетным словом «мастер».

В это утро Эдгар был как обычно занят работой, и его помощники – подмастерье и двое учеников – привычно хлопотали возле печи и мехов. А все, кто проходил мимо распахнутых во всю ширину дверей, заглядывали туда с особым любопытством: уж очень красивый конь был привязан к медному кольцу у входа, а седло и сбруя на нем были так богаты, что вызывали изумление – к мастеру Эдгару заезжали и знатные люди, кто же не хочет, чтоб его оружие или украшения сделал такой искусный кузнец, но таких лошадей да с таким снаряжением тут просто никогда не видывали. Чистых кровей роскошный абиссинский жеребец сердито рыл землю узким копытом, поводя ноздрями и зло зыркая круглым черным оком на всякого, кто пытался протянуть руку, чтобы тронуть его лебединую шею. Седло восточной работы было разукрашено золотым шитьем и серебряными бляшками с вязью арабских букв, а стремена были точно сплетены из вытесненных на них золоченых строк.

Тот, кому принадлежал великолепный конь, сидел на скамье, в углу, противоположном тому, который занимал горн, и, небрежно щелкая орехи, горстью насыпанные в подол его камзола, наблюдал за работой мастера. И почти все, кто, проходя по улице, заглядывали в кузницу, скорее всего замечали, что между кузнецом Эдгаром и этим человеком немало общего. Правда, приезжий был одет если не с роскошью, то достаточно богато, под стать снаряжению своего коня, тогда как на Эдгаре были только обычные суконные штаны, башмаки, сношенные почти до дыр, да широкий кожаный фартук. Но все же он походил на своего гостя – тот и другой были богатырского роста, крепкого сложения, однако без всякой тяжести. Могучие мускулы приезжего скрывали широкие с прорезями рукава, зато руки, плечи и спина кузнеца были совершенно обнажены, и вряд ли кто сумел бы не залюбоваться игрой его литых мышц, когда он размеренно и точно орудовал молотом. У обоих молодых людей (они выглядели ровесниками) были густые и немного вьющиеся, очень светлые волосы и, напротив, темные, как агат, глаза. Черты лица того и другого всякий назвал бы красивыми, хотя лицо приезжего покрывал необычайно густой загар, а лоб и щеки Эдгара были черны по другой причине – ему редко удавалось дочиста отмыть их от сажи.

Кузнец был поглощен работой: украшал насечкой шлем, который уже успел примерить к голове гостя. Подмастерье в это время раскладывал на деревянном столе уже готовую длинную кольчугу, тщательно проверяя прочность петель и собираясь подгонять к ней пояс, а ученики что есть силы налегали на меха – самое главное, меч и щит, мастеру еще предстояло заканчивать.

Вся эта суета не мешала Эдгару вести оживленную беседу со своим гостем, а точнее гостем и одновременно заказчиком, хотя всякий, кто сумел бы прислушаться к их беседе, заглушенной лязгом, скрипом и грохотом, отметил бы, вероятно, что беседуют они запросто, как близкие друзья.

Они и были друзьями и, хотя не видались почти год, им легко было общаться: оба знали друг друга с самого раннего детства.

– Дух захватывает от твоих рассказов, Луи! – воскликнул молодой кузнец, поворачивая шлем и придирчиво рассматривая только что нанесенный узор. – Ты столько пережил за это время, что хватит, кажется, на целую жизнь. Кстати, ты ведь так и не объяснил, каким образом отправился в поход с армией германского императора? Разве Фридрих Барбаросса когда-либо жаловал нас, франков? Разве звал в свою армию?

В ответ гость кузнеца только пожал плечами:

– Призыв принять Святой Крест уравнял всех, Эдгар. На время уравнял… Но если быть точным, то все получилось само собой. Я был в Нонанкуре как раз тогда, когда там собрались короли, французский и английский, и епископы, и вся знать, чтобы обсудить будущий Крестовый поход. И нескольким рыцарям, мне в их числе, было поручено сопровождать Тирского архиепископа Вильгельма в Германию, чтобы его преосвященство своими пылкими речами убедил императора Фридриха отправиться со своим войском к Иерусалиму. И, как оказалось, старика-императора не надо было особенно убеждать! Весть о том, что проклятые сарацины захватили священный город и хозяйничают у самого Гроба Господня, так потрясла германцев, что они позабыли всю свою спесь и умудрились выступить прежде нашего. Архиепископ отправился с Фридрихом, и мне, как ты понимаешь, очень не захотелось покидать его свиту.

– В этом ты весь! – усмехнулся Эдгар. – Была бы где-то драка, уж ты к ней поспеешь… Но, однако, расскажи, что было после того, как войско прошло Грецию. Греки, говоришь, встретили крестоносцев дурно?

– Дурнее некуда! – Луи бросил в рот еще пару орехов и с хрустом их разгрыз. – Точно они не христиане… Может, конечно, им не так уж и нравилось, что через их земли движется громадная армия германцев, которую, согласно договору, надо кормить. В этом я их, пожалуй, понимаю. Однако зачем же вести себя хуже разбойников? Они нападали на отдельные наши отряды, особенно на обозы, убивали, грабили. А в Филадельфии нам просто отказали в выдаче продовольствия. Тут уж сдержанные тевтонцы рассвирепели – высадили городские ворота, и началось!.. Не вмешайся старый Фридрих, его рыцари завалили бы город трупами. Я до сих пор удивляюсь, как ему удавалось так подчинять себе людей. Как бы там ни было, но стало даже легче, когда мы миновали Грецию. В конце концов, всегда лучше знать, что враг это враг, а друг это друг.

Дальше был ужасный переход через горы и через соленые пустыни, где земля от жара вся в трещинах и на теле от любой царапины появляются язвы – соль разъедает кожу… Сколько в этих горах и в пустыне пало лошадей, считать не берусь. Людей погибло тоже немало, хотя, надо сказать, германцы умеют выносить и очень тяжкий путь. К тому же шли с верой и с молитвами.

Право, тошнит, когда слышишь речи умников, рассуждающих о том, что крестоносцы идут в поход лишь ради золота и богатств!

– Да кто так рассуждает? – возмутился Эдгар. – Разве что евреи, с которых наш король Филипп содрал пять тысяч серебряных марок в пользу Крестового похода! Но что тут удивляться? Если, по их мнению, Господь Бог стоит не дороже тридцати монет…

– Увы! – Луи выплюнул ореховую скорлупу и кинул в рот еще горсть орехов. – Слыхал я такие речи и от добрых христиан. Правда, видывал и храбрых рыцарей, которые теряли голову при виде сарацинских тряпок и драгоценностей. Но добра-то можно награбить и не за тридевять земель, если уж так… Ладно, я говорил не о том. Как ни был тяжел путь, мы одолевали его, хотя многие в этом пути гибли. И при всех лишениях армия продолжала слушаться императора. Помню, как уже в мусульманских землях, вблизи озера с горькой и солоноватой водой, мы встретили большое стадо овец. Пастухи, увидав войско, разбежались кто куда, и мы могли бы вволю поесть баранины. Однако Фридрих запретил трогать стадо – он считал, что не стоит ссориться с местными жителями. И ему подчинились, хотя армия голодала! А магометане и не думали платить нам благодарностью. Один из них добровольно нанялся к нам проводником и завел армию в совершенно безводную равнину. Мы с трудом из нее выбрались, потеряв половину лошадей: пришлось жертвовать ими – рыцари резали горло бедным тварям и пили их кровь!

– Не позавидуешь! – Эдгар отложил готовый шлем на стол и взял из рук подмастерья кольчугу. – И после всего этого вы могли сражаться?

Темные глаза рыцаря блеснули под изгибом густых тонких бровей:

– И еще как сражаться! Еще как, Эдгар, дружище! На равнине, вблизи города Икония, наше войско, в котором оставалось меньше ста тысяч воинов, разбило в пух и прах армию магометан, в которой было триста тысяч клинков. А как был взят город Иконий! Ты бы видел его – по величине он больше Лиона, а укреплен как! И мы им овладели! Мы добрались бы до Иерусалима всей армией, если бы не смерть старого императора.

– Я слыхал о ней, – кузнец продолжал рассматривать кольчугу, звено за звеном проверяя ее плотность. – До нас дошли слухи о походе и о том, как он завершился. Но что приключилось с Фридрихом? Не от старости же он помер, если сумел выдержать такой поход?

Луи покачал головой:

– Мы шли к Киликийскому морю [2], шли вдоль берега реки, которую местные жители называют Салеф. Небольшая такая река, правда, быстрая, но без всяких воронок, водопадов… Сделали привал, и старому императору вздумалось переплыть реку – вскоре ведь должны были переправляться все. Фридрих вошел в воду, поплыл, и вдруг все увидали, как он замахал руками, будто стал тонуть… Кинулись к нему, вытащили. И увидали, что он не дышит! Так вот бывает, Эдгар: выиграл человек сорок с лишним сражений, победил такую кучу врагов, что другие воины умирали от зависти. И вот тебе: утонул в простой канаве!

После этого молодой человек некоторое время молчал, яростно щелкая орехи. Затем, уже без прежнего воодушевления, рассказал другу о том, как растерялась и рассеялась без великого полководца мощная германская армия, как болезни и бесчисленные нападения врагов уничтожили большую ее часть, и как он сам, счастливо пережив в Антиохии чумную эпидемию, сопроводил в Тир архиепископа Вильгельма, благополучно пережившего страшный поход, а затем, по просьбе достойного священнослужителя, сопроводил в Германию группу рыцарей, которых жителям Тира удалось выкупить из сарацинского плена. Многие из этих рыцарей были ранены, иные заболели, не вынеся тяжелой неволи, и Луи почти не надеялся довезти их живыми. Однако ему пришлось вновь убедиться в выносливости и мужестве тевтонцев – они безропотно сносили нелегкий путь и постепенно приходили в себя, так что когда в Греции на их караван вновь напала шайка разбойников (трудно сказать, что они намеревались взять с совершенно нищих путников), многие из бывших пленников вместе с франкским рыцарем встретили их с оружием в руках и обратили в бегство.

– Что до меня, – закончил рассказ Луи, – то я получил в дар от сына императора герцога Швабского прекрасного чистокровного коня, того, что стоит сейчас возле твоей кузницы, вместе с богатым седлом и сбруей. А еще большой кошель сарацинского золота. Но почти все это золото я либо растратил по пути, либо роздал германцам, у которых не осталось ни гроша и которых на родине не ждала богатая родня. Не все же имеют добрых родственников, верно, друг? А я надеюсь еще заработать под знаменами нашего славного короля Филиппа, который наконец-то выступает в свой поход и, может быть, с Божьей помощью добьется того, чего не сумели сделать германцы, – вернет Иерусалим христианам.

– После всего, что тебе пришлось испытать, ты хочешь снова отправиться в поход? – Эдгар спросил это без удивления, чуть насмешливо – он слишком хорошо знал своего друга.

– Как ты знаешь, я не сворачиваю с полдороги! – усмехнулся в ответ Луи.

И, помолчав немного, вдруг испытующе посмотрел на друга:

– Ну а ты? Тебе не хотелось бы попытать счастье и удачу в Крестовом походе?

– Мне?! – Эдгар изумленно посмотрел на рыцаря. – Мне пойти в боевой поход? Да разве я воин?

– А разве нет? Разве мы с тобой не упражнялись с мечами в руках, и ты не показывал в этом настоящего искусства? Разве ты не ездишь верхом лучше моего? Разве не сможешь на всем скаку всадить копье в сарацинскую тушу? Видит Бог, ты как раз можешь быть очень хорошим воином, Эдгар!

Кузнец добродушно рассмеялся и взял в руки продолговатый щит с заостренным нижним концом, на котором его подмастерье наметил контуры герба и знамени.

– Какую надпись тебе сделать на этот раз? – спросил он, словно пропустив мимо ушей горячую речь Луи.

Тот пожал плечами:

– Все ту же: «Сражаюсь во славу Креста!» Впрочем, тебе ведь ничего не стоит написать все, что ты сам захочешь: я кое-как разбираю буквы и немного умею читать, но ту замысловатую вязь, которой ты делаешь насечку, нипочем не прочитаю. Единственное, что тебя отличает от большей части славных рыцарей, это твоя грамотность, дружище Эдгар!

– Да, – вздохнул кузнец, – старый барон научил меня еще кое-чему, кроме воинских приемов. Но он же говорил не раз, что можно сколько угодно размахивать мечом во время всяких там упражнений, однако тот, кто не был в настоящем бою, все равно никакой не воин. Ты в битвах с пятнадцати лет, Луи. А я? Молот в моих руках куда надежнее меча. И у меня отличное ремесло. Так для чего мечтать о битвах и куда-то ехать?

Рыцарь поднялся и в задумчивости прошелся по кузнице, вернее, сделал три шага вперед и столько же назад – больше не позволяло место. При второй попытке пройтись он налетел на одного из мальчиков, качавших меха, и парень от толчка едва не ткнулся коленями в полыхающий жаром горн.

– Аккуратней, Луи! – воскликнул, смеясь, Эдгар. – У меня здесь не дворец. И не спихивай в огонь моих учеников: они мне еще пригодятся. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь… Ты думаешь – неужто этот здоровяк, мой молочный братец, и впрямь совсем не хочет выбраться из дымной кузницы и отправиться в далекие земли, чтоб там повоевать, разбогатеть, добиться славы? Неужто он, то есть я, не мучаюсь от мысли, что мой предок – знаменитый рыцарь, а мне вот по воле рока выпало махать тяжелым молотом и ходить с закопченной физиономией? Ты ведь об этом думаешь, да?

– Вовсе нет. – Луи вернулся на свое прежнее место и, усевшись на скамью, попытался оттереть полоску гари с рукава своего камзола – на дорогом сукне жирная сажа была особенно заметна. – Вовсе нет, друг. Сейчас я думаю, что здорово измазался о твоего мальчишку… А если быть честным, то ты, верно, считаешь меня лучше, чем я есть. Я соблазняю тебя мыслями о Крестовом походе с самой корыстной целью.

– Вот как!

– Да, вот так… И дело не в нашей дружбе и не в том, что мы с тобой – молочные братья.

Эдгар оторвался от работы (он только что начал аккуратно набивать над контуром герба миниатюрную корону) и пристально посмотрел на рыцаря. Лицо у того было так же серьезно, как и его голос.

– Так в чем дело, Луи? А?

Молодой человек вновь встал, шагнул к столу, над которым склонялся кузнец, и произнес совсем тихо, так тихо, чтобы ни подмастерье, ни ученики не могли его услышать:

– Дело в том, что мы с тобою похожи, братец. Не настолько, чтоб нас могли спутать, но если кому-то опишут одного, а он потом увидит другого, то не заподозрит подмены.

И поймав изумленный взгляд Эдгара, рыцарь добавил:

– Я попал в ужасно трудное положение, друг! Несколько дней подряд думал, как из него выпутаться, и вот только сейчас, глядя на тебя, подумал, что выход, пожалуй, есть. Помоги мне!

Эдгар, не отрываясь от работы, пожал мокрыми от пота плечами:

– Когда же я отказывался тебе помочь? Коль скоро моя мать выкормила тебя грудью, ты – мой брат. А брату не откажешь. Но хотя бы объясни, в чем нужна моя помощь? А то я даже не знаю, что за дело и будет ли от меня толк в этом деле…

– Будет, будет! Послушай, оставь пока эти узоры и пойдем наверх. Не то у меня от этого скрежета и грохота уже звон в ушах. Да и не хочется ничего говорить, покуда нас кто-то может услышать… А здесь мы не одни.

Полчаса спустя молодые люди сидели на втором этаже того же дома, в довольно просторной комнате, служившей кузнецу Эдгару и трапезной, и спальней.

Очага в ней не было – в холодное время Эдгар приносил сюда жаровню, которую наполнял углями из своей печи. Зато здесь не было дыма и копоти, и каменные стены оставались чистыми, почти белыми, будто камень только что обтесали.

Всю мебель в этой комнате составляла широкая лежанка, простой тесаный стол, такой же стул да сундук внушительных размеров, с роскошным кованым замком – Эдгар в свое время отвел душу, придумывая узоры этого замка, из-за которого его сундук уже не раз и не два пытались купить богатые заказчики, но кузнец в ответ лишь добродушно смеялся: «А где же мне хранить рубашку, камзол и плащ? Посуда куда ни шло постоит и на столе, а уж одежду я портить не хочу!»

Луи, усевшись по праву гостя на лежанку и предоставив стул молочному брату, водрузил на стол принесенную из походной сумки бутыль и тут же ее распечатал. Запах тонкого восточного вина залил простую комнату, как утренний свет унылую осеннюю лощину. Эдгар, не смущаясь изысканностью этого аромата, поставил рядом с бутылью пару глиняных стаканов, оторвал от висевшей под потолком связки две большие луковицы и нарезал их ломтями прямо на столе, потом снял крышку со стоявшего на окне небольшого горшка, вертикально воткнул в него деревянную ложку и тоже поставил на стол.

– Вареных бобов еще сколько угодно! – воскликнул он. – А хлеб, прости, брат, мы сегодня за завтраком съели весь, и я не посылал учеников купить еще – вечером пекарь обычно отдает дешевле, чем утром – черствый-то у него могут и не взять.

– Обойдемся! – махнул рукой Луи, наполняя стаканы доверху. – Во время Крестового похода я, знаешь ли, научился есть все, что можно разжевать, и пить все, что можно проглотить.

И в доказательство он откусил и с аппетитным хрустом разжевал большой кусок лука, преспокойно запив его вином.

– Допивай! – кивнул он другу на его стакан. – Эту бутыль я вез именно тебе, и грех будет, если мы ее не прикончим.

Но Эдгар покачал головой:

– Я ведь должен сегодня закончить твои доспехи. Или ты хочешь, чтобы у тебя на гербе лев смотрел не в ту сторону, а буквы поменялись местами? Не все же рыцари не умеют читать! Пей, а я пока пропущу. И расскажи в конце концов, что за дело такое, в котором так нужна моя помощь?

Луи вздохнул:

– Прежде всего, дружище, не удивляет ли тебя, что герцог Швабский, одаривший меня таким роскошным конем с драгоценной сбруей, не добавил к своему подарку доспехи и меч? Разве они меньше нужны рыцарю, чем хороший конь?

Кузнец отхлебнул из стакана, подцепил ложкой несколько крупных бобов и, неспешно их разжевав, ответил:

– Признаюсь, я хотел тебя об этом спросить, но побоялся обидеть. В самом деле, не похоже на ваши рыцарские обычаи…

В темных глазах молодого рыцаря появилось выражение насмешливого лукавства:

– Слава Богу! Значит, ты, по крайней мере, не подумал, будто я пропил свои доспехи на постоялом дворе или заложил у какого-нибудь еврея! Само собой, герцог подарил мне и прекрасную кольчугу, и шлем, и щит с насечками, правда, в виде каких-то сарацинских каракулей, и меч, выкованный из той самой знаменитой дамасской стали, которая так ценится воинами… И вот, представь себе, Эдгар: я в этом великолепном снаряжении, на моем чудесном абиссинском коне приезжаю в Мессину [3], куда только что прибыли из Марселя и Генуи войска двух славных королей – нашего Филиппа-Августа и английского короля Ричарда. Честно говоря, я думал именно там, в Мессине, увидеться с французским королем и присоединиться к его армии. Покидать Сицилию вовсе не входило в мои планы.

– А как же немецкие рыцари, которых ты сопровождал на родину? – удивился Эдгар.

– Да неужто не нашлось бы никого, кто проводил бы их дальше? Правда, я бы покинул их, только если бы нашел достойную замену и если бы они сами против этого не возражали, – тут же спохватился Луи. – Ведь меня просил епископ! Но, в любом случае, я думал условиться с королем о моем возвращении в армию крестоносцев – мне сказали, что в Мессине оба короля простоят лагерем несколько месяцев. И вот я приезжаю и сразу попадаю на турнир, устроенный в честь прибытия двух армий.

– И само собой принимаешь в нем участие? – с лукавой улыбкой произнес кузнец.

Рыцарь хлопнул ладонью по столу и потянулся к бутыли:

– А ты как думал? А ты как думал, дружище Эдгар! Турнир был лучше некуда. Я побеждаю сперва барона Филиппа Тулузского, затем рыцаря из Шампани Этьена д’Артуа, потом графа Гийома Пуатьерского. Потом… Стоп! А кто был следующим? А-а-а! Нахальный английский рыцарь Вильгельм, который заявил, что сшибет меня с седла при первом же столкновении. Ну, я за это хорошо попортил его доспехи, да и его башку, кажется, тоже…

– И это все за один день? – изумленно прервал друга Эдгар.

– Ну да. В тот же вечер мне передали приглашение от одной дамы… Ну, тут ты сам знаешь, лишнего говорить не полагается – или я не рыцарь! А на другое утро турнир продолжился, и я понял, что дама понравилась не мне одному. Не успел я одолеть первого из противников – это был местный сицилианский барон, имя которого, скажу по чести, я забыл – Эдмунд это точно, а вот как дальше… Словом, не успел я его вышибить из седла, сломав при этом копье и взяв другое, как меня вызывает на поединок здоровенный детина в очень славных доспехах, назвавшийся Эдуардом Анжуйским. А я по доспехам и по конской сбруе вижу: не франк он – англичанин! Другое дело, что вся их знать говорит по-французски лучше, чем по-английски. А вот кольчуги и щиты, и все прочее у них от нашего отличается. Но не уличать же рыцаря во лжи… Мы разъехались, сшиблись, и я вылетаю из седла, будто затычка из перебродившей бочки! Рыцарь ждет, покуда я встану и, смеясь, заявляет, что я кажусь куда смелее с прекрасными дамами, нежели с рыцарями. Вот тут я вышел из себя! И, сам понимаешь, потребовал повторить поединок, благо доспехи на мне были целы… Рыцарь согласился. А я был так распален, что закричал на все ристалище: «Насмерть, господин рыцарь!» – «Как вам угодно!» – ответил тот. Герольды [4] стали было спорить, однако он рявкнул на них, да так, что все разом умолкли. Чтоб мне тут и понять – не стали бы все так слушаться простого рыцаря, даже и очень знатного… Ну, вот мы сшиблись и полетели с седла оба. Вскакиваем, хватаемся за мечи. И он превращает мои роскошные доспехи в бесформенные куски кожи и железа. Даже дамасский меч не устоял – отлетел от рукояти. В жизни я не видывал более искусного воина, более бесстрашного и более быстрого! Я понимал, что он вот-вот изрубит меня в клочья, и восхищался им! Наконец, шлем на моей голове разлетелся, и следующим ударом рыцарь разрубил бы мой бедный череп пополам. Однако он ударил плашмя и притом не особенно сильно. Я упал. Тогда он наклонился и спросил, причем безо всякой злости, и это после того, как только что мы дрались насмерть: «Признаете ли вы мою победу, господин рыцарь?» – «Дурак бы не признал ее! Признаю, конечно». Он напомнил, что после моего вызова победитель вправе распоряжаться моей жизнью, и я вполне его право признал. Больше всего мне хотелось, чтобы все это закончилось и побыстрее. Тут он убрал свой меч от моей груди и спросил: «Готовы ли вы поклясться, что выполните любое мое приказание, если то не будет противу Господа и вашей чести?» – «Закон турнира велит мне согласиться!» – ответил я. «Тогда сегодня вечером ждите моего посланного! И учтите: я не потребовал клятвы, потому что достаточно слышал о вашей честности и безгранично верю в нее».

– Ничего себе приключение! – вырвалось у кузнеца. – А с чего ты решил, что виной всему та дама?

– Да потому, что мне потом рассказали о ней кое-что… Повторять, само собой, не стану. И вот в тот же вечер ко мне в палатку приходит воин и ведет – куда бы ты думал? В стан английского короля Ричарда, прозванного за его отвагу Львиным Сердцем!

На лице Эдгара возникло сперва изумление, потом откровенное недоверие. Он знал, что его молочный брат едва ли станет лгать, тем более рассказывая о своих боевых подвигах, но, быть может, он сам что-то не так понял…

– Уж не хочешь ли ты сказать, – воскликнул кузнец, – что с тобой дрался на поединке сам английский король?!

Луи помрачнел:

– Я так и думал, что ты не поверишь… Я бы и сам не поверил. Однако это было именно так. Когда он заговорил, я тотчас узнал его голос.

– И чего он от тебя потребовал? – Эдгар даже не мог скрыть возбуждения.

– Вот в том-то и дело! Чего… Он напомнил о моих словах там, на ристалище. Напомнил, что я обязан ему жизнью. Мог бы и не напоминать! И затем, удалив из шатра всех, кто был при нем, рассказал самым дружеским тоном, в какое затруднение угодил.

Тут уже Эдгар не выдержал и рассмеялся:

– Я думал, братец Луи, что в затруднение угодил ты. А выходит, английский король едва не отправил твою душу в рай ради того, чтобы ты вытащил из затруднения его собственную светлую особу?

Луи тоже засмеялся, правда, совсем не так весело, затем налил себе и кузнецу по новому стакану вина и, отобрав у Эдгара ложку, с ожесточением ковырнул вареные бобы.

– У короля и в самом деле дурацкое положение, уж поверь. Он сейчас всеми силами старается сохранить мир и добрые отношения с нашим королем Филиппом-Августом. Не потому, что боится войны с ним – я думаю, он вообще ничего и никого не боится. Но ради Крестового похода и освобождения Иерусалима из-под власти султана Саладина. Это – его цель, его мечта, и он не пожалеет для нее ни крови, ни самой жизни. Ради этого он смирил свою гордыню, не стал требовать главенства в войсках крестоносцев, зная, что наш Филипп этого не потерпит. Ради этого согласился жениться на сестре Филиппа принцессе Алисе.

– Бедняга! – искренно посочувствовал Эдгар.

– Да нет, почему? Она, говорят, хороша, и нрав у нее неплохой. Между прочим, поговаривают, что на нее зарился отец Ричарда, старый король Генрих, однако он был женат… О ссоре его с сыном болтают много и среди прочего утверждают, что эта ссора была отчасти и из-за Алисы – Львиное Сердце сам хотел жениться на ней. Само собой, в надежде на более прочный союз с Францией и на поддержку Филиппа-Августа в Крестовом походе… Но вот в чем беда: год назад Ричард влюбился. И влюбился так сильно, что не может обуздать своих чувств. Он полюбил принцессу Беренгарию, дочь спесивого дона Санчо Наваррского. И она влюбилась так сильно, что сбежала из дома и явилась в Англию. Да только уже тогда, когда Ричард уехал в Марсель, чтобы плыть оттуда в Мессину. Разъехались, называется! И быть бы шуму, а может, и войне, но у Ричарда ведь дьявольски умная мать – королева Элеонора [5]. Уж не знаю, как, но она сумела умаслить Санчо, уверила, что ее сын связан с принцессой брачной клятвой, и что если та поедет к Ричарду в Мессину, он с ней немедля и обвенчается. А клятву-то Ричард дал вовсе не Беренгарии, а как раз Филиппу-Августу.

– Ко-о-му?! – ахнул Эдгар, едва не подавившись вином и луком.

– То есть… то есть Алисе, его сестре. Вернее, он поклялся Филиппу, что женится на Алисе. Не придирайся к словам, дружище! И вот беда: едва обосновавшись в Мессине, короли вновь стали ссориться. И Ричард понял, что уж никак не хочет родственных уз с нашим добрым королем.

Луи зачерпнул еще бобов из горшка и некоторое время сосредоточенно жевал. Он был голоден с дороги, и Эдгар это отлично понимал, а потому не торопил друга продолжить рассказ, хотя любопытство разбирало его сейчас с особенной силой.

– И вот король Ричард решает, – продолжил, наконец, Луи, – решает обмануть союзника. Нет-нет, речь не о каком-либо бесчестном поступке! Он просто решил, что если принцесса Беренгария приедет к нему на Сицилию, он будет обязан, дабы не уронить ее чести, совершить обряд венчания и разорвать договоренность с Филиппом. Ведь самой принцессе Алисе он слова не давал! Однако ему нужно все так устроить, будто Беренгария сама приехала, а не он за нею послал. Если же дать поручение любому из английских рыцарей, нет никакой уверенности, что тот не выдаст намерений короля нашему доброму Филиппу – Ричард не раз убеждался в вероломстве некоторых своих подданных. Да и вообще отъезд любого англичанина из Мессины даст повод для подозрений, а последующее появление принцессы Наваррской эти подозрения подтвердит.

Тут Эдгар даже привстал со стула и перегнулся через стол:

– И ты хочешь сказать, Луи, что Ричард Львиное Сердце поручил тебе поехать в Англию за своей возлюбленной, за этой самой Берни… Беренгарной?

– Беренгарией. Да, именно это он мне и поручил. И, клянусь, в этом поручении нет ничего бесчестного и позорящего звание рыцаря. Напротив, можно лишь гордиться таким доверием великого и славного короля. Он даже дал мне с собою свой меч по имени Элистон [6] с тем, чтобы я передал его королеве Элеоноре как доказательство данного мне поручения. Я заказал тебе выковать новый меч, чтобы не оказаться безоружным, когда верну Элистон в Англию.

Эдгар перевел дыхание:

– А если так, что тебя тревожит и смущает, дружище? И в чем тебе нужна помощь?

Луи тряхнул бутылку и вновь наклонил ее горлышко к своему стакану.

– Если бы это было единственное поручение, полученное мною в Мессине, я бы не был смущен. Вся беда в том, что на другой день, когда я уже готовился к отъезду, за мной прискакал посланный от нашего короля.

– От Филиппа?

– Ну да.

И тут догадка молнией озарила сознание кузнеца. Он так и подскочил за столом:

– Ой, Луи, клянусь всеми святыми! Если бы это не было похоже на выдумку бродячих шутов и на полную глупость, я бы подумал, что добрый король франков тоже поручил тебе привезти в Мессину невесту короля! Свою сестрицу!

И Эдгар, не в силах удержаться, покатился от хохота, едва не свалившись на пол.

Рыцарь меж тем не только не подхватил его смеха, но, напротив того, помрачнел.

– И ничего тут нет смешного, братец мой Эдгар! – произнес он, когда смех кузнеца, наконец, утих. – Совершенно ничего смешного, потому что ты угадал… Филипп-Август, будучи еще ребенком, знал моего отца, а в последнее время ему наговорили много всего о моих подвигах в походе Фридриха Барбароссы. Немецкие рыцари, которых я провожал, добавили немало подробностей. Словом, Филипп, которому ужасно хочется привязать к себе узами родства строптивого Ричарда, решил поставить того в безвыходное положение – привезти ему невесту: на вот – женись! И я-то, осел этакий, поклялся королю исполнить его поручение, не спросив сразу, что он собирается мне поручить! Думал – речь о каком-либо послании во Францию, либо о передаче каких-то секретных писем. Еще радовался – так и так ехать, а тут как бы еще и поручение от своего короля. Никто, мол, ничего не заподозрит!.. И на тебе! Еще на мече поклялся!..

– На мече Элистоне, который тебе вручил король Ричард? – уточнил Эдгар.

– А на каком бы еще? – лицо Луи оставалось мрачным, хотя губы уже покривила улыбка. – И вот теперь представь мое положение, дружище Эдгар: я связан двумя клятвами с двумя великими королями. Одна клятва заставляет меня немедля плыть в Англию и везти оттуда принцессу Наваррскую в жены Ричарду, другая клятва заставляет сопровождать принцессу Алису Французскую, и тоже в жены, и тоже Ричарду, будто он магометанин какой-нибудь, а не добрый христианин! И я должен либо нарушить одну из клятв и поступить бесчестно, либо разделиться пополам, что, как ты понимаешь, не по силам ни одному рыцарю.

Замок барона Раймунда Лионского располагался всего в трех лье от города, но лионцев ничуть не тревожила эта близость. Воинственный барон ни разу не обеспокоил горожан – ему, казалось, не было дела до того, что крестьяне с его земель время от времени сбегали под защиту городских стен и каждый из них, благополучно проживши в городе один год и один день, терял свою зависимость от сеньора [7].

Возможно, старый барон не злился потому, что случалось такое редко – Раймунд был хороший и справедливый хозяин, никогда не требовал лишней дани, напротив уменьшал ее в неурожайные годы, не пользовался правом первой ночи [8], хотя хорошенькие крестьянки частенько вздыхали по этому поводу. Он даже позволял селянам собирать хворост в своих лесах, поставив лишь условие, чтобы те семьи, где есть здоровые мужчины, свозили треть хвороста в замок (вдов и стариков это не касалось, что добавляло барону уважения).

Единственной неудержимой страстью барона была охота, и уж если ему случалось гнать оленя или кабана, все знали: надо бежать с дороги: свора борзых, несущихся впереди охотников, могла сгоряча налететь и на какого-нибудь селянина. Правда, охотники всегда спешили на помощь, но ведь всем известно, что борзая может далеко опередить лошадь… Однажды из-за этого едва не приключилось настоящей беды: собаки напали на крестьянского мальчишку, не успевшего убраться подальше с опушки, по которой неслась свора. Барон Раймунд сам подоспел с хлыстом и, рискуя свалиться с седла, разогнал озверевших собак, однако те успели сильно порвать подростка. Мальчик остался хромым на всю жизнь. Раймунд, дабы искупить свою невольную вину, выдал его матери два десятка серебряных марок, прислал в деревню своего лекаря, а когда мальчик подлечился, взял его к себе на службу. И оказался вознагражден за доброту: хромой Ксавье сделался лучшим сокольничим замка. Он ловил и обучал птиц с необычайным искусством, а на охоте добывал дичи больше, чем трое других сокольничих вместе… Что самое удивительное, юношу полюбили и охотничьи борзые – он был совсем незлобив, быстро забыл свой страх перед собаками, и те привязались к нему и слушались не хуже, чем своих псарей.

Раймунд Лионский, в прошлом воин и непоседа, в последние годы жил уединенно, даже в городе появляясь очень редко. Его старый, с высокими башнями и крепкими каменными стенами замок был надежным убежищем, куда в случае чего могли укрыться и жители деревень. Правда, окрестные бароны знали, что у Раймунда еще и неплохая дружина, знали и о том, что его любит и жалует молодой король Филипп. А потому уже лет семь на его земли никто не нападал – только пару раз разбойничьи отряды, шнырявшие по здешним лесам, разоряли одну-две деревни, но их быстро отлавливали. Порядок чаще всего наводил даже не барон Раймунд, а мэр Лиона – разбойники угрожали купеческим караванам, и большой ремесленный город не мог терпеть их соседства. Ополченцы окружали лес и гонялись за лихими людьми до тех пор, пока их не истребляли.

Раймунд был вдовцом. Оба его сына тоже умерли – один во время эпидемии оспы, другой при очередной военной стычке короля Франции и герцога Бургундии. Дочь барона, удачно выданная замуж за дальнего родственника короля, перебралась в Париж, и отец видел ее редко. Из всей родни с ним жила старая ворчливая свояченица, которую он терпел ради памяти о горячо любимой жене.

Правда, у барона был и еще один сын. Сын, которого он любил, которым гордился и которого не мог сделать своим наследником…

В этот день Раймунд в отличном расположении духа возвращался с охоты. Добыча была хороша, это веселило охотника, и мысленно он уже представлял пир, который устроит, вернувшись домой. Накануне купцы, ехавшие на Лионскую ярмарку, минуя земли барона, уплатили ему неплохую дань [9], среди которой было и три бочки отменного кипрского вина. С жареной дичью оно будет куда как кстати… А если еще Флорестина, его бойкая и веселая кухарка, догадалась напечь побольше хлеба (а уж она наверняка догадалась, ей ли привыкать угадывать всякое желание сеньора!), то будет чем порадовать псарей (их было трое), четверых сокольничих и пятерых дружинников, которые разделили с бароном радости охоты.

Они ехали к замку по неширокой дороге, что пролегала от опушки и шла посреди вспаханного и засеянного поля. Раймунд зорко следил, чтобы охотники, увлекшись, не топтали его хлеб: легко ли требовать полной дани, когда старосты деревень приходят жаловаться на потраву?

Замок уже вырос за изгибом некрутого холма, и барон с удовольствием смотрел на его высокие и мощные стены, оценивая их неприступность, любуясь прямоугольными угловыми башнями, нависающими надо рвом, широким, как настоящая река. Этот ров копали по приказу его прадеда, знаменитого Эдгара из Оверни, который получил замок в дар за свои подвиги в Первом крестовом походе.

Завидев охотников, старый стражник Жюстен спустился на переходную площадку угловой башни, повернул рычаги подъемного моста, и широкий деревянный настил со скрежетом и лязгом опустился почти к самым ногам всадников.

– Сто раз говорю тебе, болван: крути медленнее и опускай мягче! – заорал Раймунд, придерживая коня перед мостом и что есть силы задирая голову. – У тебя мост не опускается, а чуть ли не падает! Учти, висельник: треснет хоть одна доска, заставлю поменять за одну ночь. Тебя заставлю, старый олух!

Эта ругань не производила на воина ни малейшего впечатления. Он отлично знал, что сеньор не полезет на верхнюю площадку башни, а до вечера, когда он, Жюстен, сменится и спустится во двор ужинать, хозяйский гнев двадцать раз пройдет. Да и мост этот переживет, надо думать, их обоих…

Внутри замок выглядел, как и почти все подобные ему замки. Основное место занимала центральная каменная постройка, внизу которой были две просторные комнаты, предназначенные для дружины и охотников, а на втором этаже обитал сам хозяин. Рядом лепились открытые конюшни, деревянный свинарник и загон для овец. Слугам полагалось жить в лачужках, пристроенных к западной стене замка. Однако хитрая Флорестина, двое пастухов и свечник давно перебрались в нижнюю часть одной из башен, более теплую и уютную, а лачуги служили для хранения хвороста, сена и всяких хозяйственных мелочей.

Мона Бертрада, свояченица барона, жила, как и он, во втором этаже замка, завладев комнатой покойной сестры и поселив туда же свою служанку, такую же, как она, сухощавую и злющую старую деву. Раймунд старался как можно реже с ними встречаться, а потому, вернувшись с охоты, входил в свои покои не по основной, а по внешней лестнице, которая вела прямо в центральный зал.

Этот зал представлял собой огромное помещение с необычно высоким потолком, по той причине, что над ним не было третьего этажа, и потолок его был собственно кровлей, которую поддерживали мощные бревенчатые стропила. Отверстие, через которое выходил дым большого очага, в дождливые дни прикрывалось деревянной створкой. Через высокие и узкие слюдяные окна проникало не так много света, и зал обычно бывал полутемен – только в дни пиров, которые Раймунд устраивал не так уж часто, сюда вносили пару десятков больших восковых свечей. Каменный пол был всегда усыпан травой, и летом траву меняли каждый день – об этом заботилась Флорестина, а потому в зале стоял свежий запах летнего луга и вянущих скошенных цветов.

Посреди зала тянулся длинный дубовый стол, с поставленными вдоль него скамьями и всего несколькими стульями – то и другое было покрыто овчинами, носившими следы пролитого вина и воска. Пара больших ларей, кованый сундук с замысловатым замком да висящий на стене щит с родовым гербом Раймунда Лионского довершали убранство. (Впрочем, хозяину приходилось бывать при дворе короля, и он знал, что его величество Филипп-Август, хотя и богаче, но живет не намного роскошнее).

Отдав слугам распоряжение готовить дичь к ужину, барон вошел в зал, на ходу стаскивая кожаную куртку и сбрасывая на скамью охотничий рог и арбалет.

– Приветствую тебя, благородный Раймунд! Судя по всему, охота была удачной?

Этот возглас, прозвучавший в большом пустом зале особенно гулко, привел старого барона в полное замешательство.

– О, Боже! Эдгар? Откуда ты взялся?

Молодой лионский кузнец поднялся навстречу хозяину. До того он сидел, развалившись на овечьей шкуре, прямо возле холодного, в тот день не горевшего очага. Собираясь в замок, молодой человек, как мог, отмыл сажу со своих рук и лица, снял кожаный фартук и надел полотняную рубаху, которую опоясал широким кожаным ремнем. Этот простой наряд шел ему, подчеркивая красоту его мощной фигуры и необычайное для простолюдина благородство лица. Светлые волосы, густые, пышные и длинные, как у рыцаря, опускались локонами на широкие плечи.

Барон, подойдя, обнял юношу за плечи и знаком предложил снова сесть, после чего и сам уселся на пол, на те же овчины.

– Откуда взялся, спрашиваешь? – улыбнулся кузнец, видя полное недоумение хозяина. – Да разве так уж трудно сюда войти?

– Но мост был поднят. И мне никто не сказал, что его опускали.

Эдгар рассмеялся:

– Никто его и не опускал. Ров я переплыл на доске – видишь, даже штаны не замочил, а потом поднялся по стене в том месте, где, как ты рассказывал, сто лет назад сгорела осадная башня бургундцев и, рухнув на стену, оставила на ней столько выбоин. Влезть в этом месте ничего не стоит.

Раймунд только развел руками:

– Да ты кошка какая-то! Не думаю, чтобы еще кому-либо в наших краях удалось нечто подобное. И старый олух Жюстен не заметил с башни, как ты лезешь в замок, будто ночной воришка?

– Только не брани его! Да, он меня не заметил, но я ведь лез с той стороны, которой с его башни не видно. Ставь второго стражника, господин барон, если хочешь, чтобы твой замок был неуязвим.

Раймунд Лионский смерил молодого человека взглядом, в котором удивление мешалось с восхищением:

– Я был таким же… Таким же сумасшедшим в двадцать лет.

Эдгар продолжал смеяться:

– Думаю, и в тридцать. Да и сейчас, в шестьдесят два, ты, по-моему, такой же.

– Возможно, возможно, мальчик. Но, боюсь, сейчас мне уже не влезть по стене. Да и прежде у меня не было этакой ловкости. Ты вырос под стать своему прославленному прапрадеду Эдгару Овернскому, герою Первого крестового похода. И как мне жаль, как же мне жаль, мальчик, что я не могу объявить тебя наследником нашего рыцарского рода!..

Это восклицание вырвалось у барона против воли. Тут же он быстро посмотрел на Эдгара, опасаясь, что вызвал у него обиду, но молодой человек смотрел на отца тем же ясным и безмятежным взглядом.

– У тебя были наследники. Не твоя вина, что Господь Бог взял их к себе. И ведь ты любил их мать.

Раймунд вспыхнул, будто юноша:

– Твою мать я тоже любил. Я бы женился на ней, не будь так упрям покойный король, мой родственник.

– Полно, отец, полно! Кто бы принял женитьбу знатного рыцаря на дочери кузнеца?

– Какое мне дело до чьего-то мнения?! – в гневе воскликнул барон. – Я ни у кого не спрашивал и не спрашиваю, как поступать. Другое дело король. С ним я связан обетами и клятвой верности – его запрет значил многое. Думаю, у него была мысль женить меня на одной из своих племянниц, которую до тридцати пяти лет не удалось выдать замуж. Слава Богу, она умерла! Вот уж счастье-то было бы – жениться на старухе!.. Ну, а потом заупрямилась твоя мать…

Лицо старого барона при этом выразило искреннюю печаль, и Эдгар улыбнулся ему:

– Мама знала, что тебе это может повредить. И я был уже большой, дед учил меня своему ремеслу, обещал передать цех [10], что потом и сделал… А кто я был бы, даже женись ты на маме? Перед людьми все равно бастард, незаконнорожденный. А так у меня есть все, что нужно, да и ты дал мне сколько мог. Только сегодня Луи восхищался, какой я грамотный, как много знаю, как славно дерусь на мечах, и вообще заявил, что я мог бы быть отличным рыцарем.

– Луи? – барон оживился. – Он вернулся? Значит, жив?

– Да, слава Богу! Хотя ему пришлось испытать столько бед, что я диву даюсь его выносливости. Послушай, отец, у нас с ним был очень странный и необычный разговор, и мне сейчас предстоит решить для себя важный вопрос. Но перед тем я хотел бы поговорить с тобой.

Старый барон насторожился:

– Руку дал бы на отсечение, не будь их у меня всего две, что этот малый подбивает тебя отправиться с ним в новый поход! Ведь король Филипп вот-вот отбудет с войсками в Сицилию, чтобы затем выступить на Иерусалим, и наверняка Луи Шато-Крайон отправится с ним вместе. Нипочем не поверю, что тяготы похода с Фридрихом отбили у него охоту сражаться!

Эдгар кивнул:

– Ты прав, отец, прав. Что до меня, то я никогда не думал о такой возможности. Не пристало простолюдину мечтать о славе рыцаря.

– Ты не простолюдин! – резко возразил барон.

– Ну, полупростолюдин, а это куда хуже. Лошадь есть лошадь, осел есть осел. А мул что такое? Недаром у мулов не бывает потомства.

Такие слова вырвались у Эдгара впервые в жизни. Он никогда ни о чем подобном не думал, никогда не сетовал на свое происхождение, никогда и никого ни в чем не упрекал. Казалось, его самого поразила неожиданная мысль. Он покраснел и бросил на отца взгляд, в котором смешались смущение и раскаяние – меньше всего юноша хотел обидеть старика. Тот, однако, не смутился.

– Я знал, что рано или поздно ты станешь об этом думать. Тем более что твой молочный брат – рыцарь, и вы с детства так близки. И что же? Ему удалось тебя уговорить?

Эдгар покачал головой:

– Если бы он мне предложил, к примеру, стать его оруженосцем, я бы, думаю, отказался. Мое ремесло мне нравится куда больше. Но он… он… Словом, я должен помочь ему в одном деле, и, возможно, это откроет для меня новые возможности. Хотя все это и небезопасно.

– Что небезопасно? – не без тревоги спросил старый барон. – Что такого предлагает тебе Луи? Ох, чует мое сердце, он затеял какое-то безумное предприятие…

– Возможно, отец, возможно. Но что-то в этом есть!

– В чем? Ты мне расскажешь, что такое вы задумали, или будешь и дальше говорить загадками?

Эдгар улыбнулся. Ему нравилась горячность отца, она лучше всего прочего доказывала, что старый барон любит незаконного сына и дорожит им.

– Расскажу, – пообещал юноша. – Все расскажу тебе, но прежде мне нужно кое-что для себя решить. Помнится, ты обещал мне рассказать историю нашего знаменитого предка. Правда ли, что Эдгар из Оверни, твой прадед, как и я, не родился рыцарем?

Барон встал и жестом пригласил сына тоже встать:

– Не совсем так. Не совсем так, мальчик. Рыцарем стал отец Эдгара, прославившийся воинским искусством и доблестью. Однако его сын так приумножил эту доблесть и славу, что из простого рыцаря без имения, без достатка, без всяких привилегий превратился в одного из самых знаменитых людей Франции. Я давно хотел показать тебе записи, которые он оставил. Он ведь тоже был грамотным человеком. И тебе не лишнее узнать еще одну историю о Первом крестовом походе. Однако, прочитав то, что я тебе дам, ты расскажешь мне о затее Луи. И потом мы поужинаем. Согласен?

– Еще бы! – воскликнул кузнец весело. – Ты ведь вернулся с охоты и уж явно не с пустыми руками. А я хоть и поел с утра, к вечеру уж точно проголодаюсь. Однако же ты, скорее всего, уже сейчас хочешь есть?

– Не хочу! – возразил Раймунд. – Или ты забыл, что я люблю пробовать дичь прямо на охоте? Мы сегодня загнали кабана, и я сам всадил ему стрелу в сердце. Это было уже под конец охоты, и как было устоять перед искушением? Мы вырезали зверю печенку, поджарили над костром и съели по куску. Так что можно спокойно ожидать, покуда Флорестина без спешки приготовит ужин. Идем!

С этими словами барон прошел из зала в смежную с ним комнату, служившую ему спальней и, открыв большой старый ларь, вытащил оттуда толстую, переплетенную кожей книгу.

«Ныне, в год одна тысяча двести двадцать четвертый от Рождества Христова, когда минуло двадцать пять лет со времени событий, о которых я хочу поведать потомкам, пришло радостное известие, что в своем логове умер свирепый зверь, более тридцати лет наводивший ужас на весь Восток. Мусульмане называли его демоном во плоти, а его слуг „стрелами шайтана“. Хасан ас-Саббах сгинул в преисподней! И как бы хотелось верить, что с его кончиной исчезнет и страшная община, которую он волей Врага рода человеческого создал и столько лет возглавлял!»

– Красный! На ярком солнце песок красный! Словно горит!

Переведя дыхание, Эдгар глотнул воды и передал флягу Салеху. Сам между тем снял шлем, приподнял с шеи железную бармицу и промокнул платком струйки пота. Пот, однако, потек еще обильнее.

– Сок твоего тела смягчает жар! – улыбнулся Салех и откинул с лица широкий конец тюрбана. Лицо араба было почти коричневое, а в рамке короткой черной бороды казалось еще темнее. Зато зубы юноши сверкали белизной.

– На дороге никого! – обеспокоенно проговорил он, глянув на полосу утоптанной земли, белеющую меж красноватых пятен песка.

– Дорога пуста, – согласился рыцарь Эдгар, удерживая коня. – Тебя это тревожит, Салех?

– Не зови меня так! – Молодой араб вновь улыбнулся. – Я принял веру Христа, и теперь мое имя – Иоанн! Да, если она опустела, значит, в Мосуле что-то стряслось!

Эдгар посмотрел на юношу.

– Ты думаешь, нам лучше туда не ехать? Но я не могу нарушить приказ Балдуина! Эмир Али-Аласар обещал нам хлеб, лекарства и соль. От этого зависит продолжение похода к Иерусалиму.

– Знаешь что? – Салех-Иоанн глянул из-под руки на пустынный горизонт. – Позволь, я доберусь до города и разузнаю, как там дела. Ты поедешь следом, сделаешь привал возле колодца. А вечером я прискачу к тебе.

Эдгар нахмурился:

– Не в обычае рыцарей…

– Да, да, я знаю! Но твоя задача слишком важна. Никто не считает льва трусом оттого, что он караулит в засаде.

– Хорошо, – вздохнул рыцарь. – Но, прошу тебя, до заката будь у колодца.

…Шум раздавался за холмом, возле которого, как он полагал, находился колодец. Ухо воина уловило знакомый лязг железа.

– Салех! – воскликнул молодой человек и пустил коня вскачь.

Однако он ошибся. Сражение и впрямь шло, но его друга там не было. Десятка полтора всадников, одетых в черное, обступили четверых воинов. Те отбивались, хотя силы были слишком неравны. Несколько тел уже распростерлись на песке – потери понесли и те и другие…

– Сарацины! Проклятые разбойники! – прошептал Эдгар, узнав черных всадников. – Но кого они грабят?

Один из защищавшихся обернулся, и рыцарь рассмотрел его щит с алым полумесяцем и двенадцатиконечной звездой.

– Воины эмира Али-Аласара! – и рыцарь, выхватив меч, бросился вперед.

Среди крестоносцев гремела молва об отваге молодого барона Эдгара из Оверни. Он вырос в седле, с оружием в руках. Спустя полчаса десятеро сарацин лежали поверженные, оставшиеся обратились а бегство. Но и из воинов эмира в живых остался лишь тот, на чьем щите красовались звезда и полумесяц.

– Я твой должник, христианин! – крикнул воин, поворачиваясь к Эдгару.

Чья-то черная тень метнулась возле камней, и копье вонзилось в спину араба, сбив его с седла на землю.

Эдгар не стал поддерживать упавшего – он видел, что рана смертельна. Вместо этого всадник помчался к скалам, и спустя несколько мгновений меч рыцаря рассек голову сарацина.

Спешившись, крестоносец вернулся к месту битвы и наклонился над умирающим. Холодеющая рука сжала запястье француза.

– Пре… ду… преди отца! Это – слуги Старца Горы… Он узнал, что мы помогаем христианам… Я – Абу-Карим, сын эмира…

– Бедный юноша, почти мальчик! – вздохнул рыцарь, вглядываясь в лицо араба. Затем перекрестился и закрыл убитому глаза.

Конь Эдгара заржал. Молодой человек вновь выхватил меч, прыгнул в седло. И едва не опоздал! Всадник мчался на него, уклониться от столкновения было невозможно. Они сшиблись, скрестив мечи. Рассмотрев противника, крестоносец понял, что это не сарацин. По одежде и вооружению он больше походил на подданного эмира Али-Аласара.

– Что тебе надо? – крикнул Эдгар. – Мы не враги!

– Ты убил моего брата, неверный пес! И ты умрешь!

В это время конец тюрбана, прикрывавший лицо всадника, упал, и крестоносцу показалось, что погибший Абу-Карим восстал – юный воин был его копией!

Француз осадил коня:

– Это не я! Клянусь Девой Марией, я сражался на стороне Абу-Карима против сарацин и пытался спасти его, но врагов было слишком много!

Юноша опустил руку с мечом.

– Кто ты такой?

– Эдгар из Оверни, рыцарь Святого Креста. Меня послал к эмиру Мосула Али-Аласару благородный Балдуин, первый меж рыцарями.

– Можешь не спешить, – отозвался араб. – Эмир убит семь дней назад. Мой брат Карим не знал этого – отец посылал его с посольством в Басру, и он как раз возвращался оттуда.

Юноша соскочил с седла и подошел к группе убитых сарацин. Его лицо выражало не гнев, а беспредельное отвращение.

– Берегись!

Эдгар заметил, как один из лежащих привстал, и в воздухе сверкнуло лезвие. Рыцарь взмахнул мечом, клинок отбил нож, и тот лишь скользнул по виску араба.

– Ты спас мне жизнь, – проговорил юноша. – Хотя лучше бы ты успел спасти брата.

– У тебя кровь на лице. – Эдгар соскочил с седла и подошел к воину. – Дай я ее остановлю. Не то при такой жаре… – Он умолк, слова застряли у него в горле. Нож не только оцарапал висок воина, но и зацепил бороду. И… левая часть бороды повисла, как тряпица. На щеках воина, гладких, бархатистых, никогда не росли волосы!

– Что так смотришь? Или тебе неведомо, что на женщину-мусульманку смотреть нельзя?

– А носить мужскую одежду, ездить в седле, выходит, можно? Ты чуть не убила меня, а теперь решила вспомнить о стыдливости! Кто ты такая?

– Абриза, дочь эмира. Мы с Каримом – близнецы. И у нас были еще трое братьев и две сестры. Теперь остались только я и Лейла. Остальных убили эти шакалы.

– Кто они? – Эдгар приложил к ране девушки платок. – Я думал – обычные грабители-сарацины.

– Сарацины, но необычные. Ты слышал когда-нибудь слово «ассасины»?

Рыцарь изумленно посмотрел на девушку.

– Вот как! Да, слышал. Говорят, это сообщество безумцев – малочисленное и замкнутое.

– Малочисленное? – Абриза усмехнулась. – Никто не знает, сколько их на самом деле. Кто говорит, что пятнадцать тысяч, кто насчитывает пятьдесят. Их вождь Хасан ас-Саббах обитает в горах Персии, в тайном убежище, но его люди рыщут повсюду. Они называют себя воинами Аллаха, а на самом деле это просто убийцы, коварные и безжалостные! Старец выносит смертные приговоры всем, кто не подчинится его воле.

– Значит, убийства, о которых с таким страхом говорят мусульмане…

– Не только мусульмане, рыцарь! «Стрелы шайтана», как называл их мой отец, добираются и до христианских правителей. Отец заключил союз с Балдуином и тем обрек себя на смерть… Я была на охоте, а вернувшись, нашла убитыми отца, мать, братьев, одну из сестер. Лейла спряталась в конюшне. И они называют себя мусульманами! Разве воины Аллаха воюют с женщинами и детьми?!

– Но если их вождь обитает в Персии, кто приказывает ассасинам здесь? – спросил Эдгар.

– Уже никто. – Лицо Абризы исказила ярость. – Их вождя в Мосуле звали Хаттаб-аль-Ахмад. Он убил отца – это мне рассказал один из наших рабов, успевший бежать из дворца.

– И что ты сделала?

– Что же делать, если в доме не осталось мужчин, и брат был далеко? Надела мужскую одежду, разузнала, где обитает Хаттаб, и пришла к нему якобы для того, чтобы вступить в общину. Через три дня Хаттаб умер, а я скрылась. Но погубила брата. Думаю, они решили, что в их логово проник именно Карим.

Рыцарь пожал плечами:

– В таком случае дьявол помрачил их разум! Они могли бы догадаться, что, находясь в Басре, Карим не мог убить их предводителя. Но теперь, скорее всего, они станут охотиться за тобой.

Девушка усмехнулась:

– Вряд ли. Они не поверят, что это могла проделать женщина. В опасности сейчас ты. Вернее, вы все.

– О какой опасности ты говоришь?

Несколько мгновений она колебалась.

– Я не понимала отца и его симпатии к крестоносцам. И не стала бы помогать вам. Однако ты спас жизнь мне, пытался спасти Карима… Поэтому я расскажу, что мне удалось разузнать, пока я жила в логове Хаттаба. Дело в том… Эй, кто это скачет?

– Салех, мой друг. Он несет весть о гибели эмира.

Араб спешился и оглядел поле битвы. Потом перевел взгляд на рыцаря.

– Кажется, мне уже нечего рассказывать?

– Ты угадал. Собери сухих веток и травы. Похоже, нам придется заночевать здесь.

Абриза покачала головой:

– Я бы не стала этого делать. Ассасины хватятся своего отряда, а их логово не так далеко отсюда, и их там почти пятьсот воинов. К тому же вам лучше поспешить. Крестоносцы в опасности.

Оба молодых человека с изумлением посмотрели на нее.

– Хаттаб по велению Старца Горы готовится уничтожить чужеземцев, – сказала дочь эмира. – Он узнал, что между французскими и нормандскими предводителями не раз уже возникали распри. Ассасины этим воспользуются. Завтра днем отряд французов будет атакован людьми, одетыми как нормандцы. Тучи пыли помешают рассмотреть их лица, и они уничтожат десятки воинов прежде, чем те успеют опомниться. Затем найдутся французы, которые укажут Балдуину «виновников» нападения. Начнется ссора, а покуда она длится, под покровом ночи ассасины убьют Балдуина. Я знаю в лицо тех двоих, кто должен это сделать. Но прежде нужно предупредить французов о нападении. Их поджидают за разрушенным городом, в русле пересохшей реки.

– Беда! – Салех посмотрел на солнце. – Пока мы возвращаемся, «стрелы шайтана» успеют напасть, и мы подоспеем, когда уже будет поздно!

– Скачи один! – воскликнул Эдгар. – Я поеду к развалинам и задержу этих шакалов!

– Я с тобой, – возразил юноша, – Иоанн не оставит брата. Может быть, ты, прекрасная дочь эмира, выручишь нас, раз уж решилась помочь христианам?

– Я предпочла бы сражаться. Но вы правы – кто-то должен поехать к крестоносцам, тогда они успеют прийти на помощь. Только дайте мне что-нибудь, дабы рыцари поверили, что я послана Эдгаром.

Молодой человек снял с шеи и протянул ей овальную серебряную пластинку на кожаном шнурке.

– Вот. Этот образок дал мне отец. Его видели и Балдуин, и многие рыцари.

Девушка с любопытством посмотрела на медальон:

– Кто это?

– Дева Мария, мать Христа. Не потеряй. Это – самое дорогое, что у меня есть.

…К утру конь стал оступаться – вот-вот упадет. Абриза наклонялась к его уху и шептала ласковые слова. Но благородный жеребец и так делал все, что мог. Его силы были на исходе, а первый отряд воинов Креста должен был показаться за холмами только после восхода.

Девушка поздно заметила десяток всадников, появившихся вовсе не с той стороны, откуда двигались крестоносцы. Цвет их одежд был хорошо различим на фоне светлеющего неба.

Ассасины! На поиски убийцы Хаттаба отправился не один отряд!

Гудящие стрелы разбойников пролетели справа и слева от Абризы.

Отважная наездница ударила коня хлыстом. Но черные убийцы настигали. Одна из стрел вонзилась в шею горячего скакуна, другая царапнула правую руку девушки. Она подняла ее к лицу, разжала кулак. Серебряный овал светился на ладони, как звездочка.

– Помоги мне, Дева! – прошептала Абриза. – Рыцарь Креста дорог мне… Сделай так, чтобы я после смерти могла встретиться с ним!

Обернувшись на крик, девушка увидела, что конь под одним из преследователей рухнул. Остальные, чтобы не налететь на упавшего, осадили жеребцов.

На горизонте внезапно возникла длинная цепь всадников, и сарацины, увидев их, тут же унеслись прочь.

«А так как встретиться на том свете мы с вашей матерью могли лишь в том случае, если бы она приняла нашу святую веру, Дева Мария вняла мольбам Абризы – она уцелела, поведав Балдуину о грозящей беде и о том, что мы с Салехом приняли неравный бой. Французские воины тотчас поскакали нам на помощь и разбили ассасинов. Абризу крестил епископ Валентин, дав ей имя Мария. Он же вскоре обвенчал нас. А когда воины Креста овладели Гробом Господним, и Балдуина избрали королем Иерусалимского королевства, я с женою вернулся в Овернь. Мой друг Салех женился на Лейле, которая в крещении стала Луизой, и они поселились в Эдессе, откуда я и получил известие о смерти самого ужасного из убийц, коих знал Восток».

Уже вечерело, когда отец и сын вновь вышли в большой зал баронского замка. К их удовольствию, Флорестина, даже не спрашивая хозяина, уже собрала на столе ужин, состоявший частью из охотничьих трофеев старого барона: кухарка испекла в очаге кабанью ногу и изжарила на вертеле зайца, выбрав самого упитанного. Охотники настреляли их штук шесть, еще трех принесли собаки. Кроме дичи, Флорестина подала каравай отлично испеченного пшеничного хлеба, горшочек вареной репы и миску спелых слив. Принесла она, конечно, и большой кувшин вина, нацеженного в одном из двух хозяйских винных погребов.

– Гляди-ка, все дымится! – воскликнул Раймунд, с удовольствием усаживаясь на стул и оглядывая расставленные перед ним яства. – И как только эта девчонка ухитряется угадать, когда именно я окончу дела и пойду трапезничать? Вот уж служанка так служанка!

– Она, видать, чует тебя сквозь стену, отец! – расхохотался Эдгар, все еще находившийся под впечатлением прочитанной рукописи и от того не сразу заметивший появившееся на столе богатство. – Право, не говори никому про эту особенность Флорестины, не то ее еще сожгут когда-нибудь на костре за колдовство. То-то я замечал, что она иной раз сидит на окошке кухни да расчесывает волосы [11].

– А как иначе? – возмутился барон, отлично понявший шутку сына, но все равно немного обиженный. – Они у нее такие длинные и густые, что их нужно расчесывать каждый день. А что на окошке, так оно и понятно – в кухне-то не пристало трясти волосами! Ну-ка будь любезен, сынок, отрежь мне кусок побольше от этой кабаньей ляжки!

Эдгар, не раздумывая, подхватил нож и, держа здоровенную ногу на весу, одним ударом рассек ее пополам, да так ловко, что толстая и наиболее аппетитная половина упала прямо на тарелку старого барона.

– Вот так удар! – улыбнулся Раймунд. – Право, начинаю верить, что ты сможешь стать неплохим воином, хотя для этого мало быть ловким рубакой. Но мне все равно не по душе затея Луи… Он влип в дрянную историю и втягивает туда же тебя. Ему может сойти с рук обман короля, тем более что нашего доброго Филиппа он обманывать и не собирается, а короля Ричарда собирается обмануть с твоей помощью, так что когда все раскроется, виноватым ты и окажешься. И что тогда будет? Ты ведь не рыцарь! Представляешь, как разозлится Ричард?

Эдгар отрезал хлеба и принялся за свою половинку окорока, заедая мясо кусочками каравая и прихлебывая вино из большого серебряного кубка.

– Луи надеется, что обман удастся скрыть, – проговорил он. – Ведь ни Ричард Филиппу, ни тем более Филипп Ричарду не говорили о поручении, данном моему молочному брату. Если оба поручения будут исполнены, то каким образом каждый из королей узнает, что даны они были одному и тому же человеку?

Тут уж Раймунд вспылил:

– Но ведь Ричард Львиное Сердце не примет тебя за Луи! Как бы вы ни были похожи, вас носила под сердцем не одна и та же мать и не в единый час родила. Вы не близнецы.

– Да не будет он меня разглядывать! – махнул рукой молодой человек. – И уж я постараюсь смастерить себе шлем, чтоб получше закрывал лицо. К тому же, увидав свою ненаглядную Беренгарию, или как там ее, король, полагаю, вообще перестанет замечать всех остальных людей. Он и Луи-то видел всего два раза – на том злополучном турнире да потом в своем стане.

Барон покачал головой, продолжая тем не менее с аппетитом уплетать кабанину и уже в третий раз наполняя свой кубок, в то время как Эдгар не допил и первый.

– Вижу, ты уже принял решение, мальчик мой! – вздохнул Раймунд. – Принял, не выслушав прежде моих советов. Небось, уже и дал обещание этому сумасшедшему?

– Это ты о Луи так? – обиделся юноша. – Ну да, я дал ему обещание. Как я мог не выручить его из беды? Он не просто мой молочный брат, но и единственный близкий друг. Я не рыцарь, это верно, однако дружба священна и для меня.

– Сам виноват, сам бы из своей беды и вылезал! – буркнул сердито Раймунд. – Ну ладно, а чего же ты в таком случае хочешь от меня?

Эдгар ответил не сразу, смущенно вертя в руках уже почти доглоданную кость. Потом поднял на отца ненадолго опущенные глаза:

– Ты говорил как-то, что, если понадобится, сделаешь для меня все. Все, что отец сделал бы и для законного сына…

– Говорил, – барон смотрел на юношу в недоумении и вдруг понял: – А-а-а! Ну, конечно… Тебе нужно снаряжение. Вряд ли у тебя есть на это деньги. И, надо думать, у Луи их тоже нет? В своем походе он ничего не заработал?

Эдгар махнул рукой:

– Он получил полный кошель от герцога Швабского, но роздал все германцам, которых выкупили из плена и которых ему пришлось сопровождать. Правда, он получил другой кошель – от короля Ричарда, но ведь нужно было заказать новые доспехи… Я с него много не взял, но бесплатно он работу бы не принял. А оставшееся братец Луи честно делит меж нами двоими, и получается совсем не много. Скупердяй Филипп-Август обещал заплатить лишь тогда, когда будет исполнено его поручение, видимо, думая, что Господь посылает рыцарям манну небесную! Разумеется, я сам себе сделаю доспехи и оружие – у меня хватит и железа, я как раз закупил впрок. И Гийом, мой подмастерье, которому я на это время оставлю кузницу, кое что за железо отдаст. Но мне никак не купить хорошей лошади, седла и сбруи. Выручай, отец!

Барон нахмурился, качая головой.

– Само собой, я дам тебе коня. И мое лучшее седло. Помнишь, то, немецкой работы, которое мне подарил еще прежний король? Дам и уздечку из фламандской кожи, и все прочее, что нужно. Хоть и не хочу всем сердцем, чтобы ты ехал в эту проклятую Англию, к этой хитрой ведьме королеве Элеоноре. Вот уж кто колдунья, так колдунья! Ей теперь под семьдесят лет, а кто ее видел, говорят, что она до сих пор хороша, и в нее влюбляются рыцари и менестрели! Разве без колдовства такое бывает? Но в этом случае как раз ты имеешь преимущество над законным сыном – законному я мог бы запретить эту безумную поездку, а тебе не могу. И дам мое благословение, к которому прибавлю горсть серебра – я не богат, но уж что наберу…

Кузнец слушал, снова опустив голову. Ему было стыдно перед отцом, и он отлично понимал, что старый барон прав. Но теперь дело было не в одном лишь дружеском долге. Рукопись знаменитого Эдгара из Оверни, его легендарного прапрадеда, всколыхнула в юноше чувства, которых он не испытывал никогда – будто подземный источник вырвался из долгого плена на поверхность и бурными струями устремился в новое неведомое русло. Кузнец Эдгар вдруг обнаружил в себе незнакомые прежде волнение и жажду – он думал о подвигах, битвах, приключениях и понимал, что всю жизнь лишь внушал себе, будто они ему не нужны и не интересны. В его жилах текла кровь прославленного рыцаря, великого воина и героя, и он не мог справиться с ее зовом. Далекий Иерусалим, Гроб Господень, знойные пустыни, сабли сарацин, изнуряющие походы, битвы, – все это уже не казалось далекой сказкой, увлекательной, но не манящей. Юноша спрашивал себя: «Могу ли я?» И сам себе отвечал: «А отчего же нет?»

– Спасибо тебе, отец! – от всего сердца воскликнул Эдгар. – Спасибо тебе! Это не так: у тебя есть право запретить мне ехать, ты ведь никогда от меня не отрекался… Но разрешение уже дано. И еще одна просьба: в такую поездку нужен ведь и оруженосец, верно?

Барон заглянул в опустевший кубок сына и наполнил его, не забыв затем и свой. На его губах мелькнула и пропала усмешка.

– Ишь, как ты быстро вообразил себя рыцарем! Да нет, не обижайся. Оруженосец само собой нужен, однако я не представляю, кого из моих слуг можно было бы отправить с тобой. Те, кто бывал со мной в походах, уже стары, а молодые в воины не годятся – мужичье и только! Но ведь не с одним же оруженосцем ты повезешь принцессу Наваррскую в Сицилию?

– Нет, конечно. У королевы Элеоноры, разумеется, будет свита, которая поедет с ней и с принцессой. Да и Беренгария, думаю, не одна явилась в Англию. Но именно я… Тьфу! Именно Луи отвечает за то, чтобы обе дамы целыми и невредимыми добрались до Мессины.

Барон хотел что-то сказать в ответ, но не успел. В это самое мгновение двери зала, где они так спокойно пировали, распахнулись, и одна за другой в него не вбежали, а влетели три борзые. С лаем, обгоняя друг друга, все они ринулись к столу, при этом так высоко прыгая, будто собирались перескочить через стол, а то и через голову хозяина.

– Стой! – завопил барон, замахиваясь на первую же подлетевшую к нему собаку. – Прочь, негодные! Что за наглость такая?! Вон! Ничего со стола не получите, а не уберетесь, велю вас с утра вообще не кормить! Мало вам кабаньих потрохов? Вон, вон!!!

Эдгар, подняв повыше руку с остатками кабаньей ноги, от души хохотал, видя негодование отца и упорство борзых, которые сперва было отпрянули от стола, но потом закрутились возле него вновь, вытягивая свои длинные морды к блюду с еще нетронутым кроликом, то и дело разевая огромные пасти и умильно свешивая длинные розовые языки. Окрики хозяина их, конечно, смущали, но запах мяса был сильнее страха перед хозяйской плеткой, которой к тому же в руках у барона в этот момент не было.

– Трибо! Алиф! Ронга! Назад! Ко мне!

Вслед за звонким окриком, донесшимся от дверей зала, раздался какой-то особенный, пронзительный, с переливами свист. Все три борзые разом замерли, присели на задние лапы, затем вновь вскочили и, размахивая хвостами, помчались к дверям, к тому, кто позвал их.

На пороге зала стоял мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Невысокий, немного угловатый, он казался хрупким. Во многом это впечатление создавала его одежда – просторная взрослая рубаха и истертая охотничья куртка болтались на его тонкой фигурке, словно на портновской вешалке. Но в остальном это был, пожалуй, даже красивый мальчик. У него было овальное, продолговатое лицо, окруженное настоящей шапкой темно-каштановых волос, на удивление чистых (в замке болтали, что щеголиха Флорестина, которая раз в месяц нагревала воду в лохани, добавляла туда всяких трав и полоскала свои роскошные кудри, потом зазывала и мальчишку окунуть голову в лохань, и будь тот повзрослее, не миновать бы ему ревности барона Раймунда). Эти волосы красиво оттеняли нежную кожу мальчика, покрытую ровным светлым загаром. Глаза под черной линией почти прямых бровей были карие, большие и удлиненные, наполовину скрытые густыми немного лохматыми ресницами. Вообще лицо мальчика казалось бы тонким, если б не большие полные губы, почти всегда готовые растянуться в добродушную улыбку.

Это был Ксавье, тот самый «малыш Ксавье», которого когда-то покалечили собаки барона и который, будучи взят хозяином в замок, стал лучшим сокольничим, а заодно любимцем всех хозяйских борзых, лошадей и вообще всей домашней живности. Поговаривали, что выросший в деревне мальчишка знает какие-то специальные заговоры: его беспрекословно слушался даже горячий чистокровный жеребец по кличке Брандис, который, когда на него «находило», не раз пытался скинуть даже барона, а уж тот был наездником от Бога.

Одного взмаха руки в широченном полотняном рукаве хватило, чтобы собаки, мигом отозвавшиеся на свист Ксавье, покорно выскочили из зала и помчались по коридору к выходу во двор.

– Простите, сеньор! – воскликнул мальчик и, чуть прихрамывая, приблизился к столу. – Не браните только Робера: он не стал запирать собак на псарне, думая, что они сыты и им полезно будет побегать по двору. Ему в голову не пришло, что их понесет в зал, да еще когда вы ужинаете…

– Их всегда несет туда, где вкусно пахнет! – сердито проворчал Раймунд. – И я не для того держу псаря, чтобы мои борзые, когда им вздумается, лезли ко мне на стол. Ведь твои соколы не летают у меня по залу! Ладно, ладно, нечего так смотреть на меня, плутишка! Небось, Роберу нипочем не удалось бы разом выгнать эту свору, пришлось бы погоняться за ними с хлыстом. Ты, похоже, спас остатки нашего ужина, а потому разрешаю тебе отрезать кусок крольчатины и съесть. Можешь даже прямо здесь это сделать, даже можешь налить себе вина – мой сын все равно почти не пьет.

Юный сокольничий не заставил себя уговаривать. При всем своем кротком облике он был вовсе не стеснителен и не робок. Мальчик охотно взял протянутый хозяином нож и с его помощью отломил кусочек кроличьего бока, а Эдгар, улыбаясь, протянул ему свой кубок, долив вина до краев:

– Пей и прочти мои мысли, Ксавье! – воскликнул он. – Если ты, как говорят, знаешь, о чем думают собаки и лошади, то, может, узнаешь, и о чем думаю я?

Мальчик состроил самую серьезную мину, хотя при этом уголки его озорных губ подрагивали от сдерживаемого смеха. Ксавье закрыл глаза, отпил большой глоток вина и проговорил, проведя левой рукой в воздухе, как настоящая гадалка:

– Вы думаете о прекрасной даме. Даже о двух! Вам предстоит встреча с ними, и вы желаете этой встречи. Но при этом, – тут сокольничий уже не смог сдержать улыбки, – красота этих дам вас не волнует, и сейчас вы больше мечтаете о лошади, чем о женщине!

В первый момент Эдгар разинул рот от изумления. То же произошло и с его отцом. Но тут же барон нахмурился:

– Вот нахальный мальчишка! Ты что же, подслушивал наш разговор? Да как ты посмел?!

– Как бы я мог его подслушать, – обиделся мальчик, – если вы беседуете в большом зале, далеко от окон и дверей? Если же вы, синьор, говорили с Эдгаром в своей комнате, то оттуда и подавно ничего не слышно – даже с крыши не услышишь. Просто, пока вы охотились, Эдгар ждал вас. И сперва, перед тем, как пойти в зал, он сидел во внутреннем дворе, неподалеку от загона для лошадей. А я был наверху, на стене – разговаривал со своим соколом, с Пего – он у нас самый умный. И видел, как Эдгар рисует палочкой на земле, когда он задумается, он всегда так делает, и у него здорово хорошо выходит. И нарисовал он две женские фигуры, в таких высоких уборах на голове – такие только знатные дамы носят. А еще нарисовал рыцаря в доспехах перед ними, но у него в руке почему-то был не меч, а молот, и я подумал, что он себя представил…

– Правда? – рассмеялся Эдгар. – А я и не замечал, что рисую. Да, у меня есть такая привычка. Ну а лошадь? Уж ее я не рисовал, лошади у меня выходят куда хуже людей!

– Да зачем вам было рисовать, когда загон был перед вами! – воскликнул Ксавье. – Вы еще, прежде, чем идти в замок, подошли и долго разглядывали лошадей, а раньше они вас совсем не интересовали. Я и подумал, что вам надо, наверное, куда-то ехать, что вы думаете в этой поездке встретиться с двумя дамами, но они вам не очень нужны, иначе бы вы не подшутили, нарисовав молот, – рыцарь ведь не пойдет к любимой даме с молотом! Зато лошадь вам нужна обязательно, у вас ведь ее нет. Вот и все, и ничего я не подслушивал! И никогда не подслушиваю!

Последние слова прозвучали уже с такой обидой, что старый барон, усмехнувшись, потрепал мальчишку по щеке.

– Ладно, ладно, Ксавье, нечего надувать губы. Просто ты так ловко все подмечаешь и обо всем догадываешься, что тебя скоро начнут подозревать в колдовстве. Ешь мясо, пей вино и не думай худого. А пока жуешь, подумай вот о чем… Эдгару и правда предстоит долгий путь и одно важное поручение. Лошадь я ему дам, скорее всего даже дам Брандиса, я становлюсь стар, и чует мое сердце – этот норовистый наглец скоро меня сбросит. Но моему сыну придется, видишь ли, изобразить рыцаря… Да не таращи так глаза – у него есть на это право, в конце концов, я же рыцарь! А коли так, то парню в дорогу нужен надежный оруженосец. Не подскажешь ли, кого из слуг либо, может быть, кого из наших крестьян стоило бы послать с Эдгаром?

По выразительному лицу мальчика проскользнула какая-то тень, глаза раскрылись на миг так широко, что их блеск не смогли погасить даже пушистые ресницы. Потом он опустил взгляд.

– А куда вы едете, господин Эдгар?

– В Англию, – ответил молодой человек. – А потом куда дальше, в Сицилию. И, Бог весть, быть может, приму участие в Крестовом походе.

Последние слова вырвались у него случайно, он вовсе не думал до этого момента, что собирается, выполнив просьбу Луи, остаться с крестоносцами, а не возвратиться во Францию. Старый барон чуть вздрогнул, но ничего не сказал – должно быть, еще во время чтения старой рукописи он понял всю непоправимость своей ошибки: не надо было давать сыну читать ее!

Что до Ксавье, то он вновь посмотрел в лицо барону и сказал с необычайной для четырнадцатилетнего мальчика рассудительностью:

– Что вы, сеньор, кого же у нас можно послать оруженосцем при вашем сыне, если из ваших слуг никто толком и из лука-то не стреляет! Да и верхом хорошо ездят только ваши охотники – в деревнях наших толковых наездников нет, в моей, по крайней мере, посади любого на лошадь, он с нее как куль соломы свалится… Да и зачем вам кому-то чужому говорить, что господин Эдгар будет выдавать себя за рыцаря? А ну как вы навлечете на него беду? Наши мужики как выпьют, слова во рту не удержат!

Это до сих пор не приходило в голову барону Раймунду. Однако мальчик с его крестьянской рассудительностью был прав, и старый рыцарь совсем помрачнел.

– Ну вот, Эдгар, сынок… Видишь, сколько препятствий? Похоже, что мне некого отправить с тобой.

И тут Ксавье неожиданно вспыхнул и воскликнул с детской наивной горячностью:

– Отправьте меня!

В первое мгновение барон и его сын опешили, но потом так дружно и весело расхохотались, что мальчик даже отшатнулся, едва не подавившись куском мяса, которое в это время надкусил. Обоим было весело – они искренне приняли слова подростка за шутку. В самом деле – этот заморыш куда как годился в оруженосцы!

У Ксавье хватило духа не расплакаться и не выбежать из зала. Наоборот, он одним глотком допил все, что оставалось в кубке и, подождав, пока мужчины перестанут смеяться, проговорил, заливаясь пунцовым румянцем:

– А что я такого сказал смешного? Да, я маленький. И хромой. Но больше мне ничего не мешает быть хорошим оруженосцем. Верхом я езжу лучше господина Эдгара, и если Брандис вдруг не станет его слушаться, мигом управлюсь и научу жеребца повиноваться. Я умею стрелять и лук натягиваю чуть хуже взрослых, зато стреляю метко. Оружие чищу и точу так, что довольны даже ваши, синьор, привередливые охотники. Умею читать и писать, хотя кто-то мне говорил, что рыцарям и их оруженосцам это вовсе и не нужно… И уж я никому ничего не разболтаю! А еще я мало ем – это ведь тоже важно. Почему же меня нельзя послать с господином Эдгаром в Англию и в эту… как там ее?

– Сицилию… – Эдгар смотрел на мальчика, и его лицо становилось все серьезнее. – Слушай, отец, а ведь, правда – отчего бы и нет? Если я, не умея толком драться на мечах и держась в седле чуть лучше деревенского увальня, отправляюсь в поход, да еще собираюсь сойти за рыцаря, то почему этот зайчонок не может стать моим оруженосцем? В любом случае, он надежнее всех, кого мы с тобой можем припомнить. А уж до чего сметлив и прыток!.. Так что, подумай, отец – по крайней мере, я ручаюсь, что малыш не струсит.

Барон Раймунд сперва посмотрел на сына, словно на тронувшегося умом, потом почесал ребром ладони затылок, окинул взглядом мешковатую фигурку Ксавье и усмехнулся:

– Ты сам выбрал, Эдгар. А тебе, малыш, я завтра дам пару монет – ступай в город и изволь купить себе одежду, в которой ты хотя бы не будешь похож на пугало с пшеничного поля. И все – иди отсюда. Мне нужно еще поговорить с сыном.

Мальчик вскочил и кинулся к дверям, почти не хромая, страшась только одного – что его догонит сердитый окрик хозяина, который ведь может спохватиться и передумать… И ни отец, ни сын не заметили, какой сумасшедшей, переполнившей душу радостью вспыхнули глаза подростка.

В то время как Эдгар стремился отправиться в путь как можно скорее, Луи, впутавший молочного брата в это отчаянное предприятие, вовсе не спешил.

Он понимал, что лучше всего им, Эдгару и ему, было бы появиться в Мессине одновременно, чтобы грозный король Ричард, получив разом обеих невест, имел полное право сделать окончательный выбор и не винить своего посланца (вернее посланцев, но этого он не знал!) в постыдной нерасторопности. Однако подгадать одновременное прибытие на Сицилию было невозможно, поэтому нужно было, по крайней мере, сделать разрыв во времени совсем небольшим. А коль скоро от Лиона до Парижа было куда ближе, чем от Лиона до Винчестера, то молодой рыцарь решил выехать на неделю позже своего друга.

Проводив Эдгара, Луи отправился на несколько дней в свой родовой замок, который отстоял от Лиона на двадцать лье и располагался в небольшой долине, очень красивой и очень плодородной, благодаря чему вблизи замка было несколько довольно богатых деревень. Их красивые ухоженные домишки, нарядно выбеленные и всегда покрытые свежей травой, являли заметный контраст со старым замком, когда-то тоже богатым, но пришедшем в полное запустение еще при покойном отце Луи графе Гюи де Шато-Крайон. С востока и юга полуразрушенный, с севера и запада кое-как укрепленный и подлатанный, замок больше походил на руины, чем на жилье рыцаря. Подъемный мост незадолго до отъезда молодого крестоносца в поход почти совершенно вышел из строя, и Луи приказал не поднимать его без крайней нужды, не то потом можно было и не опустить… Единственный стражник, старый слуга покойного графа Гюи, седой и степенный Жеан был очень доволен таким приказом: он отлично знал, что в замке совершенно нечего красть, и с него ни за что не спросят. А если вдруг в округе объявятся разбойники, он всегда узнает об этом загодя – в окрестных деревнях красть как раз есть что, и уж крестьяне оповестят друг друга об опасности… В первую очередь зазвонит колокол на церкви Святого Стефана, и тогда селяне, похватав узлы и гоня перед собою скотину, ринутся к замку – какой-никакой, он все же может послужить убежищем. Вот они и помогут поднять, а по окончании нашествия опустить мост. А так что его трогать?…

Отец Луи, имея достаточно крутой нрав, приучил некогда местных крестьян исправно платить ему дань. Однако все щедрые плоды здешних садов и полей, всех гусей, овец и кур добросовестно поедала дружина храброго графа – он считал, что иметь при себе меньше двадцати пяти воинов недостойно рыцаря. Луи, за три года до своего отъезда похоронивший отца, распустил эту дружину, понимая, что проку от нее не будет никакого – воины, все из здешних крестьян, успели состариться, многие растолстели и огрузли, иные за последний десяток лет почти разучились сидеть в седле. Молодой Шато-Крайон отдал им лошадей, на которых они сопровождали старого графа в былые походы, оставив себе лишь трех чистокровных кобыл и одного жеребца, а из слуг сохранив старину Жеана да нескольких подростков для ухода за конюшней и козами. Сельскую дань в это время пришлось почти всю отдавать за долги – граф задолжал соседу, старому рыцарю, товарищу по прежним походам, и, что было куда хуже – паре лионских ростовщиков. В Крестовый поход Луи отправился с единственным оруженосцем, призвав одного из воинов старой свиты, и тот остался навеки в безводной пустыне, куда войско германцев завел коварный проводник-мусульманин. С кем ехать на этот раз? Об этом молодой рыцарь раздумывал, направляясь к своему замку, а заодно гадал, удастся ли прожить эти несколько дней, ничего не потратив из тех денег, что он припас себе в дорогу, честно разделив золото короля Ричарда с молочным братом.

Мрачные стены и откровенная нищета графских покоев навели на юношу грустные мысли. К тому же он все чаще думал, что ввязался в очень скверную историю, и добро бы ввязался сам, но еще и впутал самого близкого друга. Луи искренне любил Эдгара, и ему стало страшно, когда он представил себе, что может приключиться с кузнецом, вздумавшим выдать себя за рыцаря, если его разоблачат. В какой-то момент крестоносец даже подумал, не повернуть ли коня, не догнать ли молочного брата и не сказать ли, что ехать никуда не нужно. Как ни воодушевился Эдгар, начитавшийся записок своего легендарного предка, вряд ли он станет долго спорить. Все это так, но что тогда делать с клятвами, данными двум королям, с двумя невестами и со всей этой бредовой историей, в которой ему, Луи, можно было самое меньшее потерять голову (ни тот, ни другой король не простят такой «шутки»), а самое худшее, возможно, лишиться чести…

От таких мыслей молодой рыцарь готов был совсем впасть в уныние. Однако он слишком устал в своих странствиях, а потому, проглотив немудреный ужин, уснул мертвым сном на широкой отцовской кровати, застеленной по-охотничьи несколькими волчьими шкурами.

Утро разбудило его хором птичьих голосов и дружным блеянием коз, которых один из пастушков гнал на выпас. Сквозь затворенные ставни в комнату яркими лезвиями вонзались солнечные лучи.

На скамейке в ногах постели Луи обнаружил большую глиняную лохань и кувшин с водой – значит, тетушка Мирта, жена стражника Жеана, не позабыла привычек молодого господина, которые старый граф называл дурью. «Вот гляди, будешь так часто мыться, наживешь лихорадку!» – говаривал он сыну. Не позабыла Мирта и любимого завтрака Луи: он еще возился с умыванием, а она уже, войдя без стука, притащила широкий медный поднос, на котором стояла тарелка с ломтями свежевыпеченного хлеба, красовался кувшинчик козьего молока, стакан и сваренное вкрутую гусиное яйцо. Гусей в замке не держали, значит, служанка не поленилась до свету сбегать в деревню, чтоб побаловать вернувшегося из долгого похода крестоносца.

Проявления доброй заботы, ласковая улыбка на широком веснушчатом лице Мирты, – все это, вместе с позабытым вкусом молока и пышного, почти горячего хлеба, сразу подняло настроение молодого графа Шато-Крайон.

«В конце концов, – решил он, – все может обернуться не к худшему, а к лучшему. Может, Эдгару и впрямь удастся стать рыцарем? А я заслужу милость не одного, так другого короля?»

Позавтракав, Луи кликнул Жеана и справился, живы ли его охотничьи соколы.

– Один околел, ваша милость, – вздохнул стражник. – Осенью еще помер. Но он и был уже стар – вы ведь помните – у него уж года три как стали лезть перья… А три молодых живехоньки. Чтоб они не разучились брать дичь, я с ними нет-нет да езжу на охоту, хотя из меня теперь какой уж охотник! Зайцев они этой зимой переловили немало, за что наши крестьяне меня даже благодарили: эти ушастые негодники грызут им кору на сливах и грушах! А самый крупный сокол – помните, еще старый граф прозвал его Трибо, так вот этот даже лисиц два раза притаскивал! Ему ж и не поднять такую здоровую зверюгу, но он ее забивает и тащит по земле. И шкуру не портит – такой вот ловкач!

– Отлично! – воскликнул юноша весело. – Вот я и поохочусь сегодня с Трибо. Вынеси-ка его на двор, Жеан, да вели кому-нибудь из конюхов оседлать моего абиссинца.

Луи, как и его отец, охотился обычно в лесу, что раскинулся за долиной и тянулся на много лье, так что в нем было проще простого заблудиться. Стоило бы поэтому взять на охоту и собак, хотя бы одну, но из всей своры в замке Шато-Крайон оставались только две уже немолодые собаки и не охотничьи, а пастушьи – в лесу от них было бы мало проку. Впрочем, Луи обычно никогда не терял направления, тем более, когда светило солнце, а в этот день на небе не было ни единого облака.

В густой чаще соколу нелегко высматривать добычу, поэтому охотник поскакал вдоль огибавшей опушку неширокой речки, затем – через лужайку, к обширному оврагу, густо заросшему кустарником. Он помнил, что в этом овраге водится много разной птицы, кроме того, там любили прятаться зайцы, туда же в поисках добычи забредали и лисы, а порой и волки. Конечно, Трибо не мог бы одолеть волка, но Луи взял с собой арбалет и не сомневался, что сумеет подстрелить зверя даже на всем скаку.

Сокол вполне оправдал добрые отзывы старого Жеана. Не прошло и часа, а в притороченной к седлу сумке охотника уже лежали две крупные дрофы. Луи совсем развеселился и поехал дальше. Ему хотелось поохотиться возле старой полуразрушенной мельницы. Когда-то по дну оврага текла речушка, и крестьяне ближайшей деревни, устроив запруду, соорудили тут эту мельницу. Но вот уже лет пятьдесят как вода иссякла, и мельник перебрался на другое место.

Добравшись до развалин, Луи вспомнил, что может вторгнуться в чужие владения – земли графа Шато-Крайон здесь заканчивались. Но барон Жерар де Брюи был тот самый старый рыцарь, приятель его отца, и юноша здраво рассудил, что если старик пятнадцать лет ждал уплаты немалых долгов соседа, то уж как-нибудь простит его сыну, если тот немного потравит дичь в его лесу.

Трибо, в очередной раз спущенный с поводка, взмыл высоко в небо, довольно долго кружил над краем оврага, где за зарослями редких сосенок открывалась довольно большая поляна, потом плавно повернул, снизился и камнем ушел вниз.

– Есть! – воскликнул довольный охотник.

Но сокол на этот раз не спешил вновь появиться. Возможно, выбранная им дичь оказалась велика и тяжела для него, а может быть, сопротивлялась, и птице было трудно ее прикончить. Луи поскакал в том направлении, где исчез Трибо, и вскоре услыхал за сосновой рощицей настоящий шум схватки – громкое хлопанье крыльев, отчаянный рев какого-то зверя и затем злобное шипение, точно на этот раз сокол схватился со змеей.

Луи сдернул с седла арбалет и стремительно направил коня сквозь сосняк.

И еще прежде, чем добрался до цели, услышал новый звук – пронзительный визг. Тут уж ошибиться было нельзя, при всей своей неопытности Луи знал – так визжать может только одно существо на земле – женщина.

На небольшой поляне, как раз на фоне причудливых развалин мельницы, охотник увидел сцену, от которой едва не расхохотался. Посреди поляны происходила отчаянная схватка – сокол атаковал какого-то зверя, а тот, опрокинувшись на спину и выставив вверх все четыре лапы, бешено отбивался, да так, что густое оперение Трибо уже немного пострадало. Зверь этот был не заяц, не барсук, не лиса и не куница. То был… самый обычный кот, серый, пушистый, широкомордый и усатый. Он ревел и шипел во всю свою кошачью глотку то ли от ужаса, то ли от праведного гнева: какого же беса рогатого эта дурная птица приняла его за лесную дичь?! Трибо, возможно, и сам уже понял свою ошибку, но и его охватила ярость, а потому он наскакивал на зверюгу с разных сторон, намереваясь все равно его доконать. И вокруг них обоих бегала кругами и дико визжала девушка лет двадцати. Она была одета как богатая крестьянка – в коричневое без рукавов платье, сшитое из хорошего сукна, надетое поверх белой, нарядно расшитой рубахи. Эта рубаха была длиннее платья, однако и она едва доходила девушке до щиколоток, а на бегу ее подол развевался и задирался так, что под ним мелькали не только красивые, на удивление небольшие башмаки, но и крепкие икры, чуть ли не до колен. Голову девицы прикрывал аккуратный белый чепец, но сейчас он съехал на затылок, открывая пышные рыжеватые волосы.

– Прочь, прочь противная птица! – кричала девушка, размахивая руками, но не решаясь подступиться к соколу. – Не тронь моего кота! Прочь, дрянь ты этакая, прочь! Прочь!!!

Луи некоторое время наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Он от души веселился, к тому же его разбирало любопытство – сумеет ли Трибо ухватить кота и на что в этом случае решится крестьянка. Однако когти перепуганного котищи могли серьезно ранить птицу, да и Тибо мог внезапным ударом прикончить зверя, а это стало бы, наверное, большим горем для девушки. И рыцарь в конце концов пронзительно свистнул, призывая сокола вернуться к нему.

Трибо до того разгорячился, что сперва не отозвался на свист, продолжая нападать на кота, но когда Луи свистнул во второй раз, громче и резче, сокол повиновался и с явной неохотой подлетел к охотнику. Он сел на подставленную ему руку в кожаной перчатке и покорно дал надеть себе на голову колпачок, но продолжал еще некоторое время гневно хлопать крыльями и грозно щелкать сильным клювом.

Кот, избавленный от беды, все еще лежал, вскинув растопыренные лапы, и шипел будто кобра. Лучше было бы не трогать его, пока он в таком настроении, но крестьянка, желая увериться, что ее любимец не ранен, подбежала, схватила его на руки и… громко вскрикнула, на этот раз от боли – котяка рассадил ей левую руку от локтя до ладони.

– Кошки так же неблагодарны, как большинство женщин! – проговорил Луи, пересаживая сокола на гриву коня, слезая с седла и подходя к девушке. – Любят, чтоб их спасали, и всегда готовы побольнее ранить своего же спасителя.

– И много ли женщин вас поцарапали, добрый господин? – спросила девушка, всхлипывая и растерянно глядя на кровавые полосы, расчертившие ей руку.

– Пока ни одна, – безо всякой обиды отвечал молодой рыцарь. – Я редко подхожу к ним без перчаток. Можно вас перевязать?

И не ожидая ответа, он вытащил из-за пояса платок и аккуратно обмотал им предплечье крестьянки. Та с некоторым удивлением подняла на него глаза, и тут Луи смутился. Девушка была очень хороша. Круглое ее личико с немного вздернутым носиком нельзя было назвать правильным, но его отличала та нежная прелесть, которая кажется лучше любого совершенства. Алые озорные губки, напоминавшие цветок, свежий румянец, словно нанесенный кистью, трогательные ямочки, возникшие на обеих щеках, когда девушка слегка улыбнулась, – все это вместе производило неотразимое впечатление. Настолько неотразимое, что Луи, несмотря на молодость, уже достаточно искушенный в женских прелестях, не заметил еще одной странности: у девушки были не только необычайно маленькие ноги, но и небольшие руки, безукоризненной формы, явно не испорченные тяжелым сельским трудом – их кожа оказалась бела, как мрамор, а ладони нежны, точно шелк.

– Как вы ловко это сделали! – воскликнула она, рассматривая повязку. – Вам, наверное, уже случалось перевязывать раны?

– Раны? Да, много раз, – кивнул молодой человек. – Но я впервые имею дело со следами кошачьих когтей. Смотри-ка, а коту хоть бы что! Он что же, думает получить награду за свое геройство?

Серый разбойник в это время преспокойно терся у ног девушки, не испытывая ровно никакого раскаяния.

– Могу я узнать, кто вы? – спросила красавица, кажется не слишком смущенная пристальным восторженным взглядом рыцаря. – В этих местах я чужая и никого не знаю.

– Чужая? Вы? – Луи слегка опешил. – Но я думал… думал, что вы живете в одном из здешних селений.

Он уже начал понимать, что это была глупая мысль. Одежда девушки ввела его в заблуждение – она не могла быть крестьянкой. Служанка из замка барона де Брюи? Тоже едва ли. Наверное, его родственница, из прихоти решившая нарядиться в свободное сельское платье.

– Впрочем, – тотчас оборвал себя юноша, – я не имею права задавать вопросов даме. Мое имя, если вам интересно – граф Луи Шато-Крайон, рыцарь Святого Креста.

– О-о-о! – вырвалось у красавицы. – Так вы сын отважного рыцаря Гюи? Отец мне о нем рассказывал. И вы уже были в Крестовом походе?

– Да, – он чуть поклонился, украдкой показав кулак коту, решившему в это время поточить когти о его сапог. – И собираюсь вновь отправиться в поход, надеюсь, к стенам Иерусалима. Но вначале мне должно выполнить поручение, данное нашим милостивым королем.

Тонкие брови девушки высоко поднялись:

– Филипп дал вам поручение? Вы из его свиты?

Это был уже почти дерзкий вопрос, и Луи мог бы на него обидеться, но эта странная красавица слишком ему нравилась, пожалуй, так ему не нравилась еще ни одна женщина. И еще: в ней, при всей простоте и естественности поведения, ощущалась какая-то особая властность, какую не дают ни деньги, ни оружие, а только происхождение.

– Я не из свиты короля, милая дама, – он улыбнулся, отпуская ее руку, которую все еще держал в своей. – Просто его величество решил, что это очень важное дело можно мне доверить. Должно быть, я показался ему надежнее тех, кто его окружает.

– Ха! – она махнула рукой, состроив выразительную гримаску, в которой сожаление смешалось с пренебрежением. – Скорее всего, Филипп подумал, что вам можно будет заплатить за опасное и тяжелое поручение меньше, чем любому из его приближенных.

Луи посмотрел на девушку с таким изумлением, что она невольно смешалась.

– Вас удивляет дерзость моих речей? – она говорила уже не раздраженно, а печально. – Поверьте, я добрая подданная нашего короля. К тому же я – женщина, и мне не пристало вообще судить о делах мужчин. Но среди моей родни немало людей знатных, есть и такие, которые приближены к королю, и они знают его неплохо. Увы, король Филипп и вправду скуповат, но ведь это – не худший из грехов, верно?

Она явно хотела перевести разговор в шутку, и молодой человек понял, что так будет лучше всего. Однако его разбирало такое любопытство, и вместе с тем он испытывал такое непривычное смущение перед этой женщиной, что не мог решить, как дальше себя вести. Больше всего он боялся, что сейчас она попрощается и уйдет, и он не посмеет за нею последовать.

– Скупость иногда полезна, – усмехнулся Луи в ответ на шутливое замечание незнакомки. – Особенно, когда приходится думать о целой стране. А вы… вы что же, пешком сюда пришли?

Она пожала плечами.

– Так ведь замок барона Брюи в часе ходьбы отсюда. А я люблю ходить пешком. Мы… я и мой дядя сейчас в гостях у барона.

– И вы уверены, что бродить по этим местам в одиночку вполне безопасно? – не выдержал молодой человек.

– Мне говорили, что в последнее время здесь очень спокойно. Хотя вы, конечно правы, – тут в ее голосе вновь послышалась досада, – я веду себя непростительно. Но так редко удается побыть одной, со своими мыслями и… Ой, а куда делся Саладин?

– Кто-о-о?!

Имя египетского султана, врага всего христианского мира, во имя битвы с которым и собирался третий крестовый поход, прозвучало так неожиданно, что рука Луи невольно рванулась к седлу, на котором висел его арбалет. Сокол, хотя глаза его были закрыты колпачком, ощутив это резко движение хозяина, захлопал крыльями, крепче вцепившись когтями в гриву абиссинца.

Но девушка вдруг расхохоталась:

– О, простите! Я же и забыла, что вы крестоносец, и это имя для вас не просто одно из сарацинских имен… Саладином мой дядя прозвал кота, которого мне подарил, потому что это очень наглый кот, от которого иногда просто нет спасу! Но я все равно его люблю. Где он в самом деле? Саладо, Саладо, кис, кис, кис! Где ты?!

– Вон он! – И Луи указал на щербатую стену мельницы, по которой в это время пронеслась серая лохматая тень. – Хотите, поймаю?

– Он вас к себе не подпустит. Пойдемте вместе! – Ямочки на щеках девушки просили вместе с ней, и отказать было невозможно. – Право, идем. Не то мне говорили, что на этой мельнице иногда видят привидений…

Мельница, в которой решил искать убежища серый разбойник, была сооружена старательно: ее стены состояли из массивных, неплохо обтесанных камней, соединенных песочным раствором. Впрочем, швы между плитами, как и сами плиты, давно поросли бархатным темным мхом. Травяная крыша массивного сооружения само собой уже истлела и развалилась, однако ее основу составляли не тонкие жерди, а достаточно широкие и прочные доски, которые, хотя и подгнили и частью поломались, но еще укрывали развалины, и в них от этого царил полусумрак и прохлада.

Пол мельницы сгнил и развалился. Из четырех массивных жерновов два, свалившись с опоры, разломались пополам, два продолжали торчать на ржавой оси, перекосившейся и вставшей почти вертикально. Боковая дверь, за которой была еще одна часть строения – просторная прямоугольная комната, жилище мельника и его семьи, заросла нарядными кустами жимолости, а так как в ней никогда и не было деревянного пола, то сейчас там пышно цвел шиповник и гудели осы, слепившие под верхними балками свои круглые гнезда.

Луи и его спутница проникли в развалины не через дыру, которая была некогда дверью: она находилась довольно высоко над землей, а лестница, что к ней вела, тоже давным-давно развалилась. Однако у мельницы прежде был обширный подпол, и туда тоже можно было проникнуть – вниз вел низкий квадратный люк. В подполе мельник, судя по всему, держал некоторые запасы муки и зерна, которые составляли плату за его работу и в урожайные годы позволяли жить безбедно. Здесь теперь тоже все заросло – молодым людям пришлось осторожно пробираться меж обломками досок, среди настоящей чащи злющей крапивы.

– Ой, я порву платье и вся обожгусь! – проговорила девушка, явно не зная, что ей делать: то ли повыше подобрать подол, чтобы сохранить свой наряд, то ли, напротив, рискнуть подолом, чтобы уберечь от крапивы ноги.

Луи решил этот вопрос за нее: в порыве дерзости, которая у него отчего-то всегда появлялась очень кстати, он подхватил красавицу на руки и вместе с нею вскочил на идущую поперек помещения толстую балку.

– Вот так! По этим балкам можно, кажется, ходить безбоязненно – они еще не скоро сгниют. Вставайте, мадам, не бойтесь!

– Вы… Спасибо! Вы очень любезны.

Она растерялась, но не слишком, вновь показывая, что смутить и напугать ее не так-то легко.

– Ну и где же ваш султан? То есть где ваш разбойник? – пожимая плечами, Луи осматривался, но ровно ничего не видел, кроме старых щербатых стен, обильной зелени, желтых огоньков снующих в воздухе ос да алых пятен шиповника. – Возможно, он так по стенам и бегает. Сейчас попробую туда забраться, но уж наверх вы за мной не полезете!

– Это мне и не под силу! – в некоторой досаде девушка глянула наверх. – Саладо! Кис-кис-кис! Да где же ты, негодник?

– Мя-я-о-о-о! – раздалось за зеленой стеной жимолости.

– Он там! – воскликнул Луи и, ловко прыгая по старым балкам, кинулся к двери в домик мельника.

Квадратное помещение оказалось более светлым, чем угрюмая башня самой мельницы, – большая часть перекрывавших его досок развалилась, да и стены были куда ниже. Сюда проникало много солнца.

Спутница Луи храбро спрыгнула вслед за ним с кромки каменного проема и тут же взвизгнула: ее платье зацепилось за ветви кустов и высоко задралось. Хорошо, что рубашка по-прежнему прикрывала ноги.

– Я сама, я сама! – чуть покраснев, красавица отмахнулась, когда рыцарь обернулся, чтобы ей помочь. – Ищите кота. Где это он заорал?

– Вон он! Ого! Да он кого-то ограбил…

Мохнатый Саладин обнаружился в дальнем углу помещения. Там, под остатками дощатой кровли, был устроен еще один, более низкий навес: на двух палках кто-то натянул полотнище толстой парусины, устроив небольшую палатку. Под ней оказалось немудреное ложе – тюфяк, должно быть, набитый травой. Рядом лежал кожаный дорожный мешок, который и привлек внимание серого разбойника. Впрочем, хозяин мешка, очевидно, был не так уж наивен: в лесу всегда есть, кому проявить интерес ко всему, что пахнет едой – и неведомый путник (а кто же еще мог устроить себе ночлег в старых развалинах?) предусмотрительно повесил свою поклажу на железный стержень, торчавший из стены достаточно высоко. Однако кота это не остановило. Скорее всего он прыгал на этот мешок до тех пор, пока лямка не оборвалась и желанная добыча не оказалась на полу. Разгрызть кожаные завязки было тоже делом времени… Добившись своего, котяра выудил из мешка завернутую в тряпицу солидную копченую колбасу и ко времени появления хозяйки и ее нового знакомого успел умять почти треть ароматной снеди.

– Ах ты мерзавец! – вскричала девушка. – Ты что же это делаешь, скотина?! Какой-то бедняк, наверное, несчастный бродяга, который нашел себе приют в этих развалинах, припрятал немного еды, а ты, дрянь этакая, его ограбил! Да я тебя…

– Стойте, стойте! – остановил Луи разгневанную красавицу. – Конечно, поступок кота предосудителен, однако он, во-первых, не виноват, что его так нарекли. Или вы не слыхали, что имя влияет на характер? Мало того что у зверя была врожденная тяга к разбою, так его за это еще и назвали именем разбойника! Скажите спасибо, что он никого не режет! А во-вторых, уж не знаю, какой бедный и жалкий бродяга может позволить себе зайти в мясную лавку и купить такую колбасу… Мне в моем родовом замке такой не подадут. Да и мешок у него не тряпочный, а из отличной кожи – такие мешки рыцари берут в поход – бродяга его давно бы проел или пропил!

– Значит… Значит, вы думаете?… – В голосе девушки теперь была тревога.

– Думаю, что мы нашли убежище какого-нибудь лесного грабителя, мадам. Правда, в одиночку они обычно не ходят и не промышляют, но, может быть, этот отбился от своей шайки? А может, у него какие-то свои цели в этих местах. Или он кого-то ждет. Странно, очень странно!

– Идемте-ка отсюда! – Кажется, отвага незнакомки все же была не беспредельна. – Мне вовсе не хочется столкнуться с хозяином этого шалаша. Эй, Саладин, пошли!

С этими словами она ухватила кота поперек туловища и прижала к себе. Саладо не выпустил изо рта колбасы, а потому не смог и завопить, из его утробы вырвался лишь глухой негодующий рев.

Что до Луи, то его вдруг заинтересовал полураскрытый мешок неведомого бродяги либо грабителя. Что-то странно блеснуло в нем, и молодой человек, наклонившись, сунул в мешок руку (в конце концов, ведь не он раскрыл его!). Через несколько мгновений рыцарь выпрямился, держа в руке небольшой кривой кинжал в замысловато украшенных ножнах и плоскую серебряную коробочку с выпуклой крышкой.

– Что это? – спросила, сразу заинтересовавшись, девушка. – Какой необычный нож!

– Нож-то сарацинский! – задумчиво произнес Шато-Крайон, осторожно обнажая оружие и рассматривая его в полосе солнечного света. – Хм! Острый, будто бритва…

– А что за странные бороздки вдоль лезвия, до самого конца?

– Я видел такие. Там, в Киликии, где завершил свой поход Фридрих Барбаросса. Один армянский князь [12] привез кинжал в подарок императору и рассказал, что турки и сарацины смачивают эти клинки ядом – благодаря бороздкам яд долго держится на лезвии.

– Ой! – ахнула красавица, еще сильнее сжимая кота, который барахтался в ее руках, но не желал выпускать недоеденную колбасу. – А… а этот кинжал не отравлен?

– Откуда же мне знать? Разве что проверить на Саладине, но, боюсь, вы мне никогда этого не простите! Однако коробочка, пожалуй, еще интереснее!

С этими словами он не без усилия поднял крышку крохотной шкатулки.

Она была на две трети наполнена маленькими зеленоватыми шариками. Луи взял один из них, потер между пальцев, понюхал, лизнул и что есть силы сплюнул.

– Так и есть!

– Это яд? – в широко раскрытых глазах девушки появился ужас.

– Вообще говоря, почти что яд, – ответил граф шато-Крайон. – Правда, от него не умирают. По крайней мере, от небольших его доз. В Антиохии мне даже случилось попробовать это, и я потом долго не мог понять, что творится с моей головой… Говорят, несколько крестоносцев умерли от этого. Арабы и турки зовут его «хашиш». Это – дурман, с помощью которого магометане вызывают у себя адские видения, призывают дьявола и творят заклинания. Но с собой его обычно не возят. Никто, кроме… О, Боже, но откуда же они могли взяться здесь, во Франции?!

– Святая Мария! Вы пугаете меня, рыцарь! Кто «они»?

Луи пожал плечами, как можно аккуратнее закрыл коробку и осторожно убрал ее обратно в мешок, вместе с кривым кинжалом.

– Мне рассказывал о них мой молочный брат Эдгар. Его прадедом был один знаменитый рыцарь, которому во время Первого крестового похода пришлось сражаться с сарацинскими демонами – ассасинами. Их боятся даже магометанские князья и султаны. Это таинственное воинство, обитающее где-то в горах, то ли в Аравии, то ли еще где-то. Называют их «хашшишины», по-нашему ассасины, из-за того, что они все время возбуждают себя дурманом, который дает им отвагу и презрение к смерти. Они считают себя единственными верными слугами пророка Магомета, и всех, кто, по их мнению, плохо ему служит, убивают…

– Я тоже о них слыхала! – голос девушки задрожал, кажется, она готова была в ужасе убежать, но любопытство еще удерживало ее на месте. – Я… Мой дядя их видел! Он ведь тоже участвовал в Крестовом походе, он только недавно вернулся из Палестины. И он рассказывал об ассасинах… Они служат Старцу горы, а он считает себя новым пророком и повелевает жизнью и смертью своих подданных, приказывая им убивать всех неугодных. Но… Мессир граф! Вы же не хотите сказать, что здесь, у нас, объявились ассасины?!

Молодой человек открыл рот, чтобы ответить, как вдруг застыл, чутко вслушиваясь.

– Сюда идут! – прошептал он.

– О, Боже! А если… это они?! Что же нам делать?!

Шорох осторожных шагов доносился из-за стены, не с той стороны, откуда проникли в развалины мельницы Луи и его спутница, а со стороны высохшего русла, ставшего глубоким оврагом. К этому оврагу примыкала внешняя стена дома мельника, и в ней виднелся пролом – через который вполне можно было войти, следовало только как следует пригнуться.

Луи с досадой подумал о том, что, отправляясь на поиски кота, не захватил с собой арбалета, оставив его на седле абиссинца. Меч рыцарь, разумеется, тоже не брал на охоту, и сейчас его единственным оружием оставался кинжал, висевший в ножнах у пояса. Тем не менее граф Шато-Крайон нисколько не боялся встречи с загадочным обитателем развалин, он был уже испытанным бойцом, и мысль о возможной схватке даже обрадовала его. Однако тут же он подумал, что незнакомца хорошо бы вначале как следует разглядеть. И уже в самый последний момент Луи услыхал неясные голоса и понял: к тайному убежищу идут по крайней мере двое. А раз так, то можно и послушать, о чем они говорят!

Юноша довольно бесцеремонно обхватил талию девушки и толкнул ее за зеленую завесу кустов жимолости, тут же нырнув туда и сам. Он приложил палец ко рту, одновременно осторожно отобрав у своей спутницы кота. Луи не собирался давать Саладину свободу, просто решил, что сам скорее с ним справится. Колбаса все еще торчала из пасти обжоры, и тот не мог замяукать, не бросив своей добычи.

Кусты надежно скрыли молодых людей, но сами они сквозь просветы ветвей отлично видели и проем в стене, и примитивную палатку, и валявшийся на земле мешок.

В проеме возникла сперва одна, затем другая темная тень, и два человека проскользнули в дом мельника. Первый из них был рослый мужчина в довольно богатой одежде французского покроя. Его лицо, тонкое, нервное, наполовину скрывал опущенный капюшон плаща. Правда, плащом это одеяние можно было назвать разве что в насмешку – то был один из вошедших недавно в моду куцых плащиков, что закрывали только плечи, не спасая ни от дождя, ни от холода, зато кокетливо открывая всю остальную одежду. Этот человек был уж точно не бродяга и не разбойник, хотя у пояса его висел меч, а за плечами были лук и колчан.

Спутником его оказался невысокий, смуглый молодой человек, одетый в черную полотняную куртку, под которой в полосе солнечного света тускло блеснул металл кольчуги. Ниже, однако, были обычные суконные штаны и сапоги из хорошей мягкой кожи. На голове смуглого красовалась кожаная шапочка, украшенная несколькими короткими перьями, из-под которой пышным облаком выбивались густые мелко вьющиеся черные волосы. Они обрамляли округлое, почти безбородое лицо, на котором выделялись полные темно-красные губы и черная черта густых сросшихся бровей. Глаза, близко посаженные, небольшие, были едва видны в глубоких глазных впадинах. Странное лицо, которое можно было счесть лицом уроженца Южной Франции либо Италии, но можно было принять его обладателя и за подлинного сына Востока. В пользу последнего говорил и запах, который исходил от него, – необычная пряная смесь мускуса и еще каких-то благовоний, которые в христианских странах обычно употребляют только женщины.

Двое вошли, осмотрелись и неторопливо подошли к устроенной возле дальней стены палатке.

В этой время мохнатый Саладин уперся обеими лапами в грудь Луи, и тот едва не вскрикнул, так резко вцепился в него котище своими острыми, будто бритвы, когтями. Упрямый чревоугодник пытался пристроить на груди рыцаря колбасу, чтобы продолжить свой пир, хотя бы и оставаясь на весу.

Луи не мог шевельнуться – кусты непременно зашуршали бы, а потому он только свирепо посмотрел на кота и ободряюще кивнул девушке – ему очень хотелось узнать, кто были эти странные люди, и что привело их в развалины мельницы. На лесных разбойников они не походили. Оставалось набраться терпения и постараться услышать, о чем они будут говорить.

– Посмотри-ка! – произнес смуглый, быстрым взглядом окидывая палатку. – Здесь кто-то был! Кто-то сорвал со стены мой мешок.

Высокий вздрогнул и тоже с беспокойством огляделся.

– Да нет! – возразил он, тем не менее снимая с плеча лук. – Никого тут не было – я видел паутину в проломе, через который мы влезали. Если бы кто-то забрался сюда прежде нас, ее бы не было.

– Да в это помещение можно пробраться и через мельницу! – смуглый говорил по-французски с каким-то странным гортанным акцентом. – Другое дело, кто это был: обычные грабители, либо кто-то похуже. Ты уверен, Гийом, что твой брат ничего не подозревает?

– Конечно, уверен. Его год с лишним вообще не было во Франции, и он никак не мог за мною следить. А твой мешок содрал со стены какой-то зверюга. Вон, смотри, на земле отпечатались лапы. Дикий кот, скорее всего. Ну да, и колбаса, что я тебе принес, пропала. А тряпка, в которую я ее заворачивал, вон, валяется! Эти коты что хочешь достанут!

– Хорошо бы так, – смуглый продолжал осторожно осматриваться и даже, как показалось Луи, нюхать воздух. – Хорошо бы так… В любом случае, я сегодня уйду отсюда. И мы с тобой встретимся, если все пройдет удачно, уже в замке. Когда твой брат должен покинуть Францию?

– Дня через три, – ответил высокий, поднимая кожаный мешок и старательно связывая порванную лямку. – Он бы сюда не приехал, но Алиса…

– А что Алиса?

– Да ведь это она сбежала из Парижа к барону де Брюи, потому что ей, видите ли, не хочется ехать в Мессину. Она, видите ли, уверена, что король Ричард не любит ее и сама якобы никогда не хотела выходить за него замуж! Ну, моему брату и пришлось гнаться за нею сюда. Ведь вот-вот в Париж прибудет рыцарь со свитой. Тот, которого Филипп-Август отправил из Мессины.

– Тот, что должен привезти Алису Французскую к Ричарду Львиное Сердце? – в голосе смуглого прозвучала некая скрытая угроза. – То есть тот человек, который мне и нужен?

Луи слушал, все более и более изумляясь. Они говорили о нем! Более того, поручении, которое ему дал король! И человек в куцем плаще тут же подтвердил это, причем заговорил о таких вещах, которые уж никак не могли быть безразличны графу Шато-Крайон.

– Однако если ты убьешь рыцаря, то что потом скажешь королю Филиппу-Августу, который его послал? Король ведь непременно спросит, отчего с его сестрой приехал совершенно другой человек?

– Пускай спрашивает. А я скажу, что рыцарь захворал либо получил рану, а я – его друг, и он просил меня завершить данное ему поручение. И потом, если французский король будет слишком подозрителен, то придется лишь немного ускорить события!

Высокий поежился:

– Ты и его собираешься убить? Не много ли дел для одного лишь слуги Старца? Ведь ты говорил, что главная твоя цель – король Ричард…

– Да! – голос смуглого чуть дрогнул, но не от страха или сомнения – в нем прозвучала ненависть. – Пока Львиное Сердце жив, ни один воин Аллаха не может спать спокойно! Но король Франции тоже силен и могуч, у него большая армия, и если он не оставит в покое земли правоверных, то придется дать вашей стране другого короля… Кто там ему наследует?

– Если для тебя все так просто, – проговорил человек в куцем плаще, – то зачем тебе вообще понадобился в этом деле я? За что ты мне заплатил? И почему уехал из Парижа, потащился со мной в Шампань, а оттуда – в эти лионские дебри? Не проще ли было в Париже дождаться этого злосчастного рыцаря, раз ты сумел подкупить даже кого-то из свиты принцессы?

Смуглый рассмеялся, но его смех казался еще мрачнее и неприятнее предыдущей мрачной мины.

– Я же должен был убедиться, что ты меня не обманул, и граф Анри Шампанский на самом деле в предместье Лиона, и что он повезет Алису назад, в Париж, а не отправится с нею сразу же на Сицилию. Что если он решил бы обойтись без рыцаря, посланного королем? Да и ты, любезный Гийом, можешь получать деньги не только от меня.

Человек в куцем плаще обиженно фыркнул, однако не решился спорить со своим зловещим собеседником. Он только осторожно спросил:

– Да отчего ты непременно хочешь поехать с Алисой, подменив ее сопровождающего? Разве тебе так трудно подобраться к Ричарду Львиное Сердце и без такой уловки?

– Трудно! – злобно огрызнулся смуглый. – Он отважен настолько, что кажется безумным, но он, увы, не безумен и не безрассуден. Кроме того, – тут на его толстых губах промелькнула улыбка, – Старец горы часто предпочитает оставаться в тени, когда его рукой Аллах карает неверных или непослушных. Если я буду вблизи короля англичан, то он может умереть и обычной смертью, либо по собственной неосторожности. Скажем, упасть с коня во время быстрой скачки, сильно простудиться, либо еще что-нибудь… А тебе я плачу за то, чтобы было, кому подтвердить мой рассказ в Мессине, и за то, чтобы ты, в случае чего, вовремя остановил своего ретивого братца.

– Анри?! – взвизгнул тот, кого смуглый называл Гийомом. – Уж не хочешь ли ты сказать, что в случае чего поручишь мне его убить?

– А то ты скажешь, что любишь его? – вкрадчиво спросил смуглый.

– Скажу, что ненавижу! Но ни за что не стану с ним связываться… Он укокошит пяток таких, как я!

Смуглый ближе подошел к своему сообщнику и снизу вверх пристально посмотрел в его лицо.

– А знаешь… Как ни ненавижу я короля Ричарда, но не стану лгать и говорить, что в честном бою я мог бы с ним совладать. Однако вполне надеюсь отправить его ко всем его славным предкам! Думаю, если ты научишься шевелить своими куцыми рыцарскими мозгами, то тоже сможешь побеждать тех, кто в открытой схватке победил бы тебя. Прощай. Мне не нравится, что кто-то, пускай даже дикие звери, рылись в моих вещах. Правда, все на месте, но спокойно ночевать здесь я сегодня уже не смогу. Я ухожу, а завтра отправлюсь в Париж. Ты же должен постараться задержать графа и принцессу еще на пару дней, чтобы мне наверняка успеть подменить собой французского рыцаря. Коль скоро Анри Шампанский поручил тебе все сборы в дорогу, ты легко сможешь их немного затянуть. А уж в Париже я сам буду решать, ехать ли тебе со мной в Мессину.

– Я бы лучше остался! – воскликнул Гийом уныло. – Что-то у меня нет никакого желания даже ненадолго становиться крестоносцем…

– Я знаю, что тебе плевать на свою веру и на вашего Бога! – через плечо уронил смуглый, вскинул на плечо мешок и, как тень проскользнув в проем, исчез.

Все это время Луи раздумывал, стоит или не стоит ему сейчас себя обнаружить. В разговоре этих двоих он понял далеко не все, однако главное было совершенно очевидно: загадочный смуглый человек, говорящий со странным акцентом, скорее всего сарацин и относится именно к тем самым страшным слугам Старца горы, убийцам-ассасинам, о которых писал прадед Эдгара, про которых Луи столько слышал от других крестоносцев. Свои намерения смуглый высказал более чем откровенно: он получил приказ своего повелителя убить одного из главных вождей Третьего крестового похода – английского короля Ричарда, а если потребуют обстоятельства, то и короля Франции. А для этого ассасину необходимо проникнуть в стан крестоносцев в Мессине и получить возможность оказаться вблизи христианских королей… Поэтому он собирается выдать себя за посланца Филиппа-Августа, то есть за него, графа Луи Шато-Крайон. Но при живом графе Шато-Крайон он этого никак сделать не сможет, а потому…

Будь у Луи с собой меч или арбалет, он бы не раздумывал. Захватить ассасина, доставить его к графу Анри Шампанскому (тем более, коль скоро граф, оказывается, не в Париже, а здесь, вблизи Лиона, и принцесса Алиса тоже!), а уж там пускай граф, о котором молодой рыцарь слыхал немало восторженных рассказов все от тех же рыцарей, находит способ развязать язык поедателю хашшиша. Спутник этого негодяя, хоть он, по его же словам, брат знаменитого графа Анри, судя по всему, отменный трус и опасности не представляет. Однако, имея только кинжал, вступать в бой с двумя противниками все же рискованно, тем более, если у одного из них мощный лук, а у другого – возможно, отравленный нож. И этот другой – специально подготовленный убийца.

Все это могло бы и не остановить Луи, не будь с ним рядом девушки – о ней он в любом случае должен был позаботиться. И потом, при всей своей отваге молодой рыцарь вовсе не был так уж бесшабашен, чтобы не сознавать, какую важнейшую тайну он сейчас подслушал и как необходимо предотвратить заговор ассасинов, то есть успеть предупредить двух великих королей.

«Как хорошо, – подумал Шато-Крайон, – что мои конь и сокол остались по другую сторону мельницы и эти двое их не могли заметить. Не то мое присутствие было бы обнаружено сразу, а тогда они нипочем не стали бы вести здесь своих разговоров. Еще чудо, что не догадались посмотреть за кусты! Кошачьи следы сбили их с толку!»

И тут, стоило только Луи вспомнить про кота, как тот сам о себе напомнил. Да еще как! За время совещания заговорщиков Саладин успел отъесть солидный кусок от остатков колбасы, но переусердствовал и в конце концов выронил оставшуюся часть под ноги рыцарю. Это привело зверюгу в бешенство, и он испустил отчаянный вопль, снова принявшись царапаться и брыкаться.

Гийом в это время уже собирался покинуть развалины. Вероятно, он выжидал, чтобы дать уйти подальше смуглому, которого не без оснований побаивался. Пронзительное «мя-а-а-а-у-у» заставило негодяя вздрогнуть. Он начал растерянно оглядываться, с одной стороны понимая, что это вопил всего лишь кот, с другой стороны почувствовав нечто неладное: просто так и кошка не подаст голос, раз орет, значит, есть причина, и этой причиной может быть человек!

Весь напрягшись, оглядываясь по сторонам, будто застуканный воришка, заговорщик шагнул сперва к проему, в котором исчез смуглый, затем метнулся в противоположную сторону – крик кота явно раздался из кустов жимолости.

– О Боже, он увидел нас! – прошептала девушка, и Луи, хотя и не касался ее, ощутил, как она задрожала.

Однако Гийом вначале не мог их видеть, а вот услыхать ее шепот мог вполне. И, вглядевшись, вероятно, заметил цветные пятна в зеленой завесе ветвей.

– Выходи! – завизжал он, выхватывая из колчана стрелу и стремительно натягивая лук. – Кто бы ты ни был! Выходи или я выстрелю!

– Стреляй!

Луи выступил вперед, и его грудь оказалась на расстоянии туазы [13] от железного наконечника стрелы. Он понимал, что не успеет даже обнажить кинжал. Однако у него нашлось оружие не хуже. Замахнувшись, юноша со всего размаху швырнул прямо в лицо Гийому дико завопившего кота.

Саладин не подвел ожиданий рыцаря. С лету он вцепился в физиономию заговорщика всеми четырьмя лапами, то есть двадцатью острейшими крючками своих великолепных когтей.

– А-а-а! – заорал Гийом.

Стрела, сорвавшись с тетивы, улетела куда-то вверх, а сам заговорщик с отчаянными воплями рухнул и покатился по земле, изо всех сил пытаясь оторвать серое чудовище от своей головы. Впрочем, Саладин почти сразу его выпустил и с новым воинственным кличем взлетел по стене, откуда разразился целым залпом кошачьих угроз и проклятий.

Излишне говорить, что «храбрец», падая, уронил свой лук, и рыцарь сразу завладел им. Он обнажил и кинжал, не столько опасаясь Гийома, сколько думая, что смуглый, уйдя не так далеко, мог их услышать и повернуть назад. Но ассасин не появился в проеме, а его сообщник, едва избавившись от кота, вскочил на ноги и, схватившись обеими руками за свою окровавленную физиономию, ринулся наутек.

Луи никак не ожидал такого немедленного и позорного бегства. Впрочем, он мог бы попытаться догнать негодяя, но, во-первых, решил не бросать свою спутницу, во-вторых, не тратить времени на беготню по лесу.

– Улю-лю! – крикнул он вслед убегавшему.

И повернулся к кустам жимолости.

– Выходите, мадам! Мы с доблестным Саладином победили врага.

Девушка выступила на свет, и тут рыцарь увидел на ее румяных щеках дорожки слез. Она плакала не от страха, что-то иное было причиной ее рыданий.

– Мерзавец, вот мерзавец! – повторяла она, всхлипывая и пытаясь вытереть слезы рукавом рубашки. – Скотина, предатель!

– Вы об этом герое, что сбежал от кошки? – небрежно спросил Луи. – Он назвал себя не больше не меньше как братом знаменитого графа Анри Шампанского.

– Да он и на самом деле только называется его братом, – пытаясь справиться с собой, сказала красавица. – Граф Эдмунд Шампанский был женат дважды. Он дал свое имя сыну первой жены, но почти все деньги и графство Шампань оставил Анри. Гийом старше Анри на десять лет и ненавидит его, как первого врага. Однако кто бы мог подумать, что он дойдет до такой… такой… такой мерзости! Послушайте, нужно скорее послать кого-то в Париж! Этот страшный человек… тот, что был с Гийомом, ведь убьет рыцаря, которого прислал Филипп.

– Не убьет, – покачал головой юноша. – Не убьет потому, что в Париже этого рыцаря нет. И не будет. Рыцарь здесь. И в настоящий момент перед вами.

– Вы?! – она была так поражена, что даже перестала всхлипывать. – Вы и есть тот, кто?…

– Ну да, мадам, я и есть. Я ведь говорил вам в начале нашего знакомства, что еду с поручением от его величества. А вот кого и в самом деле нужно предупредить и как можно скорее, так это графа Анри и принцессу Алису, если они и вправду остановились где-то поблизости.

– Граф Анри остановился в замке Брюи. – голос девушки звучал уже твердо, и совершенно твердым стал ее взгляд. – Если вы возьмете меня к себе в седло, мы будем там меньше, чем за полчаса. Только нужно поймать Саладина…

– Попробуем!

И, подобрав упавший кусок колбасы, Луи поднял его как можно выше:

– Кис, кис, кис! О, повелитель магометан и сокрушитель заговорщиков! Идите-ка сюда: вы кое-что потеряли.

Кот перестал завывать, принюхался и с гордым видом слетел по стене вниз.

– Прошу, ваше высочество! – Луи низко поклонился. – Ведь я не ошибаюсь: вы – принцесса Алиса?

– Вы не ошибаетесь, – ответила она. – Думаю, нам стоит подождать, пока Саладо прикончит колбасу, а после поедем как можно скорее. Хотя… – и тут она презрительно сморщилась, – Гийом сейчас уж точно не вернется в замок. Он – полное ничтожество.

Замок Брюи стоял так удачно, как только может стоять любой замок рыцаря. На небольшом, почти круглом островке посреди озерца, тоже очень небольшого, но глубокого, так что копать рвы вокруг цитадели баронов Брюи необходимости не было. Напротив, лет сто назад с восточной стороны замка была устроена насыпь, приблизившая берег к его воротам и позволившая соорудить подъемный мост. До того и к замку, и от него плавали на лодках. Это было очень удобно, если цитадель приходилось защищать, и очень скверно, если нужно было преследовать отступающего врага – ну-ка, переправь быстро и без потерь, под возможным обстрелом с берега, полсотни воинов! А бароны де Брюи были воинственны и редко ограничивались тем, что просто давали своим недругам отступить…

У нынешнего владельца замка и окрестных земель, Жерара де Брюи, тоже была дружина, но она уже никак не насчитывала пятидесяти человек, да и половины того в ней не было: часть дружины взяли с собой в Крестовый поход двое сыновей старика Жерара. Оба они были живы здоровы, по крайней мере таковые известия ему привозили уже пару раз, и барон клял себя на чем свет стоит, что не удосужился обучить наследников грамоте – могли бы ведь и сами написать отцу, но тот и другой едва умели выводить собственные имена. Еще у барона было целых четыре дочери, и троих он уже удачно выдал замуж, а четвертая, которой только-только минуло четырнадцать, жила пока при отце и считалась в скором будущем неплохой невестой – хоть богатства семьи и подтаяли, однако за Матильдой было что дать жениху.

Но дочь есть дочь, с ней не поедешь на охоту, не побьешься на палках во дворе замка, не выпьешь под хорошую дичь выдержанного вина. Жерар де Брюи скучал в своих владениях, особенно после смерти старого приятеля и вечного должника Гюи Шато-Крайон. Поэтому приезд, пускай и на самое короткое время, графа Анри Шампанского стал для него подарком.

Правда, вначале, как снег на голову, явилась с небольшой свитой и с самой небольшой охраной принцесса Алиса и объявила, что просит защиты в стенах замка Брюи. Оказывается, ей сообщили, что ее брат, король Филипп-Август, вот-вот пришлет за нею кого-то из своих рыцарей, чтобы привезти сестру в Мессину и выдать за Ричарда Львиное Сердце. А она отлично знает, что Ричард вовсе не любит ее и руки ее добивался только, чтобы заключить прочный союз еще с их отцом королем Луи Седьмым.

Барон растерялся. С одной стороны, просьба дамы, да еще царственной особы, налагает на рыцаря обязательства. Выставить принцессу из замка он уж никак не мог. С другой стороны – а что если Филипп-Август узнает, куда скрылась сбежавшая из Парижа сестрица, и пришлет за ней, да еще, может, не одного, а десяток рыцарей? Всякому понятно, вассал не сможет противиться воле короля!

Поэтому, когда к замку подъехал всего с двумя оруженосцами добрый знакомый старого барона, владелец богатой Шампани граф Анри, старик очень ему обрадовался. Да и Алиса, искренно любившая своего славного родственника, не рассердилась и не слишком расстроилась. Последние два месяца граф, вернувшийся из-под стен Птолемиады, в осаде которой он участвовал целый год, жил в Париже и много общался с принцессой. Ее бегство не удивило храброго вояку, он не стал поднимать шум, решив, что успеет догнать, уговорить и вернуть беглянку до приезда королевского посланца, а если тот и приедет раньше, то подождет. На этот случай граф распорядился как следует принять и устроить рыцаря в королевском замке. Хотя история была неприятная и глупая (в душе Анри жалел Алису, но понимал, что ехать в Мессину ей нужно для своего же блага: надменный Филипп никогда не простит сестре неповиновения).

– Проходите, проходите! – старая полная служанка, будто сарацин, повязавшая голову целой простыней, даже не смутилась, увидав рядом с принцессой совершенно незнакомого молодого человека. – Мессир граф уже заволновался: вы ведь отправились гулять пешком, мадам!

И вдогонку крикнула:

– А кто это с вами, ваше высочество?

– Посланный его величества! – не оборачиваясь, отвечала Алиса.

Брюи напоминал графу Шато-Крайон его родовой замок, хотя и был куда богаче и ухоженнее. В нем не замечалось и следа того разорения и запустения, до которого бедность довела владения его отца, однако расположение построек, система лестниц и дворов, – все это было весьма похоже почти во всех замках, построенных примерно в одно время. Поэтому Луи не удивило, что Алиса повела его к донжону [14], а войдя, стала подниматься на второй этаж. Миновав лестницу, они вошли в просторную комнату и застали там старика-барона и его гостя, которые, сидя за дубовым столом, яростно сражались. То было сражение, при котором не нужно никакого оружия – перед противниками лежала на столе большая квадратная доска, расчерченная на мелкие, светлые и темные квадратики, и в этих квадратиках располагалась армия: маленькие, искусно вырезанные из черного дерева и слоновой кости фигуры – короли, воины, кони, боевые слоны, даже осадные башни. Эту удивительную игру, которую арабы давным-давно узнали от жителей далекой Индии, некоторые из крестоносцев привезли в свои страны еще после Первого крестового похода. Граф Анри слыхал о ней, а находясь в Палестине, научился в нее играть и привез маленькое «поле сражения» в родную Шампань, а потом забрал с собою в Париж [15].

– О! А вот и малышка Алиса вернулась! – воскликнул барон Жерер, отрываясь от игры. – Слава Богу! Я не могу справиться с твоим дядей, девочка: он обыгрывает меня уже в четвертый раз. Эти фигурки, я думаю, заколдованные – они ходят так, как ему хочется, а я, как ни бьюсь, не могу в них разобраться.

– Мессиры! Оставьте пока игру! – повелительным тоном произнесла Алиса. – Со мною пришел человек, которого мы с дядей должны были встретить в Париже.

Полагаю, что полчаса назад он спас мне жизнь.

– А что такое? – резко спросил Анри и поднялся из-за стола.

В эту пору графу Анри де Труа, которого все называли графом Шампанским, минуло двадцать девять лет. Он был среднего роста, светловолос, голубоглаз и, если не красив, то все же по-особому хорош собою – в его ладной, крепкой фигуре ощущались сила и стать, хотя ходил он слегка вразвалку, а сидя, чуть-чуть сутулился.

Алиса называла его дядей, Филипп-Август – «братцем», хотя на самом-то деле и ему, и ей он приходился не братом и не дядей, а… племянником! Он был старше короля на четыре года, а принцессы на десять, но его мать тем не менее была им сводной сестрой, потому что родилась от брака знаменитой Элеоноры Аквитанской с королем Луи Седьмым. Правда, об этом редко вспоминали. И граф Анри, искренне любивший живую непоседливую Алису, кажется, всерьез верил, что он ей дядя.

В Третьем крестовом походе граф участвовал с самого начала и успел прославиться не только своей бесспорной отвагой и воинским искусством, но также удивительной щедростью. Да, он был богат, но многие не менее богатые графы, князья, герцоги не тратили на войну и четверти того, что вложил в нее Анри, твердо убежденный, что для святого дела нельзя жалеть даже жизни, а уж она в любом случае стоит дороже денег. Одни только осадные башни, которые построили для штурма неприступной Птолемиады, обошлись графу в тысячу пятьсот золотых червонцев. Они просуществовали недолго – одна за другой эти великолепные машины сгорели у стен могучей крепости.

Получив серьезное ранение, Анри Шампанский уехал назад во Францию, но вовсе не потому, что решил отойти от Крестового похода: просто ему нужно было выжать из своих владений новые средства на вооружение и боевые приспособления, а также по возможности набрать новые отряды. Два таких отряда он уже отправил из Парижа под командой знакомых рыцарей, и вскоре собирался отправиться назад сам, а тут как раз пришло известие, что Филипп-Август намерен послать за Алисой. Нет, Анри не собирался заменить собою ее провожатого – он вовсе не был уверен, что царственная невеста застанет в Мессине своего жениха. Да и свадьба могла вдруг расстроиться (характер Ричарда Львиное Сердце граф Анри знал очень неплохо!), а в этом случае чего доброго придется везти девушку назад, во Францию, что совершенно не устраивало воинственного шампанца. Но поехать вместе с нею и с ее сопровождающим – а почему бы и нет?

– Так что такое произошло? Что угрожало Алисе? – спросил Анри, прямо обращаясь к Луи и даже не спрашивая, кто он такой.

Тем не менее Луи назвал себя и во всех подробностях рассказал о случайной встрече с принцессой, о том, как хвостатый Саладин спрятался в развалинах мельницы, и какое страшное открытие они с Алисой сделали благодаря ему.

– Так! – проговорил граф, когда рыцарь умолк. – Ну, спасибо. Знал я и прежде, что мой братец Гийом – последний мерзавец, однако это уже слишком! Продаться ассасинам… Тьфу! Знаете, – тут он пристально поглядел в лицо Луи и улыбнулся, будто почувствовал в нем человека, близкого ему по натуре, – знаете, мессир, я ведь побывал в самом логове этих убийц. И видел Старца горы. Это случилось, когда я, ненадолго оставив лагерь, ехал в один из палестинских городов. Мне встретились сарацины и отчего-то не напали, а пригласили поехать с собою, но когда мы доехали до гор, завязали глаза. Идиоты! А то я по времени и по тому, сколько раз конь шел вверх и сколько раз под уклон, не нашел бы, если надо, того места, куда меня привезли! Я видел и их крепость, и оружие. Видел, что их действительно много – тысячи. Думаю, они и не убили меня потому, что хотели внушить трепет и надеялись, что я моим рассказом напугаю остальных христиан. Не на того напали! Но то, что этот их Старец мне показал, было и впрямь мерзко и страшно. Желая показать, как беспрекословно ему повинуются эти несчастные, одурманенные отравой люди, он приказал одному из них: «Умри!» И тот тотчас пронзил себя кинжалом! [16] А этот хвастливый разбойник еще ухмылялся: «Если я прикажу, все, кого вы тут видите, тотчас лишат себя жизни!» Меня так и подмывало сказать: «Прикажи!» А уж оставшись с ним вдвоем, я бы показал ему кое-что другое. Но, думаю, он совсем не идиот. Кстати, они называют его бессмертным, хотя я знаю точно, что с момента возникновения их тайного союза, а он возник около ста лет назад, Старцы менялись по крайней мере четыре раза.

– Смертны они или нет, – заметил Луи, не без содрогания слушавший рассказ храброго крестоносца, – но от этого они не менее опасны. Что вы намерены делать?

– Что? – поднял брови Анри. – Ехать с вами и с моей милой тетей-племянницей на Сицилию. Я бы поехал прямо в Палестину, но хочу, раз так, увидеть Филиппа-Августа как можно скорее. Да и Ричарда нужно предупредить, он ведь мне тоже дядя. Гийома сейчас можно не опасаться – вы хорошо напугали эту свинью, и он из одного страха, что я могу узнать о его предательстве, уже не покажется мне на глаза. А вот тот, второй, видимо, очень опасен. Мы выиграли время – пока убийца едет в Париж, покуда убедится, что рыцарь от короля туда не явился, пока узнает, что мы с Алисой уже в пути, нам, возможно, удастся добраться до Мессины. Ассасин наверняка пустится следом – он не остановится и придумает новый план, как подобраться к королю. Поэтому отправимся уже завтра утром. Вы сможете собраться так быстро, граф?

Луи пожал плечами:

– Да мне собственно и нечего собирать. Правда, я хотел поискать себе оруженосца, но, в конце концов, обойдусь.

– Я дам вам одного из своих, – решительно заявил Анри и тут же подмигнул Алисе: – Видишь, девочка, сама судьба хочет, чтобы мы с тобой туда поехали. Любишь ты короля Ричарда или нет, думаю, смерти его ты не хочешь так же, как и мы все. А посему наш добрый барон угостит нас на прощание знатным ужином, даст в дорогу побольше своего славного вина, и на рассвете мы покинем добрую Францию.

Эдгар спешил, подгоняемый не только словом, данным Луи, но и все тем же неудержимым стремлением испытать свои силы, той же жаждой новых событий и приключений, что овладела им после прочтения прадедовой рукописи.

Путь от Лиона до Гавра занял у них с Ксавье всего четыре дня, хотя в течение двух дней подряд шли дожди, и приходилось скакать по размытым дорогам, скользившим под копытами их коней, в прилипшей к телу, насквозь мокрой одежде.

Малыш Ксавье проявил необычайную для пятнадцатилетнего подростка выносливость, ни разу не показав усталости, не прося отдыха, не жалуясь на голод, хотя они делали долгие переходы, порой давая отдохнуть коням, но не слезая с седла и не развязывая сумок с провизией. Причиной тому была не только и не столько спешка: хоть Эдгару и не приходилось прежде пускаться в долгие путешествия, но от отца, от Луи, от многих, с кем приходилось общаться кузнецу, он хорошо знал, как небезопасны бывают проезжие дороги, и что не стоит иной раз в глухом и безлюдном месте сходить с коня и устраивать беспечный привал. Тем более путникам, у которых кони славные, сбруя достаточно богатая, а одежда выдает определенный достаток. Зато на постоялых дворах, где странники ночевали, им приходилось тратить не так уж много денег – Эдгар заказывал к столу только немного вина и хлеб – добросердечный барон Раймунд нагрузил походные сумки сына парой хороших кусков копченого свиного окорока, дюжиной колбас, мешочком сушеных груш и десятком печеных голубей. Он дал сыну и большую флягу превосходного вина. Однако эту флягу Эдгар пока берег: им с Ксавье может выпасть ночь и под открытым небом, и вот тогда этот запас очень даже не помешает, а на постоялых дворах вино хоть и похуже баронского, но тоже неплохое.

В Гавре им повезло – барка через Ла-Манш отправлялась в тот же день, в день их прибытия, и капитан не взял дорого за перевоз путников и их лошадей, тем более, что кроме них вместе с лошадьми переправлялось еще человек десять разного люда. Однако моряки не зря бранят зловредный пролив: едва успела переполненная барка отвалить от пристани, поднялся ветер, и вскоре сильно заштормило. Люди переносили качку, кто как умел, стараясь лишь держаться ближе к мачте и дальше от лохматых вздыбленных пенными хребтами валов, что так и норовили залить зыбкую посудину, захлестнуть и потопить. Эдгар впервые обнаружил, что совершенно не подвержен той дурноте, от которой страдают и иные моряки – при взлетах барки с одной волны на другую у новоявленного рыцаря не кружилась голова, к горлу не подступала тошнота, в глазах не темнело, и сердце не проваливалось в живот. Так же равнодушен к шторму остался и Ксавье, не проявивший ни малейшего страха, он, ко всему прочему, умел плавать, как, впрочем, и его молодой господин. Хуже всех было лошадям – едва судно стало мотать из стороны в сторону и заливать волнами, животные просто обезумели. Привязанные в центре барки к креплениям мачты, они начали метаться, натыкаясь друг на друга и на людей, грозя их покалечить, или, еще того хуже, расшатать мачту. При этом глаза коней полезли из орбит, а из их глоток вырывалось уже не ржание, а жуткий утробный рев, который лошади издают лишь в состоянии крайнего ужаса. Люди, впервые услыхавшие эти звуки, зачастую приходят от них в ужас, принимая за вопли нечистой силы…

Капитан барки кричал хозяевам, чтоб они поскорее усмирили коней – их прыжки и рывки могли еще сильнее раскачать и без того сотрясаемую штормом посудину. Но люди боялись приближаться к скопищу обезумевших животных.

Не испугались только Эдгард и его оруженосец. Кузнец живо протиснулся к своему коню и, ухватив его могучей рукой под уздцы, заставил стоять смирно.

Он усмирил одного жеребца. Ксавье достаточно быстро справился со всеми остальными. Мальчик подходил к мечущимся в ужасе животным, без всякого трепета брал обеими руками за оскаленную морду и начинал что-то быстро говорить, поглаживая шею и холку каждого коня. И конь переставал реветь и скакать, останавливался, будто внимательно слушая речь подростка, затем опускал голову и застывал, лишь вздрагивая при очередном толчке волн. Вскоре все лошади стояли смирно.

– Мне бы следовало вернуть вам плату за перевоз! – проворчал хозяин барки, когда час спустя они благополучно причалили к пристани в Дувре. – Эти твари вполне своротили бы мачту, а то и борта бы попортили. Был ведь случай, когда корабль затонул из-за того, что на нем вот так же взбесились лошади, ей-богу, был! Где вы взяли этого мальчишку, господин рыцарь? Ему же цены нет!

– Я тоже так думаю! – улыбнулся в ответ Эдгар и поманил к себе оруженосца:

– Ну как, Ксавье, нравится тебе путешествовать?

– Очень! – совершенно искренне ответил мальчик. – Я люблю и охоту, и вообще жизнь в замке, но все это куда интереснее!

С этими словами он без раздумий отвязал своего и хозяйского коней и, сбежав по сходням на берег, свистнул. Оба скакуна разом ринулись прочь с судна и через несколько мгновений стояли перед улыбающимся Ксавье, в то время как другие переправлявшиеся на той же барке люди с усилием тащили за поводья своих упиравшихся животных: дрожащие под копытами сходни казались лошадям еще ненадежнее зыбкой палубы.

Дальнейшее путешествие обещало быть достаточно легким: от Дувра до Кентербери, где, по словам Луи, ожидали королевского посланника две благородные дамы, было не более сорока лье, значит, проделать этот путь можно было в один день.

Но Эдгар на этот раз уж слишком заспешил – ему не терпелось продолжить путь и достичь Мессины, а оттуда… Дальше мечты рисовали юноше лишь призрачные картины – он не представлял себе, как может сложиться его дальнейшая судьба, если он сумеет благополучно довезти королеву и принцессу до Сицилии. Так или иначе, взглянув на солнце, молодой человек решил, что раз полдень еще не наступил, можно отправляться немедленно, не устраиваясь на ночлег в Дувре.

И тут же путники столкнулись с препятствием, о котором Эдгар вначале не подумал. От портового города вели несколько дорог. Как узнать, которая ведет в Кентербери? Местные жители, к которым при выезде из Дувра стал обращаться кузнец, по-французски не говорили. Луи рассказывал другу, что все рыцари в Англии, а уж тем более приближенные к королевскому двору, знают французский язык, многие знают его даже лучше английского [17]. Но рыцари на дороге не попадались, а крестьянам или едущим по делам ремесленникам язык франков был совершенно не знаком. Они, конечно, понимали слово «Кентербери» и тут же, с готовностью кивая головами, принимались объяснять, как туда проехать. Но из потока английских слов можно было лишь понять, что по дороге предстоит два-три раза свернуть. А куда? Кроме того, торговец, которого Эдгар остановил последним, разразившись длинной речью, еще и начал во всю размахивать руками, дополняя слова жестами, так что в конце концов совершенно запутал путников. Эдгар даже начал думать, что англичан напрасно считают более сдержанными, чем французов – до сих пор при нем так жестикулировали лишь выходцы из Прованса или Бургундии, да еще итальянцы, но им, наверное, сам Бог велел…

– Ладно, Ксавье, – вздохнул, наконец, лжерыцарь, – поедем по солнцу. Направление я более или менее помню. Думаю, к ночи мы доберемся до Кентербери.

Однако они, видимо, все же сбились с пути. День клонился к закату, места, по которым путники проезжали, становились все безлюднее, и ничто не указывало на то, что они приближаются к большому городу.

– Делать нечего! – вздохнул Эдгар. – Придется остановиться на ночлег, а уж утром постараться вытянуть из этих любителей махать руками и посылать добрых людей неведомо куда, как нам добираться.

– Я не вижу никакого жилья, – оглядываясь, отозвался Ксавье. – Не то что постоялого двора, даже какой-нибудь лачуги не видно.

– Значит, нужно свернуть вон в ту рощу, что на скате холма. Посреди дороги ночевать небезопасно, а там деревья нас укроют, и мы по очереди поспим на своих плащах. К счастью, сейчас не холодно, небо ясное, значит, и ночь будет лунная, луна ведь едва-едва начала уменьшаться после полнолуния.

Путники въехали в тисовую рощицу, когда солнце уже зависло над самым горизонтом, но, к счастью, еще не стемнело. Едва французы проехали немного меж мощными стволами деревьев, как склон холма неожиданно оборвался чуть не под их ногами. Оба юноши невольно резко натянули поводья.

– Святая Дева! – воскликнул Эдгар, не без дрожи поглядев вниз. – Да ведь еще пара шагов, и мы бы сломали себе шеи!

Обрыв оказался почти вертикальным, и высота его была не менее сотни туаз, так что падение с него действительно закончилось бы, скорее всего, гибелью обоих путников. Правда, даже на такой крутизне росли, цепляясь корнями за каждый выступ земли, редкие кусты и небольшие деревца, но едва ли падающие успели бы уцепиться за эту чахлую поросль, да и могла ли она их удержать?

Меж тем вид, открывшийся с высоты, был достаточно живописен. Внизу простиралась долина, частью заросшая лесом, частью открытая, с редкими кущами кустов, с небольшими оврагами, с быстрой, неширокой речкой. Дальше вновь тянулся лес и начинался пригорок, а уже за ним, на самом горизонте, вырисовывались башни с острыми шпилями и вились дымки над невидимыми крышами города.

– Вот он, Кентербери! – с досадой произнес Эдгар, на всякий случай заставив своего Брандиса сделать несколько шагов назад, подальше от страшной крутизны. – Это мы, выходит, свернули от него на восток и вон куда уехали! Придется вернуться к последней развилке дорог, а это часа четыре езды. Да еще потом день ехать до города. По прямой-то недалеко, но с этой стены не спуститься, по крайней мере лошади точно не спустятся, даже если обрыв не везде так крут.

– Да и лес за долиной, – заметил благоразумный Ксавье. – Кто знает, можно ли через него ехать?

– Да нет, повернем, тут и обсуждать нечего! – досаде Эдгара не было предела: мечтать о великих подвигах и не суметь правильно найти дорогу в населенных местах (а ведь англичане лопотали что-то о том, что не надо сворачивать влево, но поворотов тут и до и после хватало, и левых, и правых!). – А сейчас, малыш, нам придется прямо тут и заночевать, не то еще час, и станет темно.

В это время внизу, в долине, послышался звук рога, и оба юноши невольно подались вперед в своих седлах, понимая, что сейчас увидят чью-то охоту. И увидели, но только охоту совершенно необычную. Из густых зарослей отдаленного леса выскочил крупный олень и изо всех сил помчался через прогалину к реке, за которой темнела небольшая рощица. Должно быть, зверь рассчитывал пересечь реку и успеть исчезнуть среди деревьев, покуда его преследователи, в свою очередь, минуют быстрый поток. К удивлению смотревших сверху путешественников, за оленем не устремились в погоню собаки. Из леса показался всадник, но всего один. Именно он и трубил в рог, как подобает охотнику, загоняющему дичь, но только то был не призыв к остальным охотникам, потому что остальных не было. Всадник трубил для самого себя то ли из озорства, то ли следуя традиции, хотя в ней на сей раз не было никакого прока. Он тут же и оставил рог, прицепив его к поясу, и взялся за лук.

– Смотри-ка, Ксавье! – вскричал Эдгар, сильно удивленный происходящим: чего-чего, а охот он перевидал в жизни немало, будучи сыном самого знаменитого в окрестностях Лиона охотника. – Смотри-ка, вот это лук! Большущий и тяжелый, как копье… Говорят, с такими луками норманны высадились в Ирландии [18]. Их делают из вяза. Стрела такого лука может пробить толстую доску, самую крепкую кольчугу и даже щит! Но стрелять из него на скаку… Это ведь тебе не арбалет! Силищу-то какую иметь надо. И как держаться в седле! А этот охотник, кажется, еще и не молод – мне отсюда видно, как его голова блестит серебром, точно начищенная монета…

Действительно, даже издали было видно, что голова всадника совершенно седая. При этом, несмотря на расстояние, было заметно, что это человек необычайно крупный и мощный – его конь казался маленьким, хотя то был здоровенный английский жеребец, из тех, что в последние годы стали разводить в здешних местах. Этих коней предназначали для сражений, и они должны были без устали таскать на себе всадников в кольчугах, шлемах, поножах, с мечами, копьями и щитами.

Эдгар ожидал, что всадник все же спешится, чтобы послать стрелу вдогонку стремительно убегающему оленю. Однако охотник, видимо, понял, что если промедлит, великолепное животное успеет исчезнуть в лесу. Олень и в самом деле уже вбежал в неглубокую реку и почти одолел ее сильное течение. Его копыта скользили по камням, но он прыжок за прыжком приближался к спасительному берегу, за которым темнела роща.

Не останавливая скакуна, почти не переменив положения в седле, охотник поднял громадный лук, расположив его горизонтально, и без видимого усилия натянул тетиву. Стрела сорвалась, помчалась вдогонку оленю и вонзилась ему в шею. Зверь вскинулся на задние ноги, сильно взбрыкнул передними и рухнул в воду чуть не посредине реки. Там, куда он упал, было мелко, однако туша почти целиком погрузилась в быстрые струи – торчали только рога и передние ноги животного.

– И как же теперь охотник его достанет? – недоуменно спросил Ксавье. – Я бы туда не полез.

– Да и я бы, – согласился кузнец. – А ведь мы с тобой умеем плавать! Однако смотри – этот старый громила не боится реки.

Охотник в это время спешился, положил на землю лук, скинул с плеч широкий плащ, стащил сапоги и преспокойно шагнул босиком в студеную воду. Он погрузился по пояс, потом по плечи, но течению было не справиться с ним. Шаг за шагом упрямец продвигался к оленьей туше, и вот уже вода оказалась ему по колена, а его добыча возле самых ног охотника. Тогда тот наклонился, одним движением подхватил и взвалил на плечи оленя, весившего по меньшей мере кантар [19], а то и больше, и двинулся обратно, к берегу, на котором оставались его конь и одежда.

– Прямо какой-то богатырь из старинной баллады! – прошептал Ксавье, понижая голос не из страха, что неведомый охотник сможет его услыхать – тот был слишком далеко, а просто от изумления и восхищения. – Но, думается мне, вы, господин Эдгар, через десяток лет станете таким же. Или почти таким.

Кузнец добродушно расхохотался:

– Хотелось бы, но очень сомневаюсь. Силу мне Господь дал тоже немаленькую, но таких, как этот седой охотник, я вообще не встречал… Сдается мне, он и своего коня бы поднял, случись в том нужда. Вон, смотри, несет себе оленя, словно это коза! Ну вот, положил на седло. А сам не садится – жалеет коня. Так в поводу и повел… Значит, его жилье не так далеко.

Ксавье кивнул:

– Так и есть, наверное. Но нам-то от этого не легче. Вниз же мы не спустимся. Да и боязно что-то проситься на ночлег к такому странному малому!

– Ну, я бы не побоялся! – усмехнулся Эдгар. – Каков бы он ни был, это явно человек мирный: разбойники редко охотятся на оленей – чаще на людей. Ладно, малыш, давай-ка мы с тобой устроимся на ночлег, а для этого отъедем от обрыва: страшно привязывать коней прямо над кромкой.

Солнце меж тем садилось, стало темнеть, и молодые люди заспешили – надо было отыскать место для ночлега как можно скорее. Проехав вдоль обрыва шагов двести, юноши обнаружили несколько поваленных ветрами старых деревьев, которые образовывали отличный заслон от ветра, если бы ночью он поднялся. К корням одного из этих деревьев, некогда мощного толстого тиса, они привязали коней и расстелили плащи меж стволом этого тиса и вывороченным вместе с землей и дерном громадным корневищем бука, который когда-то рос рядом. Земля здесь была устлана старыми листьями, которые оказались отличной подстилкой.

– Спим по очереди или вместе? – спросил Эдгар.

– На всякий случай лучше по очереди, – мальчик как обычно проявил осторожность. – Правда, лошади, если что, заржут, но все равно так спокойнее. Я первый будут караулить, можно?

– Нельзя. В этом случае ты будешь бодрствовать всю ночь – я тебя знаю. Первый я, а тебя разбужу, когда взойдет луна. Спать, живо!

Но Эдгару не пришлось разбудить своего оруженосца. Красноватое зарево восходящей луны едва начало разгораться на небосклоне, как чуткий Брандис негромко заржал. В том, что это – сигнал тревоги, не было сомнений, чистокровный жеребец был строптив, но достаточно невозмутим, слабые ночные звуки и шорохи, либо присутствие какого-нибудь мелкого зверька не встревожили бы его. Следом фыркнул и дернул поводья и конь Ксавье. Мальчик, проснувшийся, едва лошади начали проявлять беспокойство, быстро привстал и прошептал, различив в неверном свете темную фигуру Эдгара:

– Кто-то приближается к нам! И наверное, это люди: окажись поблизости волк, медведь или кабан, лошади стали бы метаться. Но если к нам подходит человек, то почему мы его не слышим?

– Не знаю. – Эдгар уже стоял на ногах, держа наготове боевой топор.

Собираясь в дорогу, кузнец тщательнее всего подготовил себе оружие. И, кроме меча и копья, решил вооружиться также топором – он слыхал от Луи, что есть немало рыцарей, которые в сражении предпочитают топор мечу. Он тяжелее, зато и удар получается мощнее, а для руки, привычной к молоту, такое оружие и удобнее…

– Разожги огонь, Ксавье! – громко скомандовал Эдгар. – Кто бы то ни был, он уже знает, что мы здесь, а мы не видим его.

– Сейчас увидишь! – раздался из-за поваленных стволов насмешливый голос, за которым последовал хохот, причем хохотали по крайней мере человек десять-двенадцать.

К чести маленького оруженосца, он не выронил от испуга огнива, но четко исполнил приказ своего рыцаря. Горка сухих сучьев, на всякий случай заранее приготовленных Эдгаром возле их ночлега, разом вспыхнула, и кузнец успел увидеть с десяток темных фигур, разом прорисовавшихся над громадой поваленного тиса. Неизвестные, должно быть, только что вскарабкались на толстый ствол, собираясь сверху обрушиться на путников. Следом за ними лезли еще человек пять. Слабый огонь неясно высветил их лица – можно было лишь различить грязные заросли волос, у всех примерно одинаковых, бороды разной длины, да глаза, мрачно сверкавшие, будто у зверья. Однако лезвия коротких мечей и топоров, тоже коротких, скорее лесорубных, а не боевых, сверкали куда ярче.

– Ксавье, спиной ко мне! – крикнул Эдгар, успев отскочить на несколько шагов, чтобы незваные гости не оказались и впрямь на его плечах. – Эй вы, что вам надо?! Мы – мирные путники, и у нас нет денег!

– Это у рыцаря-то в полном вооружении пусто в кошельке? – воскликнул один из незнакомцев. – Так я и поверил! Когда у вас нет денег, вы их берете, у кого хотите и сколько хотите! Знаем мы вас, рыцарей… Да и ваши доспехи с оружием стоят немало, а уж лошадки – просто загляденье! На ярмарке в Дувре я за них выручу, пожалуй, не меньше четырех марок!

Название французского города прозвучало как раз вовремя. Эдгара тотчас осенило: ведь эти люди говорят по-французски, а не по-английски, хотя они уж точно не рыцари.

– Так вы франки? – воскликнул кузнец. – Но и мы тоже. Если даже вы разбойники, то неужто в чужом краю станете нападать на своих?!

Некоторых незнакомцев это, казалось, смутило.

– Может, они и вправду французы? – нерешительно заметил один из них. – Правда, рыцари и здесь лопочут по-нашему, но выговор все равно малость другой. Годится ли, коли так, резать им глотки?

Но предводителя (а в том, что первый из заговоривших с ними разбойников их предводитель, Эдгар уже не сомневался) никакие соображения поколебать не могли.

– Ты, Роже, давно стал таким добропорядочным? – рявкнул он на своего товарища. – Во Франции ты потрошил своих, не думая о родстве с ними! А когда всадники руанского прево [20] погонялись за нами и заставили перебраться в эту тупоголовую Англию, где грабить толком некого, так ты сразу и полюбил французов?! Даже проклятых рыцарей, которые только и делают, что дерутся да молятся, дерутся да молятся! И грабят не меньше нашего, только их за это не вешают. Так, что ли?

Остальные загалдели, перебивая друг друга, и тут Эдгар возвысил голос:

– Ты что болтаешь о том, чего не знаешь, громила?! – рявкнул он. – Рыцари бывают всякие, как всякие мастеровые, всякие крестьяне, всякие воины, даже, прости меня Господи, говорят, всякие попы… Только если наш грешный мир, в котором льется столько крови и творится столько зла, что-то и спасает еще от геенны огненной, то это святая вера в Бога, молитвы праведников, а еще рыцарская честь! И если среди рыцарей, как среди всех прочих людей, попадаются иной раз бесчестные грабители, то среди вас-то, разбойников, – все такие!

Если бы в продолжение всей этой сцены молодой странник мог рассуждать хладнокровно, он, скорее всего, действовал был точно так же. Это, во-первых, задержало нападение, и над лесом показалась луна, а во-вторых, позволило Ксавье занять позицию за спиной своего господина. Мальчик сжимал в руке меч, и хотя эта рука чуть-чуть дрожала, юный оруженосец стоял твердо, готовый драться. О том, что разбойники могут передумать и отпустить путников с миром, мечтать не приходилось – при всей своей неопытности Эдгар не раз слыхал о лесных бродягах и очень хорошо знал, что никакой совести в них пробудить невозможно. Правда, именно в Англии некоторые бродячие жонглеры [21] слагали и пели баллады о добром разбойнике по имени Робин Гуд, который будто бы грабил только богатых и помогал бедным, но верили этим сказкам только деревенские ребятишки да девчонки – народ отлично знал, что разбойники не бывают благородными, а обидой на знатных рыцарей и болтовней о справедливости прикрываются все головорезы.

Тем не менее в душе Эдгар подивился пылкости собственных слов. И впрямь дух предка, носившего с ним одно имя, пробудился в юном самозванце – если он уже и не считал себя настоящим рыцарем, то, по крайней мере, чувствовал родство со всеми рыцарями на свете и готов был дать отпор хулителю рыцарства. Только вот разбойников было слишком много – человек пятнадцать, и драться путешественник умел, увы, не так славно, как его молочный брат Луи. Тот бы, верно, бросился в схватку с лесными головорезами, не задумываясь…

– Ах, ты еще и грубишь, сэр рыцарь! – завопил в ответ на гневные слова путника предводитель разбойников. – А я-то подумывал, не оставить ли вас в живых, ощипав ваши перышки! Впрочем, могу и теперь еще сжалиться, если только вы оба сложите оружие, снимете одежку и положите рядком с оружием. Штаны, так и быть, можете оставить – не резон мне, грубияну неумытому, любоваться на рыцарское достоинство! Только быстро, не то к утру волки оставят от вас только косточки. Видите, какой я добрый?

– Ты не добрый, ты просто трус! – расхохотался Эдгар. – Ты боишься моего топора, вот и пытаешься взять нас без драки. Небось понимаешь, что я трех-четырех из вас уж точно положу. Ну, так не выйдет у тебя ничего: я знаю, что в живых вы никого не оставляете. Хотя, впрочем, если дадите уехать моему оруженосцу, я, может быть, и сложу оружие.

– Я не уеду! – закричал Ксавье, еще плотнее прижимаясь спиной к спине кузнеца. – Я не уеду, нет!

– Ну, так пропадайте оба!

Разбойники посыпались с толстого ствола, размахивая мечами и топорами, причем один из них так «ловко» спрыгнул, что пролетел вперед шагов на шесть и точно угодил под топор Эдгара. Кровь, хлынувшая на сапоги странника, впервые пролитая им человеческая кровь, так ошеломила юношу, что следующего удара он едва не пропустил, и подскочивший к нему разбойник успел опустить свой меч, однако природная быстрота спасла кузнеца. Он отшатнулся, и меч свистнул возле его виска, а в следующий миг он сшиб нападавшего кулаком левой руки, поскольку тот был слишком близко, чтобы можно было ударить топором. Потом он опять ударил, опять и опять, но уже не попадая по разбойникам – те, поняв, что он грозный противник, отступили и наседали с разных сторон, норовя кольнуть сбоку или сзади – однако Ксавье размахивал мечом будто сумасшедший, и к нему сложнее было подойти: он стоял почти вплотную к вывороченным корням дерева.

Предводитель разбойников меж тем вложил в рот три пальца и пронзительно засвистел. Из леса ответил такой же свист, и в чаще послышался глухой топот. Разбойников было еще раза в два больше, и те, что дожидались товарищей, теперь спешили им на подмогу.

«Конец, наверное! – подумал Эдгар и поразился, как спокойна была эта мысль. – Интересно: конец, а начала-то не было… Святая Дева Мария, прости меня и вступись за мою грешную душу перед Создателем… Верно, я был не так уж и плох, а что зарубил этого головореза, так ведь в бою! Это же тоже бой. И до чего же жалко мальчишку Ксавье! Не мог отец дать мне с собою кого постарше!»

Кольцо нападавших медленно, но верно сжималось, и было очевидно, что они просто ждут, пока рука рыцаря устанет вращать в воздухе тяжелый топор, пока он не сделает какой-то ошибки, не оступится, топчась на месте, пока его явно куда более слабый оруженосец не уронит меч и не откроет спину своего господина. Правда, один из нападавших все же ошибся сам и, сделав неверный выпад, попал под топор. Лезвие вошло ему глубоко в плечо, разбойник с воплями покатился по земле, падая, сшиб кого-то из своих же товарищей, но остальных это разозлило еще больше. Из леса пришла подмога – еще человек семь громил, вооруженных не только мечами, но и луками.

– Разойдись, ребята, разойдись! – орали они. – Ну, нечего махать железом! Лучше мы их положим стрелами. А так в вас попасть ничего не стоит!

Однако разъяренные дракой разбойники уже не слышали призывы лучников.

И тут произошло нечто, разом изменившее картину.

Эдгар сразу даже не понял, откуда раздался звук рога и что он ему напомнил. А затем увидал, как над все тем же стволом громадного тиса взвилась тень невероятных размеров. То был всадник, каким-то непостижимым образом заставивший коня перемахнуть через преграду высотой почти в целую туазу. Лунный луч блеснул на лезвии меча непомерной длины.

«Такой три раза сдвинешь по наковальне, пока весь проработаешь!» – мелькнула у Эдгара дурацкая мысль.

Блестящее лезвие взвилось, опустилось и затем вновь поднялось, но уже не сверкая в свете луны. Вопли разбойников слились в один отчаянный рев. Вначале они, ошеломленные появлением всадника, попытались напасть на него всем скопом, но тотчас пожалели об этом. Прошло всего несколько мгновений, но уже не менее шести-семи тел корчились на земле в кровавых лужах, а остальные с ужасом отпрянули, пытаясь спастись бегством.

– Адское пламя! – завопил предводитель шайки, и его перекошенное лицо стало белее поднявшегося над лесом лунного диска. – Да ведь это тот самый демон здешних мест, Седой Волк! А я-то не верил!

С этими словами разбойник, уже не думая о своих гибнущих товарищах, кинулся к коню Эдгара и, мигом перерезав узду, которой тот был привязан, попытался вскочить в седло. Однако Брандису вовсе не понравилось такое посягательство со стороны чужака, и он, развернувшись задом, так въехал копытами в грудь разбойника, что не помогла и кольчуга – хрустнули ребра, послышался отчаянный вскрик, а затем предводитель упал и остался неподвижен.

Остальные грабители метались меж стволами деревьев, норовя поскорее исчезнуть в чаще, но до густых зарослей было далеко, а луна светила уже во всю силу. Один из лучников пустил стрелу во всадника, и та, кажется, попала в его руку выше локтя, но всадник даже не качнулся в седле. Новый прыжок коня, и меч снес голову лучника с плеч так легко, будто то была головка цветка.

При этом грабители были опытными разбойниками: в самом начале, когда верховой так неожиданно возник между ними, иные из них попытались, применяя известный прием, подрезать ноги его коню, но всадник трижды, умело натягивая поводья, заставил могучее животное быстро обернуться вокруг себя, при этом длинный меч косил и косил нападавших.

Из двадцати бродяг, имевших несчастье в ту ночь напасть на французского странника, спаслись бегством человек пять-шесть. Один из них был тот, кого Эдгар свалил кулаком. Очнувшись от беспамятства и увидав, как ночной призрак крушит его товарищей, бродяга приподнялся и уполз в кусты, доказав, что человек иной раз может передвигаться на четырех куда скорее, чем на двоих.

Самым жутким во всем, что произошло на лесной прогалине, возле упавших деревьев, было полное молчание нападавшего. Громадный всадник, облаченный, как успели рассмотреть путники, в обычную кожаную куртку, без кольчуги или иных доспехов, не только не проронил ни слова, но вообще не издал ни звука, будто это и впрямь был не человек, а грозный дух леса. Только конь под ним сопел и фыркал, беспрекословно повинуясь каждому движению узды. И когда все кончилось, этот конь застыл неподвижно, не проявляя даже естественного для лошади возбуждения, вызванного пережитой опасностью и запахом крови.

Эдгар стоял и изумленно смотрел на грозное видение. Во время схватки всадника с разбойниками, точнее во время их избиения, молодой человек сперва ринулся было помогать неизвестному, но тотчас и отпрянул: тому явно не нужна была его достаточно неуклюжая помощь, а находиться вблизи страшного меча кузнецу из Лиона показалось неосмотрительным. Впрочем, он вскоре узнал «лесного духа» – его непокрытая голова блестела в лунном свете чистым серебром, да и все остальное: одежда, конь, – все слишком походило на того самого загадочного охотника, которого они с Ксавье видели несколько часов назад с высоты обрыва в мирной долине реки. Теперь, рассматривая этого человека с близкого расстояния, Эдгар убедился, что в первый раз глаза его не обманули: то был настоящий великан – сидя в седле, он казался ростом не меньше туазы, а скорее всего и куда выше [22]. Кроме того, у него был необычайно мощный торс, покоившийся, однако, на стройных и длинных ногах, так что этот человек не казался тяжелым и неуклюжим. Лицо, окруженное не копной, а подлинной гривой седых волнистых волос, подстриженных по плечи, было под стать телу: большое, словно выкованное из светлого металла, с чертами жесткими, но правильными, оно вроде бы не носило отпечатка возраста. Морщины, довольно глубокие, пересекшие лоб, резко обозначившие уголки рта, украсившие острые стального цвета глаза, замечались не сразу, но и они были словно не росписью времени, а оттисками прожитых и пережитых страстей. О том, что незнакомец стар, даже, наверное, очень стар, вблизи не говорило ничто – об этом можно было лишь догадываться.

Несколько мгновений всадник смотрел на застывшего перед ним с поднятым топором молодого человека. Затем усмехнулся, вытер свой меч о гриву коня, вложил в ножны и легко соскочил с седла.

– Кто вы такие? – спросил он, первым нарушив молчание.

У него был очень правильный французский выговор, и это на сей раз ничуть не удивило кузнеца: он не сомневался, что незнакомец, несмотря на его простую одежду, конечно же рыцарь (об этом говорило не только умение владеть мечом, но осанка, взгляд, многое, что было хорошо знакомо лионскому мастеровому, знавшему о рыцарях совсем не понаслышке).

Эдгар бросил свой топор и, переведя дыхание, поклонился:

– Я из Франции. Еду с важным поручением от вашего короля Ричарда в Кентербери. Мое имя Эдгар Лионский.

Он назвался так вовсе не потому, что позабыл о своей роли. Они с Луи долго обсуждали, следует ли лжерыцарю взять на время имя молочного брата. Однако в письме, написанном королем Ричардом своей матери английской королеве, имя посланца не упоминалось (молодые люди сперва боялись, однако в конце концов решились осторожно стянуть веревку с печатью и развернуть королевский свиток с тем, чтобы потом столь же осторожно вновь его запечатать). Возможно, Львиное Сердце позабыл, как зовут самонадеянного француза, рискнувшего дважды выйти с ним на поединок, а возможно, не хотел, чтобы имя посланца стало известно, если вдруг письмо каким-то образом попадет в чужие руки. Поэтому там стояло просто «молодой французский рыцарь, благородный и верный слову». И молочные братья решили, что честнее будет, если Эдгар так и назовется Эдгаром, а уж право называть себя «Лионским» испросит у отца. И старый барон, понимая, что совершает новую глупость, разрешил сыну присоединить к имени родовое прозвище.

– Я благодарю вас за то, что вы, рискуя собой, спасли мою жизнь, сир рыцарь! Я не одолел бы всех этих людей. Вернее, мы не одолели бы. Мой оруженосец еще мальчик, но человек отважный. А где же он, а? Эй, Ксавье!

– Я здесь! – отозвался тот. – Привязываю Брандиса, не то этот негодяй-разбойник перережет уздечку… Сейчас я подойду.

– Я рисковал собой? – продолжая усмехаться, проговорил незнакомец. – Это в схватке с обычным лесным сбродом? Да будет вам! В их руках мечи не опаснее столовой ложки, вы просто еще к этому не привыкли – по всему было видно, что драться вам в новинку, хотя удар у вас точный и крепкий. Ничего, научитесь, сир Эдгар. И раз вы мне назвали свое имя, мой долг тоже назваться. Я – Седрик Сеймур. Однако в здешних местах меня прозвали Седым Волком. Мой дом – там, внизу, в долине, почти под самым обрывом. Сегодня после хорошей охоты я собирался пораньше лечь спать, как вдруг сверху донесся шум, и я понял, что в моих лесах снова завелась нечисть в человечьем облике, новая разбойничья шайка.

– А как же вы поднялись по совершенно отвесной стене, да еще верхом, да еще в темноте? И так быстро! – Эдгар покосился в сторону обрыва.

Седрик рассмеялся:

– Да, если смотреть вниз с этого места, нипочем не поверишь, что тут можно спуститься. Однако же в полусотне туаз есть отличный спуск. Вдоль обрыва проходит расщелина, хотя и узкая, но вполне пригодная. Круто, что верно то верно, но моему коню не привыкать. Да и ваши, я думаю, не скувырнутся, – луна уже высоко, все видно. Приглашаю вас на ночлег, тем более что поутру смогу показать вам краткий путь до Кентербери. Да по всякому, не ночевать же вам среди груды трупов!

– А как же с ними, сир? – робко спросил, подходя к ним, Ксавье. – Что же, так и оставим мертвецов без погребения?

Седой Волк (эта кличка положительно шла ему нисколько не меньше, чем имя) бросил на мальчика небрежный взгляд, и вдруг его суровое лицо оживилось, а стальные глаза как-то странно блеснули:

– Интересный у вас оруженосец, сир Эдгар! Как там тебя, а? – это уже относилось к мальчику.

– Ксавье, ваша милость! – ответил тот почему-то дрогнувшим голосом.

– Хм! Ну, Ксавье, так Ксавье. Что до этих покойников, то покуда они были живы, то имели возможность выбора, не так ли? И пускай никто мне не говорит, что многих до большой дороги доводит нужда, всякие там поборы баронов да графов, войны и все такое… В совершенно одинаковых условиях разные люди по-разному и поступают. И если уж эти господа выбрали такое ремесло, то знали, что их либо зароют за городским кладбищем, без отпевания, как всех, кого снимают с виселицы, либо ими позавтракают волки и лисицы. Я их хоронить не стану. Кстати, сир рыцарь: тот мерзавец, которому ваш конь поломал ребра, мертвым только прикидывается. Пока мы с вами говорим, он уж раза три пошевелился и явно пришел в себя, да боится это показать.

– Ах, вот как! – Эдгар покосился на лежавшего в прежней позе, лицом вниз предводителя шайки. – Ну и что с ним делать?

– У меня правило не добивать лежачих, если они не кусаются, – спокойно произнес Седрик, занося ногу в стремя. – Ну а вы как хотите.

– Хочу забыть эту тварь как можно скорее! – воскликнул молодой человек. – Едва ли у него останется охота разбойничать в этих местах. Ксавье, давай поводья. Спускаться верхом я все же не рискну.

Спустя совсем короткое время они добрались до дома Седрика. Это было вовсе не то, что ожидал увидеть кузнец. Он, правда, и не подумал, что под сенью обрыва скрывается окруженный рвом замок, однако представлял себе все же нечто мощное, под стать самому Седому Волку. Меж тем они подъехали к освещенному полной луной строению, нижняя часть которого более всего напоминала крестьянскую хижину. Она оказалась сложенной из здоровенных плит известняка, явно наломанного среди торчащих в разных местах обрыва скал. Эти плиты были грубо обтесаны кайлом и скреплены проложенным меж ними дерном. Крепкая дубовая дверь и одно-единственное закрытое ставнем крохотное окно, вот и все, что выделялось на фоне этих серых плит. Постройка была невелика и вплотную лепилась к склону. А над нею виднелся как бы второй домик, искусно сплетенный из тонких стволов молодого ивняка, нарубленного по берегам здешней речки. Двери в нем не было – в него вела лестница с нижнего этажа, зато были целых три окошка, прикрытых такими же плетеными ставнями. Крышей, как и большинству хижин, служила сухая трава.

Рядом с этой постройкой лепилась почти такая же, но одноэтажная, из все тех же известняковых плит, но то была, всего вероятнее, конюшня – о чем говорила ширина двери и повешенные возле нее на крюк ремни упряжи. И последним сооружением, завершавшим этот необычный ансамбль, оказалась каменная конура, возведенная по другую сторону от конюшни. То была, вне сомнений, именно конура для собаки, но ее размеры заставляли в этом сомневаться. Однако, когда из широкого проема показался обитатель будки, стало очевидно, что жилье ему под стать. Это был пес ростом с доброго теленка, почти совершенно белый, одно-единственное темное пятно красовалось у него на спине. Он принадлежал к той породе, которую обычно называют сторожевой и которая в каждой местности обретает свои характерные черты. Пес на вид казался грозен, но на деле проявил редкую сдержанность: увидав, что незнакомые люди приближаются к дому в обществе хозяина, зверь лишь слегка оскалил громадные волчьи зубы, глухо рыкнул для порядка, и величаво взмахивая пушистым хвостом, подошел к Седрику.

– Привет тебе, Кайс! – старый рыцарь погладил густой загривок собаки и махнул рукой гостям: – Проходите, проходите. Он знает свое дело и нипочем ни на кого зря не кинется. Заходите в дом.

В нижнем помещении не оказалось ничего, кроме большого очага, из которого тянуло дымом и вкусным запахом тушеного мяса, пары сундуков, стола, нескольких лавок, да высокого ларя, вероятно для оружия.

Зато верхнее оказалось совсем не под стать внешнему виду дома. То была просторная комната, убранная со вкусом и даже богато. Ее плетеные стены сплошь покрывали ковры, на которых были прихотливо развешены охотничьи рога, мечи в ножнах, колчаны со стрелами. Пол тоже покрывал ковер, и посреди его красовался стол с резными ножками, возле которого стояли два таких же резных стула. Высокая кровать в глубине помещения пряталась под шелковым пологом. Сундуки и ларь стояли и здесь, но редкой и дорогой работы, с золочеными замками. Все это напоминало скорее восточный покой, а не жилище английского рыцаря, однако ни Эдгар, ни Ксавье не бывали еще на Востоке, да и в Англию попали первый раз в жизни.

– Нравится? – Седрик скинул на один из сундуков свою куртку, отстегнул и повесил на стену меч и шагнул к лестнице. – Садитесь, а я покуда вытащу из очага горшок с тушеной олениной.

Горшок оказался объемом со средних размеров винный бочонок и был доверху полон еще дымящимся жарким, но хозяин преспокойно тащил его за одну ручку, держа в одной руке, а в другой сжимая горлышко здоровенной темной бутыли, тоже, очевидно, полной. Под мышкой у него был зажат солидных размеров каравай.

– Хлеб я покупаю в ближней деревне, – проговорил Седрик, лишь слегка переводя дыхание после быстрого подъема по крутой лестнице с такой немалой ношей. – Пекут его здесь замечательно. А вино из Кентербери – туда раз в месяц ездит со своим товаром здешний корзинщик и привозит мне винца. Местные крестьяне делают его плохо. Вижу, вы до сих пор не за столом, сир Эдгар. Как видно, моя нора произвела на вас впечатление, что вы так долго ее рассматриваете.

– По правде сказать, я такого еще не видел! – честно признался Эдгар.

Он уже хотел сесть за стол вслед за хозяином, но заметил, что третьего стула нет, и пододвинул к столу стоявшую возле стены лавку.

– Садись, Ксавье, что ты стоишь посреди комнаты, будто тебя приклеили? – позвал он мальчика.

И даже не заметил, как странно посмотрел на него при этом старый рыцарь.

Перед тем, как расположиться в лесу на ночлег, путники скромно поужинали ломтиками ветчины и прихваченной из последнего постоялого двора лепешкой, но с тех пор прошло уже немало времени, да и аппетит у обоих разыгрался после пережитых волнений и отчаянной схватки. А тушеное оленье мясо, приправленное чесноком и перцем, оказалось таким вкусным, что тарелки путников опустели совершенно незаметно.

– Берите еще, берите! – пригласил Седрик. – Оленей в нашем лесу много.

Сам он почти не притронулся к мясу, которым накануне успел поужинать, зато с видимым удовольствием опрокинул с гостями по кубку вина и налил по второму. Кубки у него были серебряные, хорошей тонкой чеканки, что вполне подходило к облику его жилища, являвшему такую необычайную и изысканную смесь нищеты и роскоши.

– И какое же поручение короля Ричарда должен выполнить добрый подданный короля Филиппа? – спросил наконец старый рыцарь, выдержав должное молчание. – Если это тайна, то я прошу простить мое любопытство.

«А в самом деле, тайна это или нет? – тут же подумал Эдгар. – Ричард Львиное Сердце хочет скрыть от короля Франции, что в Мессину едет принцесса Беренгария. Но если сейчас, здесь, в Англии, я скажу этому человеку о цели моей поездки, то ведь он уж никак не успеет передать об этом весть Филиппу-Августу, который находится в Мессине вместе с Ричардом. Что за бред! Он и передавать не станет. И потом, ведь там, в Кентербери, где я буду уже завтра, все приближенные королевы Элеоноры и вся свита принцессы наверняка знают, что двум дамам, скорее всего, предстоит эта поездка. А не знают, так завтра и узнают. Значит, что за беда, если будет знать еще один человек? К тому же он спас жизнь мне и моему оруженосцу, предоставил нам кров, кормит роскошным ужином, а я возьму и напущу на себя важность, скрывая то, о чем через день будет болтать половина Кентербери?»

И, подумав так, молодой человек коротко рассказал сиру Седрику, куда и для чего он едет, само собою, не сообщив, что ехать должен был его молочный брат, который в это же самое время спешит за второй невестой короля Ричарда.

– Вот как! – воскликнул старый рыцарь, и его глаза, все это время спокойные, почти равнодушные, неожиданно зажглись каким-то странным огнем. – Она все не уймется!

– Она? – удивленно переспросил молодой человек. – О ком вы?

– Да о королеве Элеоноре, о матушке нашего доброго короля. Ручаюсь, это ее козни! Филипп-Август мечтает сосватать за Ричарда свою сестрицу Алису. Не удивлюсь, если он, в свою очередь, отправит за ней во Францию кого-нибудь из рыцарей. Но Элеонора вовсе не хочет ставить Англию в окончательную зависимость от французской короны. О нет! Если бы в свое время она осталась женой французского короля, все было бы по-другому. А так ей нужны другие связи. Ричард влюбился в дочь Санчо Наваррского, об этом уже давно болтают, но их встречу устроила его мамаша. И она же теперь расшибется в порошок, но расстроит планы Филиппа и поможет сыну добиться желаемого брака. Это не женщина, это демон во плоти! Даже если бы Львиное Сердце не увлекся Беренгарией, она бы все равно свела их.

– Простите, – с некоторым удивлением произнес Эдгар, – но вы говорите о своей королеве, будто о сводне с постоялого двора! Пристало ли благородному рыцарю так отзываться о такой знатной даме?

Лицо Седрика выразило вначале недоумение, затем насмешку:

– Говорить за глаза о проделках знатной дамы, возможно, и невежливо, сир Эдгар, хотя в том, что я сказал, вряд ли можно найти что-либо оскорбительное. А вот в глаза говорить старшему, что он совершает нечто недостойное, да еще находясь в его доме, вряд ли достойно рыцаря. Или я не прав?

Молодой человек вспыхнул.

– Правы. Фу, какой же я дурак! Простите меня.

– Да нет, ничего особенного, – усмехнулся Седрик. – Привыкнуть ко всем этим куртуазным рыцарским штучкам вообще-то нелегко. А вы, по всему видать, не так давно были посвящены в рыцари.

Теперь Эдгар совсем растерялся. Он уже понял, что старый рыцарь обладает необычайной проницательностью, не то как бы он угадал, что французский король тоже пошлет гонца за невестой для короля Англии? Однако он, кажется, еще и раскусил в своем госте самозванца… Вот это уже скверно!

Впрочем, молодой человек тут же рассердился. На себя за то, что теряется перед Седриком, и на самого Седрика, который проявляет так много уже лишнего любопытства.

– Это верно, – сказал он немного резко, – рыцарем я стал недавно. И не скрываю, что я из простых.

– О нет! – покачал головой Седрик. – Тут меня не обманешь. Вы очень даже не из простых. Благородная кровь видна сразу. Я узнал бы в вас рыцаря, даже нарядись вы пастухом.

– Вот как! – воскликнул Эдгар, живо представив сира Седрика в своей кузнице.

– Ну да, – тот кивнул. – Можно запрячь чистокровного жеребца в плуг и даже заставить пахать, хотя толку от него будет мало, вред скорее. Но все равно будет видно, какой он породы. А то, что вы недавно угодили в рыцари в прямом смысле слова, выдает ваше поведение: какой же рыцарь подает стул своему оруженосцу?

В ответ Эдгар расхохотался, понимая, что, в сущности, должен благодарить Седрика. Раз он так глупо себя выдает первому же встречному, то надо быть много осторожнее при встрече с королевой Элеонорой – едва ли она не заметит того же, что заметил старый рыцарь.

– Над чем вы смеетесь? – спросил хозяин и вновь наполнил кубки, но только свой и Эдгара. – А ты уже, похоже, захмелел, мальчик – с тебя довольно! – бросил он Ксавье.

Тот и не думал протестовать.

– Я смеюсь над собой! – ответил молодой человек. – Со стороны у меня, верно, дурацкий вид: я и вправду изо всех сил стараюсь быть тем, кем я прежде не был. Правда, я и не пастух.

– Да я этого и не подумал. – Седрик отпил вина и отщипнул кусочек хлеба. – Хотите, чтобы я сказал, что вы делали до того, как угодили в рыцари?

– Хочу! – неожиданно для себя воскликнул Эдгар. – И не верю, сир Седрик, что вы сможете это угадать, если только не знаетесь с нечистой силой!

– Хм! – глаза рыцаря вновь ярко блеснули. – Иные здешние крестьяне меня подозревают в этом. За то, что я так силен, хотя и стар, за то, что мои стрелы бьют без промаха, за то, что я… Словом, там, наверху, вы тоже сперва смотрели на меня, как на привидение. Но я не призрак и не колдун. А угадать… Да тут и угадывать нечего. Ладонь правой руки у вас стерта точно, как и у меня. Так стирает ее рукоять меча, если им часто пользуешься. Но вы не были воином – меч оставляет след еще между большим и указательным пальцами, след перекладины. Это место натирает и копье. Правда, бывают рыцари, которые не пользуются мечом в бою, топор для них удобнее. Но на турнирах-то все равно пришлось бы браться и за меч, и за копье. А для этого тренироваться во владении ими. Дальше: у вас мозоли и на левой руке. Интересные мозоли: внутри большого пальца и узкий след на ладони. Такой след оставляют, скажем, щипцы, которые нужно держать с очень большой силой. И еще справа ваши бровь и ресницы немного опалены. Волосы вы, верно, подвязывали, не то они бы тоже пострадали. Сто против одного, что вам, сир, приходилось работать в кузнице.

– Верно, – молодой человек говорил и смотрел уже совершенно спокойно. – И тем не менее вы угадали во мне благородную кровь, и это тоже правда. Мой прямой предок – Эдгар Овернский.

В лице Седрика появилось, если не изумление, то какой-то особенный интерес. Он еще раз пристально всмотрелся в молодого человека.

– Однако! Бывают же совпадения. Когда-то я видел этого знаменитого рыцаря. Я был тогда мальчишкой, а он был почти так же стар, как сейчас я. Пожалуй, ты на него похож, сир Эдгар. Или мне только кажется – память ведь странная штука. Кстати, не будет обид, если я стану говорить вам «ты»? Между рыцарями это принято, если один много моложе другого.

– Я давно уже чувствую себя неловко от того, что вы со мной так церемонитесь.

– Ну да! Это при том, что я, с твоей точки зрения, говорю бесцеремонно даже о своей королеве!

Он произнес это с явным вызовом, но Эдгар тут же парировал:

– Думаю, вы знаете свою королеву лучше нас, французов.

– Это отчего же? – расхохотался Седрик. – Оттого, что последние лет этак тридцать с лишним она живет в Англии? Но ведь до того она была королевой Франции и тоже довольно долго. Нет, нет, на самом деле, сынок, Элеонора Аквитанская совершенно замечательная женщина. Родись она мужчиной, она стоила бы своего сына Ричарда и хваленого Саладина вместе взятых! [23]

Эдгар задумался. Он и прежде слышал о необычайных качествах английской королевы. Причем все, кто ему что-либо о ней рассказывал, описывали ее по-разному. Одни говорили о ее уме и необычайной хитрости, другие восхищались ее отвагой, третьи умением ездить верхом и стрелять, четвертых пугала ее властность. Некоторые считали ее едва ли не ангелом во плоти, пылкой и возвышенной натурой, другие уверяли, что она коварна, жестока и равнодушна. Но одно то, что сейчас, когда матери Ричарда Львиное Сердце было шестьдесят восемь лет, а о ней по сей день пели трубадуры, восхваляя ее красоту, будоражило воображение юноши, рисуя образ непонятный, загадочный и грозный.

Седрик не прерывал размышлений своего гостя. Но самым неожиданным образом их прервал Ксавье, который задремал было, опустив голову на стол, но затем очнулся и внимательно слушал беседу рыцарей.

– А у нас в деревне, – произнес вдруг мальчик, – однажды ночевали бродячие менестрели. И один из них спел нам балладу о королеве Элеоноре…

– Ну, их много поют, таких баллад! – отозвался сир Сеймур.

– Нет, нет, это была совсем особенная баллада! – голос Ксавье дрогнул, в нем послышались слезы. – Она рассказывала не о королеве Англии, а о принцессе Аквитанской и о ее первой любви. Это была такая печальная история! Но менестрель уверял, что так оно и было на самом деле…

Эдгар посмотрел на своего оруженосца с удивлением:

– Странно. Разве первой любовью прекрасной Элеоноры был не король Франции, отец нашего нынешнего государя? Ведь принцесса Аквитанская вышла за него, когда ей было, говорят, лет пятнадцать?

– Да! – воскликнул Ксавье. – Но ее выдали замуж против воли. А она любила другого человека, одного рыцаря. В балладе его зовут Ричард, и говорят, так и звали в жизни.

– Мог бы поспорить с кем угодно, малыш, что ты запомнил эту балладу! – проговорил Седрик, все с большим вниманием слушавший оруженосца.

Мальчик покраснел. Он вообще почему-то все время краснел под взглядом старого рыцаря.

– Менестреля несколько раз просили повторить ту песнь. И он повторял. Да, я запомнил. Я тогда уже жил в замке, а в деревню ходил, чтобы проведать мать и братьев с сестрами. Я даже опоздал вернуться в замок! Но балладу потом много раз твердил про себя и действительно заучил. Может, что-то потом спуталось в голове, но основное осталось.

Старый рыцарь усмехнулся своей необычной усмешкой, каждый раз будто скрывающей какую-то тайную мысль. Неожиданно он обвел глазами свою комнату, скользнув взглядом по ее стенам, по развешенному тут и там оружию.

– Да! – проговорил он задумчиво. – Чего у меня здесь не хватает, так это лютни или банджо. Я бы сейчас с удовольствием послушал красивую сказочку. Все знают, что менестрели врут, и все им верят, когда те разливаются соловьями и выжимают слезу не только из чувствительных дам или деревенских дурней, но порой и из закаленных воинов.

– Думаю, сир Седрик, что то была все же правдивая история, – осмелился возразить Ксавье, опуская, правда, глаза под взглядом хозяина. – Потом я рассказал ее барону Раймунду, и тот заметил, что слышал об этом немало. А что до лютни, то ни на ней, ни на чем ином, кроме пастушьего рожка или дудочки, я играть не умею.

– Ладно, ладно! – рыцарь перегнулся через стол и положил на плечо мальчика свою тяжелую руку. – Ну а спеть без музыки ты разве не можешь? Сдается мне, голос у тебя должен быть неплохой.

– А, правда, Ксавье, спой нам балладу! – попросил Эдгар. – Я их вообще почти не слыхал. К нам в Лион иногда захаживают трубадуры, и на ярмарке они поют, да мне все было недосуг дослушать хотя бы одну песнь до конца.

Оруженосец смутился, однако тут же улыбнулся и тряхнул своими каштановыми кудрями.

– Не смею ослушаться, мессиры! Только вот голос у меня писклявый и слабый. Но слух, говорят, хороший. И… я постараюсь.

Он встал, отойдя к одной из ковровых стен, встал на фоне старинного, украшенного неведомым гербом щита и запел. У него действительно был высокий, еще почти детский голос, однако в этом голосе была такая чистая, безыскусственная красота, что он против воли волновал, трогал и смущал. И уж тем более прекрасны, хотя и просты были слова песни, в которую мальчик вложил к тому же весь пыл наивного детского восторга:

– Ты мог бы стать хорошим менестрелем, мальчик! – проговорил сир Седрик, когда Ксавье умолк. – Голос у тебя действительно очень высокий, но нежный и глубокий – дамы это обожают. А баллада и впрямь чувствительная, вон даже у твоего рыцаря слезы в глазах появились! Впрочем, возможно это от избытка доброго кентерберийского вина. Значит, спать пора, господа! Я готов разделить свою постель с сиром Эдгаром [24], а для тебя, малыш, найдется широкая лавка внизу. Думаю, вы не захотите спать до полудня и приехать в город к закату.

Утром обнаружилось, что от дома Седого Волка идет неширокая, но удобная дорога, которая, пересекая ложбину, проходя мимо небольшой деревни, подводит к броду через реку, затем углубляется в лес и выводит к большому наезженному тракту, по которому верхом до Кентербери не более часа езды.

Позавтракав все той же олениной и поблагодарив доброго хозяина, путники пустились в дорогу и достигли цели задолго до того, как стало вечереть.

От Луи Эдгар знал, что благородные дамы в ожидании сопровождающего поселились в замке Вилрод, принадлежавшем другу короля Ричарда графу Лесли Вилроду. Сам отважный Лесли был в это время вместе с Львиным Сердцем в Мессине и собирался продолжить Крестовый поход.

Вилрод располагался не в стороне от города, а почти в его центре. И хотя городские укрепления были достаточно надежны, замок имел и свой ров, правда, неширокий, и подъемные мосты, и собственные высокие стены. Эти стены выглядели новыми, будто их возвели совсем недавно, на самом же деле их просто несколько лет назад надстроили и обвели снаружи новой кладкой. А замок был стар, очень стар, он стоял здесь чуть не пятьсот лет и был старше самого города.

Путников здесь, очевидно, ждали. Когда Эдгар подъехал к мосту (центральный мост был опущен, но ворота за ним закрыты), с угловой башни его окликнул стражник и, услыхав условленные слова: «Лев и корона!», сразу повернул рычаг. Тяжелые створки распахнулись, и почти сразу пошла вверх деревянная, окованная медью решетка.

Рыцарь и его оруженосец, проехав ворота, оказались под массивной аркой, кладка которой сразу выдавала истинный возраст замка Вилрод. Арка проходила под одной из трех угловых башен и выводила в обширный внутренний двор, в центре которого был крытый колодец. К массивным стенам с двух сторон были пристроены крытые галереи, из-под одной доносился знакомый Эдгару стук молота и звон металла. Впрочем, он сразу понял, что это едва ли настоящая кузница: скорее всего, там просто подковывали лошадей и делали заточку оружия. Даже богатые сеньоры редко могли позволить себе держать в замке хорошего мастера – ведь ему надо было бы много платить, а настоящая нужда в нем возникала бы лишь во время подготовки к войне.

Молодой, щеголевато одетый слуга возник перед всадниками словно из-под земли.

– Приветствую вас! – он говорил по-французски, но с довольно смешным акцентом. – Не угодно ли спешиться и пройти в отведенную вам комнату?

– Спасибо. – Эдгар соскочил с седла и уже почти привычно бросил поводья Ксавье, успевшему спешиться раньше. – Сперва покажи моему оруженосцу, куда поставить коней и куда сложить седла и упряжь. А я бы хотел сначала отдать письмо его величества той, кому оно адресовано.

Слуга поднял брови, видимо не зная, расценить ли поспешность рыцаря как невежливость, или согласиться, что он прав, а в этом случае решить, с кем пойти – с Ксавье в сторону конюшни, либо с рыцарем в жилые покои.

– Пойдемте со мной, сир! – послышался позади мягкий женский голос. – Я проведу вас.

Он обернулся. Перед ним стояла женщина лет тридцати, в светлом платье простого покроя, но сшитом из тонкого хорошего сукна. Ее голову венчал один из тех замысловатых уборов, которые в детстве страшно смешили Эдгара. Еще мальчишкой он любил, взобравшись в развилку старой ивы, что росла возле церкви святой Екатерины, потешаться над модницами, которые, идя к утренней мессе, боялись слишком сильно поклониться при входе в храм, чтоб это сооружение, упаси Боже, не развалилось. А иная нет-нет да цеплялась верхушкой своего чепца за нижнюю ветвь ивы, и вот тут уже нужно было не зевать! Он сам либо кто-то из сидевших с ним на дереве мальчишек проворно соскальзывал вниз и одним ловким ударом заранее припасенного камешка вбивал гвоздь в ветку, соединив с нею плотную дорогую ткань. Рванувшись из плена, дама неизбежно лишалась своего украшения. Раздавался отчаянный вопль, женщина хваталась за голову, ее служанка или служанки с криком кидались ловить озорников, но те, ссыпавшись, будто горох, со своего насеста, уже неслись прочь, петляя по узким улицам не хуже зайцев.

Однако этот же нелепый высоченный чепец сидел совершенно естественно на женщине, которая так спокойно подошла и так свободно заговорила с незнакомым рыцарем. Ее одежда и манера держаться были исполнены достоинства, а безукоризненная французская речь выдавала, безусловно, знатную даму.

Сразу же поняв это, Эдгар поклонился и, приказав Ксавье заняться лошадьми и отнести в отведенную им комнату дорожные сумки, последовал за женщиной.

Та провела его к другой башне, той, что очевидно служила донжоном с самого начала существования замка Вилрод, но была так же обновлена, как и его внешние стены. Широкая винтовая лестница освещалась довольно большими бойницами, выходившими во двор, а значит, прорубленными именно для освещения. По этой лестнице Эдгар и его спутница поднялись сперва в большой зал, наверняка служивший для пиров и собраний, но сейчас совершенно пустой. Молодой человек успел только заметить, что, в отличие от такого же зала в замке его отца, этот выглядит куда наряднее: распахнутые настежь высокие дубовые двери украшала тонкая резьба, резными были и протянутые под высоким потолком стропила, и рамы узких стрельчатых окон. Возле одной из стен высился роскошный очаг, из тех, что англичане прозвали каминами, с самой настоящей верхней вытяжкой. По стенам висели шпалеры итальянской работы, а пол покрывали нарядные ковры, напомнившие юноше о жилище Седого Волка. Самым необычайным было высокое окно в глубине зала – его украшал большой витраж, и солнце, проходя сквозь цветные стекла, бросало пестрые причудливые блики на стены и пол огромной комнаты.

Но приезжий рассмотрел зал лишь сквозь раскрытые двери. Его спутница поднялась на следующий этаж и провела Эдгара по неширокому коридору, от которого в две стороны вели две двери, тоже украшенные резьбой, но закрытые. Затем они миновали еще один пролет, причем здесь лестница шла уже не по кругу, а прямо, видимо, в самую верхнюю часть башни, которая, как успел заметить кузнец, завершалась круглым остроконечным навершием, блестевшим пластинами кровельного сланца.

– Миледи в часовне. Она приказала привести вас к ней, – повернувшись на последних ступенях лестницы, проговорила дама и отступила, пропуская Эдгара вперед.

Молодой человек хотел было спросить, кто именно – королева или принцесса отдала такой приказ, но его спутница достаточно поспешно стала спускаться обратно, очевидно боясь оказаться нескромной свидетельницей встречи своей госпожи и посланца короля.

Эдгар шагнул с лестничной площадки под арку невысокой двери и оказался в небольшом почти круглом помещении. Его скупо освещали несколько свечей, зажженных перед высоким каменным распятием, и узкая полоса света, который падал из единственной бойницы, расположенной почти на уровне пола. Часовня, в отличие от нижних помещений, была убрана просто и строго.

В самом центре ее, прямо перед распятием, стояла, сложив руки и склонив голову, женщина. От ее высокой, тонкой и грациозной фигуры, от ее позы, от светлого мрамора ее оказавшихся в луче света ладоней повеяло чем-то необычайным. Чем-то, чему Эдгар не знал и не мог знать названия – какой-то неведомой гармонией и одновременно странной силой, какой не бывает у мужчины, какая бывает у одной из десятков тысяч женщин.

Кузнец остановился, растерявшись. Что делать? Окликнуть ее? Но она молится… Однако стоять у нее за спиной и молчать еще невежливее. О, Господи, знать бы все эти правила рыцарской учтивости! А он о них только кое-что слышал! Не хватало только при первой же встрече обидеть принцессу! А в том, что перед ним именно принцесса Беренгария, молодой человек уже не сомневался.

– Здравствуйте, сир рыцарь! Благодарю вас, что вы поспешили. Я не ждала вас так рано.

Какой голос! От его звука Эдгар вздрогнул, словно нечаянно прикоснулся к раскаленному металлу. Женский и не женский голос одновременно. Он казался низким, почти как голос мужчины, но в нем было при этом столько музыкальной нежности, что звук его сразу завораживал.

Она обернулась. Свечи обрисовали контур ее гибкой фигуры, и юноша лишь теперь рассмотрел, что на ней синее платье с мягким белым воротом, и на голове – простое полупрозрачное покрывало, не скрывающее, а скорее оттеняющее высокий вал густо-рыжих волос, сзади заплетенных в косы и собранных в узел на затылке. Лицо, светлое, тонкое, с высоким лбом, небольшим твердым ртом и очень большими темными глазами, пряталось в тени покрывала, и он не смог рассмотреть его достаточно хорошо, но оно говорило воображению куда больше, чем взору…

– Я счастлив, что могу служить вам, принцесса! – воскликнул Эдгар, кстати вспомнив нужную куртуазную фразу и чувствуя себя при этом неловко, словно он втискивал ногу в чужой узкий и тесный башмак.

– Принцесса? – переспросила женщина, бросив на молодого человека взгляд, полный плохо скрытого изумления. – Вы что же… вы подумали, что я?…

И она вдруг рассмеялась таким звонким и чистым смехом, что уже исчезающая иллюзия вновь одурманила Эдгара. Он уже начал понимать свою ошибку, уже сумел всмотреться в неясное под сенью покрывала лицо, успел рассмотреть рисунок морщин вокруг огромных зеленых глаз и возле рта, чуть опустившиеся щеки. И все равно поверить было невозможно! Женщине, которая перед ним стояла, можно было и при самом ярком дневном свете наверняка дать от силы лет сорок пять!

Наверное, его лицо выразило все, что он в этот момент подумал. Женщина перестала смеяться, шагнула к посланцу и быстрым движением сбросила свое покрывало на плечи.

– Простите мой смех. Я забыла, какое здесь освещение и какие шутки умеет вытворять прозрачная ткань в сумерках. Многие старые хитрые куртизанки пользуются этим. Я – Элеонора Английская. И письмо, которое должно быть с вами, адресовано именно мне. Оно при вас?

– Да, ваше величество. Простите меня, ради Бога!

Эдгар довольно ловко преклонил колено и протянул королеве свиток, втайне сжавшись от страха: если бы печать снимала Беренгария, то вряд ли бы что-то заметила. Но эта женщина может понять, что послание ее сына кто-то вскрывал.

Однако она совершенно спокойно перерезала шнурок свитка крошечным кинжалом, висевшим у ее пояса в изящных ноженках, и развернула письмо. Пробежала глазами, и легкая тень скользнула по ее лицу.

– Ах, Ричард! – прошептала она чуть слышно. Затем вновь взглянула на Эдгара.

– Встаньте, сир рыцарь. Как вас зовут? Мой сын, как это часто бывает, позабыл упомянуть имя своего посланца.

– Я – Эдгар Лионский, ваше величество.

– Незнакомое имя. Я начинаю забывать французских рыцарей и их родню. Впрочем, это неважно. Я видела через это окно, как вы въезжали во двор. С вами только один оруженосец?

– Да. Его величество сказал, что у вас и у ее высочества – свои свиты и охрана.

– Это ему так хотелось бы думать! – довольно резко воскликнула королева. – Ну да, конечно, по два пажа, по три-четыре воина, умеющих держать в руках мечи, у нас отыщется. Но это не свита и не охрана для такого путешествия, которое мы собираемся предпринять. Однако, у вас вид надежный, и это немного успокаивает. Вы, вероятно, решили, что я – просто старая трусиха?

Этот вопрос вновь привел Эдгара в замешательство.

– Ваше величество, – справившись с собой, ответил он, – разве мужчина имеет право требовать от дамы отваги? Ведь не вы меня, а я вас должен сопровождать до Мессины, до лагеря вашего венценосного сына.

Элеонора вздохнула.

– Да, отвага женщины обычно только помеха в делах мужчины. Ничего мы в них не смыслим! Однако иногда… О, Господи, да войди же, дитя мое, не топчись на пороге. У меня нет от тебя тайн.

Эдгар изумленно оглянулся. Он не слышал никакого шороха на лестничной площадке, но, очевидно, у Элеоноры слух был тоньше. Из-за полуотворенной двери донесся легкий смешок, и затем в прозрачный полусумрак вступила еще одна женская фигура, и молодому человеку показалось, что королева словно раздвоилась в его глазах. У вошедшей в часовню девушки была почти такая же высокая и гибкая фигура, та же изящная стать, та же гордая посадка головы. Но этим сходство исчерпывалось – когда та приблизилась, стало видно, что она – брюнетка, чуть смуглая, той прекрасной смуглотой, какая бывает у уроженок Италии или юга Франции, смуглотой, которая не мешает густому румянцу выступать на щеках, а бледности порой разливаться по всему лицу. Глаза девушки были такие же большие, как у королевы, но казались вытянутыми к вискам и прятались под такой массой круто изогнутых ресниц, что трудно было сразу понять, какого они цвета.

Она была в белом платье, и белое с золотом покрывало скользило с ее черных волос на недопустимо открытые плечи – вырез ее платья оказался так широк, что у любой благовоспитанной дамы это могло бы вызвать обморок, главным образом от зависти…

– Беренгария, милая, представляю тебе рыцаря, которого Ричард прислал за нами из Мессины, – проговорила Элеонора, явно заметив, как вспыхнули глаза и щеки молодого человека при взгляде на принцессу Наваррскую. – Это сир Эдгар Лионский. Слава Богу, он кажется человеком сильным и отважным.

– Даже если бы вы так не сказали, матушка, – произнесла принцесса, – я бы и сама так подумала о нем. Да и что я говорю! Ричард не мог ошибиться! Здравствуйте, сир Эдгар.

Ее голос тихий и будто прозрачный. Говоря, она смотрела прямо в глаза, и от этого Эдгару все время хотелось отвести взгляд.

– Мы сейчас спустимся к обеду, – сказала меж тем Элеонора. – Я уже послала сказать об этом слугам. Только мне не хочется обедать в зале – там слишком пусто. Нам накроют в комнате сира Лесли, на втором этаже. Ступай туда, девочка, и подожди нас.

Беренгария послушно повернулась, но, выходя, бросила на Эдгара быстрый взгляд, один из тех лукавых и вопрошающих взглядов, какие роняет женщина, сознающая свою непобедимую красоту и готовая ждать восхищения от любого мужчины, даже если она искренне предана только одному.

– О нет! – произнесла королева, когда легкие шажки девушки стихли. – Нет, сир, не влюбляйтесь в нее, прошу вас!

Это было сказано так неожиданно и так откровенно, что юноша сперва вздрогнул, потом обернулся с выражением изумления и почти возмущения на лице. Если какая-то тайная мысль и мелькнула в его душе, то кто позволил этой зеленоглазой ведьме сразу прочитать эту мысль?!

– Это нетрудно, – ответила его немому взгляду Элеонора. – Я видела это много-много раз. Не влюбляйтесь в Беренгарию, прошу вас. Не становитесь врагом моего сына. У него и так без счета врагов!

Это восклицание сразу осадило кузнеца. Он смело посмотрел в глаза королеве и проговорил:

– Об этом вы зря тревожитесь, ваше величество. Я не сумасшедший.

– Вижу. И вижу, что вы не из тех, кто из-за женщины способен предать короля. Простите. И пойдемте к обеду. Нас ждут.

– Да, – чуть улыбнувшись, заметил юноша, наклоняясь к окну. – Вон слуги несут через двор пару кувшинов, наверняка с водой и вином для обеда. Странно, что у вас небольшая свита, когда в замке Вилрод столько слуг. И стражи у вас много, словно замок стоит не внутри городских стен. Вот зачем, к примеру, этот лучник на противоположной стене? Кого и от чего он охраняет? С той стороны и ворот-то нет.

Элеонора глянула через плечо Эдгара в том же направлении и вдруг, не вскрикнув, не произнеся ни слова, резко, с неожиданной, неженской силой толкнула его прочь от окна. Толчок был так силен, что молодой человек, не удержав равновесия, опрокинулся на спину, и женщина, в свою очередь, упала на него сверху. Он был настолько ошарашен, что на несколько мгновений застыл раскинув руки, не зная, что подумать, лишь ощущая бешеные толчки ее сердца. Потом уже понял: в мгновение их падения раздался какой-то резкий щелчок, словно что-то ударило в стену часовни, как раз против окна. И затем, проследив взгляд Элеоноры, увидал стрелу, торчащую из деревянной опоры потолка. Ее древко еще дрожало.

– Так, значит, королева уверена, что стреляли именно в тебя?

– Что значит, королева уверена? И я уверен: ведь в окне был я один.

– Хм! А у тебя есть враг или враги, которые бы так сильно желали твоей смерти, что погнались бы за тобой из Франции в Англию либо наняли здесь убийцу?

– Господь с вами! Не припомню и таких, которые даже во Франции потратились бы ради этого на лук и стрелы. Я не уводил чужих жен, не наследую никаких богатств, не знаю важных тайн. Меня совершенно не за что убивать.

– Хм, хм! Значит, причина может быть лишь одна: кто-то отчаянно не хочет, чтобы ты выполнил поручение короля Ричарда.

Сир Седрик Сеймур и Эдгар ехали бок о бок вдоль русла небольшой бурной реки, что протекала неподалеку от дома старого рыцаря. Приехав к нему поутру, молодой человек нашел жилище запертым на засов, а навстречу гостю выскочил лишь грозный Кайс, рыком предупредив, что в отсутствие хозяина никого к дому не подпустит. Однако звук рога почти сразу дал знать, где находится Седрик, да Эдгар и не сомневался, что тот занят любимым делом – охотой. Отыскать охотника юноше посчастливилось очень быстро.

– А что думает ее величество Элеонора о покушении на жизнь посланца? – спросил после недолгого молчания сир Сеймур. – И пыталась ли она отправить свою стражу вдогонку за тем таинственным лучником?

– Как же! – Эдгар усмехнулся. – Отправила тотчас. Но по ее же словам, сделала это лишь из чувства долга – она не сомневалась, что убийцы уж и след простыл, тем более что стражник с противоположной стены успел его заметить. Скорее всего, этот человек проник в замок вместе с торговцами, что вчера утром привезли колбасы, вино и хлеб – припасы для дальней дороги. Но, в самом деле, кто и из-за чего пытается помешать исполнению воли короля? И если уж так, то разве не очевидно, что моя смерть не остановила бы такую решительную женщину, как королева? Она бы еще кого-нибудь нашла, да, в конце концов, поехала бы с самой маленькой свитой. По-моему, эта женщина не знает запретов!

– Ага! – сверкнул глазами Седрик. – Я так и знал. И ты подпал под ее чары. Все, кто ее видал хотя бы раз, говорят, что от нее спятить можно. Хотя она теперь стара, как вон тот толстый дуб. Сколько ей сейчас можно дать, а?

Этот насмешливый тон в отношении королевы почему-то покоробил Эдгара, однако он сдержал готовые вырваться возмущенные слова и ответил спокойно:

– На вид ей лет сорок – сорок пять, пожалуй, хотя сразу и того не дашь. А ведь на самом деле, я слыхал, все шестьдесят!

– Если быть точным – то шестьдесят семь. Но раз уж даже такому молодому парню, как ты, она показалась куда моложе, то, значит, люди не врут – не иначе, она колдует… Не смотри так угрюмо, сир Эдгар, я шучу. Что до того, зачем кому-то понадобилась твоя смерть, то тут может быть несколько объяснений. Ну, во-первых, ясно, что Филипп-Август мог заподозрить, а то и разузнать, что Ричард собирается отвергнуть его сестру и послать за своей возлюбленной Беренгарией. Значит, возможно, он решил любым способом задержать отъезд королевы и принцессы Наваррской. Второе, и это мне кажется куда возможнее: кому-то хочется окончательно рассорить двух королей, а для этого как раз и создать видимость, будто Филипп препятствует исполнению приказа Ричарда. В этом случае убийство рыцаря, которого Ричард отправил с поручением, – великолепный предлог. И есть третья мысль, тоже очень неприятная: у кого-то возникло желание не просто помешать отъезду знатных дам, но, возможно, захватить их в плен и таким образом вынудить Ричарда вообще оставить Мессину, не идти в крестовый поход и вернуться в Англию. Для этого нужно убрать посланца короля, а для сопровождения предложить Элеоноре другого рыцаря, которого заранее подкупили.

– Неужели такое возможно? – воскликнул пораженный Эдгар. И может найтись такой рыцарь?!

– Смотря какой! – многозначительно пробормотал Седрик. – Еще как может!

Молодой человек глубоко вздохнул:

– Честно сказать, именно это же заподозрила и королева. Она так и сказала: против короля строится заговор и хорошо, если один…

Старый рыцарь придержал коня и какое-то время вслушивался в неясный шелест леса по ту сторону реки. Однако вскоре он тряхнул головой и улыбнулся:

– Видишь, и мне начинают мерещиться засады. А ты отважен, раз поехал сюда один. Правда, если убийца – случайный наемник, то он давно уже далеко – тем более, коль скоро его видел стражник. А если на тебя покушаются те, о ком я подумал, то прятаться от них бесполезно. Лучше просто быть настороже.

– Да кто эти самые «те»? – не выдержал юноша. – Вы говорите точно о каких-то привидениях!

Седрик исподлобья покосился на юношу:

– Счастлив же ты, раз не понимаешь. Я говорю о тамплиерах [25]. Об ордене, рыцари которого нарушают все рыцарские законы, какие только есть. Их цель – обрести власть на земле и отлучить от Царствия Небесного как можно больше душ. Впрочем, если ты о них не слыхал, то это надо долго рассказывать. В любом случае, это враги и короля Ричарда Львиное Сердце, и короля Филиппа-Августа. И чтобы посеять вражду и раздор меж могучими государями, они пойдут на что угодно, могут даже посягнуть на двух благородных женщин. Впрочем, – тут старый рыцарь пожал плечами и, снова внимательно прислушавшись, скинул с плеча лук, – впрочем, все это лишь мои догадки и домыслы. Стрела в стене часовни – весомое доказательство того, что ты, мальчик мой, кому-то мешаешь, а кому… Думаю, Элеонора скорее догадается. У нее есть свои соглядатаи и осведомители. А я хотел бы сейчас подстрелить дрофу, что сидит во-он на том дереве.

– Она очень далеко, – всмотревшись в темное пятнышко среди густой листвы, возразил Эдгар.

– Это кому как!

Стрела сорвалась, свистнула, пронзая воздух, и птица рухнула в кусты, вызвав там великий переполох – множество мелких птах в ужасе ринулись в разные стороны.

– Вперед! Надо подобрать ее! – воскликнул Седрик. – В этих местах много лис. Чуть что, и утащат добычу.

Когда охотник отыскал в зарослях и, перегнувшись с седла, торжественно поднял птицу за крыло, та уже не билась. Темное оперение блеснуло на солнце, красиво отливая металлом.

– Хороша! А кстати, сир Эдгар, я так тебя и не спросил – чего ради ты приехал ко мне с утра, это в то время, когда в замке Вилрод уже идут сборы в дорогу?

Молодой человек ожидал этого вопроса и готовился на него ответить, но тем не менее смутился.

– Я думал, вы догадаетесь.

– Честное слово, не догадываюсь.

В голосе и взгляде старого рыцаря проскользнуло некоторое лукавство, но Эдгар предпочел этого не заметить. Раз Седрик хочет, чтобы он сам ему обо всем поведал…

– Вчера, обсуждая происшедшее, ее величество сказала, что поездка может оказаться действительно опасной и что очень нужно было бы иметь в свите еще несколько надежных воинов. Говорила, что мало, кому может сейчас доверять. А потом спросила, не знаю ли я кого-нибудь, кто бы мог…

– И что ты ответил? – почти равнодушно спросил старый рыцарь, продолжая рассматривать убитую птицу.

Эдгар вновь едва не рассердился: в самом деле, ведь старый хитрец давно обо всем догадался, но хочет заставить его выступить в роли просителя!

– Я ответил, что в Англии вообще никого не знаю. Но по дороге в Кентербери повстречал рыцаря, который один стоит целой свиты и лучшего воинского отряда, который к тому же кажется мне безупречно честным и отважным и достоин стать защитой двух благородных женщин.

Слова юноши прозвучали почти с вызовом, и Седрик понял, что дальше играть в догадки уже нелепо.

– Это ты обо мне, да? Ну что же, спасибо! А что сказала королева, когда ты ей объявил, что хотел бы позвать в ее свиту угрюмого лесного дикаря?

Эдгар улыбнулся:

– Ее величество слышала о вас, сир Седрик. Правда, среди всех Сеймуров, которых она припомнила, вас явно не было, зато прозвище Седой Волк ей оказалось знакомо. Ваша слава ушла далеко за пределы этой долины. И королева ничего не имеет против того, чтобы такой знаменитый воин сопровождал ее в Мессину.

– Она-то не против! – старый рыцарь сердито дернул бровями и отвернулся, с преувеличенным старанием привязывая убитую дрофу к седлу, под которым уже болтались тушки двух зайцев. – Она не против, понятное дело, когда в ее благословенном королевстве дело дошло до того, что и положиться уже не на кого! Но я-то чего ради должен бросать дом и эту прекрасную долину, где всегда есть дичь и доброе вино, и на старости лет отправляться в какую-то жаркую Сицилию? Не скрою, мне очень по душе Ричард Львиное Сердце, уже хотя бы потому, что его ненавидят все нынешние просвещенные умники, болтающие о благородстве и продающие душу за лишний земельный надел, все, кто ненавидит рыцарство, все, кто не понимают настоящей отваги и не умеют сражаться. Я всегда любил таких, как он, хотя такие обычно покоряют полмира и остаются ни с чем – они слишком велики для земной славы. Однако мне король ничего не поручал, и я не обязан оказывать ему услуги в его брачных затеях. И потом, Эдгар, тебе не кажется, что мне просто-напросто поздновато пускаться в такое предприятие? Знаешь, сколько мне лет?

– Лет пятьдесят пять, я думаю, – наугад ответил кузнец.

Старый рыцарь подавился смешком.

– Ну да! Ты дал мне на десять лет больше, чем королеве. И чуть меньше ошибся. В этом году, если только я и сам не запамятовал, мне должно сравняться семьдесят пять.

– Невероятно! – вырвалось у юноши. – Спрашивается, кто занимается колдовством – ее величество или вы, мессир? Да и потом – какая разница, кому сколько лет, если вы сидите в седле, сражаетесь, стреляете из лука наверняка лучше, чем многие знаменитые рыцари? И если вам нравится драться с разбойниками, то отчего бы не отважиться на далекое путешествие?

Пока он говорил, они успели выехать из зарослей, пересечь реку, и вдали уже показался обрыв и прилепившийся к нему необычайный дом Седого Волка. Нарушая тишину, послышался басовитый лай Кайса, издали зачуявшего хозяина.

Старый рыцарь долго молчал, не отвечая на пылкие слова Эдгара, потом вдруг резко натянул поводья, и его конь тотчас послушно остановился. Во взгляде, который Седой Волк устремил на своего молодого спутника, тот увидел все, что до сих пор Седрику легко удавалось скрывать: глубокое волнение, вызванное внезапным сильным искушением, досаду и горечь оттого, что это искушение и впрямь пришло так поздно, нескрываемую зависть к юности и дерзости.

– Знаешь, мальчик, сколько долгих, страшных, невероятных путешествий мне пришлось уже испытать? – тихо проговорил Седрик. – Знаешь, сколько сражений мне выпало? Сколько душ я отправил в ад, а, может, не дай Бог, кого и в рай отправлял… не хотелось бы такого думать! Я прожил такую жизнищу, словно в ней было не семьдесят пять, а сто семьдесят пять лет! И все это уже прошло, понимаешь? Мне вовсе не нравится сражаться с разбойниками, просто я не люблю, когда эти поганцы грабят и убивают людей прямо возле моего дома. Я живу теперь, как хочу, где хочу, и мне бы хотелось умереть в этой счастливой долине. В деревушке поблизости даже церковь есть, так что не останусь без отпевания и причащения. Поэтому благодарю тебя за предложение, но отказываюсь от него!

– А я отчего-то думал, что вы согласитесь! – не с горечью, но с сильным разочарованием произнес Эдгар. – Тем более что из Мессины король отправится в Крестовый поход.

– Ну да! – подхватил Седой Волк, и его насмешливый голос вдруг дрогнул. – Ты зовешь меня прискакать в Царство Небесное прямо на боевом коне. Когда-то я об этом мечтал. Но это было давно. Если Бог на твоей стороне и ты делаешь то, что должно делать, будь покоен: ничего плохого с тобой не будет, и все стрелы пролетят мимо тебя, как та, в часовне. Поезжай, мальчик, поезжай, и скажи королеве, что, по мнению Волка, у нее уже есть надежная защита.

Отправляясь в крестовый поход, Ричард Львиное Сердце избрал сухопутную дорогу. Он всегда предпочитал двигаться сушей, а не морем, даже тогда, когда по воде было ближе добираться. Многие приписывали это его неуемной любви к боевым схваткам: конечно же, на суше всегда подвернется возможность устроить с кем-либо стычку – разве бывало, чтобы пилигримы [26] добирались до своей цели, не испытав ни одного нападения?

И только королева Элеонора и очень немногие приближенные к его величеству подданные знали истинную причину такого выбора. Ричард при всей его отваге вовсе не был одержим желанием драться и убивать, он дрался и убивал, когда в том действительно бывала необходимость. Но он с раннего детства совершенно не переносил морской качки! Бесстрашному воину становилось плохо при любом сильном волнении на море, не говоря уж о шторме, и как ни мужественно он в этом случае держался, его могло вывернуть наизнанку несколько раз за день. А кому же этого захочется? И дело не только в том, что это не украшает короля. Всякий, кто болел морской болезнью, знает, как много она отнимает сил и как тошно бывает некоторое время после нее, а ведь потом нужно сражаться.

Элеонора Аквитанская тоже выбрала для путешествия в Мессину «сухой» путь. Однако по совершенно другим соображениям – она никогда не страдала морской болезнью, просто в данном случае такая дорога была короче, а главное, показалась ей безопаснее. Нападения на суше всегда легче избежать, чем на воде, а у королевы были все основания опасаться, что нападение возможно: покушение на посланного за нею рыцаря было не единственным событием, доказавшим, что кому-то очень не хочется допустить встречи Ричарда и его юной избранницы.

Путники выехали утром, на другой день после неудачной попытки Эдгара привлечь к их походу Седого Волка. Небольшой отряд состоял из девяти человек, если не считать самих царственных путешественниц и двух придворных дам – Клотильды Ремо, той самой, что встретила Эдгара во дворе замка Вилрод, и Луизы де Гардири, сопровождавшей Беренгарию Наваррскую. Свиту и охрану отбирала сама Элеонора, хотя, по ее же признанию, выбирать было особенно не из кого. Те, кто не ушел в поход с Ричардом, не составляли цвет английского воинства и рыцарства. Двое молодых пажей (каждому по восемнадцать), отчаянно мечтавшие стать рыцарями, пятеро воинов средних лет, из тех, что последние годы исправно несли охрану замка и, по мнению королевы, лучше других владели оружием, а кроме них – глава отряда, сам новоявленный рыцарь Лионский и его юный оруженосец Ксавье.

Лошадей отобрали со всей тщательностью, взяв еще и четырех запасных – их вели на поводу пажи. Все скакуны были хорошо объезженные и проверенные, если не в сражениях, то на охоте: живя в замке Вилрод, неугомонная королева не отказывала себе в любимом с детства развлечении.

Оружие и доспехи воинов и пажей Эдгар отбирал и проверял сам – в чем в чем, а в этом он разбирался не хуже, а лучше любого опытного рыцаря.

На нем с самого начала путешествия были доспехи его собственной работы, сочетавшие в себе надежность и прочность с относительной легкостью, без которой долгая дорога могла показаться настоящим адом. Поверх полотняной рубахи юноша надел стальную кольчугу до бедер, которую, в свою очередь, прикрывал длинный стеганный гамбезон [27] из тонкой кожи, с железными защитными пластинами на груди. Ноги Эдгара защищали кольчужные чулки, такие тонкие, что со стороны они казались скорее украшением, нежели частью доспехов, однако прекрасная сталь, из которой кузнец ковал их, делала эти чулки надежнее иных тяжелых лат, а спрятанные под ними кованные наколенники могли выдержать даже прямой удар меча. От рыцарского большого шлема с прорезями для глаз молодой человек после некоторых раздумий отказался – такой шлем хорош в битве, но плох в дороге: в нем мало что видно, а голова устает от него так, что постоянно является желание вообще его снять. В этом молочному брату признавался Луи: во время тяжкого похода германцев по южным пустыням так погибли немало воинов – стрелы сарацин быстро доставали тех, кто, изнемогая от духоты, решался в пути обнажить голову. Поэтому Эдгар выбрал тот же шлем, который предпочитал и Луи: круглый, с передним выступом, прикрывающим часть лба и нос. Такой шлем надевался поверх небольшой кожаной шапки-стеганки и стальной бармицы, закрывавшей нижнюю часть лица, часть щек, шею и затылок.

Ксавье был одет легче и проще: в почти такую же кольчугу, гамбезон (который он постоянно норовил снять и везти на седле), легкий кожаный шлем с защитной пластиной на лбу и наколенники, надетые поверх простых полотняных штанов.

Что до доспехов воинов и пажей, то их молодой человек постарался подобрать по образцу своих собственных, однако легких шлемов в оружейной замка не нашлось. Зато было полно больших и громоздких, так или иначе напоминавших шлемы короля Ричарда и его друга рыцаря Лесли. Поглядев на них, воины все как один заявили, что не наденут в дальнюю дорогу «эти ведра». И Эдгар поступил просто – отыскал в городе кузницу и на выданные Элеонорой деньги купил десяток (чтобы были и про запас) добротных шлемов, которые в последнее время часто носили простые воины, именуя их попросту – «германскими шляпами». Мода на них действительно пришла из Германии, а форма шлема и впрямь напоминала шляпу земледельца – он был круглый, с довольно широкими плоскими полями. Эти железные шляпы, надетые на те же кожаные шапки и кольчужные бармицы, очень неплохо защищали голову, но не закрывали ни лоб, ни лицо, ни даже часть шеи. Зато их можно было быстро снять и еще быстрее надеть, и они, кроме всего прочего, были не так тяжелы, как даже обычные круглые шлемы [28].

Путникам предстояло, миновав Ла-Манш, проехать через всю Францию, затем через Бургундию, Ломбардию, Тоскану и достичь Королевства обеих Сицилий, откуда затем, уже морем, добираться до Мессины.

После событий в замке Вилрод у всех было настороженное и даже немного угрюмое настроение – все ожидали возможных препятствий. Эдгар, только теперь до конца осознавший, какую сумасшедшую ответственность он по своей же глупости взвалил себе на плечи, был напряжен до предела и даже не смог задремать во время первой остановки на ночлег. Они ночевали в Гавре, в простой корчме, хозяин которой сразу показался новоявленному рыцарю хитрым и лукавым, а на деле оказался просто добродушным болтуном. Кто они такие, куда и для чего едут, никому знать не полагалось, однако корчмарь с таким любопытством приставал к рыцарю, пытаясь выяснить, что же это за дамы катят верхом неизвестно в какую даль, что Эдгар в конце концов пообещал дать хозяину разъяснения при помощи меча, и тот мигом утихомирился.

Веселой и оживленной выглядела в первые пару дней пути одна лишь Элеонора. И, кажется, она даже не лукавила. Эта женщина и впрямь была совершенно бесстрашна, а ее неукротимый нрав заставлял желать новых и новых приключений, странствий, опасностей. Рискованный поход, нелегкий и для куда более молодых людей, был для королевы спасением от скуки и разнообразием, которого она постоянно хотела и искала.

Наблюдая, с какой охотой она садится верхом, как держится в седле, как легко одолевает переход за переходом, Эдгар приходил во все большее изумление. Постепенно молодой человек начинал верить в то, о чем ему давным-давно рассказывал отец, в то, что он считал просто красивой сказкой, придуманной все теми же менестрелями. О том, что когда-то, сорок пять лет назад, Элеонора Аквитанская, в то время еще жена французского короля Луи Младшего [29], отправилась с ним вместе во второй крестовый поход и сумела преодолеть тяготы, от которых слабели, умирали, теряли мужество многие закаленные в битвах мужчины. Теперь он понимал: она могла это сделать!

Надо сказать, что ее юная спутница Беренгария держалась, если и не с такой же твердостью, то почти с таким же мужеством. Еще бы! Она ехала к Ричарду, к своему Ричарду, которого любила изо всех сил, и эта любовь заставила изнеженную принцессу, привыкшую к шелкам, серебряной посуде, горячим ваннам, терпеть лишения, о которых она в прежние времена читала лишь в куртуазных рассказах, да и то смягченных их авторами ради чувствительных дам.

На второй день пути, проделав верхом длинный переход от Гавра до небольшого селения, вблизи которого путники решили устроить ночлег, девушка не сошла, а почти упала с седла. Отойдя подальше от воинов, занятых установкой шатров, принцесса рухнула прямо на землю и неудержимо расплакалась.

Элеонора, заметившая это, но не проявившая особого беспокойства, тут же потихоньку подозвала к себе Эдгара:

– Ну-ка, мессир, пойдите да спросите, что приключилось с ее высочеством. У меня впечатление, что ей нужна помощь.

Эдгар смутился:

– Но… Возможно, лучше вы спросите?…

Королева только махнула рукой:

– Ах, да разве она мне скажет! Она больше всего на свете боится, что я сочту ее балованной неженкой, не подходящей в жены моему сыну. Она мне уже это говорила, вот дурочка-то! Я отлично знаю, что с ней такое, но не буду вмешиваться. А вы, если она вам скажет, сможете дать совет более дельный, чем я. Как это ни смешно, в таких деликатных вопросах женщины отчего-то предпочитают доверяться мужчинам. Вон госпожа Клотильда тоже хнычет и кусает пальчики, но с ней я как-нибудь и сама управлюсь – не в первый раз… Идите, идите, сир рыцарь, нельзя же оставлять принцессу вдали от охраны надолго!

Эдгар приказал Ксавье, как обычно занятому лошадьми, занести вещи в шатер (всего шатров было два – для дам и для рыцаря с оруженосцем) и поспешил к Беренгарии.

То, что он увидал, неосторожно подойдя к девушке сзади, заставило его совсем смешаться, хотя, пожалуй, это его и насмешило, и вызвало сочувствие – такие вещи ему приходилось видеть и прежде.

Юная принцесса Наваррская сидела, согнув ноги в коленях, высоко закинув подол платья и рубашки и, рыдая, разглядывала кровоточащие раны на коленях и внутренней стороне бедер. Она стерла ноги о седло, и можно было лишь восхищаться ее терпением: другая давно бы потребовала остановить отряд и устроить отдых. А ведь она умела ездить верхом, однако одно дело проскакать час-полтора во время охоты, то останавливая коня, то меняя положение в седле, другое дело семь часов непрерывной езды, по тряской дороге, с короткой остановкой для отдыха лошадей, но не всадников. Обильный пот, свой собственный и конский, пыль, летевшая из-под копыт и проникавшая даже под длинные платья женщин, – все это и стало причиной появившихся на ногах наездницы пузырей, которые затем лопнули и превратились в раны.

Эдгар хотел потихоньку отойти и окликнуть девушку издали, но тут некстати заржал его любимый Брандис, привязанный неподалеку и подавший голос при виде хозяина. Беренгария обернулась и… сделав испуганное движение, чтобы прикрыть колени, совсем опрокинулась на спину. Юноша, успевший увидеть все великолепие ее стройных смуглых ног до самых бедер, поспешно отвернулся, залившись краской, но уже не от смущения, а от хохота, который ему едва удалось подавить, зажав рот рукой.

– Про… Простите меня, ради Бога, ваше высочество! – воскликнул он, продолжая стоять спиной к растерявшейся девушке. – Я не знал. Я хотел только узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

– Можете повернуться! – резко произнесла Беренгария. – И не стыдно вам, рыцарю, подкрадываться и подглядывать.

Тут уже юноша возмутился:

– Ваше высочество, вы зря так говорите. Я видел в своей жизни достаточно женских ног, чтобы не смотреть на них украдкой. Это произошло случайно и только потому, что я хотел вам помочь.

Он понимал, что позволяет себе дерзость, которую рыцарь ни позволил бы ни за что на свете, но неожиданно эта дерзость исправила положение. Принцесса посмотрела на него с удивлением и почти с робостью. Потом провела ладонью по щекам, стирая полоски слез:

– Что же это за дамы, которые показывают мужчине свои ноги, сир? – без всякой иронии, с искренним любопытством спросила девушка. – Верно, сарацинки. Говорят, у них женщины дома ходят в штанах, да еще иногда в прозрачных! Вы ведь были в походе, в тех краях… Неужто неверные так бесстыдны?

Растерявшись от такой наивности, Эдгар чуть было не бухнул, что ни в каких таких краях он не был и никаких сарацинок не видал, но вовремя вспомнил, что выдает себя за того самого рыцаря (как бы его ни звали), которому король Ричард дал в Мессине поручение ехать за своей невестой.

– Отчасти вы правы, – ответил он, отводя взгляд в сторону. – Вернее говоря, у неверных иные представления о стыде, нежели у нас. Но я их мало знаю. Однако, раз уж я случайно увидал, что с вами приключилась беда, то может быть, вы позволите вам помочь?

Беренгария вновь вспыхнула:

– И как вы мне поможете, мессир? Хорошо бы вы смогли. Не представляю, что и делать! Я… Только не думайте, что я не умею ездить. Но мы скакали так долго! Я и сама не заметила, как все себе стерла.

– Это со многими поначалу случается, – улыбнулся юноша и, подавив смущение, подошел и сел в траву вблизи принцессы, соблюдая, однако, пристойное расстояние. – Лучше бы вам завтра отдохнуть, если, конечно, ее величество…

– Нет, нет! – закричала Беренгария и едва снова не расплакалась. – Все что угодно, но не останавливаться! Я так долго ждала, так надеялась… Нет, мессир, я хочу туда, хочу в Мессину!

Отчего-то Эдгар испытал досаду. Так уж один лишний день ей не прожить без Ричарда…

– Как вам угодно, ваше высочество. Но тогда нужно это вылечить. У меня есть бобровый жир, я специально его взял на всякий случай. Сейчас пришлю вам моего оруженосца, он принесет склянку.

По правде сказать, этот самый жир Ксавье прихватил на тот случай, если седла натрут спины лошадям. Но мальчик объяснял Эдгару, что это средство отлично помогает и людям от всяких потертостей и ранок, а значит, вполне можно предложить его Беренгарии (она же не узнает, что оно лошадиное!).

– Кроме того, – продолжал юноша, – чтобы больше это все не терлось, неплохо бы завтра надеть под платье обычные полотняные штаны.

– Что?! – она не возмутилась, но, кажется, готова была расхохотаться. – Мужские штаны?! Да как же можно?

– Да так. Чтобы не терлось. Мы-то, думаете, отчего носим под кольчужными чулками обычные чулки и штаны? Не для жары ведь. Кольчуга растерла бы тело не хуже седла, хоть мы люди и привычные. Если хотите, – совсем уже дерзко добавил Эдгар, – у Ксавье, кажется, есть совсем новенькие – он чуть пониже вас ростом.

Беренгария вздохнула, расправляя на коленях свое темное дорожное платье. Ее чепец и покрывало лежали тут же, в траве – она скинула их, когда, плача от боли, повалилась на землю. Черные косы девушки, легко одолев черепаховые шпильки и гребни, распались по плечам, а над ее лбом и висками сердито и вызывающе дрожали крутые упругие завитки.

«Как хороша-то!» – почти сердито подумал Эдгар.

И тут же вспомнил слова Элеоноры там, в часовне, за минуту до того, как королева спасла ему жизнь: «Не влюбляйтесь в нее, сир, прошу вас!» Да, в нее трудно не влюбиться…

– Я сделаю все, как вы советуете, – после минутного раздумья сказала девушка. – Лишь бы завтра продолжить путь.

И, помолчав еще, вдруг покосилась на юношу и тихо спросила:

– А у сарацинок… у тех, которых вы видели, ноги лучше моих?

– Нет! – опять едва подавив смех, ответил молодой человек. – У вас они лучше. И вообще, я не видел ни одной действительно красивой сарацинки.

«И вообще ни одной не видел! – добавил он про себя. – А у девиц в Лионе и в деревне близ отцовского замка ноги куда хуже твоих, принцесса! Куда им до тебя!»

– Вы лжете, сир рыцарь! Лжете, чтобы мне угодить! – капризно воскликнула девушка. – Я знаю – это так принято, говорить даме только приятное.

– Да не умею я говорить, как принято! – неожиданно для себя сорвался Эдгар. – И вообще не люблю и не умею врать!

– Тогда вам очень тяжко жить на свете, – вдруг по взрослому серьезно сказала принцесса и тут же прямо посмотрела в его глаза. – Сколько видела рыцарей, такого, как вы, встречаю впервые.

– Такого неотесанного грубияна? – уже не сдерживаясь, почти гневно спросил юноша, в это мгновение готовый проклинать своего друга Луи за это приключение и за эту встречу, которая так резко ставила его на место: размечтался о рыцарстве! Да какой ты там рыцарь…

– Наоборот, – спокойно возразила Беренгария. – Вы как раз не грубый. Просто прямой. Как… Как Ричард.

Это было уже слишком! Эдгар готов был вскочить и кинуться прочь. Но что-то, что было гораздо сильнее его воли, не только заставило его остаться на месте, но будто подтолкнуло в спину. Он понял, что слегка наклоняется к ней, что готов уже почти коснуться ее плеча. О, Боже, что она тогда подумает и что скажет?!

– Сир Эдгар!

Оба, принцесса и молодой человек, разом обернулись.

Позади стоял Ксавье.

– Сир, шатры готовы. И воины ждут, чтобы вы расставили караулы на ночь, – проговорил мальчик, не позабыв скромно и учтиво поклониться принцессе.

Впрочем, возможно, он кланялся лишь для того, чтобы ни его рыцарь, ни девушка не заметили, какое странное выражение было в этот момент на лице оруженосца.

– Спасибо, Ксавье. Иду.

В эту минуту Эдгару хотелось обнять и расцеловать мальчика. Слава Богу! И теперь никогда и ни в коем случае не садиться вот так, рядом с ней. Он еще не настолько рыцарь, чтобы влюбиться в даму и не желать до нее дотронуться. Да и рыцари наверняка желают. А менестрели просто врут!

Когда он вошел в свой шатер, Ксавье уже приготовил их походные постели.

– У меня очень странное чувство, – сказал он, когда они, молча поужинав хлебом с ломтиками ветчины, улеглись на стеганые подстилки. – Может, я просто выдумываю, но мне все эти два дня кажется, что кто-то едет за нами следом.

Эдгар вздрогнул и попытался сквозь темноту различить лицо мальчика.

Но луна еще не взошла за наполовину откинутым пологом шатра, а разожженные стражей костры были недостаточно близко.

– С чего ты это взял? – спросил молодой человек.

– Не знаю. Лошади странно ведут себя ночами: вслушиваются, фыркают, иногда Брандис ржет, причем очень сердито. Он никогда так не ржет, если чует диких зверей, это только, если поблизости другие лошади. К лошадям свиты он вроде уже привык. И еще… Вчера, когда мы выезжали из той корчмы, в кустах неподалеку что-то треснуло, и оттуда стаей вылетели птицы. А ведь едва рассвело. Но это все, конечно, ничего еще не значит.

– Кто его знает! – задумчиво проговорил рыцарь, на всякий случай тронув рукой лежавший рядом меч.

– Но вы не подумали, что я трушу? – с некоторой тревогой тут же спросил мальчик.

– Ты? – Эдгар усмехнулся. – Да тебя и всей армией Саладина не напугаешь! Спи, Ксавье. Если нас и впрямь кто-нибудь преследует, мы это скоро узнаем.

Однако весь следующий день прошел спокойно, и обе короткие остановки, которые сделали за этот день путники, и сам их путь не принесли никаких неожиданностей.

После вчерашнего приключения Беренгария, казалось, стала относиться к Эдгару с большей симпатией, чем раньше. Он, как всегда, ехал впереди отряда, и она то и дело его нагоняла и заводила какой-нибудь разговор, выбирая, впрочем, самые невинные темы – ни о сарацинках, ни о рыцарской манере поведения больше не было сказано ни слова.

«Что ей надо? – рассуждал про себя Эдгар. – Ей приятно, что я вчера так глупо показал, как она мне нравится? Скорее всего. Любая женщина, влюблена она в кого-то или нет, все равно хочет, чтобы все остальные мужчины тоже ее любили. Это мне и отец говорил, и Луи. Ах, был бы он на моем месте! Ему-то ничего б не стоило осадить эту капризную красавицу. Может, он бы ей и наговорил всяких восхищенных слов, как положено рыцарю, да только уж головы бы не потерял и не мучился от того, что не знает, как с ней говорить, как сесть рядом, как поклониться».

Ехавшая позади них королева Элеонора, казалось, ничего не замечала, но кузнец отлично понимал, что на самом деле она все отлично видит. И, скорее всего, попросила его вчера помочь Беренгарии как раз для того, чтобы посмотреть, как красавица-принцесса поведет себя в обществе молодого красивого рыцаря. Ну да, чтобы не дать разгореться тайному пожару, лучше самой его разжечь! Элеонора привыкла всегда управлять ситуацией и не собиралась менять своих привычек.

Впрочем, внимание королевы вдруг привлек Ксавье. Она подозвала к себе мальчика и довольно долго ехала с ним рядом, о чем-то расспрашивая. Это насторожило лжерыцаря и даже слегка напугало его. Он понимал, что Элеонора слишком умна и не может не заметить, как мало он похож на обычных рыцарей. Если уж Беренгария отчасти это заметила! Что, если у Элеоноры возникли подозрения? Только этого не хватало!

– О чем ее величество говорила с тобой? – спросил он вечером у Ксавье.

Мальчик в ответ только пожал плечами:

– Она меня расспрашивала, каким образом я стал вашим оруженосцем, кем был прежде, как попал в замок барона. Представляете, сир Эдгар, она ухитрилась заметить, что я хромаю, хотя видит меня почти все время только в седле. Спросила, что с ногой, и долго восхищалась вашим отцом, который взял меня к себе в замок, хотя и не был виноват в том, что собаки чуть не отгрызли мне ногу!

– А обо мне она что-нибудь спрашивала?

– Ни слова, – взгляд Ксавье был как всегда прям и спокоен, он уж никак не мог лукавить. – Ничего про вас не спросила. Только сказала, что из всего отряда вы и я лучше всех держимся в седле.

Эдгар облегченно перевел дыхание:

– Да, тут мы с тобой не уступим настоящим рыцарям и настоящим оруженосцам. Но еще лучше нас ездит верхом сама королева. Она и не устает как будто. Какой же она была, скажем, в двадцать лет, а? Вот скажи-ка, мальчик: будь она молодой, ты бы в нее влюбился?

– Я и так уже почти влюбился в нее, – на губах Ксавье мелькнула и пропала странная улыбка. – А вот вы, ваша милость, по уши влюбились в Беренгарию!

Настоящему рыцарю следовало бы разгневаться на пажа за такую дерзость, однако Эдгар был не настоящий рыцарь, а потому он просто расхохотался в ответ на наглую выходку оруженосца.

– Как же мне было не влюбиться, когда я случайно увидел ее чуть ли не голой! Я тебе говорил: это когда она стерла ноги о седло. Кстати, твои штаны ей оказались впору. Коротковаты, но так и лучше – не торчать же им из-под ее платья! Да, что говорить, она мне нравится. Но я ведь не полный идиот. Моя голова и так последнее время держится на шее не слишком прочно – охота была лезть в чужую шкуру! А если я еще и положу глаз на невесту короля, можно сразу заказывать по мне поминовение в каждой встречной церкви.

– Перестаньте! – с испугом воскликнул мальчик. – Ничего с вами не случится. Все рыцари влюбляются в дам, и им за это ничего не делают. А вы бы женились на ней, не будь она невестой короля?

– Конечно, – с деланной серьезностью ответил Эдгар. – Не будь она невестой короля и принцессой, а я простым кузнецом, я бы обязательно на ней женился.

Ночлег вновь прошел спокойно, тем более что они заночевали на большом постоялом дворе. Это была уже центральная Франция, с наезженными дорогами, распаханными полями и ухоженными виноградниками, с деревнями, окружившими мощные рыцарские замки. На другой день путникам впервые попались на дороге вооруженные воины, назвавшиеся стражей здешнего барона. Воины спросили приезжих, кто они и куда едут по земле их сеньора. Эдгар сообщил, что сопровождает знатных дам из Англии в Святую землю, где одну из них ждет супруг, состоящий в свите английского короля. В доказательство молодой человек показал полученный от Элеоноры перстень с гербом Лесли Вилрода. Воины, похоже, совсем не разбирались в геральдике, но не стали задерживать пилигримов.

К вечеру, однако, дорога изменилась. Поля вокруг сменились густыми рощами, а вскоре за пологим холмом начался уже настоящий лес. Росли здесь в основном буки и вязы, попадались дубы, стоявшие особняком и широко распластавшие вокруг себя причудливые кроны. Меж корней деревьев росла густая трава, солнце обильно проникало сквозь листву, и солнечные зайчики весело отплясывали вокруг, то и дело прыгая на седла путников, касаясь их лиц, щекоча ноздри лошадей.

Эдгар велел ехать плотнее, и двоим воинам занять место в конце отряда, который прежде замыкали пажи с запасными лошадьми на поводу. Этот нарядный лес почему-то внушал юноше все большее беспокойство, и более всего ему не нравилась мысль, что придется здесь и заночевать: едва ли скоро вновь покажутся обитаемые места.

Они ехали лесом около двух часов, когда вдруг чуткий Брандис стал нервничать и зафыркал, сердито дергаясь под седлом. Казалось, он что-то услышал, либо учуял своим острым нюхом – все хорошие охотники знают, что у лошади обоняние куда острее, чем у любой собаки.

«Была бы другая дорога, не мешало бы свернуть! – подумал Эдгар. – Но если это опасность, то в любом случае она впереди. А Ксавье говорил, что кто-то едет следом за нами. Хотя, что им стоило обогнать нас хотя бы во время нашей последней ночевки?»

– Думаю, нам надо остановиться!

Это сказала Элеонора, неожиданно оказавшаяся почти бок о бок с Эдгаром и уже натянувшая поводья своего коня. Ее лицо не выражало никакого беспокойства, но стало как будто острее. Глаза блеснули холодным, почти хищным блеском.

– Отряд, стой! – крикнул Эдгар.

И почти в то же мгновение на дороге впереди них показались меж деревьями фигуры всадников. Их было человек тридцать, никак не меньше. Впереди на сером в яблоках коне красовался высокий человек в шлеме, целиком закрывавшем лицо, в богатом, с золочеными пластинами гамбезоне и с копьем внушительных размеров.

– Приказываю вам остановиться! – крикнул он густым, хрипловатым голосом.

– Мы и так уже остановились, – спокойно ответил Эдгар и тихо скомандовал своим: – Воины, в круг! Закрывайте женщин.

Вот уже во второй раз, как и во время схватки с лесными разбойниками, он обнаружил в себе странную перемену: понимая, что им всем грозит смертельная опасность, юноша не испытывал никакого страха. Напротив, все в нем будто собиралось, сжимаясь в кулак, наполняя тело новой силой, а сознание неясной, но очевидной жаждой – жаждой схватки! Высокий дух его предка рыцаря из Оверни вновь пробудился в Эдгаре.

– Мессир Луи Шато-Крайон! – гаркнул меж тем человек в закрытом шлеме. – Я знаю, что это вы во главе отряда.

– Ничего подобного! – резко ответил юноша, сумев даже не показать своего удивления (откуда они могут знать, кто был послан королем Ричардом за его невестой?) – Вас обманули: меня зовут Эдгар Лионский. А теперь я хочу услышать, кто такой вы, мессир, и по какому праву останавливаете нас?

– По праву силы и по приказу, данному мне тем, кому я служу! – столь же резко ответил незнакомец. – Вам не обязательно знать мое имя, вы лишь должны подчиниться мне. Нас почти вчетверо больше, и вам не справиться с моим отрядом, сир… как бы вас ни звали! Вы должны передать мне даму, которую сопровождаете, и тогда я ручаюсь словом рыцаря, что не причиню вреда вам и вашим воинам.

– Словом рыцаря ручаются рыцари, а не разбойники! И уж не думаете ли вы, что вас не узнать под шлемом, Бодуэн Годфруа?

Эти слова произнесла королева Элеонора, и в тот момент Эдгар не узнал ее голоса – он стал еще более низким и неожиданно жестким, почти, как у мужчины. Она оставалась рядом с начальником отряда, спокойно и презрительно глядя на чужого предводителя.

Тот, кого она назвала Бодуэном Годфруа, был явно обозлен и озадачен, но еще более его поразило само присутствие королевы.

– Ба! – вскричал он, пытаясь за дерзостью скрыть смущение. – Никак не думал, что вы еще способны пуститься в такой длинный путь, ваше величество.

– А я не сомневалась, что ты способен исполнить любой гнусный приказ, Бодуэн. И отлично знаю, кому ты служишь. На тебе нет белого плаща с красным крестом, но ты – тамплиер, и приказывает тебе великий магистр Жерар де Ридфор [30]. Я всегда знала, что он враг короля Ричарда, но не думала, что он устроит против него открытый заговор!

Эти слова сперва, казалось, напугали Годфруа. Он явно испытывал трепет перед Элеонорой, как и все, кому приходилось когда-либо иметь с ней дело. Однако деваться тамплиеру было уже некуда.

– Я разговариваю с рыцарем, а не с вами, ваше величество! – крикнул он. – Рыцарь Лионский, выполняйте приказ или умрете!

– Так уж сразу и умру? – насмешливо воскликнул Эдгар. – А, может, я буду не первый?

– Вперед! – взревел тамплиер, махнув рукой своим всадникам.

В то же мгновение Элеонора вскинула руку. Эдгар даже не заметил, когда она успела зарядить арбалет, но стремительность, с которой она выстрелила, показала, как хорошо королева владеет этим оружием. Бодуэн Годфруа рухнул с седла, не успев даже охнуть. Стрела, пробив гамбезон и кольчугу, вошла ему прямо в сердце.

Остальной отряд, растерявшись, замер. И Эдгар тут же этим воспользовался.

– Женщины, за деревья! – скомандовал он. – Пажи с ними, остальные – за мной!

Это был единственный выход. Смешаться с врагами, слиться в бешеной схватке, тогда они не успеют, в свою очередь, пустить в ход луки и арбалеты.

На этот раз он точно обрушил свой боевой топор и в первый, и во второй раз. И его уже не поразил и не ошеломил вид и запах крови, брызнувшей ему прямо в лицо. Лязг железа, крики людей, грохот столкнувшихся щитов, все это словно было некогда знакомо, словно будило в душе старые струны. Он дрался второй раз в жизни, но ему казалось, что он дерется сто лет подряд.

И вдруг на весь лес прогремел звук рога. Громадная тень пронеслась между стволами буков и сбоку обрушилась на вражеский отряд. У тамплиеров вырвался крик ужаса – им показалось, что их убивает не человек, во всяком случае, человеческая рука не могла разить с такой скоростью, с такой силой и с такой неотвратимостью.

– Сир Седрик! Господин Седой Волк! – в неописуемом восторге завопил Эдгар, узнавая громадного всадника. – Так вот кто ехал за нами все эти дни!

– Ты сам виноват, негодный мальчишка! – издали крикнул ему Сеймур. – Нечего было искушать меня, соблазнять этим походом! Вот я и увязался за тобой, как старый пес за обозом! Теперь делись со мной славой.

Делиться, однако, было уже почти нечем. Не прошло и десятка минут, как воины Бодуэна Годфруа, видя, какие потери уже понес их отряд, стали в панике разворачивать коней и обращаться в бегство. На земле остались лежать без движения шестнадцать человек. Что до отряда Эдгара, то у него оказался убит всего один воин, и двое были ранены, в том числе один из пажей, нарушивший приказ охранять дам и тоже ринувшийся в бой. Впрочем, за деревьями укрылись только Беренгария и обе придворные дамы – неукротимая Элеонора во все время короткой схватки оставалась на прежнем месте – ее стрелы поразили еще двоих вражеских воинов.

Седрик подъехал к Эдгару и проговорил, нагнувшись в седле и приблизив потное лицо к самому лицу юноши:

– Если после этой битвы ты вообразишь, что побеждать легко, лучше сразу закажи по себе поминальную службу, сынок! Ничто так не опасно для воина, как первая победа.

Старый рыцарь восседал на все том же могучем английском жеребце. Однако в остальном облик его изменился: теперь на нем были боевые доспехи. Кольчуга до колен, сработанная из таких толстых колец, что весила наверняка в два раза больше обычной, была надета по старой моде – поверх гамбезона, что делало и без того громадную фигуру сира Седрика похожей на настоящую железную скалу. Вместо кольчужных чулок ноги рыцаря защищали кожаные штаны с нашитыми ниже колен медными бляхами, да толстые кованые наколенники.

Круглый шлем с небольшим выступом и бармица довершали этот военный наряд. Что до вооружения, то здесь обнаружилось, что вкусы старого рыцаря и Эдгара совпадают: Седрик тоже предпочитал мечу боевой топор, только тот был у него совершенно немыслимых размеров. Лук, колчан, кинжал у пояса – вот и все снаряжение, а все припасы уместились в небольшой кожаный мешок, притороченный к седлу.

– Ваше величество! – проговорил командир отряда, оборачиваясь к неспешно подъехавшей королеве. – Позвольте представить вам бесстрашного человека, который, вероятно, только что спас нас всех: это сир Седрик Сеймур.

– Седой Волк! – воскликнула Элеонора, рассматривая богатыря с любопытством и некоторой настороженностью. – Хоть вы, сир, и затаились в лесах близ Кентербери, о вас многие слыхали и мне много чего рассказывали. Я слышала, что вы – удивительный воин. Но увидеть такое уж не рассчитывала. Мой сын Ричард не возьмет меня с собой в битву, а больше так не сражается никто. Только вы! Я – королева Элеонора.

– Элеонора Аквитанская. Я тоже слыхал о вас немало, – голос старого рыцаря не выдал ни волнения, ни подобострастия. – По правде сказать, я не верил менестрелям, которые поют, что вы все еще хороши и можете понравиться мужчине. Теперь вижу: не так уж они и вруливы.

– Слава Богу, что хоть старики вроде вас еще это признают! – не смутившись и не растерявшись, парировала Элеонора. – Вы тоже сейчас доказали, как важно начинать жизнь с хорошего разбега. Думаю, вам лет не меньше, чем мне.

– Больше.

– Значит, поживем еще, сир! Я от всего сердца благодарю вас за помощь. Поедете с нами дальше?

Старый рыцарь чуть заметно улыбнулся:

– Вы королева и можете приказать.

– В данном случае предпочитаю просто спросить. Едете?

Седой Волк махнул рукой, в которой все еще держал окровавленный по середину рукояти топор:

– Раз уж я протащился через половину Франции, то стоит, пожалуй, доехать и до Мессины. Одна благодарность ее величества может к этому подвигнуть. А если еще дадите верному вассалу поцеловать вашу руку, дело будет решено.

– Тоже мне просьба! Могли бы и золота попросить. Хотя его все равно нет. Посему даю то, о чем просите. Вот.

Королева подъехала вплотную к старому рыцарю и жестом одновременно изящным и небрежным протянула ему свою узкую руку. Перчаток она не носила.

Седрик, осторожно нагнувшись, коснулся губами темных жилок, слегка вздувшихся на светлой коже. Руку Элеоноры украшало одно-единственное кольцо: крупный серебряный перстень с прямоугольно ограненным смарагдом и двумя крохотными гербами, отчеканенными по обе стороны камня.

– Какой необычный! – проговорил Седой Волк, невольно задержав взгляд на перстне.

– Обручальный, – спокойно глядя ему в глаза, ответила королева. – Но ни один из двоих моих мужей не обручался им со мною.

Седрик выпустил руку королевы, не задав больше никаких вопросов – он почувствовал, что она едва ли ответит, начни он ее расспрашивать о загадочном кольце.

В это время к воинам подъехали Беренгария и придворные дамы, и начались восторженные изъявления чувств, от которых все трое героев битвы – королева и оба рыцаря с радостью сбежали бы, но бежать было некуда.

– Вперед! – приказал, наконец, Эдгар. – До заката неплохо бы выехать из этого леса.

– «…Следует позаботиться о том, чтобы ни один брат Ордена, могущественный или не могущественный, слабый или сильный, возжелавший возвыситься и постепенно возгордившийся, не остался безнаказанным». Эти строки из Устава тамплиеров я помню наизусть. Помню, потому что они как ничто иное свидетельствуют о лживости тех, кто этот Устав составлял. Разве могущество, упомянутое в этом правиле, уже не есть возвышение, равно, как и сила? И разве можно говорить о наказании за гордость? Кто определит грань гордыни и простого уважения к себе? Один Господь! Но ведь не Он же по уставу Ордена будет наказывать того, кого Магистр и Совет сочтут виновным в гордыне? И этим духовным лицемерием и не соответствием между внешним и внутренним пронизано все, что связано со страшным Орденом, само название которого говорит о духовной связи с сатаной.

– Что вы говорите, ваше величество?! Каким образом слово «храмовник», произошедшее от слова «храм», может иметь связь с врагом рода человеческого?!

От изумления Эдгар позабыл обо всякой учтивости и перебил королеву.

Они – Элеонора, сир Седрик и сам Эдгар – сидели в шатре, который за час до того воины установили на берегу довольно широкой реки, к которой отряд выехал вечером, миновав наконец опасную лесную чащу. Искать брод в наступивших сумерках было бессмысленно, и командир приказал устроить ночлег на большой прогалине, отделявшей лес от реки. Он тут же предложил Седому Волку ночевать в его шатре, на что Седрик без особых церемоний согласился. И оба рыцаря нисколько не удивились, когда в шатер заглянула Клотильда Ремо и сообщила о желании ее величества провести вечер в их обществе. Скорее мужчин удивило, что Элеонора, соблюдая этикет, послала вперед придворную даму, а не явилась запросто сама – в условиях похода она вообще почти начисто забыла обо всяческих условностях и вела себя так, как ей того хотелось.

За ужином им прислуживал один Ксавье, которого они не опасались, и тогда-то завязался разговор об их загадочных преследователях. Элеонора хорошо знала Бодуэна Годфруа, знала о его принадлежности к ордену тамплиеров, и у нее уже не оставалось сомнений, что именно тамплиеры угрожают сейчас ей и юной невесте ее сына. Впрочем, оказалось, что и Седрик немало слыхал об этом ордене. Во всяком случае, на изумленное восклицание Эдгара ответил именно он, заметив, что королева колеблется.

– Ее величество, верно, раздумывает, стоит ли посвящать такого юного воина во все эти тонкости, которые могут задурить голову да еще, не дай Бог, подорвать уважение к рыцарским орденам? Но раз уж вы, миледи, назвали имя покровителя храмовников, то стоит и договорить до конца. Видишь ли, сир Эдгар, для тебя слово «храм» связано с верой нашей в Господа Иисуса Христа. Но ведь бывают и другие храмы… Знаешь ли ты, как полностью называется орден тамплиеров, вернее, как он был назван при его создании?

Юноша покачал головой:

– Я о них вообще ничего не знаю. Слыхал что-то когда-то краем уха, но толком ничего сказать не могу.

Седой Волк усмехнулся:

– Вот они и пользуются тем, что толком о них никто ничего не знает! Их имя: «Бедные рыцари Христа и Храма Соломонова».

– Стоп! – завопил кузнец, вновь забывая о приличиях. – А при чем тут в таком случае Христос?! Ведь храм Соломона был по сути своей еврейской синагогой, да потом его разрушили. Только одна стена осталась. Это-то я знаю.

Тут вмешалась Элеонора, которую возмущение юноши сильно позабавило:

– Все это так, милый рыцарь. Но только это была не простая синагога. В нынешних своих синагогах евреи просто собираются послушать проповеди раввинов, а пуще того всякий вздор, да обсудить, как еще лучше копить деньги и ссуживать их христианам под более высокие проценты. По талмудическому закону совершать священные жертвоприношения евреи могли лишь в одном только месте, как они утверждают, указанном им Богом: в этом самом храме Соломона. По пророчеству Христа Храм спустя сорок лет после распятия Господа был разрушен, и более иудеям негде приносить жертвы. А без этого они пока не могут, как им бы хотелось, объединиться вместе и овладеть миром. Не знаю, ведомо ли тебе, что мессия, которого они ожидают, не признавая Господа Нашего Иисуса, должен войти в мир через Золотые врата этого храма. А кто этот их мессия, как не Враг Господень, Антихрист? Когда он придет, конец света будет уже близок!

– Впервые вижу женщину, которая так много знает о тех вещах, в которых мало что смыслят и мужчины! – почти не скрывая восхищения, проговорил Седрик.

Совершенно неожиданно, глянув на него, Элеонора вспыхнула и, видимо, сама этому удивилась. Она даже провела рукой по своему лицу, словно желая согнать с него непрошеную краску. Потом ответила:

– Я и при дворе моего отца герцога Аквитанского, и при дворе обоих моих супругов общалась со многими образованными людьми. Со мною беседовали и священники, и поэты, и самые разные мыслители. Я знала епископа Бернара [31], и именно он рассказывал мне о тайне храма Соломона, под которым, как полагают, был сокрыт Ковчег Завета, обретение которого евреи связывают с приходом своего мессии. Епископ Бернар, когда я по глупости вздумала спросить, отчего же так ненавидят Господа те, кого Он некогда сделал избранными, напомнил мне, как Иисус сказал иудеям: «Ваш отец – дьявол!» [32] Те, кто был избран, перестали быть иудеями и уверовали в Спасителя. Те же, кто ответил Пилату: «Кровь Его на нас и на детях наших!», открыто признали своего подлинного отца. Им-то и нужен алтарь для жертвоприношений. Жертвоприношений сатане!

Эдгар слушал совершенно ошеломленный. Хотя он и умел читать, хотя и ходил в церковь и прилежно слушал проповеди, то, что сейчас говорила королева, стало для него совершенным откровением. И в душу закрался невольный страх.

– Так что же, – тихо спросил он, когда Элеонора умолкла, – тамплиеры построили замок на месте этого самого храма, чтобы готовить приход Антихриста?!

Она покачала головой, а Седрик рассмеялся:

– Вот что значит молодость! Парень забирает куда круче епископа Бернара! Пока никто не знает, почему им понадобился замок на том самом месте. Они ведь называют себя добрыми христианами. Дело было так: когда почти сто лет назад рыцари первого крестового похода, среди которых был и твой предок знаменитый Эдгар Овернский, освободили Святую землю от власти неверных и основали там государства, в эти земли потянулись вереницы паломников, чтобы поклониться Гробу Господню. Ну а раз появились паломники, то явилось и множество всякого рода разбойников, от сарацин до своих же бывших воинов, которые нападали на паломничьи караваны и грабили их. Ну и однажды, а было это при короле Иерусалима Балдуине Втором, в королевский дворец явились несколько рыцарей. Главного меж ними, это я помню, звали Ги де Пейен. Он-то и сказал королю, что желает из самых благородных побуждений создать орден, рыцари которого станут охранять дороги от разбойничьего сброда. И королю это, конечно же, понравилось. А так как его дворец стоял вблизи развалин соломонова храма, хитрый де Пейен заявил, что лучше всего ордену обосноваться поблизости. И ведь поначалу они и вправду просто охраняли дороги и громили разбойников! Потом, когда их стало больше, принялись сопровождать в Святую землю караваны пилигримов, беря за это разумную плату. И жили по самым строгим правилам, в духе христианского смирения. Правда, хватали через край. К примеру, ели по двое из одной миски, чтобы, значит, у одного не было вкуснее, чем у другого! Тогда бы уж отчего не кругом вокруг корыта? Прости меня, Господи! И вот так вот проповедуя нищету, богатели, будто золото на них с неба сыпалось! Тридцати лет не прошло, а замки у них были уж не только в Святой земле, а в Португалии, во Франции, в Арагоне. Да где только не было! Короли, герцоги, рыцари жертвовали им кучи богатств, но, думается мне, так много они бы все равно не накопили – может, охраняя дороги, они и сами собирали с них дань? А может, и того похуже: теперь уже многие открыто говорят, что тамплиеры, живя бок о бок с сарацинами и маврами, научились многим чернокнижным штукам и умеют наколдовывать золотишко. Сейчас все наши короли и герцоги вместе взятые беднее одного этого ордена, а его тайная власть и могущество поистине неизмеримы.

– Но для чего им столько богатств, если они до сих пор изображают, что их братья живут в нищете? – все более и более изумляясь, спросил Эдгар.

Седрик лишь сердито сморщился, и на этот раз вместо него ответила Элеонора:

– Я же говорила о том, что между внешним их обликом и тем, что они на самом деле – настоящая бездна. Но дело ведь и не только в этом. Богатство нужно не отдельным братьям ордена, а ордену в целом. Груды золота, черная магия и… не хочется думать, что еще, – все это для них путь к настоящей власти, той власти, о которой не может мечтать ни один король – о власти над миром. В честном бою ее не завоевать, и не может быть такой армии, которая помогла бы удержать абсолютную, всеобщую власть. Но грустный опыт человечества показывает, что можно покупать целые земли и платить всем и каждому за послушание. А если к тому же… – тут она умолкла, видимо, испугавшись своей мысли, но продолжила, – если к тому же их первый замок не зря выстроен на месте, где иудейские жрецы левиты приносили жертвы и это место имеет некое магическое значение для них, то они, возможно, хотят власти куда более прочной и более страшной, чем просто власть земная.

Некоторое время путники молчали, углубившись каждый в свои мысли. За откинутым пологом шатра уже опустилась настоящая ночь. Безветренная, звездная, она была напоена покоем. Цикады начали свою монотонную песню, одна за другой вступая в хор, и от их пения стало казаться, будто черный, полный призраков лес отступил далеко-далеко, опасность осталась в позабытом прошлом, а мир наполнился надежным, добрым покоем. Слышно было, как фыркают привязанные неподалеку лошади и посмеиваются меж собой двое воинов, несущих караул возле костра. Изредка в реке всплескивала рыба. Однако на душе у людей не мог воцариться покой.

– Ладно, – проговорил наконец Эдгар. – Как я понял, эти самые тамплиеры строят самые сатанинские планы. Притворяются, что молятся Господу, а сами служат Его врагу. Но от нас-то, от нас чего им надо?! Чем им помешает брак короля Ричарда с принцессой Беренгарией? Для чего этот Бодуэн Годфруа хотел ее похитить?

Королева и старый рыцарь переглянулись. Затем Седрик пожал плечами:

– Тут я мало что понимаю. Поскольку у них свои интересы в Святой земле, можно предположить, что укрепление государства крестоносцев им вовсе не нужно. Может, они даже не хотят, чтобы христиане вернули себе Иерусалим. А в таком случае для них было бы славно, если бы Ричард Львиное Сердце покинул Мессину, но двинулся не в поход на восток, а вернулся в Англию. И это вполне могло бы случиться, получи он известие, что его невеста оказалась в руках этих разбойников. К тому же, – тут Седой Волк искоса глянул на Элеонору, – к тому же не только невеста, но вместе с нею и его матушка!

– Ну, это, надеюсь, мой сын пережил бы! – живо отозвалась Элеонора. – Ричард любит меня, но он умеет делать правильный выбор. Едва ли даже такие негодяи, как магистр Жерар де Ридфор и его приближенные, решились бы на убийство королевы, не будь в этом крайней необходимости, а уж чести моей явно ничто не угрожает, в чьих бы руках я ни оказалась!

Она расхохоталась и, жестом подозвав сидевшего у порога шатра Ксавье, протянула ему свой кубок:

– Воды, мальчик! От смеха даже в горле пересохло. Что до цели господ тамплиеров, то, боюсь, они могли замыслить и кое-что похуже того, что предположил сир Сеймур, хотя это предположение самое естественное. Но, возможно, у них был другой план: скажем, они перебили бы весь наш отряд, захватили Беренгарию и меня, а потом какой-нибудь доблестный рыцарь с алым крестом на белом плаще во главе десятка воинов разбил бы шайку разбойников и освободил нас. А потом привез к Ричарду в Мессину. И тогда отважного освободителя ждала бы горячая благодарность короля, он стал бы к нему приближен, получив полное его доверие.

– И что бы, по-вашему, этот освободитель сделал потом? – спросил Седрик. – Убил короля? Или стал внушать ему свою волю – в чем и как поступать?

– Никто и никогда не сможет ничего внушить моему сыну! – спокойно возразила Элеонора. – Но, конечно, человек, которому он доверяет, может давать ему советы. А советы бывают всякие. Я не знаю, что произошло бы, получи тамплиеры такую возможность. Знаю только, что добрых намерений у них не бывает.

Эдгар тоже налил в свой кубок воды (вина они в этот вечер выпили только по одному кубку) и задумчиво посмотрел на своих спутников. В шатре горела свеча, но она стояла на подставке позади беседующих, и лишь контуры их лиц были обведены светлой мерцающей линией.

– Однако, ваше величество! – вдруг воскликнул кузнец. – Если все так, как вы сейчас предположили, то ничего бы у тамплиеров не вышло. Вы ведь узнали Годфруа. И вы бы сказали королю, что похитители и освободители – одни и те же люди.

Она улыбнулась, но холодной и жесткой улыбкой.

– А вот это был уже крайний случай, сир Эдгар. И в этом случае магистр без раздумий приказал бы убить меня и покрепче внушить принцессе, что если она скажет королю что-нибудь лишнее, и его и ее ждет верная смерть! До сих пор эти люди ни перед чем не останавливались. И я думаю, утренняя встреча в лесу может оказаться не единственным уготованным нам сюрпризом.

– Думаете, они снова попробуют? – Эдгар глянул в темный проем, за которым мирно мерцали звезды и шумела река. – А впрочем, пускай! Теперь, когда с нами Седой Волк, я совершенно спокоен.

– Я была спокойна с самого начала, – произнесла Элеонора, поднимаясь со стула. – Я верю в Бога и знаю, что Его волю ничто не может изменить. Нужно поспать, господа, – добавила она затем уже самым обычным тоном. – Выступим пораньше. За рекой, думается мне, еще долго придется ехать лесом. Да ведь еще и брод найти нужно. Доброй вам ночи!

И она вышла, на пороге обернувшись и слегка подмигнув мужчинам. Впрочем, и Седрику и Эдгару показалось, что это относится не к ним ко всем, а лишь к малышу Ксавье, проводившему королеву детским восхищенным взглядом.

Шторм бушевал уже почти сутки. Тучи рваными клочьями сплошь закрывали небо, и если днем тусклое пятно солнца еще проступало иногда сквозь этот мрак, то ночью различить звезды было невозможно – иной раз две-три искры мелькали в черных разводах, но что это были за светила, к какому созвездию они принадлежали, не мог определить даже самый опытный мореход.

Так закончилась зима и начиналась весна года одна тысяча сто девяностого от Рождества Христова, года, когда христианский мир собрал все свои силы, стремясь освободить поруганную святыню, вновь захваченный мусульманами Святой Иерусалим, отплатить за десятки тысяч убитых и замученных христиан, за оскверненные храмы, за огонь, пожравший десятки жилищ. Никогда еще до этого времени мулюк Салех-ад-Дин, прозванный франками Саладином, хитрый и расчетливый предводитель магометан, не испытывал такого трепета перед огромной силой, сплотившейся уже не под разными знаменами разрозненных государств, но под единым знаком Креста.

Страшная буря на Средиземном море, разыгравшаяся в первый день весны, потопила не один десяток кораблей. Те же, которые устояли перед нею, долгие часы мотались среди бешеных волн, не находя пути, удаляясь от берегов, к которым плыли.

Эта буря застигла и корабль, на котором за несколько дней до того прибыли в Мессину граф Луи Шато-Крайон, граф Анри Шампанский и его родственница принцесса Алиса.

Как ни спешили путники, стремясь открыть двум великим королям то, что узнали о заговоре против них, однако в Мессину они прибыли слишком поздно – им сообщили прямо в гавани, что Ричард и Филипп-Август со своими войсками успели покинуть Сицилию и направились к берегам Палестины, к неприступным стенам древней Птолемиады, которую крестоносцы называли Сен-Жан д’Акрой.

Море в это время было уже неспокойно, но Луи твердо заявил, что не станет ждать, и если его спутники решат остаться, он поедет один, не взяв с собою никого из охраны. Он надеялся, что в этом случае граф Анри сумеет чуть позже довезти Алису до лагеря Филиппа, и что тот простит своего посланца, понимая, какую важную весть Луи ему доставит. Молодой человек умолчал о новости, которую ему успели рассказать в Мессинском порту словоохотливые моряки: они сообщили, что вслед за кораблем Ричарда Львиное Сердце, прежде всей его армии, отплыл корабль прекрасной Беренгарии Наваррской, на котором находилась и английская королева Элеонора. Таким образом, он уже знал, что Эдгар сумел выполнить его просьбу, а значит, самому Луи выгоднее явиться не перед королем Франции, который будет вправе гневаться на него за проявленную медлительность, а перед королем Англии, которому нужно будет всего лишь объяснить, отчего невесту к нему привез не совсем тот рыцарь, которому он это поручил. А, может быть, размышлял Луи, Ричард и не признал подмены. В таком случае сообщение о заговоре ассасинов будет для него куда ценнее извинений и объяснений, и внешнее сходство двух рыцарей не слишком заинтересует пылкого короля.

Граф Анри задумался было, однако решил ехать вместе с графом Шато-Крайон. Кто знает, не станет ли шторм спустя несколько дней еще страшнее, кто знает, сколько вообще он продлится, и не закончится ли за это время осада Акры? Конечно, вряд ли закончится, ну а вдруг? И тогда ищи потом царственного родственника на пути к Иерусалиму! А отправиться туда с небольшой охраной, через земли лишь очень условно освобожденные от сарацин, вряд ли безопасно. Словом, старший и более опытный путешественник согласился со своим молодым спутником, и уже на другое утро корабль, не поменяв парусов, которые, впрочем, были не сильно потрепаны в дороге, лишь пополнив запасы воды и продовольствия, отчалил от мессинской гавани, держа путь к берегам Палестины.

Но буря рассудила по-своему. К вечеру ветер усилился, перешел в настоящий ураган, и взбешенное море атаковало дерзкое судно, стремясь во что бы то ни стало его потопить.

К счастью, это было не случайно нанятое судно. Корабль, новенький, прочный и быстроходный когг [33], построенный в Германии, принадлежал самому графу Шампанскому – он купил его пару лет назад и тогда же нанял себе кормчего – опытного морехода, родом тоже германца по имени Вильгельм, по прозвищу Вилли Рыжий или Вилли Морской. По его же словам, этот храбрый малый родился на корабле, вырос на корабле и провел на корабле большую часть жизни.

Он был хорошим кормчим, этот Вилли Рыжий, хотя, сказать по правде, его волосы были скорее ярко-золотистые, вьющиеся и такие густые, что издали походили на большую шапку. Никакой шторм не страшил Вильгельма: он хорошо знал, на что способен его корабль, и вот уже почти сутки, будто совсем не испытывая усталости, выдерживал вместе с коггом страшные атаки волн, каждый раз ухитряясь с помощью одного лишь рулевого весла поставить судно так, что волна не валила его, а вскидывала себе на спину, а затем сбрасывала, словно досадуя, что с этой затесавшейся среди моря скорлупкой никак не удается совладать…

Благодаря ловким маневрам когг не только оставался целым, не только не набрал в трюмы воды, которая бы неизбежно потянула его ко дну, но даже сохранил свою единственную мачту, хотя огромный квадратный парус Вильгельм не только приказал убрать сразу, едва шторм начал усиливаться, но велел вообще отцепить от перекладины и, свернув, спрятать под палубу. Громадное промокшее полотнище стало бы слишком тяжелым и под напором ветра могло переломить перекладину, а то и саму мачту.

Семеро матросов когга (лишь один из них, самый старший и опытный, дважды всего на час-два сменял кормчего, когда шторм чуть-чуть ослабевал) по приказу Вилли привязали себя к мачте, однако каждый при этом стоял на своем месте: двое у одного, двое у другого борта, один ближе к носу, двое ближе к корме. У всех были в руках кожаные ведра, и в случае надобности они принимались поспешно сливать с палубы воду, хотя вертикальные отверстия фальшборта позволяли волнам почти беспрепятственно перекатываться через судно.

Вилли Рыжий понятия не имел, что такое морская болезнь, зато большую часть его моряков выворачивало уже не по одному разу. Лишнее говорить о путниках: свита и охрана графа Шампанского уже в первые часы бури почти вся забилась под кормовую надстройку, в довольно просторное углубление, что отделяло палубу от единственной небольшой каюты. Спуститься в мрачный трюм многим казалось еще страшнее, чем оставаться на мечущейся под ногами палубе.

Граф Анри держался дольше всех, но через девять-десять часов после начала бури худо стало и ему. Пользуясь тем, что рыцарям, сопровождаемой им даме и ее единственной служанке была предоставлена каюта, он скрылся в ней и, упав на койку, провел долгие часы в тех же нестерпимых мучениях, что и все остальные.

Впрочем, не все. Луи, как и его молочный брат Эдгар, не боялся качки, но, в отличие от Эдгара, давно это знал, а потому если шторм страшил его, то только потому (и это было естественно), что корабль мог не выдержать и в конце концов потонуть, а это уж никак не входило в планы молодого крестоносца. Не входило еще и потому, что рядом была Алиса, и он уже не раз и не два подумал, что сам-то в случае чего сумеет умереть без страха в душе, но на том свете никогда не простит себе, что не сумел спасти принцессу. К его изумлению, Алиса тоже не страдала морской болезнью. Правда, она сидела в каюте белая, как платок, который все время сжимала в руке, но эту бледность вызывал страх, а не дурнота.

Когда же в каюту ввалился граф Анри, и его стало корчить на койке так, будто он вот-вот собирался умереть, девушка вскочила и в ужасе бросилась к Луи, довольно удачно сохраняя равновесие, хотя палуба изо всех сил норовила убежать у нее из-под ног.

– Пойдемте отсюда! – закричала Алиса. – Ради Бога, мессир граф, пойдемте отсюда! Лучше туда, на палубу!

– Но там опасно! – возразил Луи, уже не раз выходивший, чтобы справиться у кормчего, куда они все-таки плывут. – Вас может смыть волной, может ударить о борт или о мачту.

– Но я же пойду с вами вместе! – жалобно воскликнула принцесса. – О, Луи, пожалуйста, выйдем на воздух. Не знаю, что делается с моим дядей и со всеми остальными, со мной этого не происходит. А смотреть на это ужасно! Вам ведь не плохо?

– Совсем нет! – ответил рыцарь, хотя минуту назад не был в этом так твердо уверен: многочасовая качка в конце концов вызвала легкое головокружение и у него. – Идемте, если вам угодно.

Выбравшись из каюты и переступив через руки, ноги, тела скорчившихся под выступом кормовой надстройки воинов, молодые люди сразу попали под струи хлынувшей через борт воды. Луи подхватил Алису под руки и поспешно шагнул с нею к мачте. Здесь было безопаснее всего, к тому же было за что держаться – мачта внизу была обмотана несколькими веревками – эти веревки помогали матросам работать на палубе, не рискуя вылететь за борт.

Возле мачты юноша и девушка заметили еще одну человеческую фигуру в облепившей тело насквозь мокрой одежде.

– Боже мой! Да ведь это же Эмма! – вскричала пораженная принцесса. – А я и не заметила, как она ушла из каюты… Эми, милая, так ты тоже не испытываешь этой страшной болезни?

Девушка подняла голову со сведенными судорогой, совершенно синими губами и попыталась улыбнуться:

– Нет, мадам, мне тоже очень худо. Но сидеть в каюте или лежать под этим навесом куда хуже, чем стоять. Так хоть я пытаюсь качаться вместе с палубой! Кто совсем не боится ни качки, ни этих жутких волн, так это кормчий. Только посмотрите на него!

С того места, где они стояли, была хорошо видна палуба кормовой надстройки, и над ней возвышалась крепкая фигура Вильгельма Рыжего, который стоял у руля будто приклеенный, не теряя равновесия даже тогда, когда очередная могучая волна била его прямо в грудь. На фоне сине-черных рваных туч его голова горела как золотой венец древнего германского божества. А когда небо вдруг вспыхивало и в нем возникала огненная трещина молнии, вся фигура кормчего, облепленная мокрой одеждой, очерчивалась ярким оранжевым контуром и казалась вдвое больше.

– Есче час, и этот буря бутет кончится! – крикнул Вилли, заметив людей возле мачты. – Наш корапль – хороший корапль, с ним ничего не станет! Госпота, восле вас – бочка с вода. Кто-нипуть принесите мне сюта ковшик. От этот соленый фолны софсем сохнет горло!

Луи понимал, что исполнить просьбу морехода должен именно он, но даже ему страшно было подумать о том, чтобы подняться наверх, туда, где и фальшборт был ниже, и держаться было не за что, кроме руля. А как же оставить Алису одну?

И тут юная Эмма отцепила ковшик от бочки, намертво приделанной к мачте, согнувшись, с большим трудом вытащила втулку и, наполнив ковш, бесстрашно оторвалась от своей опоры. Луи и Алиса с ужасом смотрели, как хрупкая девушка, шатаясь, балансируя свободной рукой, карабкается по боковой лесенке, проходящей на уровне борта.

Пока служанка поднималась, волны раза три хлестали ей прямо в лицо, и, скорее всего, в медный ковшик попало немало соленой воды. Однако кормчий Вильгельм, улыбаясь в свою короткую светлую бороду, ловко взял посудину из рук Эммы и, поднеся ко рту, с удовольствием осушил.

– Карашо! Храпрый девушка! Спасибо! Но лутше хотить вниз.

Тут уж Луи решился кинуться навстречу Эмме и, подхватив ее на руки, доставил назад к мачте. Служанка без сил опустилась на бочку, а Алиса отблагодарила рыцаря улыбкой. Ее лицо все еще было очень бледно, и россыпь веснушек горела на нем, будто цветы, вдруг высыпавшие на снегу. И все равно она казалась прекрасной, как никогда – мокрая, с прилипшими к щекам рыжими кудрями, с этой испуганной улыбкой и блестящими глазами, полными то ли слез, то ли соленой воды…

И Луи вдруг забыл о правилах куртуазного обращения. Эмма сидела, опустив голову, кормчему уж точно было не до них, но если бы в это мгновение их видели и сотни людей, молодому рыцарю было все равно! И Алисе, кажется, тоже. Слившись губами, он и она отпустили веревку, намотанную на мачту. И очнулись, когда новый толчок рухнувшей на них воды опрокинул обоих на палубу. Однако на этот раз им не было страшно – он и она почему-то расхохотались. Ответом было изумленно испуганное восклицание Эммы и обиженный рокот грома – похоже он обиделся на то, что его перестали бояться.

Вилли Морской не ошибся: спустя примерно час ветер начал стихать, и волны сделались заметно ниже. Шторм слабел на глазах. Тучи прорвались сразу во многих местах, их лохматые клочья как-то незаметно разметались, открывая темное закатное небо. Солнце садилось, окрашивая горизонт в багровые тона.

И на этом багровом горизонте прорисовалась высокая береговая линия.

– Я так и думаль, што занесет нас именно сюта! И это не самое плохое. Мокло занести хуже!

Кормчий давно уже приказал матросам отвязаться от мачты и подозвал старшего, чтобы тот сменил его у руля, а сам спустился с кормовой надстройки.

Луи только теперь подумал, что в течение суток Вилли ничего не ел, да и выпил скорее всего только этот ковшик воды пополам с морской солью. Но вид у него был бодрый и веселый.

– А у вас софсем нет морской болеснь. Как у меня. Вы мокли бы быть моряк. Но вы рыцарь. Тоже карашо. Прафта, што вы хотили в поход с император Фридрих?

– Правда. Это был один из двух самых великих воинов и полководцев нашего времени. Теперь такой остался один. А что это за берег? Или пока непонятно?

Вильгельм усмехнулся. Его мокрая шевелюра воинственно вздыбилась вокруг загорелого, блестящего от воды лица.

– Што непонятно? Это остров Кипр. Отсюда не такой уж далеко до Палестина. Только придется захотить в порт: у нас нушно будет осматрифать борта и рулефой весло. И может быть укреплять машта.

Луи вздохнул. С одной стороны, Кипр это хорошо – это все же христианская земля, хотя местные греческие князья и не любят крестоносцев. С другой стороны – снова задержка!

– А для чего непременно в порт? – спросил юноша кормчего. – Пристали бы к любому берегу, где есть удобная бухта. Нам ведь не нужно пополнять запасы провизии и воды.

Вилли Рыжий посмотрел на рыцаря так, как смотрят на ребенка, который пока не понимает простых вещей.

– Утобный бухта утобно и не только тля нас! Вы ше снаете, што во многий земля есть береговой право.

Береговое право! Тут Луи все понял. Да, по соглашению между многими прибрежными странами, имущество выброшенного на берег корабля законно принадлежало тому или тем, кто его находил. Если корабль не выбрасывало, а просто прибивало к берегу, право тоже действовало. Действовало при условии, что никого из владельцев и команды корабля не оставалось в живых. И жители многих прибрежных селений, бедные рыбаки и крестьяне промышляли тем, что попросту грабили потерпевших крушение, а то и просто приставших к их берегу после сильной бури мореходов. Иной раз даже зажигали ложные маяки, заманивая корабли на мель или на скалы. Опытные моряки обычно знали, в каких местах такое может случиться, и не шли на огонь маяка, покуда не светало и не было возможности убедиться, что впереди действительно гавань, а не полоса рифов, на которых их ждет гибель. Разбойники, захватив судно, убивали всех, кто на нем был, и выкидывали трупы в море – ведь иначе им было не воспользоваться береговым правом и не завладеть грузом корабля. А на купеческих галерах и барках добра обычно хватало. И на всех участников шайки, и на сеньора, владельца прибрежной земли, который, отлично зная о промысле своих селян, брал с них солидную долю «выброшенного морем» богатства.

– Вы правы, Вильгельм, – вздохнул молодой человек. – Лучше не рисковать. На нашем корабле не написано, что он не купеческий и не везет никаких товаров.

– А если бы и написано? – махнул рукой кормчий, кажется принявший эти слова всерьез. – Тумаете, расбойники умеют читать? Та для них и сам корапль, и парус, и машта – все тобыча. Лутше прихотить в гавань.

И с этими словами кормчий зашагал к носовой надстройке, с которой рассматривать берег было удобнее. Однако, проходя мимо Эммы, все еще сидевшей на бочонке с самым измученным видом, мореход бросил на нее внимательный взгляд и улыбнулся.

– Храпрый девушка! – повторил он. – И красивый.

Платье Эммы, насквозь мокрое, облепило ее так, что Вилли мог оценить не только красоту и свежесть ее личика, но и все прочее, чем наградил ее Бог. Луи и Алиса заметили этот взгляд и улыбку и вновь покатились от смеха. Но бедная Эми ничего не поняла. Она была совершенно невинна…

Однако приблизившись к одной из кипрских гаваней, молодой рыцарь и пришедший в чувство граф Анри Шампанский подумали, что, кажется, безопаснее было бы высадиться на безлюдном берегу, подальше отсюда. Даже издалека им стало очевидно, что в порту идет сражение.

Вильгельм Рыжий сразу узнал это место – то был порт богатого города Лимасола, известного обширной торговлей, богатыми винодельнями, а также частыми появлениями и бесчинствами кипрского князя. Этот князь по имени Исаак вызывал отчаянную ненависть и местных жителей, и еще более приезжих, потому что умудрялся брать дань со всех и за все что угодно, дочиста разорил некоторых купцов и несколько ремесленных цехов, имевших неосторожность с ним поссориться. Кипр был его вотчиной, и жил он в старинном городе Амафунте, однако в близлежащий Лимасол наведывался постоянно – его привлекала возможность облагать данью, а проще говоря, безнаказанно обирать приплывавших сюда многочисленных купцов. Жадность и тупость князя раздражали многих, но до сих пор с ним никто не воевал – на Кипре были хорошо укрепленные крепости и неплохая армия.

– Что за дьявольщина?! – воскликнул, стоя бок о бок с Луи, граф Анри. – Не сарацины же приплыли сюда и высадились на кипрском берегу? Но там определенно дерутся – я вижу, как горят портовые укрепления. И кажется… Ну да! Дым и над крепостью! Что будем делать? Отойдем в море, чтоб не вмешиваться в то, к чему не имеем отношения?

Луи нахмурился:

– А вы уверены, мессир, что не имеем? Кто мог совершить нападение на Кипр? Если неверные, то наш христианский долг вмешаться, хоть греки нас и не жалуют, и их церковь не ладит с нашей. Если же это не сарацины, то кто? Простите, но мне приходит в голову одна странная мысль…

– И какая? – с живостью спросил граф Анри.

– Мы с вами отплыли из Мессины, ведь так? Король Филипп-Август отплыл за три дня до нас. Он, конечно, успел пройти на своих кораблях тот участок моря, где потом бушевал шторм. А вот Ричард Львиное Сердце уехал всего за день до того, как мы прибыли. Помните: мы оказались в мессинском порту вечером, в последний день февраля, а корабли короля Англии, как нам сказали, вышли в море поутру, даже ближе к полудню. То есть он опередил нас меньше, чем на сутки. Значит, как и мы, был застигнут штормом. Велика ли возможность того, что его корабли тоже могло вынести ветром и волнами к острову Кипр?

– Это надо спросить Вилли, – задумчиво проговорил граф Шампанский. – Хотя, пожалуй, я заранее соглашусь, что это возможно. Ну и что же с того? Вы полагаете, мессир Луи, что Ричард принял греков за сарацин, а Лимасол за Акру и вступил в битву?

Молодой рыцарь продолжал в задумчивости смотреть на берег, а когг меж тем все шел и шел к окутанному дымом пожара порту.

– Король Английский не раз и не два видел сарацин, – сказал Луи. – И он уж никак не спутал бы с ними греков. Но я отлично помню, как эти самые греки встречали отряды крестоносцев на пути к Палестине. Не спорю – толпы рыцарей и воинов, чаще всего голодных – тяжкое бремя для любого края. Однако это все же не дает права разбойничать и нападать на пилигримов! А о князе Кипра Исааке поговаривают, что он не зря носит еврейское имя! Это глупый, подлый и жадный негодяй. Что если он решился напасть на прибитые бурей корабли?

– В таком случае, он сошел с ума! – воскликнул граф Шампанский. – Кто же не знает знамени английского короля, и кто же настолько дурак, чтобы вступить в бой с Ричардом Львиное Сердце?

– Что там происходит? – послышался за спиной рыцарей голос Алисы.

Она успела переодеться в каюте и стояла, закутавшись в длинный светлый плащ, искусно расшитый французскими лилиями. На волосах, еще влажных, но расчесанных и красиво уложенных в прическу, блестел узкий золотой венец.

– Ты приготовилась ко встрече с женихом, Лис? – спросил граф Анри, чуть подмигнув Луи.

– А разве мы уже у берегов Палестины? – спокойно возразила принцесса. – Я просто привела себя в порядок. Тебе не нравится, дядя?

– О нет, ты великолепна! Так что будем делать, а, мессир Луи?

– Высаживаемся. Пристать лучше всего не в самой гавани, а где-нибудь рядом. Вон в той бухточке, скажем, где сгрудились только рыбачьи лодки. Вряд ли там будет опасно. Оставим дам на корабле, под охраной, а сами двинемся в город и разузнаем, что к чему. Жано я оставлю на корабле – он до сих пор не очухался после качки. А вы возьмете Виктуара?

– Возьму, – граф Шампанский оглянулся через плечо на своего оруженосца, как ни в чем ни бывало державшего наготове его кольчугу и гамбезон. – Он отошел, кажется, скорее меня. Только нужно добыть лошадей.

– Да, лошади не помешают, – согласился юноша. – Хотя на крепостные стены, если дойдет до того, их не потащишь. Только вот можно ли сейчас найти их? Ах, ну почему я послушался вас, мессир Анри, и оставил во Франции моего абиссинца!

В ответ на это сдержанный граф только хмыкнул, а Алиса в испуге всплеснула руками:

– Что вы! За такой длительный шторм лошади просто сошли бы с ума! Я думаю, вы с дядей и так добудете себе коней – если их нельзя купить, то наверняка можно найти тех, что уже без всадников.

Столь хладнокровное замечание лишний раз убедило Луи, как разумна и тверда умеет быть Алиса, и это придало ему надежды: «В конце концов она не станет сходить с ума, когда узнает о Беренгарии… И если я ей и в самом деле нравлюсь, то… то… Бред конечно, но с другой стороны, ведь женился же Ги де Лусиньян на королеве Сибилле![34]»

Предположение принцессы оправдалось – рыцари, сойдя на берег, вскоре отыскали себе коней, и достались они им почти за бесценок. В порту, где уже никто ни с кем не сражался, где, судя по всему, и не было настоящего сражения, потому что не видно было убитых, тем не менее, царила паника: кто-то из прибывших сюда ранее купцов поспешно грузил свои товары обратно, явно собираясь отплыть, другие, напротив, стремились поскорее сложить привезенное добро на телеги и вывезти за пределы порта. Кругом бегали, вопя на самых разных языках, полуголые невольники и купцы, увешанные сумками и мешками. Несколько построек в глубине порта, очевидно складские сооружения, горели, и едкий дым, тянувший оттуда, придавал этой всеобщей суете и беготне особенно драматический вид.

В самой гуще толчеи опытный взгляд Анри тотчас выделил толстого купца-грека, который с помощью невольника пытался увести подальше от причала шесть или семь отличных лошадей, явно восточной породы. Граф тотчас махнул рукой своему спутнику и оруженосцу, и они мигом добрались до всей группы.

– Лошади продаются? – спросил Анри, тряхнув в воздухе кожаным кошелем.

– Да, да! – радостно завопил грек на неплохом французском. – Берите хоть всех, прекрасные рыцари!

– На всех нам втроем не уехать! – возразил Луи. – Нам нужны три коня, но к ним необходимы еще седла и упряжь.

– Есть! Все есть на моем корабле! – торговец был счастлив продать хотя бы часть груза. – Эй, Джакоп, живо на корабль и тащи сюда лучшие седла, уздечки, все тащи! Я почти ничего с вас не возьму, добрые рыцари! Но не пропадать же в этой ужасной свалке таким прекрасным лошадкам!

– А что здесь происходит? – спросил молодой человек, разглядывая одного из коней, косившего на него большим темным глазом. – На Кипр кто-то напал?

Грек в сердцах махнул рукой и выругался на своем языке. Но затем вновь заговорил по-французски:

– Да все этот проклятый обжора и дурак! Все здешний князь, этот Исаак, чтоб ему гореть в аду, да в самом жарком пламени! Я сам из Антиохии, господа рыцари, а потому могу говорить все, что хочу. От него и раньше никому жизни не было, ни местным, ни нам, приезжим. Если бы здесь не было такой хорошей торговли, то и ноги бы моей не было на этом острове! Но надо же хоть голову на плечах иметь! Вчера бушевала сильнейшая буря. Вдруг в тумане к острову приближаются корабли. Много, не меньше пятнадцати. Три из них разбились о скалы, и не все люди сумели спастись. Когда же все оказались в порту, выяснилось, что на них приплыл доблестный английский король со своим войском.

Анри и Луи быстро переглянулись.

– И что же? – спросил граф Шампанский.

– Да то, что сначала этот дурак просто не велел их пускать! То есть приказал, чтоб они вообще не приставали здесь – пускай, мол, плывут, куда хотят, а нам крестоносцев не надо… А корабли-то потрепаны бурей, им нужна вода и все такое… Это ж надо! Христианин называется! Ну, король Англии все равно пристал со своими кораблями. Тогда к нему приезжают люди от князя и заявляют: «Хочешь, мол, здесь пробыть сколько-то, плати дань! А нет – так тебя и твоих людей скинут в море!» [35] А ведь еще раньше Исааку доложили, что за путешественник к нему приехал, и король предлагал ему встречу, чтобы обо всем договориться, и посланные объясняли, что едет-то его величество в Палестину, а сюда его просто буря загнала. Пара деньков, и корабли отчалят. Так нет: «И встречаться мне с этим воякой незачем, и оставаться ему на два дня не дам! Пускай платит или всех перетоплю!» Кому понравится такой прием? Король тут же высадил на берег своих рыцарей и воинов, и хотя их с ним всего-то около трех сотен, они как метлой вымели из порта кучу княжеских всадников. И, вот увидите, еще часок-другой, и возьмут город. И весь остров возьмут – велика-то твердыня! Оно и хорошо – терпеть такого сукина сына, как этот князь, уже всем надоело. Но мне-то, мне-то нужно торговать! О, Пресвятая Дева Богородица! Надо же было приплыть именно сегодня! Мало того что в бурю у меня сдохли пять отличных лошадей, так еще и тут не до торговли…

– К городу, скорее! – вскричал Луи, едва купленные ими кони были оседланы. – Не то нам останется только поздравлять победителей…

– Вы уверены, что хотите сражаться? – спросил Анри, настигая ускакавшего вперед молодого рыцаря. – Я редко отказываюсь помахать мечом, но ведь мы с вами не подданные короля Ричарда.

– Я хочу участвовать в походе! – ответил, не оборачиваясь, Луи. – И хочу, чтобы король Ричард принял меня под свое знамя в случае, если мой король останется мною недоволен.

О том, что у Филиппа-Августа могут быть основания для такого недовольства, Луи добавлять не стал. Впрочем, Анри и сам вот-вот узнает, что Беренгария Наваррская уже встретилась с Ричардом, и она, а не Алиса станет женой английского короля.

Меньше чем через четверть часа оба рыцаря оказались под городскими стенами, вернее уже на городских стенах, потому что малочисленное войско англичан успело загнать дружины князя Исаака в крепость, и эта крепость вот-вот должна была пасть. Собственно, не задержись Ричард чуть дольше в Мессине и не отправь поэтому значительную часть своей армии вместе с войском Филиппа-Августа, на берег Кипра высадилось бы куда больше его рыцарей и воинов (если бы только памятный шторм не погубил многих из них), и тогда едва ли даже спесивому князю Исааку пришла бы в голову мысль нанести грозному гостю такое непростительное оскорбление. Но, так или иначе, а этот поступок вынудил английского короля вступить в битву (это был именно тот случай, когда Ричард вовсе не собирался воевать, но ему пришлось!), и исход этой битвы был предрешен с самого ее начала, вернее еще раньше, чем она началась.

Когда Анри и Луи, вскинув свои мечи и что есть силы понукая коней, одолели ров, к счастью неглубокий и даже в это время года наполовину пересохший, со стены донесся звук рога, и французские рыцари увидели, как над кромкой стены появилось знамя со львом и короной. В том месте, где они переправились, можно было оставить лошадей, и оба они сразу же решились сделать это, поняв по виду крепости и ее укреплений, что внутри, скорее всего, будет неудобно сражаться верхом, а на подступах к этой твердыне делать уже нечего. Английские рыцари большей частью тоже были пешие, те же, кому посчастливилось довезти своих коней живыми, сейчас покидали седла. Одни карабкались по осадным лестницам, другие стремились к двум подъемным мостам, которые штурмующим уже удалось опустить – оставалось одолеть мощные крепостные ворота.

– Виктуар, ты останешься с лошадьми! – скомандовал Анри. – И если кто-нибудь, неважно, грек или англичанин, или, упаси Боже, сарацин, попытается увести наших только что купленных коней, разрешаю разделить его неумную башку пополам. У нас не так много с собой денег!

И с этими словами он кинулся вслед за Луи, уже успевшим одолеть половину осадной лестницы, хотя при этом он пользовался только одной рукой – взять в зубы меч, как то делали иные из осаждающих, юноша не решился: его молочный брат делал такую заточку лезвия, что был риск увеличить рот вдвое.

На стене, в том месте, куда он поднялся, уже не дрались: защитники крепости, едва выдержав первый натиск, быстро поняли бесцельность сопротивления и устремились вниз по немногим внутренним лестницам. Тех, кто не успевал добраться до этих лестниц, попросту сбрасывали с высоты десяти туаз.

– Ты кто? – крикнул, увидав Луи, какой-то воин. – На чьей стороне ты сражаешься?

– Во славу Святого Креста Господня! – отозвался юноша.

Это был один из девизов крестоносцев, и англичанин приветственно махнул щитом:

– Тогда тебе с нами! Ты француз? Так твой король Филипп, верно, уже в Палестине. Это нас шторм загнал на Кипр, хотя, кажется, от этого будет польза Англии!

Далее они не тратили времени на разговоры. Вновь прогремел рог, и воины кинулись вниз, на узкие улицы Лимасола, где вновь завязалась битва, вернее, возникло беспорядочное сопротивление теснимых от стен защитников города. Первые ворота уже рухнули под напором тарана, и человек пятьдесят английских рыцарей с воплями ринулись на подмогу тем, кто еще раньше одолел городские стены.

– Ричард и Англия! – гремело со всех сторон.

– Во имя Гроба Господня!

– Не посрамим Святой Крест!

Луи почти сразу потерял из виду графа Анри, но не стал искать его. В конце концов, куда он денется? Правда, обычного азарта битвы крестоносец на этот раз не испытывал: что это за битва, когда от тебя просто бегут?

– Интересно, почему же они не сдаются? – мелькнуло в голове юноши. – Наверное, в панике просто некому скомандовать, чтобы объявили о сдаче. Но этак можно пробежать насквозь весь город…

Однако, достигнув широкой базарной площади, за которой начинался сад и высились еще одни стены – стены старинного княжеского замка, Луи наконец увидел настоящую драку. Часть гарнизона крепости укрепилась именно здесь и защищала дворец изо всех сил. Именно там укрылся, не помня себя от страха, злосчастный князь Исаак, которому все еще не хватало ума сдаться и таким образом спасти город от разорения, а себя от позорной гибели.

Луи бегом одолел площадь и часть сада и искренне обрадовался, когда навстречу ему выскочил верзила с кривым мечом. Не ожидая нападения, юноша ударил, и меч противника отделился от рукояти. «Ай да Эдгар! Вот это работа!» – мелькнуло в голове крестоносца в то время, как он уже поднял руку для следующего удара.

Грек, пытаясь заслониться обеими руками, отступил, споткнулся и упал навзничь, но тут же привстал и крикнул на очень скверном французском языке:

– Постой! Я же не нападал!

– А меч у тебя для чего был? – юноша остановился, задыхаясь. – Просто так, помахать?

– Просто для защиты… Ты же христианин, как и я! Чем мы виноваты, что у нас глупый князь? Я обычно охраняю склады в порту, потому и хожу с мечом. У меня жена и шесть человек детей. И тебе охота меня убивать?

Луи опустил меч:

– Иди-ка отсюда! И брось этот огрызок. Думаю, никто тебя уже не тронет.

– Спасибо! – удаляясь, грек обернулся: – Мое имя Иммануил. Я живу сразу за улицей Виноградарей, это там, позади площади. Меня все знают. Если хочешь, рыцарь, приходи вечером. У меня лучшее вино в городе – прямо в порту покупаю, у тосканских купцов!

– Приду! – пообещал Луи.

На ступенях замка его атаковали сразу двое облаченных в доспехи воинов, но и он, и они вовремя поняли, что убивать друг друга не стоит – воины были англичане. И лишь в широком коридоре, позади главной лестницы, где все еще кипела битва, воинственный пыл французского крестоносца был удовлетворен: на него бросились с разных сторон четверо воинов, должно быть, они пытались вырваться из замка. Луи почти сразу одолел одного из них и удачно отступил в стенное углубление, где его не могли достать ни справа, ни слева, так что нападающим приходилось действовать по одному. Дальше дело решало лишь терпение да умение владеть мечом. Впрочем, свалив первого из оставшихся противников, молодой человек увидал, что двух других уже нет: они не стали продолжать схватку и со всей поспешностью кинулись вон из замка.

Битва в коридоре между тем завершилась, и, судя по всему, в замке наконец догадались объявить о сдаче: крестоносцы тут и там собирали брошенное оружие и выводили с разных сторон сдавшихся в плен кипрских воинов. Иные из нападавших успели проникнуть во внутренние покои княжеской твердыни, и их, видимо, поразила изысканная, восточная роскошь этих покоев. Луи помнил, как обычно изумлялись крестоносцы, впервые оказавшиеся в восточных городах, где за резными решетками и дверями дворцов таилось невиданное ими прежде великолепие, где сверкание золота и камней соперничало с блеском драгоценных тканей. Лишь железная воля Фридриха Барбароссы удерживала германских рыцарей от неистового желания хватать все это, набивая дорожные сумки, врываться во все подряд более или менее богатые дома и брать оттуда все лучшее. Гордость и честь крестоносцев император ценил превыше всяких богатств и объявил, что повесит всякого, кто будет мародерствовать и возьмет что-либо сверх добычи, положенной победителям при сдаче того или иного города. Так и сказал: «Повешу всякого!» И никто не сомневался – повесит!

– Всякого, кто вздумает заниматься грабежом и тащить добро из домов, повешу без сожаления! Слышите?! Мы возьмем здесь достаточно дани, чтобы не марать рыцарскую честь и не позориться разбоем! Этот остров отныне наш, и я отвечаю перед Богом за безопасность его жителей! Поэтому горе тому, кто нарушит мой приказ!

«Это что же, старый Фридрих воскрес и явился сюда наводить порядок? – мелькнуло в голове рыцаря. – Но только отчего он командует по-французски?»

Юноша обернулся, и ему явилось великолепное зрелище, которое могло возбудить вдохновение любого менестреля и восхитить не только любую даму, но и любого воина.

Прямо по лестнице, ведущей на второй этаж замка, меж разбросанных тут и там щитов, мечей, стрел, плащей, – верхом на коне, да еще сумасшедшим галопом спускался всадник. Его мощная фигура казалась крупной даже на рослом английском жеребце, а сверкающая серебром кольчуга, надетая поверх гамбезона, еще усиливала это впечатление. Большой шлем, закрывающий все лицо, не заглушал могучего голоса всадника, а окровавленный меч в поднятой руке и брызги еще не засохшей крови на щите с изображением льва внушали страх даже нетрусливым воинам.

Луи тут же узнал его, узнал и с закрытым лицом, уже хотя бы потому, что так отдавать приказания, так мчаться верхом по крутым ступеням, так сидеть в седле мог лишь один человек из тех, кого знал французский крестоносец.

– Слава! Слава королю Ричарду! – закричали кругом английские рыцари и воины.

– Ричард и Англия!

Луи вместе со всеми, кто видел столь неожиданное и столь грозное появление короля, вскинул свой меч в приветствии, однако тотчас задумался, стоит ли ему попадаться на глаза Ричарду. Скорее всего, тот его не вспомнит. А если вспомнит? Ведь рыцарь не знал еще, как произошла встреча Львиного Сердца с его желанной Беренгарией, и что сказал ему Эдгар. Если кузнец, молочный брат Луи, решился выдать себя за него, то как объяснил, что у него теперь другое имя? Если же открыл правду, что куда более в характере Эдгара, то не воспылал ли король гневом к наглому французу, решившемуся передоверить другому его поручение? Да нет, этим Эдгар мог навлечь гнев и на себя. Вряд ли Ричард вообще долго беседовал со своим посланцем, увидав милую невесту. Но и в этом случае он уж точно теперь заметит человека, странным образом похожего на посланца. Нет, сперва нужно выяснить, куда делся Эдгар и как прошла его встреча с Ричардом. После битвы можно будет кого-нибудь расспросить и тогда уже либо самому идти к Львиному Сердцу, чтобы рассказать об угрожающей ему опасности, либо, если на него и в самом деле может обрушиться монарший гнев, доверить это сообщение графу Анри. А как быть с Алисой? А это пускай уж решают граф и… и сама Алиса. Хорошо бы она, узнав о приезде Беренгарии, отказалась от свидания с английским королем. Тогда ему, Луи, предстоит лишь довезти ее до Палестины и, как он пообещал, доставить Филиппу-Августу вместе все с тем же рассказом о заговоре Старца горы против вождей Крестового похода.

Сообразив, что сейчас ему лучше всего будет покинуть княжеский замок и постараться отыскать графа Анри, юноша попятился и, обнаружив боковой проход, ведущий с первой площадки лестницы в коридор, вошел туда. Он собирался найти дверь, которая вывела бы его из замка, либо на худой конец выбраться через окно. И вдруг мимо него почти бесшумно проскользнул какой-то человек. На этом человеке была обычная кольчуга и небольшой круглый шлем – такие шлемы носили чаще всего простые воины-крестоносцы, хотя Луи не раз видел их и на рыцарях – уж кому что по карману… Но что-то в этом воине внезапно заставило юношу резко остановиться и даже посмотреть тому вслед. Что же именно? У Луи была отличная память, и он знал, что ей можно доверять. Но в чем дело? Если он уже видел этого человека, то и что с того? Нет, стоп! В коридоре полутемно, лица толком не рассмотришь. Да тот и прошел так неслышно. О, вот оно! Воины неслышно не ходят – нога в кольчужном чулке, даже если поверх надет сапог, ступает гулко. И наколенники тоже гремят и лязгают. Значит, на воине только сверху обычные доспехи, а ниже что-то, что позволяет ему ходить тихо. И, и… Ах, да! Запах! От прошедшего повеяло каким-то нездешним ароматом, чем-то вроде мускуса. И если этот аромат перешиб запах крови и пота, царивший кругом, значит, он сильный, накрепко въевшийся. Восточный запах. Так пахло… О, Господи! Так пахло от того загадочного и мрачного человека, которого они с Алисой видели в развалинах мельницы. Того, кто вел странный разговор с братом графа Анри!

«Но почему он здесь?! – мысли в голове Луи неслись стремительно, как грозовые облака. – Он же не мог знать, что буря прибьет корабли короля Ричарда к берегам Кипра? Или… Вот оно что! Вот почему он одет как английский воин! Он, скорее всего, каким-то образом проник именно на один из кораблей! И теперь…»

Молодой рыцарь метнулся назад, к главной лестнице. Толпа уже заполнила и центральный портал первого этажа, и саму лестницу. Крики приветствий, грохот мечей, которыми некоторые из рыцарей начали отчаянно колотить по своим щитам, – все вместе слилось в хаотический шум. И вся толпа хлынула и окружила восседающего верхом короля, который как раз в это время стащил с головы свой шлем и, смеясь, что-то говорил нескольким стоящим к нему вплотную рыцарям. Лицо Ричарда, покрытое потом, загорелое и обветренное, с блестящими темными глазами под черными изгибами бровей, казалось сейчас особенно красивым, хотя было привлекательно всегда. Но в те редкие часы, когда на этом лице отражалось уныние или (еще реже) скука, оно выглядело слишком правильным и оттого холодным. В минуты битвы, напряжения, гнева это лицо излучало огонь и несокрушимую силу.

Какой-то человек в богатом греческом одеянии, скорее всего придворный князя, пробрался сквозь толпу крестоносцев и, низко поклонившись, стал что-то долго и горячо говорить королю. Наверняка то были запоздалые условия мира. Условия, которые уже никого не интересовали.

– Да не стану я никого убивать! – прокричал Ричард так, что его было слышно не только греку, но наверняка и половине его воинов. – Если нас больше не тронут, то и мы не тронем никого. Но остров займем весь, и отныне он принадлежит английской короне. Я не хочу впредь, высаживаясь здесь, просить разрешения чинить мои корабли и при этом еще выслушивать грубости! Князю Исааку, или как там его, можешь передать, что его никто не держит и никто не ограбит. Но чтоб уже завтра ноги его не было на моем острове! Что?! Я сказал – вон! Если непонятно, найди переводчика и пускай скажет то же самое по-гречески! А если кто недоволен, передай, что я могу снять с армии запрет грабить город. После того как нас тут встретили, мы, по сути, имеем на это право.

Луи слушал яростные слова короля, а сам искал и искал глазами юркую фигуру ассасина. Он смутно помнил его лицо: очень толстые, почти сросшиеся брови, полные губы, глаза глубоко и близко посаженные, немного выступающие скулы. Но где тут рассмотришь его в такой толпе? А с другой стороны, в этой толпе разве он может решиться напасть на короля? Да и точно ли именно Ричард должен стать его жертвой? Но если не Ричард, то кто? Они там, на мельнице, говорили именно о нем. И, как знать, каким таинственным оружием обладают слуги Старца горы? Что если оно поражает незаметно и бесшумно?

Думая так, молодой человек продвигался вперед, все больше приближаясь к королю. Его уже не пугал возможный гнев Ричарда. В конце концов, что он может сделать с рыцарем Филиппа-Августа, с французом и чужим подданным? Любой ценой сказать ему, предупредить об опасности! Потому что пытаться что-либо сообщить сейчас окружающим короля воинам и рыцарям – бессмысленно. Они разгорячились во время битвы, а сейчас упоены победой, и им не до каких-то там туманных опасений неизвестного им франка.

Вот уже совсем близко Луи увидал покрытый потом и мазками еще не высохшей пены гнедой бок королевского жеребца. С этого расстояния можно уже попробовать окликнуть Ричарда и попросить, чтобы он, по крайней мере, спешился – хотя бы толпа воинов прикроет его. Правда с его ростом голова, да еще и без шлема все равно будет видна!

Луи уже открыл рот, чтобы крикнуть и привлечь к себе внимание, но тотчас так и застыл с открытым ртом. Его вновь шибанул знакомый мускусный запах, и, стремительно оглянувшись, он увидел человека с мельницы. Тот стоял почти вплотную, совсем рядом с французом и так же близко к королю. Стоял, подняв правую руку, в которой была… палка! Самая обычная палка, желтоватая, состоящая из нескольких коленец, точно стебель пастушьей дудки. Длиной она была как обычный большой кинжал и на вид совершенно безобидна. Но Луи вспомнил – именно эту или такую же точно палку ассасин вытаскивал из своей сумки и показывал Гийому Шампанскому. И при этом сказал: «Вот это отправило на покой уже не одного надменного правителя!» Значит, это оружие? Но какое?

Человек с мельницы в это время поднял палку к лицу и взял ее конец в рот. Его толстые губы плотно охватили деревяшку, даже чуть вытянулись вперед, а ноздри раздулись, точно он изо всех сил втягивал в себя воздух. При этом ассасин, вскинув голову, в упор смотрел на всадника. И опыт воина вдруг подсказал Луи: так смотрят только, когда целятся! Эта странная желтая палка сейчас, сию секунду убьет короля Ричарда!

Кричать, предупреждать было теперь поздно. Меч Луи оставался в ножнах, да от него сейчас и не могло быть толку: человек с мельницы за полторы туазы от него – не дотянешься… И лука нет, да и его слишком долго заряжать и натягивать!

Одним движением Луи вырвал из ножен свой короткий кинжал. Эдгар ковал его по образцу старого кинжала своего предка, легендарного овернского рыцаря – трехгранное лезвие, короткая тяжелая рукоять, конец острый, точно игла. Этот кинжал был у Луи еще во время похода с армией императора Фридриха. И потом, когда молодой француз сопровождал выкупленных из плена германцев, один тевтонский рыцарь заметил это оружие:

– Такой кинжал можно очень славно бросать! Он полетит шагов на двадцать и воткнется не хуже стрелы. Не умеешь? Я тебя научу!

И он научил Луи метать кинжал, причем втыкался тот даже в самое твердое дерево, да так, что потом бывало нелегко его вытащить.

Взмах руки, белая искра сверкнула в воздухе. Какой-то рыцарь, стоящий рядом, шумно выругался, потому что человек с мельницы, не отрывая от лица свою палку, вдруг рухнул прямо на этого рыцаря, едва не сбив его с ног. Рукоять ножа торчала из его шеи, прямо из сонной артерии.

– Что это значит? Кто это сделал?

Ричард Львиное Сердце, наконец, соскочил с седла (нет, чтобы раньше!) и в недоумении смотрел на мертвеца. Теперь было хорошо видно, что на ногах человека с мельницы нет кольчужных чулок. Его холщовые штаны были заправлены в обычные кожаные сапоги с узкими голенищами. В таких мягких сапогах можно ходить почти бесшумно.

– Я хочу знать, кого только что убили прямо у меня перед носом, и кто его убил? – повторил король, обводя глазами крестоносцев, удивленных ничуть не меньше, чем он.

– Этот человек плыл на нашем корабле, – откликнулся кто-то из простых воинов, рассматривая убитого. – Говорил вроде бы, что он из Анжу.

– Да? По одежде непохоже. Ну и кому он помешал?

– Это я убил его, – сказал Луи, выступая вперед и оказываясь лицом к лицу с Ричардом.

Теперь в глазах короля появилось уже не простое недоумение. Он даже ахнул и чуть отступил, будто перед ним явилось привидение.

– Ты?! Послушай, парень, такого не бывает! Я же видел, как ты взошел на корабль, и как этот корабль отплыл за четыре дня до того, как вышли в море мои корабли! На Кипр вас никак занести не могло, и ты должен быть сейчас в Палестине! А ты здесь, да еще режешь моих воинов, будто баранов. Как так получилось?!

«Слава Богу, Эдгар жив-здоров! – с невероятным облегчением подумал Луи. – Просто он отплыл в Палестину с французами».

– Ваше величество! – произнес крестоносец, кланяясь. – Вы ошибаетесь. Я…

И тут Ричард сам заметил свою ошибку и расхохотался:

– О Боже! Вижу, вижу! Ты же и впрямь не тот парень, который уплыл с королем Филиппом. Но чтоб мне провалиться – до чего похож, а! Ты что же, родственник этого самого Эдгара? Кстати, мне все это время казалось, что на турнире, где я его уложил, он называл другое имя. Слыхал, что у французов так принято – брать чужие имена из-за всяких дурацких обетов и чужих тайн. И все же… Как зовут его и как зовут тебя?

Несколько мгновений молодой человек колебался. Если сейчас он себя назовет, король, конечно же, вспомнит имя рыцаря с Мессинского турнира. Но выбора не было. Однако, может быть, все же чуть-чуть исказить истину? Совсем чуть-чуть?

– Я – Луи граф Шато-Крайон, мессир. Мой молочный брат Эдгар и в самом деле взял себе мое имя на том турнире. И не только на турнире. Просто я не смог тогда отправиться в поход, и он спасал мою честь. Но ведь ваше поручение он, как я понимаю, выполнил достойно, не опозорив ни моего имени, ни своего?

Ричард улыбнулся:

– Это верно. И в конце концов – ваше право меняться именами, если вам того хочется. Но я никогда не думал, что сходство передается с молоком… Этак подумаешь, пить ли козье или коровье! А теперь, мессир Луи, отвечай: кого и за что ты убил?

Луи глубоко вздохнул:

– Ваше величество! Позвольте прежде, чем я вам отвечу, взглянуть на то, что этот человек держит во рту.

– На эту палку? – Ричард с прежним недоумением взглянул теперь уже на убитого. – Что за штука, не могу понять? А лицо у нашего анжуйца, сдается мне, почти как у сарацина. Ну давай сюда эту штуковину!

– Нет, нет! – Луи протестующе поднял руку. – Я сам. Это может быть очень опасно.

Он нагнулся, резким движением вытащил сначала свой кинжал из шеи трупа, а затем не без труда освободил желтую палку из скрюченных, уже почти одеревеневших пальцев. Палка оказалась полой внутри, а потому необычайно легкой. Но когда Луи попытался заглянуть в нее на просвет, он заметил, что в ней торчит какая-то затычка, что-то совсем светлое, с острым концом, который слегка высовывается наружу. Молодой человек надрезал дерево кинжалом и через несколько мгновений извлек наружу твердый древесный шип длиной в мизинец.

– Это что еще такое? – Ричард готов был вновь рассмеяться, так нелеп показался ему страх французского рыцаря перед обыкновенной колючкой. – Уж не хочешь ли ты сказать, что опасность заключается в пустой палочке и вот в этой иголке от кактуса? Да, здоровая иголка, но если ты станешь меня уверять, что анжуец пытался убить тебя ею, я усомнюсь в твоем здравом уме!

– Он не собирался меня убивать, – Луи видел: король ему не верит, но сам он уже понял, что должно было произойти, а потому говорил твердо. – Еще несколько мгновений, и он убил бы вас. Этот человек – ассасин, слуга

Старца горы. Граф Анри Шампанский, который приехал со мною на Кипр и находится, я думаю, где-то неподалеку, сможет рассказать вам многое об этих ужасных людях.

– Ассасины? – переспросил Ричард, и его лицо сразу стало серьезным. – О них немало слыхал и я. И о том, что они иногда используют для своих гнусных убийств самое необычное оружие, я тоже слышал. Но как можно убить колючкой из палки?

– Очень просто, мессир! – послышался рядом голос графа Анри Шампанского, и тот протиснулся меж воинами, на ходу стараясь отрясти от своей кольчуги и гамбезона какой-то густой белый порошок. – Вот проклятие! Во дворе этого идиотского замка на меня умудрились сбросить мешок с мукой. Это они так защищаются, зажравшиеся южане! Вот что значит богатая земля… Простите, ваше величество. А что до этой самой палки, то я видел, как она действует. В Китае и Индии растет дерево под названием бамбук. Из его полых стволов делают такие вот палки, и некоторые из ассасинов умеют с огромной силой выдувать из них древесные шипы. Только это не кактус, а какое-то иное растение. Его колючки очень твердые. Вылетают они из полой палки с большой силой и летят шагов на сорок. Не верите? Но я сам видел! Шипы ассасины смазывают сильнодействующим ядом. Укола такой колючки можно и не почувствовать, но через несколько минут после него, а то и еще быстрее человек умирает. Если вы все еще сомневаетесь, велите привести сюда овцу, козу, собаку, если не жаль, и я при вас кольну животное этим шипом.

– Моей лошади возле самого дворца какой-то негодяй подрезал ноги! – вмешался стоявший рядом с королем рыцарь. – Жаль скотину, но ее так и так придется добить. Я бы раньше это сделал, да погнался за тем подлецом… Вот если эта колючка добьет лошадь, то все поверят, что человека ею уж точно можно убить.

– Идем!

Ричард подхватил под узцы своего коня и решительно двинулся к выходу из дворца, а следом за ним потекла вся возбужденная толпа. На ходу воины спорили – кто-то верил, а кто-то нет, но всем очень хотелось увидеть, как действует отравленная колючка.

– Стрелять из бамбука я не умею, – предупредил граф Анри. – Поэтому придется просто колоть. О Боже! До чего жалко животину!

Красивый рыжий жеребец попытался привстать, когда к нему подошли люди, но у него были перерезаны жилы на задних ногах, и он тут же вновь завалился на бок, глухо захрапев и бросая на людей беспомощные и отчаянные взгляды. Казалось, конь понимает, что ему теперь не выжить, и просит людей прекратить его мучения.

Анри Шампанский осторожно взял у Луи колючку, бережно обнял шею лошади и быстрым движением воткнул шип возле самого уха. Конь вновь издал глухой хрип, потом вдруг резко привстал, почти сумев опереться на искалеченные ноги. Несколько мгновений он судорожно раскачивался, дрожа всем телом, затем рухнул на бок, едва не подмяв подошедших слишком близко людей. Его голова запрокинулась, шея вытянулась в последнем усилии, на оскаленной морде заклубилась пена. Потом выкаченные глаза остекленели, и животное застыло, уже не шевелясь.

– Пресвятая Богоматерь! – вырвалось у кого-то из рыцарей. – Вот так помрешь, и никто не поймет, какой смертью ты помер.

Луи смотрел на мертвого коня, и почему-то в эти мгновения отчетливо увидал знойный берег далекой южной реки, плывущего по ней человека, его седую голову, словно светящуюся в лучах солнца. Вдруг человек вот так же странно дернулся, как сейчас конь. Он привстал над водой, забился, окунулся с головой, потом весь выгнулся и поплыл. Уже бездыханный. По другую сторону речки, совсем близко, были кусты. Кто знает, прятался в них кто-то или нет? И эта точка, красная точка, будто от укуса москита на шее мертвеца! Почему-то Луи обратил на нее внимание, а остальные нет.

– Я знаю! – прошептал молодой рыцарь. – Я знаю, от чего умер император Фридрих! Они убили его…

Ричард Львиное Сердце твердо взял юношу за локоть:

– Послушай, мессир Луи! Ты видел этого человека раньше? Как ты догадался, что он хочет меня убить?

– Я не догадался, ваше величество! Я это знал.

И крестоносец в нескольких словах рассказал королю о разговоре, который он подслушал в развалинах мельницы неподалеку от Лиона. Однако, он не упомянул ни брата графа Анри, который был участником заговора, но в настоящий момент не представлял опасности, ни Алисы, тоже ставшей свидетельницей памятной встречи изменника с ассасином. Анри Шампанский, оценив деликатность юноши, с чуть заметной улыбкой кивнул ему и добавил:

– В этом заговоре, увы, участвует один из моих родственников, ваше величество. Это может бросить тень на меня, однако я лучше рискну вызвать ваши подозрения, чем не сделаю все возможное, чтобы заговор не осуществился. Ведь цель у негодяев одна-единственная: разрушить крестовый поход, не дать вновь освободить Гроб Господень из рук неверных!

Ричард сумрачно сдвинул брови и в бешенстве топнул ногой:

– Пускай делают, что хотят! Они не напугают меня.

И добавил уже спокойно:

– Но боюсь я их или нет, а в случае моей смерти Саладин и впрямь получит слишком много преимуществ. Однако, неужели султан опустился до того, чтобы пользоваться услугами таких грязных мерзавцев, как ассасины?

Луи пожал плечами:

– Никто не знает, мессир, что за замыслы у Старца горы, кому он служит и служит ли кому-нибудь, кроме сатаны.

– Ну, этому рогатому господину служат и иные рыцари! – воскликнул Ричард. – Ваш молочный брат и моя матушка, которая приехала с ним ко мне в Мессину, рассказали такое, что я теперь в сомнении, где и с кем мне надлежит в первую очередь вести войну… А кстати, мессир граф Шампанский, ваш родственник, спутавшийся со Старцем горы, не член ли какого-нибудь ордена? Что-то мне сдается, что если прежде все дороги вели в Рим, то теперь они все ведут к храму царя Соломона, вернее к его развалинам, на которых ныне выросло новое дьявольское гнездо!

Анри прекрасно понял намек, но он действительно не знал, стал ли его брат Гийом рыцарем храма, он мог это только подозревать, а потому лишь со вздохом опустил голову под гневным взором короля:

– Мессир, в том, что мой родственник… да что уж запираться, мой единокровный брат, сын моего отца от второго брака, в том что он за деньги ли, либо из-за какого-то богомерзкого внушения стал помогать неверным, я, к сожалению, не сомневаюсь. Но стал ли он при этом тамплиером, не имею понятия! И клянусь, узнай я раньше о его связи с посланцами Старца горы, я постарался бы предупредить об опасности прежде всего моего короля – ведь заговор направлен против вас обоих, а точнее – против всех крестоносцев.

– Весело! – проговорил Львиное Сердце, становясь меж тем все мрачнее. – Однако, в конце концов, я надеюсь, мы увидим, кто есть кто. Война, как ничто иное, заставляет всех становиться самими собою, в ее огне сгорает любая фальшивая оболочка. Ну а теперь, мессир Луи, чем я могу отблагодарить тебя за то, что ты отсрочил мою смерть?

Молодой рыцарь ждал этого вопроса и заранее знал, как ответит на него:

– Ваше величество, я прошу лишь об участии в Крестовом походе!

– Ба! Да в нем ты бы мог принять участие и не спрашивая меня! – рассмеялся король. – Тем более, что ты – подданный короля Филиппа. Участие такого отличного рыцаря будет полезно Кресту. Но я хочу сейчас воздать тебе должное за твою сообразительность, отвагу и воинское искусство. Полагаю, среди моих рыцарей, может быть, и найдется десяток умеющих метать ножи, но чтобы сделать это так быстро и попасть так точно… Тут, думаю, тебе не будет равных! Итак, говори, чего бы ты хотел, и ты получишь все, что может дать тебе король Англии.

«А мне-то нужно то, что может дать, к сожалению, король Франции! – не без досады подумал Луи. – Лучше бы это его прибило штормом к берегу Кипра.

Да, но он не сумел бы так быстро захватить остров, хоть у него и втрое больше войска, не гарцевал бы верхом на лестнице замка, и, увы, мог бы не отдать мне Алису, даже спаси я его жизнь! По крайней мере, до тех пор, пока не убедился бы окончательно, что Ричард ни в коем случае на ней не женится».

– У меня есть все, что нужно для похода! – твердо проговорил молодой рыцарь. – Что вы можете мне дать? Золота или серебра? Да к чему мне тащить с собой лишнюю тяжесть? Если останемся живы и победим, даст Бог, поделим достойную добычу. А я награжден уже тем, что стал орудием Божиим – помог Господу сохранить вас, мессир!

В темных, выразительных глазах Ричарда Львиное Сердце появилось в этот момент выражение, которое редко кому приходилось видеть: он смотрел на французского рыцаря уже не просто с уважением, он смотрел на него, как на равного.

– Да будет так! Но в таком случае я просто хочу сделать тебе подарок.

С этими словами он приподнял свою бармицу, засунул руку под кольчугу и гамбезон и, найдя что-то у себя на груди, вытащил блестящий серебряный кружок, а затем снял с шеи толстую цепочку, на которой этот кружок висел.

– Вот. Образок мне когда-то подарил отец. Когда-то, когда мы с ним еще были дружны, и он не заподозрил меня в намерении посягнуть на его трон. Возьми, рыцарь! Образ Богоматери – наш общий священный символ, и я верую, что Она поможет нам в нашем деле. Это простое серебро, без драгоценных камней, без позолоты. Так что это не плата, а дружеский дар. Спасибо, мессир Луи! Ну и раз уж так получилось, сообщаю главное: мы пробудем здесь три дня – быстрее не удастся залатать обтрепанные бурей корабли, да и гарнизон надобно привести в порядок и установить правила выплаты дани, и все прочее, чем заниматься скучно, но нужно. Завтра будет хлопотный день, а послезавтра приглашаю вас, мессир Луи, и вас, мессир Анри, на свою свадьбу! Я был намерен обвенчаться уже в Палестине, но раз приезд туда затягивается, хочу это сделать здесь. Хочу вас видеть вот в этом замке, на моей свадьбе с ее высочеством Беренгарией Наваррской!

– О-о-о! Представляю себе, какое лицо было у графа Шампанского, когда он услыхал это приглашение! Ты ведь не успел сказать ему о том, что узнал в порту. Ну, о том, что к Ричарду еще в Мессине приехала его невеста?

– Да понимаешь… Не то чтобы так уж не успел. Не захотел успевать, вот это будет вернее. Ну а лицо… А знаешь, самое обычное лицо у него было. Он принял все это совершенно спокойно. Мне даже показалось, что его не так уж и удивило сообщение Ричарда. По крайней мере, не расстроило, я уверен. И на свадьбе он был ничуть не менее весел и доволен, чем все прочие. Кстати, я тебя понимаю – Беренгария просто чудо как хороша!

– Ах ты змей! Еще и трунишь надо мною! Скажи-ка лучше, что поделывала прекрасная рыжекудрая Алиса в то время, как вы все пили за счастье ее Ричарда и принцессы Наваррской? Думаю, Алисы не было за праздничным столом?

Этот разговор между новоявленным рыцарем Эдгаром Лионским и его молочным братом графом Луи Шато-Крайон происходил на берегу небольшой мелководной речки, одной из тех, что омывали широкую равнину, раскинувшуюся позади древней Птолемиады. Молодые люди покинули шумный лагерь, где вновь прибывшие отряды англичан обживали шатры и заканчивали оборудовать укрепления, в то время как радостно встретившие их французы, которые и сами добрались сюда недавно, старались дать новым товарищам побольше советов, а кое в чем и помочь им – все уже прослышали, какую страшную бурю пришлось выдержать кораблям короля Ричарда и какую великолепную победу одержал по дороге в Палестину Львиное Сердце. «Шутки ради создал новое королевство! – смеялись французы. – А что ему стоит!»

Посмотреть на подкрепление подходили и другие участники осады – генуэзцы, фламандцы, задиристые датчане. И у всех не сходило с уст имя Ричарда, хотя пару недель назад все они почти столь же радостно, но, может быть, менее бурно приветствовали Филиппа-Августа.

Встреча Луи и его молочного брата произошла в первый же день после прибытия англичан, однако за прошедшие шесть дней у них так и не было времени толком поговорить и обменяться подробными рассказами о своих приключениях – тот и другой почти сразу получили поручения от короля Франции. Луи сразу представил Филиппу-Августу своего молочного брата, само собой умолчав, по какой причине тот оказался под стенами Акры, и не пояснив, что Эдгар Лионский, будучи сыном рыцаря, тем не менее вовсе не рыцарь. Филипп, впрочем, даже не удивился и не задался вопросом, отчего никогда не слыхал об Эдгаре, и не стал ни о чем расспрашивать. Даже если кто-то из его свиты и нашептал ему, что именно друг графа Шато-Крайон привез в Мессину принцессу Беренгарию, французский король предпочел не выказывать до поры неудовольствия или гнева. Он попросту дал тому и другому рыцарям задания: несколько дней подряд они, взяв небольшие отряды конников, ездили на разведку вдоль крепостных стен, оценивая произведенные за последнее время разрушения. Год с лишним осады принес свои плоды: осадные башни, трижды падавшие на акрские бастионы, камни из метательных машин, – все это нарушило мощную и грозную неприступность крепости, повсюду виднелись обрушения, бреши в верхней части стен, рваные выбоины внизу – там, куда били окованные железом тараны. Филипп не случайно отправил разведчиками именно вновь прибывших – свежим глазом легче было оценить серьезность всех этих повреждений.

Иной раз, завидев дерзких разведчиков, защитники Акры принимались стрелять в них со стен, но те легко уходили от стрел, прикрывшись щитами и поспешно отъезжая на безопасное расстояние. Дважды на отряд Эдгара и один раз на отряд Луи нападали конные сарацины – едва французы удалялись от лагеря, те совершали вылазки. Во всех трех случаях крестоносцы успешно отбивались. Впрочем, они старались лишь отразить первый удар, а далее полагались на быстроту своих коней, и те их не подводили.

И только спустя неделю, объехав пару раз весь город со стороны равнины, молодые люди получили возможность отдохнуть и наконец выбрались из лагеря не с отрядами воинов, а вдвоем, чтобы вволю побеседовать. В самом лагере было слишком людно и суетно.

С тех пор как султан Салех-ад-Дин взял Иерусалим и весть об этом потрясла все христианские страны, христиане Востока повели отчаянную борьбу за оставшиеся твердыни крестоносцев. И хотя армия Саладина была несметна и ему при случае (и при выгоде для себя) постоянно помогали мусульманские эмиры разных небольших государств, защитники Креста проявляли такое неслыханное мужество, иной раз в самых отчаянных условиях, что совладать с ними было невозможно. Среди воинов-крестоносцев из уст в уста передавались истории об удивительных подвигах бесстрашных рыцарей.

Одним из первых славили нынешнего правителя Тира маркиза Конрада Монферратского. Тир был осажден армией Саладина уже не первый месяц, его гарнизон и жители изнемогали, когда молодой маркиз с небольшим отрядом рыцарей прорвался в город и объявил, что берет на себя командование и не сдаст крепости, покуда в ней будет, кому сражаться. Султан, за годы войны успевший хорошо изучить все стороны христианской натуры и всегда старавшийся бить в самое слабое место, использовал на этот раз прием жестокий, подлый и безотказный: к стенам крепости привели в оковах оборванного старика, в котором, несмотря на его изнуренный вид и потемневшее от страданий лицо, соратники правителя узнали отца Конрада, взятого в плен в одном из предыдущих сражений.

Конрад поднялся на стену, окликнул отца, пытаясь словами его ободрить, но старый маркиз, как ни убог был его вид, оказался нравом покруче сына:

– Это ты что ли меня утешаешь, мальчик?! – воскликнул он, изо всех сил напрягая голос, чтобы молодой рыцарь расслышал его слова. – И тебе не стыдно? Разве это не честь – страдать за Христову Веру? Разве не должен ты гордиться тем, что твой отец, сделавшись слаб в сражениях, не покинул поле боя, но дрался до конца и попал в плен к неверным, чтобы страданиями искупить наш общий грех – утрату Иерусалима? И ты печалишься об этом, глупец?! А я этому радуюсь! Посмей только сдать крепость, слышишь! Посмей только обменять дряхлого и никому не нужного старикашку на христианский город! Я своими руками выдеру тебя при всех твоих рыцарях, понял?! Меня держат на воде и пресных лепешках, но на это у меня сил хватит прежде, чем я умру со стыда!

Стража, притащившая старого маркиза к стенам Тира, не понимала, что именно он говорит сыну, однако по его тону и гневно сверкающим глазам поняла, что речь старца вовсе не та, на какую рассчитывал Саладин. Пленника потащили прочь, но он успел услышать, как сын вслед ему закричал:

– Ты, верно, подзабыл меня, отец! Как тебе могло прийти в голову, что я сдам город?! Разве он мой? На Святой земле все принадлежит Господу! Будь спокоен: Тир не будет в руках неверных!

После этого молодой маркиз, белый, как известь, с мрачно сжатыми кулаками, с губами, искусанными в кровь, спустился к поджидавшему его у ворот посланцу султана и сказал так спокойно, что сарацин испугался этого спокойствия:

– Передай своему повелителю, что он зря берет на душу еще один грех. Моя святая вера мне дороже отца, матери, всего, что я имею. Да и было бы это не так, я не нарушил бы своих обетов! Если Саладин погубит старика, я получу право именоваться сыном христианского мученика, а это еще больше воодушевит мое войско и подданных!

После этого султан, предприняв последнюю, отчаянную попытку взять город приступом и потерпев неудачу, отступил вместе со всей армией и взял в осаду Триполи, но оттуда был отброшен еще скорее. Пример Тира и бесстрашного Конрада воодушевил защитников этой крепости.

Вдохновился множеством подобных примеров и бывший король павшего Иерусалима. Ги Лусиньян, тоже вкусивший тяжесть магометанского плена и неволи, был выкуплен ценою сдачи одной из прибрежных крепостей и не мог себе простить, что невольно стал причиной такого позора. Правда, крепость была одна из последних – Саладин и так захватил почти все христианские твердыни, но молодой король все равно считал жертву чрезмерной. Кроме того, он не хотел признавать поражения и решился вновь бороться за свой трон. В Тире его встретили холодно: жители не сдавшейся цитадели хотели видеть во главе ее только отважного Конрада. Однако Ги сумел воодушевить многих выходцев из Иерусалима, Бейрута, Яффы и других павших городов и, собрав девятитысячную армию, двинулся к стенам Птолемиады, которую он, как и все франки, именовал Сен-Жан д’Акрой.

Первый штурм защитники крепости отбили с трудом, таким он оказался неожиданным, стремительным и отчаянным, но затем гарнизон укрепился, и началась осада. Весть о ней быстро разлетелась по окрестным городам и странам, унеслась с Востока на Запад, и вскоре к осажденному городу ринулись с одной стороны войска султана, с другой – рыцари и воины чуть не из всех христианских стран.

Птолемиада представляла собой мощнейшую крепость, взять которую было действительно почти невозможно. Она была выстроена на самом берегу моря, и с одной стороны ее неприступные стены отвесно возносились над столь же отвесными, голыми и ребристыми утесами, к которым кораблям опасно было подходить вплотную. С другой стороны, там, где почти до самого горизонта расстилалась равнина, перерезанная несколькими неглубокими реками, по берегам которых росли негустые рощицы, город был окружен глубокими и широкими рвами и обнесен стенами такой высоты, что до их верха не доставали обычные осадные лестницы. Это возле них сгорели замечательные штурмовые башни графа Анри, на которые он истратил чуть ли не все свои деньги. По углам стен еще выше вставали мощные укрепления, с бойницами, с площадками, надежно скрытыми двойными рядами высоких зубцов.

К крепости, правда, можно было подойти с моря: с одной стороны берег образовывал бухту, и там имелась достаточно удобная гавань. Однако вход в нее был прегражден высокой плотиной, выстроенной не одно столетие назад. Оставался лишь узкий проход – два корабля с трудом проходили там бок о бок. В конце плотины не так давно был сооружен мощный форт, с которого лучники и арбалетчики могли легко обстреливать всю бухту, плотину на всей ее протяженности и проход между нею и стеной утесов.

К тому времени, как два великих европейских короля привели свои корабли к осажденной Птолемиаде, прошло уже не менее года. И за это время лагерь христиан успел превратиться в настоящий город.

Вначале каждый отряд поставил шатры на вершинах невысоких холмов, которых на равнине было немало. Вокруг этих холмов вырыли рвы и соорудили деревянные, а кое-где и каменные стены. Потом были вырыты колодцы (вода в реках, особенно в период зимнего половодья, была мутна, и лекари крестоносцев опасались, что она может стать причиной болезней – в лагерях и так немало болели). Бойкие торговцы, явившиеся и с восточной, и с западной стороны (и кого тут только не было!), первыми возвели деревянные дома, в которых устроили лавки. Появились пекарни, две кузницы, разные ремесленные мастерские, вплоть до ткацкого цеха, открытого двумя ловкими генуэзцами, быстро набравшими себе учеников и подмастерьев из числа… сарацин, живших поблизости. На одном из холмов была построена церковь, освященная во имя Святой Троицы, и при ней тут же появилась больница, а затем несколько рыцарей основали общество, занявшееся сбором денег для выкупа пленных христиан, более всего из числа тех, за кого некому и нечем было заплатить. Рыцари-госпитальеры [36] мужественно ухаживали за ранеными, а раненых всегда бывало много: когда не было штурмов и вылазок осажденных, приходилось отражать нападения со стороны равнины. Саладин не дремал и, осторожно избегая генерального сражения, все время старался наносить удары по отрядам, доставлявшим продовольствие, по выставленной на рубежах лагеря охране, даже по небольшим группам пастухов, выгонявших на выпас стада коз и свиней, которых здесь завели достаточно быстро. За прошедший год госпитальерам пришлось лечить и несколько сотен воинов, заболевших неизвестной лихорадкой, от которой около тридцати человек умерли. Появилось кладбище, и тоже в стенах «осадного города» – оставлять могилы своих на возможное поругание неверных христиане не хотели.

Зимою на небольшой базарной площади, которая образовалась между станом Ги Лусиньяна и городком датчан, устроили ярмарку – причем первыми на нее заявились все те же сарацины, привезя самые нужные крестоносцам товары: ткани, масло, корзины, кожаные мешки, конскую упряжь и даже… оружие местного производства!

На естественный вопрос одного из предводителей христиан: «Как это вы продаете нам то, чем мы сможем убивать ваших единоверцев?», купец-сарацин невозмутимо ответил: «Мое дело заработать деньги. Убивать не мое дело. Думаешь, я не продаю оружие Салех-ад-Дину?»

Впрочем, постоянно воевать невозможно. Вскоре между осажденными и осаждающими было достигнуто соглашение прекращать всякие вылазки и нападения в дни самых больших праздников у той и у другой стороны. И появился еще один обычай: в праздники и в базарные дни предводители христиан стали приглашать в свой стан военачальников-сарацин. Те вначале боялись ловушки, но вскоре убедились, что слову рыцаря и впрямь можно доверять, и в дни, оговоренные условиями перемирий, повадились приезжать даже без приглашения.

Иногда они приводили с собой музыкантов. Странные, но приятно звучащие инструменты, на которых те играли, привлекали многих воинов, а прежде всего менестрелей, которым понравились прежде незнакомые, загадочные и сладкие мелодии, и они очень быстро научились исполнять их на своих лютнях.

Привозили торговцы и рабынь – иногда сарацинок, иногда – взятых в плен христианских женщин, которых крестоносцы почитали долгом выкупить. И в некоторых палатках рыцарей, да и простых воинов поселились неприхотливые создания, которым перепоручалась простая ежедневная работа: стирать, прибирать, готовить немудреную пищу. А еще скрашивать мужчинам дни войны.

Многие из тех, кто приехал сюда, не оставив дома жен и детей, сыграли свадьбы. Христиан удивляло, с какой охотой иные сарацинки принимают крещение, чтобы пойти под венец с полюбившимся воином.

Так жил этот необычайный город, в котором царили свои законы, неведомые в обычном мире, отчасти более суровые и непреклонные, но, с другой стороны, более человечные. Среди этих пыльных шатров, меж этих наспех возведенных стен, возле дремавших в тревожной ночной тьме осадных башен возрождался древний дух первых христианских общин, в которых все были братья и сестры, не по названию, а по духу и чувству, где каждый знал, что завтра может умереть за свою Веру, и был к этому готов, где не нужно было клятв – каждый помнил, что да это да, а нет это нет [37].

И в этом удивительном городе пришлось вновь встретиться двум друзьям и молочным братьям, пережившим за последнее время столько опасных и трудных приключений.

– Само собою, Алисы не было на свадьбе короля! – ответил Луи почти тем же полушутливым тоном, каким Эдгар задал свой вопрос. – Мы с графом в тот день, как встретили Ричарда, все ей рассказали. И были очень обрадованы, когда она рассмеялась и осенила себя крестом. И знаешь, что сказала? Она сказала: «Как хорошо, что король влюбился и нашел себе невесту! Не то мой братец Филипп ведь убедил бы его на мне жениться, и мы оба потом страдали. Он никогда бы меня не полюбил!»

– Умная девушка! – усмехнулся Эдгар, бросая в воду камешек. – Ну и что же ты? Почему сразу не объяснился ей в любви?

– В любви? Да после того случая на корабле какие уж объяснения? Все ясно! Но на что мне надеяться?

– Ты ведь дальняя родня королю, как мой отец. Почему бы и нет? – Эдгар искренне недоумевал. – Послушай, Луи, а это правда или враки, что Алиса была любовницей короля Генриха, отца Ричарда? Будто бы Ричард воевал с отцом именно из-за нее?

Луи мог бы обидеться, услыхав вопрос, порочащий даму его сердца, но ни малейшей обиды не испытал.

– Знаешь, – сказал он после некоторого раздумья, – она ведь об этом со мной говорила. Старый король долго ее домогался, и любезный братец в конце концов продал сестру, как сарацинскую невольницу… Что до войны, то уж это – вранье. Нет, война была, но только не из-за Алисы, конечно. Просто Генрих решил, что сын хочет его смерти, а Ричарда оскорбило такое предположение. А к чему ты спросил, братец? Думаешь, коль скоро Алиса утратила невинность, я не должен ее любить?

– Да нет же! Я как раз хотел сказать, что в таком случае Филипп-Август может и не найти ей жениха среди равных. А тут ты!

– Как у тебя все просто. Послушай, вода в реке, кажется, чистая. Не хочешь искупаться? Жарко – сил нет!

Эдгар огляделся. Равнина была пустынна. Лишь над дальними холмами курился слабый дымок – это пастухи варили себе обед, чтобы не возвращаться со стадом в лагерь и после не гнать его обратно. Несколько сусликов, покинув норы, посвистывали на бугорках по другую сторону реки, и их присутствие говорило о том, что с той стороны людей поблизости нет – пугливые зверьки удрали бы, заслышав шаги человека.

И все же кузнец отчего-то насторожился.

– Стоит ли снимать с себя доспехи, когда мы так далеко от лагеря? А вдруг на нас нападут?

– Тогда будем защищаться! – отмахнулся Луи. – Ну не могу я ходить грязный! А мой оруженосец умрет от своей лени, но бочку воды нипочем не натаскает! Я бы поменял его на твоего Ксавье. Такой отличный паренек – сразу видно. Да что ты стоишь? Раздевайся!

Строго говоря, рыцари и не были облачены в доспехи. Ни выступлений, ни нападения противников в этот день не ожидалось, разведчики доносили, что все спокойно, а потому, отправившись пройтись, друзья не надели ни кольчужных чулок, ни гамбезонов, ни бармиц. На них были только кольчуги прямо поверх рубашек, кожаные шапки и шлемы, да и те они уже успели снять и несли, надев на руку. Правда, Эдгар был при своем боевом топоре, а у пояса Луи красовался меч – тут уж не могло быть послаблений, оружие было при всех и всегда.

Вода в реке оказалась на удивление прохладная и действительно чистая – весна только началась, но дожди уже закончились, и грязные ручьи с равнины не замутняли стремительных струй потока. Правда, даже на середине речки было мелко – рослым молодым людям вода доходила только до груди.

Неожиданное исчезновение сусликов первым заметил Эдгар. Монотонный свист зверьков сливался с окружавшей их тишиной, и без него словно бы ничего не изменилось.

– Луи! – шепнул кузнец, хватая друга за руку. – Суслики замолчали!

– Вниз! – крикнул рыцарь и толкнул Эдгара в спину, вместе с ним падая лицом в холодный поток.

Привычный слух Луи успел уловить новый звук, страшно знакомый: тройной звон спускаемой тетивы. Три стрелы пронеслись над самой водой и задрожали, вонзившись в песок берега.

– Ах вы собаки! – взревел Луи, вихрем вылетая на берег и вновь кидаясь в реку, но уже с мечом в руке.

Эдгар последовал его примеру. Трое сарацин, спрятавшихся за камнями по ту сторону реки, успели перезарядить луки и вновь выстрелить, однако юноши разом рванулись в стороны, и стрелы их не задели, одна из них лишь прошила густое облако светлых волос Эдгара.

– Мерзавцы! Ослы обрезанные! Морды сальные! – орал Луи, размахивая мечом. – Да я ваши куриные мозги псам скормлю!

– Гуси темнорожие! – вторил Эдгар, успевший набраться от друга всяких бранных слов, придуманных специально для сарацин. – Мы из вас сейчас сделаем по два сарацинчика из каждого!

Нападавших было пятеро, но двое не с луками, а с мечами. Им, видимо, предстояло пробираться дальше, к лагерю. То были разведчики, высланные впереди небольшого конного отряда. Никак не думая, что двое рыцарей, в которых они стреляли, тут же на них набросятся, сарацины бросились наутек. Луи и Эдгар преследовали их, изрыгая ту же брань и так же свирепо размахивая один мечом, другой топором. Будь на них по-прежнему кольчуги и шлемы, юноши, вероятно, не повели бы себя так опрометчиво. Но, оказавшись в чем мать родила (безлюдность места побудила их снять даже рубашки), оба друга вдруг ощутили себя некими дикарями, не способными рассуждать в мгновения гнева.

Миновав вслед за убегающими небольшой холмик, рыцари выскочили прямо на группу всадников. Тех было человек семь. Несколько мгновений они ошеломленно взирали на двух громадных совершенно голых громил, уже почти настигших бедняг-лучников, неистово орущих, мокрых и разъяренных. Головы обоих пламенели в лучах солнца – то развевались светлые гривы их волос.

– Шайтанлар! Шайтанлар! [38] – завопил один из всадников и что есть силы ударил лошадь хлыстом.

Остальные тоже поспешно развернулись и ринулись прочь, в то время, как те, что бежали, в панике прыгали на своих лошадок, роняя луки и теряя тюрбаны.

Только поняв, что им уже нипочем не догнать сарацин, Луи и Эдгар остановились. Оба задыхались и от бега, и от еще не остывшей ярости, но постепенно до них стало доходить, чем могло закончиться это донельзя нелепое приключение. Они поняли, что избежали смерти чудом, именно чудом, а чудеса бывают не каждый день. Но, понимая это, молодые люди тем не менее тут же представили себе, как все это могло выглядеть со стороны, и их тотчас разобрал неудержимый хохот. Они смотрели один на другого и хохотали все громче.

– Слушай, а… а… ха-ха-ха! А почему… Почему же эти олухи так удирали от нас?! – наконец сумел выдохнуть Эдгар. – Они что же… что же никогда не видели голых рыцарей?

– На невольничьих базарах сколько угодно! – с трудом давя свой смех, отозвался Луи. – Но не с топорами и мечами и не с такими, как у нас были, сумасшедшими рожами! Ты посмотри на себя, посмотри! Ха-ха-ха!

– Что мне на себя смотреть, я лучше на тебя посмотрю – ты точно такой же! Ну и… ну и… ну и вид! Белый, громадный, всклокоченный, глаза, как тарелки! Испугаешься! Да и кто поверит, что люди в здравом уме будут бегать нагишом и гоняться за десятком вооруженных воинов? Значит точно, шайтаны! Ха-ха-ха!

Они уже дошли до реки и вошли в воду, чтобы перебраться на тот берег, где оставили свою одежду, шлемы и кольчуги. И дойдя до середины потока, вдруг увидели, что рядом с их разбросанными по траве вещами стоит юный Ксавье и с ужасом разглядывает эти вещи.

– Ксавье! Ты что это, а?

Эдгар вышел из воды и направился к мальчику.

Ксавье вскинул голову и, тихо ахнув, не сел, а рухнул прямо на хозяйскую кольчугу.

– Мессир… Мессир Эдгар?! А… А я подумал, что вы, что вас…

– Подумал, что нас тут утопили проклятые сарацины! Да ведь так едва и не случилось, честное слово! Ну, успокойся, в самом деле.

– Мы спугнули целый отряд разбойников! – со смехом сообщил Луи, тоже выходя из воды и потрепав юного оруженосца по плечу. – Будут знать, как мешать нам купаться!

– Слава Богу! – прошептал мальчик.

И вдруг залился краской, да так, что покраснела даже его шея.

Он опустил глаза и не поднимал их, пока молодые люди не оделись. Но те были слишком возбуждены, чтобы обратить внимание на странное поведение Ксавье.

– А меня за вами послали! – произнес, наконец, оруженосец. – Вас зовет король.

– Который? – почти хором спросили оба друга.

Ксавье смутился.

– Простите! Я, наверное, поступил неучтиво. Нужно было, наверное, сказать, что вас зовут короли, потому что, по правде сказать, их величества, и Филипп-Август, и Ричард, сейчас находятся вместе, в шатре короля Франции. Но мне передал приказ идти и искать вас французский воин. А ему-то, скорее всего, приказал наш король. Вот я и…

– О, сколько лишних слов! – воскликнул Эдгар. – Прямо не похоже на тебя, малыш. Что это с тобой? Не от того же ты так смутился, что увидал нас с мессиром Луи голышом? Скажи лучше, кого из нас зовет король, или короли?

– Вас обоих! – не раздумывая, сказал мальчик. – Солдат говорил: «Отыщи мессира Эдгара Лионского и графа Шато-Крайон!»

– А короли, значит, ждут нас вместе, да еще в шатре Филиппа-Августа! – проговорил задумчиво Луи. – Выходит, они помирились. А неделю назад, когда Ричард приехал сюда, наш Филипп не желал даже пойти его встретить. Разобиделся, узнав, что тот женился на Беренгарии.

Эдгар рассмеялся, живо вспомнив, с каким смаком французские и английские воины пересказывали друг другу, как неистовствовал французский король, услыхав о женитьбе Ричарда, и как, в свою очередь, бранился Ричард, уверяя, что давным-давно объявил сюзерену [39] о своем намерении отказаться от брака с принцессой Алисой.

– А мне кажется, – заметил кузнец, – что король Франции гораздо сильнее негодует из-за того, что теперь в лагере куда громче славят не его, а английского короля. И все потому, что он сумел завоевать Кипр, взять большую дань и за три дня создать новое государство под властью английской короны. Филипп-Август никак не может пережить, что у него не получаются такие победы. Но ставлю половинку моего седла, что и на примирение первым пошел наш король – он слишком хитер и ловок и понимает, что без союза с Ричардом нечего и думать ни о взятии Сен-Жан д’Акры, ни о походе на Иерусалим.

– Ах, мессир Луи, ездить вам на половинке седла! – подал голос Ксавье. – Именно Ричард пришел нынче утром к королю Филиппу и, говорят, попросил у того прощения за то, что не рассказывал о своей невесте. Даже, говорят, предложил найти достойного жениха в Англии для принцессы Алисы.

– Почему в Англии? – вдруг разозлился Луи. – Во Франции нет женихов, что ли? Ну ладно, вижу, Ричард тоже понимает, что врозь они ничего не смогут добиться. А для чего ему… Для чего им мы с Эдгаром?

– Не знаю, мессиры! – пожал плечами мальчик. – Кто же станет мне это рассказывать?

Ведя такие разговоры, все трое приближались к лагерю и уже видели впереди стены, обносившие временный город крестоносцев, и знамена, веявшие в разных его частях, над шатрами вождей разных армий. И выше всех трепетали на ветру два знамени – английского и французского королей. Причем оба стана располагались ближе всего к крепостным стенам осажденного города. Дерзко и надменно тот и другой короли поставили свои шатры на расстоянии выстрела из арбалета от боевых укреплений врага.

Шатер французского короля был настоящим полотняным домиком, из добротной дорогой материи, пропитанной воском, чтобы сделать ткань непромокаемой. Синий, как закатное небо, расшитый золотыми лилиями, он выделялся бы среди других шатров, даже если б перед ним не возвышался шест со знаменем Франции. Кроме того, шатер был просторным и удобным внутри: его земляной пол в два слоя покрывали ковры, а над постелью короля был подвешен кисейный полог, защищавший Филиппа от насекомых. Несколько сундуков, кресла, дубовая бочка для мытья, дорогая серебряная посуда, – все эти предметы роскоши делали шатер действительно похожим если не на дом, то на довольно уютную комнату, в которой, кроме того, оставалось достаточно места, чтобы здесь могли собраться два-три десятка человек.

В последние три дня Филипп-Август не покидал шатра и почти не вставал со своей кровати: его неожиданно свалила жестокая лихорадка, которой в этих местах переболели уже многие крестоносцы, от которой умерла не одна сотня воинов, оставшихся невредимыми в битвах. Короля лечили французские и датские лекари, приходили и двое сарацинских врачей, которым в лагере доверяли и которых все же заставили перепробовать все приготовленные ими для Филиппа снадобья. Больному сделалось немного легче, он смог сидеть в кресле, у него вновь появился хотя бы какой-то аппетит, но все же лихорадка не отступала.

Страх смерти и боязнь проваляться в постели до конца осады и не заслужить славы, о которой он мечтал, которой ждали от него все франкские рыцари, вызвали у Филиппа желание найти сильную поддержку – он уже почти решился отправить посланца к Ричарду Львиное Сердце и предложить примирение. Если они встретятся и обсудят общий план действий, то в крайнем случае Ричард и один возглавит объединенную армию крестоносцев – его любят и чтут все без исключения рыцари. Разве что заносчивый Леопольд Австрийский и его воины косо смотрят на английского героя, но и те понимают, чего он стоит в бою. А после победы лавры и добычу победителей два короля поделят поровну, даже если болезнь не даст Филиппу участвовать в решающей битве: ведь у Филиппа самая большая армия и больше всего рыцарей.

И вот в тот момент, когда французский король собирался призвать герольда, чтобы послать его в стан англичан, ему вдруг доложили о том, что Ричард Львиное Сердце сам пришел в его лагерь и просит о встрече. Услыхав это, Филипп едва не завопил от восторга: он и не мечтал о том, чтобы заносчивый англичанин первым пошел на примирение!

Между тем Ричарда мучила не только совесть, хотя эта причина была, скорее всего, первой. На третий день после своего прибытия под стены Птолемиады он тоже подхватил проклятую лихорадку! Сильный организм, а еще более, несокрушимая воля и упрямство английского короля помогали ему держаться на ногах, не сдаваясь мучительной слабости и даже жестоким приступам, от которых возникала боль во всех суставах, а все тело сводила судорога. В такие часы пот ручьями тек по лицу Ричарда, оно делалось серым, как плохая бумага, а губы кривились и дергались. Но он крепился, не позволяя себе слечь в постель, – это могло внести уныние в сердца воинов, которые в него так верили. А ведь назревал решающий штурм города! Все в лагере только и ждали приезда двух могучих королей и их армий.

Думая об этом, Львиное Сердце в который раз упрекал себя за ссору с Филиппом-Августом. Разве они приехали сюда ссориться? Разве дело, ради которого уже положили столько жизней, не было выше и важнее гордости, славы, даже любви? Он безумно любил Беренгарию, и теперь, когда они, наконец, соединились перед алтарем, он любил ее еще сильнее. Но разве нельзя было рассказать все французскому королю еще прежде, не обманывать его, не оскорблять его сестру? В конце концов, ради похода на Иерусалим можно было и отсрочить свадьбу. Беренгария поняла бы, она б его ждала… Разве могут два великих короля сводить свои личные счеты, когда торжество или посрамление великого дела крестоносцев, спасение их восточных владений и самого Гроба Господня зависят сейчас от них?! Господь поругаем не бывает, но надругательство над святынями лежит позором на всех христианах и более всего на тех, кто в силах ему воспрепятствовать.

Ричард принял свою болезнь как наказание за чрезмерную гордыню и своеволие. И решился сделать первый шаг к примирению с Филиппом. Он спросил совета у Элеоноры, которая еще ни разу не посоветовала ему дурного, и она сказала, что такой поступок будет достоин рыцаря.

– Тогда, чтобы не уронить себя, я приглашу Филиппа-Августа в наш лагерь и в мой шатер! – заключил король.

– А вот пригласить-то его ты и не сможешь! – возразила Элеонора. – Тебе недосуг узнавать все новости, а надо бы. Король франков вот уже четвертый день не встает с постели. У него тоже лихорадка, и либо его сильнее скрутило, либо он сам слабее тебя. Так что идти придется тебе к нему, Ричард!

Это известие окончательно решило дело. Львиное Сердце, жестоко давивший любую слабость в себе, обычно проявлял снисходительность к чужой слабости, если то была не слабость духа, проявленная в бою. Он отправился в лагерь Филиппа сразу после разговора с матерью. Впрочем, Элеонора, пользуясь некоторым родством с французским королевским домом, пошла с ним вместе.

Таким образом, явившись в шатер своего монарха, граф Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (он же лионский кузнец Эдгар), застали там Филиппа-Августа, короля Ричарда, королеву Элеонору, нескольких рыцарей, приглашенных для участия в совещании, а среди них графа Анри Шампанского и доброго друга Эдгара сира Седрика Сеймура. Старого рыцаря позвала английская королева, которая во все время их путешествия любила беседовать с ним, а по приезде в долину Птолемиады посоветовала сыну поставить Седого Волка во главе охраны английского лагеря.

Впервые молочные братья смогли увидеть двух королей вместе и сравнить их облик. И первое, что поразило их – монархи казались людьми одних лет, хотя на самом деле Филипп был восемью годами моложе. Но на лице Ричарда Львиное Сердце годы оставили лишь тонкие росчерки морщин. В тридцать три года вокруг его глаз, на лбу и в уголках губ этих морщин было, быть может, больше, чем у иных его ровесников. При этом морщины ничуть не старили лицо короля – полное жизни, любопытства, воли, оно казалось молодым, и даже сейчас, когда болезнь оставила на нем следы усталости, королю нельзя было дать его лет. Вернее, никто обычно просто не задумывался о его возрасте. Лицо Филиппа, напротив, выглядело достаточно гладким и ухоженным, морщин на нем почти не было. Однако в этом лице успела появиться некая тяжесть, которая обычно возникает, когда теряется свежесть и непосредственность ощущений и человек начинает взвешивать свои мысли, слова и побуждения.

Филипп в этот день чувствовал себя лучше, чем накануне, и потому, узнав о приходе своего царственного вассала, довольно легко покинул постель и встретил Ричарда, сидя в удобном кресле. На нем поверх полотняной рубахи была надета стеганая боевая [40], надета только для тепла, в стремлении унять легкую дрожь лихорадки. Однако со стороны это выглядело так, словно король только что снял кольчугу или собирался ее надеть. Кроме того, на плечи Филипп-Август набросил длинный, красиво расшитый золотом плащ, который, вместе с высокими кожаными сапогами в золоченых бляшках, и золотым венцом придавал монарху действительно царственный вид. Венец, украшенный мелкими рубинами и опалами, очень шел к бедному лицу короля, обрамленному длинными, до плеч, волосами, такими же светло-каштановыми, как у его сестры Алисы, но совсем не вьющимися. Он очень коротко подстригал бороду, так что она почти не оттеняла, а лишь тонкой рамкой обводила подбородок, подчеркивая его жесткую мужественную линию и твердость рта, неожиданную при общей мягкости лица.

Ричард пришел к сюзерену в своей боевой кольчуге до колен, правда, без кольчужных чулок и без наколенников, но с мечом у пояса, что в условиях военного лагеря не могло быть воспринято как угроза или неучтивость. Тем не менее на голову король Англии тоже надел не шлем, а царский венец – тонкий золотой обруч, украшенный с четырех сторон зубцами трилистника, в которые были вправлены лиловые аметисты. Этот венец удерживал буйство его густых и пышных волос, русых, волнистых и мягких, как у женщины. Они были подстрижены «под шлем» и не падали на плечи, а шапкой вставали вокруг головы.

– А вот и наши близнецы пожаловали! – воскликнул Филипп-Август, увидав молодых рыцарей, вошедших в его шатер и склонившихся в знак приветствия, тем более что возле порога полог был для них низковат. – Ну до чего похожи, а! Когда стоят рядом, разница видна, а порознь легко спутаешь. Ну, граф, и вы, любезный Эдгар Лионский, готовы ли вы вновь показать, что не страшитесь подвигов во имя Креста?

Король спросил полушутливым тоном, однако молодые люди отлично поняли, что он вовсе не шутит.

– Когда возможно проявить отвагу, нужно проявлять ее! – ответил Луи. – И мы приехали сюда не любоваться крепостными стенами.

– Достойно! – усмехаясь, проговорил Филипп. – Достойно, ничего не скажешь. – Ну так вот, рыцари: мы с моим дорогим братом королем Ричардом только что обсудили все возможности покончить с этой тяжкой осадой и наконец взять Акру, без чего невозможно двинуть войска дальше, к Иерусалиму. Мы же не можем оставить позади себя вражеский гарнизон и крепость, из которой всегда сумеют ударить нам в тыл! Осада идет много больше года, и ради нее положены уже тысячи и тысячи жизней, а значит, мы тем более не в силах отступить. Любезный брат! – это относилось к Ричарду, тоже сидевшему в кресле с большим листом бумаги, развернутым на коленях. – Расскажите о своем замысле.

– Да он собственно не совсем мой! – Львиное Сердце пожал плечами и кивнул в сторону сира Седрика, скромно стоявшего в стороне. – Вот этот старый богатырь сегодня напомнил мне об одном неплохом способе брать крепости.

– Вы и сами его знаете, мессир! – воскликнул Седой Волк. – Я лишь решился предложить в этом свою помощь – у меня ведь есть опыт: я и во Втором крестовом походе участвовал, и много раз осаждал и штурмовал всякие твердыни. План ваш, а я готов вместе с этими юнцами еще раз испытать судьбу. Не то в нашем лагере можно скиснуть, танцуя под сарацинские дудки.

– Ладно! – махнул рукой Ричард. – Чей план, неважно, лишь бы он сработал. Идите сюда и посмотрите, – он рукой поманил к себе молочных братьев и указал на развернутый лист. – Вот это – Сен-Жан д’Акра.

На листе была очень точно изображена крепость, со всеми пропорциями, с точным рисунком стен и укреплений. Причем изображений было два – с одной и с другой «сухопутной» стороны цитадели.

– А я и не знала, что ты так хорошо рисуешь! – глядя через плечо сына, воскликнула Элеонора Аквитанская. – Да и крепость ты видишь всего несколько дней. И так нарисовать по памяти!

– Это называется хорошо? – усмехнулся король, стараясь не показать, что ему приятна похвала матери. – И не по памяти вовсе. После разговора с сиром Седриком я сел на коня и объехал стены с разных сторон, временами делая остановки и рисуя на чем попало – пришлось класть лист на камни, на седло. Сарацины взбесились: я ведь крутился у них под самым носом. Стрелами достать не смогли, так даже вылазку сделали – выскочили человек семь. Ну, там и остались.

– Так вот как тебя лихорадит! – прошептала сквозь зубы королева. – Был сумасшедший, сумасшедший и остался!

– Мне сегодня лучше, – тем же шепотом отозвался Львиное Сердце (он не хотел говорить о том, что тоже подхватил лихорадку). – Итак, стены Акры неприступны, крестоносцы убеждались в этом не раз. Граф Анри Шампанский, которого мой брат Филипп специально позвал на совет, вложил год назад громадные деньги в сооружение осадных башен, но они были сожжены, как и многие другие штурмовые приспособления. Даже тараны пришли в негодность от долгого употребления, а изготовить новые нелегко – в здешних местах мало пригодного для этой цели дерева. И теперь сир Седрик Сеймур напомнил мне, что любые неприступные стены можно разрушить, если умело подвести под них подкопы.

– Вот как! – хором воскликнули оба молодых рыцаря, изумленно посмотрев сперва на короля, затем на Седого Волка. – Разве такое возможно?

– Смотря где, – ответил Ричард. – Если бы земля здесь была каменистая, мы бы и за год не достигли цели. Но почва мягкая, кроме того, город стоит прямо на берегу моря, и в земле много подземных источников, которые ее разрушают.

– И вы предполагаете, что можно прорыть подземный ход и проникнуть в город? – спросил с любопытством граф Анри.

Ричард рассмеялся:

– Некоторые считают, что я сумасшедший. Моя матушка, к примеру. Возможно, это и так. Но я не до такой степени безумец, чтобы предложить подобное. Если каждое движение под стеной с нашей стороны сарацины замечают и сразу же отвечают стрелами, камнями, боевыми вылазками, то неужто они не заметят, как с внутренней стороны их стен появятся кротовые дыры! Да первых же, кто из такой дыры высунется, сразу проткнут копьями! У меня была мысль о ночном проникновении, однако ночью стены освещены факелами, да и вырыть ход бесшумно никак нельзя – в любом случае услышат. А вот подрыть, скажем, одну из башен так, чтобы ее стены дали трещины и стали оседать, можно вполне.

– Ничего себе! – воскликнул изумленный Эдгар. – Такие мощнейшие башни…

– Чтобы их обрушить, надо точно рассчитать, где и как рыть, – вмешался Седрик, незаметно подошедший ближе и благодаря своему росту хорошо видевший рисунок через головы остальных. – У этих стен есть один недостаток: они строились в разное время, надстраивались, утолщались, и разные части кладки дали из-за этого неравномерную осадку. Я тоже выезжал к крепости и сразу приметил трещины, идущие снизу вверх – верный признак того, что основание стен держит их уже недостаточно плотно. Подкопы могут усилить эту самую осадку, и тогда месяца не пройдет – одна из башенок рухнет.

Ричард Львиное Сердце слушал старого рыцаря, глядя на него с почтением, не прерывая его слов. Когда Седрик умолк, король бросил взгляд на Филиппа-Августа:

– Вы согласны, брат мой, что план разумный?

– Он кажется невероятным, но я готов поверить, что это возможно! – ответил король Франции. – Но как его осуществить? Ведь сарацины не станут спокойно смотреть, как мы роемся у них под стенами.

– А поэтому, – воскликнул Ричард, – мы организуем новый штурм города с двух сторон. – Он вновь указал на рисунок укреплений. – Вот с этой стороны, где возвышается Мушиная башня, с нее обеспечивается защита порта, и с той стороны, где будем делать подкоп, но там лишь для того, чтобы отвлечь охрану. Объезжая город, я обнаружил одно интересное место. – Он указал пальцем на рисунок. – Вот здесь, на востоке, высится самая грозная башня акрских укреплений. Ее зовут Проклятой башней. Я слыхал немало легенд, почему она так названа: то ли потому, что в ней спрятаны сокровища, добытые разбойниками, то ли из-за древнего проклятия какого-то местного колдуна, которого с этой башни якобы сбросили. Башня выглядит наиболее страшной и неприступной, но посмотрите: как раз возле ее стен ров, окружающий крепость, немного углубляется под фундамент, подземные источники вымыли это углубление. И если во время ложного штурма башни несколько воинов во главе с этими тремя храбрыми рыцарями успеют спуститься в ров, то, войдя в это самое углубление, они окажутся вне досягаемости стрел и камней со стены. Другое дело, что подкопы придется рыть быстро и неутомимо – мы же не можем штурмовать башню целую неделю, а если уйдем, сарацины сделают вылазку и вытащат наших землекопов из норы. Сир Седрик указал, как нужно рыть: вот здесь, здесь и здесь – три прохода вплотную к кладке стены.

– И должен предупредить, что это небезопасно, – сказал, усмехаясь, старый рыцарь. – Если перестараемся, башня может осесть прежде времени и раздавить нас, как жуков.

– Не могу поверить! – вскричал король Филипп. – Такую махину, такую огромную башню вы собираетесь разрушить всего за несколько дней?!

– Дня за два, – сказал Ричард. – Если дольше вести штурм, он станет бессмысленным, и мы потеряем много людей. Я сам возглавлю группу рыцарей, которые будут делать вид, только делать вид, что мы хотим ворваться на башню. Жаль, что вы, брат мой Филипп, сейчас больны, не то Мушиную башню штурмовать следовало бы вам. Ее, кстати возможно взять, хотя это не означает проникновение в город, но портом мы бы тогда овладели полностью.

Филипп нахмурился:

– Если я не восстановлю силы ко дню штурма, то мои франкские рыцари пойдут в бой и без своего короля. Когда вы предлагаете начать?

– Через три дня, когда все будет готово. Нужно еще изготовить лопаты, специальные щиты, чтобы прикрываться ими сверху, три-четыре тарана. Жаль, кузница в лагере только называется кузницей. Да и кузнец, как мне сказали, неделю назад умер от лихорадки. Придется звать сарацина, а это уже худо: как бы враги не поняли, что мы затеваем!

Тут вмешался граф Анри Шампанский. Как обычно, как только речь заходила о каком-то невероятном предприятии, он оживился и в его глазах вспыхнул огонь.

– Ваше величество! – обратился он к Филиппу-Августу. – Я бы очень хотел командовать штурмом Мушиной башни. Мне уже приходилось ее штурмовать, там спалили осадную башню, в которую я вгрохал почти пятьсот серебряных марок, и у меня руки чешутся расплатиться за нее с сарацинами. Вы позволите?

Король Франции засмеялся:

– Вижу, граф, вам надоели ваши владения в Шампани, и вы мечтаете о каком-нибудь из восточных королевств. Что же, доблестью многого можно добиться, а доблести вам не занимать, хотя никто не назовет вас безрассудным. Хорошо, вы возглавите этот штурм. Но я готов проклинать лихорадку – надо же, она лишила меня такой возможности!

– О, возможностей у нас с вами будет еще много! – произнес Ричард Львиное Сердце, втайне благодаря Бога за то, что ему удается так хорошо скрывать собственную слабость – он скорее умер бы, чем отказался участвовать в штурме Проклятой башни.

– Мессиры! – вдруг подал голос Эдгар, до сих пор скромно и со вниманием слушавший обсуждение этого действительно невиданного плана. – Можно мне кое-что добавить?

Ричард живо обернулся к нему:

– Да, сир Эдгар?

– Вы сказали о лопатах. Простите, но делать подкоп под башню простыми лопатами будет неудобно. Рудокопы, которым приходится работать в шахтах, используют другой инструмент – кирку. Она лучше дробит землю и быстрее выковыривает из нее камни. Ею и кладку дробить можно, если будет нужно. А чтобы вынимать грунт, нужно изготовить совки и корзины.

Оба короля, рыцари и королева Элеонора во все глаза смотрели на молодого человека. Луи изо всех сил пихнул его локтем в бок, однако было поздно.

– Вы что же, так хорошо в этом разбираетесь, мессир? – спросил Ричард Львиное Сердце. – Впервые встречаю рыцаря, который может отличить кирку от лопаты!

Эдгар вспыхнул, но тут же нашелся:

– Я вырос в бедном замке, мессир, и с детства привык помогать отцу вести хозяйство. У нас была своя кузница, я нередко помогал нашему кузнецу, а когда он умер, на какое-то время его заменил. Поэтому кое-чему научился. Так что, могу за эти три дня потрудиться в здешней кузнице и сделать все, что нужно.

На несколько мгновений все оторопели.

– Рыцарь с кузнечным молотом? – проговорил граф Анри. – А это не слишком?

– Это лучше, чем в таком важном деле доверяться неверным! – Ричард Львиное Сердце свернул лист с рисунком и весело глянул на вконец смутившегося Эдгара. – Вы здорово выручаете нас, мессир! А можно мне тоже попробовать себя в кузнице? Силы мне не занимать, а научиться такому великолепному ремеслу было бы полезно и королю. Тем более работы много, и вам все равно нужен помощник. Что вы так смотрите? Думаете, у меня нет способностей? Но ведь я же научился рисовать к удивлению даже моей матушки!

Все расхохотались, а Луи облегченно перевел дыхание.

– Во славу Святого и Животворящего Креста Господня! С нами Бог!

И снова отхлынувшая было от стен лавина двинулась на приступ. На этот раз англичане атаковали странно: осадные лестницы, которые обычно тащили впереди всей массы воинов, теперь волоклись где-то позади всех, а основная масса атакующих наступала, скрытая, будто густой рыбьей чешуей, сплошным покровом поднятых над головами щитов.

Смотревшие сверху, с высоты в двадцать туаз, защитники крепости, не могли понять, что задумали крестоносцы: казалось, они и в самом деле надеялись прошибить неприступные стены Проклятой башни двумя таранами, которые несли впереди. Эти тараны уже не раз врезались в могучую кладку, оставляя на ней безобидные выщерблины, но англичане все с тем же упорством вновь и вновь наносили удары. Они подступали к башне, минуя ров, через который в самом начале штурма сумели перебросить широкие деревянные щиты. Впрочем, ров был почти сухой, и многие воины перебирались через него и не по щитам. Казалось, вся эта масса атакующих действует вслепую, не видя высоты стен громадной башни и не понимая, что им не овладеть ею. Возможно, они старались ослабить внимание защитников цитадели, чтобы неожиданно выдвинуть и установить осадные лестницы, однако и сверху хорошо было видно, что этим лестницам не дотянуться даже до половины высоты башни. Вряд ли можно было сделать такую лестницу, которая могла достать до верхней площадки и не переломиться.

А упрямые англичане все шли и шли вперед, презирая стрелы врагов, которые падали на них густым дождем. Правда, от этих стрел сарацинам было на сей раз мало пользы: чешуя щитов мешала нападающим двигаться быстро и толкать впереди тараны, но она же надежно укрывала их, и лишь несколько человек воинов упали, получив ранения, хотя штурм продолжался с небольшими перерывами уже часа четыре.

– Клянусь Аллахом! – проговорил командующий гарнизоном Птолемиады шейх Али аль-Фазир. – Можно подумать, что у неверных просто кончились запасы стрел и они решили получить их даром прямо от нас. Мы израсходовали этих стрел больше, чем за все время осады, а этим псам хоть бы что! Но кто их знает, что они станут делать, если мы перестанем в них стрелять!

– Можно приказать воинам, чтобы сбрасывали на них камни, – предложил стоявший рядом с шейхом молодой воин по имени Рамиз-Гаджи.

– Ты в уме? – резко повернулся к нему Али. – Кто же, по-твоему, станет таскать каменные глыбы по узким лестницам башни? Да и зубцы ограды на верхней площадке расположены слишком близко друг к другу, чтобы меж ними можно было протолкнуть большой камень. Эта башня сама по себе достаточно неприступна, чтобы была необходимость оборонять ее таким способом. Ее едва ли возможно взять.

– Что же в таком случае им нужно? – с недоумением произнес Рамиз. – Ведь, как бы там ни было, они рискуют.

– Они мало чем рискуют, ползая, как черепахи под своими щитами, – презрительно бросил шейх. – если кто рискует, то вот только он один! Клянусь бородой Магомета, он или сумасшедший, или просто бессмертный!

С этими словами Али аль-Фазир указал на человека, руководившего штурмом башни. Именно его приказы воодушевляли англичан, и именно он вызывал особенную ярость у защитников крепости, побуждая их без конца стрелять в наступающих, хотя их действия и не могли причинить Проклятой башне большого вреда. Рослый и могучий рыцарь, командовавший крестоносцами, был единственный, кто пошел в атаку верхом и не слезал с седла, хотя на первый взгляд в этом не было никакого смысла. На самом деле смысл, конечно, был: укрытые щитами рыцари и воины мало что видели вокруг себя и перед собой, но фигура всадника, возвышавшегося над их рядами, была видна очень хорошо, а его команды и ободряющие возгласы долетали даже до тех, кто находился позади всей массы. При этом командующий вызывал на себя основной поток вражеских стрел, потому что был защищен лишь своей кольчугой и шлемом: щит, висевший на левом локте, всадник вскидывал редко – тот мешал ему осматривать ряды атакующих и движением поднятого меча направлять их. В него целились усердно и яростно, однако он и впрямь был точно заговорен от стрел: за все эти часы ни его самого, ни даже его коня никто не сумел поразить. Во всяком случае, осажденным так казалось, хотя на самом деле несколько стрел достали и всадника, и коня, однако раны были несерьезны, и ни конь, ни человек не обращали на них внимания.

– Вперед, воины Креста Господня! Вперед! За всю христианскую кровь, что пролита врагами Господа, за все мучения и надругательства, за наших братьев и сестер, погибших на Святой земле! Вперед! Вперед!

И вновь всадник, презирая опасность, приближался к неприступным стенам, на него потоком падали стрелы, но быстрота его движений, великолепная реакция коня, послушного не столько шпорам, сколько голосу и малейшему движению его руки, – все это позволяло командующему уйти из-под смертоносного дождя прежде, чем тот успевал причинить ему вред.

– Во славу Господа Нашего! – ревела толпа наступающих.

– Ричард и Англия! Ричард и Англия!

– Ричард! – прошептал, бледнея от ярости, шейх Али. – Так это он! Ну, по крайней мере, выглядит он внушительно – наши сказители не лгут. Но какой же он великий воин и полководец, если вот уже столько времени ведет свое войско на приступ, который ничем не может закончиться?

– Возможно, у него есть какой-то тайный замысел, хаджи Али [41], – проговорил Рамиз. – Я не верю, чтобы такой героизм мог быть бесполезным!

Шейх перехватил взор юноши, исполненный искреннего восторга, и нахмурился.

– Аллах не запрещает восхищаться мужеством врага. Но не стоит превозносить его глупость! – сквозь зубы проговорил командующий гарнизоном.

В это время с противоположной стороны крепостных стен донесся какой-то шум, раздались крики и глухой грохот, будто сразу несколько мощных таранов ударили в крепостные ворота.

Оба мусульманских воина отпрянули от бойницы, через которую наблюдали за сражением, и кинулись к другой – на противоположной стороне внутренней площадки.

– Мушиная башня! – вскрикнул Рамиз. – Нет, хаджи! Нам придется не превозносить их глупость, а, возможно, оплакивать свою! Покуда мы тратим время и расходуем стрелы, стянув сюда большую часть гарнизона, крестоносцы подошли с другой стороны крепости и уже наступают там, где мы их не ждали! Там портовые укрепления, и атака неверных может быть куда более опасной!

– Сыны шайтана! – взревел потрясенный шейх. – Как же я не подумал!? Я решил, что Аллах на радость нам помрачил их разум… Туда, Рамиз, скорей!

В то время, как Ричард Львиное Сердце, действительно являя чудеса храбрости, которую впору было счесть безумием, вел своих рыцарей и воинов на бесполезный штурм Проклятой башни, франки под водительством графа Анри Шампанского стремительным маршем приблизились со стороны птолемиадского порта и огромной массой атаковали Мушиную башню, тоже хорошо укрепленную, но не столь высокую и мощную, как Проклятая, к тому же сильно пострадавшую во время прошлых нападений осаждающих. К отрядам графа Анри присоединились около тысячи германских рыцарей, приведенных сюда Генрихом Швабским, и отряд во главе с герцогом Леопольдом Австрийским.

И те же воззвания прозвучали на сей раз под стенами Мушиной башни:

– Во славу Креста Господня! Во имя Святой земли! Вперед, воины Креста! Вперед! Вперед!

Гарнизон крепости был застигнут врасплох, однако у защитников Акры осталось все же достаточно времени, чтобы поспеть с другой стороны укреплений на помощь тем, кто оставался со стороны порта, и постараться оказать отпор отчаянным франкам и германцам.

А в это самое время основные события, о которых почти никто из осажденных, и даже из осаждающих, не подозревал, происходили во рву, под стеной Проклятой башни, там, где подземные воды промыли глубокую нишу, скрывшую от чужих глаз совсем небольшой франкский отряд.

Девять человек французских воинов, разделившись на три группы по трое, приступили к работе, которая должна была, по замыслу двух королей, положить конец долгой осаде Акры. С одной из этих маленьких групп был сир Седрик Сеймур, с другой граф Луи Шато-Крайон и с третьей – Эдгар Лионский (ибо этим именем его называли теперь и франки, и англичане). Отстегнув свои мечи и оставив их за выступом стены, под охраной юного Ксавье и оруженосца Луи Весельчака Жано, они вооружились крепкими кирками и принялись за дело. Шум осады должен был заглушить в первые два-три часа гул ударов и скрежет металла, а затем уже сама масса стен Проклятой башни обещала не пропустить ни звука.

Два тоннеля под башней предполагалось повести сперва в разные стороны, как бы огибая стены, а затем направить их навстречу друг другу, чтобы соединить с третьим, совершенно прямым тоннелем почти под самой внутренней кромкой фундамента. Подкопы должны были идти как раз в тех местах, где сир Седрик заметил длинные щели в кладке башни. Щели тянулись снизу вверх, и старый рыцарь не без основания предположил, что они сквозные, хотя толщина стен, казалось бы, исключала такую возможность.

Седой Волк точно рассчитал, на какое расстояние нужно вести подкопы вправо, влево и прямо, а чтобы не было ошибки, указал, сколько раз в каждом из направлений вдоль подкопа должна укладываться кирка.

– Послушайте, мессир, откуда вы все это знаете? – не скрывая восхищения, спросил Эдгар, выслушав старого рыцаря. – Я слыхал, что бывают мастера, которые все это умеют рассчитывать, но не думал, что такие знания могут быть у рыцаря и воина?

– А что, рыцарю и воину не пристало учиться и получать знания? – усмехнулся Седой Волк. – Или умение сражаться единственное из возможных достоинств? Главное, я не спорю, и покуда мужчины умеют держать в руках оружие, род человеческий будет существовать и множиться. Но есть и другие умения, и если ими не владеть, сражаться будет не за что. Я когда-то, это было очень-очень давно, прожил пару лет в одном монастыре, настоятель которого хранил всякие интересные книжки и рукописи. Он сам был очень ученым человеком и обрадовался, когда увидал, что и мне интересны его познания. Вот я кое-чему и выучился и ни разу в жизни об этом не пожалел, мальчик мой! Но сейчас нет времени это все рассказывать. За работу!

Рыть предстояло два дня и две ночи, поэтому было решено, что подкопщики станут работать парами, один копает, другой выносит в корзине землю, а двое других в это время отдыхают. А чтобы груды земли не привлекли внимания защитников Проклятой башни, ее нужно было уносить ночью и рассыпать во рву, под щитами, положенными воинами короля Ричарда. Эти щиты только для того и были принесены осаждающими. Сам Ричард пообещал, что с началом штурма Мушиной башни не прекратит упорных атак на Проклятую башню, хотя ему придется давать своим воинам кратковременный отдых. Они постоянно будут вблизи стен – это не даст возможности сарацинам сделать вылазку и исключит опасность обнаружения подкопа. Впрочем, как резонно предполагал король Англии, у воинов крепости окажется слишком много хлопот со стороны птолемиадского порта, чтобы шнырять вокруг стен и искать то, о чем они не могли даже подозревать.

Железные кирки, которыми орудовали подкопщики, были изготовлены умелыми руками Эдгара не без помощи Ричарда. По словам молодого кузнеца, король оказался отличным подмастерьем, и сработанные ими инструменты хорошо справлялись с плотным, утрамбованным многолетней осадкой стен грунтом. В земле было немало камней, но и их оказалось довольно легко выворачивать и откатывать в быстро образовавшиеся проходы. Вначале шум беспрерывных атак отвлекал подкопщиков: они понимали, сколь важна их работа, но каждый все равно думал, как тяжело приходится англичанам, и насколько легче было бы сейчас оказаться рядом с ними, под железным дождем стрел. Но если бы двенадцати отважных землекопов не было, то для чего вообще был нужен отвлекающий маневр Ричарда Львиное Сердце?…

Копать приходилось внаклонку – сир Седрик решил, что для скорости подкопы нужно делать такой ширины и высоты, чтобы они не ограничивали свободы движений, но для этого не нужно было вставать во весь рост. Сам Седой Волк сразу же, еще не начиная работать, снял с себя гамбезон, кольчугу и железные чулки, сложив все это рядом со своим оружием и оставшись в рубахе, полотняных штанах и босиком, что его ничуть не раздражало. При этом шлем он оставил на голове, а на недоуменный вопрос, для чего это нужно, коротко отвечал: «А очень мне надо получить по башке камнем! Вон сколько их в земле, а когда мы зароемся поглубже, они станут падать и сверху…»

Эдгар последовал его примеру уже во второй час работы, Луи – во время первого короткого отдыха. Что до воинов, которые работали с ними вместе, то они и пришли сюда защищенные лишь кольчугами и шлемами, да и то, чтобы не выделяться среди общей массы нападающих и не привлечь внимание защитников крепости. Кольчуги их тоже были вскоре сняты, а за ними и все остальное, кроме штанов: у воинов не было лишних рубашек, и вымазать их в земле франкам не хотелось.

Все девять воинов были молодые могучие парни, специально отобранные из разных отрядов, трое рыцарей ничуть им не уступали ни в силе, ни в выносливости, а потому работа шла споро – к ночи они зарылись под башню уже так глубоко, что почти не слыхали шума снаружи и не знали, что там происходит. Правда, выбираясь по двое наружу, чтобы отдохнуть, землекопы узнавали новости от оруженосцев, украдкой наблюдавших из норы за штурмом. Но Жано и Ксавье видели тоже лишь ноги передних рядов да мощные бревна таранов, которыми время от времени нападавшие молотили по нерушимым стенам Проклятой башни. А о том, что делается со стороны порта, им и подавно было неизвестно.

Ночью отдыхали меньше: покуда двое продолжали рыть, еще двое, передавая друг другу тяжелые корзины, выносили вырытую землю и высыпали ее под деревянными щитами. Вынеся все объемистые груды, передыхали час-полтора, а затем меняли землекопов. Еды и питья подкопщики запасли вдоволь, но пить хотелось постоянно, поэтому с собой под землю брали кожаные фляги, и те почти моментально пустели.

Утром кирка Луи легла вдоль длины подземного хода в семьдесят второй раз.

– Все! – скомандовал своему помощнику молодой рыцарь. – Поворачиваем навстречу Эдгару.

Они продолжали работу еще много часов подряд, почти до следующего утра, как вдруг их кирки почти одновременно ударились обо что-то твердое. Факел, который землекопы укрепили на стене прохода позади себя (они переносили его с места на место, по мере того, как проход углублялся), высветил в массе земли каменную кладку.

– Что это? – почему-то шепотом проговорил Луи. – Откуда это здесь? Неужели мы ошиблись, стали рыть вверх и уперлись в фундамент башни?

– Этого не может быть! – ответил работавший с ним воин. – Я же все время ставлю на землю бутылку с водой, как научил сир Седрик. Вон, посмотрите, мессир: она и сейчас стоит под самым факелом, и уровень воды в ней ровный. Значит, мы не зарываемся вниз и не роем кверху.

– Тогда откуда взялись здесь эти камни? Что это может быть?

– Почем же мне знать, мессир!

– Хм! – Луи взял факел и приблизил его к обнажившимся камням. – Кладка плотная. Если кирка ее и возьмет, то быстро об нее сотрется. Правда, у нас есть запасные, но сколько же времени займет возня с этими каменьями, и кто знает, какой толщины стена? Если это стена? А если вообще какое-то подземное строение с несколькими стенами? Все, Гюстав, стоп! Я выползаю и иду за Седриком. Кажется, без него нам не принять верного решения.

Согнувшись, оба землекопа пошли по проходу назад, освещая себе дорогу факелом. Когда они оказались в углублении под стеной, уже наступало утро, второе с того момента, как они начали свою титаническую работу. Было почти тихо, лишь издали, со стороны порта долетал шум битвы, которая не прекращалась почти сутки. Здесь, возле Проклятой башни, Ричард на пару часов прервал атаки, чтобы дать своим воинам отдохнуть, оказать помощь раненым и поменять коня: прекрасный гнедой жеребец короля получил несколько серьезных ранений, потеряв к тому же много крови. Король не скрывал огорчения, но лекарь пообещал вылечить благородное животное. Среди штурмующих серьезные ранения получили только четверо. Их унесли на носилках в лагерь, остальные же раненые заявили, что останутся с отрядом.

Но всего этого подкопщики не знали. Полностью посвященные в план Ричарда, они тем не менее лишь прикидывали, как развиваются события по эту и по ту сторону крепости.

Возле специально насыпанной земляной гряды прикорнули оба оруженосца: Ксавье дремал, положив под голову хозяйский щит, а Жано нес охрану, жуя хлеб и прихлебывая воду из своей фляги.

Услыхав, что бой прервался, и поняв, что нужно соблюдать тишину, Луи вылез из норы, мягко и осторожно ступая, и приложил палец к губам, когда его оруженосец хотел кинуться навстречу.

Но столкнулся он не с Жано. Почти одновременно из левой норы, которая начиналась в девяти туазах от его прохода, вынырнула еще одна фигура с факелом.

– О, Боже! А ты что здесь делаешь?

– А ты?

Луи и Эдгар смотрели друг на друга в недоумении: отдыхали землекопы внизу, в вырытых ими проходах, вылезая только, чтобы перекусить, но оба недавно поели. Выходит, и Эдгару для чего-то понадобилось покинуть нору!

– Дело в том, – проговорил кузнец, – что мне нужен совет сира Седрика. Мы там наткнулись…

– На каменную кладку, да? – спросил Луи. – Ну тогда лезем в центральный проход вместе! А Седрик-то уже как глубоко! И не слышно, как они там роют.

– И слава Богу! Не то сейчас тихо, а кто знает, насколько чуткие уши у сарацин? – проговорил Эдгар и потушил свой факел. – Нам хватит и света твоего факела. Пошли!

Они не слышали, как роют свой проход Седой Волк и его помощник. Но не потому, что те закопались уже слишком глубоко. Просто в то время, как оба молодых человека почти одновременно выбрались из нор, работа в центральном проходе тоже остановилась. Дойдя до конца этого прохода, Эдгар и Луи увидали всех четырех землекопов, сгрудившихся в узкой щели – двое сменщиков Седрика тоже были здесь. И, кажется, никто не удивился, услыхав позади себя шаги и увидев обоих рыцарей.

Седрик своими могучими руками растолкал в стороны троих воинов, заставив их прижаться к стенам узкой штольни.

– Вот! – произнес он и через плечо насмешливо глянул на юношей. – И, мне думается, вы пришли сюда потому, что увидали каждый в своем тоннеле то же самое.

– Вот так штука! – ахнул Луи.

А Эдгар лишь изумленно присвистнул. Проход сира Седрика упирался в такую же старую, плотную каменную кладку.

– И что же это такое? – спросил, немного опомнившись, Эдгар. – Мы с трех сторон натыкаемся на эту штуку. Что это значит?

– Прежде всего, – хладнокровно заметил Седой Волк, – нужно рассчитать, какое расстояние отделяет проходы каждого из вас от моего прохода. Полагаю, мы были уже близки друг к другу, потому что должны были закончить подкоп поутру, а сейчас как раз вечер. Скорее всего, проходы не дошли один до другого приблизительно на шесть-семь туаз каждый. А это значит, что под основанием Проклятой башни, ближе к ее внутренней стене, то есть к внутренней стене крепости, находится какое-то врытое глубоко в землю сооружение. Не думаю, чтобы это был монолит! – он стукнул по кладке рукоятью кирки. – Слышите? Звук довольно глухой, но все же слышно, что за двумя-тремя рядами камней – пустота. Скорее всего, там – склеп или, быть может, подземный ход.

– По которому можно пройти в город? – воскликнул Луи.

– Может быть и так, хотя я отчего-то в этом сомневаюсь, – покачал головой Седрик. – Но, так или иначе, нам надо решить, как продолжить работу: обогнуть это препятствие и в этом случае, скорее всего, не суметь соединить проходы, что может испортить нам все дело, либо попытаться пройти через эту стену. Если мы ее хотя бы частично разрушим, это будет добавочным толчком: тогда уж осадка башни должна возобновиться непременно: щели расширятся, и начнется разрушение стен. Вопрос только в том, возьмет ли землеройная кирка этот крепчайший камень? И сколько времени мы на это затратим?

– Ну, это как бить, – задумчиво проговорил Эдгар. – Вот что, мессир: думается, тут я могу сделать даже больше, чем вы. За кирку ручаюсь, но и за себя тоже. Попробуем прорубиться именно в этом месте, а если получится, два других пролома можно будет сделать уже изнутри того помещения, в которое мы попадем.

– Согласен, – кивнул Седрик, чуть заметно улыбнувшись. – Тем более, мы ведь не знаем, что там? А вдруг за этой стеной и впрямь подземный ход, и его охраняют? Если так, нам лучше быть всем вместе.

– И предупредить короля Ричарда! – воскликнул Луи. – Давайте пошлем одного из землекопов – надо добраться до англичан и сообщить, что здесь может завязаться бой, и что проход, возможно, ведет в крепость.

– Тоже разумно. – Седой Волк отдал нужное распоряжение своему помощнику и повернулся к Эдгару: – Ну, бей, сир рыцарь! Поглядим, что у тебя выйдет.

– Да, только глядите на расстоянии, – проговорил молодой человек, – куски камня – не комья земли, да и развернуться мне нужно во всю длину руки.

Подкопщики неслышно отступили шагов на десять. Кузнец повертел кирку вправо и влево, прицелился, размахнулся. Удары посыпались на кладку с такой силой и с такой быстротой, что каменное крошево полетело в разные стороны густым дождем. Вскоре смотревшие заметили, что Эдгар бьет не в сами каменные глыбы, а в швы меж ними, спаянные песочным составом. И вот одна из глыб зашаталась, за нею подалась другая. Молодой человек ловко подцепил киркой сперва один, потом другой камень, напрягая мускулы, выворотил их из кладки, после чего вновь размеренно заработал своим инструментом.

– Ну и ну! – процедил сквозь зубы сир Седрик. – А еще восхищался моими знаниями. Я без малого в четыре раза старше, а не умел и не умею так долбить стены!

Через час работы в кладке образовалось углубление солидной ширины, а по звуку ударов стало очевидно, что еще немного, и откроется пустота.

– Постой-ка!

Седой Волк, осторожно приблизившись, взял Эдгара за локоть.

– Надо послушать…

Он приник ухом к выбоине и некоторое время вслушивался.

– Ничего. Или там нет ни души, или хитрющие магометане поняли, что к ним идут гости, и затаились. Ну как: пойдем за мечами и щитами или положимся на волю Господа и доделаем проход?

– Давайте пробьем небольшую дырку! – предложил Луи. – За оружием и кольчугами сбегать недолго, но сперва нужно хотя бы глянуть, что там. Не влезут же они сюда, если дыра будет уже головы.

– Уже головы не получится – камни большие, – возразил Эдгар. – Но все равно – осталось-то всего ничего. А, сир Седрик?

– Бей! – скомандовал Седой Волк.

Молодой человек размахнулся, ударил, и один из камней тотчас провалился в открывшееся за ним отверстие.

Подкопщики замерли, держа наперевес свои кирки, потому что другого оружия у них в этот момент не было. Однако в темном провале было абсолютно тихо, ни шороха, ни дыхания. Из черноты тянуло смрадом и холодом.

– Свет! – скомандовал Седрик. – Все равно, если там кто-то есть, они уже видят наши факелы.

Луи подошел к пролому и бросил в него свой факел так ловко, что тот упал шагов за пять-шесть от дыры и продолжал гореть. Граф Шато-Крайон наклонился и заглянул внутрь.

– Что там? Что? – шепотом со всех сторон спрашивали его остальные подкопщики.

– Плохо видно, – отвечал Луи. – Вижу каменный пол, стены, кажется влажные, то ли плесень, то ли вода… Вонь такая, что в горле першит. Выхода не видно. И… О, Силы Небесные!!!

– Да что ты увидел?! – уже громко воскликнул Эдгар. – Говори или дай нам тоже посмотреть!

Рыцарь обернул к ним бледное лицо и прошептал:

– Там в стенах – кольца с цепями, и к ним прикованы люди. Но уже мертвые и, кажется, почти истлевшие. Это – подземная темница!

– Вот почему Проклятая башня, – спокойно сказал Седрик. – Ну что же – взглянем поближе. Руби, Эдгар!

После нескольких мощных ударов выпали еще пять или шесть камней, и крестоносцы смогли войти в подземный склеп. Он был шестиугольный, примерно восьми-девяти туаз в поперечнике, и в нем не было никакой двери. Подняв свой факел над головой, Седрик осветил свод. Там обнаружилось квадратное отверстие, закрытое коваными створками. В стены, действительно сплошь покрытые плесенью, были вмурованы заржавленные кольца. От них спадали такие же ржавые толстые цепи, с приделанными к концу каждой цепи ошейниками. Повисшие на этих цепях, полусидящие у стен человеческие фигуры более всего напоминали мумии, о которых немало рассказывали в своих странах крестоносцы, побывавшие в Египте. Истощенные и иссушенные тела уже не походили на прежних людей, а их страшные, облепленные сухой кожей лица казались голыми черепами. Одежда тоже перестала быть одеждой – почти истлевшие лоскутья как обгоревшая бумага свисали с иссохших торсов.

– Господь Наш Всеблагой! Помилуй их души! – воскликнул Эдгар и перекрестился.

Остальные повторили его жест, молча и мрачно разглядывая покойников.

– Когда собаки-сарацины четыре года назад вязли Сен-Жан д’Акру, они захватили в плен множество христиан! – проговорил Луи. – Не иначе здесь нашли свою смерть некоторые из этих пленников. Сколько их тут? Десять, двенадцать… пятнадцать человек! Пресвятая Богоматерь! Помоги нам отплатить за их гибель!

И в это время один из воинов, вошедших вместе с рыцарями в страшный склеп, вскрикнул так, что Эдгар и Луи резко обернулись к нему, и даже невозмутимый Седрик удивленно вскинул брови.

– В чем дело? – спросил он. – Привидение увидал? Или что?

– О… о… Он ше… ше-ве-лится! – завопил воин.

Все посмотрели туда, куда он вытянул трясущуюся руку с киркой. И увидали то, во что и в самом деле было невозможно поверить: одно из прикованных к стене тел дрогнуло, пошевелилось, и вдруг на черном, высохшем лице открылись живые, блестящие глаза!

Крестоносцы так оторопели, что на несколько мгновений застыли на месте. Потом Седрик и Эдгар одновременно сделали шаг к прикованному.

– Ты нас видишь, добрый человек? – спросил Седрик. – Ты слышишь наши слова? Кто ты?

Губы прикованного шевельнулись, из них вырвался слабый хрип.

Седой Волк нагнулся и поднес ко рту узника свою флягу, с великой осторожностью влив ему несколько капель воды. И тогда они услыхали голос, очень тихий, но ясный:

– Слава Иисусу Христу! Я вижу лица людей!

Узник говорил по-французски, но с заметным акцентом, и это означало, что он находится в совершенно здравом уме: не то он не понял бы, на каком языке к нему обращаются, и не отвечал бы на нем.

– Как тебя зовут? Откуда ты? – снова спросил Седрик, и его голос непривычно дрогнул.

– Мое имя Григорий. Я – монах с Афона. Лекарь. Приехал сюда, чтобы… чтобы лечить больных… Я – византийской веры, но меня благословил отец-настоятель. Сказал, что на Святой земле, у Гроба Господня, между христианами не может быть споров. Потом меня взяли в плен магометане, когда этот город был ими взят. Я… был среди госпитальеров, что лечили раненых и… и не оставили их, когда все отступали. Мне предложили уйти, потому что я не крестоносец, но… я остался. Они… они хотели, чтобы мы отреклись от имени Господа и приняли их веру. Никто не согласился. И нас замуровали здесь. Раз в день сбрасывали лепешку и спускали кувшин воды. Мы делили все до крошки, до капли. И молились. Потом стали умирать. И… я остался один! В последнее время никто уже не спускал сюда воду и пищу – я мог только слизывать влагу со стен – ее много течет сквозь камни. Я молился Пресвятой Богородице, чтобы пришли люди, и чтобы… чтобы я мог сказать о том, что мне открылось здесь.

Узник говорил все тише, судорожно глотая воздух, и слушавшим начало казаться, будто он бредит. Но вдруг он снова очень ясно произнес:

– Мне нужно увидеть короля Англии Ричарда. Я хочу сказать, что его ждет и что он должен будет сделать.

– Ничего себе! Это не похоже на бред! – вырвалось у Эдгара.

– Постойте-ка! – прошептал между тем Луи. – А что это так трещит? И… Может, я от всего этого схожу с ума, но сдается мне, что стены этого стали двигаться!

И тут все увидали, как камни стены, противоположной той, к которой был прикован Григорий, действительно пришли в движение, начали медленно расползаться, и меж ними потекли струйки земли, а в своде, по краям закрытого створками отверстия, появились длинные трещины, и сам свод стал вздрагивать и словно бы опускаться.

– Башня рушится! – крикнул Седрик, первым пришедший в себя. – Наша ловушка сработала раньше, чем мы ожидали. Прочь! Все прочь отсюда, или нас раздавит, как лягушек! Эдгар! Быстро разбивай эту цепь!

Кузнец перевернул кирку тупой стороной и ударил по одному из ржавых звеньев с такой силой, что оно разлетелось пополам. Седрик подхватил монаха на плечо и ринулся к проходу, в который уже пролезали его спутники.

Они бежали по прорытому ими подземному ходу, а сверху на них струями текла и осыпалась земля. Башня содрогалась, оседая и проваливаясь, как старый пень, под которым кроты изрыли землю.

Когда землекопы выбежали в ров, навстречу им кинулись перепуганные оруженосцы:

– Из стен падают камни! – кричал Ксавье. – Одна стена башни треснула и из нее выпал огромный кусок! А сарацины наверху вопят так, будто они уже в аду.

– Там они и будут! – крикнул Эдгар, поворачиваясь к мрачному силуэту Проклятой башни и потрясая над головой сжатыми кулаками. – Вот вам, губители христианских душ! Получили!? Вот вам!!!

С равнины донесся звук рога. Воины Ричарда Львиное Сердце, увидав, как на их глазах разрушается Проклятая башня и падает одна из примыкающих к ней крепостных стен, чуть отступили, чтобы не попасть под падающие камни, но ожидали возможности вновь идти на приступ. Теперь их натиск мог быть уже не бесцельным!

– Вперед! – закричал Седрик, подхватывая одной рукой свое оружие и кольчугу, другой продолжая бережно прижимать к себе почти невесомое тело христианского мученика. – Мы должны увидеть короля! Кто знает, сколько сможет протянуть бедняга-монах? Вперед!

В то время как отряды англичан штурмовали Проклятую башню, а двенадцать землекопов прорывали тоннели, чтобы ее разрушить, со стороны порта более суток продолжался упорный бой, который вели французы во главе с графом Анри Шампанским. Мушиная башня была в полтора раза ниже Проклятой и не столь хорошо защищена: в ней было меньше бойниц, а ограждение ее верхней площадки, достаточно низкое, позволяло бить по этой площадке из больших луков. Однако ров в этом месте оказался шире, чем с восточной стороны. Он подходил вплотную к башне и окружающим ее стенам, а на стенах, мощных и широких, сарацины давно уже установили камнеметные машины. Но все это не только не остановило французов, но лишь еще больше подняло их боевой дух. Они совершали атаку за атакой, при каждом наступлении успевая сбрасывать в ров мешки с песком, камни и обгорелые доски – останки своих осадных башен, сожженных еще прошлой весною. В конце концов в нескольких местах ров стал достаточно проходимым, и вперед бросились таранщики. Они, конечно, не рассчитывали пробить стену: при ее толщине и мощи это едва ли представлялось возможным, но отвлекли на себя внимание защитников Мушиной башни, в то время как несколько десятков воинов установили осадные лестницы по обе стороны башни. Эти лестницы примерно на туазу не доставали до верха стены, благодаря чему сарацины не могли отталкивать и опрокидывать их сверху. Французы взбирались по ним вереницей, верхние хватались за край стены, подтягивались и оказывались наверху. Со стены было довольно легко перебраться на башню, а потому Али аль-Фазир поспешно приказал своим воинам разрушить перекидные мосты, соединяющие эту часть крепостных стен и весь портовый бастион с остальными башнями. Падение Мушиной башни еще не означало падения крепости, однако если французы закрепятся на ней, порт будут контролировать они, да и овладение крепостью станет уже вопросом времени.

Но вскоре шейх аль-Фазир получил известие, которое заставило его почти позабыть о том, что происходило прямо под его ногами. Он стоял на верхней площадке Мушиной башни, под защитой одного из ее зубцов и наблюдал за очередной волной штурма, когда примчался его вестовой Рамиз-Гаджи и, задыхаясь, крикнул:

– Неверные псы сумели разрушить основание восточной башни! Ее стены дали трещины и разрушаются. Рухнула и часть восточной стены! Еще немного, и они с востока войдут в город!

У командующего вырвался целый залп проклятий, он воздел руки к небу и тут же уронил их, словно понимая, что чуда, о котором он хотел просить, уже не произойдет… Впервые этот опытный и непреклонный воин оказался перед обстоятельствами, которые обрекали его на поражение. Он знал, что его гарнизон и весь город уже пару месяцев голодают, и им неоткуда ждать подмоги. Подвоз продовольствия с моря прервался давно: корабли христиан захватывали или топили большинство судов, и теперь никто из магометанских мореходов не рисковал подходить к берегам Акры. Армия султана Салех-ад-Дина еще в прошлом году подступила почти вплотную к лагерю крестоносцев, однако те сделали несколько удачных вылазок и доказали, что нападение на них приведет к страшным жертвам. Мамелюки [42] султана возроптали и стали требовать, чтобы он отвел войска от Птолемиады. А тут еще стало известно, что в Палестину вступили отряды германцев, и они вот-вот тоже будут под стенами Акры.

И неустрашимый Саладин устрашился! Он словно позабыл, что Фридрих Барбаросса погиб, а его сын Генрих довел до арабских земель всего около пяти тысяч крестоносцев. Стотысячная армия султана отступила и укрылась в горах Каруба, не собираясь возвращаться. А теперь еще прибыли армии франков и англичан, и этот сумасшедший король, который верхом гарцевал под стенами самой неприступной акрской твердыни, будто призывая на себя стрелы. Он казался и впрямь безумцем, но нет, то было, выходит, не безумие, а хитрость: отчаянные и на вид совершенно бесполезные атаки англичан лишь отвлекали защитников гарнизона, в то время как наступающие каким-то невероятным образом сумели разрушить фундамент Проклятой башни!

– Ступай назад, Рамиз! – приказал шейх Али. – Если стена рухнет совсем и враги Аллаха пойдут на приступ, постарайтесь хотя бы задержать их.

Он проводил глазами юношу, которого, как он сам прекрасно понимал, только что послал на верную смерть, и с высоты Мушиной башни еще раз окинул взором крепостные стены и город. Надежды нет! Воины в страхе и унынии. Он не раз и не два уже слышал их речи о том, что Аллах отвернулся от своих верных сынов…

Али-аль-Фазир вновь посмотрел на восток и содрогнулся: на его глазах от верхней части Проклятой башни отломился громадный кусок, будто невидимый чудовищный топор рубанул по ней сверху и наискосок. Часть площадки и стены со страшным грохотом, который был слышен даже на большом расстоянии, рухнул на прилегающую к башне стену, сметя с нее десятка два воинов и оставив в стене огромную выщерблину.

– Аласар! – подозвал шейх одного из воинов, который вместе с другими пытался достать стрелами франков, вновь тащивших к Мушиной башне свои приставные лестницы. – Сними свой пояс, он у тебя белого цвета. Привяжи его к копью и спустись к франкам [43]. Ты ведь знаешь их язык. Рамиз знает лучше, но я отослал его. Скажи тому, кто ими командует, что мы просим прекратить штурм. Мы сдаемся. Эмиру я тоже пошлю сообщить об этом. Я знаю – он не станет возражать. Скажи франкским вождям, что я прошу принять меня в их лагере, чтобы обсудить условия сдачи города.

– Слушаюсь, повелитель! – ответил Аласар и, бросив свой лук, принялся поспешно разматывать пояс. В его черных глазах сверкала сумасшедшая радость, которой он и не пытался скрыть. Он тоже не хотел умирать!

Не прошло и получаса, как над стенами крепости и над равниной протрубили рога, и задолго до полудня шум сражения повсеместно стих. Граф Анри Шампанский, успевший прочно занять часть западной стены со стороны порта, не стал отводить своих рыцарей, но велел закрепиться на новых позициях: чем закончатся переговоры, сказать трудно, а отказываться от достигнутого успеха было бы просто смешно!

Не отступили от полуразрушенной восточной башни и англичане. Они лишь отошли на безопасное расстояние, потому что оседание Проклятой башни могло продолжиться. Часть воинов и рыцарей, однако, вернулись в лагерь, и с ними вместе – король Ричард. Едва стало известно о том, что комендант Акры предлагает переговоры о сдаче города, Ричарда охватил порыв ликования – он верил в успех своего дерзкого плана, но не ожидал таких скорых результатов. Однако спустя короткое время силы покинули короля – приступ лихорадки, самый жестокий за все время болезни, свалил его с ног, и он не сумел даже сесть в седло. Рыцари, испуганные этой внезапной, столь необычной слабостью могучего монарха, соорудили носилки из копий и плаща и отнесли своего предводителя в его шатер.

– До чего же ты довел себя, сумасшедший мальчишка! – воскликнула, не войдя, а попросту вбежав в шатер, королева Элеонора и склонилась над сыном.

По лицу, шее, плечам и рукам Ричарда струями стекал пот.

– Не воображайте, матушка, что я умру и вы станете править Англией в одиночку! – проговорил король, стараясь не стучать зубами и пытаясь улыбнуться.

– Очень мне нужно на старости лет возиться со страной, в которой ты, а еще раньше твой отец натворили столько глупостей! – в тон ему вскричала Элеонора. – А потом, неужто ты позабыл, что за тобой, если ты вздумаешь умереть, трон наследует твой младший братец, заносчивый дурак, гордец и трус? Если уж я так говорю о собственном чаде, то оно того и стоит. Ты не самый лучший король, какой может быть, но ты все же куда надежнее старухи, которой пора подумать о спасении души, и молодого надутого глупца! На-ка вот, выпей: эту настойку мне дали в монастыре Святой Троицы в Кентербери. Монахи уверены, что от лихорадки она помогает лучше других лекарств.

С этими словами женщина опустилась на колени возле постели сына, приподняла ему голову и поднесла к сухим потрескавшимся губам чашку, куда налила из пузатой глиняной бутыли густой ароматной жидкости.

Ричард глотнул раз, другой, допил все до конца, и дрожь в его теле и впрямь почти сразу унялась.

– Хорошая штука! – теперь он уже улыбнулся по-настоящему. – Крепкая, как вино. Можно еще, а, мама?

– Я бы не советовала. Те же монахи сказали, что если выпить этой штуки слишком много, можно впасть в буйство. А ты и так бываешь буен, Ричард! Утром выпьешь еще чашку. А сейчас лежи спокойно и гони вон всех своих рыцарей. Условия сдачи города отлично обсудит и Филипп-Август. Воевать он не мастак, зато очень хорош, когда ему сдаются. Сейчас придет Беренгария – я попросила ее подогреть для тебя вина.

Львиное Сердце нахмурился:

– Вот это зря! Не очень бы я хотел, чтобы молодая жена видела меня в таком состоянии. Еще подумает, что вышла замуж за хилую развалину!

Элеонора искренне рассмеялась:

– Правду говорят, что чем сильнее и отважнее мужчина, тем дольше он остается ребенком. У тебя было столько женщин, а ты их вовсе не знаешь! Женщины любят восхищаться подвигами. Но не меньше того любят жалеть, сострадать, перевязывать раны и прикладывать к горячему лбу возлюбленного влажный платок. Важно только давать им возможность чередовать одно с другим. Успокойся: увидав тебя таким, эта девочка влюбится еще сильнее!

Решительная королева не только посоветовала сыну «гнать вон всех рыцарей», но и отдала приказание охранявшим шатер воинам, чтобы к королю никого не впускали. Однако едва ли нашелся бы такой караульный или даже дюжина караульных, которым удалось бы не пропустить куда-либо Седрика Сеймура. Он попросту отшвырнул от входа в шатер троих или четверых воинов и вошел.

Ричард в это время только что задремал. Рядом с ним находились лишь две женщины. Юная королева Беренгария пристроилась возле его постели прямо на ковре и нежно положила голову на плечо мужа. Ее черные, как уголь, волосы широким плащом укрывали могучую грудь короля. Элеонора сидела в кресле, возле небольшого стола и читала, доказывая тем самым, что по-прежнему обладает хорошим зрением: на столе горела лишь одна свеча в маленьком бронзовом подсвечнике.

Когда из-за полога послышались возмущенные вопли стражи и в шатер вошел старый рыцарь, Беренгария тихо ахнула, а Элеонора быстро обернулась к вошедшему и едва не вскочила с кресла, но удержалась.

– Что это такое?! Что это значит, сир Седрик? Как вы посмели?…

Седой Волк, увидав бледное, влажное от пота лицо Ричарда и испуганно расширенные глаза Беренгарии, слегка смутился и заговорил почти шепотом:

– Право, я не хотел бы быть грубым, ваши величества! Однако есть одно важное дело, которое нужно довести до ушей короля. Мне сказали, что он сильно захворал, да я и сам это уже вижу. Вот и думаю теперь, возможно ли его разбудить ради того, чтобы он услыхал нечто важное, чего завтра может уже не услышать?

– О чем вы, мессир? – так же тихо спросила Элеонора.

Седрик коротко рассказал об узнике-монахе, которого он и молодые французские рыцари нашли в темнице под Проклятой башней и о его желании увидеть английского короля и рассказать нечто важное.

– Может, это его бредовые видения, но очень может быть, что и нет! Ведь он единственный выжил в этом страшном склепе, да еще в последнее время жил без пищи и почти без воды. Не зря же Господь дал бедняге силы, и возможно, ему действительно явилось некое откровение. А жизнь его висит на волоске, это и наш лекарь подтвердил, так что если ждать, скажем, до вечера, либо до утра, пока король проснется, то может оказаться поздно!

Элеонора Аквитанская раздумывала всего несколько мгновений. Она подошла к постели сына, слегка отстранила Беренгарию и осторожно положила руку на плечо спящего:

– Ричард! Проснись!

Король открыл глаза и обвел шатер стремительным взглядом.

– Ба-а-а! Наш герой явился! Сокрушитель вражеских башен и колебатель крепостных стен! Не иначе как вы пришли за заслуженной наградой, мессир, а?

– Он пришел не за этим, – возразила Элеонора. – Ради этого ни он, ни тем более я не стали бы тебя будить. Послушай.

И Ричард Львиное Сердце услыхал только что поведанную Седриком историю, на этот раз из уст своей матери.

При всей кажущейся резкости и беспечности, король был на самом деле человеком, вовсе не чуждым мистического настроения. И хотя он далеко не всегда усердствовал в молитве, его вера была глубокой и искренней. Поэтому сообщения Седого Волка он воспринял более чем серьезно.

– Вы говорите, монах совсем слаб и истощен? – произнес король, нахмурив брови и привставая на постели. – Так не добьет ли его лишнее напряжение? Может быть, ему лучше будет поспать, а уже потом говорить со мной?

– Он может не проснуться, ваше величество, – сказал Седрик.

– Ну что же… Тогда, Беренгария, подай-ка мне одежду. Я, пожалуй, сяду в кресло, не то представьте, каково будет зрелище: умирающего монаха приносят к немощному королю, и они беседуют, лежа друг против друга! Нет уж! Ступайте, ступайте за этим бедным страдальцем, мессир, а я пока приведу себя в пристойный вид.

Вскоре носилки, на которых заботливо укутанный плащами рыцарей лежал монах Григорий, внесли в шатер английского короля.

Ричарда поразило истощенное, высохшее лицо недавнего узника, но еще сильнее он изумился живому блеску его темных глаз и неожиданной твердости его голоса. Луи и Эдгар, на попечении которых Седрик оставил Григория, напоили его подогретым вином, и к монаху отчасти вернулись силы. Увидав короля, он даже попробовал привстать с носилок, однако смог лишь немного приподнять голову.

– Ричард Львиное Сердце! Ведь так зовут тебя люди? – спросил он.

– Да, такое у меня прозвище, – отвечал король, не без трепета глядя в пылающие глаза монаха. – Надеюсь, до сих пор я его не опозорил.

– В подземелье, куда меня заключили вместе с рыцарями-госпитальерами, – продолжал Григорий, – у меня было много времени для молитвы. Я молился все время, все эти бесконечные дни и месяцы. Здесь мне сказали, что я провел в заточении четыре года. Я молился обо всех и более всего о Святой земле, которая сейчас залита кровью. И мне было явлено откровение. Ангел Божий снизошел в темницу и говорил со мной, недостойным. Он говорил мне о многих деяниях и о многих людях. Он сказал, что я буду освобожден из узилища, что меня освободят франки, меж которых будет один англичанин, и что мне надлежит увидеть короля Англии.

Григорий закашлялся, по его телу прошла дрожь. Королева Беренгария, которая смотрела на бывшего узника, не в силах сдерживать слезы, подбежала и поднесла к его губам чашку с водой. Монах взглядом поблагодарил молодую женщину, глотнул и прошептал:

– Жена достойна тебя, Ричард! Не удивляйся: я знаю сейчас все и обо всех, но это будет недолго… Послушай: тебе угрожает опасность. Ты страшнее всех для врагов Креста Господня, и для тех, кто говорит, что верен Кресту, но готов предать его во имя власти, которую на земле может дать один Сатана! Один раз ты уже был спасен от верной смерти. Во второй раз будешь спасен совсем скоро – твою жизнь заменит своей жизнью человек, которому ты должен будешь вернуть то, что у него отняли. А в третий раз… Третий раз будет страшнее двух первых, потому что опасность придет не извне, а изнутри. И если тебе удастся ее избежать, ты совершишь еще много великого и славного! Но спасением будешь обязан человеку, который носит одно имя с тобой. Его тоже зовут Ричард. А теперь главное: знаешь ли ты, для чего пришел сюда, в Палестину?

– Ради освобождения Гроба Господня! – твердо ответил король.

– Нет! Ты, как и другие, пришел прикоснуться к земле, по которой ступал Спаситель, в которую впитались Его кровь и слезы. Ты пришел обрести Царство Небесное. Но вместо этого обретаешь боль, страх, мучения и сомнения. Путь твой в крови, но другого пути тебе не дано. Это страшно – то, что сейчас здесь происходит, однако это должно было произойти – так или иначе христиане должны повторить крестный путь Господа, или они никогда не увидят Царства Небесного. Да, ты хочешь освободить Гроб Господень, но не это ведет тебя. Запомни, Ричард Львиное Сердце: побеждает тот, кто соединяет. Тот, кто сеет раздор, обязательно будет побежден! Тебе предстоит стать самым великим воином на этой войне. А когда будет ясно, что и христиане, и их враги поражены одним недугом и не в силах больше выдержать вражды, ты должен найти в себе мужество добиться мира.

– Мира с неверными? – прошептал Ричард. – Но это означает оставить Святую землю на их поругание!

Глаза Григория вновь ярко сверкнули:

– Господь принес в жертву Самого Себя! И эта земля – тоже Его жертва. Она будет поругаема много лет. И на смену одним врагам Христа придут другие, не менее страшные. Это будет не скоро. Однако Гроб Господень останется свят и нерушим всегда. Лучше мир, который сбережет эту землю и сохранит на ней христианскую веру, чем война христиан между собой. А она готова вспыхнуть, потому что иные здесь тщатся получить славу раньше, чем Божью Благодать! Помни, король Ричард, многое зависит от тебя. Останься жив, иначе погубишь всех, кто на тебя надеется!

Григорий замолчал и откинулся на своих носилках.

– Что с ним? Он умер? – спросил король, и его голос задрожал.

– Нет, его сердце бьется, – сказала Беренгария, так и стоявшая на коленях возле носилок. – Как еще он смог говорить так долго? Только я почти ничего не поняла.

– Я все понял! – чуть слышно произнес Львиное Сердце. – Спасибо, сир Седрик. Велите отнести этого человека в один из шатров и скажите, что я приказал за ним ухаживать. Может быть, он все же выкарабкается, хотя в это трудно верить.

Когда полог шатра опустился, король долго сидел неподвижно, остановив взгляд на колеблющемся огоньке свечи.

– Странно! – прошептал он.

– Что? – спросила Беренгария, подсаживаясь на ручку кресла и беря влажную от пота руку мужа. – Что странно? Ты не веришь в предсказания этого бедного монаха?

– Почему же, верю. Хотя иные из его слов можно толковать по-разному. Но, видимо, он повторил то, что сказали ему там. И ведь он говорил кое о чем, что уже произошло! Да, совсем недавно я был спасен от смерти: молодой француз Луи Шато-Крайон в последнее мгновение убил того ассасина… Что будет дальше?

– Будет то, чего захочет Господь! – с детской наивной твердостью произнесла юная королева. – Не сомневайся!

– В это верим мы все! – подала голос Элеонора, все время молчавшая в глубокой задумчивости. – И Ричард не сомневается. Но тебя что-то тревожит, сын, да?

Король чуть заметно улыбнулся матери:

– Да нет. Не тревожит. Просто разгадываю загадку… При всем желании не могу вспомнить, кого же в нашем войске зовут Ричардом?

В небольшой церкви, сложенной из плохо обтесанных камней, с высоким деревянным крестом над почти плоской кровлей, шла торжественная служба. Эта церковь, выстроенная в первый год осады Сен-Жан д’Акры, была украшена снаружи лишь прибитыми к ее стенам щитами. Теперь они опоясывали ее в три ряда – щиты с гербами разных родов, разных стран. Щиты рыцарей, погибших в долгих боях за Птолемиаду. Почти так же проста была эта церковь и внутри. Высокое распятие, аналой, две боковые ниши со скульптурами Христа и Богоматери. Нарядно выглядели лишь серебряные подсвечники, пожертвованные храму одним из рыцарей-фламандцев, добывших эти сокровища в предыдущих боях.

В этот день в храме служили благодарственный молебен, и так как собравшиеся тысячи и тысячи рыцарей и воинов никак не вместились бы внутри, внутрь вошли лишь короли, князья, бароны, командующие отрядами, особо отличившиеся в последних боях рыцари. Остальные столпились вокруг.

Служил сам архиепископ Балдуин Кентерберийский, проведший под стенами Птолемиады почти все долгие месяцы осады. Этот седой красивый старик, воодушевлявший крестоносцев своими проповедями и своей отвагой (не раз он совершал с монахами крестный ход под стенами города, будто не замечая стрел, которые в них выпускали), был любим и почитаем всеми, его обожали так же, как без малого сто лет назад легендарного Пьера Амьенского [44], первого проповедника битвы за Гроб Господень.

Десятки тысяч людей преклонили колена перед храмом, а внутри его – вожди и величайшие рыцари тоже склонялись перед распятием.

Лагерь крестоносцев праздновал взятие Сен-Жан д’Акры.

Вечером того же дня, когда дали трещины и начали оседать и разрушаться стены Проклятой башни, шейх Али аль-Фазир, комендант крепости, пришел в стан крестоносцев просить у них мира и милости. Он предложил, что отдаст в их владения город на условиях, сходных с теми, что выставил Саладин за четыре года до того: горожанам и воинам будет сохранена жизнь, и они смогут уйти за пределы Акры, куда им вздумается.

Переговоры с шейхом вел Филипп-Август. Изумленный известием о тяжелой болезни Ричарда Львиное Сердце, французский король не сразу поверил в это. Ведь только утром ему докладывали о том, какие чудеса ловкости и отваги показывает его сюзерен при штурме Проклятой башни, часами не слезая с коня. Но так или иначе, раз уж Ричард заболел, право принимать послов и обсуждать условия досталось Филиппу.

Молодой монарх был обычно достаточно сдержан и, пожалуй, мягок, но в этом случае у него не было никакого желания проявлять мягкость. Он спокойно напомнил шейху Али, что христиан четыре года назад выгнали из города с правом умирать в пустыне или просить подаяния у победителей – остальные города крестоносцев в ту пору или тоже пали, или были в осаде, или жили в напряжении, ожидая войны, экономя продовольствие и деньги, так что принять изгнанников было некому. Если же теперь будут отпущены на все четыре стороны жители и воины Акры, то им ничего не стоит соединиться с армией Салех-ад-Дина, отступившего в горы, либо достичь других захваченных мусульманами городов. Поэтому условия оказываются вовсе не равны. Филипп напомнил, сколько христиан было обращено в рабство и продано на базарах в Дамаске и Каире, сколько предано мучительной смерти за отказ принять магометанство, сколько пленников умерли в темницах.

– Но мы готовы быть милостивы! – закончил он обращенную к шейху речь. – Да, мы будем милостивы, потому что это завещал нам Господь Наш. Мы готовы отпустить всех, кто остался за стенами Акры, если ты и другие шейхи и эмиры пойдете с посольством к султану Саладину и передадите наше условие: мы должны получить назад Иерусалим и все захваченные магометанами города крестоносцев. Если Саладин примет это требование и поклянется его выполнить, ты и все, кто с тобой вместе два года убивал наших братьев, уйдете отсюда живыми и невредимыми. А в ином случае вас ждет смерть!

Али аль-Фазир был хитер и опытен и мог бы рассыпаться в обещаниях и клятвах, чтобы попытаться хоть немного смягчить гнев французского короля, но он был слишком утомлен и потрясен событиями двух предыдущих суток, и нервы его сдали.

– Да падет проклятие Аллаха на ваши головы! – завопил он в отчаянии. – Клянусь похоронить себя под руинами города вместе со всеми, кто в нем остается, но не пасть ниц перед неверными!

– Неверными мы, христиане, зовем вас, магометан! – все с тем же спокойствием усмехнулся Филипп-Август. – Все зависит от того, чему и Кому быть верным. Я сказал тебе, чего мы требуем, а погибнуть под руинами – всегда твое право. Только учти – завтра мы вновь пойдем на приступ, а ваши стены вас уже не защитят.

Шейх ушел, но чем ближе он подходил к городу, тем больше ему хотелось возвратиться и дать крестоносцам любые обещания, лишь бы не сообщать эмирам Акры и своему несчастному гарнизону, что назавтра их ожидает неминуемая гибель. Али опасался, не разорвут ли его сразу же на части за такое сообщение.

В лучах заходящего солнца перед ним рисовалась Проклятая башня. Она не упала, но стены ее дали множество трещин, часть кладки развалилась, а сверху отломилось несколько гигантских кусков, разрушив расположенные ниже крепостные укрепления. Было ясно, что с восточной стороны крепость теперь почти беззащитна.

На другой день крестоносцы вновь начали атаки на город, и уже спустя несколько часов сразу с трех сторон на стенах взвились белые полотнища. Акра просила пощады.

На этот раз в шатер короля Филиппа вместе с комендантом, получившим в последнем бою серьезную рану, пришли двое эмиров и еще несколько военачальников акрского гарнизона. Теперь они готовы были требовать от Салех-ад-Дина возвращения франкам Древа Животворящего Креста, Иерусалимского королевства и других владений крестоносцев, освобождения почти двух тысяч христианских пленников, которых султан удерживал в темницах. Кроме того, эмиры клялись, что заставят султана выплатить двести тысяч золотых червонцев. А чтобы король и другие вожди христиан не сомневались в исполнении договора, эмиры оставляли в их власти заложников – более половины гарнизона и всех жителей города. Но для самих себя магометанские вожди просили свободы – они ведь должны отправиться к Саладину и приложить усилия, чтобы вынудить его уступить христианам!

Филипп-Август принял условия мира. Мусульмане сложили оружие, и город был сдан.

Служба в храме завершилась. Победители разошлись по своим станам, чтобы поделить ту часть добычи, которую этим утром уже вывезли из Акры, а затем отпраздновать победу самым обильным за все два года пиром.

Правда, Ричард Львиное Сердце, которого кентерберийская настойка за два дня если и не вылечила, то хотя бы поставила на ноги, условился с другими предводителями крестоносцев, что каждый выделит по два десятка воинов и по двое рыцарей для несения охраны вокруг лагеря в то время, покуда остальные будут пировать. Он же настоял и на том, чтобы праздновали именно здесь, в лагере, а не в каком-либо из городских дворцов. Многолетний опыт воина напоминал Ричарду, что сдавшийся враг может оказаться куда опаснее и уж тем более куда коварнее врага, еще не сложившего оружия. А уж о том, что празднеством христиан может легко воспользоваться Саладин, армия которого вполне возможно находится куда ближе, чем все думали, догадался и пребывающий в благодушном веселье Филипп-Август.

По случаю праздника был объявлен турнир, однако его предстояло провести через два дня – должны же рыцари отдохнуть после долгой битвы, да и доспехи нуждаются в починке.

И как всегда по случаю праздника, точно из-под земли в лагере появились здешние торговцы со всяческой снедью и сластями. Казалось, их не удручает и не печалит падение Акры и гибель единоверцев – они знали, что крестоносцы взяли в павшем городе немало добычи и что теперь им есть, чем заплатить за жареную на вертеле баранину, горшочки сваренных в сиропе гранатовых зерен, за сушеные фрукты и медовые лепешки. А иные (за отдельную плату!) сообщали и некоторые приятные вести: до султана Салех-ад-Дина дошла весть о сдаче Сен-Жан д’Акры, причем дошла в то время, когда он готовился собрать все силы своей армии, чтобы попытаться спасти эту столь важную для позиций магометан крепость. «Султан в отчаянии! – шептали рыцарям словоохотливые купцы. – И теперь он хочет повернуть свои войска и отвести назад, в горы».

Самое удивительное, что эти сведения были правдивы, и торговцы вовсе не стремились с их помощью усыпить осторожность христиан. Те платили им деньги, так почему бы не продавать им и в этом случае хороший товар?

Единственное, что поначалу омрачило торжество, так это несколько ссор, которые, как водится, вспыхнули при дележе добычи. Поскольку основная заслуга в захвате Птолемиады, да и сам план ее захвата принадлежал королю Ричарду и королю Филиппу, они сочли себя вправе разделить меж собой и своими воинами основную часть добытых в городе богатств и оружия. Германцам, фламандцам, датчанам, осаждавшим город долгие месяцы, это показалось несправедливым. Вспыхнуло недовольство, едва не приведшее к схваткам между рыцарями, получившими разные по размеру доли. Масла в огонь подлил кто-то из подвыпивших английских воинов, которому не понравилось, что на одной из городских башен, по его мнению, взятой англичанами, укрепили знамя герцога Леопольда Австрийского. Воин, не раздумывая, поднялся на башню и сбросил оттуда чужое знамя. Германцы, коим в голову не пришло, что такое могло быть сделано не по приказу короля, взялись за оружие и двинулись было к стану Ричарда, но осторожный Леопольд остановил их, понимая, что англичан много больше, да и рубиться после такой победы совсем уж никудышная затея.

Рыцари английского короля советовали ему сообщить герцогу, что знамя было сорвано безо всякого приказа, от простой дури пьяного рубаки. Ричард вспылил и рявкнул:

– Да почем вы знаете, что я не приказал бы это знамя сбросить, если бы сам увидел?! Никто другой еще не водрузил над городом своих знамен, а этот выскочка уже тут как тут!

В конце концов ссора угасла. Удалось договориться и о дележе добычи – тут уже выступил в роли примирителя Филипп-Август.

И, наконец, окончательно исправили положение два больших судна, пришедших с острова Кипр. Они вошли в акрскую гавань как самые добрые вестники, потому что привезли около четырехсот бочек великолепного кипрского вина. Их встретили с ликованием. Местное вино нравилось не всем, к тому же и оно в последнее время доставалось крестоносцам не так часто.

Лишнее говорить, что здесь дележ был донельзя точен и справедлив, не то уж точно не миновать бы раздора.

– Ну и как, Эдгар? Решишься ли ты принять участие в турнире? – спросил друга Луи, когда они, покинув пирующий лагерь, отправились побродить вдоль городских стен. – Твой Брандис – отличный конь. Если уж он выдержал шторм у берегов Кипра и не заболел, как иные другие лошади, то на турнире ему цены не будет!

– А мне? – Эдгар поглядел на своего молочного брата со знакомой благодушной усмешкой, которой в прошедшие дни, в дни непрерывных сражений, Луи не видел на его лице. – Много ли будет проку на турнире от меня, если я и правил толком не знаю, и копье держу не лучше дубины? К тому же я всяко побоюсь, что со своей силищей отправлю какого-нибудь рыцаря в лучший мир.

Граф Шато-Крайон весело расхохотался:

– Ладно, ладно! Все ведь когда-то не умели, а потом научились. Правила запомнить пара пустяков – я сам тебе их все перескажу. А что до силы, то тут уж чем больше, тем лучше. Копья-то будут тупые. А мечом ты бить умеешь и уж не изрубишь, надеюсь, наших добрых братьев-христиан. Вон, сир Седрик сильнее нас обоих вместе взятых, а и его король, кажется, уговорил тряхнуть стариной и тоже побиться на турнире. Право, попробуй! Не то какой же ты рыцарь?

– Да никакой я рыцарь! – почти сердито ответил Эдгар. – Я вот все думаю, думаю… Ричард велел до дня турнира всем, кто особенно проявил себя при последнем штурме, решить, кому какая награда больше всего по душе. Денег мы уже получили, но он обещает что-то сверх них. Что-то, чего мы сами попросим. Ну, я и думаю: может мне признаться, что я вовсе не рыцарь, а бастард? А вдруг он согласится дать мне посвящение, а?

Краска, залившая при этих словах щеки и даже шею молодого кузнеца, ясно говорила о том, как сильно мучает его этот вопрос. И Луи стало стыдно – в эти дни, в дни великой битвы, он как-то и забыл, что его лучший друг помимо риска погибнуть под сарацинскими стрелами или мечами, подвергается еще и позорному риску разоблачения. А ведь оно ничего хорошего не сулит!

– Ну, как тебе сказать,… – смутился Луи. – Я не знаю, что, во-первых, может найти на Ричарда – он ведь то великодушен, то не приведи Бог – сам от многих слыхал. Правда, мне он обязан жизнью, и он знает, что ты мой близкий друг и молочный брат. Но ведь вопрос еще и в том, что мы с тобой не подданные английского короля. А к Филиппу-Августу я бы не совался с этим! Он в отношении оскорбления рыцарской чести и всяких там правил и обычаев просто сам не свой! Я ведь, скажу тебе честно, тоже думаю об обещанной награде. И если бы только Алиса была сестрой не Филиппа, а Ричарда… Или, ну скажем, Филипп был бы таким, как Ричард. Словом, тогда я бы знал, чего просить! А что? Разве род Шато-Крайон чем-то хуже Плантагенетов? Но наш король не отдаст мне сестру – лучше в монастырь ее отправит! Я уже говорил этим утром с Алисой.

– И что она сказала?

– Что брат хочет вернуть ее во Францию. Она предлагает мне ехать с нею. А что я отвечу? Что не могу нарушить клятву Святому Кресту и покинуть тех, кто идет дальше, в поход к Иерусалиму? Говорил я ей это.

– А она что?

– А что она? Что ты хочешь от женщины? Плачет. Хотя вообще-то она – мужественная девушка. Можешь себе представить: говорит, что готова тайно со мной обвенчаться! Мол, потом Филиппу все равно будет некуда деваться.

– Ну так и обвенчался бы! – воскликнул с жаром Эдгар. – Ведь ты любишь ее, и она любит тебя. Думаю, епископ Балдуин вас не выдаст. Обвенчаетесь здесь, а потом она будет ждать тебя во Франции.

– Да-да! А я буду воевать и думать, рогат я или еще нет? – ехидно подхватил Луи. – Ах, братец мой, разве ты еще так наивен и не знаешь, что даже самая верная женщина способна изменить при определенных обстоятельствах?

– Я в это не верю.

– И ты встречал верных жен?

– Встречал. Моя мать была верна моему отцу, хотя даже не была с ним обвенчана.

Этот твердый ответ заставил Луи замолчать. Он задумался.

– Право, не знаю, Эдгар, как помочь тебе с посвящением в рыцари! – произнес он, наконец. – Кажется, после наших здешних подвигов ты имеешь на это полное право, не будь с самого начала такого обмана. И в этом виноват только я один!

Он произнес это с таким жаром и раскаянием, что Эдгар тут же добродушно рассмеялся:

– Да ну, право! Разве так уж важно, в конце концов, кем я умру – рыцарем или простолюдином? Я бился за Гроб Господень, участвовал в сражениях, как мой великий предок, и это уже означает, что я не напрасно живу в этом мире! И это благодаря тебе, Луи. Так что ни в чем себя не упрекай.

– Значит, будешь участвовать в турнире? – лукаво улыбнулся Луи.

– О-ох, опять ты! Ну каким, скажи ты мне, образом я покажусь на рыцарском турнире после того, как на глазах у половины лагеря орудовал молотом в кузнице? Ведь это позор для рыцаря!

Луи хлопнул себя по голове:

– Ба-а-а! Так не забыть бы напомнить Ричарду Львиное Сердце, что он не имеет право биться с другими рыцарями. Он ведь тоже работал в кузнице, да еще и не мастером, а подмастерьем!

– Учеником, Луи, учеником! На подмастерье год учиться надо. Хотя Ричарда я бы произвел в подмастерья, может быть, и через полгода: у него очень хорошие способности к нашему ремеслу.

Смеясь и обмениваясь шутками, молодые люди меж тем уже дошли до памятной им твердыни – Проклятой башни. В вечернем свете ее изуродованная громада выглядела еще суровее и мрачнее. Алый свет заходящего солнца обрисовывал башню и неровный излом полуразрушенной восточной стены зловещим кровавым контуром.

Шум праздника, разливавшийся над акрской равниной, почти не доходил сюда – лишь тихо звучала, долетая издали, музыка флейт, порой гулко рокотал барабан, порой доносились всплески веселых выкриков и смеха. И сливаясь с этим радостным, но далеким гулом, гораздо ближе, где-то за выступами крепостных стен, тихо взлаивали и завывали шакалы, спеша к ночному пиру.

Крестоносцы подобрали и похоронили своих убитых, но собрать тела погибших магометан, попадавших в ров и оставшихся на крепостных стенах, у победителей не был сил, да не было и особой охоты. Что до жителей города, то многие из них пытались найти среди погибших своих близких и порой находили, однако им и подавно было не похоронить всех.

– Идем отсюда! – поморщившись, проговорил Эдгар. – Мерзкое место. Мне и сейчас еще видится эта страшная подземная темница.

– А, кстати, – вспомнил Луи, – Ты не спрашивал Седрика: тот старый узник-монах умер?

– Нет! – Эдгар облегченно перекрестился. – И он не старик, как оказалось. Он сказал потом, что ему всего сорок два года. Наш лекарь говорит, что это поразительно крепкий человек – его, наверное, удастся выходить. Но знаешь: после разговора с королем монах Григорий спал целые сутки, а когда проснулся, почти ничего не помнил о видении, которое было ему послано в заточении, и о том, что он предрек Ричарду.

– А что он ему предрек? Я ведь не слышал.

– Я тоже. Мне Седрик кое-что пересказал. Идем, Луи. Расскажу по дороге. Право, мне тошно около этой развалины. И все время мерещатся какие-то стоны, будто тут бродят призраки!

Луи как-то странно посмотрел на молочного брата:

– Видно, и в самом деле бродят! Потому что двоим не может мерещиться одно и то же. Мне тоже кажется, будто кто-то стонет.

Молодые люди прислушались.

В странной вечерней полутишине, нарушаемой отзвуками далекого праздника и взвизгами шакалов, вновь отчетливо прозвучал глухой человеческий стон.

– Вон оттуда! – воскликнул Эдгар, указывая на излом стены, справа от башни. – Точно, это там. Наверху.

– Да и я слышу, что там, – согласился Луи. – Но только как мы туда заберемся? Хотя, кажется, по осыпи обломков можно добраться почти до самого провала.

– Можно, – кивнул кузнец. – Но нужно поспешить: мы, остолопы этакие, не взяли с собой факелов, а в темноте по этим глыбам спускаться будет опасно. Пошли!

Юноши решительно миновали ров, невольно кинув взгляд на полуобвалившиеся отверстия подземных ходов, в которых они едва не нашли свою смерть, и стали карабкаться по восточной стене, вернее по грудам осыпавшихся с нее и с треснувшей башни камней. Это было то самое место, на которое рухнул громадный обломок. Подниматься оказалось небезопасно: осыпь расползалась под ногами, не находилось и надежной опоры для рук. Но оба крестоносца были достаточно ловки и ухитрялись сохранять равновесие, даже когда какая-нибудь глыба выворачивалась из-под ноги или из-под ладони и с шумом катилась вниз.

Оказавшись в обширном углублении, выбитом рухнувшей частью башни, Луи и Эдгар огляделись. Они стояли среди сплошного нагромождения камней и больших каменных глыб. То были осколки башенной стены, прочная кладка которой не рассыпалась до конца, и многие камни остались спаяны застывшим на века песочным составом. Слабый стон прозвучал вновь, и теперь они увидели выступающее из-под одной такой глыбы человеческое тело. То был магометанин: молодые люди сразу рассмотрели обмотанную белым тюрбаном запрокинутую назад голову. Глыба придавила человеку ноги до самых бедер.

– Неужели он лежит тут два дня? – изумленно проговорил Луи. – Но и вчера, и позавчера весь день палило солнце – разве можно было выжить?

– В полдень сюда падает тень башни, – заметил Эдгар. – Хотя от этого вряд ли было много легче. Ну что, друг, мы с тобой ведь одолеем вдвоем этот камешек, а?

Осторожно ступая, молодые люди приблизились к лежащему и, ухватив придавивший его обломок с двух сторон, резким рывком приподняли и сбросили во внутреннюю часть крепости, туда, где терялись в вечернем полумраке улицы Акры.

Тот, кого они освободили от страшного каменного гнета, оказался юношей, видимо почти мальчиком – на его смуглых щеках лишь начал проступать темный пух будущей бороды. Его тело выглядело невредимым, но обе ноги были, скорее всего, сломаны, а по правому виску тянулся узкий кровавый след – падая, он ударился о камни головой.

Юноша вновь застонал и приоткрыл глаза. Они были мутны от боли, но видели. Взгляд раненого скользнул по склонившимся над ним лицам, потом губы шевельнулись, и он что-то хрипло прошептал.

– Что он говорит? – Луи растерянно посмотрел на молочного брата. – Если бы понимать по-арабски!

– Да зачем понимать-то? – пожал плечами Эдгар. – И ты, и я, и любой в таком положении просто попросил бы пить! У тебя ведь фляга с собой. Дай-ка!

– Да в ней же не вода, а вино.

– Ну и что? Кипрское вино хорошо утоляет жажду. На, парень, хлебни… Наверное, ты везучий, если еще живой. Хотя, как знать! Если ноги раздроблены, я тебе не завидую.

Раненый глотнул, закашлялся, потом с жадностью вновь потянулся к фляге. Сделав еще несколько глотков, он перевел дыхание и сказал на неплохом французском языке:

– Аллах отблагодарит вас, рыцари, если не смогу отблагодарить я. Мое имя – Рамиз-Гаджи, я – сын эмира Фарруха. Не оставляйте меня здесь – отец даст за меня выкуп.

Кузнец и его молочный брат быстро переглянулись. Они оба знали от графа Анри, что эмир Фаррух, защищавший Мушиную башню, был убит два дня назад, как раз тогда, когда его сын упал на эту стену вместе с куском Проклятой башни.

– Ну что мы стоим? – после нескольких мгновений молчания спросил Луи. – Темнеет. Еще немного и мы с такой ношей нипочем не спустимся. Я возьму его под мышки, а ты попытайся поаккуратней взять за ноги. Полезли вниз!

Лекарю Антуану, которого друзья вытащили из-за веселого, обильного стола, ужасно не хотелось покидать пирушку и идти возиться с раненым.

– Я понимаю, этот ваш монах! – бурчал себе под нос хмельной костоправ. – Ну хоть византийской, но христианской веры. Тут грех не помочь! А это что? Чего ради я должен лечить магометанина? Это ваши любимые госпитальеры всегда помогают всем, кому не лень! К ним бы его и тащили… А у меня вон христиан раненых полно!

Однако, увидав, что раненый почти мальчик, Антуан смягчился. Он промыл и перевязал рану на его голове, затем осмотрел и прощупал неподвижные ноги.

– Говорите, он свалился вместе с обломком башни? Это с такой высоты? Ну, так он не из плоти и костей, а видать, из хлебного мякиша. Сперва я так и подумал: обе ноги сломаны. Но – ничего подобного! Кости совершенно целы! Вы можете себе такое представить? Одна нога разодрана о камни, от бедра до колена, но это пустяки – заживет. Вторая опухла, но это – тоже безделица – даже и перелома нет! Просто вывих, да еще хорошо пришиблено камнем: сплошной кровоподтек. Дней через пяток мальчишка будет бегать, как жеребенок. Вот наложу лубок на вывихнутую ногу, и можете его оставить у меня в шатре – я буду праздновать до утра, а утром проверю, как парень себя чувствует. Конечно, голову он тоже расшиб сильно, но отчасти это и хорошо: по крайней мере, пока караулить не нужно. А то ведь и сбежать мог бы – сарацины народ живучий.

Эдгар предложил Луи тоже вернуться в веселую компанию, тем более, что граф Анри Шампанский приглашал молодых рыцарей за свой стол. Но Шато-Крайон отчего-то смутился и сказал, что хотел бы еще кое с кем поговорить за пределами лагеря. Кузнец тотчас понял: его молочный брат собирается на свидание с Алисой. И вот тут что-то вдруг больно укололо юношу. Впервые он подумал о той пропасти, которая разделяла его и Луи. Молодой граф пока не мог открыто желать, но имел право надеяться на брак с принцессой. А ему такое не могло и прийти в голову – он стал бы смешон самому себе, если бы в его душе шевельнулось дерзкое «а вдруг». «А что вдруг? – тут же и посмеялся над собою Эдгар. – Какое еще вдруг? Да если бы я и был рыцарем, даже графом, как Луи, да хоть принцем, в конце концов – как мог бы я пожелать женщину, которая уже досталась другому? И не просто другому, а королю Ричарду, которого я боготворю!»

С тех пор как там, в такой далекой теперь Мессине, Эдгар за руку подвел чернокудрую Беренгарию к ее великолепному жениху, он запретил себе всякие вольные мысли о ней. Да эти мысли, по правде сказать, и не особенно часто пытались проникнуть в его сознание – он слишком много думал о предстоящих сражениях, возможной удаче… Потом сражения начались, потом был подкоп под Проклятой башней, последний день штурма, кровь, смерть, страх. И торжество. Жестокое торжество победителей.

В эти дни Эдгар размышлял, что рыцари из баллад не могли во время смертельной схватки думать только о своих возлюбленных, как уверяли менестрели – тогда этих рыцарей тут же и убили бы. Во время битвы в сознании живет только битва.

Однако именно сейчас странная и горькая мысль обожгла кузнеца. Он никогда и никому не завидовал. И вот застенчивая улыбка обычно бесшабашного Луи, румянец на его щеках, счастливый блеск его глаз неожиданно стали для Эдгара искушением. Впервые в его душе шевельнулось злое и горькое: «А я?» И тут же стало обидно, что он и в самом деле едва ли сможет принять участие в турнире: он ведь действительно почти ничего не умеет – над ним еще, чего доброго, станут смеяться! Да и не хочется снова лгать – называть перед королями и рыцарями имя, которое ему на самом деле не принадлежит.

Вдруг на ум Эдгару пришла неожиданная мысль: а что если посоветоваться с королевой Элеонорой? Рассказать ей все и спросить, возможно ли ему теперь просить Ричарда Львиное Сердце посвятить его в рыцари? Уж она-то не выдаст, почему-то юноша был в этом совершенно убежден. А в самом деле – пойти прямо сейчас и поговорить! Скорее всего, королева не на пиру, либо уже ушла оттуда – вряд ли ей приятно, когда кругом столько пьяных.

Шатер Элеоноры Аквитанской располагался в стороне от шатров ее сына и молодой королевы. Охраны возле него не было – воины стояли лишь по углам небольшой площадки, где разместились походные жилища царственных особ и палатки их слуг.

Эдгар подошел к шатру сзади. Вовсе не потому, что прятался от стражи – просто так было скорее. Кто-то из воинов видел его, но, узнав, лишь приветственно помахал рукой – героев, с риском для жизни сделавших подкоп под Проклятую башню, знали теперь почти все.

Молодой человек уже собирался, обогнув шатер, войти в него, как вдруг до него долетел взволнованный женский голос. Вернее, не голос, нет, женщина шептала, захлебываясь словами и, возможно, слезами. И это была не Элеонора!

– Напрасно! Напрасно вы меня утешаете, ваше величество! Сир Эдгар никогда меня не полюбит, никогда!

Молодой человек замер, даже отшатнулся, словно кто-то резко толкнул его в грудь. Женщина говорила о нем! Но кто это был?! Поздним вечером, почти ночью, здесь, в шатре королевы-матери… Сдавленный полушепот не позволял узнать голос, было лишь понятно, что это – молодая женщина.

Меж тем послышался голос Элеоноры. Вернее, сперва она коротко засмеялась, потом проговорила:

– Девочка моя! Какой же ты хочешь любви, появившись перед ним в таком виде? Не думаешь ведь ты о нем дурно?

– Нет, нет! – отвечал дрожащий шепот. – Но у меня просто не было другого выхода. Да если бы и был! Между нами пропасть, бездна… Он не станет и думать обо мне!

В голове, в душе, в мыслях Эдгара все смешалось и спуталось. Одна лишь мысль, обжигающая и пугающая была ясной: Беренгария?! Она?! Это она говорит с королевой?! И говорит о том, что… его любит?! Да нет, нет, такое невозможно! Но кто же это может быть еще? В лагере, если не считать пленных мусульманок, всего шесть женщин: принцесса Алиса, которая любит его друга Луи, ее служанка Эмма, которая ни разу не видела Эдгара (даже ее имя он узнал от Луи), королева Элеонора, почтенная Клотильда Ремо, служанка Беренгарии, но та говорит по-французски с каким-то смешным акцентом, и… и сама Беренгария!

«Она сказала, что между нами – бездна! Да – королева и простой рыцарь… Рыцарь? Ха-ха-ха! Знала бы она правду! Какая там бездна! Между нами – ад! Но отчего Элеонора упрекнула ее? В каком таком виде явилась она передо мной? А-а-а! Ее задранные юбки и стертые о седло бедра… Да, по мнению знатной дамы, это позор – так показаться рыцарю! Но мне-то только в радость было увидать ее красоту!»

Эдгар поймал себя на том, что кружась в вихре этих сумасшедших мыслей, он на самом дне сознания все же оценивает происходящее трезво и понимает, что, скорее всего, находится во власти какого-то дьявольского наваждения. Не может королева, преданная и пылкая жена Ричарда Львиное Сердце, питать тайную любовь к безвестному рыцарю, который даже близко не равен ее герою! Однако разговор в шатре продолжался, и Элеонора ответила своей собеседнице жестко и печально:

– Нет, девочка, ты не права. Бездна это совсем, совсем другое. Обычно бездна бывает, когда мужчина и женщина равны по положению. А невозможность это только смерть! Когда любимый умирает, быть вместе становится невозможно. У меня это было.

– Я знаю. Я слышала, что вы любили, и вашего возлюбленного…

– Да-да! Но это было пятьдесят лет назад. Стоит ли вспоминать? Речь ведь не обо мне, а о тебе. Ты хочешь любви Эдгара, но ничего не делаешь ради того, чтобы ее завоевать.

– Но у меня же нет никакой надежды.

Кажется, она заплакала. Ее голос совсем угас, зато очень твердо прозвучал голос Элеоноры:

– Сколько же раз повторять: невозможно, когда человек мертв! А вы оба живы. Живы, глупышка! И я бы хотела тебе помочь.

Тут вдруг Эдгара резанула новая мысль, столь очевидная, что было невероятно, как она не пришла ему в голову раньше: «Боже Праведный! Но она же мать Ричарда! И она хочет помочь Беренгарии ему изменить?! Или правду говорят, что она колдунья и у нее какие-то свои дьявольские замыслы?…»

В это время чуть в стороне мелькнул свет факела и послышались голоса. Несколько человек шли к королевским шатрам, видимо, возвращаясь с праздника. Это были воины охраны и один из рыцарей, поставленных охранять лагерь. Кузнец тотчас представил, что будет, если его застанут подслушивающим разговор двух королев. Конечно, самое разумное было бы, покуда люди с факелами не подошли ближе, просто обойти шатер и войти туда – никого не удивит, если французский рыцарь, близко знакомый с Элеонорой, зайдет ее навестить. Да и обе дамы никак не смогут заподозрить Эдгара в том, что он их подслушивал. Но войти после того, что он услыхал! Юноша прекрасно понимал: он не сдержится и выдаст себя. А потому повернулся и, как вор, неслышно скрылся в темноте, быстрыми шагами направившись в сторону площади, расположенной в середине лагеря. Оттуда до сих пор доносились звуки флейт и неугомонный шум пирушки.

Едва он туда добрался, как его схватил за руку какой-то английский рыцарь и немного нетвердым языком произнес:

– П… послу-шай-те, мессир! Я все время хотел у вас спросить… А… г-где вы научились так славно кидать нож? И н… не научите ли меня? Мое имя – Блондель. Эт-то я стоял возле вас, когда вы, там, на Кипре, убили сарацина.

Кузнец сперва опешил, потом сообразил, что англичанин просто путает его с Луи – такое здесь, в лагере, случалось уже несколько раз. Он объяснил Блонделю его ошибку, и тот закатился смехом, а потом потащил француза за стол. Оказывается, рыцарь был приближен к королю Ричарду, а потому они поместились в конце того самого стола, за которым пировал Львиное Сердце.

Кипрское вино в этот вечер привело короля-победителя в самое лучшее расположение, к тому же в этот день его совершенно отпустила лихорадка, и он всерьез намеревался через два дня принять участие в турнире. Ричард пил со своими рыцарями и за своих рыцарей, за дальнейший поход через палестинские земли к Иерусалиму, за победу над армией Саладина. Он так часто наполнял и осушал свой объемистый серебряный кубок, что должен был бы, казалось, уже утратить дар связной речи, однако вино, похоже, не имело над ним власти – взгляд и голос короля оставались ясными, и, очевидно, так же ясны были его мысли. Возможно, он и опьянел, но совершенно этого не показывал.

– А-а-а, Блондель! – крикнул Ричард, заметив появление в конце стола своего друга-рыцаря. – Вижу, ты привел на наш пир сира Эдгара. Правильно сделал. Помните, сир Эдгар, что вы еще не сказали мне, какой награды хотели бы за свой подвиг? Помните, да? Учтите, я не хочу прослыть неблагодарным королем! Вы уже приняли решение?

– Да, ваше величество, – неожиданно для себя сказал Эдгар. – И могу попросить прямо сейчас, если вы готовы меня выслушать.

Король привстал за столом и властным движением руки заставил своих шумных товарищей умолкнуть:

– Слушаю, рыцарь! Говори, и если в моей власти исполнить твою просьбу, она будет исполнена!

Эдгар поднялся и поклонился:

– Мессир! Сегодня я с моим другом графом Шато-Крайон нашел в развалинах крепости юношу-магометанина. Его придавило обломком Проклятой башни, и мы с Луи думали, что он умирает, однако лекарь Антуан не нашел у него сильных повреждений. Юношу зовут Рамиз-Гаджи, он назвался сыном эмира Фарруха, а этот эмир, как вы знаете, погиб, и за пленника никто не заплатит выкупа. Он еще не знает этого, не знает, что его ждет неволя. Так вот, ваше величество, поскольку я и граф Луи смогли сохранить мальчику жизнь, я не хотел бы сделать эту жизнь полной отчаяния. Мы доставили пленного в ваш лагерь – во французском лагере нет такого опытного лекаря. А раз так, Рамиз-Гаджи принадлежит вам. И я прошу, если вы и впрямь хотите меня наградить за какую-то там вырытую в земле нору… я прошу вернуть ему свободу!

Ричард расхохотался:

– Похоже, похоже на тебя, сир Эдгар! Просишь в качестве награды жизнь пленника, которого я бы тебе и так отдал в полное распоряжение – ты же его откопал под обломками. Ладно, будь по-твоему: Рамиз-Гаджи, или Гажди-Рамиз, как его там, с этого мгновения свободен. Все слыхали? Но я могу выполнить и еще какое-нибудь из твоих желаний, хотя бы в уплату за то, что ты научил меня держать в руках кузнечные клещи и немного владеть молотом. Подумай, время есть. А сейчас пей с нами – и пусть не говорят, что мы не любим франков! Да здравствует Франция!

И еще раз опрокинув кубок, он расхохотался:

– Ах, слыхала бы это моя матушка! Она-то уж точно в обиде на Францию [45]. Правда, сира Эдгара она тоже любит, мне об этом говорила жена. А, кстати, куда это удалилась Беренгария? Кто-нибудь – ступайте, позовите королеву!

Эдгар, услыхав это, невольно вздрогнул. Ему больше всего не хотелось сейчас попадаться на глаза юной Беренгарии. Что если она, только что излив свои чувства королеве-матери, увидит его и каким-то образом себя выдаст?

А Элеонора, Элеонора? Как же все-таки объяснить ее странные и страшные слова: «Я бы хотела тебе помочь»? Или она и впрямь – враг своим сыновьям, как о ней поговаривали многие, и лишь делает вид, что любит Ричарда и гордится им? Или ее поведение – ловушка для Беренгарии и ее избранника? Так или иначе, ему, Эдгару, лучше сейчас держаться подальше от обеих королев!

– Я здесь, ваше величество! Ты звал меня, мой любимый?

Беренгария, легкая, стройная, в красном, шитом золотом платье, укрытая воздушным покрывалом, сквозь которое темнела ее длинная, чуть не до земли коса, порхнула к Ричарду и села рядом с ним, нежно взяв его руку, лукаво и кротко засматривая в его глаза.

Видела она сидевшего за столом Эдгара или не видела, уже не имело значения. Ничто в этой веселой, пленительной, счастливой женщине не выдавало пролитых только что слез и отчаяния, которое так явственно звучало в ее голосе. Полно, да в ее ли? Кузнец смотрел, не веря себе! Если там, в шатре была не она? Но кто мог там быть?! Если же он и в самом деле слышал признания Беренгарии, то есть ли предел ее коварству? И неужели Луи прав: нельзя положиться ни на одну женщину, они не умеют быть верными?!

С этой мыслью юноша до дна осушил поданный Блонделем кубок, и праздничная площадь, зажженный посреди нее костер, воины, плясавшие неподалеку в обнимку с какими-то полунагими сарацинками, – все это стало плавно качаться перед его глазами, будто он смотрел с борта корабля, что шел вдоль неведомого берега, на чей-то чужой загадочный праздник.

Граф Анри Шампанский был в бешенстве. С одной стороны, подвиги, совершенные им во время штурма Мушиной башни, доставили ему заслуженную славу, восхищение других рыцарей и почитание простых воинов. Филипп-Август щедро наградил верного вассала, выдав ему немалую долю добычи. А с другой стороны, досадная случайность сорвала намерения отважного графа принять участие в предстоящем турнире, и это совершенно испортило ему настроение.

Как и многие рыцари, Анри въехал в побежденную Акру верхом. Возбужденный и ликующий, он захотел для чего-то уподобиться Ричарду Львиное Сердце и показать свое искусство всадника, погарцевав на ступенях одной из лестниц во дворце эмира Фарруха. Конь оступился, сделал резкий скачок, и всадник, не сохранив равновесия, поспешно соскочил с седла на одну ногу. Нога хрустнула в суставе, Анри выругался, ощутив боль, но не придал этому значения. А между тем к вечеру обнаружилась опухоль и, хотя лекарь вправил сустав, франкскому храбрецу было объявлено, что участвовать в турнире не стоит: если ему придется вновь спрыгнуть на поврежденную ногу, он может остаться калекой.

– Как обидно! – повторял он. – И обиднее всего, что это даст преимущество чванливым англичанам: у нас много славных рыцарей, но как наездники англичанишки лучше. Я бы их поставил на место, но вот Бог наказал меня за глупость. Одна надежда, что не оплошают граф Луи и его молочный братец. Оба, что ни говори, ездят не хуже, чем дерутся.

– Таким образом, твое участие в турнире решено! – сообщил Луи Эдгару, когда тот, проспав чуть не сутки после пира у короля Ричарда, проснулся в шатре своего друга. (Как и когда он туда забрел, кузнец при всем желании вспомнить не мог!) – Не захотим же мы оказаться слабее англичан! У нас есть сегодняшний день – я покажу тебе все приемы, которых ты не знаешь, и расскажу правила турнира.

– Ладно! – сдался Эдгар, испытывая после всего пережитого накануне какое-то подавленное безразличие. – Схожу только в свой шатер за кольчугой да велю Ксавье оседлать моего коня.

Но Ксавье в шатре не оказалось, зато молодого рыцаря поджидала, к его удивлению, Клотильда Ремо.

– Ее величество леди Элеонора прислала меня, – сообщила придворная дама, улыбаясь своей сдержанной суховатой улыбкой. – Она хотела поговорить с вами, но вы проспали вчера весь день, как и многие рыцари. Дело в том, что королева дала поручение вашему оруженосцу и просит у вас за это извинения.

– Поручение? Леди Элеонора дала поручение Ксавье? – опешил Эдгар. – И какое же поручение?

Клотильда снова улыбнулась:

– О, это слабость ее величества! Ричард и Филипп-Август договорились и получили согласие всех прочих предводителей войска, что останутся здесь месяца на два: нужно дождаться ответа султана Саладина, к которому отправились эмиры и шейхи из Акры, нужно залечить раны и поправить снаряжение. А в это время предполагается устроить несколько охот – к здешней пище не мешает добавлять дичь. И леди Элеонора, которая любит охоту более всех прочих развлечений, пожелала иметь нескольких соколов. Однако здесь обученных птиц не достать. А так как вчера в полдень один из наших кораблей отправился к Кипру, чтобы доставить сюда вина и масла, миледи приказала привезти ей с Кипра и несколько охотничьих соколов. Ну, а ваш оруженосец еще прежде говорил ее величеству, что лучше многих опытных охотников в них разбирается! И она уговорила его поехать на Кипр. Ксавье был очень расстроен: вы спали, будить вас он не решился, а уплыть без вашего соизволения мальчик ни в какую не хотел. Но и отказать королеве… Вы же понимаете! Через пару недель он возвратится, а за это время ведь не ожидается сражений – вам не слишком будет нужен оруженосец. Ее величество сказала, что вы можете взять себе в помощники любого воина из отрядов ее сына, он согласен!

– Да я и без помощника обойдусь! – в полной растерянности проговорил Эдгар. «Ну! – мелькнула у него мысль. – Чего еще ждать от Элеоноры?» – Я буду только рад, если Ксавье угодит королеве. Да и он пускай развлечется – мальчишка вел себя на войне как взрослый мужчина! Вот только завтра турнир, и Луи убедил меня принять в нем участие. А на турнире как раз оруженосец будет нужен.

– Если христианский рыцарь позволит, я могу быть завтра его оруженосцем! – послышался в это время голос, говоривший с заметным акцентом, но на достаточно правильном французском языке.

В проеме шатра стоял, приветливо улыбаясь, Рамиз-Гаджи.

– Вот это да! – воскликнул кузнец. – Ты что, уже встал на ноги? А лекарь Антуан говорил, что тебе дней пять лежать.

– У меня еще болят ноги, господин, но я могу ходить и хотел бы тебе пригодиться! – проговорил юноша, кланяясь с почтением, но без той льстивой угодливости, которая так часто раздражала христианских рыцарей в восточных людях, от купцов до эмиров. – Мой отец был богат, но он умер, и другие эмиры отдали все его имущество христианам, чтобы увезти хотя бы часть своего. У меня нет ничего, чем я мог бы отблагодарить тебя и твоего брата за мою жизнь и за свободу, которую ты мне вернул. Если можно, разреши хотя бы послужить тебе!

– Служи! – махнул рукой Эдгар. – Моя покойная матушка не раз говаривала: «Никогда не отказывайся от добра, которое тебе хотят сделать!» Поэтому для начала займись оружием. Коня приготовишь завтра с утра. Посмотри, в порядке ли седло. А я пока провожу леди Клотильду к ее шатру.

Начало турнира было назначено на полдень следующего дня, и к условленному времени все было готово.

Площадь посреди лагеря, обычно наполовину уставленную лавками торговцев, совершенно освободили и обнесли барьером. Сооруженные больше года назад, а за последние месяцы отчасти засыпанные песком и мусором возвышения и скамьи для почетных зрителей почистили, привели в порядок, даже устроили заново матерчатый навес, не так давно сорванный во время сильного урагана, дня два бушевавшего над равниной.

Прочертили и посыпали подкрашенными опилками полосу посреди ристалища – вдоль нее, по обе ее стороны, предстояло скакать выезжающим на поединок рыцарям.

Ровно в двенадцать часов дня (время сверили по сооруженным вблизи площади солнечным часам) заняли свои места герольды и их помощники. Площадь была уже битком набита людьми, и те, кому не хватило места вблизи барьера, что есть силы напирали на передние ряды, а молодые воины по очереди взбирались друг на друга, хотя смотреть было пока совершенно не на что.

Наконец под общий громовой рев на возвышении появились и стали занимать свои места предводители крестоносцев, точнее те из них, кто по тем или иным причинам не могли участвовать в поединках, либо собирался отложить свое участие на самое окончание празднества. Для Филиппа-Августа, его сестры Алисы и для обеих королев были специально поставлены кресла. Принесли и еще одно, которое предназначалось Ричарду Львиное Сердце, однако он появился в боевом облачении, только без шлема, и уселся на барьер, как это сделали многие рыцари, тем самым показывая, что лишь ждет своей очереди вскочить в седло.

Эдгар и Луи тоже оказались на барьере, как раз против королевского возвышения. Алиса, впервые показавшаяся публично вместе с Филиппом-Августом, увидела издали графа Шато-Крайон и дерзко помахала ему платком. Это, впрочем, допускалось правилами куртуазных отношений, и Луи, не раздумывая, ответил даме своего сердца приветственным взмахом руки, на которой еще не было кольчужной перчатки.

В этот момент оба молочных брата заметили, что дам на возвышении больше, чем должно было быть – не шестеро, а семеро.

– Посмотри-ка! – воскликнул Луи. – Вот интересно. Кто это такая?

Рядом с королевой Элеонорой, на том самом кресле, которое должен был занять, но не занял ее венценосный сын, сидела совершенно незнакомая молодым рыцарям (да и всем остальным участникам и зрителям турнира) дама. Это была, насколько они могли разглядеть на таком расстоянии, совсем юная девушка, одетая роскошно, однако несколько странно. Ее изящный наряд представлял собой живописное сочетание христианской и восточной одежды. Бардовое платье с прямоугольным вырезом, богато затканное золотом, было под стать Парижу или Лиону, однако голову незнакомки украшала шелковая розовая чалма с приколотым надо лбом золотым полумесяцем. С чалмы по обе стороны скользило прозрачное покрывало, край которого девушка набросила себе на лицо. Но оно закрывало лишь ее подбородок и губы, оставляя все остальное открытым, и Луи с Эдгаром, хотя и смотрели издали, сумели разглядеть большие темные глаза, с живостью и любопытством озиравшие поле предстоящей битвы.

– А она прехорошенькая! – шепнул другу Шато-Крайон. – Только вот откуда королева ее взяла?

– С чего ты взял, что ее откуда-то взяла именно королева? – немного удивленно спросил Эдгар. – И какую из королев ты имеешь в виду?

– А какая из королев посмела бы еще посадить неизвестную даму в кресло Ричарда? – пожал плечами Луи. – Да и сидят они рядом и, вон посмотри, даже о чем-то шепчутся! Ничего не понимаю…

В это время раздались звуки труб, старший из герольдов объявил о начале турнира и зачитал список рыцарей, заявивших о своем участии. Их было не так много. Во-первых, потому, что для участия в этом состязании были приглашены не все желающие, как бывало обычно, а лишь те, кто проявил особую отвагу при недавнем штурме акрских укреплений. Таковых было, впрочем, немало, однако некоторые накануне получили ранения, либо покалечились, как граф Шампанский, другие слишком усердно пировали и не чувствовали себя готовыми к битве, третьи потеряли в сражении коней и еще не сумели подобрать им замену. Всего подтвердили свое намерение выехать на ристалище двадцать восемь рыцарей. По правилам жребий решал, кому с кем биться, однако у двух самых знатных участников – короля Ричарда и герцога Бургундского было право выбора, и они собирались рано или поздно воспользоваться им, а до того жребий тянули двадцать шесть человек.

Луи выпало сражаться в четвертой паре, и его соперником оказался, к некоторому его смущению, легендарный Конрад Монферратский. У того и у другого были отличные лошади, и поединок показался всем настолько интересным, что на скамейках и вдоль барьера даже смолкли разговоры и шум.

Труба подала сигнал, оба рыцаря дважды проехали вдоль черты навстречу друг другу – каждый, таким образом, приветствовал соперника. Затем снова разъехались и, дав коням шпоры, помчались вдоль черты, нацелив копья с тупыми концами друг другу в грудь. Но так как грудь того и другого надежно укрывали мощные треугольные щиты, каждый понимал, что в последнее мгновение искусный соперник приподнимет копье, чтобы ударить в закрытую сплошным шлемом голову. Такой удар грозил промахом, но в случае попадания соперник едва ли усидит в седле.

Уже искушенный в боях, Эдгар, однако, впервые видел турнирный бой. И понял, что хотя на турнирах смерть редкая гостья (убивают здесь только случайно), выглядит все это в чем-то даже страшнее обычной битвы. Эти одиноко несущиеся посреди пустой площади кони, грозные фигуры покрытых железом всадников, склоненные вперед, неотвратимо нацеленные копья, – все это вызывало трепет и острое волнение.

– Матерь Божия, помоги ему! – прошептал кузнец.

Удар! Оба противника попали друг другу в голову, оба пошатнулись, но невероятным усилием удержались в седле. Копья с треском разлетелись одно пополам, другое – на три куска.

– Возвращайтесь! – скомандовал герольд, когда рыцари почти одновременно показали взмахом руки, что в силах продолжить поединок.

Снова разъезд, сигнал трубы, снова бешеная скачка и копья, устремленные одно к другому. Удар! На этот раз Луи промазал, не попал в голову маркиза, в то время как тот прицелился точно. Но Шато-Крайон и на этот раз усидел в седле. Его копье осталось целым, копье Конрада снова переломилось.

– Возвращайтесь!

Сжавшееся вокруг площади кольцо зрителей зашумело. Обычно двух таких ударов хватало, дольше мало кто мог драться. По правилам мирного турнира, на котором не допускалось калечить или убивать друг друга, пешая схватка не предусматривалась. На поясе рыцарей не было мечей. Хотя любой рыцарь отлично знал, что в случае сомнения в честности того или иного участника, случайно или намеренно нанесенного оскорбления, герольды могли принять требование о продолжении боя и тогда оруженосцы немедля подадут соперникам мечи или топоры, а дальше, как решат короли – либо до первой раны, либо… Но такое и в самом деле бывало нечасто.

В третий раз кони понеслись вперед. Они храпели, возбужденные яростью всадников, пена хлопьями летела в стороны. Возможно, один из рыцарей немного не уследил за своим конем, возможно, не уследил намеренно, так или иначе, животные сшиблись как раз в тот момент, когда копья снова одновременно ударили каждое в шлем и, будто по команде, сломались. Конь Луи осел на задние ноги, затем взвился на дыбы. Собравшиеся ахнули. Но рыцарь, уже почти упавший с седла, успел вцепиться левой рукой в конскую гриву, на несколько мгновений повис вдоль спины скакуна, потом, когда тот упал на все четыре копыта, вновь утвердился в седле. Его противник в то же время свесился с седла в другую сторону и в свою очередь выпрямился. Конь под ним храпел, мотаясь из стороны в сторону – удар был сильным.

– Готов! – не крикнул, а простонал Луи, оборачиваясь к герольдам и поднимая руку.

Но Конрад Монферратский не повторил его жеста. Несколько мгновений он сидел в седле неподвижно, потом отпустил поводья и двумя руками взялся за свой шлем. Железное «ведро» никак не снималось с головы, и двое оруженосцев уже кинулись через все поле к своему рыцарю, чтобы помочь ему сойти с седла. Но маркиз, наконец, одолел шлем, и все увидели полосу крови, стекающей от его лба, через левую щеку, капающей с подбородка. Случилось непредвиденное: одна из щепок его же собственного сломавшегося копья угодила в прорезь маркизова шлема и едва не проткнула ему голову. К счастью, рана была не опасна – вскоре Конрад уже сидел на возвышении, немного ниже королевских кресел и, смеясь, трогал повязку на лбу, отшучиваясь от насмешливо сочувствующих ему товарищей. Ни у кого не было сомнений в его смелости и воинском искусстве, он не слишком опечалился, но все же ему было досадно, и он этого не скрывал.

Луи ехал к почетным местам под грохот приветственных криков (французов вокруг ристалища собралось, разумеется, больше всего, потому что их армия была самой многочисленной). Филипп-Август, взявший на себя обязанность, а вернее присвоивший себе право вручать призы, протянул молодому графу сверкнувшую на солнце длинную золотую цепь – одно из сокровищ, добытых в Акре. В этот день все награды победителям были из эмирских заветных сундуков.

Рыцарь с почтением принял награду, но то, что он сделал затем, заставило ахнуть почти каждого из тех, кто во все глаза смотрел на победителя поединка. Многие рыцари вручали свои турнирные призы даме сердца, и обычно никого это не возмущало, если только сия дерзость не совершалась в присутствии мужа или жениха дамы. Но Луи не просто сделал подарок! Он преспокойно разорвал драгоценную цепь пополам, соединил звенья той и другой половины и надел одну половину себе на шею. Потом повесил другую половину на кончик меча, вовремя поданного оруженосцем, и протянул принцессе Алисе. Девушка тихо вскрикнула, поднесла, было, руку к подарку, потом отдернула и с ужасом поглядела на брата.

– Вот так штука! – вскричал Филипп-Август. – Вот так история… А он умеет подкапываться не только под крепостные башни, этот парень! Ну что ты мучаешься, сестрица? Бери, бери цепочку – по обычаю рыцарь имеет право отдать свой приз любой даме, а уж незамужней тем более.

Алиса, красная, как алая кайма на рукавах ее белого платья, схватила драгоценный подарок и, стыдясь своей былой нерешительности, тоже надела цепь. Со всех сторон послышались восторженные вопли. И герольдам долго не удавалось навести порядок. Наконец грянули трубы, и турнир возобновился.

Эдгару предстояло драться в предпоследней – двенадцатой паре, и у него оказалось достаточно времени, чтобы поздравить друга с победой и обсудить возможные последствия его смелого поступка. Оба сходились на том, что король Филипп или вовсе не разгневался на дерзость рыцаря, или, по крайней мере, не счел возможным выказать гнев.

– Я поговорю с ним! – воодушевленный своей двойной победой воскликнул Луи. – Что бы ни случилось, Алиса приняла дар, значит, показала всем, что я ей не безразличен. Эх, если бы она не уезжала… Может, мне и впрямь обвенчаться с нею, Эдгар? А? Как ты думаешь?

– Может быть! – отозвался кузнец. – Только, прости, брат, но думаю я сейчас больше всего о том, что вскоре и мне предстоит вот так же скакать, и что-то у меня начинается дрожь в коленках! Очень бы не хотелось рухнуть с седла при всем этом собрании и тем более при всех дамах!

Эдгар ничего не рассказывал Луи о подслушанном им разговоре в шатре – первый раз в жизни он не посвятил друга в тайну, так близко его коснувшуюся. Но ему до сих пор казалось, что все это могло быть безумным наваждением, некстати посетившим его бредом.

Рамиз-Гаджи, слегка прихрамывавший, но безукоризненно исполнявший обязанности оруженосца, уже стоял наготове. Он держал на поводу гнедого коня своего рыцаря, под мышкой – тяжелое турнирное копье, а в левой руке – закрытый шлем. Эдгар впервые собирался надеть такой и боялся, что из-за узкого поля зрения не сможет точно направить коня вдоль цветной черты, нарушит правила и будет лишен права поединка. Но Луи уверял, что так не бывает – хорошо выученная лошадь пойдет так, как дашь посыл, главное потом не дергать поводья в ту или иную сторону. А уж Брандис выучен лучше некуда!

А меж тем на поле ристалища выезжала уже пара рыцарей, за которой предстояло выехать и Эдгару. И он все сильнее злился на себя за то, что поддался на уговоры друга.

Кто-то сзади тронул локоть кузнеца. Он обернулся. Вплотную к барьеру, на котором он восседал, стояла Клотильда Ремо.

– Могу я передать вам просьбу королевы, мессир? – негромко спросила она.

– Разумеется. – Эдгар поймал себя на том, что уже не удивляется. – Чем еще я могу быть полезен ее величеству?

Придворная дама сделала вид, что не заметила выразительного «еще». Она чуть заметно покосилась на Луи, отвернувшегося с самым безразличным видом, и проговорила:

– Думаю, сир Эдгар, вы заметили молодую леди в бардовом с золотом платье, что сидит справа от королевы?

– Заметил! – кузнец сразу почувствовал, что ему становится интересно. – Ее прежде не было в лагере. Кто это?

– О, это странная история! Думаю, вам это можно рассказать. Мать девушки – очень знатная дама, француженка, дальняя родственница леди Элеоноры. Тоже из Аквитании. Много лет назад корабль, на котором она плыла к своему жениху в Сицилию, захватили пираты. Красавицу продали в Дамаске на невольничьем базаре, и она оказалась в гареме одного магометанского правителя. Он любил пленницу, очень любил и возвысил, хотя родила она ему только одну дочь. Вот эту самую девочку. Два года назад, перед самым началом осады, ее привезли в Акру, чтобы сделать женой кого-то из эмиров. Но эмир заболел и вскоре умер. Сейчас девушке то ли пятнадцать, то ли шестнадцать, а она и не жена, и не вдова. Ее захватили во дворце, но поскольку она хорошо говорит по-французски, и у нее на руке – родовой перстень, который узнала королева, бедняжка избегла участи боевой добычи. И Элеонора ни за что не позволит, чтобы ее кто-то обидел. Хотя открылись обстоятельства, благодаря которым, я думаю, никто и не захочет обидеть – это слишком ценная пленница!

Таинственный рассказ увлек Эдгара, он почти не следил за поединком, который в это время подошел к концу: при втором столкновении один из всадников упал из седла.

– Так кто же она, в конце концов? – не выдержал юноша долгой паузы, во время которой Клотильда смотрела на него с самым суровым и значительным видом.

– А вот этого я уже не должна говорить вам! Однако, надеюсь, королева не разгневается – вы ведь надежный рыцарь, вы не раз это доказали. Она… – тут дама привстала на цыпочки и перешла на шепот: – Только не открывайте этого никому – это знают только леди Элеонора и сам король Ричард! Эта девушка – дочь Саладина!

От такого сообщения кузнец едва не кувырнулся с барьера и уже во все глаза смотрел на знатную пленницу. Теперь, всмотревшись, он различил и те черты, которые наполовину спрятала дымка ее покрывала, и понял, что девушка очень красива. Ему захотелось взглянуть на нее поближе.

А Клотильда между тем продолжала:

– У короля и королевы еще нет определенного намерения в отношении этой принцессы. Но, конечно, это надо как-то использовать. Сейчас Абриза в самом печальном настроении.

– Что? Абриза? Ее зовут Абриза?

Это имя, имя его знаменитой прабабки, в крещении ставшей Марией, имя воинственной дочери эмира Мосула, покорившей суровое сердце рыцаря Эдгара Овернского, окончательно воспламенило и без того взбудораженное воображение юноши. Он даже не заметил, что совершенно перестал смотреть в сторону сидевшей слева от Элеоноры молодой королевы Беренгарии и до неприличия пристально уставился на арабскую пленницу.

– Да, ее зовут Абриза и еще как-то длинно, я не запомнила. Ей грустно – она ведь понимает, что хотя в ее жилах столько же христианской крови, сколько и магометанской, в нашем лагере она – чужая, и все зависит от того, как задумают поступить с нею победители. А это, в свою очередь, зависит от Саладина, про которого говорят, что он, когда ему выгодно, добр, а когда нет – жесток даже с самыми близкими. Но леди Элеонора взяла девушку под свое покровительство и обещала ей уважение, достойное настоящей принцессы. И вот, зная ваше умение хранить тайну и ваше благородное сердце, сир Эдгар, миледи просит вас посвятить бой, который сейчас начнется, принцессе Абризе.

От такой просьбы Эдгар совершенно опешил.

– К… Как посвятить? Как это сделать?

– Очень просто! – на этот раз Клотильда притворилась, что ее не удивляет такое невежество рыцаря. – Вовсе не обязательно, а в данном случае даже и невозможно сказать об этом вслух. Но я принесла вам вот это.

Она протянула молодому человеку кусок тонкой дымчатой ткани того же розового цвета, что и чалма сарацинки.

– Этот конец ее чалмы королева только что отрезала своим кинжалом – знаете, она всегда носит у пояса маленький кинжальчик. Ее величество сказала девушке, что любой из рыцарей, даже самый отважный, самый знатный, самый прославленный, почтет за честь выехать на поединок, украсив себя этой тканью. Надо просто повязать ею правую руку. Обычно дама дает для этого платок, но платки у всех одинаковые, и девушка могла бы не поверить. Вас ни к чему не обяжет этот благородный поступок, а у бедняжки Абризы появится надежда, что в случае чего за нее здесь будет кому заступиться!

– Но… Но я…

– Неужели вы откажете? Леди Элеонора не сомневается в вас!

– А если я…

Он хотел сказать «А если я проиграю?», но не успел. Прогремела труба, и герольд возвестил его имя, а также имя не кого-нибудь, а английского рыцаря Лесли Вилрода, того самого рыцаря Лесли, в замке которого так недавно (а казалось, так ужасно давно!) Эдгар впервые увидал королеву Элеонору и принцессу Беренгарию.

Почти бессознательно, плохо понимая, что он делает, юноша повязал вокруг кисти правой руки тонкую ткань, загадочно и волнующе пахнувшую ночными цветами, и взял из рук Рамиза сперва мягкую шапочку, которую нужно было надеть поверх кольчужного капюшона, а затем шлем-«ведро». Он уже почти готов был тронуть поводья, но Рамиз испуганно прошептал:

– Копье, господин!

– Ах да!

Рыцарь Лесли выглядел внушительно. Крупный, почти как король Ричард, на таком же крупном вороном коне, он был к тому же, как говорили о нем, одним из лучших наездников английского войска и другом короля, а Львиное Сердце не считал друзьями плохих воинов.

«Вот будет приятно этой восточной красавице с именем моей прабабки, если я, украсив себя куском ее чалмы, грохнусь посреди поля, как куль соломы!» – подумал Эдгар, проезжая мимо горделивого графа Лесли, смерившего его (как ему показалось, потому что сквозь прорези «ведра» вообще не было видно ни лица, ни глаз), достаточно высокомерным взглядом.

И тут кузнеца охватила злость. «Ах так! Наверное, этот громила заранее думает, что легко вышибет меня из седла! Пускай скажет спасибо, что в турнире не стал участвовать сир Седрик Сеймур. Просто взял и отказался, сказал, что стар. А ведь сшиб бы этого графа, как петуха с насеста! А, собственно, почему я не смогу его сшибить? Что я, слабее? Слабее сира Седрика, да, кто бы спорил? Пожалуй, слабее короля. А этот парень мне по силам! И может быть, он тоже смотрел на меня и думал, какой я большой и здоровенный, а? Я ведь не мельче! Ладно, как Бог решит, так и будет!»

Звук трубы показался Эдгару невероятно громким. Он сильно пришпорил Брандиса и почувствовал, как тот полетел вдоль яркой черты, полетел навстречу мчащейся темной громаде вороного коня и всадника, сверкающего железом.

Луи советовал Эдгару не пытаться бить в голову: во-первых, попасть очень трудно, во-вторых, можно угодить в лицо, хотя и защищенное шлемом, но уязвимое: попала же в смотровую щель шлема Конрада Монферратского щепка собственного копья! А такой удар уже считается подлым – нельзя стремиться изувечить соперника! Лучше для начала научиться с силой бить в щит – при хорошем ударе можно выбить противника с первого захода, хоть это и нелегко. Самому при этом надо быть начеку и беречь голову!

Все это были хорошие советы, однако сейчас молодой человек понял: они едва ли годятся. Лесли Вилрод – слишком опытный и мощный противник, ударом в грудь его не сшибешь – удержится, а уж сам ударит так ударит!

Оскаленная морда вороного коня выросла почти над головой, и в это самое мгновение Эдгар, резко мотнувшись в сторону, как он делал, когда щипцами выхватывал из кузнечного горна раскаленную полосу металла, вскинул руку и направил копье с толстым тупым концом прямо в лоб чужого шлема, в широкую выпуклость над смотровой щелью.

Он не видел, как прошло над его плечом копье англичанина. Но его копье ударило в цель, и сила удара была такова, что древко не просто сломалось, но разлетелось в щепки. При этом граф Вилрод, ожидавший удара в грудь, вдруг потерял равновесие и завалился на бок, оказавшись почти на седле Эдгара. А Брандис, как ни в чем не бывало, продолжал свой неистовый напор, ничуть не смущенный столкновением, и получилось, что седло поддело и дернуло за собой так неловко упавшего всадника. Лесли свалился со спины своего вороного и, зацепившись правой ногой за стремя, поволокся по земле.

Какая-то женщина испуганно вскрикнула. Завопили и зрители: это был один из тех злополучных случаев, когда падение могло закончиться гибелью рыцаря!

Но Эдгар в этот момент натянул поводья, обернулся и увидел, как вороной стремительно тащит его противника по земле. Он резко развернул Брандиса, тремя прыжками настиг ошалевшего коня и, перегнувшись с седла, схватил за уздечку. Вороной захрапел, взвился на дыбы, но железная рука кузнеца не разжалась, и конь подчинился.

Оруженосец Лесли Вилрода и двое младших герольдов подбежали к нему, освободили ногу из стремени и уже хотели унести с ристалища, но тут граф очнулся и осыпал помогавших ему людей самой отменной бранью. Когда с него сняли шлем, оказалось, что он не пострадал, просто удар сумасшедшей силы, который ему с перепуга нанес Эдгар, оглушил бывалого вояку.

– Кажется, французы сегодня побеждают чаще, чем англичане! – невинно улыбнувшись, заметил Филипп-Август, которого такая убедительная победа новичка привела в самое доброе расположение духа. – Ничего не поделаешь, брат Ричард, но на турнире в этот раз господствует Франция! Что скажете, мессир герцог?

Герцог Бургундский, довольно уныло вертевший в руках свой украшенный насечками шлем, усмехнулся:

– Скажу, что я хотел было вызвать на поединок именно этого рыцаря. Уж очень много о нем тут болтают. Но, пожалуй, воздержусь. Он бьет так, что и шлем проломит!

В это время Эдгар подъехал к королевскому возвышению. Французский король, приветственно улыбаясь, протянул ему жемчужное ожерелье с подвешенным к нему золотым медальоном.

– Только не дарите это моей сестре, мессир! – голос Филиппа был мягок, но взгляд настораживал. – Ей сегодня уже выпала удача, пожалуй, хватит!

– Благодарю, ваше величество! – Эдгар умудрился низко склониться в седле, а затем, подняв голову, посмотрел на Абризу.

Девушка была и впрямь очень хороша, вблизи даже лучше, чем на расстоянии. Нежное овальное личико под розовым шелком чалмы казалось совершенно детским, особенно благодаря пухлым наивным губам и залившему щеки абрикосовому румянцу. Карие удлиненные глаза с пушистыми ресницами смотрели восхищенно и немного растерянно. Грудь под золоченой тканью вздымалась, выдавая отчаянное волнение.

– Госпожа! Простите мне мою дерзость. Это вам!

Ожерелье, протянутое на конце меча, почти коснулось колен юной принцессы.

Та еще сильнее зарделась и в смятении посмотрела на Элеонору. Потом что-то тихо шепнула ей.

– Рыцарь, леди просит вас открыть ей свое лицо! – сказала королева-мать.

Эдгар не снял, а сорвал шлем, сбросил шапку и капюшон, и влажные от пота светлые волосы облаком окружили его лицо, покрытое в этот момент почти таким же ярким румянцем, как и лицо девушки.

И тогда Абриза улыбнулась, робкой, но радостной улыбкой. Эдгару вдруг показалось, что он когда-то уже видел эту улыбку, видел и это чудесное лицо, и эти пышные ресницы над задумчивыми глазами. Но это было лишь впечатление – нет, он никогда не видел ее.

– Вы очень красивы, рыцарь! Благодарю вас!

Она произнесла это на совершенно правильном французском языке, но ее голос дрогнул. Дрогнула и рука, которой дочь султана взяла с кончика меча драгоценный подарок.

– Пожалуй, я выбрал себе соперника! – послышался за спиной Эдгара густой сильный голос. – Вы чересчур легко победили моего друга, мессир, и чересчур легко делаете подарки совершенно незнакомой даме. Ваш конь не выглядит утомленным, а вы и подавно. Ну как, позволите мне изменить соотношение сил и доказать, что англичане и на этом турнире лучше французов?

Прежде чем Эдгар осознал, кто вызвал его на поединок, он успел услыхать испуганный шепот Элеоноры Аквитанской:

– Что ты, Ричард! Это его первый турнир. Да ты же убьешь его!

– А Лесли его убил? – огрызнулся король Англии, соскакивая с барьера и движением руки подзывая оруженосцев. – Так что, сир Эдгар? По правилам турнира вы можете не принимать второго поединка и отклонить мой вызов.

– Нет, я его принимаю! – неожиданно для себя воскликнул Эдгар.

И удивился тому, как громко прозвучал его голос. Это было потому, что кругом разом наступила полная, совершенная тишина. Слышно было только далекое восклицание Луи:

– Да он сошел с ума!

– Коня! – не крикнул, а прорычал Ричард. – Н-ну, поглядим, бывают ли на турнирах случайные победы!

Эдгар поднял кольчужный капюшон и с трудом оторвал взгляд от карих глаз юной Абризы. Что такое с ним случилось? Это было в его жизни впервые: чтобы просто так, ни с того ни с сего, взгляд женщины заворожил его и вызвал такое волнение. И такую сумасшедшую веру в себя, что он, не раздумывая, принял вызов самого страшного противника, какой только мог ему встретиться.

Не считая сира Седрика, с которым он в здравом уме никогда не скрестил бы копья или меча.

Труба герольда снова прогремела над ристалищем. Никто уже не замечал, что день склонился к вечеру, что уже вот-вот наступят сумерки, что пора бы зажечь факелы. Все взгляды приросли к двум темным силуэтам, к фигурам двух всадников по разные стороны поля.

Оба сорвались с места. Кони распластались над землей. Быстрее. Еще быстрее! Цветная полоса почти слилась с землей, ее уже не было видно ни тому, ни другому.

Удар! Эдгар почувствовал, как тупой конец копья обрушился на него, точно нацеленный в лоб, как загудел шлем и болью отозвалась голова… Но он тоже попал! И, пожалуй, на этот раз, пораженный единственной мыслью – нужно победить, он ударил еще сильнее, чем в поединке с Лесли Вилродом.

Вся площадь взвыла и снова замерла. Оба всадника разом вылетели из седла, упали, прокатившись по земле, потом вскочили.

– Продолжаем! – спокойно, с чуть заметной хрипотцой произнес Ричард и возвысил голос: – Мечи сюда!

– Нет! – почти с тем же спокойствием возразил Эдгар. – Нет, так я не согласен. Я не подниму меч на великого короля и великого воина. Я не осмелюсь рисковать вашей жизнью, мессир!

– Какого дьявола?! – теперь это был уже настоящий львиный рык. – Как ты смеешь отказываться от поединка, если я требую продолжить его?! Три месяца назад, в Мессине ты, помнится, преспокойно поднял на меня меч!

– Тогда я не знал, что сражаюсь с королем Англии! «И вообще, это был не я! Но и Луи тоже едва ли пошел бы на это…» – метнулось в голове юноши.

– Ты не можешь не драться, если я тебе приказываю! – крикнул Ричард.

– Я признаю себя побежденным! – твердо сказал кузнец.

– Как ты можешь признавать, если ты еще не побежден?! Не верю, что ты струсил, а твое великодушие мне не нужно! Мечи!

Король выхватил меч из рук подбежавшего оруженосца, едва не обрезав тому пальцы, затем швырнул второй меч к ногам противника:

– Бери и дерись! Слышишь?!

– Нет. Если я прогневил вас, ваше величество, убейте меня.

Несколько мгновений Ричард Львиное Сердце стоял, в ярости сжимая меч, держа его почти возле самой груди рыцаря. В узкой прорези его шлема Эдгар видел глаза, полные пламени.

– Неужели христианский король убьет человека, который его так любит?

Прозвеневший в полной тишине детский голос заставил вздрогнуть и короля, и его соперника. Оба разом обернулись. Юная Абриза стояла в двух шагах от них. В ее лице были изумление и гнев. Казалось, она готова схватить Ричарда за руку.

Львиное Сердце как-то странно посмотрел на девушку.

– С чего ты… с чего вы решили, что я хотел его убить? И в мыслях не было! Ладно, сир Эдгар: вы признали свое поражение, я готов признать свое. Кстати, в моей жизни оно – первое. Сегодня мы с вами были равны.

– Твоя Клотильда слишком много болтает! Что если среди крестоносцев распространится молва о взятой в плен дочери Саладина?

– Я уверена – Эдгар никогда никому не скажет.

– Допустим. Но все же это глупо. Глупо и недостойно. Он ведь и на самом деле может в нее влюбиться!

– В двадцать лет человек всегда в кого-то влюблен. Между прочим, до того, как увлечься Абризой, он был влюблен в твою жену. Тебе это больше нравится?

– Меньше. Но, думаю, в мою жену влюблена половина лагеря. Вторая половина влюблена в тебя, матушка!

– О, Боже! – Элеонора сморщилась, но не от досады, а от того, что уколола палец иголкой (вышивать она пыталась научиться шестьдесят лет, и ничего не получалось!). – О, Боже, Ричард! Лести ты выучился от сарацин, что ли? Ну, а если серьезно, то я восхищаюсь тобой! До последнего мгновения не верила, что ради моей просьбы ты это и в самом деле сделаешь. Там, на турнире.

– Что сделаю? Неужели ты поверила, мама, что я это сделал нарочно?! Уж круга три я бы его погонял. Нет, это он сам.

– Не верю! – и королева вновь с яростью воткнула иглу в пяльцы.

– Правда, сам! Ему повезло: это проклятая лихорадка делает меня таким медлительным… Но и твой Эдгар молодец. Он с такой силой двинул мне по башке, что она чуть не раскололась! В точности, как молотом в кузнице. Видишь, как хорошо приложил?

Ричард поднялся с низкой лежанки, почти достав головой свод материнского шатра и прошелся взад-вперед, время от времени прижимая ко лбу большую медную монету. Выпуклая лиловая шишка под самыми волосами была не особенно заметна, но причиняла боль, и это злило короля: он представлял себе, сколько насмешливых песенок уже сочинили об этой шишке в лагере германцев, датчан, да, скорее всего, и французов.

– Так что мы будем дальше делать с дочерью султана, а, матушка? – спросил Львиное Сердце, раз пять смерив небольшой шатер своими широкими шагами.

Элеонора оторвалась от работы и подняла к сыну серьезный взор:

– Я думаю, придется вернуть ее отцу.

– Ты думаешь?

– А что? Или у тебя мало заложников-магометан? Даже если кто-то из рыцарей и впрямь прослышит про знатную пленницу, никто не посмеет осудить твой благородный поступок. Если султан не сдержит слова, то отвечать за подлость мужчины мужчинам и надлежит. Так ты и скажешь рыцарям.

Ричард усмехнулся.

– У тебя воображение, как у двадцатилетней.

– Что ты! Двадцатилетняя сочла бы мою затею низкой… Если бы и сама не была в этом заинтересована. Хочешь спросить, что я собираюсь сделать потом?

– Не хочу. Не то еще проговорюсь кому-нибудь. Мы здесь пьем много вина, а оно порой развязывает язык.

Этого разговора королевы-матери и ее сына никто не подслушивал. Не то он показался бы любому, кто бы его ни услышал, загадочным и непонятным. Впрочем, мать и сын нередко говорили меж собой, не вдаваясь в подробности. Они давно слишком хорошо понимали друг друга, чтобы тратить время на лишние слова. На первый взгляд резкий, вспыльчивый, порою грозный король мало походил на ироничную, спокойную и мудрую Элеонору. В действительности они были почти одно и то же – одинаково стремительные, непреклонные в принятом решении, бестрепетные и отважные до полного презрения к смерти. За долгие годы меж ними бывало и отчуждение, и временами вражда, но то, что их связывало, всегда было сильнее всего, что могло их разделять. В сущности, Ричард стал воплотившейся в жизни мужской половиной Элеоноры, тем, чем ей хотелось бы быть самой, но чем женщина быть не могла. Она любила его всеми силами души, и он отвечал ей тем же, хотя в его жизни бывали дни, когда ему казалось, что он ее ненавидит. Но всего лишь казалось: только она до конца понимала его мятущуюся душу, и только он совершенно понимал ее.

Король снова сел на лежанку и некоторое время с сочувствием следил за тем, как его мать сражается со своей вышивкой.

– Думаешь, мы дойдем? – спросил он, отвечая уже ее мыслям, а не словам.

– Думаю, как и ты, – сказала она тихо.

– Значит, нет?

Элеонора грустно улыбнулась:

– Больше всего на свете мне хотелось бы думать иначе. Ночами я молюсь только об одном: чтобы ты дошел! Но сам видишь, как искушает дьявол всех, у кого есть власть. Все эти твои князья, герцоги, бароны готовы передраться из-за еще не существующей добычи. Да что там! С этим они бы еще справились – все же христианская Вера сильнее жадности. Но вот жажда славы и зависть… Ричард, Ричард! Если этим болеешь ты, то кто устоит?

– Я же не лучше других.

– Ты не лучше, ты больше. Нужно иметь очень большую душу, чтобы вместе со столькими грехами в ней помещалось не меньше добра. Они не устоят до конца, Ричард! И ты знаешь это лучше меня.

– Знаю. Но иногда мне кажется, что можно было бы захватить Иерусалим и освободить Гроб Господень, взяв с собою только немногих, только самых лучших. Таких, как Иаков Авенский, как мои друзья граф Лесли и Блондель. Хотя Блондель больше трубадур, чем рыцарь, но в бою он не дрогнет. А еще твой любимец Эдгар Лионский, его друг-близнец граф Луи Шато-Крайон, ну и этот невероятный богатырь Седрик Сеймур. Я бы пошел туда только с ними одними.

Элеонора рассмеялась. Отложив пяльцы, она запустила руку в густые каштановые кудри сына и принялась их ерошить и трепать. При этом у великого короля и воина сделалось самое глупое выражение лица. Казалось, он готов замурлыкать. Впрочем, львы мурлычут не хуже котов, только их мурлыканье пугает робкие души, почти как их рык.

– В детстве, помнишь, ты часто спрашивал, может ли один рыцарь победить тысячу сарацин? И когда тебе пытались объяснить, что это невозможно, кричал: «Но ведь Бог сильнее всех-всех сарацин вместе! И если Бог будет с рыцарем, почему же он не победит?!» И еще, когда тебе говорили, что в рай попадают не только воины, ты удивлялся: «Но как же прийти в Царство Небесное и сказать, что не защищал Христову Веру? Кто же туда пустит?» Да… В душе я всегда была с тобой согласна.

– А теперь?

– И теперь тоже. Послушай, почему ты торчишь в шатре у старухи-матери, а не у молодой жены?

Ричард засмеялся:

– Она спит. Ночью нам… не спалось. И потом – разве к жене идут со слабостью? Слабость я могу показать только тебе.

Она нахмурилась:

– А что ты будешь делать, когда я умру?

– А ты не умирай раньше меня! – упрямо проговорил он.

– Это жестоко, Ричард. Жестоко просить мать пережить сына. Двух сыновей я уже пережила, но я не любила их так, как тебя [46]. Впрочем, проси не проси, но это ведь не от нас с тобой зависит. Послушай, вели принести вина. Что-то меня тянет смочить горло и смочить не водой. У меня в шатре был кувшинчик, но отчего-то быстро опустел. Давно подозреваю Клотильду в тайном пристрастии к вину.

Ричард вновь встал:

– Ты хочешь, чтобы я звал пажа, вместо того, чтобы сделать десять шагов до своего шатра? У меня как раз есть отличное кипрское зелье! И вообще, если я влезаю в кольчугу без помощи оруженосца, то с кувшином справлюсь и подавно!

Однако сделать к своему шатру король успел только восемь шагов. На его пути выросла высокая фигура, и он сощурился, не для того, чтобы хорошо разглядеть подошедшего к нему рыцаря, а чтобы разобраться, кого именно он видит – графа Шато-Крайон или Эдгара Лионского. До сих пор он легко различал их, лишь когда они стояли рядом.

– Добрый день, ваше величество! – и рыцарь склонился так низко, что светлые кудри начисто скрыли его лицо. (Еще не легче!)

– Добрый день, сир… Эдгар! Не сгибайся так, не то я буду думать, что путаю тебя с молочным братом. Что это ты в самое пекло шатаешься по лагерю? Или моя матушка позвала тебя?

Эдгар Лионский (это оказался действительно он) покачал головой. Он был не в боевом облачении, однако одетый в простые холщовые штаны и широкую рубашку выглядел, пожалуй, еще крупнее и крепче: тонкая ткань обрисовывала его железные плечи, а широкий вырез открывал налитую мускулами шею. Лицо юноши давно и прочно покрыл красивый южный загар, с которым выгодно контрастировали его волосы и к которому очень подходили его черные блестящие глаза.

– Королева не звала меня, мессир! Я пришел к вам.

– Так. И надолго? Я как раз от королевы-матери, и мы не закончили с ней разговора.

– Я могу прийти в другое время.

– Да нет. Когда говорят мужчины, женщина может и подождать. Заходи в шатер, сир рыцарь! И выпей со мной по стакану вина: я собираюсь отнести его к матушке и хотел бы знать, насколько хорош его вкус. Заходи же, на солнце слишком жарко.

И он повелительно подтолкнул молодого человека ко входу в свое жилище.

Эдгар, войдя в просторный шатер Ричарда, смущенно взял с одного из ларей кувшин, на который указал Львиное Сердце, наполнил два серебряных кубка и почтительно подал один из них королю. Тот залпом выпил вино и прищелкнул языком:

– Только ради этого вина стоило завоевывать Кипр! Ну, так что у тебя ко мне? Я слушаю.

Идя сюда, Эдгар твердо решился быть откровенным, но сейчас, под пронзительным взором Ричарда, вдруг смешался. Ему ясно вспомнился огонь ярости, который он видел в этих темных, не карих, но скорее густо зеленых глазах там, на ристалище, и душу кольнула холодная игла страха. Однако отступление было теперь невозможно: если он не скажет всего, что хотел сказать, то будет презирать себя до самой смерти, когда бы она ни наступила.

– Ваше величество! С тем, что я должен вам рассказать, мне, верно, надлежало бы вначале прийти к королю Франции, но случилось так, что именно вы дали мне важное поручение в Мессине, которое я сумел исполнить, именно с вами я дважды посмел выйти на рыцарский поединок, значит, именно вам и должен сознаться. По крайней мере, вам первому!

– Ты говоришь загадками! В чем ты собираешься сознаваться?

– В преступлении, за которое полагается смертная казнь, насколько мне известно.

И так как Ричард ничего больше не спросил, лишь изумленно глядя на Эдгара, тот выдохнул с решимостью отчаяния:

– Ваше величество, я не рыцарь! Я обманул всех и вас первого.

Король продолжал молчать, глядя на молодого человека с каким-то странным выражением. Но это был определенно не гнев, и Эдгар продолжал, на одном дыхании:

– Мой отец действительно благородный человек и знатный рыцарь. Его зовут барон Раймунд Лионский, и это он позволил мне взять его родовое имя, когда благословил уйти в крестовый поход. Моя мать, которую барон Раймунд встретил после смерти своей супруги и сильно полюбил, была дочерью кузнеца, и отцова родня никогда не позволила бы ему с ней обвенчаться. Поэтому я вырос в доме деда, и тот обучил меня своему ремеслу. Но барон при этом всегда нам помогал, а мне даже сумел дать некоторое образование. Наш предок – дед моего отца и мой прадед – знаменитый Эдгар Овернский, герой первого крестового похода. Я прочитал у отца старую рукопись: там сир Эдгар, в честь которого меня окрестили, рассказывает о своих подвигах, о жизни рыцаря и о священном долге защищать нашу христианскую Веру. И я понял, что не смогу прожить всю жизнь в своей кузнице – моя кровь закипела, я уже ничего не мог поделать с собой. Конечно, было бы честно пойти в поход простым воином, но ведь воин должен идти в войсках своего сеньора, а кто бы взял меня? Отец уже стар и не воюет, а мой друг и молочный брат Луи Шато-Крайон беден, ему не собрать себе дружины. Я готов быль стать его оруженосцем, но он не согласился бы на это: мы всю жизнь дружим как равные, и он никогда не напоминал мне, что один из нас – граф, а другой – бастард! И я стал преступником, присвоив себе достоинство рыцаря! Хотя высокой чести, которую это звание дает, смею сказать, наверное, все же не опозорил.

Эдгар умолк. Все это время он смотрел в лицо короля и видел в этом лице лишь напряженное внимание. Закончив, молодой человек вдруг сообразил, что должен был бы произнести свою исповедь, встав на колени перед Ричардом, однако он об этом позабыл, а падать на колени сейчас казалось уже глупым, если не трусливым: получится, что он вымаливает пощаду.

Ричард понял, что рассказ окончен, и некоторое время, казалось, что-то сосредоточенно обдумывал. Потом вдруг слегка ударил себя ладонью по лбу:

– Как же я сразу-то не понял! – воскликнул он. – Ну, парень, раз уж признался, признавайся до конца: тогда, в Мессине, на турнире, я ведь победил не тебя! Это твой молочный братец полез со мной в драку, перед тем покусившись на даму, которой я оказывал внимание. Это он поклялся, исполняя закон поединка, выполнить мое требование и потом, уже узнав, что я король, дал обещание доставить в Мессину мою невесту принцессу Беренгарию! А потом, как я теперь понимаю, хитрейший Филипп-Август, надеясь прикрутить меня к французскому трону еще и женскими подвязками, пытался навязать мне женитьбу на Алисе Французской, своей сестрице, спутавшейся три года назад с моим отцом. И Филипп послал своего вассала графа Шато-Крайон во Францию за Алисой. Так? Ведь так? Получилось, что один и тот же человек получил два поручения, которые нужно было исполнить одновременно, и по законам чести не мог отказаться ни от того, ни от другого! История, которую не сочинил бы никакой менестрель! Я прав, Эдгар? Говори!

Кузнец почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он готов был ко всему, допускал даже, что Ричард просто убьет его на месте. Но ему и в голову не приходило, что своим рассказом он выдаст Луи! Что же теперь будет?!

Смертельная бледность молодого человека никак не могла укрыться от пронзительного взгляда короля. И сама по себе стала ему ответом, хотя губы Эдгара не шевельнулись, разве что сжались еще плотнее.

– Молчишь? – тихо спросил Ричард и усмехнулся. – Ну да, конечно. Ты готов был обрушить мой гнев на себя, но не на друга. А ведь он все это и придумал, да? Ты бы до такого не додумался! В Мессине тебя и не было, не то по лагерю уж точно поползли бы слухи о двух столь похожих друг на друга рыцарях. Спросишь, как я понял, что там был не ты, а Луи? Да это уж совсем просто: вы же деретесь совершенно по-разному! Абсолютно! Вообще нет двух воинов с одинаковым ударом, ну а у вас все разное, хоть вы и похожи почти как два яблока с одного дерева. Я могу забыть лицо, голос, имя, но манеру драться не забуду и через десять лет! Ладно, не смотри так – ничего я не сделаю твоему Луи. Тем более что он – рыцарь, граф и не мой подданный. И он спас мне жизнь, так что я не имею права даже просто гневаться на него. А ты, как я понимаю, пришел сознаваться, чтобы напомнить мне об обещании дать тебе еще одну награду за твой подвиг. Да? Ведь смешно же получить за разрушение Проклятой башни всего лишь жизнь и свободу мальчишки-сарацина! Ты пришел просить меня сделать тебя рыцарем, Эдгар Лионский, или как тебя пока что следует называть?

Молодой человек растерялся. Он втайне надеялся на снисходительность Ричарда, даже ждал ее в глубине души, но этот почти небрежный вопрос показался совершенно диким после такого полного и позорного разоблачения.

– Ваше величество… Я…

– Погоди! – король опустил голову, и когда поднял ее, кузнец с изумлением увидел, что глаза монарха смеялись. – Так вот отчего тебя так любит моя матушка! Ты чем-то похож на нее, а раз так, то чем-то похож на меня.

Ричард поднялся и обвел свой шатер глазами, явно что-то отыскивая. Потом нахмурился и рявкнул, оборачиваясь к проему:

– Винсент! Винсент, чтоб ты провалился в Преисподнюю прямо отсюда! Быстро ко мне!

Младший оруженосец короля, хотя и находился в это время довольно далеко от шатра, влетел туда почти мгновенно.

– Чтоб у тебя нос прирос к подбородку! Сколько раз я тебе говорил: оружие уносить нельзя! Куда ты, урод окаянный, подевал мой меч?!

– Ва… Ваше величество! – парень со страху едва мог выдавить из себя слова. – Но… вы были у ее величества, а… а я просто хотел наточить ваш меч, вы же сами приказали! А в шатре и другого оружия полно.

– Плевать я хотел на другое оружие! Наточить меч я тебе приказал еще вчера – думаешь, не помню? Давай его сюда и проваливай, пока я совсем не рассердился!

С этими словами Ричард выхватил у оруженосца меч и, когда испуганный воин исчез за пологом, вновь повернулся к Эдгару:

– Ну и что ты смотришь на меня с таким глупым видом? Прости, но я не хочу, чтобы при этом кто-то был, не то уже завтра Леопольд Австрийский, герцог Бургундский и все эти раззолоченные гуси, нацепившие на себя все тряпье, что нашлось в магометанских сундуках, насочиняют куплеты о том, как Ричарда Львиное Сердце вышиб из седла простолюдин! Я не доставлю им такого удовольствия. Да по правилам и не обязательно, чтобы здесь был кто-нибудь, кроме Господа Бога и нас двоих. Преклони колена!

Переставая верить в происходящее, Эдгар не упал, а рухнул на колени перед королем, все еще сомневаясь, а не снесет ли ему тотчас голову длинный королевский меч. Но над его склоненной головой прозвучали слова, произнесенные уже совершенно другим голосом – Ричард говорил, и каждое его слово словно отдавалось ударом колокола:

– Я, Ричард Плантагенет [47], милостью Божией король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, властью и правом, данными мне Богом, произвожу тебя, Эдгар, сын Раймунда Лионского, в рыцари! И да ниспошлет тебе Господь милость свою и дарует славу твоему мечу! Встань, сир Эдгар, отныне ты – рыцарь, и твои будущие победы в твоих руках!

Молодой человек едва почувствовал троекратное прикосновение тяжелого меча к левому, правому и вновь левому плечу. Все совершилось так быстро, так просто, почти обыкновенно… Но это было именно то, о чем он молился и мечтал до поры только в самых неясных снах, а в последнее время в самых дерзких своих надеждах.

– Ну вот! – Ричард знаком велел Эдгару подняться с колен и указал на кувшин и кубки: – Стоит выпить теперь за нового рыцаря.

– А можно и мне? Я радуюсь этому событию не меньше, чем вы оба!

В проеме шатра стояла Элеонора и со сдержанной улыбкой переводила взгляд с сына на вновь посвященного.

– Только не подумай, Ричард, что я пришла подсматривать! Просто мне надоело ждать, когда же ты принесешь обещанное вино. Я откинула полог шатра и увидала сира Эдгара на коленях, тебя с мечом…

– И наверняка этому не удивилась! – воскликнул король, подставляя третий кубок к двум первым. – Думаю, ты куда раньше меня догадалась.

– Я догадалась в тот день, когда Эдгар приехал в Кентербери, – королева подошла и ласково положила руку на плечо рыцаря. – Но не сомневалась, что ты в конце концов восстановишь справедливость, сын мой.

– Могла бы сказать мне, – не обиженно, но с досадой заметил король. – А вдруг этот отважный лгунишка явился бы со своей исповедью в неподходящее время. Что если я был бы в самом мерзком расположении духа? Я же мог его убить!

Королева махнула рукой:

– О, что ты! Неужто я не знаю, в каком случае ты можешь убить, а в каком – нет? Ему это не грозило. На самый худой конец бедняге пришлось бы совершить еще пару подвигов, чтобы заслужить посвящение.

Через некоторое время Элеонора вышла из шатра своего царственного сына вместе с молодым рыцарем. Эдгар так и не проронил ни слова с того момента, как меч короля трижды коснулся его плеч. С одной стороны, он понимал, что нужно бы поблагодарить Ричарда, поклясться в преданности делу Гроба Господня и пообещать сражаться с еще большей доблестью, а с другой стороны, никакие слова не казались ему достойными поступка короля и всего того, что сию минуту произошло.

Он опомнился, только заметив, что они с королевой отошли уже довольно далеко и от английского стана, и от самого лагеря. Вокруг них простиралась расплавленная полуденным солнцем Акрская равнина, и воздух тек и струился вокруг, дрожа, размывая очертания камней, редких кустов, далекого силуэта городской стены.

– Странно! – проговорила Элеонора, первой нарушив молчание. – До сих пор я умела читать только мысли Ричарда. Но сейчас, мне кажется, я знаю, о чем думаете вы, мессир!

От этих слов юноша вдруг очнулся.

– Его величество говорил мне, что у нас с ним есть что-то общее. Хотя это едва ли так. Я думаю, теперь мне, чтобы оправдать такую милость, видимо, придется погибнуть в бою.

– О, это лучшая смерть для любого рыцаря! – глаза королевы молодо блеснули, она щелкнула пальцами, как делала, развеселившись. – Но советую вам умереть в бою лет этак через сорок. А можно и позже: я убедилась, что и в старости можно найти немало радостей жизни. Но вы думали не только об этом. Вы решали, возможно ли вам теперь, став рыцарем, добиться руки принцессы? Ведь так?

Молодой человек вспыхнул. Что, в конце концов, за дело этой невероятной женщине до его сердца?! Однако глаза Элеоноры, ее поразительные темные глаза, смотрели на него с такой лаской, что он смутился и отвел взгляд в сторону.

– Если вы о сарацинской пленнице…

– Ну конечно! Кроме нее, в лагере есть только одна принцесса – Алиса. Да и та вот-вот уедет во Францию, Филипп уже решил это. Но вы же не встанете на пути своего лучшего друга, как ни прекрасна эта француженка!

– Нет, – Эдгар ответил улыбкой на улыбку Элеоноры. – Да я о ней и не думал. Однако не могу же я просить руки пленницы?

Королева живо схватила его за локоть, снизу вверх засматривая ему в лицо:

– А вы бы попросили? Неужто, повидав ее один раз, вы потеряли голову?

– Нет, миледи! Хотя, возможно, да. В этой девушке есть что-то особенное. Я бы даже не сказал, что она поражает красотой, бывают женщины и красивее. Но в ней… в ней… Даже не знаю, как это сказать!

– Как бы это ни говорилось, мессир, но вам придется долго добиваться ее, если только ваше рвение вскоре не исчезнет, как обычно и бывает с мужчинами. Мой сын намерен вернуть Абризу Саладину. Женщину не пристало держать в заложницах, а если придется говорить с сарацинами о перемирии, то благородство короля, надеюсь, будет оценено. Правда, Саладин едва ли умеет быть благородным, но притворяться благородным, скорее всего, умеет. И, возможно, если мир будет заключен, султан и захочет упрочить его, отдав дочь в жены христианину.

– Но ведь не простому рыцарю! – воскликнул Эдгар и сам поразился горечи, прозвучавшей в его голосе. («Как странно! Мне даже не хочется спросить у Элеоноры о том, кто говорил с нею ночью, в ее шатре! – проступила и погасла почти случайная мысль. – Да и не признаваться же, что я их подслушал! В конце концов, может, это была Клотильда. В таком случае, избави Бог!»)

Элеонора вновь быстро взглянула на него:

– У германцев есть пословица: «Аппетит приходит во время еды!» Час назад вы были простым кузнецом. Я ведь не ошиблась, верно? А теперь вам мало того, что вы – простой рыцарь? Ну-ну? А что, если бы Абриза была не дочерью султана? Тогда вы бы на нее и не посмотрели?

– Возможно, – честно ответил Эдгар. – Но я уже посмотрел на нее. И теперь мне бы очень хотелось, чтоб она была мне ровней. Говорят, это даже прекрасно, когда дама сердца недоступна, когда ее происхождение стоит между нею и рыцарем. Может быть, но в этом отношении я вовсе не рыцарь! Я бы хотел иметь право обнять даму сердца и в конце концов назвать ее своей. Мой прадед Эдгар Овернский женился на дочери эмира. Эмира, а не султана. Ее тоже звали Абризой, и она вовсе не сочла, что бедный рыцарь не слишком знатен для нее. Но ведь и сам Саладин не родился наследником султана.

– Вот именно! – засмеялась королева. – Он просто-напросто самозванец. А раз так, то дело за малым – победить его в битвах! Но он… О, Боже милостивый! Что это?!

По равнине на них стремительно надвигалось большое облако пыли – кто-то скакал во весь опор. Дрожащий воздух мешал определять расстояние, но видно было, что всадник приближается с сумасшедшей скоростью.

На Эдгаре не было боевых доспехов, однако меч висел у пояса, и рыцарь, не раздумывая, обнажил его, готовый защитить королеву от любой, какой угодно опасности.

– Погодите! – Элеонора, сощурившись, всмотрелась, и вновь положила руку на локоть своего спутника. – На этот раз подвига не получится: это не враг, а ваш добрый товарищ сир Седрик. И, кажется, он везет какой-то подарок!

Седой Волк в полном боевом облачении, только что без гамбезона, подскакал вплотную к Эдгару и королеве и вздыбил своего громадного коня почти у них над головами.

– Здравствуйте, ваше величество! Добрый день, Эдгар! А не далеко ли вы забрались от лагеря?

– Вы-то, судя по всему, забрались куда дальше! – усмехнулся молодой человек. – И кого это вы притащили?

Он уже рассмотрел то, что издали привлекло острый взор Элеоноры: поперек седла, позади старого рыцаря, лежало нечто, напоминающее полосатый вытянутый мешок. На самом деле то был сарацин в полосатом халате и такой же чалме, причем халат был напялен на боевую кольчугу. Руки и ноги его были аккуратно связаны его же собственным поясом, разделенным на две части, а добрая половина чалмы ушла на то, чтобы приторочить пленника к седлу рыцаря.

– Откуда вы его взяли, сир Седрик? – спросила Элеонора, с любопытством рассматривая сарацина. – Вроде бы на мирного купца он не похож.

– Стал бы я таскать в лагерь купцов! – обиделся Седой Волк. – Они и сами все время вьются вокруг нашего стана, не хуже ос или мух! А это – весточка от Саладина, чтобы мы не забыли о его существовании. Я поехал с утра к реке – захотелось искупаться. Смотрю – а берег-то по другую сторону истоптан лошадьми. Кто-то подъезжал совсем близко к лагерю, и лошади, по следам видно, были не вьючные, а боевые. Поехал по следу. Слышу, птицы за рощей вопят – значит, кто-то есть там. Ну и я решил не таиться – ведь следов было по меньшей мере десяток, не испугаются же они, подумал я, одного-единственного рыцаря! Правда, не так давно Эдгар со своим молочным братцем распугали такую же добрую компанию, наскочив на них в чем мать родила, зато с топорами. Ну, эти оказались не из пугливых – все вдесятером на меня и кинулись, прямо из-за деревьев, да еще вначале выпустили полдюжины стрел – вон, в щите у меня так одна и торчит. Я понял, что это разведчики – они крутились вокруг лагеря, чтобы проверить нашу бдительность, а может, кто знает, у них здесь есть и лазутчики. Поэтому решил одного привезти живым. Пускай наши предводители с ним побеседуют, тем более и переводчики есть – вон, у Эдгара служит этот парнишка, со стены. Так что моему бедному коню вместе с моей тушей пришлось тащить еще и этого красавца.

– А куда делись остальные? – спросил Эдгар, усмехаясь, потому что ответ хорошо знал.

– А куда же их девать! – Седрик пожал мощными плечами под сетью толстых железных колец. – Там они и остались. Все девять. Даже отсюда слышно, как радуются вороны!

Элеонора, запрокинув голову, смотрела на гиганта с восхищением, которого и не собиралась скрывать. Легкое покрывало соскользнуло с ее головы, открывая обвившие голову толстые косы. В ярком солнечном свете они отливали старой бронзой.

– Вот! – проговорил Седрик и с юношеской легкостью соскочил с седла. – А я-то думаю, куда девать эту штуковину?

И он отцепил от пояса тонкий золотой обруч, украшенный россыпью мелких рубинов.

– Знаете, бедуины обожают таскать на головах платки. А среди этих разбойников как раз было двое бедуинов. И у одного вместо обычного шнура платок был подхвачен этой вот золотой пустяковиной. Я сперва снял ее мечом с его подлой башки, а потом снял и саму башку, но обруч остался чистеньким. Думал, ведь и девать-то мне его некуда. А сейчас вижу, что он очень подойдет к вашим волосам, леди Элеонора. Если только вы не сочтете это дерзостью с моей стороны.

– Отчего же? – она взяла украшение и подняла вверх, любуясь игрой солнца в алых камнях. – Вас не было на турнире, мессир – понятное дело, вы боялись перекалечить наших рыцарей. А я, признаюсь по совести, ждала, что вы завоюете какую-нибудь награду и подарите своей королеве. Но теперь вы оправдались. Благодарю!

Элеонора надела обруч и только после этого небрежно поправила свое покрывало.

– Я рад, что угодил вам! – Седрик поклонился, и впервые Эдгар заметил в его громоздкой фигуре, в его всегда таких твердых и точных движениях некое изящество, будто вся лишняя тяжесть вдруг слетела с него в это мгновение. – Однако, надобно ехать. Боюсь, я слишком сильно скрутил сарацина – не хочу, чтобы он умер, не доехав до лагеря.

Прыжок в седло, и вот уже пыль, заклубившись, осела там, где проскакал Седой Волк на своем огромном коне.

– Видите, кому-то еще могу нравиться и я! – задумчиво произнесла королева, трогая пальцем подарок рыцаря. – И самое смешное, что мне это до сих пор приятно. Мы, женщины, неисправимы, мессир! Подумайте, прежде чем навсегда связать себя с женщиной.

– Вы нравитесь, по крайней мере, еще одному мужчине, которого я хорошо знаю, – улыбаясь, заметил Эдгар. – Если только возможно называть его мужчиной.

– Это вы о ком? – с живостью осведомилась королева.

– О моем оруженосце Ксавье, которого вы, ваше величество, услали на Кипр. Он влюблен в вас и почти этого не скрывает!

Элеонора расхохоталась.

– О, вот тут вы правы, Эдгар. Называть маленького Ксавье мужчиной едва ли возможно. Но я все равно рада, что он меня любит.

В синем бархате ночного неба, сплошь исколотого звездами, пронесся и пропал огненный след. Потом второй, потом еще… Некоторые верят, что звезды падают, когда души людей уносятся, покинув плоть, в иной мир. Отчего же тогда их так мало? Весь небосвод должен быть в этих огненных искрах!

«По крайней мере, сегодня!» – подумал султан и отошел от окна.

Его громадная армия стояла лагерем у подножия Рожковых гор, в пяти переходах от Птолемиады. Здесь находилось большое селение, в котором сто лет назад, до прихода крестоносцев, жили мирные ремесленники. И при крестоносцах они остались здесь жить, но рядом выросло еще одно, почти такое же селение – уже христианское, где тоже укоренились ремесла – жители разводили лен и занимались ткачеством, а также научились у соседей-магометан делать цветную эмаль и украшать ею всевозможные глиняные поделки.

Когда султан со своим войском пришел в эти места, христиане исчезли. Большинство из них не успели уйти – частью их перебили, частью угнали на невольничьи рынки Дамаска. Но странно – вскоре стали исчезать и жители соседнего селения – правоверные магометане. Они уходили сами, собирая нехитрый скарб и навьючивая его кто на ослов, кто на лошадей, у кого что было. То ли их напугали несколько больших сражений, которые произошли, правда, не здесь, а на близлежащей Акрской равнине, но заставили думать, что война подошла очень близко, и это может стать опасным. То ли воины, занявшие все окрестности, слишком донимали собратьев по вере, изымая все, что было у тех съестного и мало-мальски ценного. Так или иначе, за год селение опустело.

Салех-ад-Дин поселился в доме муллы, который, пожалуй, один не ушел из селения. Вернее, ушел, но не так: он умер вскоре после прихода сюда армии. Его старуха-мать осталась жить в низкой глинобитной хижине, прилепленной к дому, и каждое утро ее заунывный голос прерывал вой шакалов в горных ущельях – она молилась, одновременно оплакивая всех своих умерших близких. Мулла и муэдзин, сопровождавшие армию султана, злились на старуху: приходила пора утреннего намаза, а их призывы к правоверным заглушали эти старушечьи стенания. Приходилось посылать к ней кого-то из воинов, чтоб настойчиво попросить замолчать.

В опустевших домах жили мамелюки султана, его свита, наиболее отличившиеся в битвах воины. Часть построек отвели для раненых, в некоторых хранили оружие и продовольствие. Вместить всю армию, даже десятую ее часть, оба селения не могли, и воины в основном ютились в палатках, густо окруживших каменные и глинобитные домишки. Обычно вечерами почти перед каждой палаткой зажигались костры, с разных сторон доносились звуки песен, где-то заводила плач зурна [48].

Эта ночь наступила в молчании. Огни затеплились лишь там, где разложили костры караульные, обязанные это делать даже при полной луне. Не было слышно голосов, никто не бродил меж палатками, как бывало всегда. И это глухое, враждебное молчание казалось осязаемо плотным, оно давило, вызывая безотчетный страх и желание закрыться в дальней комнате дома, где вообще не было окон.

Салех-ад-Дин Юсуф ибн Айюб, великий султан Египта, Сирии и Палестины, в детстве боялся таких глухих молчаливых ночей. Он боялся оставаться один в темноте, боялся теней, пляшущих на стене комнаты, когда в лунную ночь за окном метались летучие мыши, иногда шурша кожистыми крыльями по деревянной панджаре [49]. Его пугали чьи-то тихие шаги внизу, под стеной дома, и скрип одинокой телеги, зачем-то влекомой по пустой ночной улице. Ночь представлялась маленькому Салеху живым опасным существом, готовым напасть в тот момент, когда от страха перед нею начинает кружиться голова и ноги слабеют – когда сознаешь, что убежать невозможно.

Отголоски этих детских страхов жили в его душе и по сей день, хотя он скорее умер бы, чем сказал об этом кому-нибудь. Но иной раз, когда в полной ночной тишине вдруг раздавался какой-то непонятный звук, напоминающий о тех давних ощущениях, он содрогался и весь покрывался холодным потом, так что иногда пот зримо выступал на его висках и на лбу.

Молчание этой ночи казалось Саладину особенно жутким. Потому что на сей раз оно имело причину. Огромный стан его армии молчал, полный укора, а быть может, ненависти.

За дверью прошуршали шаги, и султан поймал себя на том, что наполовину вытащил из ножен саблю. А ведь там уж никак не могло быть никого чужого! Караулы стояли и вокруг его дома, и на всех прилегающих к нему улочках, да и весь лагерь был надежно охраняем. Чего же он боится? Он знал чего. Сейчас, сегодня, после того, что случилось, даже самые преданные ему люди, быть может, уже не так стремятся хранить его жизнь! И в палатках, окунувшихся в ночное молчание, тихо-тихо, одними губами люди говорят друг другу:

– Для чего нам сражаться и умирать за того, кто своей волей предал жуткой смерти почти три тысячи правоверных? Если золото султану дороже тех, кто готов был идти за ним хоть в огонь, то для чего нам такой султан?

Шаги за дверью смолкли, и кто-то осторожно в нее постучал.

– Войди! – резко сказал Салех-ад-Дин, огромным усилием заставляя себя оторвать руку от эфеса сабли и перенести на свой шелковый широкий пояс. (Если что, можно мигом вновь схватиться за саблю, а выходит она из ножен за одну долю мгновения – он долго выбирал для себя именно такую.)

В дверях, освещенный небольшим светильником, который он держал в поднятой руке, стоял Асад-Ширали, один из его мулюков. Он был в боевой кольчуге, которую никогда не надел бы просто ради внушительного вида. Значит, он чего-то опасается.

– Великий повелитель!

Кажется ему или на сей раз традиционное обращение звучит как-то мрачно-насмешливо? Конечно, кажется. Асад-Ширали суров и сдержан, если что, он скажет в лицо. А что скажет?

– С чем ты пришел? – спросил султан.

– Мулюки спрашивают, объявишь ли ты наутро сбор, и пойдем ли мы на христианский лагерь?

Салех-ад-Дин с трудом удержал готовые сорваться с губ бранные слова.

– Идти на их лагерь? Сейчас?! Они хотят, чтобы я угробил больше половины армии? Или им это нужно, чтобы потом меня же в этом и обвинить?

Он говорил почти спокойно, и как обычно его напускное спокойствие произвело должное впечатление. Если бы он показал одолевший его гнев и тайный страх, Ширали мог возмутиться. Но он лишь покачал головой:

– Великий султан! Минувшим днем ты допустил убийство почти трех тысяч правоверных. В лагере ропщут. И если мы тотчас не сумеем отомстить за их смерть…

– Мы не сумеем! – твердо оборвал мулюка Саладин. – Лагерь христиан хорошо укреплен. Их много, и они успели оправиться после долгих битв за Акру. Вождем войска избран король Ричард, а он умеет побеждать даже, когда их много меньше, чем нас. Но сейчас их не меньше. И я не поведу армию на верную гибель!

Большие черные глаза Ширали сверкнули и погасли:

– Но отчего же тогда ты допустил смерть пленных, когда можно было их выкупить?

– Я не верил, что король христиан действительно убьет их.

Понял ли преданный военачальник, что султан лжет ему? Нет-нет, Салех-ад-Дин отлично понимал, что делает. И понимал, что если Ричард Львиное Сердце не совершит последний страшный шаг, то другие вожди христиан заставят его это сделать.

Прошел месяц с тех пор, как к нему, Салех-ад-Дину, прибыли эмиры из осажденной Акры и изложили условия сдачи города. И он принял эти условия. Через тех же эмиров пообещал отпустить две тысячи христианских воинов, плененных им в нескольких битвах, выдать захваченное магометанами Древо Животворящего Креста и выплатить двести тысяч золотых червонцев. Он дал слово, и христиане отпустили эмиров и шейхов Акры, часть ее жителей и гарнизона, оставив в заложниках две тысячи семьсот пленных.

Давая обещание, Саладин знал, что не выполнит его. Двести тысяч червонцев? Да на это можно вооружить еще такую же армию! И отдать их христианам? А пленные? Это ведь не захваченные в городах перепуганные купцы или мастеровые. Тех давно продали на невольничьих рынках. В темницах султана, в крепких цепях ждали своей участи только сильные воины и рыцари, готовые вновь вооружиться и встать против его армии. Люди султана старательно распространяли вблизи захваченных крестоносцами городов вести о том, что многие плененные Салех-ад-Дином христиане приняли ислам и встали под его знамена. Это была ложь. За все время противостояния таких случаев было пять или шесть. Даже в темницах, получая самую скудную пищу и нарочно подсоленную воду, изнывая в тяжелых цепях, оставлявших кровавые следы на руках и ногах, измученные и истощенные, христианские рыцари смеялись над всеми обольстительными предложениями. И умирали, осеняя себя крестным знамением, со словами: «Господи! Приими душу мою во Царствии Твоем!» Нет, нет, отпущенные на волю, они снова пошли бы воевать с ним, Салех-ад-Дином. Что до Древа Животворящего Креста, то оно почему-то внушало султану особенный гнев и одновременно особенный трепет: он знал, что ничто так не воодушевляет его врагов, как одно только упоминание о Кресте, на котором умер Тот, Кому они молятся.

Месяц султан вел переговоры с послами Ричарда. Просил подождать, предлагал иные условия, обещал вновь все обдумать. И снова и снова вопрошал самого себя: обязан ли он сдержать данное слово? И спасти тех, кто, сдаваясь на милость победителей, верили, что он, Салех-ад-Дин, выкупит их жизни?

Чтобы не мучиться сомнениями относительно плененных христиан, султан вскоре приказал умертвить их. И тогда впервые в глазах некоторых из своих приближенных прочитал изумление и гнев. Отдавая этот приказ, он как бы объявлял смертный приговор и своим единоверцам, оставшимся в руках неверных.

В этот день, в тот день, за которым наступила эта зловещая, полная молчания ночь, на равнину вблизи его лагеря вывели мусульманских пленных. В оковах, под охраной конных христианских воинов, они несколько часов простояли под яростным солнцем. И дважды выезжал герольд и, протрубив в рог, кричал на достаточно чистом арабском языке:

– Султан Египта! Исполнишь ли ты слово, данное христианским королям?

Ответом была тишина.

В час, когда солнце начало нисходить к западу, и тени стали вдвое длиннее предметов, которые их отбрасывали, от стоявшей позади пленных толпы воинов отделилась шеренга лучников. Они остановились в двадцати шагах от обреченных, замерли, ожидая команды, и когда выехавший вперед рыцарь на коне взмахнул мечом, густой дождь стрел замелькал в воздухе.

Нет, нет, Саладин сейчас солгал Ширали! Он знал, что пленные умрут. И его воины, что встретили эту ночь молчанием и не разжигали костров, тоже знали это.

– Так что же, великий повелитель? – голос Асада-Ширали был по-прежнему спокоен. – Мы как-нибудь ответим на гибель наших братьев?

Султан, сделав над собою усилие, повернулся к военачальнику спиной и, промерив комнату шагами, снова встал возле окна.

– Сейчас крестоносцы отдыхают, – проговорил он. – После взятия Акры они восстанавливают силы, но потом тронутся дальше. Цель их – Иерусалим, и они пойдут к нему. Значит, их снова ждут длинные переходы, безводные равнины, изнуряющее солнце. А главное: если сейчас они упоены победой и верят в благополучное будущее, то дальнейшие бедствия пути ослабят эту веру. Вожди их вновь начнут ссориться друг с другом. И тогда мы опять станем нападать на их армию, тревожить их на каждом переходе, настигать их обозы и забирать их продовольствие, убивать отставших. Когда же они ослабеют в пути, мы сможем дать сражение, потом, если будет нужно, другое. И постепенно мы разобьем их!

– Ты уверен в этом?

– Да.

Лгал ли он на этот раз? Быть уверенным он не мог, но за все годы своего правления, своих походов и своих побед не раз убеждался – медленная победа всегда вернее победы скорой.

– Кровь правоверных! На нем кровь правоверных! Смотрите, мусульмане: это он убил ваших братьев!

Салех-ад-Дин вздрогнул и отшатнулся, отпрянул от окна. В свете укрепленного на стене факела по двору метнулась черная тень, потом остановилась, и он увидал старуху, мать муллы, вставшую прямо под окном и вскинувшую вверх сухие руки со сжатыми кулаками.

– Вся их кровь падет на твою голову, нечестивец! – кричала женщина, и ее глаза сверкали из глубоких глазных впадин. – Ты предал тех, кто молился тебе, как пророку! Убийца!

– Пойти и унять ее? – глухо спросил Асад-Ширали.

Саладин покачал головой:

– Как ты ее уймешь? Не убивать же? Пускай кричит. Устанет и замолчит сама.

Но старуха не умолкала, и в конце концов к ней подошел один из стражников и схватил за руку, чтобы увести со двора. Она завизжала, вцепившись ему ногтями в лицо. Стражник отшвырнул ее, она кинулась снова и… напоролась на выставленную вперед саблю. Потом воин осторожно вытер помутневшую сталь краем оставшейся в его руках черной чадры и, воровато глянув вверх, на окно, наклонился, чтобы поднять съежившееся возле его ног тело.

– Вот видишь, – сквозь зубы произнес Салех-ад-Дин, глядя в лицо Ширали. – И у правоверного воина не хватает выдержки. У христианских князей и королей ее меньше: наши воины привыкли просто повиноваться и делать свое дело, а этим горделивым властителям всегда хочется больше, чем им дано, и больше, чем им удается. Нужно ждать, пока они покинут лагерь и выступят в поход.

Мутный сон овладел султаном только к рассвету. Ему снилось, что он скачет вдоль непрерывной гряды высоких, красных, как песок пустыни, скал. Скачет, что есть силы понукая коня, терзая его бока шпорами. А за ним, воя, мчится старуха в развевающихся черных одеждах. Она не просто бежит, но несется громадными скачками, все ближе и ближе его настигая. Он оборачивается, видит ее оскаленные зубы (Вздор! Мать муллы была совершенно беззубая.), видит, как сверкают волчьи глаза в черных глазных впадинах. Конь хрипит, шатается. Вот споткнулся… И Салех-ад-Дин понимает, что страшная фурия сейчас его настигнет.

Струи холодного пота облили его лицо. Он закричал и открыл глаза. За окном звучал монотонный голос муэдзина, призывающий к утреннему намазу.

Султан отыскал и постелил на каменный пол молитвенный коврик, опустился на колени. Но молиться не получалось – холодной волной душу накрывала тень пережитого во сне страха. «Неужто проклятая старуха теперь станет призраком тревожить меня?» – промелькнула неприятная мысль.

Час спустя, умывшись, он спустился в небольшой садик, устроенный между домом муллы и восточной стеной мечети. Там его ждал накрытый для трапезы столик – свежая большая лепешка, пара испеченных в золе голубей, изюм и кувшин воды. Султан ожидал, что сюда явятся и его военачальники – требовать того же, чего требовал вечером Асад-Ширали, однако никто из них не пришел. Вместо этого слуга вскоре доложил, что прибыл из Дамаска Муталиб-аль-Фазир, постоянный поставщик оружия, и хочет, чтобы султан его принял. Поскольку Муталиб привозил не только отменные сабли, кинжалы и пики, но и самые последние сведения о настроениях подвластных Саладину эмиров, шейхов и мулюков, его просьбу следовало удовлетворить. Дамасский торговец был опытным шпионом, к словам которого султан всегда прислушивался, тем более что сейчас он вовсе не был уверен в безграничной преданности своих вассалов.

– Пускай войдет! – бросил он слуге, брезгливо отряхивая полу халата, хотя на ней не было ни крошек, ни капель воды. – И принеси для него скамейку: когда он пытается сидеть на подушках, они разъезжаются под его задом!

Купец вошел, по обычаю прогибаясь перед султаном, усердно сложив руки под черной метелкой своей хилой бороды. Но эта угодливая поза вовсе не обманывала Саладина – он знал, что Муталиб на самом деле не испытывает к нему почтения, он никого и ничего не почитает, кроме золота. А золото султана таяло, как сахар на жарком солнце – армия требовала новых и новых расходов. (Как уж тут отдать неверным двести тысяч червонцев?!) И тем не менее, покуда есть, чем платить за дамасскую сталь и за доносы на неблагонадежных эмиров, этот чернобородый проходимец будет низко кланяться и льстиво улыбаться. А как же иначе!

– Да продлит Аллах твои дни и да пошлет тебе великих побед, о солнце правоверных!

Эту заученную фразу все повторяют более или менее фальшиво. У Муталиба выходит как раз неплохо: он и не пытается скрыть, что просто говорит то, что говорить положено, чтобы затем перейти на самый естественный тон.

– Здравствуй, здравствуй, купец! – приветствовал Салех-ад-Дин своего поставщика. – Ну и как довез ты сюда свой товар?

– О, на этот раз безо всяких помех, великий султан! Неверные разнежились, отдыхают и не спешат перекрывать дороги к этим горам. Думаю, ты будешь доволен.

– Буду доволен, если ты усвоишь наконец, что я именую себя не султаном, а мулюком [50]. Ладно, это не так уж важно. Ты слыхал о том, что учинили неверные?

– Слыхал, слыхал.

Муталиб даже не попытался изобразить на своем лице скорбь. Он знал, что Саладин ему не поверит. Да и к его чертам такое выражение подошло бы меньше всего. Лицо торговца было будто только что вылеплено из светлой глины и не успело высохнуть: оно постоянно блестело – особенно его крупный, крючковатый и толстый нос, так сильно выдававшийся вперед, что когда купец пил, кончик носа нередко становился мокрым. Глаза у него, напротив, были маленькие, но очень острые и живые – в них то и дело блестели искорки, и взгляд их мог так быстро скользить по лицам и предметам, что за ним бывало трудно уследить. Круглые высоко поднятые брови придавали лицу Муталиба немного удивленное выражение, а чуть выпяченная нижняя губа делала его недоумевающе-вопросительным. В целом это лицо, хотя и некрасивое, вовсе не казалось отталкивающим: Саладин слыхал, что, приезжая в христианские земли, купец пользуется неизменной привязанностью женщин. Может, они и здесь его жалуют, но между правоверными об этом не принято говорить.

– Я знаю, какие условия тебе ставили христиане, – проговорил купец, чуть заметно вздыхая. – И понимаю, как трудно было их принять. Конечно, ты мог бы и не убивать христианских рыцарей. Мог бы даже отдать их в обмен на своих.

В глазах султана мелькнул и погас гнев. В конце концов, Муталиб не мулюк и не воин – пускай его болтает, что захочет!

– И чтобы они снова подняли против меня оружие, да? – усмехаясь, спросил он купца.

Быстрые глаза Муталиба остановились на лице Салех-ад-Дина – в них было сожаление:

– Но ведь среди пленников-мусульман, которых вчера умертвили на равнине, тоже было немало воинов, и они тоже стали бы сражаться против христиан! Или ты ценишь своих воинов не так высоко, как воинов короля Ричарда? Да, впрочем, разве нельзя было вернуть ему рыцарей, которые уже никогда не смогли бы сражаться?

– Что ты хочешь сказать, купец? – резко спросил Саладин.

– Ты отлично меня понимаешь. Или тебе неведомо, как сделать человека неспособным держать в руках оружие? Всего лишь подрезать жилы там, где нужно, сломать ногу в таком месте, где она не срастется правильно, обрубить несколько пальцев…

Теперь султан не стал сдерживаться:

– Послушай, Муталиб! Ты знаешь, что ради твоих услуг, и не только поставок оружия, я многое от тебя терплю. Но не смей делать меня дураком! Или ты думаешь, что я воображаю дураком Ричарда? Он что же, счел бы свои условия выполненными, если бы я возвратил ему калек вместо крепких, здоровых мужчин?!

Купец спокойно выслушал и ответил с самым невозмутимым видом:

– А разве в поставленных христианами условиях это было оговорено? Они не смогли бы тебя упрекать. Да и потом – увечья могли быть получены в боях. А кто и что говорит – поди-ка докажи!

– В этом случае Ричард тем более прикончил бы наших пленных. Я слышал, что он сам до последнего момента не желал убивать безоружных – на этом настояли другие вожди христиан. А если бы я перекалечил его рыцарей, взбесился бы и он!

Муталиб согласно закивал:

– Правильно! Но мусульмане уже не смогли бы упрекать тебя в том, что ты ничего не сделал для освобождения пленников! Ты отдал христианам их братьев, а они взяли и перебили наших. Кто тогда был бы в глазах правоверных убийцей и клятвопреступником?

Лицо Салех-ад-Дина омрачилось. Может, Муталиб и прав, давая свои как обычно дьявольские советы? Но неужто он когда-нибудь станет им следовать?

– Ладно, – усмехнулся султан. – Но выдача пленных была лишь частью договора о сдаче Акры. А деньги? Из каких таких сундуков я платил бы тебе за твои сабли и мечи, если бы отдал неверным собакам сумму, которую они требовали? И ведь эту сумму назвали подлые эмиры, перепуганные до смерти! Им было важно только, чтобы их отпустили из осажденного города и позволили увезти свое барахло и гаремы! Тьфу! Может, Ричард потребовал бы в два раза меньше.

– Но ты бы все равно не уплатил, да? – в черной бороде купца блеснули мелкие желтоватые зубы. – Денег-то, конечно, жалко. Но для этого нужно научиться делать фальшивое золото. Христиане жадны – они не тратят здесь золотых червонцев, собираясь тащить их в свои страны. Тебе бы надо доставить хорошего алхимика из Дамаска. Глупые алхимики пытаются получить настоящее золото и ищут философский камень, которого нет и никогда не было, а умные алхимики составляют сплавы желтого цвета, которые очень даже похожи на золото, очень даже! Конечно, разобраться можно, но ведь если бы король Ричард роздал твое золото своим князьям и баронам, они, обнаружив обман, скорее всего, Ричарда бы в нем и обвинили.

– Поди вон с такими советами! – закричал Саладин. – Только мне и не хватало заняться подделыванием денег, будто я базарный пройдоха! Да и те такого не делают. Хочешь замарать мое имя перед своими и перед чужими?

– Я только рассуждаю вслух! – спокойно заметил купец, нисколько не испуганный вспышкой повелителя правоверных. – Твое право выбирать, твое право. Тут есть и другие возможности. Скажем, уплатить тысяч сорок и сказать, что пока больше нет. А ты, мол, король Ричард, отпусти большую часть наших людей – я ведь стараюсь, ищу деньги, ну так и ты не будь слишком суров… Ведь сам говоришь, что Львиное Сердце не любит быть жестоким с пленными. Опять же, в глазах своих ты тогда был бы не обманщиком, а обманутым, если бы все же христиане осуществили свою угрозу. А так получается, что они осуществили ее законно!

– Я этого и не отрицаю. – Саладин взял себя в руки и уже спокойно встретил очередной колючий взгляд поставщика. – Но ведь было еще одно требование.

– Какое это? Ах да, да! Древо!

Султан кивнул:

– Да. Древо, будь оно проклято!

Купец непонимающе развел руками:

– И отчего тебе оно так нужно? Ну и отдал бы.

– Нет! – зло бросил Саладин.

– Хм! Ну… В конце концов, разве в рощах за этими горами не растут подходящие деревья? Что стоило бы сделать такой же крест, запачкать землей, просушить в большой печи, словом, придать ему вид очень старого? И выдать христианам: вот вам ваша святыня, молитесь, сколько вам потребно!

Салех-ад-Дин нахмурился. В своем цинизме купец постоянно переходил границы, и это порой почти переполняло чашу терпения. Чувство меры было совершенно не свойственно Муталибу.

– Крест для них не просто дерево, – ровным голосом, будто учитель нерадивому ученику, объяснил султан. – Он для них действительно творит чудеса. Исцеляет, приносит откровения.

– Я тебя умоляю! – всплеснул руками купец. – Да если они будут верить, что отданная тобою деревяшка – тот самый крест, то он будет их исцелять и приносить всякие дурацкие откровения. Дело ведь только в том, что сам человек себе внушает. Неужто ты, такой мудрый и опытный, веришь, будто две пересекающиеся доски способны творить чудеса?

Саладин расхохотался:

– Тут уже дело не в том, во что я верю! Дело в том, во что в конце концов веришь ты. Я знаю, что ислам ты принял только ради выгодной торговли в Дамаске и ради твоих темных делишек, до которых мне не было и нет дела. Знаю, что ты – еврей и не веришь в Аллаха.

– А вот это уже позволь, великий султан! – воскликнул купец, и на этот раз его небольшие глазки загорелись хищными красными искрами. – Я – правоверный магометанин и не нарушаю законов. Ведь ты же принимаешь под свои знамена христиан, принявших ислам? Правда, слыхал я, что таких находится очень-очень мало. Но отчего же еврею нельзя быть мусульманином? И то, во что или в кого я верю, ведь не смущает тебя, когда ты покупаешь у меня жизни своих подданных? Разве я не помог тебе год назад раскрыть заговор в Рамле? Разве ты не узнаешь от меня, кто и что говорит о тебе и твоих деяниях в разных городах твоих владений? Когда я доношу тебе на правоверных, ты не думаешь о том, крепка ли моя вера?

– Мне плевать на твою веру! – вырвалось у Саладина. – Верь на здоровье в свои Золотые врата и в мессию, это меня не касается. Но я не хочу, чтобы ты поучал меня, как совершать гнусности, оправдывая это государственной необходимостью.

Он смотрел в небольшие глазки купца и ясно читал в них: «Да-да! И это говорит тот, кто позволил убить на виду у своего войска почти три тысячи правоверных, пожалев золото и побоявшись выдать пленных!»

Но вслух Муталиб сказал совершенно другое:

– Сказать по чести, великий султан, солнце правоверных, я человек маленький, и не моего ума дело, кто прав и кто не прав в своей вере. Вон христиане утверждают, что мессия уже пришел, потому и поклоняются деревяшке, которую тебе так жаль им отдать.

Салех-ад-Дин снова засмеялся:

– А ты разве не слыхал, что те, кто первыми уверовали в Христа, были как раз евреи? И их было не так уж мало!

На этот раз султан, наконец, попал в цель. Случилось то, чего ему давно и очень хотелось: лицо купца исказила неподдельная злоба, даже его полные губы задергались и искривились.

– Те, кто тысячу с лишним лет назад поклонился распятому, перестали быть евреями! – взвизгнул Муталиб. – Мессия не мог прийти сразу ко всем народам – он придет только к народу избранному. И он не может быть умерщвлен вместе с разбойниками – он будет царствовать над миром!

– И это говорит тот, кто по утрам творит намаз и повторяет: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его![51]» – воскликнул Саладин почти весело. – Так-то ты исповедуешь ислам!

Лицо купца тотчас приняло обычное выражение. Он чуть заметно улыбнулся в свою бороду:

– Чем же я плохой мусульманин, о великий султан? – вкрадчиво спросил Муталиб. – Ведь то, что может случиться в будущем, не касается того, что есть в настоящем! И то, что пророки уже пришли, а мессия, вероятно, еще придет, разве мешает верить в Аллаха? Ведь это просто имя Бога.

– Единственное имя! – тут в голосе Салех-ад-Дина прозвучала ярость. – И тот, кто лицемерит в угождении ему, подлежит каре! Берегись при мне оскорблять мою веру, собака! Я могу, в конце концов, найти себе других осведомителей.

– Да сохранит меня Аллах от дерзости в отношении тебя и нашей святой веры, повелитель! – на этот раз купец очень убедительно изобразил глубочайшее почтение. – Я, поверь, чту Коран и пророков больше, чем иные, рожденные в этой вере – я куда лучше понимаю, как важна вера.

– Довольно, – резко бросил султан. – Я не хочу говорить с тобой о вещах, в которых ты вряд ли смыслишь больше моего. Но мне кажется, ты приехал с каким-то делом, а не только с новыми саблями и кинжалами.

– Это действительно так. – Муталиб быстро зыркнул по сторонам, будто проверяя, не подслушивают ли их. – Есть люди, которые хотели бы с тобой встретиться, великий султан. Встретиться и предложить хорошую помощь.

– В борьбе с христианами?

– Скажем так.

Губы Салех-ад-Дина вновь брезгливо покривились. Он давно знал, что у Муталиба есть связи с самыми разными людьми, с разными властителями. Но это…

– Ты ведь говоришь об ассасинах? Ведь так? – не скрывая презрения, спросил султан.

И был удивлен, услыхав ответ:

– Нет, мой повелитель. Я не заключаю союза с теми, кого считаю неспособными победить. Старец горы, вернее, все поколения старцев ставят себе одну лишь цель: поработить души людей страхом и с его помощью завоевать власть. Но страх в конце концов порождает хитрость, и тот, кто мнит себя всесильным, оказывается обманут. Убийства и устрашение – оружие тех, кто не верит в свою силу. Нет, нет, я говорю о тех, которые могут гораздо больше. И эти люди хотят того же, чего и ты. Вымести христиан из пределов твоих владений. Правда, – и тут Муталиб едва заметно ухмыльнулся. – Эти союзники сами христиане. Вернее, так себя называют.

И тут Саладин наконец понял:

– Тамплиеры!

Купец улыбнулся и наклонил голову:

– Да, мой господин. Тамплиеры. И никто не окажет тебе сейчас столь верной помощи.

Султан нахмурился:

– Я уничтожил не одну сотню рыцарей Храма. Они не могут стать моими союзниками. Жерар де Ридфор ненавидит меня, как злейшего врага.

– О нет! – покачал головой Муталиб. – Его злейший враг – король Ричард. И другие христианские короли. Да, среди тех, кто выстроил замок на месте Соломонова храма, есть настоящие христианские рыцари, которые хотят сражаться во имя Креста. Но это воины. Те, кто возглавляет орден, хотят совсем другого.

Султан вновь сморщился в брезгливой гримасе:

– По-моему, они хотят только золота. В этом-то, как видно, ты с ними и сошелся!

– Да, повелитель. Потому что золото – это то единственное, что ведет к власти неограниченной и полной. К власти над миром. Пока люди еще поклоняются своим дурацким выдумкам – чести, долгу, верности, любви, до тех пор существует сопротивление этой силе. Но со временем выдумкам придет конец. И тогда будет властвовать тот, кто сможет все купить. Потому что без этих выдуманных святынь все станет продаваться! Орден Храма создан ради накопления богатств, и я уверен, что они преуспеют в этом, потому что умеют хранить тайны даже от своих братьев – от тех, кто не понимает истинной их цели и умеет только махать мечом, как все дураки-христиане.

Саладин вдруг почувствовал, как к его горлу приливает та же холодная волна, что накрыла его при утреннем пробуждении. Волна страха. Откуда это? Неужто он боится этого болтуна?

– Я слыхал о тамплиерах и другое, – произнес он, опуская глаза, чтобы купец не видел их выражения. – Слыхал, что их вожди стремятся к тайным знаниям, учатся колдовству и умеют вызывать дьявола.

Муталиб охотно закивал:

– И я, и я это слыхал! Можно верить в это, а можно не верить. Тайные знания не так просто получить. Впрочем, они в любом случае не обратят их против тебя. Еще раз говорю – ты им нужен!

– Пока нужен, – морщась от отвращения, воскликнул султан. – Пока. Они хотели бы моими руками истребить как можно больше христиан, а потом, скорее всего, руками христиан – как можно больше правоверных. И вечно сеять вражду там, где надеются получить свое. Для чего им Палестина? У них уже много замков и земель в христианских землях.

– Но здесь особая земля! – тут уже отвел взгляд Муталиб. – И для них, и для вас, и…

– И для вас! – негромко произнес Салех-ад-Дин. – И все-таки, чего же эти люди хотят от меня? Я никому не собираюсь уступать своей власти!

Муталиб вновь заблестел зубами во мраке своей бороды.

– Речь ведь идет об их власти в будущем, а не в настоящем. Сейчас Жерару де Ридфору нужно ослабить власть христианских королей. Ослабить рыцарство, которое им мешает. И тут – прямая выгода заключить с тобой союз. Если ты согласишься принять послов де Ридфора, я обязуюсь их к тебе доставить.

– Что я, сам не смогу отправить послов к тамплиерам, если надумаю принять их помощь? – резко спросил султан. – И у меня нет нужды торопиться с таким решением. Я буду думать над твоими словами, Муталиб. А сейчас хочу услышать обычное донесение о делах в Дамаске и за его пределами.

– Я говорил, что к рассвету мы увидим их войско. И я не ошибался. Смотрите: вот они! Они успели занять выгодные позиции, и на этот раз их больше, чем когда бы то ни было. Тысяч двести на первый взгляд.

Действительно, пологие горные скаты, заключенная меж ними равнина, плоская, будто раскрытая ладонь, слабо угадываемые в полупрозрачном утреннем мареве берега реки Рошеталии [52], – все это было покрыто сплошной темной массой – живой массой людей и лошадей. В рассветных лучах показавшегося из-за горизонта солнца искрами вспыхивали наконечники копий и серебряные полумесяцы на шлемах мамелюков.

Для Ричарда эта встреча со всей объединенной армией Саладина не была неожиданной. Он не сомневался, что султан попытается преградить путь крестоносцам именно здесь. Попытается, потому что у него не остается иного выхода: христиане, продолжая свое движение по Святой земле, все ближе подходили к Иерусалиму, и там, где им еще оставалось пройти, уже не было подходящего обширного места, где магометане могли бы укрепиться и дать решительный бой.

Вот уже месяц двигалось войско крестоносцев от побежденной Птолемиады, к сердцу Святой земли. Английского короля единодушно избрали предводителем всех христианских отрядов: его находчивость, мужество и невероятные подвиги при взятии Сен-Жан д’Акры не оставляли иного выбора, даже для тех вождей, кому это решение и было не по душе. А потому армия строго придерживалась пути, который избрал для продвижения Ричард Львиное Сердце.

Крестоносцы направились из Птолемиады сначала вдоль берега, затем, обогнув Каифский залив, двинулись на Капернаум, где сделали недолгую остановку, потом несколько дней шли через скалистые хребты, по узким тропам, проделанным здесь в незапамятные времена. Дальше была широкая безводная равнина, а за ней мелководная, но быстрая река со зловещим названием река Крокодилов, которую никак нельзя было обойти. Воины приготовили копья и сети, чтобы в случае чего расправиться со злобными гадами, давшими название этому потоку. Но ни один крокодил так и не показался из мутных желтоватых вод: то ли тварей устрашило огромное войско, сверкающее сталью и бряцающее оружием, то ли в это время года водяные ящерицы предпочитали низовья реки, где более лесистые берега, водится больше зверья, а значит, попадается больше добычи.

Все это время сарацины постоянно нападали на пилигримов – то пытаясь отсечь арьергард армии и захватить его, то разоряя отставшие обозы, то пытаясь напасть врасплох во время ночных стоянок. Крестоносцы были настороже и успешно отражали эти нападения, но каждый раз в схватках гибли воины, многие получали раны, войско потеряло часть лошадей, а воду приходилось беречь и хранить, как главное сокровище: каждый из встреченных колодцев мог оказаться отравлен, и запасы воды пополняли поэтому только в ручьях и реках, которые попадались на пути не каждый день.

Затем дорога вновь вывела стотысячную армию Ричарда к морским берегам, к живописной Кесарии, окруженной крепостными стенами с высокими башнями. Здесь в изобилии была вода, а местные жители охотно продавали христианам плоды и вино. И все негодовали на Саладина и призывали на его голову проклятия Аллаха! Крестоносцев сначала изумляло такое отношение к великому султану. Ясность внесли переводчики, а их теперь в войске было немало – из числа пленных сарацин и тех рыцарей, что часто бывали в этих местах и выучили арабский язык. Во многих мусульманских землях и прежде дурно думали о Салех-ад-Дине: во-первых, он был курдом [53], а многие арабы не жаловали представителей этого племени, во-вторых, и это было главное: отступая на пути христиан, султан теперь безжалостно разорял все более или менее крупные города и крепости! После падения Акры, которая была одной из самых надежных твердынь, Саладин не рисковал более организовывать оборону каких-либо укреплений. Он их просто-напросто разрушал, насколько это возможно было успеть, увозил все ценное, собирал со всей округи продовольствие и даже в иных местах сжигал посевы, уже готовые к жатве. Это страшно обозлило пахарей и виноградарей, ценивших свои плоды куда больше власти правоверного султана, а местные правители пребывали в ужасе: что, если христианские короли подумают, будто это они учиняют такой разбой в своих же владениях?

Тем не менее в Кесарии удалось найти все необходимое для краткого отдыха – здесь армия остановилась на три дня, чтобы затем двинуться в путь. Нужно было спешить: до сих пор за день удавалось пройти от трех до пяти миль – мешали плохие дороги, нападения врагов, усталость лошадей и частые поломки телег и колесниц, которые нельзя было оставить, – пополнять запасы удавалось редко.

Здесь, в разоренном замке на берегу моря, Ричард сделал последнюю попытку уговорить свою молодую жену и свою неустрашимую мать вернуться с отрядом рыцарей в Англию, чтобы там дожидаться его возвращения из похода. В Кесарии как раз чинили оснастку несколько купеческих кораблей, и король решил не пожалеть сарацинского золота – купить у купцов три галеры, чтобы отправить женщин домой.

Сопротивления Элеоноры он ожидал и готов был сражаться с ее упрямством, опираясь на благоразумие жены. Тяжелейший поход, постоянная опасность, множество лишений должны были настроить избалованную прежней своей жизнью юную королеву нужным образом. Но, к изумлению Ричарда, Беренгария тоже взмолилась и просила позволить ей остаться.

– Я приехала к тебе, чтобы делить с тобою любую опасность, и епископ, когда венчал нас, благословил быть вместе «пока смерть не разлучит нас»! Никто не знает, сколько еще продлится этот поход! Пожалуйста, любимый, не прогоняй меня!

Что до Элеоноры, то у нее вместо пылких восклицаний нашлись вполне разумные доводы:

– По пути в Мессину на нас уже нападали и уже пытались похитить твою невесту. Кто знает, что еще придумают тамплиеры, ассасины и вся прочая нечисть, которой так упорно нужно тебя остановить, сын мой? Здесь, в окружении ста тысяч твоих воинов, мы, по крайней мере, в относительной безопасности. Сон в пыльных палатках и теплую гнилую воду из здешних речек легче пережить, чем возможное нападение врагов на небольшой отряд. Мне терять нечего, и я совершаю не первый в своей жизни поход. А твою жену надо бы поберечь. И от волнений тоже: сдается мне, что в ней уже созревает твое семя. Если же она не будет знать, где ты и что с тобой, может случиться всякое!

Эти слова совершенно смутили Ричарда. В битвах с любыми врагами он не знал ни сомнений, ни колебаний, но битву с двумя любящими его женщинами проиграл, даже не дав генерального сражения.

– Взял же вас на свою голову! – рявкнул он, в ярости и отчаянии покидая походную палатку молодой супруги.

Через несколько дней крестоносцы миновали Кесарию и вышли к берегам Рошеталии, за которой простиралась равнина Рамлы и начиналась Арсурская возвышенность. Оставалось три-четыре перехода до крепости Арсур, от которой предстояло идти через прежние владения крестоносцев, освобождая их от магометан, добраться до богатой Яффы, где, по некоторым сведениям, сарацины прятали Животворящий Крест, а затем выступать на Иерусалим.

– Будь я Саладином, я бы постарался именно здесь преградить путь армии и вступить в настоящую битву, – заметил Ричард, совещаясь с другими военачальниками в тот вечер, когда христиане расположились на ночлег возле быстрого потока. – Думаю, султан уже понял, что своими ночными наскоками и грабежом обозов он нас не остановит. Значит, поутру будем ожидать долгожданной встречи!

Как обычно, английский король не ошибся. Едва рассвело, крестоносцы увидели за рекой громадное саладиново войско, освещенное алым заревом восхода.

– Вперед! – воскликнул, воодушевляясь этим зрелищем, Иаков Авенский, один из друзей английского короля и, пожалуй, один из самых неустрашимых его рыцарей. – Ударим и вышибем их оттуда!

Ричард окинул взглядом равнину Рамлы, уже хорошо освещенную половиной показавшегося из-за гор солнца. Он смотрел, нахмурясь, на муравьиное скопище сарацин, и постепенно его лицо, как всегда в такие минуты, особенно красивое и удивительно собранное, становилось все более твердым.

– Ясно. Ясно, чего они хотят! – проговорил он, слегка улыбнувшись. – И я бы так поступил. Им именно и нужно, чтобы мы сейчас ринулись на них. Они отступят с равнины, и мы окажемся на ней, как в ловушке – меж отрогов гор, с которых они пойдут на нас как лавина. Нет, Саладин, нет! Может, я и глупее тебя, но не до такой же полной тупости!

И затем, возвысив голос, король приказал:

– Всем командирам ко мне! Войску стоять. Без сигнала к наступлению ни один отряд не трогается с места! Приготовиться к построению. Сигнал будет подан шестью трубами: по две – во главе, в центре и в арьергарде. Герольды, сюда!

Собрав вокруг себя предводителей армии, Львиное Сердце распорядился разделиться на пять равных отрядов и встать в линию вдоль берега реки, сомкнув ряды так плотно, чтобы сквозь них не мог пройти не только конный или пеший воин, но даже пролететь птица.

– Что бы ни случилось, приказываю никому не выступать из рядов! – проезжая мимо построения, во весь голос воскликнул король. – Они надеются заманить нас в реку, но сначала мы их туда заманим. Сарацины нападут во-о-н оттуда! – взмахом руки Ричард указал на крутой горный отрог, вплотную подходивший к воде в том месте, где, судя по старым следам, был брод. – Думаю, Саладин прикажет им обойти нас и ударить по арьергарду. Поэтому сзади пускай встанут в линию сорок рыцарей ордена Святого Иоанна, а за ними укроются лучники и метальщики с пращами. После первого удара врагов, когда они отступят и вынуждены будут смешать ряды, мы двинемся вперед, но только строго в том же построении и не размыкая строя. Как только сарацины снова пойдут в атаку, мы вновь остановимся и встретим их стеной, с сомкнутыми щитами. Все поняли приказ: когда на нас нападают, не двигаться! И будьте готовы к тому, что эти собачьи дети станут испытывать наше терпение – они могут ждать и до вечера.

– Он придумал что-то необычное! – проговорил граф Анри Шампанский, чуть поворачивая голову и обращаясь к Луи, конь которого стоял бок о бок с его конем. – Виданное ли дело – стоять во время вражеского нападения? Не получится так, что нас расшвыряют в стороны и сомнут?

– Нет, – покачал головой Луи. – Он знает, что делает. Я много слышал про военные выдумки Ричарда, и они всегда срабатывают. А это даже и не его выдумка.

– В самом деле? – граф Анри поднял брови, но шлем, надвинутый до глаз, не позволил Луи увидеть этой характерной для него гримасы. – А чья же?

– Александра Македонского.

– Чья-чья?!

Граф Шато-Крайон подавил усмешку:

– Ну, вы же слыхали про великого греческого полководца и величайшего императора древнейших времен. За пять сотен лет до Рождества Христова, а то и еще раньше он завоевал все эти места, а кроме них еще множество земель. Так вот, в Акре, во дворце одного из эмиров, была библиотека, и в ней нашлась книга на старинном греческом языке, в которой описывались египетские походы Александра Великого и некоторые из его сражений.

– Та-а-ак! – не удержавшись, Анри сильно дернул поводья, и его конь взбрыкнул, едва не задев копытами стоявшего впереди жеребца. – Тпр-у-у, скотина! Граф Луи, если сейчас вы мне скажете, что Ричард Львиное Сердце владеет еще и греческим языком, я перестану вам верить!

– Не владеет, само собою. Даже и современный греческий он знает совсем чуть-чуть и читать на нем не умеет. Зато королева Элеонора отлично читает и на древнем греческом и на древней латыни. Она-то и выкопала в библиотеке эту книгу, и само собою, Ричард очень ею заинтересовался. Королева даже читала ее вслух. Эдгар тоже послушал, правда, не все. А уж его оруженосец Ксавье, любимчик королевы, сидел в ее шатре часами и слушал, развесив уши. Не знаю только, что его больше восхищает: военный гений Александра Великого или гениальность королевы, которая столько знает и умеет так вовремя найти в своей голове, либо в чужой библиотеке как раз то, что нужно к случаю. Словом, в описании одной из битв, произошедшей чуть ли не на этом самом месте, а может быть, на каком-то очень схожем с этим, Македонский применил как раз такой прием: выжидания и сомкнутого строя при нападении врага.

– И?…

– И победил. Он всегда побеждал. В этом отношении они с Ричардом одинаковы.

Часы проходили за часами, солнце поднялось высоко и палило беспощадно, а черные ряды сарацин на другом берегу Рошеталии оставались там, где построились вначале. Правда, они временами все же двигались, перемещаясь с места на место, то размыкаясь, то вновь сходясь, словно замышляли какие-то действия, однако крестоносцы не реагировали на них. Правда, многие из военачальников уже вслух начали возмущаться бездействием Львиного Сердца. Им казалось позорным стоять лицом к лицу с врагом и не нападать на него. Уже не однажды герольдам приходилось успокаивать возникающее среди отрядов волнение криком: «Шесть труб! Помните про шесть труб! Ждите команды!»

Было около трех часов дня, когда произошло то, что и предполагал Ричард: горный отрог, с левой стороны почти вдававшийся в реку, стремительно покрылся черными фигурами. Раздался оглушительный рев, сопровождаемый нестройным хрипом медных труб и хлопаньем литавр – сарацины уже не впервые использовали этот устрашающий прием, хотя давно поняли, что на воинов Креста он почти не действует – не было случая, чтобы христиане при этом обратились в бегство.

– Стоять! – проревел Львиное Сердце, поднимая коня на дыбы, чтобы лучше видеть происходящее.

Около пяти тысяч магометан, потрясая кривыми саблями, что есть силы понукая коней, обогнули левый фланг крестоносцев и попытались врезаться сзади в их ряды. Их встретили выставленные щиты и копья иоанитов, сомкнувшихся так плотно, что меж ними не могла даже пролететь стрела. Ударившись об эту живую стену, всадники отхлынули, и тотчас рыцари повернули щиты ребром, пропуская кинувшихся вперед лучников и метателей. Стрелы и камни из пращей густым дождем осыпали нападавших. Те завопили, уже не в воинственном порыве, а в отчаянном страхе – их ряды редели на глазах.

Второй атаки не было – сарацины, частью оставшиеся пешими, потому что лошади под ними пали, бросились на противоположный берег, нарушая строй тех, кто еще не вступил в битву.

– Наступаем? – спросил Ричарда нетерпеливый Иаков Авенский.

– Пора! – подал голос с другой стороны герцог Бургундский.

– Нет! – резко возразил Львиное Сердце. – Они наступали малым числом, и их бегство не отмело основные силы от берега. Еще час-два терпения: скоро они вновь пойдут в атаку!

Однако терпение было не в натуре многих предводителей крестоносцев. Ричард знал это и опасался этого больше всего. Уже много часов, сидя неподвижно в своем седле, чувствуя, как нетерпеливо вздрагивает под ним благородный конь, он понимал, что в таком же возбужденном напряжении находятся сейчас почти все его рыцари и воины, и молил Бога укрепить их мужество.

Сарацины, как показалось многим, тоже устали ждать – на противоположном берегу происходило движение – люди и кони то и дело подступали к воде. Было видно, как они черпают воду ведрами, как пьют с ладони, временами зыркая в сторону христиан то ли с опаской (расстояние было куда короче полета стрелы), то ли, как многие думали, с насмешкой.

Крестоносцы, испытывали уже настоящие муки в раскалившихся железных доспехах, от жара которых не спасали даже стеганые рубашки. Однако, они, по крайней мере, не страдали от жажды: по распоряжению английского короля пять десятков оруженосцев, навьючив на себя кожаные бурдюки, уже несколько раз обходили ряды, и так как пройти меж ними было невозможно, протягивали воинам чашки с водой, которые те передавали стоявшим за ними, те еще дальше, и так постепенно всем удавалось напиться.

Но куда сильнее жары рыцарей и их вождей изводило бездействие, которое казалось им позорным. Ропот усиливался, то и дело раздавались выкрики, обращенные к предводителю, и в некоторых уже начали звучать насмешки.

Дело решила выходка маленького, черного, как сажа, сарацина, который, подойдя к реке, чтобы зачерпнуть воды, не удержался и, повернувшись к противоположному берегу спиной, приспустил шальвары, выставив напоказ тощий коричневый зад.

В воздухе свистнула стрела и вонзилась как раз меж двумя половинками сарацинского седалища, видимо, достав и до того, что находилось спереди. По крайней мере, наглец испустил страшный вопль и рухнул лицом вниз, корчась и извиваясь, а те, кто вслед за ним шли к воде со своими флягами, опрометью ринулись прочь.

– И мы будем терпеть это, воины Креста?! – прогремел над рядами крестоносцев голос Иакова Авенского. – Над нами издеваются, а мы стоим и выжидаем?! Вперед! Да спасет Господь Свой Святой Гроб!!!

Знаменитый полководец дал шпоры коню, и тот устремился к речному броду, а вслед за ним – еще человек сорок рыцарей и толпа воинов, сразу разрушивших плотное построение.

– Вперед! – кричали они. – За нашу Святую Веру! Вперед!

Ричард, умевший оценить происходящее в считанные мгновения, тотчас понял, что этот все испортивший, но такой понятный порыв остановить уже невозможно. Невозможно было и бросить на произвол судьбы тех, кто, нарушив его приказ, поставил под сомнение успех будущего сражения. Нужно было действовать и действовать немедленно.

– Слушай команду! – крикнул Львиное Сердце, вновь поднимая на дыбы своего коня, на этот раз не для того, чтобы увидеть всех, но для того, чтобы его все увидали. – Трубачи – сигнал! Сомкнуть строй! Все вперед! Не скачите к броду – река мелкая, мы проверяли! Строем, все вместе – вперед!

Шесть труб одновременно, пронзительно и призывно огласили воздух своим громом. И сверкающая железом громада христианской армии вздрогнула, рванулась, хлынула вперед.

Это было одно из самых страшных сражений, даже для тех, кто пережил их не один десяток. От моря до гор равнина Рамлы кипела битвой. И если бы чей-то взор смог подняться в эти два часа на высоту птичьего полета, то плоская впадина, спускавшаяся к речному берегу, сам берег и река, пологие отроги гор, – все показалось бы смотрящему сплошным бушующим морем. Морем железа, крови и ярости. Двести тысяч саладинова войска и сто тысяч крестоносцев смешались в этих страшных волнах. Над ними стоял непрерывный рев, уже не похожий на слияние человеческих голосов, казалось, что ревет некое несметноглавое чудовище, вырвавшееся из глубочайших земных недр, прямо из ада, чтобы превратить в ад саму землю. И с этим ревом смешивался лязг и грохот железа, густой свист сотен тысяч стрел и дротиков, треск ломающихся копий, утробный лошадиный вой.

Прорыв Иакова Авенского с его рыцарями, нарушение строя и крушение первоначального замысла Ричарда Львиное Сердце обошлось крестоносцам дорого – почти все, кто первыми бросились в кровавую гущу сражения, нашли в нем гибель. И остальные, вынужденные рвануться вслед за ними, подставив себя под стрелы во время перехода реки, тоже подверглись огромному риску, и среди них многие были ранены, а десятка три воинов так и остались лежать в мутных волнах Рошеталии. Но затем войско, снова послушное приказам своего великого предводителя, устремилось на сарацин единой, почти монолитной массой, и численное превосходство не спасло Саладина.

В эти часы те из магометан, кто еще не видал страшного английского короля в битвах, убедились в том, что слагаемые о нем легенды не лгут. Прежде всего, сарацин поразило невероятное свойство Ричарда: казалось, он способен одновременно оказываться сразу в нескольких местах! По крайней мере, всюду, где усиливался натиск неприятеля, где христиане начинали отступать, внезапно являлась его огромная фигура, сверкающая железом, блеск которого вскоре помутнел от крови, почти сплошь залившей доспехи Ричарда.

– Господи, спаси Святой Гроб! – кричал он, воздевая свой могучий Элистон, и новый взмах окровавленного меча уносил новые жизни его врагов.

– Господи, спаси Святую землю! – отзывались сотни голосов, и христиане с новым воодушевлением кидались в сражение.

Уже когда громадная армия султана была почти вся разметана по равнине и остатки ее бежали к горам, побросав оружие и кидая на ходу даже шлемы и щиты, чтобы легче было уйти от настигающего врага, сам султан с двадцатью тысячами отборной конницы налетел на христиан с левого фланга, пытаясь оттеснить бившихся отчаянно и упорно рыцарей-иоанитов от остальной армии. Он хотел прижать их к горному отрогу, а там было бы уже некуда отступать.

– Ричард! Ричард! – пронеслось над равниной.

И снова мусульмане решили, что король или раздвоился и пребывает в двух местах сразу, или умеет переноситься по воздуху с невиданной скоростью, будто ифрит [54]. Только что он со своей конницей преследовал отступающих к ущелью беглецов и вдруг возник в противоположном конце равнины, у подножия гор, такой же грозный и неотвратимый, с окровавленным по самую рукоять огромным мечом.

На самом деле король уже прекратил гонку за удирающими от него сарацинами и, предоставив христианским воинам собирать груды раскиданного по земле оружия, поскакал в обход своих флангов, чтобы снова выровнять их построение. Он отлично понимал, что у Саладина наверняка есть что-нибудь про запас. И, как всегда, не ошибся.

– Рыцари, ко мне! – взревел Ричард, увидав, что саладинова конница бешено крушит иоанитов, наступая сразу с двух сторон. – Скорей, или эти сукины дети прольют слишком много христианской крови! Скорее!

В это время возле короля были только двое его рыцарей: преданный Блондель и Седрик Сеймур, с самого начала схватки старавшийся не отставать от военачальника. Однако тому и другому бывало трудно угнаться за Ричардом – король прорубал себе проходы в сплошной массе сарацин, кидался в самую гущу драки, и живые волны смыкались за его спиной, как вода за стремительным пловцом.

– Клянусь святыми угодниками, он сумасшедший! – не раз и не два буркнул себе под нос Седрик, наблюдая за Ричардом. – У такой матери только и мог родиться такой сын… Странно, что остальные ее сыновья не такие. В пользу того, что он не сумасшедший, говорит только одно: он все еще жив, а помешанный был бы в этой мясной лавке мертв уже раз пятнадцать!

Занимаясь этой воркотней, старый рыцарь и сам раздавал удары своим громадным топором с такой быстротой, что за его движениями трудно было уследить. Враги шарахались от него почти с тем же ужасом, что и от Львиного Сердца, с одной лишь разницей: Сеймур все же уступал ему в быстроте продвижения по кровавому морю сражения.

Настичь короля Седому Волку вместе с Блонделем удалось лишь тогда, когда перед ним почти не осталось живых сарацин, и он разочарованно повернул назад, не утруждая себя преследованием тех, кто уже не сопротивлялся. И вот тут с противоположного края равнины прозвучало отчаянное: «Ричард! Ричард!», и полководец в ответ закричал: «Рыцари, ко мне!»

Втроем они одолели почти половину расстояния, покуда до остальных крестоносцев дошло, что происходит, и те, кто успел спешиться, а то и снять лишние доспехи, вновь бросились к своим лошадям. Впрочем, лошади уже изнемогали, и некоторые даже не позволили хозяевам вновь сесть в седло, храпя и шарахаясь от них. Многие воины, собиравшие с земли оружие, занятые перевязкой раненых, не нашли в себе сил опять взяться за мечи.

– На помощь королю! – завопил неутомимый граф Шампанский, призывая за собой французов.

Впрочем, Луи Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (последние месяц с лишним имевший полное право на это имя) уже мчались следом за Ричардом, Седриком и Блонделем к горным отрогам, возле которых с новой силой возобновилась битва. Еще человек десять рыцарей присоединились к ним, и вот крохотный отряд врезался в гущу сражения. Это казалось совершенным самоубийством: иоанитов и воинов арьергарда, на которых напали двадцать тысяч свежих, еще не бывших в бою сарацин, оставалось не более полутора тысяч, а поспешивших к ним на подмогу рыцарей, считая самого Ричарда, было пятнадцать человек.

Саладин, вместе со своими всадниками принявший этот бой, потом вспоминал все происшедшее, как кошмарное сновидение, почти как погоню старухи-призрака с волчьими горящими глазами и белым оскалом зубов…

С громовым криком: «Господи, спаси Святой Гроб!» страшный всадник в пламенеющей серебром кольчуге, с которой косые лучи вечернего солнца словно бы смыли кровавые пятна, ворвался в ряды султановой конницы. Первый же взмах меча, и сразу двое сарацин упали в разные стороны, конь одного из них врезался в лошадь эмира Арсура, тот пошатнулся в седле, и тотчас его голова слетела, будто держалась на тонком стебле. Окровавленное лицо было обращено к Салех-ад-Дину, и султан успел с тупым удивлением отметить, что чалма эмира почему-то осталась белой.

Позади короля выросли фигуры его рыцарей, и их оружие произвело в рядах магометан такое же опустошение. Особенно ловко и стремительно орудовал гигантским топором великан в кольчуге, сработанной из таких здоровенных колец, что, казалось, человек не мог бы носить такую тяжесть, а конь поднять человека вместе с этой тяжестью. Но гигант нес свои доспехи, будто то была парча или шелк, а здоровенному вороному жеребцу было определенно все равно, сколько весят сидящий на нем богатырь и вся масса железа, что он на себя надел.

Прошло всего несколько мгновений, и войско сарацин ринулось прочь от Ричарда Львиное Сердце, будто бы понимая, что столкновение с ним означает неминуемую гибель. Он внушал воинам Саладина некий мистический ужас, и даже у тех, кто отважно бросался на него с поднятым оружием, лица выражали одну лишь решимость умереть. Увидав его, воспрянули иоаниты и их воины. Повторяя все те же слова: «Господи, спаси Свой Святой Гроб!», они снова вступили в битву. И вот султан увидал, как его конница, вернее то, что от нее осталось, повернула и во всю лошадиную мочь понеслась к ущелью меж двумя горными отрогами. Там начинался Арсурский лес, и в нем сарацины надеялись найти спасение.

– Скорее, повелитель! – крикнул один из мамелюков, подскакав к султану, которого до сих пор прикрывали щитами несколько воинов. – Или мы уберемся отсюда как можно скорее, или все неверные подоспеют на подмогу этому шайтану, и тогда нам будет уже не уйти.

– Неужели никто больше не может сражаться?! – в ярости воскликнул Саладин, в душе понимая, что мамелюк прав, но страшась еще в это поверить. – Ведь не перебили же они все двадцать тысяч конницы!?

– Какая конница? – вскрикнул воин. – Только из этого отряда здесь полегло тысяч пять, а по всей равнине и все двадцать, не считая раненых и покалеченных! Проклятый Крест помогает им даже на расстоянии… Едем отсюда, о солнце правоверных, не то мы погубим себя!

Большая часть всадников успели исчезнуть в лесистом ущелье, и хотя почти все оставшиеся в живых христианские воины пустились в погоню, настичь сарацин уже не смогли. Однако в самой гуще сражения около тысячи магометан еще рубились отчаянно, с той бешеной яростью, которую дает только страх. Трудно сказать, поняли ли они в какой-то момент, что сражаются, по сути, лишь с английским королем и теми полутора десятками рыцарей, что прискакали с ним вместе: иоаниты были частью убиты, частью мчались за убегающими врагами, воины-лучники тоже ринулись в погоню.

Но вот кто-то крикнул:

– Смотрите! Их же мало! Их же совсем мало! Неужто мы не справимся?!

В это время Ричард, продолжая свою бешеную рубку, оказался возле груды окровавленных тел, в которой были и рыцари-христиане, и сарацинские воины, и несколько изрубленных насмерть лошадей. В этом месте произошла первая самая страшная стычка иоанитов с внезапно атаковавшими их всадниками Салех-ад-Дина.

– Ричард! Ричард! Отомсти… Отомсти им за меня!

Этот хриплый, не крик, а будто бы вздох раздался почти рядом и, чуть повернув голову, король увидал сквозь прорезь шлема своего друга Иакова Авенского, лежащего на руках оруженосца. Вместо правой руки он протягивал к королю окровавленный обрубок, не было и правой ноги ниже колена, но в левой руке полководца был зажат еще дымившийся меч.

– Иаков! Да чтоб тебя!.. О, Господи, Господи, за что?!

Этот горестный вопль вырвался у Ричарда в то мгновение, когда он снова, в несчетный раз, опустил свой Элистон на чье-то оскаленное лицо, и оно распалось пополам, будто порванный на лету бумажный рисунок. В то же мгновение кто-то сзади ударил топором, и на миг король пошатнулся в седле: звон в ушах заглушил все остальные звуки. Он тотчас понял, что этот удар ослепил его: смявшийся под топором мамелюка шлем лишился смотровой щели.

– Божья кара на ваши души! – взревел Львиное Сердце.

Он сорвал с головы изуродованный шлем и, развернувшись, отсек руку сарацина вместе с его топором. В этот миг сбоку выдвинулось копье. Королю показалось, что оно лишь слегка коснулось его, но по левому бедру тут же потекла горячая волна крови: наконечник, пропоров кольчугу, глубоко вошел в бок полководца.

Конь Ричарда обо что-то споткнулся, сделал неверный скачок, увязая копытами в обломках копий и в скрюченных человеческих телах. Львиное Сердце только на миг потерял равновесие, пошатнулся… Рядом вырос граф Анри, тоже без шлема, с окровавленным лицом, и будто бы издали прозвучал его голос:

– Прикройте короля! Он ранен! Прикройте короля!

В это самое время Эдгар дрался по правую руку от графа Шампанского и хорошо видел все, что произошло за миг до того, как тот испустил свой крик. Юноша видел сарацина, который ударил копьем Ричарда, видел, как это копье поразило короля. Видел целую толпу черных всадников, навалившихся на их крошечный отряд, и в центре – Седого Волка, крушившего их направо и налево, спокойно и невозмутимо.

«Они убьют короля! Убьют, если поймут, что он сильно ранен. Или уведут в плен, а это еще хуже. Тогда конец походу, конец всему!» – мысль пронеслась и погасла, заволакивая сознание.

Слева мелькнула фигурка Ксавье («Вот сумасшедший мальчишка! Ведь догнал! Неужели жить не хочет?»). Мальчик протянул рыцарю свой щит, видя, что от его щита уже почти ничего не осталось, и ободряюще закричал:

– Рыцари скачут сюда! Сейчас поспеют! Надо только увезти короля!

«Увезти!» Легко сказать… А как?

И тут точно яркая вспышка: «А я знаю как!» Сразу вспомнились те арабские слова, которым успел за месяц с лишним научить его Рамиз, юноша, спасенный им и Луи там, в Акре, и оставшийся у него на службе.

Шлем с крестообразной прорезью больше не выдавал Ричарда сарацинам – король дрался среди таких же, покрытых кровью, всклокоченных, исступленных людей. Шлемов не было уже почти ни на ком. С Эдгара он тоже давно свалился, разрубленный пополам. (И как только под ним уцелела голова? Крепче она, что ли?)

Молодой рыцарь рванулся в самую гущу налетевших на их отряд сарацин. Ударил одного, другого, третьего, выкрикивая: «Спаси, Господи, Твой Святой Гроб!» Его окружили двойным кольцом, мимо его лица свистнула булава, потом что-то острое кольнуло в левую руку.

Тогда Эдгар привстал на стременах и закричал по-арабски, во всю силу голоса:

– Не убивайте меня! Я – король! Я – король Ричард! Пощадите мою жизнь! [55]

Сзади его схватили сразу с двух сторон. Мощные руки рванули из седла. Он еще мог бы ударить и заколоть хотя бы одного сарацина, но не стал. Нет-нет, они хотят его захватить – так пускай и захватят!

– Не убивай его! – прохрипел чей-то сиплый голос над самым ухом рыцаря. – Если мы сейчас сумеем прорваться, их лучники не станут стрелять нам вслед: они побоятся убить короля. И султан озолотит нас за этого пленника. Быть может, поражение в битве стоит такой добычи!

Потом новый рывок окончательно вышиб Эдгара из седла. Незащищенная шлемом голова ударилась то ли о землю, то ли о чей-то брошенный щит. И сознание погасло.

Служба в церкви Пресвятой Богородицы подходила к концу. Этот строгий и величественный храм, выстроенный в Арсуре сразу после Первого крестового похода, вмещал более трех тысяч человек, но большая часть тех, кто пришел сюда в этот раз, остались на улице. Вся громадная армия крестоносцев, позабыв о своих внутренних раздорах, о нередких распрях своих вождей, о гоноре англичан, вспыльчивости франков, неуступчивой твердости германцев, – все вместе в едином порыве скорби пришли проститься с великим воином, великим полководцем, великим задирой и настоящим рыцарем – Иаковом Авенским.

Его любили все. За безмерную отвагу и мужество ему все прощали. Во время похода он совершил уже столько подвигов, столько раз подвергался опасности, что начал казаться рыцарям и воинам неуязвимым, почти, как его друг английский король, который в час отпевания плакал, не стыдясь своих слез. Впрочем, вместе с ним плакали тысячи. Всем было тяжко смириться с мыслью, что знаменитый герой не пойдет с ними к Иерусалиму и не вернется домой. Он навсегда останется здесь, под сводами этой церкви, под украшенной серебряным крестом гранитной плитою.

Вместе с Иаковом отпевали еще девятьсот восемнадцать рыцарей и воинов, павших в Арсурской битве. Их тела на носилках, убранных поникшими цветами, были выставлены перед храмом – не то он вместил бы только мертвых, для живых не осталось бы места. Это была тяжкая потеря, но все же те, кто в мыслях заново переживал сражение и оценивал его, изумлялись: как могло в этом кровавом аду пасть так мало христиан?! Сражаясь против армии, превосходившей их более чем вдвое, они не потеряли и тысячи воинов, тогда как мертвых сарацин только на равнине насчитали более двенадцати тысяч! Ричарду доложили, что нашли также тела тридцати двух эмиров, а десятеро были взяты в плен.

Всего в этот день крестоносцы захватили восемь тысяч пленных, но их число совсем не радовало английского короля. Он по-прежнему с дрожью вспоминал гибель без малого трех тысяч безоружных магометан, которых принес в жертву коварный обман Саладина. Львиное Сердце редко щадил врагов в открытом бою. Но до того дня он никогда не убивал пленных! Если бы султан выполнил хоть одно условие Птолемиадского мира, хотя бы одно! И все-таки Ричард в последний момент готов был дрогнуть и отменить свой приказ об умерщвлении пленников. Но тогда станет неизбежен бунт со стороны всех прочих христианских вождей: ему не простили бы такой уступки вероломному султану. И были бы правы! Это означало дать Салех-ад-Дину возможность и впредь нарушать любые клятвы, любые договоры, зная, что христиане не исполняют своих угроз! А что, если в будущем придется убивать и тех, кого взяли в плен на берегах Рошеталии? Снова отдать приказ стрелять в безоружных, закованных в цепи людей! Тьфу! И думать-то тошно!

Конца службы король дождался с трудом. Он был ранен сильнее, чем думал вначале, к тому же сказывалась большая потеря крови, и слабость становилась все заметнее, все мучительнее. В ушах нарастал глухой гул, перед глазами плясали цветные пятна, временами сливавшиеся в сплошную густую завесу. «Не рухнуть бы в обморок при всех рыцарях, при Филиппе, при князьях и баронах! – уколола его неприятная мысль. – Вот уж посмеются про себя! А то и открыто… Хотя и сами знают, что это такое – тоже ведь не прячутся за чужие спины. Вон, у герцога Леопольда отметина на лбу – видно, мало не показалось. Но стоит, не падает! А я что? Нет, нет, бывало и хуже!»

На самом деле сильнее всего Ричарда мучила не рана. Львиное Сердце не мог простить себе, что почти на его глазах сарацины захватили в плен и увезли одного из его товарищей. И кого же! Эдгара Лионского, которого он сам посвятил в рыцари! Это было больше, чем оскорблением его чести. Все, что произошло с молодым франком, король видел издали. Окруженный толпой сарацин, почти теряя сознание, он дрался из последних сил, как вдруг враги бросились прочь, присоединившись к тем, кто сшиб с коня и темной массой окружил Эдгара.

– Все на помощь рыцарю Лионскому! – закричал Ричард, разворачивая коня.

Но конь вдруг захрапел и осел под ним, а в следующий миг завалился на бок, наполовину придавив всадника. Будь сарацины по-прежнему вокруг него, они бы не упустили этого мгновения…

– Помогите Эдгару! – снова закричал Ричард, в бешенстве пытаясь высвободить ногу из стремени и вытащить из-под бьющегося в агонии тела лошади.

Собрав все силы, он дернулся и потерял сознание: его придавило как раз с той стороны, где была глубокая рана в боку. Когда Львиное Сердце пришел в себя, рядом были пять или шесть рыцарей. Блондель поддерживал ему голову, поднося ко рту горлышко фляги.

– Вы отбили Эдгара у этих шакалов? – глухо спросил король.

– Нет! – рыцарь опустил голову. – Они умчались, как ураган. Седрик и Луи погнались за ними, но ведь наши лошади уже совсем без сил, а те были на свежих. Едва ли франки смогут догнать саладиновых всадников.

– Почему? – голова кружилась, а звон в ушах заглушал почти все звуки кругом, и Ричард делал над собой страшные усилия, чтобы слышать то, что ему говорят. – Почему, я вас всех спрашиваю, сарацины схватили именно Эдрага? Отчего обратились в бегство, едва он оказался в их руках? Да что вы все молчите?!

– А ты не слышал? – спросил Блондель, почему-то отводя взгляд.

– Я был за двадцать туаз, если не больше! И кругом меня орали сарацины, гремели мечи и щиты, и храпели лошади! Что я мог слышать?! Отвечайте мне! Ну!!!

И тогда Блондель рассказал, как удалось молодому рыцарю отвратить гибель от предводителя крестового похода…

Несколько мгновений Ричард молчал. Потом обвел своих товарищей мутным взглядом и спросил почти жалобно:

– Но неужели… неужели сарацины так тупоголовы? Как они могли поверить, что я просил пощады?!

И он стиснул зубы, чтобы вновь не потерять сознания.

Мысль о подвиге Эдгара и о той страшной, смертельной опасности, которой он себя подвергает, не оставляла Ричарда. Седрик Сеймур и Луи вернулись на Арсурскую равнину ни с чем. Они пришли пешком – абиссинец графа Шато-Крайона пал, не выдержав бешеной скачки, а могучий конь Седрика к концу ее стал прихрамывать и спотыкаться, поэтому Седой Волк спешился, желая сохранить своего жеребца. Оба рыцаря видели только, как увозившие Эдгара сарацины скрылись в Арсурском лесу.

Львиное Сердце не сомневался, что пленника сразу повезли к Саладину. Не сомневался и в том, что султан окажется умнее своих воинов и мигом поймет, как его обманули. Что он сделает? Выхватит в гневе меч и… Нет, нет, все, что Ричард слышал о Салех-ад-Дине, заставляло надеяться на его благоразумие: для чего убивать пленника, который, хоть и не король, но спас жизнь королю, а значит, за него можно взять хороший выкуп. Только вот слишком страшным и позорным для магометан было поражение на берегах Рошеталии, слишком много они здесь потеряли, и не затмит ли их ярость любое благоразумие? Ведь если бы они убили или пленили предводителя похода, это оправдало бы ужасные потери и разгром огромной армии. Но юный рыцарь оставил их ни с чем, обманул так дерзко и так нелепо. Смогут ли они с этим смириться? И даже если сможет Саладин, не станут ли его мамелюки настаивать на расправе с находчивым христианином?

Все это приводило Ричарда в самое угнетенное настроение. Он приказал выслать разведку, чтобы знать наверняка, в каком направлении отступает султан со своей разбитой армией. Приказал на всякий случай, потому что и так отлично это знал: Салех-ад-Дин бежал в Яффу. Едва ли он там задержится – как ни сильна эта крепость, после Акры сарацины уже не решатся занимать там оборону. Скорее всего, султан лишь передохнет два-три дня, а за это время постарается разрушить дома и крепостные стены, как сделал уже в других палестинских городах – Лидде, Рамле, Аскалоне. Значит, он не верит, что одолеет крестоносцев и изгонит их из этих земель, – не то пожалел бы своих крепостей! Однако он умело выигрывает время. И не только время. Ведь чтобы снова стать здесь хозяевами, крестоносцы должны будут восстановить все разрушенное, а на это нужны время, силы. Наконец, согласие между собой. А Ричард уже не раз и не два слышал от многих вождей похода: «Не будем же мы торчать в каждом разоренном городе и возиться с каменьями, как худородные рабы? Надо взять Иерусалим, а там все само устроится!» Да уж… У них устроится! Или забыли, что Господь карает за лень, как и за трусость?

Он дошел до своей палатки будто во сне, не слыша приветственных криков воинов, которые, хотя и оплакивали только что отпетых героев Арсура, но не могли не восхищаться новыми подвигами предводителя крестоносцев. Иные, заметив непривычную бледность Ричарда и его лихорадочно блестящие глаза, смущенно умолкали – весть о том, что король получил серьезную рану, уже облетела войско.

Опустив за собою полог, Львиное Сердце почти упал в объятия вскочившей ему навстречу жены и в этот миг порадовался, что не отослал ее в Англию – теплые слезы, закапавшие на его шею, и ласковые прикосновения легких рук Беренгарии были лучшим лекарством от боли.

– Помоги снять кольчугу! – он опустился на свою постель и понял, что на это ушли последние силы. – И эти железные чулки… Они просто раскалились на солнце. Спасибо. Ну что ты так смотришь, а? И почему плачешь?

– Да ты сам на себя посмотри! – воскликнула Беренгария, уже не плача, а почти рыдая. – Я сейчас за лекарем…

Правый бок и все бедро Ричарда были сплошь залиты кровью. Рубашка пропиталась ею и прилипла к телу так, что ее пришлось отрывать. А ведь там, на равнине, кто-то его перевязал!

– Не надо звать лекаря! – король быстро поймал руку жены и удержал ее. – Лекарей осталось только пятеро – двое умерли. А раненых у нас сотен пять-шесть. Настоящих раненых, которым действительно нужно помочь. Ты же все отлично умеешь сама, моя малышка! Вот и перевяжи своего мужа: не так уж часто в меня втыкают копье на такую глубину. И как только кишки не достали! Давай, Беренгария! Или позови матушку – она-то точно не побоится.

– Королева-мать еще не вернулась из храма! – послышался в глубине шатра тихий, почти детский голос, в котором слышались слезы. – Мож-но… можно я перевяжу вас, мессир?

Ричард обернулся, начиная яснее видеть и слышать. В полутьме проступило бледное лицо, обрамленное каштановыми завитками. Оно было и впрямь мокрым от слез.

– Кто это? – удивленно спросил король.

– Я. Ксавье. Оруженосец сира Эдгара Лионского.

– Дьявол! – Сквозь пепельную бледность короля вдруг ни с того ни с сего проступили алые пятна. – Что вы тут… что ты тут делаешь, а? Кто тебя сюда пустил?

– Я его пустила и позволила подождать тебя! – вместо мальчика ответила Беренгария, немного удивленная реакцией мужа. – А… А что в том? Ты же знаешь, что случилось с рыцарем! И мальчик хотел только предложить помощь. Ведь ты же отправишь посредников к Саладину?

На лице Ричарда сначала отразилось возмущение, потом он вдруг рассмеялся.

– Конечно. Конечно, я отправлю посредников. Но не это же дитя посылать в логово волков! Я думаю, ты здесь по другой причине, К… Как тебя, а?

– Ксавье, мессир.

– Ах да. Ксавье, так Ксавье. Ты хотел бы увериться, что король Ричард не поступит как неблагодарный мерзавец и не позабудет среди прочих забот предложить султану выкуп за человека, который сохранил его королевскую жизнь? Так ведь, мальчик?

Оруженосец покачал головой:

– Я уверен, что вы не проявите неблагодарности, мессир! Но… Но ведь никто не знает, куда сарацины увезли сира Эдгара.

– Это выяснят разведчики. Хотя я почти уверен, что армия султана отступит в Яффу.

– Да. Но меж рыцарями ходят слухи, что пленных могут отправить дальше. В Дамаск. И если отправят, то с небольшим караваном, который можно будет перехватить.

Ричард улыбнулся:

– Если это так, мы не упустим случая. Только, думаю, что сира Эдгара султан никуда от себя не отпустит. Если… если только…

– Если только не убьет? Да?

Король отвернулся от пронзительного взгляда Ксавье, но большущие глаза оруженосца смотрели на него, казалось, со всех сторон.

– Я уже приказал сообщить Саладину, что в случае смерти сира Эдгара я никогда больше не стану вести с ним переговоров. И убью его в первом же сражении, даже если он спрячется за целой тысячей копий. Или я не Ричард Львиное Сердце!

Он вдруг понял, что сам впервые произнес вслух славное прозвище, данное ему уже много лет назад. Именно теперь наставала пора подтвердить его не перед другими, а перед самим собой. И еще перед этой детской душой, что так свято верила в его способность совершить невозможное – спасти Эдгара, даже если тот уже осужден на смерть!

Мальчик снова опустил голову и шмыгнул носом:

– Мы… Я и Рамиз, второй оруженосец сира Эдгара, мы могли бы разузнать, куда увезли пленника. Ведь Рамиз сарацин, а я… я выучил немного язык. Сир Эдгар учил его, и я тоже. И у меня лицо такое, что если надеть чалму, то буду как они… ну почти. Мы бы поехали в Яффу и…

– И проникли во дворец султана, да? Выброси это из головы, сумасшедший мальчишка! Ты, кажется, хотел меня перевязать? Вот и перевязывай. Беренгария, помоги ему.

Ксавье опустился на колени, решительно приподнял окровавленную рубашку короля и, вытащив из ножен кинжал, разрезал наспех наложенную повязку.

– Ваше величество, рана очень глубокая, поэтому и продолжает кровоточить. Ее надо сперва зашить. Лекарь Леонард, тот, что сейчас возле раненых, учил меня этому. Еще когда мы стояли лагерем под Птолемиадой. Только для этого нужно прокипятить иглу и нитки.

– Прокипятить? – ехидно повторил Ричард. – То-то сам Леонард их часто кипятит! Чтоб мне тут же откусить себе язык, если я не видел собственными глазами, как он зашивал воину-шотландцу вспоротый живот с помощью иглы, которую там же вытащил из своего засаленного ворота, и ниткой, выщипанной из подола рубахи, которую он таскает с самого начала похода! Он говорит тебе, как надо лечить, а уж как сам лечит… Кстати, шотландец умер. Но не от той раны, а спустя месяц от какой-то дряни, что купил у сарацина и съел. Нечего есть тухлятину! Игла найдется в шкатулке королевы. Да, Беренгария? И шелковые нитки найдутся, к тому же чистые, как постель девственницы. Бери и шей. И помни, что через три-четыре дня эти нитки нужно будет вытащить из шва, не то он загноится. Так что не вздумай уезжать в Яффу!

– За три-четыре дня мы как раз и управимся! – прошептал мальчик, с необычайной ловкостью вдевая нитку в ушко поданной королевой иглы и вновь склоняясь над раной.

– Ты еще упрямее своего сеньора! Ты как моя матушка. Недаром она тебя так любит. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя туда с этим мальчишкой-сарацином?

– Рамиз предан сиру Эдгару. И потом, с нами хотел поехать граф Луи.

– Этого еще не хватало! Он-то куда со своими светлыми кудрями? Тоже мне сарацин!

Ксавье снова шмыгнул носом:

– Но ведь магометане носят чалмы. Волос-то и не видно. А глаза у него черные. Как у сира Эдгара. Ваше величество, вам ведь все равно нужно знать точно, где он, и… и жив ли он! Саладин уже не раз обманывал вас – ведь он убил христианских пленников куда раньше, чем вам пришлось перебить пленных сарацин, а мы только теперь об этом узнали от тех, кого сегодня захватили в бою! Об Эдгаре наверняка будут знать многие из воинов и из приближенных султана. Но выведать это у них сможет только тот, кто хорошо знает язык. Рамиз как раз такой человек. А мы с сиром Луи помогли бы ему, если что.

Ричард наклонился и неожиданно, взяв мальчика за подбородок, заглянул ему в лицо. Ксавье вспыхнул, но не опустил глаза. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга.

– Слушай, – проговорил вдруг король. – А ты не боишься, что я позавидую сиру Эдгару? А?

– Нет! – голос оруженосца не дрогнул. – Вы в сто раз выше такой ерунды, как зависть. И потом, у вас тоже есть преданные друзья, преданная жена и самая лучшая на свете матушка! И вы не можете завидовать тому, что кого-то любят. Вас любят не меньше, а больше!

– И в самом деле… – Ричард усмехнулся, но тут же сморщился. – Слушай, малыш, ты что – решил вышить на мне герб или еще что-нибудь? Сколько раз можно тыкать иглой в живого человека? Заканчивай свое рукоделие. Жена, помоги наложить новую повязку и подай-ка мне чистую рубашку. Уже темно, и сегодня я хочу уснуть. А ты, Ксавье, помолись на ночь не только о сире Эдгаре, но если сможешь, и обо мне тоже.

Мальчик встал с колен и, уже дойдя до полога палатки, обернул к королю бледное лицо с наполовину высохшими полосками слез:

– Я каждый вечер молюсь о вас, мессир! И обо всех, кто бьется во славу Господа Нашего.

В то самое время, как Ричард Львиное Сердце мучился мыслями о рыцаре, который принес себя в жертву ради его спасения, и переживал гибель одного из своих друзей, отважного Иакова Авенского, в то время, как герцоги и бароны, покинув церковь Богородицы, вновь принялись обсуждать, так или не так организовал армию перед сражением их предводитель, и не лучше ли было бы организовать ее по-иному (но как именно, никто толком сказать не мог!), в то время, как воины перевязывали свои раны и считали оружие, брошенное противником на поле битвы, – в это самое время в одном из шатров, установленных среди развалин Арсура, меж крепостной башней и довольно уютным садиком, где уже по-осеннему буйно цвели розы, помощник великого магистра ордена и заодно предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа ужинал в компании человека, одетого в роскошное платье определенно византийского покроя. Этот человек походил на греческого купца, случайно занесенного в суровое военное время на некогда благословенную землю. Впрочем, вид у него был совсем не удрученный – ловкий купец умеет извлечь выгоду и из войны, а раз так, значит, товар у него как раз для войны и подходит.

И если б этого человека, удобно расположившегося на пушистом персидском ковре, в тени большой развесистой сливы, увидал сейчас Салех-ад-Дин, то наверняка рассмеялся бы, подивившись его новому превращению. Потому что едва ли мог не узнать своего шпиона. То был Муталиб. Еврей, принявший ислам, а в нужное время надевавший одежду христианина, потому что в иной одежде появиться в Арсуре, только что взятом христианами, было бы попросту неблагоразумно.

Помощник великого магистра встречался с ним не впервые. Он знавал его в прежние годы и, в отличие от Салех-ад-Дина, который до недавнего времени не догадывался, что его шпион шпионит еще и в пользу тамплиеров, отлично знал, что Муталиб служит не только ему, но и султану правоверных. Знал и был этим вполне доволен.

В обществе султана купец всегда подчеркивал, как строго он соблюдает все правила шариата. С Ожером Рафлуа ему не нужно было лицемерить, по крайней мере в отношении этих самых правил, поэтому он с удовольствием пил вместе с магистром крепкое кипрское вино, привезенное еще из-под Акры. Правда, к ломтикам свиного окорока он при этом не притронулся, предпочитая закусывать жареными голубями, спелыми фигами и виноградом. За хорошим вином и доброй закуской разговор шел неспешно, и со стороны казалось, что эти двое говорят о чем-то совсем не таком уж серьезном. На самом деле они обсуждали то, что было важно для них обоих.

– Так он не согласен? Так тебе кажется? – спросил Рафлуа, задумчиво играя свисавшей с его шеи длинной золотой цепью.

– Он не дал прямого ответа, – стремительные глаза Муталиба, как обычно, скользнули по лицу собеседника и уперлись в стол.

– Но ведь ты его хорошо знаешь, Муталиб. Его уклончивость означает возможное согласие или наоборот?

– Наоборот, – после небольшого раздумья произнес шпион. – Салех-ад-Дин слишком дорожит своей властью и слишком хорошо понимает, как она сейчас непрочна. Покуда он выигрывал сражения, покуда отнимал у христиан города и крепости, завоевывал Иерусалим, до тех пор он был для мусульман живым солнцем, они его обожали и легко прощали ему все его прежние грехи и все пороки. Сейчас Ричард гонит и гонит его по прежним владениям, раз за разом посрамляя былую славу великого завоевателя. Теперь Салеху припоминают все: и то, что он узурпатор, предавший своего благодетеля Нур-ед-Дина и, как все уверены, убивший законного наследника [56], и то, что он уничтожил многих эмиров и военачальников из одного подозрения в неверности ему, и то, что он курд. А уж тысячи магометан, павших по его вине, да еще те без малого три тысячи пленных, которых убили из-за его вранья, вызывают на его голову проклятия! Пока что тайные, пока тайные проклятия. Но скоро они зазвучат вслух. Думается мне, битва при Арсуре была последней каплей, мессир!

Ожер Рафлуа удовлетворенно кивнул:

– Так-так. Но отчего же в таком случае Саладин не хочет союза, который мы ему предлагаем? Он так ненавидит христиан?

Купец как-то странно зыркнул на помощника магистра, и в его черной бороденке мелькнула улыбка.

– Не в этом дело. И потом, он догадывается, что вы, хм… хм… не совсем христиане. Но султан знает, что тамплиеры богаты и сильны, и что если делить с ними власть, то дележ может получиться неравный. Кроме того, у него есть какие-то там свои понятия о чести и прочих глупостях.

– И поэтому ему претит союз с нашим орденом? – почти смеясь, воскликнул помощник магистра. – А я слыхал, он не брезговал прежде даже услугами ассасинов!

Во взгляде Муталиба промелькнуло удивление:

– Ты думаешь, это он затеял покушение на короля Ричарда? То, которое было на Кипре? Я уверен, что нет. Старец Горы ведет свою игру. И чуть понизив голос, шпион добавил: – Вот с кем бы тебе хорошо было вступить в союз. И против крестоносцев, и против Салех-ад-Дина. Ассасины никогда не добьются власти, но могут помочь вам ее добиться!

Помощник магистра поморщился:

– Я все же не до такой степени лишен брезгливости, Муталиб. И не хочу стать заложником сумасшедших. С таким же успехом можно предлагать союз ядовитой змее. А что до Саладина, то он напрасно принимает такое решение. Очень напрасно! Никто не помешал бы ему царствовать здесь, по крайней мере в ближайшее время. И именно потому, что его власть стала куда слабее, чем прежде.

Шпион закивал головой. На его лице отразилось явное удовольствие – даже огромный нос заблестел еще сильнее.

– Конечно, конечно. Вы не хотите сильной власти ни христиан, ни мусульман. Вам не нужен такой могучий король, как Ричард Львиное Сердце, но вполне подходят дерущиеся между собой князья и бароны. И Салех-ад-Дин, захвативший полную власть и снискавший любовь всех правоверных, вам тоже не нужен. А вот султан, дрожащий за свой трон и за последнее, что осталось от его владений, был бы кстати. Да?

– Наши желания совпадают. Так? – теперь в голосе тамплиера звучал металл. – Слабые государства и слабые государи – что может быть лучше для тех, кто хотел бы в конце концов установить в мире власть мудрости и справедливости. Не эти же безумцы, поклоняющиеся своим заблуждениям, тщеславные и злобные, должны править миром! Ведь так, Муталиб? Одни думают, что сражаются за Царство Небесное на земле, другие поклоняются пророку, которого даже не могут толком понять. Идиоты! Что может быть глупее – драться из-за Гроба! Чьего бы там ни было.

– Но и тамплиеры пошли в поход тоже из-за него, – вкрадчиво напомнил Муталиб.

Ожер Рафлуа расхохотался:

– Так ведь и нам нужно внушать своим братьям веру в символы. Без них пока не обойтись. Послушай, а кто сможет стать самым вероятным преемником Саладина, если с ним вдруг что-то случится?

Он часто задавал вопросы вот так, без перехода, и шпион знал, что это означает подход к самой важной части разговора.

– Очень возможно, Малик-Адил, брат султана, – с расстановкой начал Муталиб. – Потом эмир Дамаска, как его… И некоторые из нынешних родственников Нур-ед-Дина, само собою. Но исчезни Саладин, все они передерутся между собой, а когда кто-то из них приберет все к рукам, остальные станут подкапывать основы его трона. Ведь вы это хотите услышать? Да?

– Да, если это действительно так, – кивнул тамплиер и отпил большой глоток вина.

– Это так. И вы считаете, что пришла пора ускорить эти события? – быстрые глаза Муталиба опять проскользнули по лицу собеседника и спрятались в глубоких глазных впадинах. – Если султан не хочет союза с вами, то он вам и не нужен?

Ожер Рафлуа взял двумя пальцами румяную тушку жареного голубя и повертел ее перед собой, видимо, прикидывая, хватит ли у него аппетита съесть птичку, либо лучше завершить трапезу горстью ягод.

– Интересно, – вдруг проговорил он, – а Саладину ты как передашь наш с тобою разговор? И не предложишь ли ему устранить меня, если он не хочет принять мое предложение и я становлюсь для него опасен? Ведь ты служишь и ему тоже, я не ошибся?

Но Муталиба было трудно смутить:

– Я действую, как и все прочие подданные Салех-ад-Дина, – ответил он. – Пока тот был силен, я прощал ему многие его ошибки. Но теперь мне уже не выгодно их прощать. Поэтому вы можете доверять мне. Я ведь служу на самом деле не вам и не ему, а самому себе. И кстати, – тут он опять почему-то заговорил тише, будто бы кто-то мог их подслушать в этом уединенном месте. – И кстати, именно сейчас есть удобный повод начать действовать. Пока правоверные полны негодования из-за казни пленников, из-за проигранного сражения, наконец, из-за дурацкой ошибки, поставившей султана в смешное положение: ему с торжеством приволокли якобы взятого в плен короля Ричада, и весь стан вопил от восторга. Пока тут же не обнаружилось, что это никакой не король Ричард! До сих пор султан вызывал просто негодование, теперь же над ним стали подшучивать. И если сейчас с ним произойдет какая-нибудь нелепая случайность, его подданные скорее всего просто над этим посмеются.

– О какой случайности ты говоришь? – Ожер наклонился над столом и пристально вгляделся в лицо шпиона.

– Да о любой случайности, – ответил Муталиб. – Например, в этой битве у Саладина пал любимый конь. Есть повод подарить ему другого, ведь так? Скажем, от имени короля Ричарда, мечтающего выкупить из плена своего благородного рыцаря. И, возможно… Возможно, есть повод одним махом избавиться и от Ричарда тоже!

– А это как? – теперь в голосе помощника великого магистра была не только заинтересованность.

– Да просто. – Муталиб зевнул и подлил себе вина. – Я узнал, что английский король готов вернуть султану десять захваченных в бою эмиров за одного только храброго рыцаря. Некоторые вожди крестоносцев против: они считают, что такой обмен будет слишком неравным. Но Львиное Сердце не станет их слушать. Сейчас он готовит послов, чтобы отправить их в Яффу, а в случае надобности согласен и сам встретиться с султаном. Конечно, не в его и не в своем лагере. Возможно, Саладин тоже предпочтет устроить встречу за пределами Яффы и подальше от Арсура. Я не уверен до конца, но думаю, раз ему не улыбается союз с тамплиерами, и раз он больше не может надеяться на своих подданных, у него возникают мысли, а не примириться ли с несокрушимым врагом, не пойти ли на союз с Ричардом Львиное Сердце?

– Чума на его тупую голову! – на этот раз даже невозмутимый помощник магистра не совладал с собой. – Только этого нам и не хватало! Но ведь крестоносцы едва ли смирятся с этим? Они же не смогут сразу понять, как это им выгодно – сохранить за собой Святую землю и не охранять ее, ибо она останется под охраной магометан! Им подавай Иерусалим, а позади пускай остаются чужие города и крепости… Они не позволят Ричарду пойти на такой союз!

Муталиб не без удовольствия созерцал эту вспышку: ему не очень нравилась самоуверенность Ожера Рафлуа. Пускай, пускай позлится! Или он думает, что, соорудив замок на месте Соломонова храма и получив начатки Тайных знаний, можно за какие-то сто лет научиться управлять судьбами людей и стран? И называться Избранными? В какой-то мере, можно, наверное. Всякий, кто мешает воцарению христианства, даже и, называясь его именем, уже избран. Но наглость храмовников вечно напоминает: они из того же теста, что и остальные рыцари, им тоже не чужда страсть к власти внешней, их тоже на многое подвигает гордыня, а не мудрый расчет. Пусть, пусть спотыкаются на своем пути! Может, научатся чаще спрашивать совета у тех, кто все же умнее.

Чуть выждав, шпион проговорил:

– Я не думаю, что крестоносцы смогут запретить Ричарду поступать так, как он задумает, он слишком силен. Но ты, мессир Ожер, будешь не очень достоин знаков своего ордена мудрецов, если не сможешь расстроить договор, который захотят заключить меж собой король Англии и султан Египта и Сирии. А для начала хорошо бы устроить так, чтобы рыцарь, которого взяли в плен вместо короля, не был выкуплен. Уж поверь, его гибели Львиное Сердце никогда не простит Салех-ад-Дину.

– Ох, не нравится мне это! Куда он мог подеваться?

С этими словами Луи тревожно огляделся. Они сидели на берегу неглубокого, искусственно прорытого канала, огибавшего пышный фруктовый сад. Вид созревших краснощеких персиков, согнувших упругие ветви, слив размером чуть не с кулак, гранатов, трескавшихся от зноя так, что их зерна, будто драгоценные рубины, сверкали на солнце, – все это, вместе с головокружительным ароматом, могло бы возбудить аппетит даже у человека, обычно равнодушного к фруктам. Но двоим лазутчикам, устроившимся возле оросительного канала, в тени старой, уже почти осыпавшейся сливы, было не до лакомства. Они слишком волновались. Один за своего друга и молочного брата, другой – за своего господина. А сейчас еще приходилось волноваться и за нового товарища, обещавшего вскоре вернуться.

Луи и Ксавье нарушили запрет Ричарда Львиное Сердце и проникли в занятую сарацинами Яффу, взяв с собою Рамиза-Гаджи, без которого их затея, и так-то совершенно безумная, была бы вообще чистым самоубийством.

Правда, пробраться в город оказалось гораздо легче, чем им казалось. Некогда мощную крепость никто не охранял. Более того, весь ее гарнизон и большая часть войска, которое привел с собою Саладин, стремительно отступив от Арсура, были заняты разрушением крепостных стен и укреплений и разорением всех городских дворцов и зданий, из которых выносилось и увозилось все, хоть сколько-нибудь ценное.

Рамиз, обсуждая рискованную разведку с рыцарем и оруженосцем, предложил довольно простой план: выдать себя за странствующих жонглеров, которых каким-то образом занесло в самые неспокойные места. Действительно, хотя жители и покидали обреченный город (втайне, как многие другие, призывая проклятия на голову султана), но в небольших, прилепившихся к Яффе ремесленных поселках, а также и на окраинах, внутри разрушаемых городских стен, было еще немало тех, кто либо не хотел уходить до последнего часа, либо решил остаться, надеясь на «будь, что будет!» В основном то была беднота, для которой утрата дома означала голодную смерть либо нищенские скитания.

На одной из таких окраин «жонглеры» устроили свое представление, воспользовавшись умением Луи метко бросать ножи. Чтобы вызвать восторг двух десятков ткачей и горшечников, понадобилось всего лишь по очереди поставить возле ствола старого тополя одетых в живописные лохмотья Рамиза и Ксавье и всадить клинки у них над головой и подмышками. Затем Рамиз подставил сложенные ладони, и Ксавье, презрев свою хромоту, ловко взобрался на его плечи, после чего водрузил себе на голову небольшой кувшин. Снова свистнул нож, и в стороны брызнули желтые черепки, а толпа завопила от восторга. Как ни страшились жители Яффы завтрашнего дня, понимая, что султан собирается уйти, бросив их на произвол судьбы, но можно ли не повеселиться, хотя бы уж напоследок. Правда, в брошенный на сухую землю платок накидали не более десятка мелких медных монеток, зато одарили жонглеров парой свежих лепешек, несколькими смоквами и узелком изюма.

Кажеся, никого не смутило, что зазывал жителей и вел с ними разговоры в основном только бойкий Рамиз (сын эмира так ловко изображал из себя бродягу, что ни у кого это не вызвало сомнений). Метатель ножей и второй его помощник, по словам зазывалы, были родом из Персии и плохо говорили по-арабски, хотя и понимали этот язык хорошо. В Яффе персов видывали редко, да и проявлять любопытство и допытываться, как это их сюда занесло, никто не стал.

К концу представления в толпу затесались несколько воинов, из тех, что занимались разорением города, но устали от этой нелегкой работы, да двое неплохо одетых людей, возможно, даже из свиты султана. Они тоже с интересом следили за представлением, и кто-то кинул в платок Рамиза одинокую серебряную монету. Однако когда жонглеры закончили свои упражнения, этих людей уже не было – должно быть, они боялись надолго оставлять свои дела.

Фруктовый сад, в котором разведчики решили остановиться, был, судя по всему, брошен – его владельцы решились покинуть опасные места, а значит, здесь христиан вряд ли могли потревожить – даже явись сюда сарацинские воины, у них скорее всего не вызовут подозрения бродяги, расположившиеся на отдых.

Посовещавшись, все трое решили, что проникнуть в стан сарацин сможет один Рамиз – он был свой. А узнать что-либо о плененном под Арсуром рыцаре возможно было только у воинов: жители окраин, с которыми заговаривал юноша, даже не слыхали о пленнике. И вот отважный Рамиз-Гаджи скинул драный халат и заплатанные шальвары и поверх шелковых рубашки и штанов надел спрятанные в узелке кольчугу и шлем. В Яффе было столько людей, одетых подобным образом, что ни у кого не возникло бы вопроса, откуда взялся еще один.

– Судя по солнцу, он ушел часа полтора назад, – воскликнул Луи, убедившись, что они по-прежнему одни на берегу канала, и можно заговорить по-французски безо всякого риска. – Что могло с ним случиться?

– Вы подозреваете его в измене, мессир Луи, или думаете, что он мог себя выдать? – спросил Ксавье.

– В чем это он мог выдать себя? – удивился рыцарь. – Он же действительно сарацин. Разве что у кого-нибудь вызвали сомнения его расспросы. А в измене я его отчего-то не подозреваю. Может, он и не так предан Эдгару, как ты, малыш, но он ему благодарен, а для магометанина это много значит.

– Это для всех много значит, – проговорил Ксавье. – Нет, я тоже верю, что Рамиз сделает все возможное. Но хоть бы узнать, хоть бы только узнать, что Эдгар жив!

Мальчик впервые сказал просто «Эдгар», а не «мессир Эдгар», и в его голосе было столько отчаянной надежды, что Луи, который и сам был в ужасной тревоге, невольно ободряюще ему улыбнулся:

– Перестань! Саладин не такой дурак, чтобы убить пленника, за которого можно получить большой выкуп, да еще поторговаться с королем Англии. Жаль, конечно, что Ричард совершил это сумасшедшее благородство: отпустил ту пленницу.

– Вы о ком? – спросил рассеянно слушавший его оруженосец.

– Да о дочери Саладина, о той красотке, что сидела рядом с королевой Элеонорой на турнире. Тебя там не было, ты ездил на Кипр, но рассказать-то тебе должны были. Девчонку захватили в Акре – ее туда выдали замуж, но суженый погиб. Элеонора взяла ее под свое покровительство. А Эдгар… Он до сих пор ее помнит.

– Правда? – удивлено спросил Ксавье. – Но он же ее только раз и видел.

– Ну и что? Иногда этого достаточно. Клянусь моим мечом, братец влюбился в Абризу и влюблен в нее по сей день. Думаю, если Ричард договорится с султаном насчет обмена, то может потребовать за десяток эмиров не только рыцаря, но и красавицу-принцессу. А что? Коли вдруг дойдет до мирного договора, то союз султановой дочки и франкского рыцаря будет очень кстати.

Вместо ответа мальчик лишь покачал головой и отчего-то побледнел. Правда, на лице, покрытом густым румянцем, это было не очень заметно.

– Эй, факиры! [57]

Бродяги разом обернулись. Неподалеку от них стоял человек в богатом шелковом с золотом халате и белой чалме.

Не отвечать было бы неучтиво, хотя Луи очень опасался заговаривать с сарацинами – легко выдавать себя за перса, не произнося почти ни слова, но во время разговора человек более или менее опытный сразу отличит французский акцент от персидского. Тем не менее молодой рыцарь учтиво поклонился незнакомцу и проговорил по-арабски:

– Здравствуйте, господин! Что вам угодно?

Сарацин подошел ближе. Его лицо показалось Луи неуловимо знакомым, но где и когда они виделись, француз вспомнить не мог. Между тем магометанин покосился на Ксавье и вдруг спросил на неплохом французском:

– Ты доверяешь этому мальчику?

У Луи хватило присутствия духа не вздрогнуть и не отшатнуться. Вместе с тем он понимал, что глупо будет притворяться, будто он не понимает слов незнакомца. Поблизости явно никого не было, и рыцарь, не раздумывая, одним стремительным движением выхватил привешенный к поясу кинжал (один из тех, что недавно так ловко кидал в цель) и в мгновение ока приставил его к горлу сарацина.

– Мальчику я доверяю! А вот какого дьявола я должен доверять тебе? – воскликнул он, перейдя на родной язык. – Говори, кто ты и кто послал тебя ко мне?

Казалось, незнакомца не смутило стальное лезвие, упершееся ему в кадык. Он прямо посмотрел в глаза крестоносцу и сказал:

– Меня никто не посылал. Но я пришел сюда по просьбе моего сына. Я – эмир Фаррух-Аббас-аль-Малик. Ты и твой названный брат спасли в Акре моего наследника Рамиза-Гаджи. Я был уверен, что он погиб.

– Вот так штука! – ахнул пораженный Луи. – Но мы все были уверены… Да что там, мы твердо знали, что это как раз ты погиб в Акре, во время штурма Мушиной башни!

Сарацин улыбнулся:

– Я должен был погибнуть. Меня, раненного в грудь и в ногу, вынес из развалин башни и укрыл в хижине на окраине города один преданный воин. Но за меня приняли моего младшего брата – он попал под копыта коня, его лицо было сильно изуродовано, и потому произошла ошибка. Мне же сказали потом, что Рамиз был на самом верху Проклятой башни, когда она стала рушиться. У меня он – единственный сын, и я долго не мог оправиться от этого несчастья. Но вот час тому назад встретил его здесь, в Яффе!

Луи был уже достаточно искушен, чтобы сразу принять на веру слова эмира, поэтому не проявил бурной радости, но осторожно спросил:

– Отчего же в таком случае он не пришел сюда вместе с тобой?

Фаррух-Аббас ответил, все так же глядя в глаза рыцарю:

– Он остался в крепости, чтобы продолжить то, ради чего вы сюда пришли: ему нужно, если удастся, выведать, когда султан собирается покинуть Яффу, и думает ли взять с собою пленных христиан. О том, что отважный воин Эдгар жив и находится здесь, я уже сказал ему и теперь говорю тебе.

– Слава Богу! – воскликнул Луи и, вложив кинжал в ножны, перекрестился.

– Слава Богу! – тихим эхом подхватил Ксавье.

– И вы знаете, что Салех-ад-Дин намерен сделать с моим молочным братом? – быстро спросил граф.

И тут сарацин нахмурился:

– Что с ним намерен сделать Салех-ад-Дин, я не знаю, но думаю, могу догадаться: султан, скорее всего, захочет его обменять на нескольких эмиров, которых взял в плен на берегах Рошеталии. Правда, из-за твоего молочного брата многие правоверные сейчас смеются над своим повелителем: он так ликовал, когда ему сказали, что Ричард Львиное Сердце у него в плену! Поэтому он может гневаться.

– Но Эдгар обманул не самого султана, а его воинов, – вдруг решился вмешаться Ксавье. – Это они оказались глупцами, так за что же смеются над Салех-ад-Дином? И если смеются те, кто даже не был на поле сражения, то почему султан может гневаться на Эдгара, а не на них?

Луи лишь досадливо махнул мальчику рукой:

– Да в этом ли дело, Ксавье! Дело в том, что Салех-ад-Дин должен быть все же умнее. Вы сказали, достопочтенный Фаррух, что султан намерен обменять пленника?

– Я так думаю, – кивнул эмир. – Но… Есть люди, которые этого не хотят.

– Не хотят? Но кто и почему? – спросил рыцарь.

В глазах Фарруха промелькнуло смущение. Казалось, он раздумывает, отвечать ли откровенно. Но, как видно, врать ему не захотелось.

– У Салех-ад-Дина все больше и больше врагов, – сказал эмир. – Покуда от побеждал, его слушались. Сейчас готовы нарушить повиновение. И те, кто хотел бы свержения султана, пользуются каждой его ошибкой. После того как наша армия была разбита под Арсуром, Салех-ад-Дину ничего не остается, как предложить христианам мир. Если он сумеет заключить договор с королем Ричардом, ему удастся сохранить свою власть. Поэтому ему хотят помешать.

– Кто хочет? – вновь, уже почти резко спросил Луи.

– Прежде всего, его брат, мулюк Малик-Адил.

И помолчав, эмир добавил:

– Я сейчас в его армии и в его свите. После Акры я мечтал только об одном: отомстить убийцам моего сына. Малик-Адил сказал, что будет сражаться с неверными даже, если султан захочет мира с ними, поэтому я пошел на службу к Малику. Теперь я знаю, что на смерть Рамиза послал шейх аль-Фазир, комендант Акрской крепости, мой враг. А ты и твой брат спасли моего сына. Сейчас Малик-Адил замышляет убить рыцаря Эдгара.

– Чтобы султан не вернул его Ричарду и Ричард не согласился заключить мир с султаном? – в гневе воскликнул Луи. – Хороший способ! И что же, эмир? Ты, как я понимаю, пришел, чтобы помочь нам? Ты не хочешь смерти Эдгара?

Глаза Фаррух-Аббаса сверкнули:

– Человеку, который сохранил жизнь Рамиза, я готов отдать свою!

– Так помогите ему бежать! – проговорил Ксавье.

Но сарацин покачал головой:

– Это невозможно. Христианин заключен в угловой башне дворца эмира Эффы, и охрана там подчиняется Малик-Адилу. Меня они знают и пропустят туда, но не дадут вывести пленника. Кроме брата султана, им может приказывать лишь сам султан.

– Но ты ведь можешь рассказать Салех-ад-Дину, какую гнусность затеял его братец! – заметил Луи.

– Не могу. Я поклялся Малик-Адилу, что ни один правоверный не узнает о его планах.

– А мы? Ах да! Мы же не правоверные! – рыцарь рассмеялся. – Но тогда я могу рассказать обо всем Саладину. Впрочем, это уже бред! Меня к нему никто не пустит. И что же в таком случае ты собираешься делать, эмир?

Фаррух-Аббас положил руку на плечо крестоносца и понизил голос, будто боялся, что и в этом уединенном месте их кто-нибудь может подслушать:

– Один план у меня есть. Но для исполнения его нужна женщина.

– Женщина? – поднял брови Луи.

– Да. Султан благоволит к пленнику – он приказал привести к нему в башню одну из своих невольниц. Я условился со стражей, что сам приведу ее.

При этих словах в душу рыцаря вновь закралось подозрение.

– Ты сказал, что лишь час назад встретился с сыном. До того ты, вероятно, готов был помочь Малик-Адилу расправиться с Эдгаром. Почему же вдруг решил привести ему наложницу?

В черных, чуть суженных глазах сарацина на мгновение блеснул хищный огонек:

– Это как раз был замысел Малика – дать девушке кувшин с шербетом, а в него подмешать отраву. Она не знала бы об этом и стала бы пить вместе с христианином.

– И тогда в его смерти обвинили бы Саладина! – Луи даже не пытался скрыть своей ярости. – Какие нежные братские чувства живут в душе Малик-Адила… Но теперь, как я понимаю, ты передумал, эмир Фаррух? Так для чего женщина?

Эмир улыбнулся:

– Если она может принести яд, то может принести и спасение. Только тут пришлось бы посвятить ее в мой замысел. А доверяться женщине – значит обречь себя на погибель! Но мы должны поспешить: если этой ночью пленника не убьет отравленный шербет, то утром Малик-Адил может подослать к нему убийцу с кинжалом или удавкой. Все равно это припишут Салех-ад-Дину.

– Послушайте! – снова заговорил Ксавье, теперь голос его перестал дрожать и звучал твердо. – Если нужна женщина, а у нас ее нет, так давайте ее сделаем.

Луи повернулся к мальчику и посмотрел на него, как на сумасшедшего:

– Хорошая мысль, малыш! Только вот я не понял, кого из нас ты посчитал Господом Богом?

– Но мессир! – оруженосец вспыхнул и тотчас вновь побледнел. – Господь сотворил женщину из ребра Адама и вдохнул в нее душу. А нам-то всего лишь и надо суметь сделать женщину из мужчины. Это же куда легче! По крайней мере, если нет другого выхода, можно попробовать.

Темница в угловой башне не выглядела обычной мрачной тюрьмой: в ней были побеленные стены, два довольно больших окна, забранных густыми решетками, но пропускавшими достаточно света и воздуха. Даже на каменном полу этой просторной комнаты был постелен ковер, правда, старый и вытертый, но все еще красивый. Поверх узкого матраса накидали целую груду подушек, а одеяла здесь не требовалось: даже ночи в Яффе в такое время года жаркие.

Правда, в эту ночь жара немного спала, и прохлада вошла в темницу. Но она не охладила лихорадочных мыслей Эдгара.

Молодой рыцарь в который раз переживал свой разговор с султаном, и не знал, что волнует его сейчас сильнее: то, что Саладин сказал о возможном заключении мира с крестоносцами и о возвращении им большей части Святой земли, или загадка, связанная с именем царевны Абризы.

Пленника привели к султану этим утром. Привели в палатку, поставленную среди руин, на месте главной крепостной башни. Трудно сказать, отчего Саладин приказал перенести сюда свой шатер. Возможно, хаотические груды битого камня и кирпичей, над которыми со свистом носились лишившиеся гнезд стрижи и ласточки, чем-то напоминали султану нынешнее состояние его собственной души? После Арсурской битвы он уже не умел скрывать ни своего смятения, ни своей растерянности, хотя до поры ему еще удавалось скрывать страх. И самое неприятное заключалось в том, что он не мог понять, кого боится сильнее: Ричарда Львиное Сердце, неумолимо гнавшего и гнавшего его от города к городу, или своих подданных, кажется уже готовых предать и уничтожить былого кумира! Льстивой преданности и угодливым словам Салех-ад-Дин отлично знал цену: он сам стал повелителем правоверных, совершив предательство, и понимал, как легко с ним сейчас может случиться то же, что с наследниками Нур-ед-Дина.

Невероятная радость, охватившая султана, когда ему сообщили, что его всадники захватили в плен короля Ричарда, сменилась страшным разочарованием, едва ли не отчаянием. О том, что рыцарь, назвавший себя королем, никакой не король, стало известно почти сразу, едва пленника привезли в Яффу. Военачальники султана хором смеялись над легковерными воинами: даже те, кто никогда не видел лица английского короля, помнили, что ему никак не меньше тридцати лет, а плененному храбрецу было на вид двадцать, если не меньше.

Первым побуждением Саладина, когда он увидал перед собой человека, разрушившего его последнюю надежду, было схватиться за саблю. И возможно, он так бы и сделал, прояви Эдгар хоть малейший страх при виде грозного султана. Но в лице и в глазах рыцаря не было не то что страха, но даже напряжения – он смотрел на повелителя правоверных едва ли не с улыбкой. И это, как ни странно, вызвало в душе Саладина не гнев, а примирение.

Он усадил пленного на подушки, рядом с собой и заговорил с ним самым дружелюбным тоном. Постепенно, задавая вопросы и слушая, как отвечает на них юный рыцарь, Салех-ад-Дин убедился, что тот умен, и что храбрость его не напускная, а это еще более расположило его к Эдгару. Причиной тому была вовсе не чувствительность султана – просто он подумал, что этого рыцаря можно, пожалуй, использовать для вероятных переговоров с королем Ричардом, и что непокорный Ричард, возможно, прислушается к словам того, кто спас ему жизнь.

Султан безо всякого лукавства признался юноше, что помышляет сейчас о мире с христианами и хочет, чтобы этот мир был выгоден и тем и другим. До начала переговоров он хотел бы встретиться с королем, и лучше всего, если бы эта встреча была тайной: не нужно, чтобы его войско до поры до времени узнало о решении своего предводителя.

Эдгар сказал, что готов посредничать между королем Ричардом и Салех-ад-Дином, если только тот вскоре обменяет его на мусульманских пленных и рыцарь получит свободу. Он тщательно подбирал слова, потому что по-арабски говорил еще из рук вон плохо, однако уроки Рамиза-Гаджи не пропали даром: во всяком случае, француз понимал все, что ему говорит повелитель правоверных, а, отвечая, восполнял нехватку слов жестами.

– Я хочу, чтобы ты доверял мне, – говорил султан своему пленнику. – Мне не выгодна дальнейшая вражда с королем христиан. И я готов заключить с ним самый прочный союз. Мы можем даже, – тут Салех-ад-Дин чуть усмехнулся, хотя его глаза оставались серьезны, – мы можем даже по обычаю, что существует у вас, христиан, породниться с королем. Если у него есть сестра, либо племянница, я был бы рад взять ее в жены. Мне бы тоже хотелось предложить королю какую-нибудь знатную мусульманку, но ведь у вас нельзя взять второй жены, а одна жена у Ричарда уже есть.

Услыхав эти слова, Эдгар почувствовал прилив отваги, едва ли не большей, чем на Арсурской равнине, в тот миг, когда он рискнул жизнью, назвав себя именем Ричарда Львиное Сердце:

– Великий султан! – воскликнул юноша. – А что если бы я захотел с тобой породниться? Я – простой рыцарь, но мой прадед – один из самых славных воинов Первого крестового похода, а его жена, моя прабабка – дочь эмира Мосула.

– Рад это слышать, – с некоторым удивлением проговорил Салех-ад-Дин. – А каким образом ты хотел бы установить со мною родство?

Юноша побледнел, но справился с собой и произнес:

– В Сен-Жан д’Акре, на рыцарском турнире, я увидел твою дочь Абризу. Ведь ты знаешь, что в дни плена ей оказала покровительство королева Элеонора? Так вот – я полюбил эту девушку и хотел бы назвать ее своей женой. Только для этого она должна принять нашу веру. Но ведь ее мать – христианка! И ты сам сказал, что отдал бы знатную мусульманку за короля Ричарда, а в этом случае ее бы обязательно крестили.

В первый момент Эдгару показалось, что султан рассердился на его слова. Темные кустистые брови Салех-ад-Дина поползли на лоб, глаза как-то непонятно сузились, он весь подался вперед. Но тотчас юноша понял, что все это – выражение не гнева, а изумления.

– Не понимаю! – Салех-ад-Дин долго пристально смотрел на пленника, потом вдруг странно усмехнулся. – Так ты хотел бы жениться на моей дочери?

– Да. На царевне Абризе.

– Хм! Ну… если у меня и впрямь есть дочь по имени Абриза, и если ты и впрямь ее любишь, то, возможно, я отдам ее тебе, если только об этом попросит король Ричард! А теперь ступай, воин Эдгар. Сегодня и, вероятно, завтра ты еще останешься в темнице – мне нужно отправить послов к королю христиан и получить подтверждение того, что передавали его послы: коль скоро он отдает эмиров, взятых в плен при Арсуре, то через два дня ты будешь свободен.

Вот эти-то последние слова султана и не давали теперь покоя пленнику: что это, в самом деле, означает: «если у меня есть дочь по имени Абриза»? Она же есть! Он видел ее. Или Салех-ад-Дин не хочет этого союза и просто смеется над дерзким рыцарем, возмечтавшим о родстве с султаном, или… или девушку ему не вернули?! Не может же быть, чтобы Ричард лгал? Стоп! Но о том, что Абризу вернули ее отцу, говорил не король. А кто? Элеонора… Однако и она не стала бы обманывать Эдгара. Возможно ли, что правду скрыли и от нее? Но какую правду? Что могло случиться со странной и нежной девушкой, чьи мягкие черты так поразили молодого крестоносца?

До этого момента он даже не думал, какую глубокую рану нанесла ему та встреча на турнире. Он еще, бывало, спрашивал себя (уже почти шутки ради!), не влюблен ли еще в Беренгарию, не щекочет ли порой его гордость мысль о тайном соперничестве с самим королем? Воспоминание об Абризе, так отважно бросившейся на поле ристалища, чтобы защитить его от гнева Ричарда, было скорее игрой воображения, нежели мечтой и желанием.

И вот теперь, осмелившись вслух попросить у грозного султана ее руки, юноша вдруг понял, что никогда не сделал бы этого из одной лишь дерзости и честолюбия. Да, то, чего он не понимал и до поры почти в себе не чувствовал, давно уже произошло – он любил юную сарацинку! Но нет, не сарацинку – ведь мать Абризы была француженкой, значит… Стоп! А не значат ли слова Саладина, что он вовсе и не отец девушки? Что если там, в Акре, ее спутали с кем-то другим, либо она сама назвалась дочерью султана, чтобы не быть проданной в рабство или отданной в наложницы кому-то из победителей, а выгадать для себя почетный плен? Могла ли такая юная девушка оказаться такой находчивой? А почему нет? Страх и отчаяние иной раз делают изобретательным самого неопытного человека. И если это так, то куда она девалась из лагеря под Акрой и где ее искать?

А в том, что найти ее теперь для него необходимо, Эдгар был убежден.

Все эти мысли и царившее в душе смятение привели к тому, что юноша не сумел заснуть и провел вот уже половину ночи, шагая взад-вперед по комнате, то падая на подушки, то вновь вскакивая и принимаясь мотаться без цели по своей темнице.

Светильник, который вечером принес ему вместе с ужином молчаливый стражник, стал шипеть и погас, однако за окнами висела почти полная луна, и ее свет, свободно проходя сквозь витые решетки, рисовал странные узоры на беленых стенах и потолке комнаты.

За дверью послышались шаги, кто-то заговорил по-арабски со стражниками, потом лязгнул засов.

Эдгар быстро обернулся к невысокой двери. Он не был наивен и понимал, что при всем внешнем благодушии Салех-ад-Дин вполне способен замышлять дурное, а значит, ночью к узнику может проникнуть неслышной тенью убийца, чтобы прервать все его мечты и размышления коротким ударом кинжала. И если страшный посланник будет один, что же, тогда ему вряд удастся отсюда выйти: кузнец из Лиона как-нибудь сумеет и без оружия свернуть шею ночному головорезу! Двоим? Двоим, пожалуй, тоже. Ну а приди их больше, они, по крайней мере, получат его жизнь не задаром!

Дверь приоткрылась, затем темный проем стал шире. В нем показалась фигура в шелковом богатом халате. Сарацин вошел, держа над головой светильник.

– Солнце правоверных, наш великий султан шлет тебе свое приветствие, христианин! – произнес вошедший. – Раз сон не приходит к тебе, то, возможно, твои душа и тело нуждаются в успокоении. Чтобы темница не казалась такой уж унылой, повелитель приказал привести к тебе девушку.

– Девушку? – повторил в некотором недоумении Эдгар.

– Да, – человек в халате улыбнулся и протолкнул в комнату фигурку, с ног до головы закутанную в дымчатое золотистое покрывало. – Эта юная гурия была недавно подарена султану дамасским купцом. Она красива и искусна в любви! А чтобы ночь с нею была для тебя еще слаще, у нее с собою кувшин вишневого шербета и свирель.

Теперь Эдгар заметил, что из складок покрывала высовывается рука в тонком серебряном браслете, держащая небольшой поднос, на котором стоял кувшин темного серебра и два небольших стаканчика. Рядом лежала свирель.

«А отчего бы и нет? – подумал с тайным озорством юноша. – В конце концов, это вовсе не плохая сторона восточного гостеприимства! Если только девушка и впрямь красива».

– А можно сперва увидеть ее лицо? – спросил он сарацина. – Я уверен, что она хороша, но у нас не принято оставаться с дамой наедине, даже не поглядев на нее.

Сарацин что-то коротко сказал девушке, та сделала неуловимое движение плечами, и золотистая ткань упала к ее ногам. Нет-нет, ожидания рыцаря не оправдались: на невольнице были вовсе не прозрачные шальвары и не лиф, который более показывает грудь, нежели ее скрывает. (Про такие наряды гаремных красавиц он не раз слыхал от Луи, хотя Луи тоже слышал от кого-то, а сам не видел ни разу!) Девушка была в зеленой просторной рубашке, чуть ниже колен, и шальвары на ней были шелковые, нарядные, но не прозрачные. Темные волосы, расчесанные на прямой пробор, охватывал широкий витой обруч, позолоченный, а быть может, и золотой. Из-под него скользила тонкая, как дымка ткань, отброшенная на спину.

И тем не менее, увидав ее лицо, Эдгар вздрогнул, с трудом удержавшись, чтобы не вскрикнуть. Девушка незаметно приподняла левую руку, прижав мизинец к губам. Юноша перевел дыхание, но вместе со вздохом у него все же вырвалось:

– О-о-ох!

– А что я говорил? – глаза сарацина так и засияли удовольствием. – Я не сомневался, что она сразу понравится тебе, рыцарь! Но пока ты на нее только смотришь. Думаю, заключив ее в объятия, ты испытаешь куда больше восторга. И чтобы не мешать твоему наслаждению, я покидаю эту комнату!

Он поклонился, как кланяются равному, лишь немного согнувшись, но учтиво приложив правую руку к груди. Затем поставил светильник на столик и, пятясь, исчез в проеме двери, которая тут же закрылась за ним. Вновь заскрипел засов.

И тут Эдгар не выдержал.

– Абриза?! – он не крикнул и не прошептал, но будто выдохнул имя, которое жгло его губы. – Абриза! Это ты…

– Это я! – ответила девушка и тихо пошла к нему через комнату, все так же прижимая к груди поднос с кувшином.

Но как ни медленно она двигалась, Эдгар вдруг заметил, что она прихрамывает на правую ногу, не очень заметно, но ощутимо и при этом привычно – не так, как хромают, ушибившись или поранившись. Впрочем, хромота не портила Абризу, она даже как будто шла к ней, добавляя загадочности и беззащитности. При этом теперь, когда ее лицо было открыто, а голову не прятала, как в прошлый раз, большая чалма, Эдгару стало казаться, будто он где-то когда-то уже видел эту девушку. Нет, не на турнире, тот раз был не в счет – будто бы он знал ее и прежде. Но откуда?

– Как ты сюда попала?! – Эдгар говорил по-французски, зная, что она отлично владеет этим языком. – Что это означает? Я говорил о тебе с султаном, и он…

– Постойте, мессир Эдгар! – твердо прервала его девушка, и ему почудилось, что ее голос он тоже слышал когда-то прежде. – Сейчас нет времени отвечать на вопросы. Этой ночью или утром вас должны убить.

– Вот как! – он сразу пришел в себя. – Значит, обходительность Салех-ад-Дина была просто ловушкой? Да?

– Нет. Султан искренне хочет вернуть вас королю Ричарду и начать с ним переговоры. Но не все этого хотят. Поэтому вы должны отсюда бежать.

С этими словами девушка поставила на пол поднос, вытащила из узла своих волос шпильку, быстро согнула ее и засунула в высокое горлышко кувшина. Несколько мгновений она что-то ловила этим самодельным крючком, затем дернула его кверху, и из горлышка показалась петля тонкой, но прочной веревки.

– Там же, в кувшине, напильник, – не поднимая головы, продолжая виток за витком извлекать веревку, проговорила Абриза. – Эти решетки, как мне сказали, очень непрочные – вы легко выпилите одну из них. А чтобы никто не услыхал, я буду в это время играть на свирели, а иногда смеяться и говорить громко какую-нибудь ерунду по-арабски. Не обращайте внимания. Через час нас будут ждать внизу. Рамиз-Гаджи сказал, что сумеет отвлечь стражников: внизу их всего двое. Рамиз их заманит в развалины – тут кругом все в развалинах, а уж там они с мессиром Луи сумеют оглушить и скрутить сарацин.

– Луи здесь? – быстро спросил рыцарь. – И Рамиз?

– Да. А еще отец Рамиза, эмир Фаррух, который, оказывается, не погиб в Акре. Это он привел меня сюда, к вам. И он тоже будет там, под окнами. Он обещал помочь вам выбраться из города.

– А ты? – он перехватил ее руку с веревкой и резко притянул к себе. – Мы уедем, если удастся. А куда денешься ты? Я не хочу больше тебя терять, слышишь!

– Да куда я потеряюсь? – почти обиженно проговорила девушка. – Неужели вы и в самом деле меня совсем-совсем не узнаете? Королева говорила мне, что платье может совершенно изменить человека, но я ей не верила!

Эдгар почувствовал, будто его окатили волной крутого кипятка. Этот голос, этот взгляд темных, будто удивленных глаз. Густые волны мягких волос с непривычным пробором над овальным полудетским лицом. Густые чуть-чуть лохматые ресницы над большими карими глазами. Но ведь это же… Это…

– Ксавье?!!!

Маленький оруженосец отступил, видя, что пораженный рыцарь, кажется, готов ударить, так ошеломила и, вероятно, оскорбила его столь внезапно и еще не до конца открывшаяся истина.

– Так та девушка… Принцесса Абриза… Это что же – шутка?! Это был ты?!

– Это не шутка! И это не был… Это была я! Я не мальчик!

В полной растерянности юноша шагнул к замершей перед ним хрупкой фигурке и сделал то, что должен был сделать на его месте любой мужчина, желающий получить доказательство сказанного, – обеими руками охватил фигурку выше талии. Послышался отчаянный визг, и «наложница», вырвавшись, отскочила.

– Вы с ума сошли! Что вы делаете?! Если бы я и вправду была принцесса, вам бы голову за это снесли!

Эдгар застонал и отступил.

– А кто ты вправду-то, а?

– Меня зовут Мария.

– Мария? Но ведь именно так окрестили мою прабабку Абризу! Значит, тебя действительно тоже так звали прежде?

Девушка рассмеялась:

– Что вы, сир Эдгар, конечно нет! Меня Марией сразу крестили, как родилась. Я же из деревни, что принадлежит вашему отцу. Нас у матери родилось одиннадцать детей, и Ксавье был мой брат. Только он умер. А когда собаки барона Раймунда чуть не отгрызли мне ногу, и барон, ваш батюшка, послал сказать матери, что готов взять покалеченного мальчика к себе в замок, мать-то и поняла: там, в поле, сеньор не разобрал, что его псы напали не на мальчишку, а на девочку – ведь все крестьянские дети бегают просто в рубашках и пострижены одинаково. Ну, а мать у меня, у-у-у – хитрая! Она и надумала выдать меня за сына – ведь девочку-то барон едва ли взял бы в услужение – зачем ему девочка! Надела на меня штаны и отправила к мессиру Раймунду. Вот так все и случилось. И я пять лет жила в замке, а вы туда приходили. И… И… И пилите, наконец, решетку, не то уже луна начинает бледнеть!

– Постой! – молодой человек снова взял Марию за руку и рассматривал ее со все возрастающим изумлением (Неужели он не мог прежде понять, что это не мальчишка?! И ведь Луи тоже не понял. Ну и дела!) – И, выходит, ты поехала со мной потому, что?…

– Потому что люблю вашего коня! – зло отрезала девушка. – Вы будете пилить или нет?

– Буду, буду! Что это за решетка! Я ее за пять минут распилю. Но, выходит, ты все рассказала королеве Элеоноре, да?

– Да ничего я не рассказывала! Она сама сразу же догадалась, что я – девочка. Она обо всем догадалась. Однажды ночью, в ее шатре, я сдуру разревелась и наговорила всяких глупостей. Ну, про вас, и… и вообще! (Эдгар тотчас вспомнил тот невольно подслушанный им разговор. Так вот кто был тогда с Элеонорой!) И королева предложила мне появиться перед вами в женском платье. Я-то не могла поверить, что вы сразу не догадаетесь. А она настояла. И придумала историю с этой принцессой. Иначе как ей было усадить меня рядом с собою на турнире?

– А король? Он-то знал, что никакой принцессы в плен не брали!

– Знал. И ужасно злился, когда королева попросила его никому ничего не говорить. Но он же так любит ее…

Эдгар вдруг расхохотался. Скорее всего, это была почти истерика, но истерика веселая – никакой обиды или возмущения он уже не испытывал. И не знал, кем сейчас восхищается больше: этой неимоверно отважной девчонкой, которая пять лет умудрялась выдавать себя за мальчика, или Элеонорой, снова Элеонорой, сумевшей сделать из крестьянки принцессу, а из него… а из него как-никак рыцаря – ведь если бы не она, едва ли меч Ричарда коснулся бы его плеч – она же наверняка поняла с самого первого дня, кто он на самом деле!

Давясь смехом, юноша взял напильник и под пронзительный писк свирели принялся за решетку, которую и впрямь одолел за несколько минут, хохоча при этом, пожалуй, громче, чем Мария играла.

Хотя королеву Элеонору постоянно окружало внимание очень многих людей, мало кто видел, как она молится. Из-за этого ее и прозвали плохой христианкой, едва ли не безбожницей, когда она была королевой Франции, женой набожного до фанатизма Луи Седьмого.

На самом деле она молилась много и часто и, возможно, более страстно, чем ее муж, чем окружавшие ее строгие и богобоязненные придворные дамы. Только она не любила делать это напоказ. В храме всегда стояла отдельно от других, скрыв лицо под покрывалом, сложив руки, склонив голову, не шевелясь, ни с кем не обмениваясь взглядом. Никто не видел, двигались ли при этом ее губы, шептала ли она молитву, либо была занята своими мыслями. Оставаясь в своих покоях, королева перед вечерней молитвой отсылала прочь даже служанку – с Богом она старалась говорить один на один. И тогда давала волю волнению, слезам, иной раз отчаянию, зная, что Тот, к Кому она обращается, примет ее молитву, пускай и полную дерзкой, почти греховной страсти, даст ей облегчение, пошлет умиротворение. Иногда она молилась ночи напролет.

Впрочем, очень часто Элеонора обращалась к Богу и среди обычных своих дел, во время ли прогулки, или читая в своей комнате, либо на скамье в саду, во время поездки верхом, даже на охоте. И тогда ее молитва, о которой никто из находившихся рядом людей не мог подозревать, делалась особенно искренней – в такие минуты королева признавалась в самых тайных дурных побуждениях, порой терзавших ее душу, прибавляя: «Но ведь Ты знаешь, Господи, кто мне внушает эти злые и глупые мысли! Умоляю Тебя, прогони его от меня, не дай мерзкому бесу завладеть моей волей!»

Порою она слышала ответ на свои молитвы. То были не слова – просто в глубине сознания она ощущала чью-то Мысль, полную мудрости и кротости, покоя и терпения, и понимала, что сама бы не нашла ее среди бури своей мятущейся души.

Из всех людей, окружавших ее, только Ричард знал тайну ее молитв, хотя они никогда об этом не говорили. Просто он и сам так молился, и его мать тоже об этом знала.

В тот вечер они с сыном проговорили несколько часов подряд, и королева опустилась на колени перед походным раскладным киотом с фигурками Христа и Богородицы, лишь когда начало светать, когда померкла и ушла луна и одна за другой в матовом бархате неба стали таять звезды.

Ричарда терзало сомнение: последние события поставили перед ним мучительный выбор. Продолжить войну, дойти со своими победоносными войсками до Иерусалима, либо принять предложение Салех-ад-Дина, заключить мир, закрепив за христианами завоеванные земли и оставив часть бывших владений крестоносцев магометанам – вот два пути, по которым мог пойти сейчас английский король, предводитель Третьего крестового похода. И большинству тех, кем он сейчас командовал, второе решение представлялось безумием либо откровенным предательством. Армия Ричарда разбила султана во всех сражениях, прошла более половины пути, захватив за несколько месяцев земли, за которые Салех-ад-Дин бился годами. И после этого думать о заключении мира?! Да в уме ли великий воин?! Или его соблазнили предложенные врагом сокровища, и он вздумал изменить делу Креста?

В действительности только сам Львиное Сердце да еще его мать понимали, как близки они сейчас к поражению после всех этих триумфальных побед. И поражение крылось не в усталости войска, не в потерях, которые они понесли, не в возможных новых битвах с еще далеко не разбитым врагом. Но Ричард видел, как на глазах растет раздражение в душах всех без исключения вождей похода, насколько злит их его боевая слава, до чего страстно они хотят, чтобы он допустил хотя бы одну ошибку, даже пускай это будет проигранная битва. Он не проигрывал, и они все больше и больше начинали его ненавидеть! И уже не могли сломить свою гордыню, не могли по-старому, как сами же поклялись, повиноваться избранному общим собранием вождю крестоносцев. Протест, неповиновение, возражения, следовавшие почти за каждым его приказом, – все это должно было расшатать и разрушить армию раньше, чем искусные подкопы разрушили некогда Проклятую башню. Одно лишь нежелание спесивых военачальников восстанавливать снесенные крепости и оставлять позади войска крепкие гарнизоны, одно это могло свести на нет все победы, и тогда окажется, что крестовый поход был вообще напрасным! А иные из государей уже открыто заявляли, что устали слушаться чужого короля, не верят ему и собираются возвращаться домой! Герцог Бургундский уже уехал (отчасти и слава Богу, от него было больше хлопот, чем пользы!), подумывает об отъезде и Филипп-Август, да еще и всех франков может увести. Почему? Да только потому, что считает, сколько денег вложил в поход, и недоумевает, отчего же его, так сильно потратившегося во имя Господа, воины и рыцари не обожают и не славословят хотя бы наравне с Ричардом? Хотя бы наравне… Господи! Да кто же мешает ему тоже стать героем?! Или что мешает? А, может быть, все сложнее? Может быть, он, Ричард, сам во всем виноват? Конечно, нужно искать причину в себе. Наверное, он просто не умеет быть с ними добрее, терпимее. Наверное, он и вправду плохой христианин! И если сейчас он заключит мир с султаном, многие вообще назовут его изменником. А то и безбожником. Хотя не называют же так Конрада, маркиза Тирского, того самого бесстрашного Конрада Монферратского, которому до того опостылело подчиняться Ричарду, что он недавно пытался заключить союз с братом султана Малик-Адилом. Об этом узнали, Филипп-Август был взбешен и кричал, что добьется отлучения Конрада от церкви, а тот лишь объяснил, что лучше уж союзничать с мусульманами, чем доверять англичанину. И шум понемногу утих. Словно не произошло ничего из ряда вон выходящего!

Значит, или заключение мира, или поражение. И очень скоро это должны понять многие. Но тогда будет поздно. Трон Саладина вот-вот рухнет, а его преемники могут оказаться вовсе не такими хитрыми и осторожными. Они погубят себя, но разобщенная и утратившая повиновение армия крестоносцев тоже погибнет!

Хорошим предлогом для встречи с султаном и обсуждения возможного договора стало, как это ни странно, пленение Эдгара Лионского и обсуждение (пока что через послов) его выкупа. Узнав, что рыцарь жив, Ричард немного успокоился и уже не спешил, желая дать Саладину несколько дней на размышления. И это было единственное, в чем Элеонора не соглашалась с сыном. Она тревожилась и требовала, чтобы молодой француз был вызволен как можно скорее.

– Да ты влюбилась в него, честное слово! – не выдержал король, услыхав в третий раз настоятельную просьбу королевы поспешить с обменом. – Что ты так спешишь? Если уж Саладин не поддался первому порыву гнева и не снес Эдгару его белокурую голову, едва того привели, то уж теперь опасности нет – султан понимает, что смерти моего избавителя я никогда ему не прощу.

– А ты уверен, что в лагере Саладина все решает только сам Саладин? – едва сдерживая раздражение, воскликнула Элеонора. – Если здесь, в твоем стане, Ожер Рафлуа настраивает против тебя королей и баронов, ведет тайные переговоры с мусульманами и подговаривает дурака Конрада продаться Малик-Адилу… Да, да, не смотри так! Я думала, ты знаешь, с чьей легкой руки это пришло в голову маркизу Тирскому! Так вот, если уж у тебя под носом твои враги разрушают армию и готовят ей поражение, то неужто того же самого не могут делать и враги Саладина? Непрерывная война нужна тем, кто не хочет видеть сильные государства и сильных государей. Такие силы есть с той и с другой стороны. И если кто-то в лагере Саладина хочет, чтобы он не сумел заключить с тобой мир, он постарается убить Эдгара, чего ты, как сам сейчас и сказал, никогда не простишь! А я не хочу, чтобы тебе помешали.

– И боишься за своего отважного друга, да? – чуть улыбнувшись, спросил Львиное Сердце.

– Боюсь, – спокойно ответила Элеонора. – Разве я не говорила, что чем-то он мне напоминает тебя?

– Думаю, что даже не меня! – Ричард вдруг в задумчивости посмотрел на свою мать и сам смутился, увидав, как непрошенный румянец проступает сквозь загар, давно уже прочно окрасивший ее лицо. – Ну вот, отчего ты краснеешь? Думаешь, не понимаю? Ведь ты все еще любишь того человека? Того рыцаря со светлыми, как лен, волосами и карими глазами. Того, за кого тебе когда-то не дали выйти замуж!

Королева отлично умела справляться с собой, и ее румянец погас так же быстро, как и появился, будто она стерла его, взмахнув рукой с невидимым платком.

– Прежде всего, – спокойно сказала она, насмешливо искривив губы, – прежде всего, глаза у него были вовсе не карие, а серые. Я знаю, что менестрели в своих несносных балладах часто поют про карие глаза, но они врут! Больше всего эти глаза были похожи по цвету на лезвие только что выкованного меча, и блестели так же. Может быть, в нем было что-то общее с Эдгаром. Даже скорее всего было. Но с тобой еще больше. Только он был немножко крупнее тебя.

– Еще крупнее? – ахнул король. – Ну и медведь! А пальцы были тонкие… Это ведь его кольцо?

Он взял левую руку матери и взглянул на перстень с прямоугольным смарагдом, который она, не снимая, носила на среднем пальце.

– Им он со мною обручился. Но он это кольцо носил на мизинце. Видишь, по бокам камня гербы? Гербы его рода. Его отец был бедным, но знатным человеком. А он бастардом, как и наш Эдгар. Только его отец оказался храбрее барона Раймунда – он добился у моего отца, герцога Аквитании, посвящения Ричарда в рыцари.

– Его действительно звали Ричард? Здесь менестрели не врут? – голос короля почему-то дрогнул.

Она чуть-чуть помолчала и, как бывало часто, ответила его мыслям, а не его словам:

– Да, ты прав, я назвала тебя в его честь. Так и сказала твоему отцу, что никак иначе просто не дам тебя окрестить!

– Отчего именно меня? До меня у тебя родились еще два сына. Старшего, наверное, отец потребовал назвать Генрихом. А потом?

Элеонора покачала головой:

– Вовсе не в этом дело, Ричард. Может быть, ты сочтешь меня сумасшедшей, но… У меня было такое чувство, что я зачала тебя от него.

– О, Боже! Как это?

– Я зачала тебя спустя ровно двадцать лет с тех пор, как впервые увидала его. День в день. А родился ты ровно через двадцать лет после его смерти. Тоже день в день. И перед твоим рождением я видела его во сне. Я часто его вижу, но так, как в тот раз, было лишь однажды. Он пришел ко мне, одетый в свою серебристую кольчугу, а на его голове был венок, который я ему однажды сплела. Из перелесков, я хорошо помню. Он протянул мне раковину и сказал: «Вот, я дарю тебе продолжение моей жизни!» А раковина, по представлениям древних философов, знаешь что?

– Символ зарождения живого. Как и яйцо. Ты говорила, – Львиное Сердце смотрел на свою мать уже не с изумлением, а со смешанным чувством нежности и участия. – Но ведь это невозможно! Невозможно родить от человека, умершего двадцать лет назад, мама!

– Почему это? – улыбнулась она, по привычке проводя рукой по его волосам. – Разве не Бог вкладывает душу в младенца? Так не Ему ли решать, на кого эта душа будет походить? Мне рассказывали, будто где-то на Востоке верят в переселение душ – от умершего в рождающегося. Это само собой бред. Но разве нельзя передать волю, ум, характер? Может, грех так говорить и так думать? Я уже в этом исповедалась. И знаешь, что мне сказал епископ Клемент? Помнишь его? Добрый и славный был старик… Так вот он мне сказал, что если в моих мыслях я не грешила совокуплением, но просто молилась об умершем женихе, то, возможно, и он в Царстве Небесном вымолил младенца, душа которого походила бы на его душу.

Ричард ушел из шатра матери перед рассветом, пообещав тут же лечь в постель. Полученная им тяжелая рана давала о себе знать, хотя, по его словам, шов был наложен лучше некуда.

– А ты знаешь, – уже уходя, заметил король, – рыцарь Луи и эта сумасшедшая девчонка нарушили мой запрет и все же отправились на разведку в Яффу. Видит Бог, если даже самые преданные воины меня не слушаются, с кем же идти в бой?

– Возможно, они поступили правильно! – прошептала Элеонора.

Но Львиное Сердце лишь махнул в досаде рукой и вышел из палатки. И вот тогда королева достала и раскрыла свой складной киот и, установив его на столике, опустилась на колени перед изображениями Господа и Богоматери. Какая-то смутная тревога не оставляла Элеонору. Она молилась, а в ее сердце будто дрожала какая-то туго натянутая струна – что-то заставляло ее бояться. Она не понимала причины этого страха, но чувствовала: это не игра воображения – изредка с нею такое уже случалось, и ни разу предчувствие не обманывало ее.

Она позвала Клотильду, приказала приготовить постель, однако не сумела заснуть и встала спустя два часа после того, как легла.

Лагерь тоже уже пробудился, и выйдя из палатки, Элеонора увидала привычную картину: повсюду тянулись дымки костров – многие крестоносцы во время длительных стоянок требовали, чтобы их оруженосцы и утром, и вечером готовили им горячую пищу, это помогало восстановить силы после долгого перехода и тем более кровопролитной битвы. В небольшой речушке – одном из притоков Рошеталии, несколько оруженосцев мыли лошадей, выше по течению с криками и хохотом плескались человек пятнадцать рыцарей. Восток делал свое дело – крестоносцам все больше и больше нравилось менять и стирать свою одежду, а мытье входило у многих в обиход – пыль и жара вынуждали к этому даже самых равнодушных к грязному телу и запаху пота пилигримов.

Скрип железа и грохот молота, долетевшие со стороны небольшой кузницы, устроенной в развалинах одной из городских башен, дабы перековывать лошадей, вновь напомнили королеве об Эдгаре, и она нахмурилась. Однако сейчас ее тревога никак не была связана с молодым рыцарем, это она отлично понимала.

– Доброе утро, матушка!

То была Беренгария, показавшаяся на пороге их с Ричардом шатра. Судя по утомленным глазам и немного рассеянному виду, молодая королева тоже провела бессонную ночь и тоже находилась не в самом хорошем расположении духа.

– Доброе утро! – Элеонора решила, что должна ободряюще улыбнуться. – Утешаюсь тем, что не мне одной спалось дурно. Надеюсь, хотя бы Ричард спит?

– Что вы! – Беренгария махнула рукой. – Если бы… Он пришел, когда уже светало.

– Ну да, – подхватила Элеонора, – от меня.

– Да, да, он мне говорил. Мы еще немного… немного побеседовали, и он было собрался ложиться, но тут явился мессир Блондель. Этот, по-моему, вообще никогда не спит! Мне говорили, что ночами он пишет свои баллады. Так вот, Блондель пришел и сообщил, что некий греческий купец пригнал к Арсуру десяток лошадей. Говорит, ужасно плакался и жаловался на судьбу: сарацины ограбили его караван и часть лошадей отобрали. Ну, конечно, нужно иметь охрану, а не шесть-семь лучников, как у него. Вы согласны, матушка?

Элеонора вздохнула. В последнее время молодой королеве ужасно хотелось показать, что она, совершив долгий поход с крестоносцами, стала разбираться в лошадях, оружии, боевых отрядах. Прекрасно! Но из-за этого ее рассказы сделались такими длинными…

– Сейчас христианам вообще лучше не путешествовать по этим местам, – заметила королева-мать. – Как только сюда занесло этого грека? И что же?

– А вот что! Граф Анри Шампанский, чтобы утешить беднягу, купил у него всех оставшихся лошадок. Тем более, граф обещал подарить новых коней воинам, вместе с ним поскакавшим на подмогу Ричарду в этой ужасной резне. То есть в этой битве! Купец растрогался и сказал, что двух коней за это просто дарит – одного графу, а второго, конечно, самого красивого – предводителю похода – вашему сыну и моему супругу.

– Граф Анри, как обычно, в убытке не остался! – рассмеялась Элеонора, хотя ее глаза почему-то становились все серьезнее. – Хотелось бы, чтоб ему так везло всю жизнь – он очень славный. Пожалуй, самый славный из моих внуков. Правда, он не желает звать меня бабушкой, а зовет, наглец этакий, милой леди Элеонорой! И что, Блондель позвал короля посмотреть на нового коня, а тот само собой, не устоял и пошел?

– А вы как думаете? – пожала плечами Беренгария. – Тем более что его любимый конь погиб в этой битве. Только не король пошел, а ему привели коня, и Ричард тут же, едва одевшись, вскочил верхом и отправился покататься.

Вот оно! Дрожавшая в душе струна как будто лопнула – острый укол в сердце заставил Элеонору вздрогнуть. Но почему ей кажется, что в этом заключена опасность? Почему?

– Очень умно с его стороны! – пытаясь говорить обычным своим тоном, она с неудовольствием заметила, что ее голос все равно задрожал. – У него едва начала затягиваться рана, а он скачет верхом, да еще неизвестно, хорошо ли объезжена лошадь. И что его принесло именно сегодня, этого греческого купца!

– Его не сегодня принесло, – заметила молодая королева (кажется, она разделяла тревогу Элеоноры и тоже пыталась этого не показать). – Блондель говорил, что видел его еще вчера. Купец сперва оказался в стане тамплиеров. Шел и дружелюбно беседовал с этой лисой Ожером Рафлуа. Но, как видно, купить у него лошадей мессир Ожер не захотел – как ни богаты тамплиеры, щедрыми их уж никак не назовешь.

– Тамплиеры? – Элеонора вздрогнула, будто ее внезапно ударили. – Он был у тамплиеров? О, Господи!

– Ну да! – Беренгария, казалось, не понимала волнения королевы-матери. – Но ведь в последнее время они не враждуют с Ричардом. Или вы все не можете забыть, как Жерар де Ридфор приказал этому лесному разбойнику меня похитить? Это было ужасно, но с тех пор прошло много времени, и Ричард сумел подчинить себе храмовников, ну… по крайней мере тех, которые участвуют в походе. Рафлуа вообще не такой уж противный. И… куда же вы, матушка?

Элеонора, уже почти не слушая невестку, стремительным шагом направлялась к палатке Блонделя. Однако того, как назло, не было – то ли он ушел купаться, то ли отправился обследовать развалины крепости, которую Львиное Сердце собирался восстанавливать, равно, как и другие разрушенные по приказу Саладина города.

– Ваше величество, что-то случилось?

Она опустила полог пустого шатра и обернулась. Позади нее стоял Седрик Сеймур. Несмотря на раннее утро, он был уже в кольчуге и гамбезоне, будто не встал с постели, а слез с седла.

– Я могу чем-то помочь вам? – спросил Седой Волк.

– Можете. Мне нужен конь и немедленно. И если бы вы поехали со мной вместе, я была бы вам благодарна до конца жизни.

– Вашей или моей? – спросил Седрик. – Впрочем, и мне, и вам вряд ли жить еще по сто лет. Мой конь оседлан: я как раз собирался прокатиться и осмотреть окрестности. Второго оседланного сейчас отберу у оруженосца – прекрасная животина, из сарацинских лошадок, брошенных на поле битвы. Вы ведь умеете ездить в любом седле?

– В любом. И без седла тоже. Скорее, прошу вас. Кстати, ваши друзья не вернулись?

– Луи и Ксавье? Вы правы, миледи, малыш Ксавье – тоже мой друг. Нет, они не возвращались пока. А куда с утра пораньше да в одиночку поскакал ваш царственный сын?

Элеонора встрепенулась:

– Вы его видели? Слава Богу! Значит, знаете, в каком направлении он поехал.

– Туда, в сторону горных отрогов. Ни разу не видел у вас такого лица. Сейчас я буду здесь с лошадьми. Подождите!

С этими словами старый рыцарь развернулся и, не тратя больше ни секунды, исчез за длинными рядами шатров.

Выбраться из Яффы не составило большого труда. Беглецам помогло то, что город лежал в руинах, и армия Саладина собиралась через два дня его покинуть. Занятые разрушением последних еще уцелевших зданий и сборами в поход, воины мало обращали внимание друг на друга. Поэтому сообразительный Фаррух-Аббас достал для всех троих христиан одежду и вооружение сарацинских всадников. Всадники носили на голове небольшие круглые шлемы, обмотанные светлыми тюрбанами, и при быстрой езде, когда кони поднимают тучи пыли, прикрывали свои лица концами этих тюрбанов. Здешнюю посадку в седле оба рыцаря и «маленький оруженосец» давно уже успели изучить, поэтому внешне не отличались от воинов Салех-ад-Дина.

Еще не рассвело, когда они выехали за пределы разрушенной крепостной стены.

– А вот здесь нужно соблюдать осторожность! – предупредил Фаррух. – Часть конницы султан разослал с разъездами, чтобы предупредить возможное приближение христианской армии, либо только ее передовых отрядов. Если вы натолкнетесь на такой разъезд, они непременно спросят, куда вы едете.

– Поэтому я поеду с ними, отец! – заявил Рамиз. – Если что, я-то не вызову подозрений ни своей речью, ни обликом.

– Но потом ты вернешься? – с некоторой тревогой спросил эмир.

На лице юноши отразилось сомнение. Он явно колебался.

– Не знаю, что и сказать! – произнес он, наконец. – Я хочу быть с тобою, отец! Но я не хочу расставаться с мессиром Луи и мессиром Эдгаром. И никогда больше не стану сражаться с христианами.

– Возвращайся, – попросил Фаррух. – Кроме тебя, у меня никого не осталось. Клянусь, воевать тебе не придется. Да и я не хочу. Хватит служить курду! Мы уедем в Дамаск, а оттуда – в Персию. Я сумел увезти из Акры немного золота, нам его хватит.

– А вы что скажете мне, мессир Эдгар? – юноша повернулся к молодому рыцарю.

Тот откинул с лица плотную ткань тюрбана и улыбнулся:

– Ты – славный оруженосец, Рамиз. Но ослушаться отца нехорошо. По крайней мере, у нас, христиан, это не принято. Ступай с Богом! Но вначале и вправду – проводи нас, так будет спокойнее.

Они отъехали от города неторопливой рысью, затем, убедившись, что никто за ними не гонится (а значит, побег пленника еще не обнаружен), поскакали быстрее.

– Как тебе показался Ксавье в девичьей одежде? – поравнявшись с молочным братом, спросил Эдгар.

Луи рассмеялся:

– Я до сих пор в растерянности. Настоящая девчонка, да еще и красивая. И если бы я не знал, что это невозможно, то принял бы твоего оруженосца за ту самую сарацинскую принцессу, от которой ты в последнее время сам не свой.

Эдгар в ответ засмеялся еще громче:

– А ты уверен, что это невозможно, дорогой брат?

Граф Шато-Крайон, сощурившись, поглядел в глаза товарищу и мотнул головой, будто прогоняя наваждение:

– Уверен ли я? Да я ни в чем сейчас не уверен, будь я проклят! Может, в таком случае, ты мне объяснишь, в чем дело? Кто скачет сейчас следом за нами, рядом с Рамизом-Гаджи? Мальчик или девочка? Сокольничий твоего отца или принцесса Абриза?

– Принцесса, Луи, принцесса. Хотя зовут ее по-другому.

– Да? Но ведь он же… Тьфу! Она же не может быть дочерью Салех-ад-Дина?

Эдгар сильнее пришпорил своего коня и подождал, пока Луи его нагонит. Он не хотел, чтобы их разговор был слышен едущему следом Рамизу.

– Какая мне разница, в конце-то концов, чья она дочь, братец Луи? Разве тебя отвращает от Алисы то, что она – сестра короля?

– Ничуть! – воскликнул граф. – Хотя, скажу по правде, с какой-нибудь дочкой барона или маркиза было бы проще. Но теперь, когда она уехала, я, кажется, по-настоящему ее полюбил и всерьез надеюсь, что там, во Франции, она будет меня ждать. Ну а ты? Теперь ты – рыцарь, и вряд ли тебя поймут, если ты женишься на девушке низкого происхождения!

Эдгар бросил на своего друга взгляд, от которого тому стало не по себе.

– Ведь нам с тобой можно было дружить, когда ты был графом, а я простым кузнецом? Дружба со мной тебя не опозорила? Чем же меня может опозорить женитьба? Разве тем, что моя прекрасная дама спасла мне жизнь, а не наоборот!

– Пожалуй, – согласился Луи. – Эге… А за нами, кажется, погоня!

– Кто-то скачет! За нами кто-то скачет! – закричал в это время и Рамиз-Гаджи.

На горизонте, за спинами беглецов, появилось и стало стремительно расти облако пыли. Судя по всему, это был все же небольшой отряд, и оба рыцаря, увидав преследователей, не испытали особой тревоги. Тем не менее они пришпорили лошадей. То же самое сделали Рамиз и Мария.

– Их всего трое! – оглянувшись в очередной раз, воскликнул юный сарацин. – Такой маленький отряд не мог пуститься в погоню. Может, не станем спешить? Если это простой разъезд, то они ни в чем не могут нас заподозрить. А если уж нападут, то вчетвером-то мы отобьемся от них!

Рыцари должны были согласиться с Рамизом, хотя оба все же подозревали неладное: вслед за маленьким отрядом мог в любой момент показаться большой. Однако горизонт позади трех мчащихся в облаке пыли темных фигурок был чист. А вскоре обнаружилось нечто странное: одна из этих фигурок отделилась от двух других и стала все более и более отрываться от них, будто двое других всадников не могли настичь первого.

– Клянусь всеми святыми, этот, который впереди, несется с такой скоростью, будто конь под ним взбесился! – воскликнул Эдгар, внимательно наблюдая за скачущим. – Такая езда может плохо кончиться.

– По-моему, вы правы, мессир Эдгар! – проговорила, поравнявшись с ним, Мария. – Я вижу, как он едет. Его конь не слушает узды, не слушает всадника. Он, наверное, и впрямь взбесился. Скачут они прямо к горным отрогам – вон, уже показались скалы. Еще немного, и конь убьет своего ездока…

– Пускай это и так, – вмешался между тем Луи. – Ну а нам-то что до этого сарацина, а? Расшибет его конь вдребезги или нет, нам мало печали!

Наблюдая за скачущими, беглецы остановились. И расстояние меж ними и всадником на обезумевшем коне стремительно сокращалось. Вскоре они уже видели его ясно и поняли, что Мария права: великолепный абиссинский жеребец несся, не обращая никакого внимания на отчаянные усилия всадника его остановить. Видно было, как летят хлопья пены с оскаленной лошадиной морды и как наездник из последних сил старается удержаться в седле. Двое скакавших за ним верховых, видимо, поняли, что не сумеют настичь его, но продолжали бесполезное преследование, при этом что-то крича четверым беглецам.

– Наверное, они просят нас как-то вмешаться! – воскликнул Эдгар. – А что мы можем сделать?

– Помогите! – закричал в это самое время и первый всадник. – Во имя Аллаха, остановите коня – убейте его! Он обезумел, я не могу его остановить! Помогите!

– Как его убить-то? – вскричал Луи, обращаясь, разумеется, не к сарацину, а к Эдгару. – Два лука у нас есть, но если свалить коня на таком скаку, то он перекатится через голову и раздавит ездока. Либо шею ему свернет.

– Да и как бы еще при такой скачке не попасть в беднягу-всадника! – отозвался Эдгар.

В это время Мария вдруг сорвалась с места и пустила свою лошадь наперерез безумному жеребцу.

– Куда ты, Ксавье, или как тебя там?! – завопил Луи. – Тебе что, не дорога жизнь?!

– Вернись, Мария! – в ужасе крикнул Эдгар и дал шпоры своему коню, кинувшись вслед за девушкой.

Но та, казалось, не слышала их призывов. Вот она уже почти сшиблась с конем-безумцем, однако вовремя развернула своего скакуна, и теперь летела бок о бок с сарацином. Согнувшись, свесившись с седла набок, девушка обхватила левой рукой шею абиссинца, и ее лицо на несколько мгновений утонуло в его густой гриве.

– Будь я проклят, если она не нашептывает что-то на ухо этой взбесившейся скотине! – ахнул Луи. – Но разве можно заговорить лошадиное бешенство?!

Он и Эдгар мчались один за другим, стремясь подрезать дорогу сарацину и Марии, чтобы попробовать как-то вмешаться. Хотя ни тот, ни другой не представляли себе, как это можно сделать.

Зато Мария отлично знала, что делает. Она продолжала, рискуя быть зажатой между крупами бешено несущихся лошадей, прижиматься к чужому коню, что-то упорно нашептывая ему в ухо. И отчаянный бег жеребца-абиссинца вдруг стал стихать. Вот он споткнулся, резко скакнул в сторону, так, что девушка едва успела убрать руку с его шеи, чтобы не быть сброшенной с седла. Затем абиссинец рванулся назад, потом завертелся на одном месте, неистово фыркая, разбрызгивая пену, то и дело вздымаясь на дыбы, так, что ездок удерживался в седле лишь каким-то чудом.

Мария остановила своего коня, спрыгнула с седла и бесстрашно подбежала к бешеному жеребцу. Она ухватила его под уздцы и, заглядывая в безумно выкаченные лиловые глаза, продолжала что-то быстро-быстро говорить.

Абиссинец вновь взмыл на дыбы, вырвав узду из рук девушки, занося копыта почти над самой ее головой. Мария быстро перекрестилась, но не отступила. Казалось, сейчас конь обрушится на нее всей тяжестью.

Но в этот момент к нему подскочили Эдгар и Луи. Они схватились с двух сторон за узду и что есть силы дернули вниз. Дружный могучий рывок заставил бешеного коня упасть на все четыре ноги, после чего он отчаянно замотал головой, заржал, глухо, утробно и затем стал медленно оседать, храпя и исходя пеной.

Всадник, едва это стало возможно, спрыгнул с седла. То был высокий, крепкий мужчина, одетый в красивое восточное платье. В первый момент оба рыцаря рассмотрели только его роскошную парчовую чалму и черную бороду, обрамлявшую потное, красное от усилий лицо. Но уже в следующее мгновение Эдгар так и ахнул:

– Вот так встреча! Ну и лошадку же ты поймала, маленькая Мария! Братец Луи, позволь представить тебе: повелитель правоверных, великий султан Египта, Сирии и Палестины Салех-ад-Дин!

Саладин был изумлен нисколько не меньше, а, скорее всего, больше, чем его спасители, однако сумел сохранить достоинство.

– Прекрасная встреча! – проговорил он, постаравшись улыбнуться, хотя его руки слегка дрожали. – Прежде всего, благодарю тебя, рыцарь Эдгар, твоего друга и этого мальчика, который, как видно, умеет колдовать. В жизни не слыхал, чтобы можно было остановить на всем скаку взбесившуюся лошадь!

– Вы не слыхали, а в моем роду многие это делали! – на своем скверном арабском проговорила Мария. – У моего деда был дар отмаливать лошадей. И не только лошадей. Он даже собак излечивал от бешенства, хотя и говорят, что это невозможно. И я умею говорить с лошадьми. И с собаками, и с птицами. Но ваш конь все равно умрет – кто-то отравил его.

– Я узнаю, кто это сделал! – мрачно произнес Саладин. – Хотя догадываюсь уже сейчас… Коня мне привели сегодня утром, сказав, что это – подарок короля Ричарда!

– Ложь! – закричал взбешенный Луи. – У нас во всем войске не было такого коня, я бы его запомнил. Вон какая у него белая отметина на лбу, не захочешь, а запомнишь. И Ричард ни за что не устроил бы такой мерзкой западни!

– Я-то это знаю, – еще больше мрачнея, сказал султан. – Расчет был на то, что в случае моей смерти вспомнят только о том, чей был подарок. Твое бегство из Яффы спасло мне жизнь, рыцарь Эдгар. Но отчего ты бежал? Ведь я обещал тебе, что ты будешь возвращен Ричарду Львиное Сердце?

– Ты обещал, султан, но кое-кто другой решил иначе, – спокойно ответил молодой человек. – Я не покинул бы Яффу, если бы не узнал, что прошедшей ночью меня собирались убить. Кто-то ищет твоей смерти, а кто-то моей, чтобы сделать невозможным твой договор с королем Ричардом. Твой либо твоего преемника, если допустить, что оба убийства задумал один и тот же человек.

Салех-ад-Дин некоторое время раздумывал. Двое его охранников, подскакавших в то время, как его поверженный конь уже испустил дух, не спешивались, но настороженно оглядывали незнакомцев, явно говоривших по-арабски с франкским акцентом. Луи, в свою очередь, смотрел на них оценивающим взглядом, прикидывая, легко ли будет их одолеть, если начнется схватка, и спрашивая себя, чью сторону в этом случае примет Рамиз-Гаджи, в некоторой растерянности слушавший весь разговор и изумленно таращивший глаза на великого султана, которого видел впервые в жизни.

– Убить тебя, рыцарь, скорее всего задумывал мой брат Малик-Адил, – сказал наконец Саладин. – Я знал, что он не хочет моих переговоров с христианами, но не подозревал его в таком коварстве. Не хочу думать и о том, что он причастен к отравлению коня. Мне знаком кое-кто, хорошо умеющий проделывать такие фокусы. И если это тот, о ком я подумал, то не удивлюсь, коли узнаю, что такой же «подарок» получит вскоре и король Ричард. Если еще не получил.

– О, Боже! – разом вырвалось у обоих рыцарей.

– По крайней мере, мне кажется, что кому-то очень хотелось бы обезглавить и ту и другую армии… В этом случае некому будет заключить мир. Но сейчас нам надо решить, что делать? Вчера ты был у меня в плену, Эдгар Лионский. Сейчас этот злосчастный случай свел нас среди пустынной равнины. Как ты и твои друзья собираетесь поступить? Я полагаю, вы не боитесь двоих моих охранников, но предупреждаю, что и я владею саблей не хуже, чем вы своими мечами, а сабля, как видите, при мне. Ну, так что же?

При этих словах Эдгар и Луи переглянулись.

– Какой соблазн! – воскликнул граф Шато-Крайон.

– Какой бы ни был, – отозвался Эдгар, – но я не соблазнюсь. Султан мог отдать приказ меня убить, но не сделал этого, и я тоже не воспользуюсь случаем. Мне бы очень хотелось отомстить за убитых и замученных в плену христиан, за разрушение наших городов, за все подлые нападения на нашу армию, пока мы совершали поход, но я не стану этого делать и надеюсь, что ты, братец Луи, тоже не сделаешь.

– Как скажешь! – хмурясь, проговорил граф. – Что-то ты уж чересчур рыцарь!

– Уж, какой получился… Уезжай назад в Яффу, Салех-ад-Дин! Надеюсь, удержать меня ты не попытаешься. А если, вернувшись, пошлешь погоню, то она нас уже не настигнет.

Пока они спорили, Саладин делал вид, что рассматривает своего павшего жеребца. На самом же деле он внимательно слушал разговор молочных братьев. О том, что султан с грехом пополам понимает французский язык, знали очень немногие, и он пользовался этим не в первый раз. Слушая, он думал, в какой момент нужно будет выхватить саблю и как верней подать сигнал к нападению своим охранникам, замершим в седлах. Саладин был действительно неплохим бойцом, но понимал, что одолеть этих людей сможет, лишь кинувшись на них внезапно. И его не меньше, чем Луи, волновала мысль, с кем будет Рамиз-Гаджи?

Последние слова, обращенные уже к султану, Эдгар произнес, разумеется, по-арабски, и Саладин тотчас обернулся к нему с самой добродушной улыбкой.

– Я так и думал, что ты окажешься благородным человеком. Клянусь, что найду того, кто замышлял этой ночью твою гибель!

С этими словами Салех-ад-Дин подошел к одному из охранников и вскочил в седло впереди него. Тучей взвилась пыль. Она еще не успела осесть, а всадники уже вновь были черными фигурками на горизонте.

– Поехали скорее! – воскликнул Луи. – Думайте обо мне что хотите, но я на полпальца не верю этому сладкоречивому убийце. Твое благородство делает тебе честь, Эдгар, а мне так было бы легче, если бы можно было снести ему башку!

– Это мне не надо было останавливать коня! – огорченно проговорила Мария. – Но можно ли было подумать, что это сам султан? А то ведь, когда зовут на помощь, нужно помогать.

– Знай ты, что это Саладин, было бы то же самое! – рассмеялся Эдгар. – Вот кто из нас всех самый лучший рыцарь, так это малыш Ксавье. Я не прав, а Луи? Но прав и ты: нужно уносить отсюда ноги. И как можно скорее!

Элеонора так пришпоривала коня, что даже привычному к долгим стремительным скачкам Седрику было непросто мчаться с нею вровень.

Спустя час после того, как они выехали из лагеря, Седой Волк решился окликнуть королеву:

– Простите меня, миледи, но еще немного, и ваш конь начнет спотыкаться, а за ним следом и мой. Мы не догоним короля, если потеряем лошадей. Нужно хотя бы некоторое время ехать тише. К тому же мы как раз миновали каменистый склон, и сейчас, возможно, сумеем отыскать следы.

– Это вы сумеете, – отозвалась Элеонора, без раздумий натягивая поводья и давая возможность своему взмыленному жеребцу сменить бешеный галоп на спокойный шаг. – Здесь за эти два дня проехали столько всадников, что все изрыто их следами. Я едва ли смогу различить самые свежие. Глаза стали не те!

– А по-моему, глаза у вас лучше моих! – воскликнул старый рыцарь и тотчас указал рукой на тропу, действительно истоптанную множеством конских следов:

– Кажется, вот он – след, оставленный часа два назад.

– Вижу! – королева наклонилась с седла и поехала вдоль цепочки глубоких полукруглых вмятин, оставленных подковами. – Да-да, земля здесь не подсохла, и трава, вырванная копытами, еще не завяла. Но… Сир Седрик! Что это значит? Видите?!

Она подняла голову и посмотрела на рыцаря с выражением беспомощного страха. Такого взгляда он у нее еще не видел, да вряд ли видел когда-либо и кто-то другой. У королевы даже задрожали губы.

– Клянусь сотней дохлых сарацин! Вижу, конечно. Это не обычный бег лошади! Следы такие, будто конь пытался выскочить из-под седла. И явно не слушался узды: вот здесь он перемахнул через камень, а когда коснулся земли передними копытами, дважды взбрыкнул задом. Чудо, что всадник усидел на нем!

– Ричарду случалось укрощать необъезженных лошадей! – проговорила Элеонора, смертельно бледнея, но продолжая владеть собою. – Однако здесь дело хуже, ведь так? Это не дикая, это – бешеная лошадь?

– Сто против одного, что так и есть! – ровные густые брови Седого Волка почти сошлись над переносицей, отчего взгляд его стальных глаз сделался особенно острым и пронзительным. – И чтоб мне больше не натягивать лука, если бешенство не нашло на коня именно здесь… Ведь в самом начале тропы след был обычным, жеребец явно слушался поводьев. Кажется, нам пора снова пустить в ход шпоры, ваше величество! Хотя что там! Если мы отстали на час, то, скорее всего, все уже решилось.

Элеонора не спросила, как сделала бы почти всякая другая женщина: «Что решилось?», не вздрогнула, не покачнулась в седле. Она лишь осенила себя быстрым крестным знамением и дала шпоры коню.

В это время они миновали первый пологий горный отрог, за которым, на более крутом холме, курчавилась невысокая рощица, а дальше широкой полосой шли скалы, подступая к еще более крутому и высокому склону. След взбесившегося жеребца вел именно туда.

– Проклятие! – прошептал Седрик, понукая и понукая покрытого пеной коня. – А вот по скалам так лететь уж и вовсе немыслимо… Что это за лошадь, миледи? Откуда король взял ее?

– Подарок! – не сбавляя хода, бросила Элеонора. – От греческого купца. Но он не грек! Мне доносили, что у Ожера Рафлуа есть шпион, который рядится купцом, то мусульманином, то византийцем. На самом деле он – дамасский еврей, связанный и с тамплиерами, и с Саладином! Клянусь Богом, если с Ричардом случилась беда, я отыщу эту иудейскую змею!

Они одолели скат холма и на всем скаку влетели в рощу. Но здесь пришлось сдержать коней: густые заросли кизила и граната, росшие меж отдельных невысоких тополей и дикой сливы, в иных местах казались совершенно непроходимыми. Однако, судя по следам, а также изломанным веткам и примятым кустам, взбесившегося коня эта преграда не задержала. На некоторых веточках остались прядки конской гривы, а в одном месте Седрик снял с куста клочок светлой ткани.

– Еще и в рубашке, без кольчуги! – прошептал он так, чтобы не услыхала Элеонора. – Вот сумасшедший!

– Смотрите, мессир! Кровь! – крикнула королева, указывая на следующий куст.

Он тоже был измят, и на темных продолговатых листьях тут и там темнели багровые брызги и пятна.

– Разбиться здесь не обо что! – воскликнул старый рыцарь. – Или всадник, или конь могли, конечно, рассадить себе тело ветками, но… Ого, смотрите: вот здесь жеребец осел на задние ноги, похоже, почти упал. И снова много крови.

– Целая лужа! – выдохнула королева. – Что это значит? Что это значит, мессир?!

– Значит, что это кровь лошади, миледи. Человек, потеряв столько крови, уже свалился бы с седла. Вперед, вперед! Мы, кажется, уже близко.

Заросли раздвинулись, и всадники вынеслись на прогалину, отделявшую рощу от первых ребристых уступов начинавшихся за нею скал. И здесь Седрик и Элеонора разом осадили коней. Посреди прогалины, на чахлой траве, лежало, распластавшись, тело черного, как уголь, коня. Прямо на нем, устало согнувшись, свесив руки меж колен, сидел человек.

– Ричард! – звонким, как у молодой девушки голосом вскрикнула Элеонора и не соскочила, а рухнула с седла.

Однако Седрик успел спешиться мгновением раньше и подхватил ее почти на руки.

– Мама? – Ричард Львиное Сердце поднял голову и, увидав, как обессиленно поникла Элеонора в могучих объятиях Седого Волка, вскочил на ноги. – Мама, ты что?!

Рубашка на нем была в клочья изорвана о ветви, кровавые ссадины алели на руках и на плечах, одна длинная царапина наискось пересекала лоб.

– Мама, я не верю, что ты можешь упасть в обморок! И с чего падать? Все хорошо!

– Да? – она утвердилась на ногах, медленно отняла свою руку у старого рыцаря. – Это вот называется «все хорошо»? – она указала на простертое тело коня, от которого в разные стороны расползались ручейки густой, почти черной крови. – Это обычное дело – скакать на взбесившейся лошади?!

Ричард обменялся быстрым взглядом с Седриком, и в этом взгляде была такая бесконечная благодарность, что сердце Седого Волка впервые за много лет дрогнуло. Он вдруг понял, что случись с этим человеком несчастье, ему было бы от этого почти так же больно, как Элеоноре.

– Конь взбесился внезапно, – устало сказал король. – Уж не знаю, кто приказал купцу сделать мне такой «подарок»? Может, это затея Саладина, но скорее кого-то другого.

– Кого – мы, пожалуй, уже знаем! – сердито хмурясь, отрезал Седрик. – И Саладин тут ни при чем. А вот как вам, ваше величество, удалось прирезать лошадку так, чтобы она не рухнула на всем скаку?

– Да я просто надрезал коню сонную артерию, и он истек кровью на ходу, – Ричард взял Элеонору за руку и с какой-то испуганной нежностью привлек ее к себе. – Конечно, была опасность, что бедняга рухнет, не сбавив хода, но этого не случилось. А ведь еще немного, и он бы помчался по скалам. Фу-у! Как только поднимается рука у этих негодяев травить таких красивых лошадей?

– Вот лошадь ему жалко! – вскрикнула королева. – Да что, ты и вправду сумасшедший? Даже если бы конь не взбесился… Ты же ранен. А вдруг бы рана открылась?

– Что вы, матушка! – махнул рукой король. – Скорее мое тело треснет в каком-то другом месте – эту рану маленький Ксавье зашил так, что теперь ее нипочем не разбередить.

Часа полтора спустя они вернулись в лагерь, застав там необычайное оживление. И вызвано оно было вовсе не долгим отсутствием короля – к его верховым прогулкам все успели привыкнуть. Лагерь гудел, как улей, из-за того, что перед самым возвращением Ричарда и Элеоноры в стане крестоносцев появились Луи, Эдгар и Ксавье.

И Ричард Львиное Сердце вместе с целой толпой рыцарей выслушал удивительную историю бегства из плена бесстрашного воина, накануне принесшего себя в жертву ради спасения жизни короля.

– А самое удивительное, – закончил свой рассказ Эдгар, – это то, ваше величество, что мне удалось встретить в Яффе прекрасную сарацинскою принцессу, которая пленила меня на турнире под Акрой.

Услыхав это, Ричард разразился хохотом, искоса бросая взгляды на залившегося густой краской маленького оруженосца.

– И как? – с трудом подавляя смех, спросил король. – Саладин согласен отдать вам в жены свою дочь, сир Эдгар?

Окружавшие их рыцари изумленно переглянулись, а бывший кузнец, ничуть не смутившись, ответил:

– Саладин сказал, что если у него есть дочь, то он отдаст ее мне! Но коль скоро ее у него нет, то я прошу об этом вас: отдайте мне в жены Марию!

– Его зовут Мария? – король посмотрел на свою мать, потом на Седрика, который тоже смеялся, – кто-кто, а он, как и Элеонора, с самого начала разгадал тайну «малыша Ксавье».

– Мария так Мария. Но отчего ты просишь ее у меня? Я ей не отец. Правда, она меня зашивала пару дней назад, но никаких прав на нее это мне не дает.

– Но разве не вы – предводитель армии и крестового похода? – вместо Эдгара нашелся Луи. – И разве не вам мы все поклялись повиноваться? Если вы прикажете, Мария пойдет замуж за сира Эдгара.

Ричард захохотал еще громче:

– А если не прикажу, пойдет все равно! – воскликнул он. – Будь по твоему, Эдгар Лионский. После того, что ты сделал, я отдал бы тебе и родную дочь, но у меня ее нет. Пока нет. А что ты будешь делать без оруженосца? Рамиз, как я понимаю, остался с отцом в Яффе.

– Я буду по-прежнему его оруженосцем! – решилась вмешаться Мария. – Ведь это же не такой ужасный грех – носить мужское платье? Раз уж я это делала полгода, то все равно придется каяться…

Вот тут до окруживших спасенного пленника рыцарей и воинов дошло наконец, что к чему, и толпа разразилась таким шумом и гоготом, что Ричарду пришлось рыкнуть на крестоносцев, чтобы они унялись. Впрочем, Эдгара их смех и шутки нимало не смутили – он выглядел спокойным, будто пережитое испытание совершенно избавило его от былой неуверенности в себе. И когда Львиное Сердце вложил дрожащую руку Марии в его жесткую от мозолей ладонь, рыцарь благодарно улыбнулся, склонившись перед королем:

– Клянусь, мы и впредь не посрамим вас, ваше величество, и будем сражаться во славу Креста, пока не победим! – произнес он. – Да, не пристало рыцарю брать жену в боевой поход, но что ж тут поделать – так пришлось. И я благодарю судьбу и вместе с нею моего молочного брата Луи, что все вышло, как вышло!