И через неделю с небольшим у нас полетела связь. Возможно все дело было в передающей станции на башне, и толковый инженер разобрался бы с этим за две минуты. Но только не я.

Я честно поднималась на башню и копалась в проводах и платах, но так ничего и не поняла. Сдавшись, стояла на круглом балкончике и разглядывала землю до горизонта. У подножия холма толпилась маленькая оливковая роща. Далеко на юге чернели развалины имения, сожженного в прошлом году моховыми звездами. По дороге гнали на ярмарку скот. А вокруг — каменистая пустыня, красная растрескавшаяся земля. Аманесер уехал, я жду его и буду ждать, сколько понадобится. Жаль, что связи больше нет. Есть только мутное зеркальце, расколотое пополам — половинка у меня, половинка, соответственно, у него.

В зеркальце я могла видеть отблеск его костра. Аманесер был жив, здоров, не ранен, и уже через неделю в ворота постучалось первое свидетельство его доблести — оруженосец побежденного рыцаря как-его-там, сопровождающий телегу с замечательными и нужными вещами.

Там была солярка — десять канистр, моток медной проволоки, тюк серой ваты, масло — машинное и конопляное. Там были доспехи побежденного рыцаря — гора металлического лома, которую Аманесер согласился взять, скорее всего, только как дань традиции. И там было письмо — оруженосец вручил мне его трясущейся рукой. Аманесер не писал ничего о деле — ни о рации, ни о своих ближайших планах, ни когда думает вернуться. Он писал о любви, и большая часть послания была в стихах.

— Ты свободен, — сказала я оруженосцу побежденного рыцаря как-его-там.

Его затуманенные, будто закрытые пленкой глаза мигнули и прояснились. Он уставился на меня, словно не веря своему счастью.

— Ты исполнил свой долг, — сказала я. — Я принимаю подношение. Ступай.

Он попятился и споткнулся, едва не упав. Повернулся и кинулся бежать, слуги беззлобно смеялись вслед.

Закрылись ворота.

Ночью холм зашевелился.

Слуги забились в свои каморки и бормотали молитвы. Я и не ждала от них ничего другого; поднявшись на крышу, я расчехлила пушку, закурила трубку и стала ждать.

Уезжая, мой рыцарь отлично пристрелял старый ствол, и теперь единственным недостатком пушки был маломощный аккумулятор. Аманесер обещал прислать новый, как только подвернется что-нибудь подходящее. Но подходящее не подвернулось, а моховые звезды были тут как тут.

Их было не так много — может быть, пять или шесть, — но и одной вполне достаточно, чтобы поджарить замок вместе с обитателями. Для этого всего только и нужно, чтобы звезда дотронулась до ограды. Дай ей дотронуться — и ты сама удивишься, как быстро превращается в преисподнюю твой уютный дом.

На пушке не было прибора ночного видения — Аманесер не успел поставить. Стояла безлунная ночь, с неба смотрели тысячи неподвижных глаз, и среди них — любимая звезда Аманесера. Я помахала ей рукой. Облачко табачного дыма размазалось в неподвижном воздухе.

Холм подрагивал, будто пузырился в темноте. По невидимым ниточкам бежали огоньки, все ближе и ближе. Я отложила трубку и прижалась лицом к прицелу.

Будь на пушке нормальный аккумулятор, я расстреляла бы их еще на холме, и дело с концом. Но зона поражения начиналась (или заканчивалась?) как раз перед нашими воротами, а интервал между двумя выстрелами составлял пять секунд, не меньше. Если я поспешу с выстрелом, у звезды будет как раз достаточно времени, чтобы добраться до ограды и потрогать ее раздвоенным языком… если это у них язык, конечно.

Аманесер никогда не промахивался. Но Аманесер уехал, я жду его и буду ждать, сколько понадобится, а для этого необходимо научиться отгонять моховых звезд.

В прицел я видела все те же бегущие огоньки. Один за другим завыли псы на цепи, в конюшне заревели мулы. Мой палец лег на гашетку, и больше всего я боялась, что рука перестанет слушаться. Темнота стала красная, как сырое мясо. Я заставила себя выждать еще мгновение, а потом пальнула.

Пушка даже не вздрогнула. Холм озарился белым. Перед воротами, в нескольких сантиметрах, забился в корчах волосатый жгут — не знаю, как выглядит моховая звезда на самом деле, в моем представлении она похожа на гигантский комок волос, застрявший в водостоке. В мгновенном свете выстрела я увидела, как близко подпустила звезду, и ужаснулась. Зато и уйти ей теперь не удастся — она разваливалась, растекалась лужей, и несколько секунд слепоты — а после выстрела я всегда слепну — прошли в безопасности и в ощущении победы.

Другим бы звездам разбежаться при виде такой картины. Но им плевать. У них нет чувства самосохранения. Они вообще не живые. Аманесер в свое время пытался понять их природу и понял бы, будь у него время.

А так — приходится стрелять по ним, непонятым.

Красный огонек на пульте сменился зеленым — пушка дозарядилась. Холм по-прежнему пузырился: звезды подбирались справа и слева. По второй я выстрелила с опережением — еще чуть-чуть, и промахнулась бы. Звезду отбросило от ограды. Картинка легла на сетчатку, как фотография: жгутики, хлыстики, щупальца, какие-то развевающиеся рваные юбки… Все еще слепая, я отсчитала пять секунд и выстрелила снова. И, когда открыла прозревшие глаза, звезды уже не было. Не знаю, что с ней случилось.

Ночь пахла лимоном и лавром. В степи стрекотали цикады. Прежде чем третья гостя подошла к нашим воротам, я успела выпустить три дымовых кольца. Правда, они не были идеально круглыми.

Беззвучная вспышка. Легкий треск, как от бабочки, угодившей в пламя свечи. Я перевела дыхание; Аманесер был бы мною доволен.

Журчал фонтан во внутреннем дворике. Перед рассветом подул ветерок. От прицела на моем лице остался продолговатый синяк — я чувствовала его, даже не глядя в зеркало.

Одна за другой гасли звезды. Последней ушла любимая звезда Аманесера, и я, конечно, снова помахала ей рукой.

И поднялся новый день, освещая холм, оливковую рощу, красноватую землю в трещинах и большую дорогу, пустынную в этот час.

Еще один день в ожидании.

— Госпожа, путник у ворот. Пустить?

— Кто таков?

— Монах.

— Взвесьте.

Слуга удалился. Я отложила вышивание. Умылась из фонтана. Накинула вуаль. Неторопливо, чтобы не выказать любопытства, прошла во двор поглядеть.

Монах был совершенно безобиден, по крайней мере, снаружи. В момент моего появления он как раз стоял на весах, и показания гирь вполне отвечали тому, что видели глаза: коренастый и тучный мужчина, видавший лучшие времена. Обвисшие щеки. Сожженная солнцем кожа. Линялая коричневая ряса. Монах как монах.

— Входите, отец.

Сойдя с весов, он благословил меня чуть дрогнувшей рукой.

— Уверяю вас, я не несу в себе ничего такого… что могло бы представлять опасность. Я человек из костей и мяса.

— Знаю, отец. Входите и разделите со мной мою скромную трапезу.

Смеркалось. Я велела принести свечи. Монах был голоден, и только деликатность удерживала его от жадного чавканья за обильно накрытым столом. Я не заводила разговора, чтобы не ставить гостя в неловкое положение — а то как бы он разговаривал с набитым ртом?!

— Сеньора, — сказал он, вытирая губы салфеткой, — я не устаю благодарить Господа за то, что он привел меня к вашему дому сегодня вечером. Усталость, голод и жажда — пустяки… в сравнении с тем, что я едва не остался на ночь без крова!

— В этих местах бывают моховые звезды, — сообщила я.

— В этих местах, моя сеньора, бывают совершенно ужасные вещи — и по ночам, и среди бела дня. Вы заметили — здешние поселяне ни во что не ставят имя Господне?

— Отец, я не вожу дружбу с поселянами.

— Простите, я не то имел в виду, — он откинулся на спинку кресла, на вислых щеках его появился румянец, и я впервые заметила, что он вовсе не стар. — Я брожу от селения к селению, собираю подаяние, моя сеньора. Чем дальше — тем безнадежнее… Я помню времена, когда во имя Его совершались подвиги. Я помню великана, которого одолел Паис, Всемирный рыцарь, у стен нашего монастыря — одним только именем Господним! Он так и не встал — великан, я имею в виду. Мы распилили и сняли, что смогли, а остальное с превеликим трудом погрузили на повозки и оттащили в овраг. Распределительный щит с того великана стоял в монастыре до прошлого года — тогда уже поломался в последний раз, и пришлось его выбросить. Вы представляете, моя сеньора?

— С трудом, — сказала я.

Монах опустил голову:

— Мне тоже с трудом верится. Где теперь Паис? Они забыли Господа, и во имя Его нельзя совершить не то что подвига — мелкого благодеяния…

Он хотел еще что-то сказать, но передумал и снова взялся за еду.

— Я не так богата, как прежде, — сказала я. — Мой рыцарь отправился в странствия, я жду его и буду ждать, сколько понадобится, но может быть, вы примете от меня хотя бы канистру солярки?

Он взглянул на меня поверх блюд и кувшинов, его глаза блеснули, оказавшись вдруг ясно-голубыми:

— О сеньора… Канистра солярки — королевский подарок по нынешним временам. Да благословит вас Господь!

Я подумала, что он — в высшей степени приятный и искренний человек.

— Значит, ваш сеньор в отъезде? — спросил монах, когда после ужина мы сидели во внутреннем дворике, попивая вино из деревянных кубков и слушая шелест фонтана. Я курила трубку.

— Он странствует, — коротко отозвалась я.

— Он посвящает свои подвиги вам, — тихо сказал монах. Не спросил, но констатировал.

— Да.

— В юности, — он вздохнул, — я тоже был рыцарем…

— Правда?

— Сейчас в это трудно поверить. Я отправился совершать подвиги во имя справедливости. Несколько мелких поединков прошли хорошо, но потом… Потом меня вышибли из седла и едва не убили — во имя дамы, моя сеньора, во имя прекрасной дамы. Я отнес ей мои доспехи и все мое имущество, как пожелал того победитель и как велит традиция… и постригся в монахи. И только много лет спустя мне открылась мудрость божественного промысла…

— Возможно, вы желали справедливости недостаточно сильно?

— Нет-нет! — он замахал руками, с рукавов рясы полетела дорожная пыль. — Дело совсем в другом… Дело в том, что справедливость… ах, сеньора, вы уверены, что в самом деле хотите это слышать?

— Разумеется.

— Справедливость возможна только в мире, где добро и зло — абсолютные, а не относительные величины. А в нашем мире, где забыли Господа, нет добра и нет зла. И справедливости нет. Не в том смысле, что она нарушена и ее следует восстановить — просто ее не существует. Мне следовало подумать об этом прежде, чем я опоясался мечом.

Он до сих пор переживает давнюю неудачу, подумала я.

— Возможно, все не так трагично, отец мой. Разве любовь — не добро? Разве нелюбовь — не зло? Разве это не абсолютные величины?

Он вдруг встал и поклонился мне с трогательной, чуть траченной молью галантностью:

— Ваша красота — добро, моя сеньора. Ваша доброта и щедрость… и ваше милосердие. Мне кажется, что рыцарь, совершающий подвиги в честь столь прекрасной дамы, должен быть непобедимым.

И снова поклонился, подметая рукавом рясы цветочный орнамент на плитках пола.

Рано утром он ушел, увозя обещанную канистру солярки и оставив на краю фонтана увядающий белый цветок.

— Сеньора! Побежденный рыцарь у ворот!

Медленно, с подобающей случаю надменностью я вышла на крыльцо и остановилась, пораженная.

Весь двор был запружен повозками. Узлы и ящики, канистры и бочонки, овцы и мулы, и множество того, что Аманесер именовал емким словом «ресурсы». И среди этого великолепия — побежденный рыцарь.

Без доспехов, в простой дорожной одежде, он все равно был огромен. Возможно, он мог считаться переходным звеном от рыцаря к великану; такого я не решилась бы взвешивать — жалко весов. Да и не нужны были дополнительные измерения, чтобы узнать в нем, этом побежденном рыцаре, человека второго порядка.

У него были широкие скулы и высокий лоб с налипшими черными прядками. Правый глаз — карий, угрюмый. Левый — поврежденный: черная дыра с поблескивающим изнутри фотоэлементом. Мускулистые руки и плечи, мощный торс и узкие бедра. Левая нога отрублена по колено, из переплетения тканей и кабелей торчит сучковатая палка, небрежно обмотанная изолентой.

— Прекрасная донна Клара, — голос у побежденного рыцаря был под стать фигуре, низкий и раскатистый, — исполняя приказание Аманесера, рыцаря Рассвета, вызвавшего меня на честный поединок и одолевшего твоим именем, приношу к стопам твоим все имущество мое, а также самое жизнь. Распоряжайся ими, как сочтешь нужным!

И он поклонился, чуть менее грациозно, чем недавно монах, но это и не удивительно — с отрубленной-то ногой! За секунду до поклона он занес правую руку за голову, а потом, склоняясь, вытянул ее перед собой, будто предлагая мне что-то. И замер в таком положении. Совсем замер — так могут застывать только люди второго порядка.

Выждав минуту, я сошла с крыльца и, осторожно обходя лошадей и мулов, подошла поближе.

Я остановилась в шаге от побежденного. Он стоял, согнувшись чуть ли не вдвое, и в этом положении голова его была чуть выше моей головы. Он смотрел в землю; ко мне была обращена макушка под ежиком коротко остриженных, слипшихся волос. На ладони, обтянутой грубой боевой перчаткой, лежала маленькая вещь, о которой я уже догадалась.

Преодолевая невольный страх, я заглянула рыцарю в лицо. На висках его темнели круглые синяки. Правый глаз смотрел в пространство. На месте левого была абсолютная тьма. Ни один мускул не сокращался.

Контакты на висках, подумала я. Что с ним проделал Аманесер, прежде чем послать ко мне? Побежденный рыцарь стоял, склонившись в «поклоне верности» — жесте безграничной покорности и полного доверия, с которым люди второго порядка когда-то обращались к своим инженерам.

Я обошла рыцаря кругом. Разъем обнаружился за правым ухом. Вертикальный разъем, вроде как замочная скважина. Сейчас, согласно древней традиции, мне надлежит вставить чип на место и сказать побежденному, что его присяга принята.

Я снова обошла преклоненного — еще и еще. Слуги наблюдали за мной в священном ужасе. Мулы ревели, требуя воды и покоя.

Я протянула руку и вырвала чип из одетых в перчатку пальцев.

— На верстак, — скомандовала слугам, указывая на побежденного рыцаря. — Вынуть аккумулятор, да поживее!

Слуги повиновались.

Вечером того дня у нас уже была отличная дальнобойная пушка, способная снимать моховых звезд — да и вообще, кого бы то ни было — чуть ли не с вершины холма.

Я рассказывала Аманесеру обо всем, что происходило в доме. Не знаю, много ли он слышал — половинки мутного зеркальца плохо держали сигнал. Иногда я могла видеть рыцаря, как будто он был рядом, и слышала голос, произносящий мое имя. Иногда я видела только туман и слышала только атмосферные разряды.

Каждую ночь я оставляла свечку на окне — чтобы мой рыцарь мог увидеть ее издалека.

Побежденные приходили один за другим, порой каждый день, порой с интервалом в долгие недели. Среди разнообразных рыцарей и оруженосцев попадались колдуны — этих я выходила рассмотреть поближе. К сожалению (а может быть, к небывалому счастью), Аманесер жестко программировал их, прежде чем отправить ко мне: у всех, кого он присылал, имелись следы от контактов — круглые синяки на висках, иногда на лбу. Бедняги являлись — часто истощенные, забывшие о воде и сне, одержимые одним желанием — принести мне свою покорность вкупе с имуществом. Я отпускала их: мне стоило только сказать «Ты свободен», как осмысленное выражение возвращалось в их глаза. Но если кодовое слово говорил кто-то другой — или если мой голос оказывался охрипшим от фруктового льда, как это случилось однажды в полдень, запущенная Аманесером программа продолжала работать…

Когда пришельцы оказывались людьми из плоти, я всегда предлагала им помощь — услуги лекаря, еду и воду, кров на ночь. Они смотрели на меня с ужасом и почти всегда отказывались.

— Прекрасная донна Клара! Исполняя приказание Аманесера, рыцаря Рассвета, вызвавшего меня на честный поединок и одолевшего твоим именем…

— Прекрасная донна Клара! Исполняя приказание Аманесера, рыцаря Рассвета…

— …приношу к стопам твоим все имущество мое, а также самое жизнь…

— Прекрасная донна Клара…

Два раза на холме появлялись моховые звезды и один раз — костлявый аббат. Пушка работала безотказно. В поклаже одного из побежденных нашелся тюк великолепного табака — я выпускала колечки дыма и ждала, когда вернется Аманесер.

— Сеньора! Побежденный рыцарь… тьфу, это оруженосец… у ворот!

Я со вздохом поднялась с подушек. Заложенная Аманесером программа требовала, чтобы побежденный приносил свою верность лично мне. Передавать благосклонность через слуг было бесполезно и негуманно — рыцари, оруженосцы или колдуны продолжали стоять у порога под палящим солнцем, ожидая донну Клару собственной персоной. Один старый изможденный колдунишка, которого я заставила подождать каких-то полчаса, помер, едва получив свободу. Стоило мне отпустить его на все четыре стороны, как он облегченно вздохнул и рухнул в пыль…

А сегодня с утра припекало, как в аду. Я накинула кружевную мантилью и вышла на крыльцо чуть поспешнее, чем всегда.

Было тихо — если сравнить с тем тарарамом, который обычно поднимался всякий раз, когда в ворота стучал побежденный. На этот раз посреди двора стоял ровно один мул, нагруженный двумя тюками, а рядом с ним — человек первого порядка, тощий чернявый юноша со шляпой в руке.

Он не был запрограммирован — это я поняла с первого взгляда. Он был напуган, измучен, может быть, слегка побит — но у него не было ни синяков на висках, ни программы в мозгу. Поэтому при виде меня он не завел, как положено, «прекрасную донну Клару», а замер, разинув рот, будто от сильного удивления.

Я улыбнулась В отличие от всех побежденных чудовищ, вереницей проходивших через наши ворота, парень был хотя бы забавный.

Моя улыбка произвела поразительный эффект. Он издал гортанный звук — не то застонал, не то запел — и улыбнулся в ответ.

— Кто ты, путник? — спросила я насмешливо. — Что тебе надо?

— Вы Клара, — сказал он, все еще улыбаясь.

— Донна Клара, — автоматически поправила я. На его безмятежное чело будто набежала маленькая тучка. Он сдвинул пыльные брови.

— Прекрасная… донна Клара, как вы прекрасны!

И замолчал.

Его звали Диего, и ему довелось прослужить в оруженосцах всего три месяца. Его рыцарь был из людей первого порядка (из костей и мяса! — с гордостью повторял Диего) и большую часть времени проводил не в боях и не в дороге, а за обеденным столом. Пока ему попадались такие же умеренные, смирные рыцари, удавалось решить исход поединка с помощью игральных костей. Но в один несчастный день на перепутье он повстречался с Аманесером.

— Наповал, — рассказывал Диего, печально почесывая бровь. — Мой хозяин не успел даже охнуть, сеньора. Превратился в мешок с фаршем… а ведь собирался вечером гульнуть в трактире! Так и говорил: нынче вечером, Диего, мы с тобой погудим. А сеньор Аманесер копьем его — тресь! И все…

Одолев соперника, Аманесер приступил к инвентаризации его имущества. Оказалось, что инвентаризировать нечего: доспехи не заслуживают внимания, денег мало, а запас провизии давно нуждается в пополнении. Из всего, достойного быть принесенным к моим ногам, в распоряжении Аманесера оказались только мул и оруженосец.

— Ох и страшным мне показался ваш сеньор, — шепотом рассказывал Диего. — Я думал, он… ну прямо из преисподней, прости Господи, типун мне на язык. От его голоса у меня прямо… ну… не важно. Все внутри тряслось, вот. Он достал какие-то липучки и хотел уже ко мне прилаживать, но потом пожалел, видать. А дело было к ночи… место ровное… того и гляди, костлявый аббат какой-нибудь выскочит. Он огонь развел и рядом меч положил. Садись, говорит, не бойся. Я и сел. Он меня вяленым мясом угостил и стал рассказывать, донна Клара… о вас. Всю ночь — о вас. Какие у вас глаза. Какие волосы. Какие… ну… Я всю ночь, сеньора, был счастлив. Вот честно. Забыл про рыцаря своего неудачливого, про страх свой, про костлявого аббата. Все забыл. И я понял, донна Клара, я понял! Дон Аманесер — он непобедимый, сеньора, он против целого войска великанов может выходить, и… наповал! Наповал! — Диего размахивал воображаемым мечом, сосульки вьющихся темных волос мотались на светлом мальчишеском лбу. — Он всех там положит, потому что — во имя вас. Я теперь понимаю. Утром, когда он сказал: поедешь к донне Кларе, принесешь ей покорность, — я сказал: спасибо. Он, кажется, удивился.

Диего улыбался, смотрел без страха и даже без надлежащей робости. Нахальный сопляк; я видела, будто воочию, эту сцену: горящий костер… Аманесер… и как этот мальчишка его слушает. И как у них обоих горят глаза.

— Даже если бы он не велел мне и дороги не сказал, я все равно искал бы вас и в конце концов нашел. А что осталось после моего бедного господина не так много, так за это я к вам слугой наймусь, и без платы совсем, только кормите. Я все умею. Овец доить, масло сбивать, шкуры снимать, танцевать! Петь! Да на мне можно воду возить, только прикажите, я знаете, какой здоровый?!

Он перечислял свои таланты, заглядывая мне в лицо, будто пытаясь прочитать там подсказку. Будто сейчас я скажу: ну вот, в танцорах и водовозах мы нуждаемся больше всего.

Он замолчал, а я все еще улыбалась.

К чести Диего, он почти не попадался мне на глаза. Он делал все, что поручал ему дворецкий, скоблил и мыл, подавал и приносил — и при этом обожал меня издали, деликатно, не давая ни малейшего повода заподозрить его в назойливости.

А потом я нашла ему лучшее применение. Выдалась нелегкая ночь — моховые звезды, а потом еще какая-то новая дрянь, которой и названия, наверное, не придумали. Слава Богу, в нашей пушке был теперь аккумулятор от того мускулистого рыцаря, а то пришлось бы Аманесеру возвращаться на пепелище. И вот, когда я сидела на крыше с пушкой, трубкой и невеселыми думами, рядом появился Диего.

Этот парень был просто прирожденный канонир! Как-то само собой оказалось, что мне на дежурстве делать нечего — я могу идти отдыхать во внутреннем дворике, сидеть у огня или просто спать, пока Диего, верный мне, как собственное сердце, косит опасных гостей направо и налево. И затрачивает, между прочим, вдвое меньше энергии!

— Как тебе это удается? — спросила я утром, изучая отчет об энергозатратах, предоставленный пушкой. Диего скромно улыбнулся:

— Так ведь вашим именем, донна Клара. Разве нельзя?

Я сделала удивительное открытие — если прижать ладони к ушам, можно услышать далекий шум ветра… или моря? Диего, оказывается, видел море еще мальчишкой — помогал перегонять каких-то овец и случайно оказался в порту. Он не умел рассказывать — постоянно путался в словах и говорил не то, что надо, но я все равно сумела представить море — такое, как пустыня, до горизонта. И край его лохматится белым прибоем. А звук волн похож на тот, что слышится, если ладони прижать к ушам.

Он неплохо играл на гитаре. И время от времени говорил ни с того ни с сего что-то смешное, я долго не могла сообразить, как это у него получается. Знакомые слова в незнакомом сочетании — и ты уже покатываешься со смеху, сама не понимая, от чего. Поначалу я думала, это у него выходит случайно но нет, он нарочно веселил меня; бывали вечера, когда я всерьез умоляла его прекратить — у меня живот болел от смеха…

Сам он никогда не смеялся. Только улыбался краешками губ. Хитрый мальчишка.

Гость постучал в ворота за час до заката. Нельзя сказать, чтобы мне он очень понравился — долговязый, жилистый, с внимательным взглядом желтых совьих глаз, — но ведь не оставлять же человека на ночь без крова. Сожрут.

Его звали дон Сур, и был он, как выяснилось уже за ужином, странствующим рыцарем-магом. Голос его звучал мягко и вплетался в мысли вне зависимости от того, говорил ли он о погоде, нахваливал жареного поросенка либо пересказывал последние сплетни. Во всей его манере говорить, дышать, смотреть было что-то притягательное — и вместе с тем отталкивающее. Удивительно противоречивый субъект.

Потрескивали цикады. Журчал фонтан. После ужина, как водится, мы с гостем перешли во внутренний дворик и, не сговариваясь, вытащили трубки. Полускрытый розовым кустом, сидел на ступеньках Диего, наигрывал на гитаре деликатно, не привлекая лишнего внимания, в согласии с цикадами, фонтаном и моими мыслями.

Выпуская колечки дыма, я потихоньку разглядывала гостя. Нескладен и тощ, не поднимет, вероятно, самого легкого копья, путешествует в одиночку, без оруженосцев и слуг… Странствующий рыцарь-маг. Что же, он поражает противника молнией?

— Какой у вас, сеньора, удивительный дом! Эта башня, такая высокая, что видно издалека. Мавританский стиль?

— Возможно, — я улыбнулась.

— А на крыше у вас пушка, и это отчасти объясняет вашу удивительную отвагу — жить здесь, в этих пустынных местах, где даже днем погонщики оглядываются и трясутся, как зайцы. Вы отважны, одинокая сеньора.

— Я жду моего рыцаря, дон Сур, и буду ждать, сколько понадобится.

Перебор гитарных струн сделался чуть громче. Дон Сур улыбнулся странной улыбкой:

— Я не хотел бы повстречать вашего рыцаря на перекрестке двух дорог. А может, наоборот — хотел бы.

Выражение его лица не понравилось мне. Я отвела взгляд; Диего сидел в кустах, полураскрытый розовый бутон почти касался его лица. Он играл, не сводя с меня глаз. Я улыбнулась. Вдохнула душистый дым:

— Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, дон Сур… Чьим именем вы совершаете ваши подвиги?

Гость улыбнулся шире:

— У меня нет дамы сердца, прекрасная сеньора.

— Может быть, именем Господа?

Показалось мне — или в его улыбке мелькнуло презрение?

— Тогда, может быть, справедливость или иная какая-нибудь добродетель… Что придает вам силы?

Он выпустил дым, чуть вытянув губы. Сизый столб ушел по направлению к звездному небу:

— Справедливость, пожалуй.

Мне сделалось любопытно.

— Но позвольте, дон Сур, не так давно я принимала здесь монаха, и он утверждал, что во имя справедливости не одолеешь и комара. Простите мне эту простодушную метафору. Поскольку добро и зло в нашем мире потеряли очертания.

Он покачал головой:

— Сеньора, я совершаю подвиги не ради абстрактных понятий. Нет. Совершенно конкретная, легко определимая ценность — человеческая жизнь… Она священна. Она неприкосновенна. Представление об этом лежит в самом фундаменте мира. Все, что я делаю, совершается во имя жизни человека на земле.

Сделалось тихо. Даже цикады примолкли, а Диего, кажется, забыл, как перебирают струны.

— Я иду от селения к селению, — глаза на бледном лице дона Сура загорелись ярче полуночных звезд. — Я разыскиваю кладбища, или одинокие могилы на перепутьях, или просто кучи камней, под которыми сложил кости какой-нибудь погонщик. Богатство, сословная принадлежность не имеют для меня значения. Я вопрошаю мертвых известным мне способом, и я добиваюсь от них ответа на два вопроса: насильственной ли смертью они умерли? И если да — кто убийца? Они знают, сеньора, они всегда знают имя убийцы. Тогда я иду по его следу, настигаю и во имя жизни на земле — вспарываю брюхо.

Длинная рука с тонкими пальцами метнулась, как змея, повторяя то самое движение — «вспарываю брюхо».

— Вы некромант!

Мы обернулись одновременно. Диего стоял рядом, сжав гитару за гриф, как сжимают меч.

— Вы некромант, сеньор! — выкрикнул он снова. На щеках его горели красные пятна.

— Да, — с улыбкой подтвердил дон Сур. — И что из этого?

Его рука снова метнулась. Я ждала звука пощечины — но в нескольких сантиметрах от лица Диего ладонь дона Сура вдруг расплескалась, как масло, и толстой пленкой залепила юноше рот и нос.

Гитара упала на камни. Диего забился, пытаясь отодрать от лица то, что было рукой дона Сура; я сидела неподвижно, не отнимая трубки от губ.

— Это ваш слуга? — спросил рыцарь-маг как ни в чем не бывало. — Если ему позволено быть дерзким, я немедленно отпущу его. Так как, сеньора, ему позволено?

В голосе его, в улыбке была возмутительная двусмысленность. Сквозь пленку, облепившую лицо Диего, я видела, как парень задыхается.

Я выпустила колечко дыма — идеально круглое, застывшее в ночном воздухе дымное колечко.

— Дон Сур, — сказала я, и странно, что от звука моего голоса не покрылись инеем розы на кусте. — Вероятно, в тех краях, откуда вы прибыли, принято карать и миловать слуг в присутствии их хозяев?

— Сеньора?

— Вы не на улице, сеньор, вы у меня. Извольте отпустить его.

Последовала долгая секунда; дон Сур изучал меня, а я в этот момент испугалась. И страшно пожалела, что рядом со мной нет Аманесера.

Пленка, закрывавшая синеющее лицо Диего, неохотно сползла, собралась снова в форму человеческой кисти. Диего упал на колени, закашлялся, хватая воздух.

— Полагаю, он достаточно наказан, — сообщил дон Сур, массируя ладонь. И приношу вам свои извинения, донна Клара, — я в самом деле допустил некоторое, гм, самоуправство.

— Некромант, — прорычал с пола Диего.

Дон Сур поднял тонкую изогнутую бровь.

— Диего, — сказала я, стараясь не быть суетливой. — Ступай на кухню.

Он с трудом поднялся и ушел, ссутулившись, забрав гитару. Дон Сур затянулся; угольки в его трубке вспыхнули ярче, освещая длинное худое лицо, покрытый кожей череп.

— Ваши извинения приняты, — сообщила я холодно.

Он печально кивнул:

— Мне случалось встречаться с неприятием, с отторжением. Такова ноша, которую я по доброй воле взвалил на себя. Смертоубийство — тяжелый грех. Кара неизбежна. Когда люди осозна́ют это — убийства человека человеком прекратятся, и я наконец смогу уйти на покой. Но до того времени — а это ох, как долго — мне придется идти от погоста к погосту, поднимать их и поднимать, и допрашивать, и выслеживать. Вы знаете, сколько убийц в моей базе данных? — он коснулся лба кончиком бледного пальца. — Я не признаю срока давности — моя рука настигает даже умерших убийц. Они так удивляются.

— Вы человек? — спросила я. — То есть, простите, поначалу у меня сложилось впечатление, что вы человек первого порядка.

— Да, безусловно! — он энергично кивнул. — Я рожден от отца и матери, воспитан чернокнижником, и все мои магические умения — результат приобретенных знаний и многолетних упражнений. Я только немного расширил память, — он снова коснулся лба. — Для мага память — это очень важно, сеньора, вы понимаете?

Прошелся ветер, тронул верхушки кипарисов. Дрогнуло облако табачного дыма над нашими головами.

— Конечно, — сказала я. — Дон Сур, вы говорили, что хотели бы встретиться в странствиях с моим сеньором? Тогда запишите себе в базу данных: его зовут дон Аманесер, рыцарь Рассвета.

Мы с Диего никогда больше не вспоминали дона Сура. Как будто его не было.

Диего дежурил теперь на крыше каждую ночь — даже тогда, когда вечер обещал спокойствие до самого полудня. Я не пыталась прогнать мальчика с крыши — для него очень важно было ощущать себя полезным. Доказать свою доблесть — особенно после того, как его жестоко унизили в моем присутствии. Ради того, чтобы стать незаменимым, Диего готов был совсем не спать.

Чтобы успокоить мальчика и дать понять, что я по-прежнему высоко ценю его преданность, я показала ему мастерскую Аманесера. Великолепную мастерскую с многофункциональным верстаком, аналитической машиной и неизменной пивной кружкой у монитора (Аманесер любил прихлебывать пиво, сидя за работой, а после его отъезда кружка так и осталась на месте). Диего был потрясен — правда, у него обнаружилась плебейская привычка тыкать пальцем в экран, и только угроза немедленного выдворения из машинного зала приучила его держать руки за спиной.

— Донна Клара! Да ведь здесь все сокровища мира!

— Не все, Диего. В мире есть много сокровищ, которые только предстоит разыскать рыцарю Аманесеру…

— Что бы он ни искал, ему осталось совсем немного… ведь главное сокровище — вы — у него уже есть!

Он льстил, глядя в глаза, но делал это так искренне, что мне оставалось только смеяться.

— Донна Клара, эта машина может читать человеческие чипы?

— Еще как может, Диего.

— Ради всего святого, давайте посмотрим хоть один!

— Это не очень хорошо, Диего. Рыцарь Аманесер не одобрил бы. Да и откуда, скажите, взять человеческий чип? Разве что распотрошить кого-нибудь из слуг… Хотя нет, постойте.

Я порылась в ящике стола и вытащила коробочку, выстланную изнутри мягкой тканью.

— Вот, Диего. Этот чип принадлежал одному побежденному рыцарю, тому самому, который так любезно одолжил нам аккумулятор для пушки. Он лежит сейчас в подвале — рыцарь, я имею в виду — на случай, если понадобится еще какая-нибудь деталь… Почему ты погрустнел, малыш? Если бы не этот аккумулятор, мы все бы давно погибли — и я, и ты, и все слуги, лошади, мулы. Я уверена: этот рыцарь вовсе не так хорош, чтобы ради его жизни жертвовать всеми нами. Нет? Давай посмотрим.

Я подобрала подходящий разъем, вставила туда гребенку чипа и велела машине проанализировать. Прошла секунда, другая…

По экрану побежали строчки — машина сообщала основные параметры рыцаря, но как-то скомканно, телеграфным стилем, будто спеша перейти к чему-то более интересному. Мигнуло и погасло забытое имя инженера.

Экран потемнел. Из динамиков послышалось хриплое дыхание. Машина перешла к анализу глубинной сущности рыцаря, когда-то предложившего мне свой чип на обтянутой перчаткой ладони.

Экран медленно наливался светом. Открывалась чужая картина мира — четырехмерно, целиком, я смотрела сперва с любопытством, потом с удивлением, потом…

Кем-кем, вы сказали, был его инженер?!

В какой-то момент мне захотелось остановить анализ, выдернуть чип из разъема, ударить туфлей по монитору, хоть что-нибудь сделать. Но я сидела и смотрела. А рядом был Диего и тоже сидел, и смотрел на все эти набухания и расслабления, ритмичные судороги, влажные прикосновения и сладкие подергивания — в то время как перед нами были, по-видимому, воспоминания младенчества! Носитель чипа видел мир не глазами, но половым органом. Тополя у дороги вызывали у него ревность, а колодец — приступ сладострастия; увиденная сразу, в комплексе, его картина мира могла вызвать восторг — или тошноту. Мне показалось, что сеанс длился полчаса — на самом деле это была минута, ну, может быть, полторы. Машина запросила подтверждение на подробный анализ, тогда я подняла руку и кликнула на «прекратить». Вот и все.

Диего был… нет, даже не красный. Он был такого цвета, что я испугалась, не хватит ли eгo удар.

— Да он развратник, наш побежденный рыцарь, — сказала я и не узнала своего голоса. — Прости, Диего, я… не знала!

И натужно рассмеялась.

Диего смотрел на меня, и темно-бордовая краска все не сходила с его лица.

— Я велю выкинуть его из ящика со стружками, где он хранится, и тащить на веревке за лошадью, пока не размажется по земле! — сказала я, вдруг впадая в бешенство. За то глупое положение, в которое он меня поставил. — Диего, мальчик мой, прости. Если бы я только могла предположить!

— Н-ничего, — сказал он беззвучно. — Он… это ведь… то, что в него вложено… он такой…

Он по-рыбьи захлопал губами, пытаясь что-то еще объяснить, а я смотрела на него и боролась с желанием треснуть по черноволосой голове тяжелой кружкой из-под пива.

В конце концов рассмеялась совершенно искренне. А что было делать?

Каждую ночь я оставляла свечку на окне. Каждый вечер я смотрела в свою половинку зеркала, надеясь увидеть хоть отблеск, хоть силуэт. Каждый побежденный приносил мне, кроме покорности, еще и письмо от моего рыцаря. Я заучивала их наизусть и повторяла про себя строчку за строчкой — укладываясь спать, глядя в темноту, засыпая.

Однажды в ворота постучал оруженосец, сопровождаемый целым обозом: телеги, лошади и мулы тянулись по дороге на полкилометра. Слугам пришлось побегать, прежде чем имущество побежденного было сгружено с телег и перетащено во двор. На широком дворе после этого не осталось места, где бы упасть маслине.

Здесь были приборы и предметы, о назначении которых я имела только смутное представление. Были контейнеры, помеченные знаком «радиационная опасность». И было деловое письмо от Аманесера — едва ли не первое деловое письмо с того дня, как оборвалась связь.

Любимая, — писал рыцарь Рассвета. — Наконец-то среди гор хлама мне удалось найти кое-что, достойное внимания. Прошу тебя: возьми чип в золотой шкатулке и поставь этому болвану, оруженосцу, который передаст письмо. После этого покажи ему мастерскую. Он сам рассортирует все, что привез. Да: если он попросит допуск в башню — пусти его. Это совершенно безопасно, к тому же избавит тебя от хлопот с железяками. Да: называй его Синко.

Люблю.

Аманесер.

Постскриптум: если разъем его чипа не совпадет с тем, что в золотой шкатулке — ты уж придумай переходничок, любимая. Это не должно быть очень сложно.

Оруженосец — одет по-мавритански, грязный тюрбан на бритой голове — стоял в поклоне, протянув руку к тому месту, где я была в момент принесения им клятвы. На ладони — обнаженной, без перчатки — лежал чип, похожий на шуруп.

Я велела разыскать золотую шкатулку. То, что в ней лежало, имело разъем, как гребеночка.

Я вздохнула.

Аманесер всегда забывал, что у меня руки приспособлены только для вышивания.

Синко оказался странным человеком. Вероятно, тот чип, который мы вместе с Диего и дворецким в конце концов подогнали под его бритую голову, был ломаный, кустарно переделанный на примитивной аппаратуре — Синко ходил, подволакивая ногу, а иногда замирал посреди движения и так стоял минуту или две, будто вспоминая, что он здесь делает. Из тюрбана своего он соорудил головную повязку, на которой написал цифру пять, и так и бродил по дому, пугая слуг. Он плохо слышал, плохо видел, часто не понимал обращенных к нему слов и занят был только одним: рассортировывал приборы и материалы, привезенные с последним обозом. Он не ел, не пил, не реагировал на наши просьбы поддерживать в должном виде свою биологическую составляющую. Он соединял контакты, тестировал системы и задавал аналитической машине долгие задачи, в которых ни я, ни Диего, ни дворецкий не понимали ни символа.

Прошла неделя, и Синко справился, очевидно, с первой частью своей миссии. Потрогал лоб с нарисованной пятеркой, вздохнул и перезагрузил машину.

— Я отдохну, — сказал он мне. — Будьте добры, разбудите меня, когда придет новая работа от дона Аманесера.

Забившись в угол мастерской, он лег на какие-то тряпки и моментально заснул, подтянув колени к животу.

Диего долго смотрел на него. Диего испытывал к мавру необъяснимую симпатию — несмотря на то, что Синко никак не мог запомнить имя юноши и вообще был равнодушен ко всему на свете, кроме своей работы. И сейчас, когда бритоголовый залег в спячку, Диего даже скамеечку подтащил поближе — сидеть и смотреть, как он спит.

— Донна Клара, — сказал Диего, когда я пришла звать его обедать. — А давайте… давайте его чип посмотрим, а?

— Донна Клара! Побежденный рыцарь у ворот!

Осталось всего несколько стежков — и на полотне расцветет хризантема.

— Донна Клара!

Я со вздохом отложила пяльцы. Воткнула иголку в подушечку. Вышла на крыльцо, оступилась, ухватилась за перила, чтобы не упасть.

На пятачке перед воротами, на площадке голой земли, вытоптанной ногами побежденных, стоял дон Сур — высокий, нескладный, с длинным белым лицом. Вместо правой руки с его плеча свисала черно-серая упругая сопля — будто капля застывшего битума.

— Прекрасная донна Клара, — выговорил дон Сур, мертво глядя мне в глаза, — исполняя приказание Аманесера, рыцаря Рассвета, вызвавшего меня на честный поединок и одолевшего твоим именем, приношу к стопам твоим все имущество мое, а также самое жизнь. Распоряжайся ими, как сочтешь нужным!

И левой рукой протянул мне нечистую тряпицу, завязанную в узелок. Из узелка выглядывал краешек бумаги.

Я спустилась с крыльца и подошла ближе.

От рыцаря-мага пахло гнилой капустой. На висках темнели черные синяки. Желтые совьи глаза тускло смотрели мимо меня.

— Значит, вы все-таки повстречались, — сказала я. — Ваше желание исполнилось, дон Сур…

Некромант не ответил.

Превозмогая брезгливость, я взяла подношение из его руки. Рядом очень кстати оказался Диего, он развязал узелок и с поклоном протянул мне содержимое — лист бумаги и маленькую плату с грязными отпечатками пальцев.

Любимая, — писал Аманесер. — Каждый день приближает нашу встречу. Каждая минута ведет меня к тебе… Прости, что посылаю тебе это ничтожество. Мне показалось, ты говорила о каком-то некроманте, встревожившем тебя. Если это тот самый — я рад. Правда, у него нет ничего, кроме нескольких ячеек памяти — но ты, если пожелаешь, можешь поискать им применение. Например, навесить их на пушку и попробовать какую-нибудь баллистическую программу. А если тебе лень с этим возиться — отдай плату Синко, он куда-нибудь ее приспособит.

Люблю.

Аманесер.

Я выбросила плату в сточную канаву. Вместе с базой данных на тысячи тысяч убийц.

Вечером того же дня мы с Диего сидели не во внутреннем дворике, как обычно, а в мастерской. В углу дремал Синко; после того, как мы вернули его плату на место, он спросил сонным голосом: «Приказания от господина Аманесера?» — и, получив отрицательный ответ, снова заснул.

На Диего огромное впечатление произвел визит побежденного некроманта. Он не хотел этого показывать, но радость и гордость прямо-таки распирали его.

— Как? — спрашивал он в двадцатый раз. — Нет, но как? Это был очень сильный колдун, я не хотел пугать вас, донна Клара, но это было прямо чудовище какое-то, а не колдун!

Еще бы, думала я с улыбкой. Тебе для самоуважения просто необходимо считать, что он был сильнее всех на свете. Он, о котором Аманесер пишет небрежно, вскользь: «Прости, что посылаю тебе это ничтожество…»

И, будто прочитав мои мысли, Диего с благоговением прошептал:

— Он всемогущий, сеньора. Он…

И перевел взгляд на спящего Синко.

Накануне мы все же поместили его чип в машину, и увиденное поразило нас обоих. Создавалось впечатление, что поверх личности умелого мастера-аналитика безжалостно, но очень точно набита сетка привнесенных мотиваций. Что это за мотивации, мы могли только гадать; прошлое Синко было блокировано и полностью отрезано от сознания — мы сумели только вычислить, что в предыдущей жизни носитель чипа не был ни мавром, ни рыцарем. Будущее Синко оказалось очень близким и совершенно определенным: все мотивации сходились, как ниточки, в одной точке, за которой не было ничего.

Конечно, у нас с Диего не хватило умения, чтобы проанализировать чип подробно, но мы оба поняли: человек, способный практически «на коленке» производить подобные метаморфозы с людьми второго порядка — чудотворец и гений. Мне даже стало немного страшно: получается, я совсем не знала Аманесера.

В тот вечер между половинками зеркала вдруг наладилась ясная, почти безотказная связь. Лунный свет лежал на опущенном забрале, Аманесер смотрел на меня, покачиваясь в седле, и я говорила, изливая сердце, минуты три, не меньше.

Ответ его был различим, несмотря на треск и помехи:

— У нас еще будет время, чтобы узнать друг друга. Длинная жизнь. Мы каждый день будем разгадывать загадки и не узнаем всего. Так и не узнаем…

Судя по голосу, он улыбался.

Вышивая на пяльцах, я спрашивала себя: а что такое я? Какую загадку я могу предложить Аманесеру, который знает все?

Я оставила рукоделие и подошла к зеркалу. Все говорят, что я прекрасна; наверное, это в самом деле так. У меня тонкое лицо, гладкое, как мрамор, подсвеченное изнутри теплым румянцем. У меня золотые волосы до пят и голубые глаза.

Я умею наводить пушку и немного разбираюсь в технике, совсем немного. Я отлично умею вышивать… а больше ничего. Нет, вру — еще я танцую, умею петь: голос слабенький, но мелодичный, и я способна повторить самую сложную мелодию с первого раза…

Я женщина.

Достаточно ли этого, чтобы каждый день задавать загадки такому человеку, как Аманесер?

Диего тренировался в стрельбе из лука. Я подошла неслышно и наблюдала, не выказывая своего присутствия.

Перед каждым выстрелом он закрывал глаза и что-то шептал. Иногда его стрела попадала прямо «в яблочко» — такой выстрел сделал бы честь любому мастеру. Но чаще стрелы уходили мимо, выше и ниже, откалывали щепки от края мишени и ранили окрестные стволы. Диего закусывал губу и снова поднимал лук; ни одного выстрела, характерного для упорного новичка. Он стрелял либо как снайпер, либо как криворукий погонщик мулов.

— Диего!

— Сеньора? Простите, я всего лишь…

— За что ты извиняешься?

Он быстро снял тетиву — как будто боялся, что я попрошу дать пострелять. Спрятал лук за спину:

— Извините, сеньора, мне еще надо стрелы собирать.

— Диего, ты ведь ни в чем не виноват… Почему ты краснеешь?

Он совсем смутился:

— Я… я хочу быть рыцарем, донна Клара.

— И прекрасно!

— Но я не знаю, во имя чего, понимаете? Настоящие подвиги совершает только тот, чьи намерения… чьи мотивации, понимаете?

— Конечно.

— Я пытался… разное. Например, во имя дружбы. У меня был друг в детстве, его потом бык забодал. Во имя счастья всех людей… ничего не получается! Если я с такой мотивацией выйду на дорогу, меня же первый встречный наденет на копье, как бабочку. А…

Он запнулся.

— Понимаю, — сказала я медленно.

Он покраснел еще больше. Вытер нос тыльной стороной ладони.

— Два рыцаря не могут сражаться именем одной дамы. Я знаю. Если рыцарь хочет получить право сражаться за сеньору, которая уже отдала свое сердце другому, он должен вызвать ее рыцаря на поединок. Я знаю закон.

— Диего, милый, — сказала я. — Не вызывай Аманесера. Мне будет очень жаль тебя, поверь.

— Правда? — тихо спросил он.

— Ну конечно.

Он вдруг улыбнулся. Смущение, робость, чувство вины слетели с него, как шелуха, он выпрямился, поднял острый подбородок, и я впервые увидела, что он выше меня на голову.

— Спасибо вам, донна Клара. Мне придется выбирать. Либо я никогда не опояшусь мечом, либо я вызову все-таки на поединок дона Аманесера. Знаете, я страшно ему благодарен. Если бы он не убил моего бедного сеньора, я никогда не узнал бы… прожил жизнь — и не узнал бы, что вы есть на свете. Конечно, грустно будет, если… когда он меня проткнет копьем, но ведь и справедливо, и… красиво! А может быть…

Его лицо изменилось. Только что передо мной стоял влюбленный мальчишка — и вдруг мужчина, ждавший своего часа, рывком перехватил управление в его лохматой голове.

— Донна Клара, — сказал Диего неожиданно низким хрипловатым голосом. — Конечно, дон Аманесер непобедим. Но ведь и я стану сражаться вашим именем! А я, может быть… донна Клара, ведь моя любовь не слабее, чем у дона Аманесера! Я бы вышел с ним на поле не для того, чтобы погибнуть за вас. А для того, чтобы жить. Донна Клара, вы разрешите мне хотя бы попробовать?

Он протянул руку.

Следовало остановить наглеца раньше. Я сама виновата — была к нему слишком добра. Слишком многое позволяла. А теперь придется проявить жестокость.

Я отправлю его прочь. С позором выставлю за ворота. Я велю вышвырнуть его с крыльца вниз головой.

У него была жесткая, неожиданно волевая ладонь. Некстати вспомнилось, как мы вместе просматривали чип побежденного рыцаря-сладострастника, донора аккумулятора для пушки.

Почему он должен расплачиваться за мои ошибки? Надо просто сказать ему — мягко, — чтобы не зарывался. Сказать сейчас!

Он легонько сжал мою руку. Горячая. Сильная. Умная ладонь. Мурашки побежали от его руки — по моей, выше и выше…

— Донна Клара! Ради вас. Вашим именем. Всегда.

Я заперлась в своей комнате и не вышла к ужину. Я вышивала цветущее апельсиновое дерево, это была очень тонкая работа, очень кропотливая — стежок за стежком. Болели глаза, и очень болели натруженные пальцы. Я вышивала при свечах, не поднимая головы, до рассвета; всякий раз, когда я пробовала остановиться и отдохнуть, из темноты ко мне являлось разгоряченное лицо Диего с прилипшими ко лбу темными прядками, с горящими глазами, с мягкими влажными губами. Тогда я принималась шить вдвое прилежнее — стежок за стежком.

Под вечер мутное зеркальце вспыхнуло, отражая нездешнее пламя. Вместо Аманесера на меня глянула женщина — мне пришлось мысленно собирать ее лицо из осколков. В маленьком зеркальце помещался либо черный глаз с красной искоркой, либо уголок изогнутого рта, либо половинка носа с раздувающейся ноздрей.

— Он мой! — с торжеством кричала женщина, и в зеркале колебались ее волосы, черные и скрученные, как проволока. — Теперь он мой! Приди и возьми его, донна Клара, возьми своего рыцаря Рассвета, приходи в Замок Источника, спляшем вместе!

И заливалась хохотом, от которого у меня во рту становилось кисло.

Я придавила зеркальце подушкой — новой информации оно дать не могло, а хохот колдуньи деморализовал меня. Несколько минут ушло на то, чтобы умыться, причесаться и взять себя в руки; потом я поднялась на крышу, где вот уже вторые сутки безвылазно жил Диего.

Увидев меня, он испугался. Наверное, решил, что я пришла выгонять его, и так покорно и безнадежно глянул снизу вверх, что, будь я в самом деле настроена решительно — от этого взгляда ослабела бы.

— Диего, с Аманесером беда, — сказала я и описала все, что видела в зеркальце.

Он сразу же выпрямился, губы сжались в линию, в глазах появился металлический блеск.

— Я иду, донна Клара. Я знаю, как найти Замок Источника. Это донна Фуэнте, колдунья, у нас в поселке про нее каждый ребенок знает. Я уже иду.

— Диего! — я схватила его за рукав. — Это безумие! Донна Фуэнте сварит тебя, как цыпленка, ты не спасешь Аманесера и погубишь себя!

Я говорила как раз то, чего не следовало говорить. Он крепче сжал губы и осторожно высвободился:

— Донна Клара, я должен.

— Она же баба! — крикнула я. — Против любого рыцаря, даже и колдуна, у тебя был бы шанс, но она баба, и…

Я умолкла. Диего смотрел на меня, медленно бледнея.

— Это я виноват, — сказал он с таким ужасом, что у меня замерз кончик носа. — Это моя вина, донна Клара. Я пожелал, чтобы вы изменили рыцарю хотя бы в мыслях… И его сила предала его. В его броне появилась трещина, а донна Фуэнте как раз и подстерегает тех, кто оступился.

— Не забывайся, Диего! Я не изменяла моему рыцарю… даже в мыслях!

— Тогда почему вы не приказали убить меня? Или хотя бы выгнать из дома?

Я молчала. Звездное небо медленно проворачивалось над моей головой.

— Теперь вы видите, что я должен, — тускло сказал Диего. — Умереть за него, раз уж не получилось за вас. Пусть в позоре, но не мы ведь выбираем, как.

Я схватила его за плечи и развернула к себе:

— Ты не должен умирать, Диего. И я не намерена умирать. Я хочу исправить… спасти Аманесера. И ты должен мне помочь.

— Как? — спросил он безнадежно.

Я выпустила его. Медленно обошла пушку. Вытащила из-за пояса универсальную отвертку и, подсвечивая себе фонариком, склонилась над аккумуляторным гнездом.

Он лежал на верстаке. Остатки одежды с него срезали: он был мускулист и упруг, несмотря на много месяцев в подвале, в ящике со стружками.

— Нога, — тихо сказал Диего. — Глаз… На восстановление одной только ноги уйдет месяц, не меньше.

— Неужели ты думаешь, Диего, что для его миссии ему нужен глаз? — спросила я сквозь зубы. — Ты же видел этот чип!

Диего покраснел.

— Расскажи мне о донне Фуэнте, — сказала я, загружая машину.

— Она живет в Замке Источника. Во дворе замка в самом деле есть родник. Чистый источник, волшебный. Он лечит любые раны, исцеляет даже смертельно больных, но при одном условии. Человек, пьющий воду из источника, должен верить, что он бабочка.

— Что?

— Искренне верить, донна Клара. За все время существования источника — а это столетия — известно только несколько случаев исцеления. И спасенные потом всю жизнь летали, размахивая руками, с цветка на цветок…

— Это ужасно, — я установила чип в разъеме.

— Эта донна Фуэнте… она любит глумиться.

— Зачем ей пленники?

— Затем, — грубовато ответил Диего.

Я пропустила дерзость мимо ушей. На экране передо мной вертелась четырехмерная схема чипа; я пыталась сосредоточиться, но все равно ничего не могла понять. В какой-то момент опустились руки — то, что Аманесер мог сделать «на коленке», я не сумею даже с помощью машины.

— Надо забить первую и последнюю ячейку, — сказал Диего, встав за моей спиной. — Как-то так… детерминировать… перемешать любовь и смерть, понимаете? Донна Фуэнте никого не пропустит, а тут такой красавец — он должен сработать, как мина.

— Донна Фуэнте — человек первого или второго порядка?

— Никто не знает! Она носила разъем на лбу, а потом оказалось, что это диадема.

Я вспомнила ее издевательский хохот. Поежилась. Плотнее закуталась в мантилью.

— А вот тут… — Диего полез в монитор пальцем. Я сильно ударила его по руке, он зашипел от боли и убрал руки за спину. — Я хотел сказать, что, может быть, запрограммировать его просто на измор? Аккумулятор у него здоровский… он может ее как взять в объятья, так и… не выпускать. Если она первого порядка, то умрет от жажды или сердечного приступа. Если второго, то ее может в какой-то момент закоротить.

— Она колдунья.

— Она прежде всего баба! Вы же сами говорили.

Я поморщилась. То, что еще четверть часа назад казалось мне верным шансом, теперь уплывало из рук, оборачиваясь несусветной глупостью.

— Технически это возможно, — бубнил у меня над ухом Диего. — Если даже Синко… Синко!

Я не успела оглянуться, а он уже расталкивал спящего мавра.

— Синко! Синко, вставай! Есть работа!

— Приказ от сеньора Аманесера?

— Да! Именно приказ! Иди сюда, вот…

Синко подошел к монитору. Он сильно исхудал, одежда болталась на нем, сквозь прорехи проглядывало иссохшее коричневое тело.

— Хочешь есть, Синко? — спросила я.

— А? Что? Нет, спасибо, сеньора. Где работа?

— Вот! — Диего ткнул пальцем в монитор, и на этот раз я не стала его останавливать. — Надо тут прошить один мотивчик. Сможешь?

Этот не стал отказываться от еды. Все биологические процессы протекали в нем с повышенной интенсивностью — за те несколько часов, что прошли от установки чипа до завтрака, на гладких щеках рыцаря появилась щетина, и он потребовал у слуг бритвенные принадлежности.

Волосы на его голове по-прежнему торчали ежиком. Левый глаз был закрыт аккуратной повязкой, но мне хватило и правого, карего, чтобы ощущать себя неловко. Рыцарь не сводил взгляда с моего лица, а я не осмеливалась — стыдилась? — посмотреть в ответ.

У него была мягкая улыбка, немного неестественная. Безукоризненные манеры. Тяжелые руки, порхающие над столовыми приборами, как птицы. Плоские чистые ногти.

— Что вы так смотрите на меня, молодой друг?

Диего и в самом деле таращился, забыв о приличиях.

— Давным-давно мне снилось, что я сижу за столом в обществе дамы, чья красота забивает дыхание, и странного юноши, который меня разглядывает… Вы верите в предначертание, сеньора? Я фаталист. Все подвиги, совершенные мною на полях и на перекрестках, все убитые колдуны и великаны — дань Судьбе, которая издавна благосклонна ко мне… Только однажды я встретил рыцаря, который был сильнее Судьбы. Потому что им двигала Любовь…

Он вытер губы салфеткой. Даже сидящий, он был много выше и Диего, и меня.

— Благодарю вас, сеньора, за прием и за угощение, однако солнце уже высоко, и дорога ждет меня…

Я вышла проводить его на крыльцо. Почти не хромая, он подошел к высокому гнедому жеребцу, уже оседланному и снаряженному, готовому в дорогу.

— Сеньора… я благодарен Судьбе за счастье увидеть вас. Благословен рыцарь, совершающий подвиги вашим именем. Я не знаю своей новой участи… но мне кажется, она близка. Прощайте!

Он вскочил в седло. И, обернувшись, вдруг подмигнул своим единственным глазом — сверху вниз:

— Не думайте, что вы в чем-то передо мной виноваты… Это Судьба.

И направил коня на дорогу.

Девять дней зеркальце оставалось темным.

Девять ночей Диего сидел на крыше, сшибая моховых звезд и «огненных мулов». В пушке стоял теперь аккумулятор Синко — этот был меньше, чем источник питания от рыцаря-фаталиста, но куда лучше, чем старый пушечный аккумулятор.

— Он все равно спит, — сказал Диего, с сожалением глядя на мавра. — А так он заснет чуть крепче, вот и все.

Девять дней мы сами жили, как во сне. И мне, и Диего было ясно, что если наш план сорвется — Аманесера не спасет уже ничто.

Я держала голову высоко — так высоко, как только могла. Мне казалось, что слуги шепчутся за спиной. Мой рыцарь попал в капкан донны Фуэнте — и виной этому была его дама, она и больше никто. Так, мне казалось, шепчутся служанки.

Я велела поставить кресло в гостиной перед парадным портретом Аманесера. Рыцарь Рассвета стоял, опираясь на копье, в полном боевом облачении, с опущенным забралом шлема. Я сидела перед ним, вышивая олеандры, собирая слезы в маленький сосуд, висящий на шнурке у меня на шее.

На десятый день зеркальце засветилось. Я увидела отблеск костра на панцире, забрало темного шлема и ущербную луну в небесах — ту же луну, что висела сейчас над нашими головами.

— Я снова свободен, — сказал Аманесер. — И я люблю вас, донна Клара. Ждите.

Диего избегал меня. Не смешил, не восхищался, не улыбался, глядя в глаза. Порывался даже уйти — но не ушел, дворецкий заваливал его поручениями — и он делал все, даже самую грязную работу. А по ночам сидел на крыше рядом с пушкой.

Он начал курить. Раздобыл где-то трубку. Курил плохой табак, который покупал у слуг. Кашлял, смахивал слезы с глаз и снова курил.

Однажды ночью я поднялась на крышу. При виде меня Диего едва не проглотил свою трубку.

— Сеньора…

Я опустилась рядом.

— Диего… Для того, чтобы быть верной моему рыцарю, мне вовсе не нужно играть с вами в прятки. Аманесер здесь, — я прижала руку к груди. — Моя любовь к нему — как восход солнца… разве можно оскорбить восход? Разве можно его принизить?

— Но сеньора, мне показалось…

— Я верна моему рыцарю так совершенно и полно, что с благодарностью принимаю и ваши чувства. Настоящая любовь не может унизить или оскорбить. А донна Фуэнте — в самом деле опасная колдунья, и ведь мы знаем, что наидоблестнейший рыцарь однажды может потерпеть поражение… Вы доказали свое благородство, Диего. Давайте снова будем друзьями.

Он молчал.

Была безлунная, спокойная, тишайшая ночь. Над крышей и над башней, над фонтаном во внутреннем дворике и над нашими головами лежало звездное царство — россыпь жемчуга на черном бархате. Звезды мерцали в остывающем воздухе.

— Смотрите, — я протянула руку. — Видите, вон та розоватая звезда?

— Вижу…

— Рядом с ней, левее… Звезда не такая яркая, но это любимая звезда Аманесера. Она называется Тэмма.

— А у нас в поселке, — он наконец-то улыбнулся, — ее зовут Хвостик. Потому что все созвездие — видите, три звезды, еще две крестом и те четыре звезды — называется Песья Случка. Я прошу прощения, сеньора, но оно в самом деле так называется. А то, что прямо у нас над головами — четыре звезды полукругом, — это Гребень…

Я улыбнулась в ответ. Поселяне называют звезды в меру собственного разумения — но куда им до рыцаря Аманесера, у которого в машине стоит астрономическая программа под названием «симулятор Вселенной»…

— Тэмма — это красиво, — тихо сказал Диего. — Но на его месте я назвал бы ее Клара… Ой, извините, сеньора. Я лучше буду молчать.

В ворота постучал испуганный пастушок лет тринадцати. Он затравленно оглядывался, просил пить и бормотал насчет коровы, которую потерял, и что за это его убьет хозяин. Слуги уже готовы были пустить парня в людскую поесть, попить, отдохнуть. Хорошо, что рядом случился Диего и принудил дворецкого поставить пастушка на весы.

Боже мой! Этот тощий оборванец весил, как цельносвинцовый. Я прибежала на крик дворецкого; слуги и служанки разбегались, кто куда. Пастушок стоял среди двора, дергал плечом, шмыгал носом и тупо ныл про корову и про хозяина, который убьет. Диего перехватил меня в дверях:

— Не подходите к нему. Это бомба.

Я присмотрелась. Парень выглядел совсем как настоящий, и если бы не повторяющиеся движения — дерг-шмыг-дерг — и не искусственные закольцованные фразы, я тоже сочла бы его испуганным подростком.

— Назад! — кричал дворецкий, наступая на пастушка с рогатиной. — Назад, отродье! Уходи, откуда пришел!

Парень смотрел сквозь него мутными голубыми гляделками и причитал о потерянной корове.

Дворецкому, конюху и Диего пришлось объединить усилия, и втроем они вытолкали пастушка за ворота. По дороге пылило стадо; конюх побежал навстречу, размахивая руками, веля остановиться, свернуть…

Дворецкий малодушно бежал. Диего оттирал пастушка с дороги; я наблюдала за ними в прицел пушки. Мутная оптика давала тем не менее возможность увидеть все в деталях — разевающийся рот пастушка: «Хозяин… убьет…» Капли пота на висках Диего. Поднимающуюся над дорогой пыль — стадо было все ближе…

— Заворачивай! — кричал Диего погонщикам. — Заворачивай! Бомба!

Стадо лилось, как тяжелая вода, и не было силы, способной остановить его в несколько секунд. Диего встал перед пастушком, расставив руки — будто старший брат, готовый защищать младшего от потока рогатой скотины, от всех этих бурых и рябых, красноглазых, бездумно топочущих копытами и роняющих в пыль лепешки.

Стадо обтекало их, как речка — скалистый остров. Погонщик крикнул, даже замахнулся кнутом, но конюх перехватил его руку.

Диего стоял между стадом и смертью, и черные волосы его медленно седели от оседающей пыли.

— …я не знаю, сеньора, откуда они берутся. Откуда берутся моховые звезды или костлявые аббаты? У них, этих ходячих бомб, даже чипа нет… У них ничего нет. Если бы рвануло, сеньора, ничего бы не осталось, только яма. Мы с конюхом радиацию померили на том месте, где он стоял… Пресвятая дева Мария! Пришлось песком закидать.

Снова была ночь. Мы сидели на крыше; от горизонта до горизонта тянулась тишина — ни цикады, ни сверчка, ни шелеста листьев. Даже фонтан во внутреннем дворике молчал.

— Спасибо, Диего. Может быть, ты спас нас всех… И дона Аманесера.

— Сеньора, нет! Я бы не смог спасти. Я только смотрел, чтобы на него не наступила корова. А если бы он вздумал рвануть — как бы я его удержал?

— «Вздумал»? Разве они думают?

— Конечно, нет. Им нечем думать. Это я просто так сказал.

Над горизонтом поднялась луна — вылезла, как головка новорожденного, наполовину.

— Диего… Тебя ведь родила человеческая женщина?

— Да, я совсем простой, — он улыбнулся. — Совсем такой, как есть. Братья, сестры, дядька — золотая душа, зато тетка злющая, скупая… и красавица. Однажды выглянула из окна, так три дня собаки брехали!

Его белые зубы поблескивали в полутьме. Я заставила себя отвести глаза.

— Сеньора, — сказал он серьезно и тихо. — Я давно хотел спросить. Рыцарь Аманесер… Он дал обет никогда не снимать шлема?

Я молчала.

— Тогда, когда он рассказывал о вас… Он всю ночь просидел у костра в доспехах — и даже не поднял забрала. Я ни разу не видел его глаз. И на портрете в гостиной он тоже в закрытом шлеме. Я подумал — может быть, он дал обет?

Луна поднялась выше. Залила оливковую рощу желтым масляным светом.

— Простите, ради Бога, если я что-то не то сказал…

— Нет, Диего… Просто рыцарь Аманесер — он…

Луна вдруг погасла. Все небо из черного, звездного сделалось темно-красным. Там, где недавно была луна, осветился яркий полукруг — как будто новое солнце.

Вероятно, тот пастушок нашел-таки свою корову.

— Донна Клара! Побежденный рыцарь у ворот!

Они приходили едва ли не ежедневно, и каждый приносил и привозил с собой целую гору хлама. Там было все — мотки веревки, бутыли с маслом, гвозди, шурупы, цинковая проволока, ампулы без маркировки, непонятные мне узлы, механизмы, агрегаты. На одной телеге валом лежали детали с торчащими контактами, деформированные, оплавленные, будто вырванные откуда-то с мясом. Каждая деталь была завернута в отдельную тряпицу, обвязана ленточкой и снабжена кожаным пронумерованным ярлычком.

— Боже мой, — причитал Диего, перебирая эти узелки. — Потроха от великана. Не иначе наш рыцарь Рассвета великана завалил!

Синко, еще более исхудавший, похожий теперь на ходячего мертвеца, хлопотал в мастерской и в башне. Мы поставили ему новый аккумулятор от какого-то незадачливого оруженосца.

Я знала, что возвращение Аманесера очень близко. Я жду его и буду ждать, сколько понадобится — неделю… От силы две…

В последние дни я редко видела Диего. Он уходил на рассвете, слонялся по дальним поселкам, иногда приносил обрывки новостей: поток беженцев из пострадавшей от взрыва провинции наконец-то иссяк. Овцы болеют неизвестной болезнью. Ожидается небывалый урожай апельсинов…

Аманесер приближался к нам с востока. Это легко было определить, проследив пути побежденных; я взяла за обычай подниматься на башню каждое утро и каждый вечер. Отведя с лица вуаль, смотрела на восток.

Дороги были пусты. Но я знала, что каждую минуту вдали может показаться едва заметная точка и, приблизившись, оказаться рыцарем в доспехах, верхом на огромном черном коне.

Башня чуть заметно сотрясалась. В ее узком, как шахта, подвале хозяйничал Синко.

— Я пришел попрощаться, донна Клара.

Он стоял очень серьезный, в дорожной одежде, с узелком в опущенной руке.

— Я долго думал и принял решение. Не мне посягать на великую любовь рыцаря и его Дамы. Не мне становиться между светлой донной Кларой и ее Аманесером. Я уйду в монастырь и никогда больше не возьму в руки меч. Я так решил.

— Диего…

— Пожалуйста, сеньора, ничего не говорите. Словами здесь не поможешь… Прощайте.

Он поклонился — сдержанно, с достоинством. Повернулся и вышел прочь. И ушел по пустынной дороге — на запад.

На рассвете, поднявшись на башню, я увидела маленькую точку на востоке. Точка приближалась с каждой секундой, и скоро можно было различить всадника с длинным копьем в руке.

Я выбежала на дорогу.

По всему дому суетились слуги, а дворецкий взобрался на крышу и трижды протрубил в трубу.

Аманесер, рыцарь Рассвета, подъехал к воротам. Глухой черный шлем закрывал его лицо, и забрало, как всегда, было опущено. Нога в железном башмаке коснулась земли, подняв облачко пыли; Аманесер спешился.

Я замерла в поклоне.

Аманесер — любовь моя, грусть моя, жизнь моя — обнял меня и, ни слова не говоря, коснулся теплым железом моей горячей, залитой слезами щеки.

Ночи коротки, особенно такие ночи.

Он спал, по обыкновению не снимая доспехов, а я сидела рядом. Где-то праздновали слуги, конюх чистил черного коня, кормил с ладони овсом; я знала, что утром все кончится. Утром он встанет — и снова уйдет. А я снова останусь одна и буду ждать его, сколько понадобится…

До утра оставалось три часа. Потом два. Потом час; каждая минута была, как маленькая жизнь. Каждая минута, когда Аманесер со мной.

Рассвет пришел, призывая своего рыцаря. Услышав первого жаворонка, я чуть было не прокляла невинную птицу. Аманесер пошевелился, перевернулся на спину, сел, сминая тонкое одеяло.

— Уже утро, Клара.

— Я знаю.

— Мне пора.

— Я знаю.

— Ты ничего не знаешь… Пойдем.

Мы вышли во двор.

Синко стоял у входа в башню. Ясно было, что он доживает последние минуты. Ветер покачивал мавра, повязка на его лбу пропиталась потом, полусмывшим нарисованную цифру «пять». При виде Аманесера Синко попытался поклониться, но чуть не упал:

— …боты. Завершены. Срок. Полностью.

— Покажи, — негромко распорядился рыцарь.

Синко повернулся и, волоча по песку ногу, пополз в башню. Скрылся. Плотно закрыл дверь; из окон дома выглядывали любопытные служанки.

Мне показалось, что башня дрогнула.

Нет, мне не показалось; башня вибрировала, как во время землетрясения или даже хуже. Треснул круглый балкон и вдруг обвалился, подняв тучу пыли и напугав привязанного у изгороди осла. Бросились в рассыпную птичницы и куры.

Я зажала рот ладонью. С башни продолжали откалываться целые пласты штукатурки… камни… глина… облицовка… Из-под расползающейся оболочки проступал гладкий тусклый металл.

Что-то упало и разбилось в самом доме.

Башня стояла теперь железная, нагая, украшенная только рядами заклепок. И казалось, что она — только часть чего-то большего, спрятанного под землей. И было совершенно ясно: она не имеет — и не имела прежде — никакого отношения к мавританской архитектуре.

Из двери, ставшей теперь люком, выбрался Синко. Качнулся, обретая равновесие. Склонился перед рыцарем.

— Работа принята, — сказал Аманесер.

Тремя последними шагами Синко отошел к коновязи, прислонился к ней спиной, сел, уронив руки на колени, и умер.

Я оглянулась. Слуги, служанки, конюх, дворецкий — все стояли посреди двора, я поразилась, как их много — тех, кто был со мной все эти дни, к кому я привыкла, как привыкают к занавескам и стенам…

Все головы были опущены.

В руке у повара была большая деревянная ложка, и капли красного соуса падали в пыль.

— Они неплохо послужили тебе, Клара, — тихо сказал Аманесер за моей спиной.

Я подняла глаза:

— Что ты собираешься делать?

Вместо ответа Аманесер шагнул вперед. Рука в железной перчатке нежно легла мне на плечо.

— Вы свободны, — сказал он просто и буднично, как я сама говорила много раз побежденным рыцарям кодовые слова: вы свободны…

В ответ не послышалось ни звука. Ни слова из обычной болтовни; служанки не стреляли глазками и не хихикали. Дворецкий не покряхтывал и не тер поясницу. Конюх не ковырял в зубах. Слышен был только шелест одежды — все они одновременно поклонились. И все развернулись и пошли к воротам — никто не вернулся в дом за сундуками и узелками, никто не снял даже фартука, а повар — тот так и ушел с грязной ложкой в руке…

Во дворе сделалось пусто. Только я, да Аманесер, да мертвый Синко у коновязи.

— Я ухожу, Клара, — сказал Аманесер. — Далеко. И навсегда.

— Ни один рыцарь не уходит навсегда, — тихо возразила я.

— Пойдем, — он предложил мне руку.

В гостиной, перед собственным портретом, он поставил одно кресло напротив другого. Жестом предложил мне садиться. Я повиновалась.

— Клара, — спросил он, облокотившись о спинку другого кресла, — ты никогда не задумывалась, кто ты?

— Я твоя дама. Я жду тебя и буду ждать, сколько понадобится…

— Да. Совершенно верно… Ты очень хорошо меня ждала. Твоим именем я совершал то, что в других обстоятельствах было бы просто невозможным. Я отремонтировал «Тэмму», и теперь она готова к старту.

Я чуть сдвинула брови:

— То, что было башней… это транспорт?

— Межзвездный транспорт.

— Ты хочешь улететь на другую звезду?

— Я хочу вернуться домой из этого безумного мира. Видишь, я хочу не так много, Клара.

— И я снова буду тебя ждать?

— Нет, Клара. Это было бы бесчеловечно — заставить ждать того, кто никогда не вернется. А еще… мне больше не нужно твое ожидание.

Я молчала. Аманесер сжал спинку кресла:

— И не смотри на меня так. Ты прекрасна. Ты — лучшая из женщин. Эти глаза, губы… волосы… овал лица… И твое сердце, Клара. Ты ждала бы годы и годы, я знаю. Ставила бы свечку на окно и ждала… Твое ожидание сделало меня рыцарем. Твое имя позволяло совершать чудеса. Жаль… Не я придумал законы этого мира, когда результат любого усилия предопределен не ловкостью и умением, не силой, не удачей даже… а мотивацией, только мотивацией. Дурацкие законы… Но я сумел воспользоваться ими. Я создал тебя, Клара. Я сделал тебя — свою Даму. Потому что ты была мне нужна.

Он наконец-то разжал пальцы. На полированной дубовой спинке осталась вмятина. Он обошел кресло и сел, закинув ногу на ногу; правый его башмак оказался при этом в луче, падавшем из окна, и я зажмурилась от солнечного блеска на металлических пластинах.

— А ты никогда не задумывалась… о неведомом? О жизни?

— Задумывалась.

— И о чем ты думала?

— О том, как мы будем жить рядом — год за годом. И каждый день загадывать друг другу загадки. И никогда не познаем друг друга полностью… но умрем счастливые и старые, в один день.

Я перебирала слова, как перебирают побитые молью вещи из старого сундука.

— А ты никогда не думала — что это за мир, в котором ты живешь? Откуда ты взялась? Кто твои родители… или твой инженер?

Я медленно подняла руку к затылку. К тому месту, где всегда запинался гребень.

— Во-от, — пробормотал Аманесер, наблюдая за мной. — Я твой инженер, Клара. Я создал тебя, чтобы ты меня ждала. Чтобы смотрела на дорогу. Чтобы ставила свечку на окно. А больше ты ничего не можешь — только вышивать и ждать, сколько понадобится. И любить меня — на расстоянии.

— Неправда, — тихо сказала я.

— Этот мальчик, твой невинный обожатель… Ты ведь так и не осмелилась его полюбить.

— Я ждала…

— Конечно. Потому что я запрограммировал тебя на ожидание.

— Аманесер, — прошептала я. — Подними забрало.

— Зачем? Я ужасно выгляжу с человеческой точки зрения, Клара, и ты напрасно хочешь посмотреть мне в глаза — у меня нет глаз… А совесть — совесть у меня есть. Я не оставлю тебя в этом мире одну. Не брошу в мире, где по дорогам бродят пространственные аномалии… комки плазмы… в лучшем случае бомбы, замаскированные под людей. Где процветает так называемое колдовство, а киборги обмениваются чипами, словно сплетнями. Это умирающий мир, Клара, я так счастлив, что могу отсюда выбраться… благодаря тебе.

— Ты, — медленно сказала я, — возьмешь меня с собой?

— Взял бы. Но «Тэмма» одноместная.

Сделалось тихо. За окном журчал фонтан.

— Я мог бы взять твой чип, — сказал Аманесер.

Я покачала головой.

— И я тоже так думаю, — согласился он. — Твой чип без твоей красоты…

Он шевельнул железным башмаком. По комнате запрыгали солнечные зайчики — по гобеленам, по блюдам на полках, по старинному оружию…

— Я люблю тебя, — тихо сказала я.

— Разумеется. Потому что в тебе прошита необходимость меня любить.

— Это неправда.

— Ты никогда не анализировала чипы в машине?

Я вспомнила Синко.

— Кстати, — судя по голосу, Аманесер улыбнулся, — это была отличная идея — заставить Синко допрограммировать того большого железного кобеля. Донна Фуэнте теперь нескоро вернется в большую игру…

Я молчала.

— Прости меня, Клара, — сказал он другим голосом, очень печально и мягко. — Я ухожу — и не оставлю тебя здесь. И взять с собой не могу тоже. Прости, любимая.

И он поднялся — легко, не скрежетнув ни одним суставом.

Я встала в ту же секунду. Отошла за спинку кресла — так, чтобы пятьдесят килограммов мореного дуба оказались между мною и моим рыцарем.

— Ну что, — спросил он невесело, — будем играть в кошки-мышки? Дай хоть поцеловать тебя… на прощание.

— Аманесер, — сказала я, отступая. — Уходи.

— Как ты останешься? С кем ты останешься? Пока я странствовал — посылал тебе ресурсы… Ты никогда не думала, за счет какой энергии существует усадьба? А слуги? Ты не смогла бы содержать их — неделя-другая, и все. Ты остаешься одна, без средств, без защиты… Хочешь встретить ночью в темном поле моховую звезду?

Я искала путь к отступлению. Споткнулась о складку ковра и едва не упала.

Аманесер шагнул — рывком приблизился ко мне:

— Бомбы взрываются все чаще. Колдуны наглеют. Ты хочешь стать рабыней какого-нибудь слюнявого старикашки со звездами на колпаке?

— Уходи!

Я бросилась бежать.

Из комнаты в комнату, по коридору, по лестнице вверх. Мимо портьеры налево; здесь должна была быть маленькая дверь, но ее не было. Я ошиблась. Мне следовало повернуть направо.

Аманесер стоял в дверях. Он даже не запыхался. Что я говорю — он вообще не дышал.

— Клара, прости меня, идиота. Мне не следовало тебе все это рассказывать… Надо было сделать так, чтобы ты не проснулась сегодня утром… с улыбкой на губах. Прости, я мало разбираюсь в человеческой психологии. До сих пор до обидного мало. Я думал, ты поймешь.

Я вжалась спиной в стену. Мне некуда было отступать.

— Закрой глаза, — тихо предложил Аманесер.

— Если ты… мало разбираешься… в психологии, — я говорила с трудом, но все-таки говорила, и каждое слово оттягивало мою смерть, — как… ты смог… меня?

— Но ты ведь тоже управлялась с машиной, не понимая принципа ее работы! — он, кажется, удивлялся, как можно не понимать таких простых вещей. — Я использовал готовые блоки… получилось хорошо. Даже лучше, чем надо. Закрой глаза. Пожалуйста.

— Н-нет, — я помотала головой.

— Прощай, — сказал он отрывисто. Рука в металлической перчатке поднялась, поймав солнечный блик. Аманесер шагнул ко мне.

Что-то мелькнуло у него за спиной.

Раздался грохот. Аманесер прервал направленное на меня движение и медленно обернулся. В проеме за его спиной стоял Диего.

Он был, как клубника в сметане, белый и красный одновременно. На щеках его расползались пятна; темные волосы прилипли ко лбу. Он весь был горячий, как в лихорадке, но глаза оставались холодными. Глаза воина.

В руках у него был пастушеский посох. Простое дерево. Даже и не дуб.

— Ты свободен, — сказал Аманесер. Может быть, он решил, что Диего запрограммирован. А может, у него просто была привычка — обращаться ко всем ненужным с простой освобождающей формулой.

Диего мотнул лохматой головой:

— Н-нет. Я связан клятвой. Защищайся!

И ударил его посохом в железную грудь. Аманесер пошатнулся от удара, но легко обрел равновесие. Перехватил посох, вырвал из рук Диего и переломил о колено:

— Беги. Ты еще можешь спастись. Дурак.

— Именем донны Клары, — сказал обезоруженный Диего, — я вызываю тебя на поединок. Здесь! Сейчас! Защищайся!

Аманесер потянулся к нему железной рукой, но Диего ускользнул. Аманесер схватился за пояс, но на нем не было меча.

— Мальчик, а ты знаешь, что она киборг? Что единственная ее функция ждать? Она не умеет любить того, кто рядом!

Диего улыбнулся. Самый храбрый человек испугался бы при виде этой улыбки:

— Значит, я уеду, и она будет ждать меня. Меня, а не тебя!

И снова вывернувшись из-под удара, он подхватил сосновый табурет и швырнул Аманесеру в голову. Аманесер уклонился. Табурет разбился о стену. Посыпались обломки.

— Аманесер! — крикнула я, прижимаясь спиной к гобелену. — Он прав! Просто уйди и дай нам жить! Просто уйди!

Аманесер шел к Диего, и мне страшно было смотреть, как он идет.

— Стой! — я запустила ему в спину подвернувшейся под руку вазой; ваза рассыпалась черепками, рыцарь даже не оглянулся.

Диего отступал. По коридору, по лестнице вниз — в гостиную. Здесь он сорвал со стены боевой топор, Аманесер просто взял свой меч, оставленный у камина.

Они стояли друг против друга — тощий Диего в кожаных штанах и полотняной рубахе, неудачливый оруженосец побежденного рыцаря. И Аманесер, железная гора, победитель сотен рыцарей и как минимум одного великана. Победитель некроманта дона Сура.

Я рванулась вперед. Не затем, чтобы остановить их — я не переоценивала своих сил. Для того, чтобы быть рядом.

Диего шагнул вперед, занося топор. В его движении не было сноровки, одна только решимость победить.

Аманесер уклонился от удара и взмахнул мечом. Диего должен был напороться на него, как жук на булавку, но каким-то чудом успел вывернуться. Меч оцарапал ему плечо; обливаясь кровью, Диего неуклюже взмахнул топором…

И встретился со мной глазами.

Уехал славный рыцарь мой…

Я жду его и каждый вечер оставляю свечку на окне.

У меня нет больше дома, полного слуг, нет кружевной мантильи и фонтана во внутреннем дворике. Я живу в лачуге и сама дою двух белых мутноглазых коз. Молоко и кукурузные лепешки — не так уж мало. Каждое утро я умываюсь колодезной водой и жду. Я буду ждать, сколько понадобится.

Иногда ночью я выхожу поглядеть на звезды. Звезда Тэмма подмигивает мне, будто что-то обещая. Тогда мне становится страшно, и ночью приходят кошмары: я вижу, как железная фигура медленно валится на бок. Как падает меч. Как бьют по воздуху стальные пластинчатые руки, как скребут по полу шпоры, как раскатываются крохотные шестеренки и летят, поджигая край скатерти, синие искры.

Но чаще я вижу другие сны. В них легко и радостно, поют птицы и цветет апельсиновая роща. И к покосившимся воротам подъезжает мой рыцарь — глаза его сияют, и к высокому белому лбу прилипли темные прядки волос.

Я знаю, что однажды так будет.

Я жду.