В «Википедии» значатся два Михаила Грушевских. Один – политический деятель Украины, профессор Львовского университета, основатель украинской научной историографии. Он умер в 1934 году, и в разных городах Украины ему установлены памятники. Я уже не говорю о том, что он изображен на 50-гривневой купюре. Раньше во время гастролей люди в шутку просили: «Распишитесь на своей банкноте». Никакие родственные узы меня с этим человеком не связывают, а украинские корни – да, есть. Бабушка по маминой линии была из Киева, а дедушка – из Одессы.

Я же появился на свет 29 декабря 1964 года в Москве. То есть за два дня до Нового года. Ну что тут поделаешь! Я жертва обстоятельств. Кстати, покойная матушка всегда благодарила меня, что не стал тянуть, иначе бы ни одного трезвого доктора не оказалось. В общем, говорила, что сын у нее сознательный. Так оно и есть. У меня повышенное чувство ответственности и щепетильность во всем. Но, конечно, дата дня рождения создает определенные сложности. Помню, как несколько лет назад в свой день рождения вел концерт в каком-то министерстве. Статусная новогодняя программа, хорошие артисты… В самом начале меня поздравили. Но из-за пробок многие опаздывали и не знали этого. Получалось комично: каждый вновь прибывший выходил на сцену и чествовал Грушевского… К концу мероприятия у зала была истерика. На двадцатом человеке, который спросил: «А вы в курсе, что сегодня за день?» – зрители закричали: «Знаем, знаем, давайте дальше!»

Когда я родился, мы жили на Чистопрудном бульваре. Это была, естественно, коммуналка. Дом, рядом с которым сейчас легендарный театр «Современник», а тогда был не менее легендарный кинотеатр «Колизей». Этот дом сейчас стоит на своем месте. Как ни странно, его не снесли.

Наиболее яркое воспоминание из детства, конечно, сами Чистые пруды. А точнее – каток, потому что все-таки это музыка, это атмосфера, особенно в новогоднем обрамлении. И еще помню из детства индийский ресторан или кафе, которое стояло во главе пруда. По-моему, его уже нет.

Смутно помню картинки из детства: как мама ведет меня из детского сада, как мы обсуждаем события дня в детском саду. А еще – но это уже больше с маминых слов, – она мне рассказывала про мою привычку разговаривать с памятником Александру Сергеевичу Грибоедовy (слава богу, он сейчас на месте). По словам моей мамочки, светлая ей память, я подходил к памятнику Грибоедову и говорил: «Здравствуйте, дяденька Александр Сергеевич Грибоедов». Почему я именно его в качестве собеседника выбирал, сейчас понять сложно, но именно Грибоедову я рассказывал о своих достижениях. Что отвечал мне Александр Сергеевич, история умалчивает.

Помню, что я очень любил декламировать. Детская память, конечно, удивительная вещь, но точно помню, как я в троллейбусе рассказывал «Дед Мазай и зайцы». Мама меня проверяла. Наверное, это было в начальных классах школы. Начал с того, что рассказывал маме, но потом и весь троллейбус подключился, потому что в какой-то момент я декламировал уже для всех пассажиров.

Или вот еще какие-то вспышки. Помню жизнь на Чистопрудном бульваре, примерно помню квартиру на третьем этаже. А на четвертом жила тетя Света – она ушла из жизни лет десять назад. Это была мамина подруга, с которой они дружили 76 лет, с маминого практически рождения. Они подружились и эту дружбу пронесли, собственно, до маминого ухода из жизни. И я любил бывать у тети Светы, потому что она меня подкармливала шоколадными конфетами, которые я обожал, и она для меня была как вторая мама – у нее не было семьи, не было детей, и тетя Света относилась ко мне, наверное, как к своему ребенку, баловала и всячески заботилась.

Воспоминания о Чистопрудном бульваре накладываются у меня еще и на то, что я в школьные годы пошел в шахматную секцию, которая располагалась рядом. Это был Дворец пионеров имени Крупской, и находился он, собственно, в тех краях. Наверное, у меня происходит наложение уже более осознанного школьного времени, потому что я сам на метро ездил от метро «Щербаковская» на станцию метро «Тургеневская» (она же «Кировская») и ходил в ту же секцию. Трудно отделить воспоминания школьных лет от того периода коммунальной квартиры.

В 1969 году с Чистопрудного бульвара судьба меня перебросила вместе с моей семьей в район Проспекта Мира. На северо-восток столицы нашей родины, тогда станция метро там «Щербаковская» называлась. И вот на Маломосковской улице прошли примерно тридцать три года моей дальнейшей жизни.

Я так и не выяснил, кто такой был этот Щербаковский. Или Щербаков. По-моему, какой-то революционный деятель. В 1991 году «Щербаковская» в один день стала «Алексеевской». Тогда все оптом переименовали, пострадали даже и Чехов с Горьким, и многие под руку попались. Ну, я не знаю, был ли в этом большой смысл, но то, что касалось сомнительных революционных деятелей, наверное, да, а то, что касалось деятелей русской культуры и искусства, может быть, это уже было «too much», как говорим мы, жители Проспекта Мира, диалект у нас такой.

Почему мы переехали на Маломосковскую? Отдельная квартира, расселение коммуналок – наверное, это было как-то взаимосвязано. Мой дедушка по маминой линии, Мирон Исаакович, получил квартиру на работе. Он трудился в организации, которую тогда принято было называть «почтовый ящик» – оборонное предприятие, работавшее на космическую отрасль.

Мой дедушка – уникальный человек. Он был одессит, человек с фонтанирующим чувством юмора. У него были такие заготовки на все случаи жизни, что он отдельными конструкциями мог на любом празднике рассмешить собравшуюся публику. Человек, имевший три класса образования, работал в серьезном «почтовом ящике» и занимался там снабженческими делами. Наукой он никогда не занимался, но за счет темперамента, чувства юмора и умения коммуницировать (я считаю, что своими лучшими качествами я ему обязан) он был незаменимым человеком. Мне рассказывали, что академик, который возглавлял это НИИ, говорил: «Пригласите Эйдельзона, у нас совещание зашло в тупик». Все переругались, а это значило – зовите моего дедушку. И вот заходил Мирон Исаакович, рассказывал несколько баек или анекдотов, и как-то вселенские вопросы космической науки сдвигались с мертвой точки. Мирон Исаакович вносил такой оживляж в их нудные заседания.

Дедушка умер в 1986 году и был моим героем. Повторюсь, он был одесситом и говорил исключительно прибаутками. У него не было нейтральных фраз, и, кстати, именно дедушке я обязан одним своим профессиональным качеством – у меня громкий голос. А все дело в том, что дедушка в войну переболел тифом и очень плохо слышал, а слуховые аппараты он ненавидел. Они его бесили. А еще больше его бесило, когда при нем говорили тихо, и ему казалось, что от него что-то хотят скрыть. Поэтому дома мы все говорили громко.

Дедушка родился в 1905 году, он был из очень бедной еврейской семьи. Практически нищей. А вот бабушка моя, Софья Моисеевна, родилась в Киеве, а она была из довольно зажиточной семьи архитекторов. Когда бабушка с дедушкой полюбили друг друга – это был такой финансовый мезальянс, что семья бабушки чуть ли не с проклятиями по отношению к этим намерениям отнеслась. В итоге они сбежали в Москву, дедушка оказал на меня большое влияние, и его одесский взгляд и предрасположенность к юмору сыграли очень важную роль в моей жизни.

И, кстати, удивительная история… Она, с одной стороны, конечно, про мою семью, а с другой стороны – про советский менталитет. Интересно то, что я это узнал лет семь тому назад, на Востряковском кладбище, когда мы у нашей семейной могилы оказались вместе с моим дядей Александром Мироновичем Эйдельзоном. Он мне вдруг сказал:

– А ты знаешь, что дед сидел?

То есть не то что при жизни деда, но даже после его ухода (а дедушки не стало в 1986 году), видимо, по советскому менталитету было правильным такие истории вообще не рассказывать. И вот прошло безумное количество десятилетий, и вдруг мой дядя рассказал о том, что после войны дед был по доносу арестован и оказался в лагере. Подробностей то ли сам мой дядя не знал, то ли он не стал в них вдаваться, но интересно тут вот что. Дедушка мой был одессит. И он, скорее всего, не пережил бы этот лагерь. И вся история нашей семьи могла бы на этом оборваться, и этой книги бы не было, потому что никто бы не праздновал свое 60-летие, не готовился бы к нему. Но начальником лагеря оказался один татарин, тоже родом из Одессы. Удивительность этой истории заключается в том, что, перебирая списки зеков, он наткнулся на фамилию Эйдельзон. Вообще в советское время считалось, что такая одиозная фамилия мешает в жизни, как-то слишком раздражает. А тут она, получается, спасла жизнь моему дедушке, потому что этот начальник лагеря подумал: «А не тот ли это одессит Эйдельзон, которого я знаю?» И он приказал привести деда к себе.

Они действительно были по Одессе знакомы. Мой дедушка, будучи классическим еврейским мужчиной, никогда не страдал комплексом национальной обособленности. Для него не было национальностей, и друзья у него были самые разные – русские, армяне… И оказалось, что у него был такой приятель татарин, который и был начальником этого лагеря. Он вызвал его и спросил:

– Мирон, это ты?

– Ну да, вот так сложилось.

– Ты тут погибнешь…

А там лес рубили, были очень тяжелые работы. И он поставил дедушку на какую-то должность в библиотеку или писарем. Короче, что-то придумал, чтобы Мирон Исаакович не сгнил на этих каторжных работах. Практически этот одессит-татарин спас дедушке жизнь.

Фантастика! В итоге дедушка отсидел несколько лет, а потом его освободили по хрущевской амнистии. У него сначала было ограничение, черта оседлости, по-моему, 101-й километр, а потом и это сняли. И он работал в почтовом ящике, и жизнь пошла своим чередом. Все как бы нормализовалось. Единственное, что ему не давали, – в партию вступить. Он попытался было, но его обложили какими-то лютыми вопросами, и он сказал: «Слушайте, вас много, а я один. Давайте, партия не обеднеет без Эйдельзона».

Вот такая история… И у нас в семье ее боялись рассказывать. Даже моя мама, которая тоже наверняка это знала, уходя из жизни, не поведала ее мне. И только Александр Миронович поделился. Оказывается, это была семейная тайна. Почему нельзя было хотя бы в 90-е годы рассказать? Боялись. Не знаю почему…

Моя мама, Инна Мироновна, – москвичка, а вот отец – из ближнего Подмосковья родом. Сейчас, правда, это уже тоже Москва. Инженерная была семья. Мамочка моя проработала всю жизнь на заводе «Манометр». Сорок четыре года! Она экономист по образованию и дошла в карьере до начальника планово-экономического отдела, что в советские годы было очень и очень круто, ведь все в общем-то на плановой экономике держалось.

Да, мама была начальственной женщиной, и ее руководящая хватка иногда переносилась и на домашнюю почву. Папа был инженер, он даже прошел один год войны и имел награды. Но, к сожалению, так сложилось, что родители достаточно быстро после моего появления на свет расстались, и поэтому роль отца в моей жизни, к сожалению, не была столь значимой.

Он ушел, и был большой перерыв в общении. Возможно, это была обида на мою маму, и из-за этого расставания переносились на меня. Но потом он возобновил со мной общение. Я обожал шахматы, занимался в шахматной секции и даже участвовал в сеансе одновременной игры против Анатолия Карпова, который только стал чемпионом мира. Он тогда очень много проводил турниров и очень много занимался воспитанием детей и вот приехал к нам во Дворец пионеров.

Мой отец тоже очень любил шахматы, и когда мы возобновили с ним общение, а я уже учился в классе четвертом или пятом, нас объединили именно они. Мне очень важно было иметь такой тренинг, ведь отец играл очень прилично, и это нас сблизило.

Большую часть детства меня растила мама. Однако она вышла замуж вновь, и отчим оказался строгим, он воспитывал меня, уделяя много времени дисциплине. Детство было нелегким, однако это не помешало мне оставаться общительным и дружелюбным.

Я вообще человек с интересным жизненным опытом с точки зрения семейной жизни. Моя мамочка, которой я безумно благодарен и обязан всем добрым в своей жизни, в этом плане была примером жертвенности. Есть такой расхожий типаж – еврейская мама. Мне кажется, Инна Мироновна соответствует этому образу, потому что она развелась с моим отцом, который, на ее взгляд, не соответствовал критериям отцовского внимания к семье и к сыну. И второй раз в жизни у моей мамы случился развод, уже с отчимом. Да, отчим был достаточно своеобразным человеком, с весьма деспотическим подходом к воспитанию – и собственного родного сына, и меня, своего пасынка. То, что он делал, с элементом юмора можно назвать «физическими замечаниями», то есть он очень часто применял грубую физическую силу в качестве меры убеждения.

Надо сказать, что ко мне он относился как к родному, то есть избивал душевно, как и собственного сына. Да и его сын, который был меня старше на пару лет, впитал отцовскую жесткость, переходящую в жестокость. И именно это послужило для моей мамы, как бы сейчас сказали, маркером для развода: когда возникла ситуация, когда надо было определяться, жить ли нам всем вместе с родным сыном отчима или развестись, она предпочла развод. Это отдельная, достаточно драматическая история, в которую, наверное, погружаться не имеет большого смысла, но моя мама всегда отстаивала мои интересы.

Мама ушла из жизни в 2009 году, и я до сих пор не могу абстрагироваться от ощущения утраты. У нас с моей женой есть традиция: мы в день рождения и годовщину смерти мамы отправляемся на Востряковское кладбище и рассказываем о происходящем в нашей жизни. Это очень трогательная и трепетная традиция в последние десять лет моей жизни. И, безусловно, мама была образцом самопожертвования. Я не знаю, соответствую ли я тем высочайшим критериям, которым она соответствовала. Для нее интересы сына были абсолютным приоритетом. Не знаю, может быть, это и неправильно. Должны же быть какие-то границы самопожертвования. Но так же, как она поступила с моим отцом, который был индифферентен ко мне, она уже по другим критериям решила, что и с отчимом надо расставаться, потому что мои интересы пострадают, если продолжать эти отношения. Жизнь показала, что мама была права в этом своем выборе, так как отчим не был предан и верен моей маме, он жил более «сложной» жизнью…

Повторюсь, своими лучшими качествами (во мне разные есть качества, но есть и хорошие) я обязан моей маме. И я думаю, что сам не смогу дотянуться до той высочайшей планки, которую она задавала в своей преданности. Мамочка была очень предана ближайшей родне. Точно так же и ее младший брат, Александр Миронович, мой дядя Саша. Ему 86 лет, и он всегда вспоминает маму как безоговорочно преданного семье человека. И мне кажется, это что-то эталонное, что невозможно повторить. По сути, я это теперь хорошо понимаю, мама всегда выбирала меня, а не женское счастье…

Что же касается моего родного отца, то, повзрослев, я объяснил для себя такое его поведение трагедией, случившейся с его первой женой и дочерью. Сначала его жена бросилась под поезд, а потом и дочь от первого брака. Сейчас я не найду могилу отца, поскольку все документы потеряны.

Итак, я тридцать с лишним лет прожил в доме на Маломосковской улице, и там огромным преимуществом для меня была близость к парку «Сокольники» – я туда частенько гонял на велосипеде. Когда сейчас проезжаю мимо этих мест, меня каждый раз охватывают ностальгические чувства.

Как я уже говорил, мама у меня была начальником планово-экономического отдела, и у нее был план: отправить сына в школу – тогда учились десять лет. И все. Она меня туда отвела, и я очень быстро подружился со всеми, получив свое вековое прозвище «Груша» первого же сентября. Очень оригинально и свежо! И вот мне уже шестьдесят лет, а я все Груша и Груша.

В школе я был хорошистом: троек практически не было, а вот пятерок был ограниченный контингент, как говорили в те годы в программе «Время». Только по гуманитарным предметам.

Кстати, я отучился в одной школе, школу не менял. Это была школа № 279, район ВДНХ. В шаговой доступности от Маломосковской улицы. Напротив – кинотеатр «Космос», рядом – финансовый тогда еще институт, ныне, разумеется, академия. Школа на церковной горке: там действительно есть церковь и небольшая возвышенность. Школа лет двадцать назад была реконструирована. Точнее, снесена и на ее месте построена новая. И она тоже № 279. С 1973 года она носит имя писателя Александра Трифоновича Твардовского.

Первый мой большой школьный успех был связан с новогодним капустником, с пародией на учителя физики Виктора Адамовича. Когда я репетировал в актовом зале, мимо проходила директор школы и приняла меня за него: «А почему Виктор Адамович участвует в капустнике? Это не по правилам», – сказала она, и на следующий день после капустника я проснулся Адамычем. Меня так стали называть и школьники, и директор. Прикольно было быть героем школы, но далеко идущих выводов я тогда не делал и об артистической карьере не задумывался.

Но это был именно крупный школьный успех. До этого я в пионерских лагерях позволял себе выходить на сцену. Несколько раз пел. Видимо, делал я это очень плохо, потому что волновался и, наверное, мимо мелодии пел. А первую пародию я воспроизвел не в школе, а в пионерском лагере. Но тогда просто собезьянничал, услышал у Геннадия Хазанова пародию на комментатора Николая Озерова и воспроизвел ее со всей детской непосредственностью. В пионерском лагере имел огромный успех. Получил, конечно же, прозвище «Груша» и стал дополнительно «Артистом».

Кстати, из-за «Груши» я дрался в школе. Фамилия Грушевский побуждала моих одноклассников обыгрывать: «висит груша – нельзя скушать». До какого-то момента меня это дико раздражало. Я дрался и дрался, а потом просто перестал, так как понял, что юмор и самоирония – более сильное оружие, чем кулаки.

Принесли ли мне мои пародии популярность у девочек? Не знаю. Я был очень стеснителен и зажат…

На рубеже третьего и четвертого класса случилась моя первая школьная любовь. Я даже носил портфель, благо было по дороге и очень удобно. Практически на полпути к моему дому жила девочка по имени Женя. Я сначала просто дергал ее, как положено, за косички. И шлепал портфелем по спине или чуть ниже. А потом уже стал более галантно доносить портфель до ее подъезда. Наслушался про «тили-тили-тесто».

Мы тогда росли другими. Когда в десятом классе у нас мальчик с девочкой поцеловались на задней парте и стало известно, что у них серьезный роман, это было ЧП районного масштаба.

Помню, что, наверное, только классе в десятом я рискнул пригласить девочку на танец. Было ли это в пионерском лагере или вне его, я не помню. Я, наверное, пользовался успехом, был интересен девочкам, но не мог этого прочувствовать. Очень стеснялся и начал дружить с девочками уже в старших классах. И даже помню, мне очень нравилась одна девочка в моем классе. Я ее пригласил на спектакль на английском языке. Мы оба учили этот язык. А на спектакле были мои друзья. Я так зажался, что перед ними делал вид, что это не я ее пригласил, она сама навязалась. В общем, дико комплексовал.

Но, в конце концов, я как-то победил в себе стеснительность, и во многом тут помогла моя… Хорошо, пусть будет артистичность. И участие в художественной самодеятельности, как это тогда было принято называть. И в старших классах школы, и в институте. Мне кажется, что здесь нет универсального рецепта. Просто человек должен знать свое сильное направление. Допустим, если речь идет о спортивном парне. У нас в классе был такой, я таких называю «техничными ребятами». Любой спорт был его. Он вставал на коньки, брал клюшку – сразу был лучшим хоккеистом на площадке. И если девчонки видели, как он в школьном дворе играет, допустим, в футбол, то не влюбиться в него, наверное, было сложно. Поэтому если человек умеет, например, жонглировать, то нужно срочно это демонстрировать, девчонки разинут рот. Это только красивым всегда все очень просто. Девчонки в симпатичных парней влюбляются даже без каких-либо особых с их стороны качеств. Простым же ребятам необходима какая-то провокационная ситуация. Нужно ждать счастливого случая, какой-то неожиданной ситуации, в которой она не сможет не обратить на тебя внимания, не отреагировать, не оценить твою силу, или ум, или жонглирование, на худой конец. С девушками нужно быть терпеливым. Штурмом многих девушек не возьмешь. Здесь нужно уметь выжидать и надеяться на то, что твой звездный час пробьет.

В школе я был гуманитарием: любил русский язык, литературу, историю и английский язык. В принципе, хорошо относился к географии, и даже к биологии. Я, помню, бабочек и стрекоз собирал. Разные растения засушенные. Но делал это исключительно по принуждению, по школьной необходимости. А не из интереса. Что я еще собирал? Какие-то этикетки. Но все недолго. Я в ранних классах стал болельщиком и коллекционировал что-то связанное с футболом и с хоккеем. Больше связанное с хоккеем в те годы.

Начал болеть за ЦСКА, за легендарное хоккейное ЦСКА. 70-е годы – это матчи с канадцами, это Третьяк, Харламов, Михайлов, Петров, Гусев… Говорю для тех, кто помнит тот советский хоккей 70-х годов. Я, кстати, смотрел фильм «Легенда № 17», при всей значимости эта картина меня подламывала. Там есть достаточно существенное несоответствие. Наверное, в художественном фильме это не важно. Но я понимал, что все это не про Тарасова и не про Харламова, и не про прочих людей, которые в той великой команде играли. Но фильм, безусловно, позитивный, как сейчас принято оценивать. Для тех, кто не видел этого, полезно хотя бы упоминание этих людей в контексте некоего патриотизма. Но для меня это было странно.

А что я не любил в школе? Ну, не могу сказать… Меньше всего любил химию. Как ни странно, я окончил впоследствии Институт стали и сплавов. Сплавов! Вроде бы, некоторое отношение к химии это должно иметь. У нас была замечательная учительница по химии. Она очень артистично преподавала. Больше того, во внеурочное время она вела театральную студию на пару со своей подругой, учительницей русского языка и литературы. И тем не менее химия, все эти основания, щелочи… Я все время щелочи рифмовал со словом «сволочи». И мне было от этого как-то повеселее. Учительница истории у нас была совершенно потрясающая – она в моем сердце навсегда. Но хотя приведу вам такой факт из ее биографии: она начала преподавать историю, когда ей было шестнадцать лет. Было это в 1917 году. И закончила она преподавать в 90 лет! То есть уже в новейшую российскую историю, в 1992 году. Я поздравлял ее с 90-летием. Боялся, что она подзабыла, кто я такой. А она все помнит! Говорит: «Мишка! Я не удивляюсь, что ты пародируешь политических деятелей. Я помню, как ты Леонида Ильича передразнивал!»

Это характеризует наш класс: история – это старшие классы, стало быть, конец 70-х. Степень доверительности наших отношений в классе позволяла немного передразнивать Леонида Ильича Брежнева. И не бояться, что настучат и будут у родителей большие проблемы. Варвара Галактионовна фантастически преподавала историю. Как она сама говорила: «Я была очевидцем всех исторических событий. Только восстание Спартака не захватила».

К моменту окончания школы я уже понимал, что буду поступать в Институт стали и сплавов. Я всегда говорю, что я мог бы уже придумать красивую версию о том, что интересы советской металлургии влекли меня какой-то непреодолимой совершенно хваткой, но это была бы ложь и лицемерие. Нет, я этот институт выбрал достаточно случайно – по географическому принципу. Прямая линия. Оранжевая ветка. Я жил на станции метро «Щербаковская», а Институт стали и сплавов был на «Октябрьской», и вот эта прямая ветка стала огромным бонусом в пользу именно этого института.

Конечно, ближе всего мне были гуманитарные предметы, особенно история и литература, и очень мне по душе был английский язык – я достаточно хорошо мог общаться и читать, и даже переводить мог. Но я понимал, что мой уровень недостаточен для того, чтобы поступать в Иняз. Тогда были всем известные ограничения для евреев, проблема эмиграции, плюс надо было иметь высочайший уровень подготовки, чтобы туда поступить. А я адекватно оценивал свой уровень, и МИСиС стал фаворитом. Я поступил, и поступил с первого раза.

От станции «Щербаковская» я достаточно быстро и без пересадок добирался до станции метро «Октябрьская», где располагались основные корпуса Института стали и сплавов. Там от метро пешком идти недолго. Безусловно, разные кафедры находились в разных местах. Например, военная кафедра находилась вообще в Теплом Стане. Это целое приключение. Туда надо было рано утром попасть, поэтому я чуть ли не в шесть утра выезжал из дома, но это особое удовольствие. А так основные кафедры и факультеты располагались возле метро, рядом с Парком культуры им. Горького. Именно в тех краях прошла моя студенческая молодость.

И я нисколько не жалею, что окончил Институт стали и сплавов, я считаю, что получил хорошее образование на факультете цветных металлов.

Мысль о том, что я пойду на эстраду, в тот момент даже не приходила мне в голову. В то время мне очень нравилось читать Агату Кристи на английском. В принципе, английский язык для меня был моментом важным, и он пригодился мне, когда в 90-е годы появилась возможность путешествовать, бывать в разных странах, и мне несколько раз доводилось развлекать англоговорящую аудиторию. Я и сейчас минут тридцать продержусь, но надо очень четко сортировать шутки, потому что многие моменты нашего юмора им совершенно непонятны.

Когда я учился в институте, где-то курсе на втором я уже твердо решил, что буду артистом. Тем не менее я умудрился институт закончить – как-то по инерции. При этом я весь погряз в художественной самодеятельности. Выступал в бесконечных фестивалях, но это неправильно, нужно было получить образование, эстрада – это немножко другое, а дедушка в меня свято верил.

В институте я был звездой, если уж совсем нескромно. А так – первый парень на деревне. Самодеятельность – это такая нетребовательная среда, где каждый мог проявить свои какие-то пусть скромные, но таланты. И это делало меня достаточно востребованным парнем в институте, к тому же я неплохо пародировал преподавателей. Мои пародии воспринимались с огромным воодушевлением. И между преподавателями даже было такое соревнование, кого из них я лучше спародирую. У меня была фишка: если человек получается, когда я уловил его образ, то мог импровизировать, что называется, жить в этом образе.

Где-то примерно курсе на втором я понял, что обманул сам себя: смыслом моей учебы в Институте стали и сплавов стало участие в художественной самодеятельности. К счастью, в институте с пониманием относились к моей увлеченности и всячески ее поощряли. В общем, я рад, что окончил этот вуз. Мне сейчас кажется, что для артиста такой диапазон знаний совершенно не лишний. Я зачастую вижу, что многие мои коллеги ограничены в своем восприятии мира, политики, экономики. А в Институте стали и сплавов, кстати, училось немало будущих звезд: оттуда вышли музыкант Владимир Матецкий, телеведущий Владимир Соловьев (он учился на курс старше), а также бизнесмен Михаил Фридман – мой студенческий друг и замечательный человек.

С Михаилом, кстати, очень интересная история приключилась буквально сразу же после поступления. Мы стояли в очереди в деканат для получения студенческих билетов. Было много незнакомых мне девушек и парней. И с одним из этих молодых людей я как-то сразу в очереди стал коммуницировать. Оказалось, что это мой тезка с яркой фамилией Фридман, родом из города Львова. Он был отличником, золотым медалистом, который должен был поступить в Физтех, но упомянутые мной ограничения по национальному признаку не позволили ему туда поступить. Его просто срубили. Была система таких некорректных вопросов, которые позволяла завалить на вступительном экзамене человека «неправильного» происхождения. В общем, Фридмана не взяли в Физтех, но он был золотой медалист, и у него был такой высочайший балл, что ему в МИСиС даже не надо было сдавать экзамены.

В этой очереди мы и познакомились. Я хорошо помню, что мы с ним обсуждали фильм «Место встречи изменить нельзя», творчество Владимира Семеновича Высоцкого – а это был мой абсолютный кумир.

И вот мы с Фридманом обсуждали Высоцкого, а потом, уже узнав его фамилию, я зашел в деканат, в специальную комнату, и там несколько замов поздравили меня с зачислением, а декан, изучая списки зачисленных абитуриентов, посмотрел на мою физиономию и спросил:

– Фридман, что ли?

Я ему говорю:

– Нет, Грушевский.

– Ну, тоже сойдет.

Вот так сразу такая завязочка произошла с Михаилом Фридманом.

Он, кстати, блестяще учился в институте. Я был средний студент, мягко говоря, а Миша учился на отлично. Но самое интересное было то, что он уже тогда развивал, я бы сказал, кипучую деловую активность. Первоначально это была деятельность, связанная с приобретением театральных билетов. Театральные билеты, особенно в престижные московские театры, в советские времена называли «валютой». Это был настолько дефицитный интеллектуальный товар, извините за такое резкое выражение, что это было предметом всеобщего вожделения. И, благодаря дружбе с Фридманом, я имел возможность посещать московские театры, смотреть самые знаковые спектакли. Ходил на «Юнону и Авось», смотрел «Мастера и Маргариту»… В общем, имел невероятные бонусы от дружбы с Михаилом.

Он был успешен уже в студенческие годы. Году в 1984-м в общежитии в Беляево (там тогда не было метро, и бог знает как туда добирались) Фридман организовал молодежно-студенческий клуб. Я до сих пор помню, он назывался «Земляничная поляна». И Фридман там проводил творческие вечера, приглашал знакомых мегапопулярных советских артистов. Помню, я был на творческом вечере замечательного Михаила Козакова. Это невероятно, но Миша Фридман умудрялся договариваться с такими звездами, и они приезжали в какое-то студенческое общежитие в Беляево. Представляете, какой для этого должен был быть талант переговорщика!

Так что Михаил был настоящей звездой МИСиСа – несмотря на то, что на сцене выступал я. Кстати, однажды в самодеятельном концерте Фридман аккомпанировал мне. Я делал какие-то музыкальные пародии, а Фридман (у него было хорошее музыкальное образование, и, что самое ценное, он умел играть с листа) импровизировал, причем не надо было ноты перед ним раскладывать. Он исполнил несколько популярных мелодий, мы с ним разочек порепетировали и прекрасно отыграли выступление в каком-то самодеятельном концерте.

Потом, уже в 90-е годы, Михаил Маратович стал руководителем крупной компании «Альфа-Групп», членом совета директоров «Альфа-банка». Сказать, что мы с ним прямо очень близки все эти годы, было бы преувеличением, но, когда встречаемся, конечно, вспоминаем студенческие годы. Особенно – военную кафедру.

Это вообще особая страница. У каждого парня, кто учился в вузе, где была военная кафедра (а она, как правило, была везде), воспоминания о преподавателях – это нечто! Своеобразная муштра и, конечно, отдельная страничка – это лагеря, военные сборы по окончании обучения. У нас была танковая специализация, ваш покорный слуга даже танк водил и стрелял из него. Это очень интересные воспоминания, но тогда нам это казалось чем-то весьма специфическим, экзотическим и даже неприятным, вроде как бесконечно далеким от обучения в вузе.

Так вот, особенно большой успех я снискал, пародируя преподавателя нашей военной кафедры. Это среди парней было смело и дерзко, потому что серьезные подполковники и полковники нас достаточно жестко гоняли.

Был такой показательный момент. У нас был один подполковник, которого я на редкость точно пародировал. И вот я в окружении ребят имею бешеный успех, они смеются и радуются. И вдруг – гробовая тишина. А я продолжаю говорить и вдруг вижу, что успеха уже нет. Внезапно как будто рубильник кто-то выключил. И я смотрю, герой моей пародии, а его звали Вагиз Галиахметович, стоит в метрах двадцати от нас и давно уже слушает. Все ребята растерялись, и я тоже подрастерялся, и вдруг Вагиз Галиахметович произносит такую фразу: «Отставить, если я стою здесь, почему мой голос там?» Это разрядило обстановку, а он потом ходил за мной и все спрашивал: «Объясни, ну как ты моим голосом воспользовался? Как ты незаметно у меня мой голос украл?»

Короче говоря, все, что связано с МИСиСом, для меня очень знаковая и значимая часть жизни, несмотря на то что я всего лишь год работал по своей специальности, да и то слово «работал» я беру в кавычки.

Дипломную практику я проходил в проектном институте. Мой руководитель дипломной практики дал мне свою кандидатскую диссертацию и сказал: «Михаил, берите и на основе этого делайте диплом». В общем, он правильно все сформулировал, потому что это была очень толстая диссертация, слишком толстая, и я ее совершенно вслепую сократил раза в четыре. Вслепую – потому что я ничего в этом все равно не понимал. Просто, чтобы не переписывать слишком много, я сократил. Но даже в таком виде, видимо, эта работа имела какой-то научный интерес. Я даже сейчас сформулирую, как она называлась: «Высокоплазменный синтез ультрадисперсных порошков карбидов тугоплавких металлов».

В шаговой доступности была не только школа, но и первое место моей работы. По окончании Института стали и сплавов я был распределен в ГИПРОМЕЗ – это проектирование металлургических заводов. И там в течение года я наслаждался опять же шаговой доступностью, просто выходил из дома и практически сразу попадал на работу.

Над чем я конкретно работал? Могу вспомнить Райкина: «Чем занимается руководимая вами лаборатория? Вы уже четыре года работаете над проблемой полупроводников, за этот срок могли перейти к проводникам в целом». Ну, так вот и я…

Институт проектировал металлургические заводы. Вы что, не слышали о моих проектах? Нет, не слышали. И я думаю, что хорошо, что о них никто не слышал.

Чем я там занимался? Очень много читал. Время было веселое, легкое, перестроечное. Это был 1987 год, много вышло литературы, запрещенной в советские времена. Журналы все это печатали: «Иностранная литература», что там еще – «Знамя», «Октябрь», «Юность». Мы читали «Мастера и Маргариту», «Один день Иван Денисовича», «Ночевала тучка золотая»… Много было произведений, которые были спрятаны от нас в прежние советские годы. И поскольку делать на работе мне было практически нечего, я, аккуратно прикрывая животом выдвижной ящик своего рабочего стола, все это читал…

В советской практике было необходимо три года отработать по завершении института. Но тогда все-таки была практика распределения по месту жительства, учебы. Даже иногородние ребята, которые учились со мной в институте, если хотели, находили работу в Москве, жили в общежитии, кто-то из них женился. Многие сделали очень хорошую карьеру по специальности. Не все такие предатели, как я.

А вот меня почему-то не стали удерживать. Может быть, они решили, что я уже всю литературу прочел, может быть, я был убедителен в том, что от меня будет меньше вреда, если я покину ГИПРОМЕЗ. Ну, собственно говоря, вот так незаметно пролетел этот год. И они меня отпустили с богом, и примерно с этого момента пошел отсчет моей карьеры артиста эстрады.

Никто мне не чинил препятствий, не говорил, что я, молодой специалист, не имею права три года работать не по специальности.

Я ушел в 1988 году из проектного института не просто так – меня пригласил коллектив, который отделился от Театра пародии Владимира Винокура. Люди, которые ушли от Винокура, меня знали, знали, что я делаю какие-то пародии, и они позвали меня присоединиться к коллективу.

Короче говоря, раздался звонок. Оказалось, что Винокур набирает новый коллектив, а предыдущий состав ушел в самостоятельное плавание. И они решили рискнуть, пригласив меня. Мне сказали:

– Нам не хватает одной мужской творческой единицы.

Я удивился:

– Вы о чем? Я инженер, работаю в ГИПРОМЕЗе.

– Так увольняйся, – сказал мне замечательный человек Владимир Грановский, который раньше работал у Винокура. – Нас семеро, нам нужен восьмой человек.

– А вы уверены, что…

– Да, да.

Это, конечно, заслуга вихрей тех перестроечных лет, потому что, если бы это было году еще в 1982-м или 1984-м, наверное, они не рискнули бы меня позвать, потому что я был без специального образования, без опыта работа на эстраде, а тогда многое на ходу менялось…

И буквально на следующий день я принял решение, что ухожу из проектной организации, в которой работал. Моя мама в свое время работала начальником, и я спросил ее:

– Мам, скажи, к тебе как к начальнику когда лучше подходить было с личными вопросами – с утра или в конце дня?

Она подумала и ответила:

– Лучше с утра, в конце дня я злая, уставшая и всех посылаю.

– Спасибо, понял.

И в первый раз в жизни я приехал в свой институт рано-рано утром, по-моему, вахтер еще на работе не появился, подкараулил начальника, у нас с ним состоялся душевный разговор, и через несколько дней я был уже свободным человеком.

Я за три дня уволился. А тогда советскому выпускнику вуза надо было по распределению три года отработать, и просто так взять и уволиться я не имел ни малейшего права. Но настолько тогда уже было время неожиданных перемен, что директор ГИПРОМЕЗа сказал:

– Ну, боже мой, ну, молодой человек, что я, изверг? Я же вижу, что у вас есть способности. Давайте, чешите.

И он дал команду, потому что надо было пройти партком, комитет комсомола, профком, все подписи собрать.

А дальше я должен был поехать в Министерство металлургии, к какому-то большому дядьке, который должен был «подмахнуть», потому что еще и министерство должно было не возражать. Система была довольно строгая. Я туда приехал и через открытую дверь увидел такого крупного мордастого человека с очень злым, как мне тогда показалось, выражением лица. И я понял, что он меня сейчас просто пошлет. Вот я зайду к нему, скажу, что хочу уволиться, а он скажет: «Советская власть тебе не для того давала высшее образование в МИСиСе, чтобы ты уволился». И вдруг выскакивает девчонка из его кабинета, и я вижу, что это моя одноклассница Карина. Она удивилась: «Мишка, а тебя что сюда занесло?» – «Да вот к этому человеку, мне нужно подписать». И показываю ей бумаги. А она: «Тоже мне вопрос, ну-ка давай и сиди пока здесь». Она к нему зашла и через минуту вышла с его размашистой подписью. Чудеса! И все!!! Единственное, я помню, мне еще надо было в райком комсомола своего Дзержинского района приехать, и там мне попался принципиальный тип, который мне сказал что-то про комсомол, как будто комсомол никак без меня не мог существовать, и они мне выговор впаяли за то, что я снимаюсь с комсомольского учета. Просто им, видимо, было скучно, а тут попался чудак, которому можно было выговор объявить.

Итак, я уволился и был зачислен в театр-студию «Гротеск», где у меня не было никакой гарантированной зарплаты. А в трудовой книжке было записано, что я уволен по собственному желанию в порядке перевода в театр-студию. Это было невероятно! Наверное, просто доброе отношение. Тот самый человеческий фактор.

Вообще мы многое потеряли из советского опыта, может быть, от чего-то ненужного отказались, и слава богу, но очень многие какие-то морально-нравственные вещи ушли из нашей жизни, и этого нам сейчас очень недостает. Например, человеческого фактора, человеческой сопричастности. А это то, на чем зиждется наша российская особенность жизни. Я вообще считаю, что все, что в моей жизни произошло, это исключительно базисные вещи нашей той еще советской ментальности: человеческий подход, человеческий фактор, что-то такое очень субъективное, эфемерное. Просто какая-то цепочка счастливых совпадений помогла мне осуществить мою мечту и начать карьеру на эстраде.

Итак, я оказался в театре-студии «Гротеск», но при этом в проектном институте у меня зарплата была 132 рубля! Это было очень прилично. Одна беда – на эти деньги ничегошеньки уже нельзя было купить, так как в магазинах практически ничего не оставалось.

Но в театре-студии у меня вообще не было зарплаты! Там тогда еще не было ни репертуара, ничего не было, только музыкальные пародии. А я же всегда и везде – и в школе, и в пионерлагере, и в институте – участвовал в художественной самодеятельности. Так что опыт был. Никогда зрителя не боялся. И мы три месяца репетировали без каких-либо доходов. Владимир Грановский фактически был и режиссером, и художественным руководителем.

Нас было восемь человек. Собственно, четверо музыкантов, трое солистов (тех, кто делал пародии) и Владимир как музыкальный, художественный руководитель и режиссер. С миру по нитке собирали репертуар.

На тот момент у меня лично никаких авторов, конечно же, не было, и наша программа образовалась путем какой-то достаточно хитрой компиляции. Самое главное – нужно было наработать репертуар на целую программу. И было придумано название: мы стали называться группа «Зигзаг».

А театр-студия «Гротеск» – это было нечто большее. Им руководили два замечательных человека – братья Каневские. Александр и Леонид. Один – драматург и писатель-сатирик, а другой – тот самый, который майор Томин. Собственно, они были руководителями и создателями театра-студии «Гротеск», который, во-первых, стал домом-пристанищем для нескольких коллективов и творческих единиц, а во-вторых, делал какие-то сборные юмористические программы, в которых мы впоследствии с коллективом «Зигзаг» и принимали участие.

Мы репетировали больше трех месяцев, все лето и осень 1988 года у нас прошли в репетициях. И наработали программу. Естественно, никаких заработков не было. Что-то накопил сам, да и потом, в конце концов, я тогда еще жил с мамой, вопросы квартплаты, продуктов передо мной не стояли, мама все эти вопросы брала на себя, а я репетировал.

А в ноябре 1988 года я с группой «Зигзаг» отправился на первые в своей жизни гастроли. И хорошо помню, что это была Белоруссия, город под названием Барановичи. У меня тогда уже появилась первая пародия на Михаила Сергеевича Горбачева, и это, конечно, сыграло значительную роль в жизни нашего коллектива, потому что во многих городах люди шли послушать Горбачева. Это имело какой-то определенный общественный резонанс.

Владимир Винокур – жизненно важный человек для моей судьбы. Мы с ним познакомились в 1983 году, когда я учился на втором курсе МИСиСа, меня больше захватывала самодеятельность. И все меньше мне уже тогда нравились профильные металлургические дисциплины. И тут выяснилось, что мой репетитор, то есть мой педагог по физике и математике, который в десятом классе помогал мне подготовиться к поступлению в МИСиС, по какой-то родственной цепочке знаком с Винокуром. А потом удивительная череда совпадений и случайностей привела к тому, что замечательный, уже ушедший из жизни музыкант, Михаил Григорьевич Банк, концертмейстер, который работал с солистами Большого театра, очень близко знал Винокура. По этой замысловатой цепочке я и отправился к Винокуру на концерт. И за кулисами я ему показал свои, думаю, очень слабенькие, наивные и сугубо самодеятельные пародии.

Как я набрался смелости? Мне дали его телефон и сказали, что я могу позвонить. Винокуру тогда было лет 35–36, он уже был всесоюзно известным артистом, весьма популярным, с сольной программой. И вот так сложилось, что я предстал перед Владимиром Натановичем.

Выслушав меня, он сказал, если литературно все обработать, примерно следующее:

– Я не понимаю, зачем это тебе надо? Ты же получаешь хорошее фундаментальное образование. Зачем тебе нужно лезть в эстраду? Это болото, вещество с резким запахом. У тебя на третий день скоммуниздят костюм, ботинки и вообще мордой об стол. Ты же приличный мальчик из интеллигентной еврейской семьи. Лучше держись подальше. Испугался?

– Нет.

– Хорошо, тогда давай, мне не жалко.

Видимо, это была профилактическая беседа. Думаю, он меня просто проверял на стойкость. А я был очень стойким. И в итоге прямо из самодеятельности, безо всякого переходного этапа, я начал работать артистом.

Самое главное – Винокур не отвернулся от меня. Потом я много раз приезжал к нему на концерты, регулярно заходил за кулисы. И вот эта линия знакомства с Владимиром Винокуром сыграла глобальнейшую роль во всей моей дальнейшей жизни.

Он никого никогда не уговаривал взять меня в какую-то программу. Но некое наставничество было с его стороны.

Я тогда делал и музыкальные пародии тоже, в том числе из репертуара Винокура. У меня дома были его пластинки. Вообще я считаю себя его учеником. Хотя он мне актерское мастерство не преподавал, на его мастер-классы я не ходил. Просто я за ним внимательно наблюдал. Он в хорошем смысле этого слова «заразный» мастер. Когда ты слышишь его манеру говорить, его интонацию, тебе непреодолимо хочется ему подражать.

Владимир Винокур стал моим замечательным другом, старшим товарищем и братом. А вот помочь в нашем деле невозможно. Да и как? Не объяснишь ведь зрителям: вы должны хорошо встретить этого молодого артиста, потому что он весь из себя такой талантливый…

В 1983 году человек из технического вуза не имел шансов устроиться на работу, допустим, в Москонцерт. Я не знаю, на что я надеялся. Мне сам процесс нравился, я все время кому-то показывался. Большинство говорило: да брось ты это дело. А Винокур – он другой. Он был уже абсолютно звездный артист той поры, но оказался человеком, с которым я мог общаться, мог ему звонить. До сих пор помню его домашний телефон. Это удивительно! Зачем? Такая особенность советской памяти. Мобильных телефонов не было, не было записной книжки в телефоне, и мы помнили наизусть рабочие и домашние номера. Я, например, до сих пор помню рабочий номер маминого завода «Манометр».

Не устану повторять, что Винокур – судьбоносный герой для моей жизни, настоящий друг. Еще учась в институте, я много показывался. Это, кстати, очень правильная линия, когда пытаешься себя показать, ищешь кого-то, кто как-то сможет тебя оценить. Но при этом ты, конечно же, сталкиваешься с тем, что подавляющее большинство просто не хочет тебя знать, не хочет вообще обсуждать твои возможности. А Винокур дал мне свой домашний телефон, и это исключение из правил. По прошествии многих лет, когда я уже был на эстраде и пародия на Горбачева открывала передо мной практически все двери, я встречал людей, которым в свое время показывался, будучи еще никем, и которые мне говорили, что у меня ноль шансов. Да что там ноль, даже минус сколько-то, что с этим материалом можно только дядю, тетю или маму развеселить, а на сцену с этим вообще… И так далее… И вот эти люди, уже когда я уже был востребованный, говорили: «Ты помнишь, я первый тебе сказал – большое будущее… Ты помнишь?» Удивительная вещь, эти люди! Я очень хорошо помнил, что они мне говорили, что это домашняя самодеятельность, что с этим к серьезному показу даже близко подходить нельзя, что ты учишься в МИСиСе, будешь инженером, и это надежно, это крепко, а эстрада – не твое. Такое многие люди говорили мне…

Единственный человек, который сказал мне, когда я показывался, о том, что ему кажется, что в этом нет профессиональной основы и он не видит во мне ничего, но интеллигентно оговорился, что это на данный момент, это был Юрий Федорович Маликов, руководитель ансамбля «Самоцветы». Я приезжал к нему на базу, я даже помню, что это было где-то в районе «Новокузнецкой», я ему что-то показывал. Но действительно, это было тогда сыро и непрофессионально.

Меня все, как говорится, футболили, но я не обращал на это внимания. Было во мне какое-то упрямство, я же Козерог, может быть, это… Хотя я не верю в эти гороскопические нюансы, но вот упрямство во мне, безусловно, присутствует. А почему я вдруг пошел к Маликову? Это логично, потому что мне сказали, что у него чуйка на юмористические таланты, что он самого Винокура разглядел. Да, ведь Винокур начинал у него в «Самоцветах», пародийные номера у него пел, а потом он ему сказал: «Ты не певец, ты – юморист». И он стал специализироваться на пародийных номерах. Вот я и приехал к нему.

Меня знакомили с разными людьми. Я всем показывался. Ну, хуже же от этого не может быть. Если мне говорили, что не видят во мне никакого таланта, я от этого не умирал в тот же момент. И Юрий Федорович Маликов – единственный человек, который, когда уже я добился успеха, сказал: «Я в нескольких артистах разглядел талант, единственный мой промах – я пропустил Мишу Грушевского, не разглядел в нем, и это моя ошибка». Он – единственный человек, который четко запомнил, что приехал к нему юноша кучерявый, которому он сказал, что не видит в нем профессионального таланта. Все остальные мне потом рассказывали, что сразу же все во мне разглядели… Удивительное это, конечно, свойство человеческой памяти!

И Винокур, кстати, не сказал мне, что я какой-то супергений и что меня ждет блестящая карьера. В первый раз, как я уже рассказывал, он предостерег меня о том, что эстрада – это болото и волчье логово.

И что удивительно, в тот момент, когда было его 40-летие, а это был юбилейный концерт в Концертном зале «Россия», и там участвовали суперзвезды, причем не только эстрадные, Винокур вдруг сказал:

– В антракте загляни, давно не виделись, скажи, что я разрешил.

И я вот так из зала, бочком-бочком, пробрался в закулисное пространство, а там звезды, конечно, Лещенко рядом, Юлиан Семенов, Роберт Рождественский… О, боже! А вот Ирина Понаровская, и все-все… И Винокур говорит:

– Это мальчик Мишка, он студент… А, уже закончил? Может, покажешь что-нибудь новенькое, какую-нибудь пародию?

А я уже Горбачева показывал. Но еще никем не был, начинающий инженер. И вдруг думаю, ну что, рискну, тут вроде все свои… Начал в образе Горбачева говорить о юбилее Винокура, о первом отделении юбилейного концерта. Боже, истерика! Все просто сбежались, все-все-все, вокруг меня просто образовалась толпа. И известные люди, великие люди, все стоят и слушают.

Вот это была моя, пожалуй, первая презентация пародии на Горбачева. Это был март 1988 года, и я тогда был еще инженером.

А через день после концерта в «России» Винокур, как выяснилось, большущий банкет устраивал по случаю своего юбилея. И он мне позвонил и говорит:

– Мишка, приезжай в ресторан «Узбекистан», там будут нехилые люди, я хочу, чтобы ты Михаила Сергеевича показал, пусть увидят.

Я поехал в этот ресторан. Ну, там опять все-все-все. И Раймонд, и Алла, и Борис Сергеевич Брунов, невероятная компания. А кто я такой? Никто не понимал. А Винокур говорит:

– Сейчас будет небольшой сюрприз. Давай!

Я зашел и сразу же начал Горбачевым разговаривать. Представляете, он сам блестящий юморист, звезда! Казалось бы, зачем ему нужен этот чудик? Что, у него не пройдет банкет и без этой фишки? Нет, вот ему захотелось. Это было для меня такое… Состояние эйфории! Заснуть потом не мог. Вспоминал, как реагировали, как кто-то смущался, кто-то прятал лицо, ведь боялись люди тогда еще. Как это? Пародия на генерального секретаря? А кто-то, наоборот, подбрасывал реплики: «Михаил Сергеевич, а что вы по этому поводу думаете?» Я там минут тридцать импровизировал.

В 1989 году состоялся мой первый телеэфир в общественно-политической программе «Взгляд» – с первой в советское время пародией на действующего главу государства.

Это была идея Александра Любимова. Он на каком-то мероприятии пробился через кольцо охраны к Горбачеву. По нему били кулаками бодигарды, пытаясь остановить, но он все же подошел. А «взглядовцы» в то время были культовыми персонажами: и Влад Листьев, и Политковский, и Любимов, и Мукусев, и Захаров. Короче, Любимов пробился и спросил: «Михаил Сергеевич, а когда вы можете прийти в программу „Взгляд“?» На что тот ответил: «Когда взгляды Горбачева совпадут со взглядами „Взгляда“». А Любимов знал, что я пародирую Горбачева, что мои пародии вырезают из всех телеверсий программ, и он мне тут же после этого случая позвонил и пообещал обязательно пригласить на эфир.

А дальше «взглядовцы» выстроили сложную многоходовую комбинацию. Они просто запудрили мозги тогдашнему руководству Гостелерадио, подготовили абсолютно непроходной сюжет о Ленине. Накануне эфира. Начальство схватилось за голову и сказало: «Нет, этого никогда не будет». Тогда последовал вопрос: «А чем же мы заполним эфир?» И им ответили: «Чем хотите – тем и заполняйте». «Ах, чем хотите?!» – обрадовались ребята.

После этого Любимов позвонил мне и попросил срочно приехать. Я поймал такси и помчался в Останкино. Был прямой эфир с моим участием на Дальний Восток и Сибирь по «Орбите».

Мы обыграли такую фишку, что как будто бы Горбачев звонит во «Взгляд» и говорит:

– Необходимость разговора созрела. Передача у вас популярная. И из этого вытекает необходимость взвешенности, конструктивности и продуманности всего того, что вы делаете. Я думаю, что назрела необходимость крупного разговора. И тут телефонное общение, как говорится, это не лучший вариант. Хотя, я думаю, иногда можно и таким способом разрешить какой-то узел, так сказать, сдвинуть с места. Но хотелось бы все-таки непосредственно с вами пообщаться. Хотелось бы поговорить непосредственно, и причем в ближайшее время.

На самом деле, сейчас это кажется просто какой-то дешевкой, обычным каламбуром. Мы потом с Любимовым порассуждали о том, что такие пародии – это нормально. Что генеральный секретарь не бог, а гражданин страны, с которым можно общаться, дискутировать, что-то обсуждать. Говорили, что тут многое от артистов зависит, чтобы это не превратилось в фамильярность.

Это был очень живой разговор и очень короткий.

Начальству все это очень не понравилось, был скандал, но уже пошла «гласность», и они меня побоялись вырезать из эфира на европейскую часть России, которая шла в записи. Вообще любой скандал в ту пору тут же обрастал слухами и сплетнями, страна начинала бурлить. Как могло бы получиться: на Дальнем Востоке вроде гласность, а в Москве – не гласность?

Вышло так, что во «Взгляде» я был всего несколько минут, но это была буквально бомба. На следующий день телефон звонил не переставая, следовал вопрос: «А правда, что вы тот самый мальчик, который был вчера во „Взгляде“»? Далее следовало приглашение выступить в концерте. Репертуара толком у меня еще наработано не было, но наглость и умение импровизировать по ходу выступления меня спасали. У меня был трюк, который никто ни до, ни после не делал. Я прямо со сцены устраивал пресс-конференции. От лица того или иного политического деятеля. Просил, чтобы задавали вопросы, и порой это затягивалось минут на сорок.

Да, я первым начал пародировать Горбачева. Хотя, в общем, какая разница? Это же не научное открытие. Вопрос смелости? Не думаю. Я не задавался вопросом – бояться мне или не бояться. Просто видел, что это приносит успех, и все. Это сейчас, задним числом, все рассказывают мне же об этом как о чем-то отчаянно смелом, о том, за что могут даже арестовать. Я думаю, что это сильное преувеличение. Мне никогда не было интересно просто, как попугай, говорить чужими голосами. Но людям это-то как раз больше всего и нравилось: «Ух ты! Пацан под Горбачева чешет!»

Кстати, после того моего выступления «Взгляд» на две недели убрали из эфира. А сам Горбачев на это среагировал нормально. Мне телевизионщики потом рассказали: как-то Михаилу Сергеевичу позвонили и пригласили на ток-шоу, а он ответил: «Не могу, поскольку буду за границей. А вы Грушевского позовите, будет то же самое». И Ельцину, кстати, пародия на Горбачева нравилась больше, чем на себя. Он до колик хохотал.

А однажды мы приехали с ведущим программы «Вокруг смеха» Сан Санычем Ивановым на гастроли в Алма-Ату, и в гримерную зашел местный партийный руководитель: «Как вы посмели замахнуться на самое святое – генерального секретаря Горбачева?!» На что Иванов не моргнув глазом заметил: «Вы задумайтесь, пародия – это популяризация. Вы что, против рекламы генерального секретаря?!» Начальника тогда как ветром сдуло.

Еще, помню, ко мне после концерта подошел многозвездный генерал и сказал: «Как вам не стыдно! Вы пародируете генерального секретаря!» Я спросил, почему мне должно быть стыдно. А он говорит: «Ну… Ну, уж слишком похоже! Нельзя же так». Вот такая конъюнктура момента: человек все еще думал, что это кощунство, но запретить уже не мог. Больше всего меня насмешила фраза «уж слишком похоже». Если бы было менее похоже, то якобы не так страшно.

В перестройку, кстати, Брежнева стали все пародировать. Это стало хорошим тоном, смеялись над ушедшей эпохой, придумали определение «застой», и все анекдоты рассказывали про Брежнева. А с Горбачевым, ну, повезло, как-то пошло, покатило, эйфория страны от молодого лидера, который без бумажки в толпе людей импровизировал, отвечал на вопросы, правда, отвечал довольно специфически. Но это было так азартно и свежо, что, конечно, пародия на Горбачева имела немалый успех, так как в 1989 году программу «Взгляд» смотрели взахлеб, то есть все бежали быстрей домой, чтобы не пропустить очередной выпуск. Я и сам не пропускал ни одного выпуска.

Выступление во «Взгляде» стало для меня трамплином. Ведь кого тогда пародировали? Круг персонажей в те годы был классический: популярные артисты, певцы… Это узнаваемо делали многие артисты эстрады. А тут – первое лицо государства, генеральный секретарь ЦК КПСС! Так что это стало моей «нишей», и меня стали идентифицировать как человека, который первым стал пародировать генерального секретаря.

А кто я был тогда? По сути, мальчик. Ни имени, ни фамилии, кучерявый юноша, который здорово говорил голосом Горбачева. Но я, как говорится, пошел нарасхват. Простое тогда было время, гораздо легче, чем сейчас, для такого прорыва.

Александр Любимов на моей свадьбе в 2015 году после тоста сказал: «А я небольшой сюрприз приготовил». И он заранее передал флешечку и поставил ту самую передачу на большую плазму. Народ, конечно, взорвался. Сидит такой жених юный… Пока я голосом Горбачева говорил, все было ничего и даже хорошо, но когда я начал отвечать на вопросы Любимова, это было так беспомощно и нелепо… И Винокур подал из-за стола реплику: «Я думаю, Женька за того кучерявого чудика замуж не вышла бы». И это чистая правда. Я бы сам за себя юного замуж не вышел. Такой тогда был неуверенный в себе…

Талант пародиста появился у меня в детстве. В какой-то момент мне понравилось выступать в роли пересмешника. Я разыгрывал людей: иногда звонил по телефону, представляясь кем-то. Денег я за это не получал, а удовольствие – очень большое.

Потом я стал инженером, но быстро понял, что инженер-металлург из меня нулевой, а смешить людей вроде как получается. Жаль только, что у меня нет актерского образования, нет школы.

Это удивительно, но многие видные представители российской сатиры и юмора в эту сферу пришли из совершенно других областей.

По сути, сейчас я уже вырос из жанра просто пародиста. По крайней мере, надеюсь на это. Хотя понимаю, что многие люди воспринимают меня именно так. Народ все классифицирует по-своему. Для рядовых зрителей и Аркадий Исаакович Райкин был пародистом. Они знают, что Евдокимов – «морда красная». Люди даже не знают, что конферанс, например, это жанр, а не артист. Наверное, слесаря обидело бы, если бы его называли, допустим, разводным ключом – по названию орудия его труда. А в нашей сфере это считается вполне нормальным. Люди не обязаны знать таких тонкостей. Поэтому мне все равно, что меня называют «Михал Сергеич», хотя прошло уже очень много лет.

Людям интересен сам процесс, но мне больше нравится не просто исполнять номер, а общаться с публикой. Люди воспринимают это общение по-разному. Бывает такой невпопад! У меня, например, есть номер, где я предлагаю зрителям задавать вопросы моим героям – Владимиру Вольфовичу или Борису Николаевичу. Все подробно объясняю, привожу примеры с телевизионного экрана, чтобы люди поняли. И вдруг человек встает и говорит: «У меня вопрос к Филиппу Киркорову». Я могу говорить голосом Филиппа Киркорова – дело же не в этом. Но если я сказал, что у нас идет пресс-конференция политических лидеров, то Киркоров там ни к селу ни к городу. А бывает публика, которой долго и объяснять не нужно. На тебя набрасываются с вопросами, и это невозможно остановить. И я стараюсь запоминать не столько вопросы, сколько свои ответы, если они удачные. И все равно постоянно их забываю. Все говорят: «Да знаем мы ваши экспромты!» Я не скрываю, есть моменты, когда ты повторяешь то, что уже было. Но бывает такой вопрос, что заготовку придумать невозможно. Вот, например, одно время Ельцин ввел в моду встречи без галстуков. В Красноярске он встречался с премьер-министром Японии Рютаро Хасимото и много времени провел с ним в бане. И вот меня на концерте спрашивают: «Борис Николаич, как вы думаете, Хасимоте понравилось с вами в бане?» Зал грохнул, у людей истерика! Смех в зале – это прекрасно, но когда она вызвана тем, что говорит зритель, то артист оказывается в очень щекотливом положении – если я отвечу слабее, получится, что я проиграл. Но я же не могу объявить антракт и уйти за кулисы обдумывать смешной ответ. И я – уже в образе (это очень выручает, поскольку у Бориса Николаевича паузы, как известно, могли быть очень значительными) – начинаю нащупывать себе лазеечку и лепить все эти его «вот» и «значит». И я начал медленно тянуть фразу голосом Ельцина: «Раньше… вот… когда я… значит… парился в бане с Гельмутом… или с Жаком… я определял, понравилось ему или нет… по глазам». Когда я сказал «по глазам», тут же понял, как я отвечу. И продолжил: «А у Хасимоты по глазам не поймешь!» И изобразил узость японских глаз. Все! Зал застонал.

Персонажей, голоса которых я могу воспроизвести, очень много, я их не считал. И дело не в количестве. Можно набрать количество, а качество будет так себе. Но, если говорить о технической стороне, то мой конек – это то, что я могу мгновенно переходить от одного голоса к другому. У меня есть номера, где шесть – восемь персонажей общаются друг с другом по реплике. Технически это считается самым сложным.

А вот женские голоса мне, я думаю, не подвластны. Голос у меня достаточно низкий, поэтому, если я буду изображать женщину, начну кривляться, «наигрывать, как лошадь». Мне не нравятся кривлянья, это не мое. Вот Ян Арлазоров это делал органично, он был клоун настоящий, от бога.

Не могу сказать, что все репризы я всегда писал себе сам. К несчастью, в 1999 году ушел из жизни автор, с которым я четыре года очень плодотворно работал, – Александр Дудоладов. Он писал не только мне, очень много его монологов исполняли Клара Новикова, Владимир Винокур, Евгений Петросян и Ян Арлазоров. Для меня это была очень большая потеря – и человеческая, и творческая. После его смерти я, честно говоря, немножко в вакууме пребывал. Саша очень хорошо меня чувствовал.

Я люблю авторов, которые профессионально умеют подавать материал. Сам я могу придумать шутку, но я не придумаю литературную форму подачи. А это иногда бывает очень интересно. Скажем, из тех, с кем я любил работать, это Ефим Смолин. Лауреат премии «Золотой теленок» и «Золотой Остап». Человек, которого я называю классиком. Он еще в 70-е годы рождал талантливые юмористические произведения. И, кстати говоря, не стареют душой ветераны. У него все равно острое восприятие. И нет-нет, он мне подбрасывает произведения, которые ложатся на мою любовь к пародийной подаче. И есть чем похвастаться.

Кстати, первую мою пародию на Горбачева написал сатирик Семен Каминский. Помню, я приехал к нему домой в Беляево, мы сели и до семи утра работали. Он печатал на машинке, писал сюжет, а я разрабатывал реплики от лица Горбачева.

Горбачева было легче всего пародировать. С ним сразу стало получаться, даже никакого разгона не потребовалось. Я сразу поймал интонацию, а дальше все шло по накатанному. Сложнее всего было, наверное, с Ельциным. Да, он достаточно колоритный, но я его поймал не с первого захода. Начал пародировать еще в 1990 году, и что-то у меня не шло. Пока Ельцин не стал президентом России, он мне не давался. Как только он стал президентом, я сразу поймал и интонацию, и настрой. Дело в том, что мне не хватало материала. Мои пародии строятся не только на голосовой похожести – мне важно все про человека понять. Про речь, склад ума, как мой герой строит свои фразы. И Ельцина я понял, когда его стало много в эфире, когда мог его увидеть в разных ситуациях. Когда пошли пресс-конференции и разные речевые перлы.

Но, конечно же, самый мой большой подарок – это Жириновский. Потому что мне даже ничего не надо было придумывать. Его просто надо было скрупулезно цитировать и ставить в правильный контекст. И все. Человек-шедевр!

Когда появился номер с Горбачевым, ко мне пришел большой успех. Но я тогда еще и артистом никаким не был, я был мальчиком, который просто умел делать что-то необычное. Но успех, он ведь окрыляет и наглость придает.

Сейчас, анализируя прошлое, понимаю: начав работать совсем самостоятельно, я такой пафос давал! В общении с теми же организаторами концертов. Даже сейчас я мягче, чем тогда. Но это была защитная реакция, на самом деле я был весьма застенчивым человеком. Слишком боялся, что меня будут затирать. Но сработала конъюнктура момента, началось новое время, и я попал в струю.

Конечно, я понимаю, что особого понимания это мое наглое шествие не вызывало. Раньше же было очень много концертов. В Москве в праздничную кампанию могло быть семь-восемь концертов в день. Это называлось «чёс», когда артист перебегает с места на место, забывая, был ли он здесь или еще нет. Это безумие! Приезжаешь, артистов много, но ты заранее договариваешься, что тебе нужно в 17.30 выйти на сцену, чтобы к половине седьмого успеть в следующее место. Очень точно, на мой взгляд, описал это уже ушедший из жизни актер Зиновий Высоковский: «Ты – молодой и наглый – приезжаешь весь в Горбачеве! Всех народных артистов распихиваешь – и на сцену». Вот именно – весь в Горбачеве… Действительно, я был еще неопытный, со множеством наивных ошибок, но весь в Горбачеве, и это меня толкало к успеху.

Если честно, я никогда не был сатириком, но мои пародии на политиков – на Горбачева, позже на Ельцина, Хасбулатова и других – воспринимались как какая-то смелость и гражданский выбор. Но сам я так это не воспринимал, в плане актерского мастерства был совсем голенький, ничего толком не умел. Хотя пародии всегда удавались, и они очень помогли мне в раскрутке. Я выходил и голосом Михаила Сергеевича приветствовал зал, и он начинал реветь от восторга. Наверное, людям было приятно дожить до того момента, когда они могли увидеть со сцены пародии на генерального секретаря…

Многие те шутки сегодняшним молодым людям будут уже непонятны. Они скажут: «И это тебе приносило успех?» Но тогда сам факт пародирования вождей вызывал успех, даже без смысловой части самих этих пародий. Обыгрывалась словоохотливость Горбачева, какие-то яркие фразы. Событий было полно, шли съезды народных депутатов, которые транслировались в прямом эфире. Сейчас заседания Госдумы уже давно не транслируют. А тогда это было настолько ярко, смачно и активно, что, когда я это в импровизационной манере обыгрывал, это сразу же находило отклик у народа.

90-е годы – это смена приоритетов, вкусов, появление каких-то новых привычек, термины «бандит», «рэкетиры», «малиновые пиджаки», «новые русские».

Многие придумывают свое определение, какими были 90-е, и эти определения бывают гораздо более точными и более объемными, нежели просто понятие «лихие 90-е». Я сам, человек далекий от больших бизнес-разборок тех самых 90-х, не раз попадал в весьма драматичные обстоятельства, когда даже обычная гастрольная поездка была на грани выживания. Было несколько ситуаций, когда на моих глазах вспыхивали кровавые разборки с убитыми, мы, группа артистов, оставались брошенными на произвол судьбы и домой добирались просто на перекладных. Это было достаточно «стремновато», но, с другой стороны, конечно же, безумно интересно. По насыщенности моей карьеры 90-е стоят особняком.

Вообще мне кажется, что когда-нибудь надо будет написать псевдонаучную книгу, как в преломлении восприятия пародиста происходила смена эпох или, как меня учили в МИСиСе, общественно-экономической формации. Я, как человек, который сделал себе карьеру, пародируя Горбачева, этот момент гнетущего распада СССР почувствовал даже в своих сценических выступлениях. До какого-то момента пародия на Горбачева была моим главным и, может быть, единственным козырем, потому что пародистов было достаточно много. С Горбачевым я был первым, и многие были уверены, что это рискованно и безумно, что это абсолютно авантюра. Не знаю… Наверное, мои молодость и безбашенность лишали меня чувства страха и ощущения того, что меня могут как-то, так сказать, глобально прикрыть. Ну, и потом я искренне поверил тем лозунгам, которые пропагандировались и продвигались перестройкой и самим Горбачевым. Мне казалось, что это нормально, я же не оскорблял Горбачева, не спекулировал на каких-то дешевых моментах. По моему мнению, у меня была идеально качественная пародия с точки зрения литературного содержания, с точки зрения этики и эстетики. Я вообще на протяжении всей своей жизни следую критериям этичности. А главный критерий этичности пародии для меня таков: чтобы в присутствии героя пародии я мог позволить себе ее сделать, в присутствии его родственников, его близких друзей, и чтобы мне не было стыдно, чтобы я не испытывал потребности оправдываться – мол, извините, это на потребу публики, а так-то я очень уважаю Ивана Ивановича…

Мне никогда не было стыдно пародировать Горбачева, но по поводу распада и развала СССР, могу сказать, что, наверное, август 1991 года, пресловутый путч, а потом возвращение Горбачева – уже в этот момент мне как артисту, как пародисту стало понятно, что все, уходит эпоха.

Может быть, для меня это было достаточно болезненно, потому что уходит успех, уходит эта острота восприятия данного персонажа, этого образа, и с каждой неделей событий августа 1991 года становилось понятным, что взошла новая звезда, что Борис Николаевич Ельцин полностью затмевает, в том числе и сценическое пространство того, что было связано с Горбачевым и его персоной. И, конечно, для меня это был достаточно интересный и болезненный момент перехода. Я начал подбираться к образу первого президента России, но шлягером он не был. И в сознании широкой общественности, то есть зрителей, Ельцин еще не был звездой для пародии. Я это говорю как артист. Есть Лещенко, Кобзон, Аркадий Райкин, ты их пародируешь, и это благодатная почва, потому что их вся страна знает, знает фактуру, есть материал для пародии. А Ельцин еще был немножко сыроватым материалом для пародии, и я оказался на распутье: прежний герой уходит, а новый еще не закрепился. И вот так удивительным образом совпало… Декабрь 1991 года, конечно… В воздухе витало ощущение того, что мы прощаемся с огромной эпохой, что от того общего пространства, которое называлось СССР, остается какая-то жалкая имитация. Все менялось, страна назвалась сначала Союз Суверенных Государств, потом Содружество Независимых Государств, Горбачев пытался маневрировать, сохраняя какие-то свои эфемерные позиции. Уже было понятно, что все трещит по швам, и те драматические события в Беловежской Пуще только констатировали тот очевиднейший диагноз. Как бы трагично это все ни выглядело, но это уже была данность.

И тут стали происходить удивительные вещи. Весной 1990 года у меня произошел мой первый выезд за пределы Советского Союза, да еще и с гастролями. Позвал меня Вячеслав Добрынин. Мы тогда были едва знакомы. Несколько раз виделись на каких-то концертах в Москве. И вдруг он мне позвонил и предложил поехать в гастрольный тур по ГДР.

Очень интересная получилась поездка – и вообще, и в разрезе истории и геополитики. Дело в том, что уже произошли драматические изменения, пал режим Эрика Хонеккера, героя многочисленных анекдотов про брежневские поцелуи, уже была разрушена Берлинская стена, западные и восточные немцы свободно ездили друг к другу на машинах, но советская группа войск в ГДР еще продолжала находиться, и гастроли в нашей Западной группе войск были делом весьма распространенным. Многие советские артисты туда ездили. И вот пригласили Добрынина, а он взял с собой молодого начинающего юмориста.

Это был, конечно, потрясающий опыт. Не знаю, может быть, несколько десятков концертов там состоялось. Очень интересные воспоминания и впечатления. Советские офицеры, которые там продолжали служить, рассказывали удивительные вещи. Например, что такое немецкая дисциплина? Те же самые гэдээровские товарищи, которые до свержения режима Хонеккера были их лучшими друзьями, и они ходили друг к другу в гости, отмечали все праздники, как только коммунистический режим был свергнут, так же дисциплинированно стали советских ненавидеть, вообще перестали с ними общаться.

Советские офицеры мне сказали, что это был дисциплинированный переход, буквально за один день. То есть восточные немцы еще вчера были лучшими друзьями, просто семьями дружили и все праздники отмечали вместе, вплоть до 9 Мая, а на следующий день те же немцы стали советских ненавидеть и презирать.

Неприязнь ко всему советскому на территории Восточной Германии чувствовалась на поразительном уровне. Я хорошо помню, как мы с Добрыниным в Восточном Берлине (тогда еще формально были Западный и Восточный Берлин, и юридического объединения не произошло) зашли в какой-то магазин с твердым намерением купить джинсы. Мы их выбрали и уже стояли на кассе, как вдруг продавщица, услышав русскую речь, заявила: «Совок нихт!» И указала нам пальцем на дверь. Мы оставили джинсы и не солоно хлебавши вышли на улицу в полнейшем недоумении.

А еще был удивительный случай. Мы ехали после какого-то очередного концерта, и нам предстояло проехать железнодорожный переезд. У нас была военная машина с опознавательными знаками. Короче, немец, работник станции, увидев, что подъезжает советская военная машина, специально закрыл перед нами шлагбаум и час держал нас, хотя ни один поезд не проезжал. Такая показушная неприязнь совершенно поражала.

На контрасте хочу сказать, что в самом конце этих гастролей нас вдруг пригласили выступить в Западном Берлине – на небольшую публику, буквально на несколько сот человек. Там была настоящая «горбимания». Они, услышав русскую речь, сразу начинали выкрикивать: «Горби! Горби! Горби!». Настолько они были благодарны Советскому Союзу за воссоединение с восточной частью. Нас буквально носили на руках.

А тогда у каждой части страны была еще своя валюта – восточные марки ГДР и западные марки ФРГ. Столицей еще был не Берлин, а Бонн. В итоге, когда мы оказались в Западном Берлине, проезд был очень легкий. Я даже помню, за нами приехал советский консул, посадил нас в свою машину, и мы просто проехали КПП без остановки и весьма непринужденно.

В общем, на этом концерте в Западном Берлине я заработал пару тысяч западногерманских марок. Мне казалось, что это какие-то космические деньги, и я не понимал, как ими распорядиться. Но вот она, советская ментальность: мне казалось, что нужно покупать много недорогих товаров. Я решил порадовать свою маму и накупил, тем более что оставалось очень немного времени до отлета домой, в каком-то русском магазинчике автоответчик, радиотелефон, видеомагнитофон и подобную мелочовку.

Все это я попер на себе, в прямом смысле этого слова, до аэропорта. Потом мы вылетали с военного аэродрома, прилетели на Чкаловский военный аэродром в Подмосковье, и я дотащил это все с превеликим трудом. Мои покупки были чудовищного качества, но я был так горд собой и своим статусом добытчика диковин. А тогда в Москве еще ничего не было. 1990 год. Не было абсолютно ничего. И эта техника ужасно работала. Радиотелефон трещал так, что, даже если стоять рядом с базой, ничего не было слышно. Автоответчик через раз записывал входящие звонки, но мама, конечно, радовалась, потому что подобных вещей мы никогда не видели.

А еще я купил себе тогда концертный костюм. Но самое главное – эти деньги на меня свалились внезапно, потому что в Западном Берлине ждали Добрынина, а я как бы шел в нагрузку, как бы бонусом, и я не должен был ничего получить. Я поехал просто ради удовольствия посмотреть Западный Берлин, который казался каким-то экзотическим местом обитания. Так вот публика, которая оказалась на нашем выступлении, оказывается, скинулась. Мое выступление произвело на них такое впечатление, что они решили меня отблагодарить внезапным гонораром. Я не был к этому готов. Как было тратить эти деньги? Я же не мог заранее составить какой-то план, поэтому я так сумбурно и нахватал какую-никакую технику. Какой-то там корейский телевизор, по-моему, под названием «Голдстар». И это прослужило несколько лет. В любом случае, я себя чувствовал редким счастливчиком. Во-первых, в принципе побывал за границей. Во-вторых, еще и что-то заработал. В-третьих, удивил свою маму невероятным количеством всевозможной бытовой техники.

А в конце декабря 1991 года меня зазвали на гастроли в Америку и Канаду. Там я столкнулся с какой-то удивительной шайкой аферистов, которые обманывали артистов, а нас там было не так мало, и все очень разные. Например, чуть жертвой этих аферистов не стал великий советский актер Леонид Сергеевич Броневой, которого они тоже пригласили, но он в последний момент… Наверное, житейский опыт и актерская мудрость подсказали ему, что надо соскочить. Мы с ним долго разговаривали по телефону, обсуждали совместную программу, придумали даже, как Леонид Ильич Брежнев будет разговаривать с Мюллером. Но он в последний момент послал этих аферистов куда подальше. И большой молодец!

А вот я оказался в Америке в конце 1991 года. И в январе 92-го я возвратился в совершенно другую страну. Просто физически было такое чувство…

Я прилетел в «Шереметьево-2» после этих, по сути, несостоявшихся гастролей в шоке. Представьте, когда ты окунаешься в атмосферу жуликов, которые выманили артистов, кинули их, не снимали гостиницу, и они буквально бомжевали. Америка! Мне казалось, что это совершенно невероятное приключение! Что мы знали про Америку? Про эту радикально другую жизнь, некую противоположность Советскому Союзу? А там и жить было негде, и из концертов было лишь два жалких выступления… Я какие-то гроши получил, голодал, и я оттуда вырвался, потому что не было смысла в этой кошмарной Америке… Я же туда ехал выступать. Двадцать концертов было обещано. Я мечтал заработать и Америку посмотреть, и Канаду посмотреть… Ничего, ноль.

И вот я возвратился в январе 1992 года в совершенно другую страну. Я прилетел в «Шереметьево-2», узнал, сколько стоит такси доехать до моего дома, и не поверил своим ушам. Я слышал какие-то тысячи рублей, все поменялось. И мало того, что поменялись все наши привычные координаты жизни, так еще и пошло полное забвение тех героев, которых я пародировал до сих пор. Абсолютно никому не интересны стали мои козыри, и это был весьма болезненный переход. Но, к счастью, он недолго для меня был актуален.

Потом все стало происходить примерно так. Помню, был 1992 год, и меня пригласили на концерт ко дню милиции в Кремле. И говорят:

– Мы видели ваш номер, где на заданную тему начинал Ленин, а потом разными голосами, постепенно, и к Ельцину все переходит.

У меня был номер на какую-то другую тему. А они:

– Сделайте так же, но только про милицию. Давайте прямо от Ленина.

Какой-то полковник мне позвонил и сказал, что меня очень хотят видеть в этом большом концерте. Я, значит, сам бросился сочинять номер, придумывал шутки. А полковник сказал:

– Но только надо будет мне все сначала показать.

Я приехал, там какая-то маленькая коллегия, несколько человек, практически пустая комната, и я им с листа разными голосами все придуманное принялся зачитывать. Смотрю, вроде улыбаются, живые люди. Потом этот полковник мне говорит:

– Слушайте, Ленина, наверное, не стоит, если в зале будут пожилые люди, они обидятся, для них же Ленин… Точно обидятся.

– Хорошо, – говорю, – давайте без Ленина. Только они и на Сталина обидятся.

– Сталина тоже не будем трогать.

– Хорошо.

– При Брежневе многие работали, карьеры себе сделали, давайте и Брежнева уберем.

– Хорошо.

– А вот Горбачев – блестяще, конечно, но он уже не актуален. Давайте Горбачева уберем.

– Хорошо.

– Хасбулатов – он председатель Верховного Совета, должен быть в зале, давайте его тоже уберем.

– Ну, и что? Ельцин?

– Ельцин тоже может быть на концерте.

– Так ничего же не остается.

– Но идея была хорошая…

Я в расстроенных чувствах. Приехал домой, совершенно удрученный. Человек только что сам меня пригласил, я не напрашивался, он меня сам попросил, чтобы было вот так, пошагово, через все эпохи, на заданную тему. Я позвонил Винокуру и сказал:

– Володя, я в шоке.

А он говорит:

– Да пошел он… Я тебя вставлю в концерт для московской милиции, и московский канал это будет показывать.

Вот ровно этот самый мной придуманный номер! Понимаете, насколько это важно было? Другой как бы отреагировал? Да фиг с ним, не взяли и не взяли, подумаешь. А Винокур сказал:

– Да пошел он! Выступишь, и все, и я тоже в этом концерте буду, чего тебе унижаться, какой смысл?

Вот так это работает у доброго человека.

Когда я рос, была одна юмористическая программа на всю страну. Она называлась «Вокруг смеха», и ее первый выпуск вышел на экраны Центрального телевидения СССР 15 сентября 1978 года. На ней-то и формировался мой вкус юмориста. Нравилась она кому-то или нет, но ее смотрели все. А я к тому времени уже познал первый грандиозный успех. И это никак не было связано с группой «Зигзаг». Меня пригласили принять участие в концерте. Это было лето 1988 года. На сцене легендарного театра на Таганке был выпускной бал московских школ. Кто-то прознал, что я делаю пародии на Горбачева, и меня туда позвали. Так сказать, перестроечные вихри… На свой страх и риск. Я подготовил номер. Там была парочка музыкальных пародий. По-моему, я пародировал Леонтьева и Иосифа Кобзона. Но это все было прикрытием, отвлекающим маневром. Самое главное – в конце я должен был сделать импровизацию от имени Горбачева. Я придумал достаточно дерзкий текст, что долгие годы мы говорили, что дважды два это шесть, обманывали людей, но с перестройкой мы начали менять подходы и стали говорить, что это пять, и, я думаю, что мы скоро подойдем к цифре четыре. В общем как-то так, очень условно, передаю вам смысл этой шутки.

В результате я получил взрыв восторга. И, как мне потом рассказали, начальство там было, какое-то партийное руководство, так вот они вышли из зала и стояли в коридоре и там слушали. У них была такая интересная фишка: с одной стороны, они как бы контролировали происходящее, а с другой стороны, они бы в случае чего сказали, что они вышли из зала и этого безобразия не слышали. Такая вот хитрая тактика…

А для меня получился грандиозный успех, который к тому же счастливейшим образом совпал с тем, что на этом концерте для выпускников школ присутствовал легендарный Сан Саныч Иванов, ведущий культовой программы «Вокруг смеха».

В программе «Вокруг смеха» я не участвовал. Всегда был зрителем программы, обожал ее и не пропускал ни одного выпуска, и иногда меня подкалывали мои однокурсники, одногруппники: типа что тебе металлография, у тебя сегодня вечером «Вокруг смеха»…

Программа была великолепная, а потом ее вдруг закрыли. «Вокруг смеха» пытались возродить несколько раз, но ничего не получилось. Например, в апреле 2017 года Ефим Шифрин стал ведущим «возрожденной» программы на Первом канале. Но когда шоу умирает – все! Как «Кабачок 13 стульев» прекратил свое существование, его же тоже пытались судорожно реанимировать, и тоже бесполезно. У каждой программы есть свой срок жизни. Конечно, тут имеются исключения. «Что? Где? Когда?» живет уже шестое десятилетие. КВН…

Сан Саныч Иванов – культовый человек советского телевидения. Да, конечно, он прежде всего литератор, работавший в уникальном жанре. И сейчас уже практически не сохранился жанр литературной пародии, и к тому же поэтической. Он был практически пионером этого жанра. Двухметровый гигант, нескладный на вид, всегда в дорогих, хорошо отглаженных костюмах, интеллектуал, дворянин – Сан Саныч ведь был дворянского происхождения. И вот я с ним познакомился в 1988 году на том самом концерте в театре на Таганке. И по прошествии некоторого времени он меня регулярно приглашал в свою программу на гастроли, где собирал огромные залы, дворцы спорта тысяч на пять-шесть. А было так: его приглашали на гастроли, Сан Саныч Иванов сам собирал участников, и он практически брал на себя основное пространство. То есть люди покупали билеты на Сан Саныча Иванова как на суперзвезду. Было тогда такое словечко забавное – обезьяна. Обезьяной на советской эстраде назывался гастролер или артист, некая публичная фигура, персона, на которую идет зритель. То есть можно было программу дополнить другими, неизвестными публике людьми, но обязательно должна была быть обезьяна, то есть гастролер, ради которого люди готовы были раскошелиться. Обезьяна – это звучит не очень комплиментарно, но такое понятие существовало. И вот Сан Саныч как гастролер работал фактически отделение. А до него на сцену выходили какие-то другие неизвестные люди. Как говорится, на разогрев.

И Сан Саныч меня, мою пародию на Горбачева, ставил прямо перед своим выходом на сцену, и, прежде чем он начинал читать литературные пародии, он обязательно рассуждал на тему того, что пародия на тему генерального секретаря – нормально, это признак демократического общества, абсолютно здравое явление. Тем самым он меня прикрывал, спасал своим авторитетом, потому что недовольство местного руководства всегда могло иметь место, и оно имело место.

На его концерты в основном ходила очень хорошая качественная публика. Все-таки литературные пародии – не для самого широкого зрителя. Да, его знала вся страна, но юмор его был отнюдь не примитивный, не прямолинейный. Ходили школьные учителя, особенно преподаватели русского языка и литературы, ходила интеллигентная публика, которая на ура воспринимала и пародию на Горбачева. А для меня это был трамплин, потому что это была широкая аудитория, тысячи и тысячи людей на каждом концерте, а концертов было много. Иногда по несколько концертов в день. Иногда он мог даже четыре концерта в день собирать. На минуточку! Сейчас такое невозможно представить. Другая была система. Во-первых, билеты стоили совсем другие деньги. Многие люди могли себе позволить потратить рубль или три рубля. Тут невозможно сравнивать, нет смысла проводить параллели. Ну и потом была такая система: эфир популярной советской передачи типа «Утренняя почта», «Голубой огонек» или «Вокруг смеха» сразу делал человека звездой. Сейчас скорее длинная накопительная история. Нужно, чтобы на ютубе сначала завирусилось. Представляете, слово «завирусилось»? Тогда не было таких странных понятий.

Короче, Сан Саныч Иванов собирал большие аудитории, вплоть до стадионов. Сейчас концерты на стадионе, да, конечно, бывают. «Руки вверх» собирают Лужники, «Баста» собирает стадионы. Но тогда было довольно много звезд, которые могли собрать стадионы. Часть из них были откровенными халтурщиками. А были и вот такие авторитетные уважаемые величины, как Сан Саныч.

Мы не были закадычными друзьями, хотя я бывал у него в гостях, и в общем он очень тепло ко мне относился, что уж тут говорить. Мне кажется, он был комфортным человеком для общения, была в нем порода, врожденная интеллигентность. Да, были и специфические особенности, о которых бы не хотелось говорить, но в состоянии рабочего контакта и общения он был чудеснейшим человеком. И очень дорожил тем, что интегрировал меня в свою сферу интересов.

Уже шел 1989 год, и Сан Саныч добавил меня в серию сборных концертов ведущих юмористов, которые проходили в спорткомплексе «Олимпийский» в Москве. 30 000 зрителей собирались на эти сборные концерты. 30 000 зрителей! Меня не было в афише. И не должно было быть. И вдруг проходит первый концерт. Организаторам кажется, что чего-то не хватает, слабовато как-то. А Сан Саныч говорит: «А вы позовите мальчишку, я рекомендую. Вам имя ничего не скажет, но он со мной ездит на гастроли, пригласите его, пожалуйста, такой Миша Грушевский, пригласите, не пожалеете». И они меня поставили в конец программы, практически под самый финал.

На концертах в конце, наоборот, самые суперзвезды должны быть. И закрывал концерт Геннадий Хазанов, и публика шла на такие суперимена. Но они рискнули и с пародией на Горбачева поставили меня под самую развязку концерта. О! Это просто невероятное ощущение ревущих захлебывающихся в восторге 30 000 глоток… Мне потом, по прошествии уже достаточного количества лет, Саша и Лолита, которые были тогда популярнейшим кабаре-дуэтом «Академия», рассказывали, что они были на том концерте среди зрителей. Они мне так рассказывали: они сидели, хороший интересный концерт, и вдруг выходит какой-то кудрявый персонаж и начинает пародировать Горбачева. Они сказали: «Мы сидим и между собой перешептываемся: то, что за тобой приедут, это очевидно, но и нас тоже за то, что мы тебя слушаем, ждет наказание». Смешно! Понятно, что это такой утрированный сюжет в их исполнении. Но, безусловно, для меня это было прорывом. В общем, Сан Саныч для меня был человеком, который меня практически, что называется, протежировал.

Что же касается программы «Вокруг смеха», то ее закрыли в 1991 году, и это стало ударом для ее ведущего Сан Саныча Иванова. И его самого не стало в 1996 году.

Тогда на всю страну была только одна передача «Вокруг смеха», а сейчас их огромное количество. И все они смешались в одну большую развлекательную кучу. Сейчас, если повторить передачу, многие шутки просто повиснут в тишине. И даже люди, которым далеко за сорок, будут вспоминать, в каком контексте рождались эти шутки.

Сегодня на каждом канале по несколько шоу. Но так это и замечательно! Многообразие позволяет выбрать свою территорию юмора. А опыт возрождения старых советских программ, как правило, заканчивается неудачей. Уже и стилистика не та… Разве что старшее поколение поностальгирует. Но все равно надолго этой ностальгии не хватит. Хотя если все будут подавать не точь-в-точь, как было, например, в телевизионном «Кабачке», а так, как подают сейчас в Театре сатиры – в форме актерского капустника, – то кто знает. Такая форма сама по себе иногда «выстреливает» на телевидении. Помните, в 90-х показывали «Клуб „Белый попугай“» с Юрием Никулиным и другими мэтрами? Очень популярный был проект…

С 1994 по 1995 гг. я работал в развлекательно-сатирической программе «Куклы», посвященной острым темам актуальной российской политики. Программа выходила в эфир с 1994 года на НТВ в прайм-тайм – вечером выходного дня.

У истоков, безусловно, стоял не я, а продюсер Василий Григорьев (Базиль)[1]. Еще был кинорежиссер Василий Пичул, который «Маленькую Веру» снял, на минуточку. В 1987 году снял фильм, который весь Советский Союз посмотрел. А первые сценарии создал писатель Ефим Смолин.

Смолин – советский эстрадный классик. Он написал культовые монологи. Если брать, например, Геннадия Хазанова, то вся страна в свое время говорила: «У ты какая». Это был монолог, который написал Смолин. А еще у него был монолог, который он сам читал в программе «Вокруг смеха», где от имени человека, который стоит в поликлинике в какой-то жуткой очереди, была такая присказка: «Наверное, съела что-нибудь». Его фразы шли в народ, он действительно классик.

Мы встречались в маленьком творческом коллективе, и первые пару передач я озвучивал один за всех. И оказалось, что это непреодолимая проблема. Особенно тогда, когда технологически не настолько все было блистательно, как в нынешнее время. Сейчас можно хоть на телефоне вообще любые трюки делать. А тогда получалось, что не выходят естественные диалоги, потому что надо же было перебивать друг друга, нельзя было просто по очереди говорить. Кукольные персонажи Черномырдин, Ельцин, Жириновский, Лебедь должны были накладываться друг на друга, а получалось очень неорганично. То есть я заканчивал один кусочек, потом произносил текст за другого героя, и не получалось такого естественного микса.

Через какое-то время появились театральные актеры, которые, может быть, не были блестящими пародистами, но они органику и фактуру персонажа передавали хорошо. Там же как все происходило? Мы озвучивали не под маску, мы озвучивали сценарий, а уже потом актеры, которые работали с масками, должны были артикуляцию делать. На самом деле это очень тяжелая работа. Для меня все это было сложным испытанием, потому что нет публики, нет хи-хи, ха-ха и аплодисментов, такая мрачная студийная обстановка, звукорежиссер сидит вот там, вот сценарист, который может разве что рассказать, что неправильная подача реплики, а все остальное для меня – мертвечина. Но тем не менее я как-то адаптировался к этому процессу.

В «Куклах» была такая мулька: каждому герою придумать какое-то слово-паразит, чтобы телезритель сразу понимал, чтобы был момент идентификации. И вот Жириновскому приписали ставшее его знаменитым «однозначно». Я недоумевал, потому что мне казалось, что это совсем не его. Ни разу не слышал от него слова «однозначно». Но, в принципе, оно на него ложилось, почему нет? Прилипло просто.

Кстати, для меня был знак «проверки на вшивость» начинающих пародистов. Те, кто использовал этот штамп, пародируя Жириновского, для меня сразу – м-м-м… примитивно устроен этот молодой артист, потому что гораздо больше можно придумать про Жириновского. Точно так же как стали штамповать про Горбачева «углýбить», «нáчать» – это же самое простое.

Между прочим, впервые моя встреча с Жириновским произошла в Концертном зале «Россия». Это был, наверное, 1994 год, дай бог памяти. Что это был за концерт? Какой-то праздничный. И я помню, у меня был номер —, я цитировал политиков. Дословные цитаты. Я очень бережно относился, не перевирал, не переиначивал, чтобы смешнее звучало, а прямо давал цитаты, и они вызывали хохот в зале. Я не знал, что Жириновский в зале, и я дал несколько его цитат. Но с ним легко было иметь дело, потому что он репризер, с ходу все сочинял, в голове у него рождались конструкции. И вот, я помню, одна из его фраз была такая. Тогда была очень популярна тема здоровья Бориса Николаевича Ельцина, здоров он или не здоров, и вот Жириновского в каком-то интервью спросили: «А как ваше здоровье, Владимир Вольфович?» И он ответил: «У меня все анализы отменные, а моча вообще блеск, пить можно». Резкий такой, неожиданный ответ. И вот я это процитировал. Чувствую, в зале какое-то бешенство, истерика. Меня хорошими аплодисментами провожали, снова вызывали на поклон, на бис. И вдруг я смотрю, какая-то знакомая фигура, в первых рядах. Понял, что это Жириновский, а я до этого с ним ни разу не пересекался. И он вышел на сцену и говорит: «Так, Грушинский, давай, стой, я объясню. Объясняю для всех, и для юмористов, почему я так сказал. Это же не просто глупость какая-то. Это наиболее показательный анализ. По моче сразу видно, бледная или мутная, понятно?» Овация зала! И потом уже у меня в концертах появилась добивка. Я сначала цитировал «моча вообще блеск, пить можно», а потом рассказывал, что Жириновский вышел на сцену и объяснил глубочайший смысл этой его реплики.

И как-то пошло у нас взаимодействие. Я думаю, он понимал, у меня нет оскорбления в пародиях, нет злобы в том, как я его показываю. А это «однозначно» просто приклеилось к нему в программе «Куклы». И на каком-то большом мероприятии Жириновский вышел ко мне на сцену и сказал: «Уважаю Грушевского. Он никогда это дебильное словечко не использует». И Жириновский целый номер разыграл. Он говорит: «Если бы я говорил „однозначно“, так пожалуйста, говорите „однозначно“, я не против, но я никогда это убогое словечко не использовал. Что они так ко мне пристали?» Слава богу, к тому моменту я уже не работал в программе «Куклы» и не нес моральной ответственности за то, как и что они там используют. И Владимир Вольфович обыгрывал со всех сторон это «однозначно»: «Пародируйте… Но я же не говорю „однозначно“. А вот Грушевский молодец. Он не говорит „однозначно“. Почему? Потому что я не говорю это тупое словечко. А он внимательно следит». И в конце: «Молодец, следи за мной, я стараюсь для тебя!» И в этом был весь Владимир Вольфович Жириновский, весь.

Собственно, я к чему это рассказал? Просто в какой-то момент не стало хватать литературного материала, тяжело было поставить на конвейер конъюнктурные сценарии на злобу дня. Появился Виктор Шендерович[2]. Он придумал очень хорошую фишку – переделывал классические литературные произведения. Мог брать какие-то пьесы Чехова, Грибоедова, что угодно, и прописывал это на героев политической авансцены, и очень ловко у него это получалось.

Потом появился второй режиссер – Александр Левин. И так сложилось, что у Пичула образовалась одна команда, и в этой команде вскоре появился Сергей Безруков. А вторая команда, Саши Левина – это я и еще несколько актеров. Мы примерно год по очереди, можно сказать, посменно работали. И на мне было несколько персонажей, которые ко мне прикрепились. Очень интересный опыт. По крайней мере, я заставил себя абстрагироваться от того, что пустая комната и нет живой реакции публики. В конце концов, студийная работа – немаловажный фактор для артиста.

Примерно год прошел, а потом как-то так сложилось, что разошлись. Я вот что скажу, вспоминая все и самокритично оценивая, понимаю, что тогда по молодости и по безбашенной дерзости я, наверное, не обладал достаточными навыками командной работы и несколько раз входил в острый конфликт. Мне то текст не нравился, то просто взбрыкивал, вставал в позу. Однажды там был случай, когда я отказался озвучивать программу, и Вася Пичул очень на меня обиделся, сказал, что это нож в спину. Я его прекрасно понимаю, но я заранее оговорил условия работы на программе, то есть сказал, что со сцены произношу только то, что мне нравится, что я у своих авторов покупаю только те материалы, которые мне нравятся, за которые мне не стыдно.

Получается, возник момент, когда я отказался озвучивать, и это, конечно, была весьма болезненная ситуация. К этому моменту мне стало понятно, что это не вызывает у меня интерес. Это было интересно на каком-то этапе, но я не создан для работы в студии, когда нет ответной реакции. Это не мое. Я привык к концертным ощущениям, мне надо, чтобы какое-то количество людей тут же в ответ мне давало понять, как им все происходящее.

А там конвейер, надо же программу выдавать в эфир. Ну, и в какой-то момент они поняли, что со мной не по пути. Считаю, что я свой вклад внес, все-таки с первых выпусков был в этой программе. Безусловно, она пользовалась успехом, и резонансной она была. Иногда одиозной, иногда с перехлестом. А в дальнейшем, мне кажется, программа утратила свою былую знаковость.

Товарищ Сталин в свое время сказал, что незаменимых людей у нас нет, и программа «Куклы» прекрасно продемонстрировала это. Там потом персонажей озвучивали актеры Борис Шувалов, Алексей Кузнецов, Александр Груздев, Сергей Безруков и многие другие. Все дело в том, что там ведь были все-таки маски. И когда люди видели, например, куклу Ельцина, они не думали, что это Березовский.

Скажу так: пародировать Горбачева или Ельцина легко. Путина – гораздо сложнее. Тут было меньше материала, не такой размашистый он человек. Закрытый, сдержанный, очень аккуратный, хорошо себя контролировал. Хотя иногда у него проскакивали совершенно удивительные жаргонизмы. И вылетали, как птицы из клетки, «мочить в сортире», «замучаетесь пыль глотать», «пришлем доктора, и он все зачистит». Вдруг его пробивало.

Вот Черномырдин – это был живой афоризм. Казалось, что Виктор Степанович говорит коряво, но это была не корявость, а его уникальность. Все его как бы корявые речевые конструкции были абсолютно логичными и четкими. И внутри этих странно расставленных слов была абсолютно понятная мощная мысль. И выходило очень остроумно. Помните: «Мы еще так будем жить, что наши внуки нам завидовать будут». Или: «В России воруют гораздо больше, чем на Украине, просто у нас от этого меньше ничего не становится».

Кстати, сегодня стало меньше политических реприз, скетчей. Цензура формально отсутствует, во всяком случае, я не замечаю какой-то особой цензуры. Но с трудом представляю себе юмориста, который, выйдя на сцену или в телевизоре, стал бы острить на тему, скажем, коррупции в российском правительстве. Не то место. Да и востребованности прежней в политическом юморе сейчас нет.

В 1996 году мне позвонила Регина Дубовицкая, сказала, что слышала мой новый номер и решила его снять в своей программе. Видимо, к этому времени я уже «созрел» для «Аншлага». Услышав столь приятное приглашение, воскликнул «Ура!» и стал молодым юмористом-аншлаговцем. У меня же не только президенты были в «арсенале», но и Хасбулатов, и Жириновский, и генерал Лебедь, и многие другие. Некоторые даже говорили, что они должны приплачивать мне за раскрутку. Я никогда не отказывался, но денег почему-то так ни от кого и не получил.

Семь лет я плотно сотрудничал с «Аншлагом». У программы была определенная периодичность выхода в эфир, и я там очень часто появлялся. Так что для многих людей я еще долго оставался одним из основных участников «Аншлага», хотя в 2004 году я ушел из проекта. Есть юмористы, которые у массы людей ассоциируются именно с этой программой. Лукинский и Грушевский – для многих фамилии однокоренные.

Да, я участвовал в «Аншлаге» в течение нескольких лет, и я очень не люблю, когда словом «аншлаг» ругаются. Сейчас такая мода есть: обзываться «аншлагом».

Но я никогда не позволю себе ни одного плохого слова в адрес «Аншлага». Для меня участие в этой программе было очень большим рывком. Мне было легко вписаться в производственный процесс, поскольку я всех уже знал. Вроде как был салагой, а, с другой стороны, знал и Винокура, и Клару Новикову, и Шифрина, и Петросяна, и Мишу Евдокимова. Со многими из них у меня были очень хорошие отношения.

Знаю, что эта программа вызывала неприятие. Даже митинги проводились с требованием закрыть и «Аншлаг», и «Смехопанораму» как рассадник вселенской пошлости. Все это было. Многие зло посмеиваются и над Дубовицкой, и над Петросяном, но я не согласен с критиками. Регина Дубовицкая прекрасно организовала это пространство, творческий процесс, смогла собрать вместе разных, сложных людей. Каждый из «звезд» и так собирал полные залы и в «Аншлаге», в общем-то, особо не нуждался. Винокур, Шифрин или Новикова что, пропали бы без этой программы? Хотя кое-кто сделал себе имя благодаря «Аншлагу». Тот же Ян Арлазоров, светлая ему память, и многие другие. Артисты «Аншлага» сами по себе все яркие личности. И держать их вместе в одной команде – непростая задача.

Вот говорят, что большие планеты должны держаться на расстоянии друг от друга. Не спорю. К тому же кое-кто из них не очень-то жаловал коллег. Чем мощнее личность, тем сложнее у нее характер, как правило. Может быть, Дубовицкая – не самый феерический телеведущий и шоумен, но она идейный стержень всего этого дела. К тому же она умела приложить титанические усилия к своему детищу, чтобы был результат. Ведь в 1987 году «Вокруг смеха» называли нафталиновой программой, очень критиковали ее ведущего Александра Иванова, а программа «Аншлаг-аншлаг» – так она тогда называлась – очень быстро стала культовой.

Расстался я с «Аншлагом» потому, наверное, что перестал вписываться в эту программу. А может, мне стало несколько неуютно в этих рамках. Все как-то сошлось одно к другому.

Сейчас меня часто спрашивают: «Аншлаг» – это смешная передача? Если начну воспевать, скажут: конечно, сам же в ней шесть лет участвовал. Буду критиковать, заметят: его же не стало в «Аншлаге», вот и включил «обсератор» на полную мощность. Мне кажется, что «Аншлаг» просто вышел на некий традиционный уровень. Если бы он изменился кардинально, то старых поклонников потерял бы, а зрителей «Комеди Клаба» вряд ли смог бы переманить. Абсолютно, кстати, не понимаю, когда говорят, что «Аншлаг» – тупой юмор, а «Комеди Клаб» – настоящий. Это разные телевизионные явления. Еще бесит, когда приклеиваются к Дубовицкой. А я вам так скажу: Регина – настоящий трудоголик и фанатик своего дела, кто бы и что ни говорил.

Помню, летом 2001 года мы снимали «Аншлаг» в Подмосковье, в Ступинском районе. Регина придумала всех удивить, проехав по подмосковному лесу на верблюде. Представьте: август. Московская область. Верблюд. И она верхом. Не знаю, может, верблюд испугался такого количества юмористов, может, он видел раньше Регину Дубовицкую по телевизору и узнал, но только ни с того ни с сего взбрыкнул, и Регина полетела на землю. А там коряги, шишки – жуть! Звезданулась со страшной силой! Мы были в шоке. Ее отвезли в больницу – переломов, к счастью, не было, вернулась она с перевязанной рукой. А вечером у нас были посиделки у костра с анекдотами и байками. И Регина как ни в чем не бывало вела программу.

Регина Дубовицкая, между прочим, была редактором программы «С добрым утром» на Всесоюзном радио. В 9.15 утра каждое воскресенье звучало: «С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днем!» И она там находила то Винокура, то Мишу Евдокимова, то Фиму Шифрина. Регина устраивала мини-концертики, где можно было бы собрать каких-то людей, зрителей, посадить в зал, чтобы записать, чтобы смех звучал. Она очень многим помогла, и у нее было особое редакторское чутье. Не факт, что она на 100 % угадывала, но, безусловно, чуйка у нее имелась.

Потом она пришла на Первую всесоюзную программу с идеей телевизионной программы, и сначала она называлась «Аншлаг, аншлаг» – в два слова. И это был прорыв, потому что это было свежо, очень ново, она там сначала была в тени, за кулисами, подходила с микрофоном к участникам концерта и брала какие-то заготовленные интервью.

Чтобы было понятно: «Вокруг смеха» – это была программа больше не про артистов, а про писателей. В «Вокруг смеха» выступали больше не артисты разговорного жанра, а писатели-сатирики: Веселовский, «Литгазета», «Рога и копыта», писатели, Семен Альтов, и Жванецкий там изредка появлялся, и другие. Ведь Сан Саныч Иванов – он же литератор все-таки, а не артист. А Регина Дубовицкая подарила стране актерскую программу. Она презентовала Мишу Евдокимова и Яна Арлазорова, и Ефима Шифрина вывела на телевизионную публику, и Кларочку Новикову. Да, где-то они и сами участвовали, в каких-то отдельных программах, но это была регулярная программа, которую смотрела вся страна. И в программе все были: и Хазанов, и Жванецкий, и Задорнов. А Задорнов вообще вел первые выпуски «Аншлага».

А потом началось то, что я называю «элементом наркотика», когда ты в кадре и отучиться от этого невозможно. И в какой-то момент произошло вторжение в публичное пространство. Но публика устроена так – она быстро подсаживается, и с какого-то момента произошло как Ленин и партия – близнецы-братья, так и «Аншлаг» с Региной стали близнецами-братьями. Но заслуги у нее колоссальные: она находила артистов и авторов. Регина была фанатиком этого дела.

Когда наступает момент отторжения? Это поди – почувствуй. Сейчас программа «Аншлаг» не умерла официально. Да, кто-то ушел, кого-то не стало. Но приходится констатировать: с определенного момента «Аншлаг» перестал быть программой безоговорочного знака качества.

Я провел там несколько лет и очень многому научился, в том числе у своих старших коллег. У меня не было фундамента актерского образования, и мне ничего не оставалось делать, как учиться живьем, на ходу, поэтому для меня это был бесценный опыт. Зато теперь я умею хоть сто раз кряду органично расхохотаться над одной и той же шуткой, потому что, когда снимали сценки, Регина из-за своего перфекционизма требовала все время бесконечного количества дублей, и когда одну и ту же шутку ты слушаешь в сотый раз, а все равно нужно хохотнуть, это, поверьте, хорошая школа. Мне можно сейчас один анекдот рассказать восемь раз подряд, и я каждый раз буду искренне смеяться.

Кстати, если вспомнить ту историю с верблюдом, то перфекционистка Регина на нем много раз выезжала, хотя сцена уже и с первого раза удалась и все уже хорошо. И верблюд споткнулся уже на пятом или даже седьмом дубле. Ее увезли в больницу, а вечером по плану – сценка у костра, посиделки, анекдоты, песни… Там Розенбаум специально приехал, Лев Валерьянович, Игорь Николаев. И вот мы сидим, то поем, то шутки шутим. И Винокур рассказывает: «Помню, мы с Лёвкой прилетели, да, потрясающая история… А Лёвка говорит…» Дико было смешно, и мы хохотали. А Регина вдруг заявляет: «А давайте еще один дублик». И опять: «Мы с Лёвкой прилетаем…» Мы второй, пятый, седьмой раз хохочем. А она: «Давайте еще один дублик». И тут Винокур не выдержал: «Девушка, ну вы как будто с верблюда грохнулись!»

Мы смеялись, а она потом нарезала этот хохот на все байки и истории. Вот это Регина умела делать. Она склеивала и потом размещала все равномерно. Не подставляла артистов, она очень трепетно к ним относилась. Если прозвучала со сцены шутка, то телезрители должны услышать хохот. А иначе – артист плохой. Но это был не искусственный смех. Это был смех, снятый на концерте. Если на каком-то концерте она отсняла тонну смеха, то она могла потом его равномерно распределить еще на сто лет вперед. Но это был честный смех, который шел из зала, а она его потом так уплотняла, концентрировала, что каждый артист был просто обложен смехом. У нее никогда не было тишины, даже если человек провалился (а бывало и такое, ну, не зашел номер).

Мой опыт в кино долгое время ограничивается тем, что в последней комедии Леонида Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода…» я озвучивал Леонида Куравлева, который играл роль М.С. Горбачева. Причем на момент съемок он был еще действующим президентом, а пока фильм закончили, Советский Союз уже успел распасться…

Кстати, Леонид Вячеславович Куравлев действительно внешне похож на Михаила Сергеевича. А вот голос у него совсем другой, и поэтому озвучивать президента пригласили меня. Говорят, что Горбачев фильм смотрел и был в восторге от того, как мы его образ воплотили.

Если честно, это просто феноменально. Я вообще, приближаясь к своему 60-летию (не бог весть какой эпохальный рубеж, но раньше, по молодости, вообще этого не понимал), вдруг осознал, что сталкивался с великими людьми. Например, приехал на какую-то телевизионную съемку, а там сидит Иннокентий Михайлович Смоктуновский. И мы за одним столом, и снимается передача «Под знаком Зодиака». А вот мы с Евгением Александровичем Евстигнеевым вдруг оказались вместе. В другой раз с Евгением Павловичем Леоновым выехали в какое-то дальнее Подмосковье, два часа в машине в один конец. А тут с Юрием Владимировичем Никулиным поехали. Или как-то летели с Михаилом Александровичем Ульяновым. Я даже порой не до конца понимал, насколько феноменально то, что творилось и творится в моей жизни…

Упомянутая поездка с Евгением Павловичем Леоновым – отдельная история. Концерт должен был состояться в дальнем Подмосковье, и это был, наверное, 1991 год. То есть это было точно после того, как Евгений Павлович вернулся из Германии, где он пережил клиническую смерть, как он сам говорил, где его с того света вернули. В общем, он не просто вернулся, а врачам удалось его спасти, и он снова вышел на сцену, играл спектакли.

Я видел его в «Поминальной молитве», где он играл Тевье-молочника. Гениально играл…

А этот концерт был в очень дальнем Подмосковье, и организаторы мне сказали: «Вы знаете, у вас будет одна машина на двоих с Евгением Павловичем Леоновым. Мы вас заберем из дома, а потом вам нужно будет заехать на улицу Чехова, со служебного входа к вам подсядет Евгений Павлович, и вы поедете дальше». Дело происходило летом, в 30-градусную жару. В общем, действительно, сел в машину народный артист Советского Союза и поприветствовал меня: «Мишка, здорово». Я по молодости вообще не понимал, насколько сказочно то, что происходило в моей жизни.

В общем, мы поехали. Поехали по улице Горького, тогда еще не Тверской, медленно поползли, останавливаясь на светофорах. Кондиционеров тогда еще никаких не было, это была советская «Волга» – просто окна настежь, и есть хоть какая-то вентиляция. И рядом остановилось такси. Евгений Павлович сидел рядом с водителем, а таксист курил жутко вонючую классическую советскую сигарету, скажем «Беломор». Это что-то страшно вонючее было, и он всем своим видом показывал, что он принадлежит к касте настоящих такситов: в кепочке, очень импозантный персонаж, небрежно так затягивается… И вдруг он повернулся и увидел, что буквально рукой может дотянуться до своего кумира. И из таксиста вырвалось, как бы это литературно выразиться, очень громкое: «Ну ничего себе!» Леонов повернулся, расплылся в улыбке и сказал: «Пасть порву». Точка. И надо было видеть этого очень самоуверенного и смачного таксиста. Он буквально на глазах превратился в ребенка. Он растаял от умиления, от свалившегося на него счастья. Вот такая невероятная зарисовка. А я оказался свидетелем такой нечаянной человеческой радости.

К счастью, я по молодости не абсолютно был глуп и беспросветен. Когда у меня однажды зазвонил домашний телефон и я услышал: «Здравствуйте, вас Леонид Гайдай беспокоит», – я сразу понял, что что-то невероятное происходит в моей жизни. Он мне сказал, что сейчас заканчивает работу над фильмом и там у него Леонид Куравлев сыграл Горбачева, но он все-таки не может говорить его голосом, а нужна максимальная достоверность. И поэтому я ему нужен. И, помню, Гайдай спросил, куда прислать такси, на что я, хотя был молодым балбесом, ответил: «Ни в коем случае не надо терять время, я выйду, перейду Проспект Мира и сам поймаю машину».

Я помчался на «Мосфильм», где меня уже ждали, и Гайдай сказал, что мне даже можно менять текст, можно менять слова, но все уже было отснято, так что расхождение может быть не больше пяти секунд. Надо смотреть на артикуляцию Куравлева, и нельзя произносить такую длинную фразу, чтобы она была, например, на 15–30 секунд длиннее. Это типа мы не подожмем, а если пять секунд, то это ужмется на монтаже. То есть получилось так. Передо мной экран, я десять раз кряду смотрю, а он на экране говорит: «Товарищ Рабинович…» И так весь текст, который я получил от режиссера. Аркадий Инин там написал сценарий, но все-таки никто так не чувствовал правильность, органику строения фраз и вообще речи Горбачева, а я его прямо насквозь чувствовал.

Вот так и получилось, что Куравлев в фильме говорит моим голосом. И каково же было мое изумление, когда прошло года три-четыре, и в начале 90-х годов я приехал в популярный Клуб кино на Олимпийском проспекте, где творческая интеллигенция любила собираться. То место было очень востребованное, и меня пригласили на какое-то мероприятие, причем не на просто посиделки, а именно, как принято говорить, театральная общественность. Я приехал и вдруг смотрю: стоит в стороночке где-то Леонид Вячеславович Куравлев.

А я его до этого никогда живым не видел. А как? Фильм снимался отдельно, я работал в студии на «Мосфильме», никого из актеров не видел, ни Харатьяна, ни Куравлева – никого. И вот я думаю, удобно ли подойти и сказать: «Это вот я, это я говорил за вас»… И вдруг он неожиданно повернулся в мою сторону, распахнул объятия – и ко мне. А я – к нему навстречу. Он меня прямо сгреб и говорит: «Какой же ты красавец, как же ты это сделал, ну это просто для меня был такой подарок судьбы!»

А внешне он на Горбачева был очень похож. Просто идеально соответствовал. Понятно, что с гримом, и пятно фирменное ему нарисовали.

А для меня там работы было на один день. Приехал, за несколько часов в студии озвучил весь материал, который там требовался. Но зато какой интереснейший жизненный опыт!

А теперь расскажу другой случай, но уже со знаком минус. Не помню, до озвучания Куравлева в образе Горбачева или уже после, но позвонили мне с киностудии «Союзнаучфильм». Они готовили какой-то документальный фильм про Ленина, но с таким критическим прицелом, про то, что у Ленина были элементы революционной жестокости. Помню, там были какие-то его указы о том, сколько человек надо было показательно повесить, расстрелять. А это был, может быть, 90-й или 91-й год, и уже пошла мода на разоблачение прежних режимов. В общем, мне надо было озвучить ленинские декреты, просто документальные ленинские материалы. Они думали, что я же говорю голосом Ленина… А у меня был Ленин все-таки концертно-карикатурный, такой веселый Ленин. Короче, когда я начал озвучивать, что непременно надо расстрелять столько-то человек, у них начался хохот, просто истерика. Текст жуткий, страшный, а все вокруг со смеху умирают. Послушали они, послушали, а потом и говорят: «Михаил, извините за беспокойство, мы лучше обычного диктора пригласим, и он прочитает все ровным нейтральным голосом».

В 2017 году я появился в 11-й серии «Гражданского брака». Это был интересный момент, связанный со стебом над юмористами старой школы. Канал ТНТ предложил мне сняться в этом комедийном сериале, и моя роль там называлась «культовый комик». Я должен был играть абстрактного культового комика, над которым там троллинг идет постоянный. Это такой дремучий культовый комик. И я сказал: «Я не против, если это абстрактный культовый комик. А что, я Петросяна что ли буду играть? Давайте это будет конкретный культовый комик. Пусть это будет Михаил Грушевский».

Это камео, по-моему, называется в кинематографе. То есть это эпизодическая роль, исполненная известным человеком. По сути, я там играл самого себя. Но там, правда, мой герой был наделен весьма негативными характеристиками, такой редкостный говнюк, самодур и деспот. Сюжет в том, что герой фильма Тёма начал работать на меня сценаристом, а я готовил сериал, который, как я сам говорил, «будет смотреть вся страна», и я в нем должен был играть главную роль, и денег я ему не заплатил. Вот такая «симпатичная» роль получилась, но я сам предложил, чтобы моего героя звали именно Михаил Грушевский. Мне показалось, что так будет смешнее.

В фильме был очень смешной герой – отец невесты, которого играл Дима Астрахан, режиссер. И там, повторюсь, все было на жестком таком стебе над моим персонажем. И герой Астрахана говорил этому молодому автору, такому типа стендаперу, который меня втайне ненавидел, презирал, но надо было зарабатывать: «Иди, тебя Михаил Яковлевич научит мастерству сатирика». И вот герой Астрахана говорил: «Ты бездельник, ну-ка пойдем, я поставлю тебе кассету с концертом Михаила Яковлевича». Кассету! То есть это уже был 2017 год, и слово «кассета»… Это как «авоська» – слово Аркадия Райкина.

Это был очень любопытный для меня киноопыт. И я очень рад, что не только согласился сыграть, как бы поиронизировать над собой, а потребовал, чтобы сценарий изменили, потому что было как-то вяленько. Я сказал: «Давайте уделаем меня качественно. Наделите меня злобным характером, самодурством, чтобы получился такой быдлоюморист».

Были у меня и еще киношные опыты. Например, в 2005 году я снялся в роли композитора Никиты Богословского в телесериале «Звезда эпохи». Точнее, это была даже не роль, просто эпизод. Там все было про сталинскую эпоху. Но наследники не дали разрешение на использование реальных героев той эпохи, и Богословский стал Богославским или Богуславским. Я был в гриме, в костюме. Ой, как же тяжело носить шерсть тяжелую, колючую, советскую. Плюс я был в парике. Там еще играли Марина Александрова, Александр Домогаров, Сергей Жигунов… Сталина, кстати, играл Армен Джигарханян. И я в нескольких сценках. И поскольку у меня была небольшая свобода творчества и режиссер Юрий Кара разрешил мне использовать какие-то «красочки», я вплел туда известную историю невероятного розыгрыша Никиты Богословского.

Это знаменитая история. Как-то раз два маститых композитора, Никита Богословский и Сигизмунд Кац, отправились в большое гастрольное турне по городам Советского Союза. По контракту они делили концерт на две части: в первой выступал Богословский, а во второй Кац, или наоборот. В одном из городов композиторы должны были дать два концерта одновременно. Они немного подумали и быстро нашли выход из ситуации. На один концерт поехал Богословский, а на другой – Сигизмунд Кац, а во время антракта они должны были сеcть в такси, быстро доехать до другого зала и сыграть свою программу. И вот тут-то в голове Никиты Богословского и созрела гениальная шутка. Композитор воспользовался тем фактом, что ни его, ни Каца не знали в лицо, и он вышел на сцену, раскланялся перед полным залом и представился: «Здравствуйте, я композитор Сигизмунд Кац». Зрители устроили ему просто шквал аплодисментов, а он, будучи прекрасным актером и импровизатором, с легкостью сымитировал речь Каца и рассказал публике о «своей» жизни и о «своем» творчестве. Затем Никита Владимирович сел за инструмент и виртуозно исполнил все песни Сигизмунда Абрамовича. Никто из зрителей даже не заподозрил подмены. Первое отделение концерта закончилось, а потом Никита Богословский быстро раскланялся, сел в такси и умчался на второй концерт. А вместо него во время антракта приехал настоящий Сигизмунд Кац. В начале второго отделения он вышел на сцену, поклонился и представляется публике: «Здравствуйте, я композитор Сигизмунд Кац». Публика замерла в недоумении. Видя, что зал как-то странно молчит, композитор начал рассказывать свою биографию и знакомить зрителей со своим творчеством. Народ ничего не понимал и молчал. Опешивший Кац сел за инструмент и начал исполнять свои знаменитые песни. А в ответ вместо бурных аплодисментов – гомерический хохот.

Я изложил эту историю, но поскольку Каца мало знала широкая общественность, решил: пускай это будет Дмитрий Яковлевич Покрасс и его песня-марш «Красные кавалеристы». С этой песней, кстати, тоже связана одна история. Якобы после концерта в Колонном зале Дома Союзов в сталинскую эпоху к Покрассу подошел Семен Михайлович Буденный и сказал:

– Покрасс, ты молодец, а твоя песня про Первую конную – шедевр. Может быть, ты еще такую же боевую песню сочинишь?

– Расскажите какую-нибудь историю, какую-то фактуру дайте.

– Хорошо, рассказываю. Помню, как-то один раз врываемся мы в одно жидовское село, шашки наголо, и я командую… Погоди, Покрасс, а ты сам-то по национальности кто будешь?

– Я – еврей…

– Тогда я тебе другую историю расскажу…

Даже если этой истории не было, то это очень смешная байка.

В общем, я сыграл эту эпизодическую роль, но фильм получился заметный, мне многие люди рассказывали, что видели меня и не сразу узнали. Но сказать, что это прямо актерская работа, я не могу.

А в 2015 году в последней режиссерской картине Станислава Говорухина «Конец прекрасной эпохи» я озвучил голос Никиты Сергеевича Хрущёва. На этот раз, по сравнению с работой у Гайдая, мне было легче: Говорухин попросил озвучить отдельные эпизоды. Теперь технологии настолько шагнули вперед, что я никакого актера в кадре перед собой не видел, нужно было просто наговаривать какие-то хрущевские кусочки. Но сложнее мне было в другом плане. Я не показывал со сцены Хрущёва, то есть у меня были в каких-то номерах образы исторических героев советских разных эпох, но как раз Хрущёв не попадал, как-то я его не представлял себе, и его долго не было в кино, так как при Брежневе это вообще была фигура умолчания. Его волюнтаризм и субъективизм были разоблачены, а дальше Хрущёв просто выпал полностью, и я очень плохо представлял себе его фигуру.

И что еще характерно, как и в случае с Гайдаем, я категорически отказался брать за эту работу вознаграждение, потому что для меня было честью само приглашение такого режиссера, как Говорухин. Но раз он попросил, я прослушал какие-то выступления Хрущёва. Например, ту знаменитую историю с разгоном в 1962 году выставки художников-авангардистов в Манеже. Хрущёва подготовили, и он уже с ненавистью приехал. И орал на художников, употребляя, среди прочих, такие слова, как «дерьмо», «говно», «мазня». Хрущев говорил: «Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Вы что – мужики или педерасты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть? Все это не нужно советскому народу. Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие!» Он срывался на какой-то адский фальцет. Я все это прослушал, и это мне помогло настроиться на волну этого малообразованного человека. Как мне кажется, Хрущёв был последним поколением советских руководителей, которое свято верило в построение коммунизма. Эта утопия, кажется, глубоко в его сердце сидела. А вот Брежнев уже был буржуазен. Мы знаем, что он любил дорогие автомобили, любил красивую жизнь, красивый отдых, охоту. Он ездил по миру, и ему нравились дорогие аксессуары. А вот Хрущёв был абсолютным романтиком коммунистического строительства.

Вот так благодаря Станиславу Сергеевичу Говорухину я прикоснулся к такой фигуре, хотя это было темное пятно в моей концертной деятельности и я никогда со сцены не показывал Никиту Сергеевича Хрущёва, потому что родился уже при Брежневе. Вот Ленина знали мы все, Сталин был во всех фильмах, это понятные фигуры, а Хрущёв как-то выпадал из поля публичного юмора. Даже анекдотов про него я не знал. Ну, кроме того, что он сеял кукурузу.

Для меня это был неожиданный опыт. Но все-таки история с Горбачевым-Куравлевым – знаковое событие в моей жизни. А тут другое дело. У Гайдая я был в своей тарелке, а вот с Говорухиным мне пришлось попотеть, чтобы понять, как я буду делать Хрущёва.

А совсем недавно мне позвонили, наверное, это было интернет-издание «Мир новостей», и попросили как-то прокомментировать: вот сейчас собираются снять художественный фильм, посвященный жизни Жириновского. И спросили меня, готов ли я сыграть, собственно, главную роль? Я сказал, что это великолепный вопрос и интереснейшая история, потому что я, безусловно, показывал много лет Жириновского со сцены, но сыграть его роль в фильме и озвучить – совершенно разные виды искусства. Мне кажется, что, скорее всего, с учетом того, что это фигура очень объемная, очень многослойная и весьма любопытная, то, наверное, лучше меня сыграет какой-то большой драматический актер, который будет эту многослойность передавать. А я бы мог его озвучить, тряхнуть стариной, вспомнить Гайдая и Говорухина.

В 2007 году мне довелось вести ток-шоу «Бабий бунт» на телеканале РЕН ТВ. Говорят, что там я был абсолютно на своем месте. Хотя, если честно, я сам до сих пор сильно сомневаюсь в своей профпригодности. Ведь одно дело болтать языком, выходя со своим номером, и совсем другое, когда на тебе держится вся программа.

Что меня особенно напрягало как телеведущего? Когда мужчина, гость студии, занудлив. Ему чихать на вопросы собеседниц, он пришел изложить свою жизненную концепцию. Я таких называю лекторами и очень расстраиваюсь, не знаю, что делать. Хочется сказать: «Ну все, я домой поехал». И увести за собой из студии всех женщин. Обожал, когда начинался спор. Процитирую в порядке анекдота кусок передачи с участием Бориса Моисеева. Боря доказывал, что настоящая бескорыстная дружба может быть только между мужчинами, а женщины на такую дружбу не способны. Естественно, его стали допрашивать, задали вопрос:

– Есть ли у вас настоящие друзья среди женщин?

И тут же прозвучали фамилии Пугачева, Гурченко… Боря подтвердил:

– Да, это настоящие друзья.

На что собеседница сказала:

– Но ведь, по вашим словам, настоящая дружба бывает только между двумя мужчинами.

– Конечно.

– А вы говорите, что у вас настоящая дружба с Пугачевой, Гурченко.

– Да.

– Вы сами себе противоречите.

– Конечно!

– Подождите, но ведь вы утверждаете, что только мужчины могут по-настоящему дружить!

– Разумеется!

– А получается, что и женщины на это способны?

– Да!

– Но это же противоречие!

– Все будет хорошо, бабоньки!

Это было так обаятельно.

Сейчас разных развлекательных шоу множество – на каждом канале. И вроде бы там мой хлеб отбирают. Но я считаю, что нет такого понятия, как «мой хлеб». Приватизировать юмор, пародию, какой-то фрагмент творчества невозможно. Появилось такое количество действительно ярких талантливых людей, что они свой хлеб отбирают, а не мой. Тем более я сам поучаствовал в пародийном телевизионном шоу. Поначалу чувствовал себя крайне дискомфортно. Но вроде бы все-таки конкурс предполагает, что люди начинающие, которые должны завоевывать аудиторию. Я много чего переделал, потом втянулся, было безумно интересно. И, честно сказать, восхищался тем, что делали мои коллеги и прочие участники этого шоу.

Пародия – это некая разновидность юмора. Сейчас юмора много. Когда я рос и формировался мой вкус юмориста, была одна юмористическая программа на всю страну. Она называлась «Вокруг смеха», и нравилась она кому-то или нет, но ее смотрели все. А сейчас на каждом канале по несколько шоу. Но так это и замечательно! Многообразие позволяет выбрать свою территорию юмора.

Кстати, о «Вокруг смеха» и о прочей классике жанра. Меня часто спрашивают, а стоит ли, например, современным школьникам показывать того же Райкина, Шурова, Рыкунина, Чистякова? Было бы, конечно, замечательно об этом помечтать. Но боюсь, что это невозможно, потому что непонятными будут шутки вне контекста. Кстати, в шоу «Повтори!» была номинация, где нужно было воспроизводить юмор прошлых лет. Мне по жребию достался Аркадий Исаакович Райкин. Я представил себе, как я буду пародировать его голос, и был в полном восторге. Но потом выяснилось, что невозможно воспроизводить тот текст. Он абсолютно непонятен. Он был на несколько десятилетий, но сейчас не перешел в нынешние двухтысячные. С огромным трудом вместе с авторами этого шоу мы нашли райкинское произведение, которое хоть сколько-нибудь корреспондировало с сегодняшним временем.

Вот, например, его «Греческий зал» – сегодня это непонятно. Человек, который очень хочет выпить, жалуется на то, что в музее невозможно выпить и закусить? Ну нет, нет этой среды! Сейчас в любом музее можно выпить. При желании, конечно же. Можно и вообще не ходить в музей. Сейчас достаточное количество мест, где человек может утолить жажду. Ориентиры, отправные точки ушли, и юмор того времени, к сожалению, там и остался.

А в программе «Повтори!» на Первом канале у меня были разные герои: от Вячеслава Зайцева до Ильи Резника. Разброс был приличный. Изображал я и Жириновского. Но это не чемпионат России по пародии. Это все очень субъективно. Вообще есть такое понятие – вкусовщина. Там в жюри сидели и Хазанов, и Безруков, и Светлана Крючкова. Ну, не понравилась им моя пародия на Жириновского, показалась не столь яркой, но другие какие-то моменты работы они очень неплохо оценивали. Но все равно это вкусовщина. Для меня это был очень интересный опыт, но я не люблю соревнования.

Конечно, это было шоу, и, конечно же, в рамках этого шоу было придумано, что это турнир. Но как так можно? Артист А и артист Б. И этот делает пародии, и этот делает. Но пародии-то разные. Иногда сравнивали вообще несопоставимое.

Например, певец Марк Тишман. Он, по-моему, выпускник ГИТИСа, и у него очень крепкое театральное образование, и он актерски все отыгрывал, но ему было, конечно, сложно соревноваться с теми, у кого большой опыт в пародиях. Это не только я, но и Леночка Воробей. Потом был один из братьев Пономаренко, Валерий (был такой дуэт, и один из братьев недавно ушел из жизни). Тоже артист эстрадный. Или Саша Олешко, который имел очень большой опыт в пародиях. Да и замечательная Нонна Гришаева – она просто блестящая пародистка. Опять же, сложно было соревноваться, потому что Гришаева не только прекрасная пародистка, но и замечательная драматическая артистка, и, конечно, с точки зрения драматической фактуры она давала сто очков вперед форы мне, всего лишь эстрадному артисту.

Мне потом приходили эсэмэски от очень известных людей, и они писали: тебя засудили, почему Хазанов так плохо к тебе относится? Но я всегда считал, что субъективный фактор постоянно в нашей жизни присутствует, и относился к этому чуть полегче. Главное, чтобы мне понравилось. Мне, например, показалось, что Аркадий Райкин у меня хороший получился, а жюри оценило очень прохладно. А какие-то другие вещи в моем исполнении, наоборот, удивили и порадовали жюри. Я считаю, что вообще этот момент, жюри, – спорное явление. На мой взгляд, все эти конкурсы – жуть. Ну как так можно?

В какой-то начальный момент программы некое расстройство присутствовало, а потом я решил: пусть будут просто хорошие номера. Все равно у телезрителей, я обратил внимание, есть любимцы. Есть фан-клуб Марка Тишмана, и, как бы ни оценивали его участие в этом конкурсе, его фанаты все равно были готовы его расцеловывать до смерти. Мне было, в общем-то, все равно, я понимал, что, в конце концов, есть блестящие драматические актеры, которые участвуют в конкурсе, они заведомо сильнее меня – именно как актеры. Ну, сильнее – значит чему-то научусь. Плюс до этого я никогда не делал пародии в таком сложном техническом гриме. Это, знаете ли, дико дискомфортно, когда ты делаешь героя из прошлого и на тебе эти брюки из колючей шерсти, в которых в 70-е годы ходили. Я уже забыл эти ощущения, когда тебе физически неприятно. Эти колючие шарфы, шотландскими их у нас почему-то называли. Такие колючие мощные шарфы. И прочие элементы костюмные, в которых ты весь мокрый, неприятный, а в этом надо по несколько часов… Грим, например, там три часа занимал, и он потом не давал возможности лишний раз прикоснуться к лицу.

Но это был очень интересный опыт. В конце концов, думаю, что я там не опозорился. Не могу сказать, что это был какой-то прямо лютый провал. Но поначалу я чувствовал себя не в своей тарелке. Думал: «Ну как же так? Я уже как пародист – состоявшийся человек, а тут какие-то субъективные люди рассказывают мне, как правильно пародировать, выставляют мне за это какие-то оценки». А они выступали прямо с жесткой критикой… Но это правила игры. Это телевизионное шоу. Тут важен, в конце концов, элемент несправедливости, потому что те, кто смотрит, они же потом обсуждают: а что они засудили Грушевского? или Вишневского? или Яблочкина?

От этого рейтинг программы повышается, и для этого какой-то нерв, элемент несправедливости крайне важен. Типичный пример – фигурное катание. Там все очень субъективно. Моя бабушка обожала фигурное катание, и раньше все было понятно: эти получили 5.7, а эти – 6.0. А сейчас непонятны оценки. Но это правила игры, и мы заранее знаем, что оценки совершенно не факт, что отражают объективное положение. И в футболе есть человеческий фактор – судейство. А здесь-то уж тем более! Это шоу не имело никакого четкого спортивного элемента.

Я заставил себя думать так: не должно быть трагедии от того, что тут я выиграл какой-то съемочный день, а тут вдрызг проиграл. Ну, пусть так и будет. Я просто заставил себя абстрагироваться. Надо уметь защищаться от этого.

А еще, когда я участвовал в шоу «Повтори!» на Первом канале, со многими участниками происходили смешные истории. Например, когда мы заезжали на КПП в Останкино, выходил сотрудник охраны и говорил: «Куда едете?» Ему отвечали: «Повтори!» Тогда он переспрашивал: «Куда едете?» – «Повтори!» Вот это и есть тот самый юмор, который вне времени.

В ноябре 2008 года на Первом канале состоялся показ шестого сезона шоу «Последний герой», в котором ведущей стала Ксения Собчак.

Я участвовал в этой авантюре, и, признаюсь, принять такое решение было очень нелегко. У меня были совсем другие планы. Скажу так, это был очень яркий эпизод в моей телевизионной части публичной жизни, и это очень показательная история в плане контрастности и непредсказуемости наших жизненных переходов.

Начало сентября 2008 года мы проводили в Турции, где праздновался юбилей одного очень знатного, очень статусного и очень богатого человека. Лучшие артисты России участвовали в шоу, посвященном этому юбилею. И там была режиссура, это был не просто частный корпоратив с песнями и танцами. Все было очень концептуально продумано и продолжалось несколько дней. Мы жили в роскошном турецком отеле на морском побережье. Даже я, отнюдь не самый статусный участник этих торжеств, жил не просто в каком-то комфортном номере, а в двухэтажной вилле со своим бассейном. И я тогда еще подумал: какова же должна быть вилла главного героя всех этих торжеств?

Короче говоря, я провел несколько дней в этом невероятном празднике. Потом мы прилетели на чартерном комфортнейшем самолете в Москву, и не успел я включить телефон, как раздался звонок:

– Михаил, это Первый канал, продюсер проекта «Последний герой». Через десять дней вы должны вылетать в Панаму.

– Минуточку, кому я должен?

– Бесполезно, вы даже не пытайтесь возражать. Ждем вас завтра в Останкино, вы все поймете.

А предварительно вообще ничего. Ни сном ни духом. Они всегда в таких случаях произносят фамилию Эрнст, и мне было сказано, что Константин Львович поставил напротив моей фамилии три восклицательных знака. А как я могу это проверить – три, или полтора, или вообще ни одного? В общем, возражений быть не должно. А еще я должен сделать 200 прививок, иначе мне хана. Короче говоря, прямо начали меня обкладывать. Я попытался возразить:

– Подождите, давайте обсудим…

– Нет, нет, ничего.

И все прочее в таком же безапелляционном ключе. Видимо, у меня был такой потерянный вид. Представляете контраст? Только что я приехал из роскошного турецкого отеля, а тут вдруг такое… Я же смотрел предыдущие выпуски программы, не скажу, что от и до, но я представлял себе, какие там условия.

Я понимал, что там могут быть постановкой какие-то отдельные моменты. Понятно, что там камера постоянно присутствует и есть вещи, которые подразумевают, что участники на все происходящее делают поправки. Но так же ясно, что это весьма суровое испытание. В общем, у меня был крайне растерянный вид, и стоявшие рядом Винокур с Лещенко наградили меня следующими репликами:

– Мишка, что ты так расстроился?

– Только что мы… А тут сказали, что я должен вылетать на «Последний герой» через неделю.

– Да не расстраивайся, ты – остроумный обаятельнейший человек. Будешь все время шутить, с утра до вечера, и незаметно как-нибудь выживешь.

Тут мне, естественно, уже стало полегче. Но Винокур (а они с Лещенко всегда на таком контрапункте работают) добавил:

– Мишаня, но ты не забывай, будешь много болтать, сожрут первым.

Это меня еще больше успокоило. И на следующее утро я уже поехал в Останкино, а потом отправился по каким-то медицинским учреждениям, потому что реально надо было сделать безумное количество прививок и без справки невозможно было стать участником проекта. И что удивительно, у меня уже были запланированы какие-то выступления. Я уже даже получил предоплату за определенную работу. И мне пришлось все это возвращать.

Да, мне была обещана компенсация, и я должен был получить гонорар за участие в «Последнем герое». Забегая вперед, хочу сказать, насколько там рассудок помутняется у человека. Когда я выбыл спустя месяц, первое, что сделал, уже дорвавшись до цивилизации, – это в Панаме купил дешевый простецкий телефончик с местной симкой, чтобы можно было делать какие-то звоночки, потому что наши российские телефоны там вообще не работали, так как там роуминга не было. Я включил этот убогий телефон, позвонил продюсеру, который там же находился, и заявил:

– Слушай, по поводу гонорара…

– Да, конечно, все в силе, по возвращении в Москву ты получишь гонорар.

– Нет, я отказываюсь от гонорара. Этот жизненный опыт невозможно оценить в денежных купюрах.

Идиот, просто идиот. Я сейчас думаю – зачем? Сейчас я бы, конечно… Но такой был порыв.

Итак, я оказался на «Последнем герое». Слава богу, это был пошаговый переход от нормальной цивильной жизни. Я уже не говорю про те турецкие роскошные дни, но даже от спокойной размеренной московской жизни к тем чудовищным условиям дикого панамского острова… Это было нечто!

Мы вылетели из Москвы с пересадкой в Мадриде на Панаму. Перелет, мягко говоря, был долгий, буквально сутки в дороге вместе со стыковкой. И вот мы оказались в столице Панамы. Это еще были цивильные условия. Мы жили несколько дней в очень скромном, но все же отеле, где были постель, вода и еда – в общем, все атрибуты цивилизации. Несколько дней, пока все участники проекта слетались, у нас были переходными на то, чтобы мы подготовились. Соответственно мы узнали, что можно с собой взять, не помню, то ли одну, то ли две какие-то вещи, и дальше настал момент уже непосредственно начала проекта. Мы должны были перелететь из цивильной Панамы на островную ее часть.

Из участников там было 50 % людей публичных, кого приглашали, как и меня. Кого-то я знал. Например, с Юлей Ковальчук, которая была когда-то участницей группы «Блестящие», конечно, по гастролям я был хорошо знаком. Немножко общался с Викой Лопырёвой. С Эвелиной Блёданс был, конечно же, знаком. Мы с ней в 1989 году были участниками одесской «Юморины», где я получил третью премию, а она тогда была звездой «Маски-шоу», и они, по-моему, первую премию получили, но у них была другая номинация. А вот незвездные люди набирались по жесточайшему кастингу режиссерами и продюсерами Первого канала. Они присылали свои анкеты, а дальше их приглашали на собеседование и выясняли, насколько они готовы остервенело бороться за выживание и ненавидеть своих конкурентов. В общем, была серьезная разница между отношением нашего брата, публичного человека, у которого все-таки немного другие приоритеты, и людьми, которые туда по кастингу попали. Вот они реально готовы были проявлять свои лучшие и худшие качества. И, конечно, там основная задача – подобрать максимально несовместимых между собой людей, чтобы не было поддавков, излишнего джентльменства в отношениях. В общем, конечно, все это постановочная вещь. И это не набор случайных событий и каких-то эпизодов – там имелась некая режиссерская нить, последовательность событий, и, безусловно, продюсеры ставили определенные задачи и имели возможность манипулировать. Если какой-то человек дико популярен и участники от него желали избавиться, но этот человек был нужен, то режиссеры и продюсеры всегда могли придумать некоторые нехитрые манипуляции, которыми этот человек выводился из-под угрозы выбывания и оставался.

Понятно же, что это не Олимпийские игры, где проходит отбор, потом полуфинал и финал. Все-таки это телевизионный проект с режиссурой, с драматургией, с развитием, в том числе, может быть, с развитием внутренних конфликтов. Но самое главное – все мы были погружены в условия дикого существования, отсутствия нормального быта, жилья и еды. Это, конечно, основное.

Не было буквально ничего. Мы спали на досках. Сколотили псевдобунгало, потому что нас ждал только остов из бревен. Это все была часть режиссуры, насколько я помню, и по ней мы оказались на неком панамском острове, где когда-то в пятидесятом году катапультировались советские летчики, разведчики, уже не знаю кто. Там рядом Соединенные Штаты, и вполне возможно, что в этом была историческая подоплека того противостояния двух сверхдержав, СССР и США. А потом уже в джунглях, пробиваясь через жуткую отвратительную трясину, в которую мы порой выше пояса проваливались, мы якобы нашли палатку, и там даже было устройство для азбуки Морзе и еще рация. А еще мы нашли промокший мешок с рисом, который мы еле дотащили, потому что он был довольно тяжелый. Там был запас риса на все время нашего пребывания, и перед нами встала дилемма: мы могли все это сожрать за один присест, но надо было это все спланировать, надо было растягивать примерные порции. Это было очень интересно. Но и в этом, конечно, тоже была режиссура.

Помню, когда мы еще готовились вылетать из цивилизации в сторону этих диких островов, мы стояли с рюкзаками, и вдруг ко мне подошел мужчина, который оказался американцем, а американцев там было очень много, потому что Панама – это практически пригород США, и они там любят отдыхать. Для американцев это такой доступный курорт. Там нет своей валюты, используются доллары. Я помню, мы как-то, еще живя в цивилизации, отправились обедать в ресторан у Панамского канала. И там мы были наверху, а под нами судоходство, и проходил американский авианосец, и мы в состоянии радостного ажиотажа спели ему российский гимн. Не знаю, оценили на авианосце наше творчество или не особо…

Так вот, подошел ко мне американец и спросил, являемся ли мы «сюрвайверами», то есть теми, кто выживает? Поясню: «Последний герой» – это российское название, а в мире это «Survivor» – выживающий. И он дал мне несколько полезных советов. Один из них я запомнил очень хорошо. Он сказал, что если я посреди ночи почувствую, что по мне ползет змея, даже если эта змея ядовитая (видимо, он предполагал, что я должен как-то поинтересоваться у змеи, является ли она ядовитой), то не следует ее ни в коем случае хватать и отбрасывать, потому что человек не является едой для этой змеи, она просто из любопытства ползет, ей интересно, кто ты и что ты, и надо дать ей спокойно уползти обратно, и она не тронет. Это, конечно, не добавило нам всем спокойствия.

Но надо сказать, что со змеями вблизи мы не столкнулись. А вот со скорпионами довелось. Одного из них я лично уничтожил. Был забавный эпизод: Вике Лопырёвой этот скорпион незаметно заполз то ли в куртку, то ли куда-то еще. Там все время были ливни, и мы натянули веревку между двумя пальмами и вешали туда все подсушить, когда солнышко выглядывало, и мгновенно все высыхало. И вот она уже в темноте, а там, наверное, уже в четыре-пять часов дня солнце садилось и наступала кромешная тьма, вдруг разглядела, что что-то такое ползет по куртке… В общем, мы этого скорпиона приговорили к высшей мере наказания и торжественно похоронили там же. Правда, нам потом сказали, что скорпионы крайне опасны в этот период, потому что у них в сезон тропических ливней начинаются брачные игры и они становятся очень агрессивны.

Опыт, конечно, был потрясающий. До сих пор я, честно говоря, практически ни с кем из участников «Последнего героя» не поддерживаю отношения. Я имею в виду непубличных участников. Общаемся, иногда видимся с Юлей Ковальчук, иногда – с Эвелиной Блëданс. И, конечно, всегда начинаются воспоминания, всегда какие-то эпизоды, какой-то свой топ-лист наиболее ярких моментов и драматических событий. Юлечка Ковальчук там чуть без пальца не осталась – огромная конструкция на ее пальчик обрушилась. Мы еще подумали, что все, на этом ее участие в проекте закончится, но нет, она такая крепкая и очень мужественная девчонка, отправили ее в больницу, наложили гипс, сказали, что ни в коем случае палец не должен попадать в морскую воду, и она вот так, с вытянутой над головой рукой и пальцем, до самого финала дошла и почти выиграла этот проект. Невероятная сила духа и характер!

Поддерживаю приятельские отношения с парнем, который стал победителем «Последнего героя». Зовут его Владимир Лысенко, он сейчас работает в туристическом бизнесе, да, собственно, и тогда он был директором какой-то гостиницы. И я считаю, что он вполне заслуженно выиграл, потому что обладал набором очень достойных качеств – и в плане обустройства быта, и в спортивной ловкости, и в какой-то дерзости. В общем, он был одним из тех, кто, на мой взгляд, претендовал на победу в этом проекте.

Общаться с близкими на острове не было абсолютно никакой возможности! У нас ведь не только телефоны отобрали, но даже часы. Мы не знали, сколько времени. Солнце взошло – значит утро. Село за горизонт – ночь. Ребятам из съемочной группы запрещалось разговаривать с нами на любые темы, не касающиеся собственно съемок. Так что мы и у них даже не могли спросить, который час.

Когда мы высадились на остров, все были разочарованы. Ожидали, что нас привезут в такой райский уголок, а оказались в каком-то захолустье: грязный берег, море не бог весть какой красоты, полная дикость вокруг. Но потом обустроились, привыкли.

Когда я только попал на этот телепроект, сразу посмотрел – какие люди… Этот точно залезет на пальму. На другом строился быт, он бунгало и сколотил из кривых досок. Этот – атлетичный, просто неутомимый. Я думал: боже, эти люди должны между собой выявить победителя, а я тут просто сбокy припека. Но меня позвали, и главное заключалось в том, чтобы не потерять собственное достоинство, не унижаться… А бороться за победу – упаси боже, там были для этого люди, и я себя трезво оценивал. Как и в конкурсе пародий, у меня не было задачи выиграть. Мне надо было просто выглядеть на каком-то своем нормальном качественном уровне. Решил: пусть все идет как идет. На самом деле есть такое дело – излишняя серьезность иногда мешает нам жить.

Во мне уже давно это выработано. Я же был никто, из самодеятельности, никаких актерских навыков, только наглость, самоуверенность и пародия на Горбачева… Говоря сегодняшним языком, это был чистый хайп. И вот я стал выходить на сцену с мэтрами в одном концерте, с великими людьми, и далеко не все ко мне хорошо относились. Говорили, что это за выскочка, что это ему аплодируют, да кто он такой… Кто-то говорил завуалированно, интеллигентно, в оболочке, а кто-то в лобешник прямо: «Ты же понимаешь, что это все дешевый успех?» И я должен был как-то адекватно все это воспринимать. Невозможно же, чтобы все тобой восхищались и все исключительно комплиментарно отзывались. И это выработалось во мне как защитная реакция. Послушал, пропустил мимо ушей. Подумал: да ладно, а успех-то был. Кто-то говорил: он зажат, у него нет пластики, нет органики… Очень известные артисты так говорили. И что? Пусть они правы, молодцы, но у меня в праздничную кaмпанию восемь выступлений. Значит, людям это нравится. Я всему учился на ошибках, в том числе учился большей гибкости, большей склонности к компромиссам.

Если же говорить о жизни на острове, то питались мы так: нам выдавали по сто граммов риса на день и немного питьевой воды. Сами мы собирали кокосы. Они растут там в огромных количествах. Часто падают с высоты, как снаряды. Приходилось уворачиваться. В Панаме, оказывается, смертность от попадания кокосом в голову – на втором месте. Еще у нас росли гигантские бананы, совсем не такие, как те, что продаются в магазинах. Мы эти бананы прозвали картофельными. Если их пожарить, они напоминают по вкусу картошку.

При таком рационе мы все сбросили вес. Я, например, потерял не менее десяти килограммов.

А еще иногда нам выдавали зубную пасту. Вместо щетки – собственный палец или шкурка от лайма (они тоже на острове растут). Ну, а туалет у нас в джунглях был: мальчики – налево, девочки – направо. Но, что удивительно, больше всего я страдал без прессы, без новостей. Очень хотелось что-то почитать, узнать, что в мире происходит.

В этом экстремальном телепроекте я сумел дойти почти до финала, но для себя я решил, что вполне достаточно я там провел времени, пора возвращаться в цивилизацию.

Как ни странно, но на острове не замечаешь потребности в душе и средствах гигиены. Я мог часами медитировать и думать о своих близких и родных. Вспоминал моменты, о которых в городской суете просто не успеваешь размышлять. Кроме того, пересмотрел многие творческие аспекты своей жизни.

Нет, каких-то кардинальных изменений в моем сознании не произошло, но, естественно, я стал другим. Самое главное, что я вынес из этого приключения, – человеческий организм способен на многое. Теперь я действительно понимаю, что это значит.

Безусловно, о проекте остались приятные воспоминания. Например, я с удовольствием вспоминаю, как мы поймали ската – самая вкусная пища, которую ел в жизни. Хотя я и в Москве пробовал этот деликатес, но на острове он был совершенно особенным. Во-первых, мы сами его поймали, несмотря на опасность, ведь он мог нас покалечить. А во-вторых, мы были очень голодные, и эта горячая пища была как нельзя кстати.

Однажды на острове возникла очень неприятная ситуация, когда мы возвращались с очередного испытания и заблудились в океане. Четыре часа мы не могли найти берег, нас охватила настоящая паника. Мы действительно испугались и не знали, что делать дальше. Чудом удалось определить верный курс.

Конечно, мы на острове болели, но это в основном были заболевания кишечного тракта: постоянно болел живот, рвало, тошнило. Это все от климата и совершенно новой для организма пищи. Единственным нашим спасением были таблетки, которые нам организаторы выдавали в строгом порядке и очередности.

Чему я научился на острове? Конечно, это нельзя назвать новым навыком, но я сам нашел чайный куст. Точнее, не совсем чайный, а просто растение, листья которого можно заваривать. Определил его опытным путем. Заваривал различные травки и наткнулся на кустарник, который на вкус напоминал мятный чай.

Возвращение домой было счастливым событием. Я оказался на острове для выбывших игроков, там имелась уже пресная вода, и это было счастье. Если бы кто-то мне сказал, что я буду, как ребенок, до слез радоваться возможности помыться, я бы не поверил ни за что. Сутки мылся как сумасшедший… Несколько часов брился, зарос так, что меня не брала ни электробритва, ни станок «Жилетт», ничего не брало. Это было счастье, хотя на этом цивильном острове не было даже горячей воды и все приходилось делать прохладной водой. Счастьем была и встреча с кроватью. Номер был такой: кровать, тумбочка и ванная с туалетом. Но это было даже больше чем счастье. Там был омерзительный кофе на завтрак, но и это невероятно радовало. А еще я почему-то жадно поглощал репчатый лук. Не знаю, но, видимо, авитаминоз был такой, и именно лука хотелось съесть в огромных количествах.

А уже перелет обратно домой запомнился мне тем, что я все время спал. Представляете, какой был недосып за этот месяц? Мы же спали в совершенно чудовищных условиях – все время лужи, потому что нас буквально заливало этими безумными ливнями. Я спал сначала в самолете тринадцать часов от Панама-Сити до Мадрида, потом была какая-то длиннющая стыковка в Мадриде, часов десять, и я чуть не опоздал на рейс, потом что уткнулся где-то и заснул. То есть тринадцать плюс десять. А потом еще четыре часа от Мадрида до Москвы я снова спал. Организм в плане сна так истосковался, что просто тупо спал. Удивительные ощущения!

Ксения Собчак в этом проекте просто работала. Она была ведущей, и она появлялась, что-то конферировала и отправлялась на лодочке на свой цивильный остров, где жила вся съемочная группа. А мы оставались. Наш остров – это маленькая территория, частная собственность. Какой-то американец купил этот остров, и он сдавал его в аренду под фильмы, под телевизионные шоу, как-то на этом зарабатывал наверняка. На этом острове, насколько я помню, поочередно дежурили ребята из МЧС, которые, наверное, в случае каких-то непредвиденных трагических событий могли бы оказать нам первую помощь. Кстати, я этим эмчеэсовцам очень обязан, потому что один из них научил меня нырять. Я не умел толком нырять, и им было запрещено с нами общаться, но поскольку мы все-таки физиономии из телевизора, они тихонечко пытались с нами хоть какое-то человеческое общение поддерживать, и один из них, увидев, как я плаваю, сказал: «Мне кажется, Миша, у тебя есть пробелы». И он меня научил, как правильно брать дыхание, и это очень меня потом выручало, потому что там были конкурсы, где нужно было на приличную глубину погрузиться, и, если бы не он, я бы имел весьма жалкий вид. Так что какие-то полезные жизненные навыки я в проекте, безусловно, приобрел.

Если бы мне предложили еще раз принять участие в подобном проекте, я бы рассуждал так: не могу сказать, что я горю желанием снова оказаться в такой ситуации, но при необходимости я бы поехал. По крайней мере, я теперь точно знаю, на что я способен, и это интересно. Полезный жизненный опыт.

К моему огромному сожалению, в том проекте «Последний герой», в котором я участвовал, не было Николая Николаевича Дроздова. Он участвовал в «Последнем герое» на несколько лет раньше меня, и его присутствие нам бы всем точно помогло. Это же человек, который дружил с самим Туром Хейердалом, на минуточку, который все знал про дикую природу. Вот если бы я проснулся от того, что по мне ползла ядовитая змея, я бы разбудил Николая Николаевича и сказал: «Николай Николаевич, скажите, пожалуйста, что за змея по мне ползет?» И он бы ответил: «Не волнуйтесь, Мишенька, это очаровательная особь. Она ядовитая, но абсолютно не агрессивная, не обращайте на нее внимания». И я бы ему поверил. Я помню, как смотрел его передачи «В мире животных», где он держал и играл небольшими, конечно, но змеями: «Смотрите, какую я прекрасную гадюку сегодня принес. Не правда ли, прелесть? Давайте понаблюдаем, как она резвится». Удивительнейший человек, светлый, очень добрый, всегда оптимистичный.

Я знаю, что у него была методика, как в диких условиях ночевать. Потому что нас там ели всякие насекомые. Нас ели муравьи, и мы всю ночь чесались. Когда мы выходили к морю, нас начинали жрать песчаные блохи. Это такие твари, я вам хочу сказать, что даже самые мерзкие люди не такие отвратительные, как эти самые песчаные блохи. Николай Николаевич Дроздов мне уже потом рассказал, что Тур Хейердал научил его, как правильно ночевать в этих жутких условиях. Оказывается, нужно выходить на берег и закапываться в песок на линии между морем и берегом. И ни в коем случае не глубоко в море, иначе волной снесет, и кто знает, где ты очнешься. Это очень рискованно. А надо, чтобы половина туловища зарылась в песок, и это разгоняет этих песчаных блох, этих сволочей чертовых, потому что они боятся морской воды. Не уверен, что я мог бы повторить этот подвиг, но в любом случае…

Сам Николай Николаевич так и спал. Те, кто были с ним, рассказывали, что он не теснился со всеми. Там же невозможно спать, потому что надо было лежать на кривых досках, двадцать чужих тел рядом, плюс эти лужи постоянные от ливней. Помню, что первые дней пять я вообще не мог спать, а это же еще джунгли, и там постоянно что-то охает, ухает… Я боялся лишний раз пописать отойти. Все в кромешной тьме, боже, кто это, что это? Потом, конечно, уже становится все безразлично.

Дроздов, конечно, удивительный человек. Мы с ним в 2009 году сошлись на другом телевизионном проекте – «Большие гонки». Он снимался в цивильных условиях. Помню, дело происходило во Франции, в городе Мец. Это примерно километров триста от Парижа – такой старинный, небольшой, уютненький, симпатичный французский город. Мы жили в приятном отеле в центре города. Вокруг был огромный парк, невероятный, как лес огромный, а дальше проходила автострада. И я помню, мы как-то рано утром, чуть ли не в шесть утра, с Николаем Николаевичем вышли, а там уже машины, машины, машины… И Николай Николаевич вдруг говорит: «Знаете, Мишенька, если бы не эти чертовы автомобили, я бы рассказал вам про всех птиц, которые в этом парке поют. А их тут сотни видов. Ведь я же орнитолог». Это было так трогательно. Николай Николаевич – фантастический человек!

Что касается «Больших гонок», то это было весело. И со стороны смотрелось как забавное зрелище. Ведь эти костюмы – они не просто нелепы и уродуют фигуры и внешность участников. Они еще затрудняют движения. Специально. Они намокают, и ты становишься тяжелым, неповоротливым. А еще же надо преодолевать препятствия. Да ладно бы просто препятствия! Иногда этими препятствиями являются рогатые негодяи – бычки по двести килограмм живого веса…

Есть замечательная история, которую на моих глазах сочинил Николай Николаевич Дроздов, которого режиссер шоу спросил, почему быки такие агрессивные. Николай Николаевич ответил:

– Их неделю до соревнований ничем не кормят. А прямо перед стартом ставят перед ними тазик красного чилийского перца. А это любимое лакомство быков. Они набрасываются, жадно все сжирают, перец проходит через кишечник и в районе заднего прохода застревает, вызывая жуткое жжение. Это жжение приводит быков в дикую ярость.

Разинув рты, все это выслушали. А когда я потом спросил:

– Николай Николаевич, это правда?

А он ответил:

– Да вы что, Мишенька! Меня спросили, пришлось какую-то ерунду сочинить!

Или вот другая зарисовка, которая очень ярко характеризует эту трогательность Николая Николаевича. В какой-то момент он решил нас развеселить, поднять настроение, и рассказал довольно старый, я бы сказал, классический анекдот про то, как муж возвращается на день раньше из командировки, а у жены любовник, и он через щелочку видит эту ужасную ситуацию и видит, что любовник – здоровый качок, огромный, а сам муж – довольно мелкий мужчина. И слышит, как жена любовнику говорит: «А если бы мой муж сейчас появился, ты бы что сделал?» – «Да я бы его в бараний рог свернул, раз – и нет мужа». А муж кричит через дверь: «Фигушки, я еще в командировке». Мы хихикнули в ответ, посмеялись, на что Николай Николаевич нам сказал:

– Ну, вы поняли, друзья, этот любовник такой здоровый, что муж его испугался?

Он очень добрый и очень светлый человек.

Или вот, скажем, такая история – в тему. Когда-то достаточно давно, в начале 2010-х годов, была предновогодняя съемка в Останкино, Первый канал, и мы с Николаем Николаевичем вышли очень поздно, где-то в полвторого ночи. Обожаю его! Это такой фантастической фактуры человек. И пародировать его обожаю. Кстати, он тот, кто очень любит, когда я при нем его изображаю. Это, между прочим, тоже уникальное качество. И вот мы выходим, и он говорит:

– Мишенька, а не могли бы вы меня подбросить до метро?

Я говорю:

– Николай Николаевич, родненький, во-первых, позвольте вам напомнить, что в половине второго ночи метро вас не ждет. Во-вторых, представьте, как я вас, при моем уважении к вам, просто подброшу до метро? Я вас до дома довезу.

– Абсолютно напрасно, я бы на метро.

– Нет, Николай Николаевич, я вас не отпущу, давайте говорите, куда вам ехать.

И вот уже мы сидим в машине, пробиваемся, тяжелая зимняя дорога, и я спросил:

– Николай Николаевич, а как вы ездите на метро? Вас же вся страна знает, вы такой узнаваемый человек? Как вы можете ездить на метро?

– Ничего в этом сложного нет. У меня есть несколько приспособлений. Во-первых, в кармане пальто у меня шапка-ушанка.

Я смотрю, у него такие накладные огромные карманы, примерно с меня ростом. И он достал из недр одного из карманов шапку, надел ее и надвинул низко-низко.

– Смотрите, разве можно меня в таком виде узнать?

– Николай Николаевич, не хочу вас расстраивать, но можно.

– Ну хорошо. Тогда у меня есть прием номер два. Если какая-то, например, впечатлительная дамочка или какой-то мужик начинает засматриваться и я вижу, что кто-то сейчас подойдет, во втором кармане у меня имеется пакет с молодым чесноком.

И он, клянусь вам, достал из второго кармана огромный целлофановый пакет, а там головки чеснока. И он констатировал:

– Я демонстративно начинаю хрустеть, кто же на такой запах пойдет?

Это было гениально.

Я сейчас больше себя реализую в качестве того, кого обозначают понятием «шоумен». В основном работаю ведущим. Но внутри все равно обязательно использую и пародийные краски. И какие-то юмористические зарисовки. Я очень люблю делать вещи, которые подразумевают импровизационность и интерактивность. То есть взаимодействие со зрителем для меня важнее, чем исполнение каких-то заученных произведений.

Сейчас наблюдается спад спроса на роскошь в российских компаниях, и экономия сейчас востребована больше, чем желание продемонстрировать «полный фарш» корпоративного праздника. Многие компании открестились от пышных гуляний. Вот, например, Новый год. Тут очень показательным оказался городской опрос на портале «Активный гражданин», который придумал Сергей Собянин. Его результаты показали, что, с одной стороны, люди не хотят избыточно пышного новогоднего торжества, а с другой – категорически выступают против того, чтобы делать вид, что праздника нет.

Сейчас довольно тяжелая ситуация в экономике, и пройти через нее – непростая задача для любого предприятия. Разумеется, все оптимизируют расходы. А праздник, даже новогодний, можно отнести к категории необязательных трат. При этом, как мне кажется, потребность в новогоднем настроении никуда не денется.

При этом гораздо труднее организаторам мероприятий было в пандемийное время. В декабре 2019 года мы еще только слышали о том, что надвигается неведомое, и даже смеялись, рассказывали анекдоты. А потом началась всеобщая истерика. В декабре 2020 года было чуть легче, но тоже психологически тяжело. В конце 2021 года люди принимали решения относительно проведения новогоднего корпоратива уже в ноябре, без каких-либо колебаний. Чувствовалось, что они изголодались по праздникам.

На мой взгляд, успех не только новогоднего, но и любого частного мероприятия зависит от ведущего и кавер-группы, тех, кто весь вечер на манеже. Именно они создают общую атмосферу. И достаточно одного хедлайнера – музыкальной звезды. У меня всегда вызывало недоумение, когда богатые компании устраивали у себя то, что я называл «Песня года». Артисты, исполнив по две песни, сменяли друг друга в бессмысленной и беспощадной гонке музыкальных вооружений, а люди к концу праздника сходили с ума. В голове – музыкальная каша. Понятно, что никто не запретит позвать, например, двух хедлайнеров, если вы можете себе это позволить, но их надо развести по времени.

Вот, например, дуэт «Вовчик и Лёвчик» – идеальные хедлайнеры для любого мероприятия. Лев Лещенко и Владимир Винокур один вуз закончили. Их дружбе более полувека, и в дуэте они так спелись, что уже и выглядят как родные братья.

Лещенко и Винокур друг над другом шутят до сих пор, да еще и других учат. Например, во время юбилейного концерта Винокура в Концертном зале «Россия» – я это уже рассказывал – меня пригласили в антракте за кулисы, и я там показал пародию на Горбачева. И Лев Валерьянович Лещенко тогда сказал:

– Послушайте, ну это просто невероятно, мальчишка потрясающе сделал. Еще раз, как тебя зовут?

Я говорю:

– Миша.

А он такой музыкальный, всегда напевает:

– Мишка-Мишка, потрясающе сделал, интеллигентно, деликатно, тактично, и ему за это ничего не будет.

А Винокур тут же подхватил:

– Конечно, не будет, лет десять отсидит – и все.

Все стали смеяться над этим комментарием.

Так прошло мое знакомство с Львом Лещенко. Это был март 1988 года, и тогда я был еще начинающим инженером.

Дуэт «Вовчик и Лёвчик», я это очень хорошо помню, появился к юбилею Геннадия Викторовича Хазанова. Они впервые там вышли дуэтом поздравлять с 50-летием Хазанова. Это был, дай бог памяти, 1995 год, и там они впервые назвали себя Вовчик и Лёвчик. Возможно, потому что это была эпоха анекдотов про «новых русских», они в смокингах и в бабочках вышли. Ребята от имени «новых русских» Вовчика и Лёвчика в песенной форме обещали юбиляру в подарок сначала «Тойоту», потом «Жигули», потом мотоцикл с коляской, а в конце подарили обычные коньки и сказали: «Брось их». Хазанов бросил, и Винокур тут же пошутил: «Генка коньки отбросил». А потом добавил: «Это хорошая примета, живи долго!»

Это был такой песенно-поздравительный прикол. А Вовчик и Лёвчик – это они так примерно общаются. У них много таких словечек. Лещенко, например, свою жену Ирину называет Ирча. Мне кажется, эти словечки очень характерны для них.

У них есть готовые номера, песенные дуэты, но в основном все рождается импровизационно. Многие думают, что Лещенко – это такой очень серьезный, основательный человек с лирическо-патетической песенной тематикой. Но Лев Валерьянович – человек с прекраснейшим чувством юмора, причем и как слушатель, и как рассказчик.

У Лещенко очень тонкое чутье на юмор, и вот дуэт так и родился. Но это логично, потому что, собственно, Винокур прославился со своих первых шагов тем, что пародировал Лещенко, и они вот так шли рядышком, и в какой-то момент это стало трендом, как бы сейчас сказали.

Родился дуэт «Вовчик и Лёвчик» из того самого номера, а потом это стало целым явлением, пошли совместные программы. У меня, кстати, было два номера в моей биографии. Один номер был сделан к юбилею Лещенко – про то, как Винокур рассказывал, что на юбилее Лещенко я решил его поздравить оригинально, разыграть, и что как будто Винокур ему позвонил рано утром, в шесть утра, и голосом Ельцина, а тот… Это был один номер. А второй номер был уже к юбилею Винокура сделан, где уже Лещенко рассказывал о том, как он решил сделать ответный розыгрыш. То есть у меня было два номера, идеально вписывавшихся в концепцию «Вовчик и Лёвчик». Так что сейчас это уже, наверное, нарицательное понятие. Как мы говорим партия, а подразумеваем Ленин, так и тут. Многие розыгрыши уже вошли в народ, и иногда меня из зала просят: а расскажите, как с ботинками Винокур разыграл Лещенко.

Если кто не помнит, речь шла о случае, который произошел у них, когда артисты вместе гастролировали в ФРГ. Они купили одинаковые туфли, и Винокур решил подшутить над приятелем и подменил пары. Таким образом у Лещенко остались только два левых ботинка. А потом они уже летели обратно в самолете, и Винокур сказал: «Лёва, немцы нас обманули и дали туфли на одну ногу». А Лещенко ответил: «Я это еще в Германии заметил. Сходил в магазин и поменял. Тебе забыл сказать, потому как ты спал». И получилось, что Винокур разыграл самого себя. Правда так было или это выдуманная история? Поди проверь сейчас уже.

Я много раз разыгрывал других людей Винокуром и Лещенко, что тут греха таить. Но как высшая степень доверия было несколько случаев, когда и Винокур, и Лещенко, можно сказать, поручали мне как молодому артисту от их имени позвонить и что-то там заказать: например, чтобы в номер ужин принесли.

Был случай у нас в круизе с Львом Валерьяновичем. У него была достаточно просторная каюта, он был с супругой, и мы собрались у него, чего-то выпивали, а перед этим в музыкальном салоне был его творческий вечер. И он сказал: «Слушайте, я забыл свой диск с музыкальным сопровождением, наверное, надо сходить». И пока шум да гам, я снял трубочку и позвонил в музыкальный салон из каюты. Трубку взяла очаровательная женщина, которая обожала Лёвушку, и я сказал:

– Здравствуйте, Наташенька, это я.

– Лев Валерьянович, что случилось?

– Я оставил свой диск, я, наверное, сейчас приду.

– Да что вы, что вы…

– Если можно, еще, пожалуйста, принесите нам несколько бутылок воды.

В общем, я высказал голосом Лещенко все пожелания. И она пришла и говорит:

– Лев Валерьянович, вы просили.

– Я просил? Ах ты, Мишка, узнаю твои проделки…

И Винокур мне доверял. Он говорил:

– Ну что, пора уже выезжать отсюда? Позвони, скажи, что Вова и Лёва готовы.

И я точно так же:

– Здравствуйте, надеюсь, вам знаком мой голос?

– Да, Владимир Натанович?

В общем, пользовался доверием. Это всегда дорогого стоит, потому что, если тебе доверяют свои голоса, значит, ты это делаешь качественно. Недавно я вел очень статусное мероприятие, на котором Лев Валерьянович присутствовал в качестве почетнейшего гостя, и он сам мне сказал:

– Мишка, давай расскажи, ты это так деликатно делаешь.

Я переспросил:

– Лёвочка, точно не будешь…

– Ну, ты же меня знаешь.

Он был с женой, что тоже накладывало на меня… И я рассказывал новые истории о том, как мы вместе были там, там и там. И как я впервые показал Горбачева в 1988 году. И что сказал он, и что сказал Вова. А он сидел довольный, а потом выдал потрясающую вещь, я думаю. Он сказал: «Мишка, ты так подробно рассказываешь, это и плюс и минус, просто история государства российского».

Лев Валерианович, кстати, очень разносторонний и эрудированный человек. Я помню, мы были в круизе и в Лондоне несколько картинных галерей посетили, он нам рассказывал все вместо гида, которого не было. «Обратите внимание, в этом зале потрясающие работы…» Просто какие-то энциклопедические познания! А Владимир Натанович, он любит иногда шутить на таком даже, я бы сказал, циничном уровне, но он это делает любя, всегда искрометно и смешно, так что цинизм – это его уже рабочий профессиональный инструмент. И он говорит: «Изумительная была экскурсия, но я бы предпочел на два часа покороче, потому что мы в это время могли бы уже выпивать, а так…» – «Вовка, ты же циник, тебе же самому понравилось?» – «Понравилось, но лучше бы в это время, конечно…»

Они все время как бы на контрасте. Я считаю, это феноменальное явление нашей культуры, нашей развлекательной индустрии. Они и в обычной бытовой жизни так себя ведут. Владимир и Лев во многом похожи, и тембрально, и какими-то иными своими человеческими проявлениями, но при этом в чем-то диаметрально противоположны. Вот Лев Валерьянович способен на какую-то тончайшую нежность, лирику, может уйти в своих воспоминаниях, вспоминать какие-то 70-е годы, какие у него были очень интересные знакомые, две девушки, которые в музее работали… А Владимир Натанович в ответ: «Лёва, прекрати, они уже умерли давно». Но это не цинизм. Это просто такая защитная оболочка. Володя тоже очень сентиментальный и трепетный человек. И очень преданный и верный друг, и они друг друга очень любят и прощают друг другу все шероховатости, которые за пять десятилетий, конечно, имели место, как же без этого… Для меня это самое потрясающее, и этому я учусь в жизни. Кстати, могу похвастаться: думаю, я этому абсолютно научился. Нет ревности! У каждого свой успех. Но при этом Винокур поет, он вокалист мощный, а Лещенко рассказывает байки, анекдоты и фонтанирует репризами. Они как бы залезают на территорию друг друга, а ревности все равно нет. И это великое качество! Нельзя ревновать к чужому успеху, нельзя ревновать к чужой славе, к популярности, к вниманию. Условно говоря, если я стою рядом с другим артистом и подходят какие-то поклонники к нему, а меня практически игнорируют, для меня это не проблема. Это нормально. Не может быть такого универсального вкуса, что человек всех сразу обожает. Конечно, есть такие сумасшедшие, но в жизни, как правило, встречаются люди с дифференцированным подходом. И надо быть выше того, что тебя привечают меньше, чем твоего коллегу. А это вырабатывается годами.

В свое время Владимир Винокур предупредил меня, что эстрада – это болото, вещество с резким запахом. И не просто болото – волчье логово. Это и понятно: это же битва амбиций, иногда нездоровая конкуренция за успех, количество аплодисментов и смех зрителей – это если говорить про юмористический разговорный жанр.

В какой-то момент я почувствовал, что мне пора отодвигаться как можно дальше от программы «Аншлаг». При всем уважении к этой территории классического юмора я вдруг понял, насколько мне некомфортно, какой-то чемпионат России по репризам. Совсем не моя среда.

Нет, там люди не завидовали друг другу, но какая-то ревность чувствовалась во многих проявлениях. Ревность – как какие-то затаенные, глубоко спрятанные обиды друг на друга. Все это, к сожалению, свойственно творческой среде. Я думаю, что примерно так же обстоит дело в драматических театрах.

В «Аншлаге» Регина Дубовицкая «нарезала» смех и специально всем равномерно расставляла – вне зависимости от того, кто удачно выступил, а кто неудачно. Во всяком случае, в телеверсии успех казался примерно пропорциональным, но в концерте все не так. Там все выходят на сцену, все шутят. И вдруг наступает момент усталости публики. Вот нахохотались, какой-то следующий человек выходит, а публика уже объелась, и его выступление проходит хуже, и в этом он начинает винить предыдущих выступавших.

Да, считается, что более статусный исполнитель должен идти в конце, и вроде бы публика к концу концерта должна устать. Но имеется момент ожидания. Конечно, не все пришли на него, но все без него ушли бы с чувством неглубокого удовлетворения. Это раз. Во-вторых, статусный артист получает большее временнóе пространство для своего выступления, и он может пожертвовать вступительной частью и за несколько минут полностью подчинить публику, настроить ее на свою волну.

Вообще в разговорах o юмористическом жанре всегда больше обсуждалось, кто где «не прошел». Как у нас говорят, «приложился», то есть провалился. Как сейчас? Я не знаю, держусь в стороне от этого процесса. Но иногда видишь телевизионные проекты и понимаешь, что вот это было очень-очень слабенько, это было неубедительно… Но поскольку злорадство во мне напрочь отсутствует, я всегда, скорее всего, найду оправдание: ну, не получилось, потому что неправильные задачи телеканал поставил перед этим замечательным артистом. Или: невозможно реанимировать старую программу, невозможно ее в наше время пустить под старым названием – это обречено на провал, и это не вина того-то или того-то, что не получилось. Я даже сам себе всегда оправдание придумаю, ведь были же и у меня неудачные выступления. И всегда надо придумать, почему так получилось.

Мое мнение такое: я обязан иметь успех в любой аудитории. Но, пожалуй, могу оправдаться тем, что сейчас я с огромным трудом смог бы насмешить юную аудиторию, условно говоря, двадцатилетних, не говоря уже о старшеклассниках. Я бы, например, сразу отказался, если бы узнал, что нужно выступить на выпускной вечере в какой-то школе. Я бы сказал – нет, я им неинтересен. Но в целом, даже если бы я случайно оказался в такой аудитории, я должен был бы нащупать хоть какие-то… хоть короткий успех, но надо было бы иметь.

Для меня неуспех – это если не то, что что-то не понравилось публике. На это всегда можно закладываться, так как невозможно, если ты выступаешь тридцать минут, чтобы все тридцать минут зал хохотал и аплодировал. Всегда надо закладываться на то, что какой-то процент не зайдет, надо быть к этому готовым. Не надо расстраиваться и расклеиваться из-за этого, лучше эти ниточки завязывать постепенно. Да, очень хорошо, когда ты вышел, сказал: «Добрый вечер!» – и все сразу вдруг упали со смеху, и овации пошли на десять минут. Тогда ты поклонился и ушел, и это прекрасный формат выступлений, но так, мягко говоря, очень редко бывает.

А неуспех – его можно себе объяснить по-разному. Например, если это не случайное сообщество людей, которые оказались в зале сами по себе, купив билеты, а это, скажем, юбилей предприятия и на концерте присутствует, я не знаю, местный губернатор, мэр, все руководство. Тогда происходит зажим. И это не хуже, но тяжелее всего. Самая главная ошибка (я не раз это наблюдал даже и не у молодых исполнителей, даже у опытных) – когда люди начинают злиться на публику и на самого себя. И это начинают показывать: какие вы сегодня зажатые, какие вы закрепощенные, какие вы недогоняющие. Никогда нельзя формировать события. Люди ведут себя так, как они чувствуют в данную минуту. И артист должен тогда завоевать их расположение по прошествии времени.

Я, кстати, всегда замечал, что каждая концертная площадка, скажем, в Москве, имеет свою энергетику. И на одной площадке (вот хотите верьте, хотите нет) все проходит не так, как на другой. Вот, например, в нулевые годы очень хорошо было в Концертном зале в Олимпийской деревне. Удивительно, как будто люди туда приходили и на входе их начинали щекотать. Они смеялись с первой минуты. Почему? Не знаю. А были залы, например Театр эстрады (это еще до появления нынешнего художественного руководителя, когда эстрадные концерты практически и не проходят). Так вот, там минут тридцать приходилось биться как рыба об лед. Я даже придумал концепцию, что это Дом на набережной – ужасная энергетика. И это чистая правда. Энергетика там тяжелейшая, и там тридцать минут нужно публику раскачивать, настраивать, а если ты будешь истерить и злиться на себя и на публику, то ничего не добьешься.

Послушайте, это как в жизни. Можно по телефону созвониться и сразу же настроиться друг на друга. А бывает, с человеком встречаешься – и, может, лишь с десятого раза как-то эта подстройка происходит. Точно так же и в зале.

Поэтому как артистов можно сравнивать? Я, например, ненавижу конкурсы и жюри. Очень не люблю, когда меня в жюри приглашают. Ну как судить других людей, как-то их ранжировать? Одним нравится одно, другим – другое. И как считать, что это ничтожество и бездарность?

Нет, у каждого своя зона успеха. Вот, скажем, тот же Евгений Ваганович Петросян – выдающийся человек своего жанра. И то, что он использует методы, которые более доступны для тех людей, которые нуждаются в практически социальной защите, это просто его путь, его творческое кредо. Он прекрасно знает свою публику и прекрасно знает, в чем его публика нуждается, в какой степени расшифровки своей мысли. И он не позиционирует себя и не претендует на какой-то эстетский юмор. У него – народный юмор. Точно так же, как есть шахматы, а есть футбол и бокс. Нельзя противопоставлять шахматистов, футболистов и боксеров. Нельзя противопоставлять Надежду Кадышеву и Ларису Долину, не надо этого делать.

У меня недавно была шутка, когда мы сидели в большой компании и мой старинный друг Дмитрий Александрович Дибров пошутил. Что-то говорили о живописи, я не помню уже, будем считать, что об Айвазовском. Что-то такое высокое обсуждали, и Дима пошутил: «Ну вот, тут Айвазовский, а вы Бузова да Бузова». И я, чтобы снять остроту момента, сказал: «Дима, не будем противопоставлять двух художников». Правда, на мой взгляд, это абсолютно бесполезное занятие. Нельзя. Каждый имеет свой заслуженный успех. И даже те стендаперы, которые целый час одним матом шутят, все равно имеют свой успех. И пусть он с ними будет – этот их успех.

Я много лет на эстраде, но с местью я лично как-то не сталкивался. Я сталкивался с неприязнью, с обидами. Например, Ян Арлазоров на мои пародии сначала обижался, несколько лет он со мной вообще не разговаривал. Очень обиделся на одну мою пародию. Ян сказал: «Я шел к этому всю свою жизнь, а ты все обосрал за пять минут. Ты – ничтожество». Он и правда на меня искренне обиделся. И как я ни пытался объясниться и сказать, что очень его люблю и очень им дорожу, а он даже не смотрел в мою сторону, не подавал руки. Помирились мы с ним в тот момент, когда у меня приключилась крупная неприятность: я пал жертвой мошенничества, и на фоне какого-то сострадания Ян вдруг начал со мной разговаривать. «Подумаешь, это фигня какая-то была. Ты – нормальный хороший человек, и все у тебя будет нормально». То есть ему понадобилась неприятность в моей жизни, чтобы простить меня с моей пародией. И смех и грех.

Но были люди, которые чуть болезненнее все воспринимали. Однако не знаю, то ли я не замечал каких-то интриг, то ли был еще по молодости наивен, но мне казалось, что этого всего не происходит. Я же никогда не трудился ни в Москонцерте, ни в Росконцерте, ни в каких-то больших коллективах, а оттуда, где начинались неприятные хитросплетения, я всегда уходил. Я всегда чувствовал себя свободным человеком, и у меня даже трудовая книжка всегда лежала дома.

Я стараюсь держаться в стороне. Это и плюс, и минус. Наверное, в коллективе во многом проще, и коллективное творчество всегда позволяет что-то более масштабное показывать на суд публики. А с другой стороны, это уберегло меня от каких-то потрясений, от каких-то ненужных интриг. Наверное…

Хорошо помню это удивительное ощущение, когда я вписался в проект Первого канала «Повтори!». Или когда я вписался в проект Первого канала «Последний герой», где ты искусственно погружен в некое сообщество очень разнообразных людей. И «Повтори!» – это хотя бы в Москве, там все актеры, знакомые тебе люди, но все равно очень странно: этот конкурс, жюри… Все это было странно, а иногда и очень неприятно. И «Последний герой» – тоже. Там неприятен сам факт того, что ты находишься в сообществе людей, с которыми в обычной жизни ты вряд ли бы сошелся и вряд ли с ними стал бы и тридцать минут разговаривать, а тут – с утра до ночи. Это было для меня, конечно, самое стрессовое, самое критически допустимое испытание в жизни. Наверное, люди, которые умеют работать в таком тяжелом коллективе, в тяжелой конкурентной среде, в среде интриг, зависти и каких-то подстав, каких-то инсинуаций, – они, может быть, сильнее. Они более закаленные. Но что есть, то есть – вряд ли я после 60 лет еще раз окунусь в атмосферу дичайших интриг и стану проявлять какие-то свои худшие качества.

Короче говоря, мне проще отойти. Как у раннего Жванецкого: «Не нравится тебе запах? Отойди в сторону, не стой в этом во всем».

Это, пожалуй, мой метод. Хотя, если взять мою семейную жизнь, мой первый опыт – одиннадцать лет неудачных отношений… Но там другое. Когда семья и тем более ребенок, ну как тут отойти? Это же не какой-то творческий коллектив… Но все равно подход тот же: чем пролонгировать мучительные испытания, лучше отойти в сторону.

Лично меня существование в шоу-бизнесе хуже точно не сделало. Я бы даже сказал, что сделало лучше. Избавило от определенных переживаний, комплексов каких-то, слабостей. Я стал гораздо более уверенным в себе человеком, с определенной известностью, популярностью. Никакие пороки, свойственные нашему обывательскому восприятию эстрады, мне не передались. И, наверное, они не могли меня как-то коснуться.

Шоу-бизнес, безусловно, является определенным наркотиком. Лакмусовой бумажкой. Так же как и богатство или вообще какой-то успех, даже локальный. И поэтому любые изменения в жизни человека – проверка его на вшивость.

Говорят, что большие планеты должны держаться на расстоянии друг от друга. Не спорю. Кое-кто не очень-то жалует своих коллег. Чем мощнее личность, тем сложнее у нее характер, как правило. Взять тот же «Аншлаг». Может быть, Регина Дубовицкая не самый феерический телеведущий и шоумен, но она была идейным стержнем всего этого дела. К тому же она умела приложить титанические усилия к своему детищу, чтобы был результат.

Благодаря ее программе зрители узнали о Юре Гальцеве, Сереже Дроботенко, Елене Воробей и многих других юмористах. Как-то раз в ее программе был конкурс на лучший туристический рассказ. Среди тысячи писем Дубовицкая нашла безумно смешной рассказ Виктора Коклюшкина, который на тот момент работал дворником, и она пригласила его в редакцию.

Формат «Аншлага» несколько раз менялся, приходили новые участники. Да, отношения Дубовицкой с коллегами были далеки от идеалa и зачастую сопровождались скандалами. Но она делала так, что артисты ее программы становились узнаваемыми, и их буквально накрыло волной популярности. Регина сама говорила: «Гену Ветрова, Юру Гальцева, Лену Воробей никто не знал, хотя некоторые из них уже не один год выступали на эстраде. А теперь они все любимцы публики». Ее «Аншлаг» стал настоящей фабрикой звезд.

Одним из первых покинул шоу Фима Шифрин – в 2000 году. Ян Арлазоров ушел еще раньше – со скандалом, с руганью, и, когда я участвовал в «Аншлаге», он при каждой встрече мне говорил: «Зачем ты участвуешь? Это бездарщина, тупой юмор, зачем ты участвуешь?» Ну, это ревность. При этом сам Ян Арлазоров очень многое сделал для того, чтобы программа «Аншлаг» имелa бешеный успех.

Я тоже в 2004 году ушел из проекта.

Про себя я могу подумать: вот это была удачная шутка. Могу поставить самому себе какой-то хороший балл. Но умирать над собственными шутками… Да, я смеюсь, я это состояние обожаю, если удачно пошутил и какая-то аудитория, неважно, большая она или маленькая, два человека, или двести, или две тысячи, но аудитория подхватывает удачную шутку, и я вместе с ними смеюсь. Для меня чужой смех очень заразителен. Я, кстати, и зритель очень благодарный, меня насмешить не то чтобы легко, но я с удовольствием смеюсь. Я считаю, что, если человек пришел на юмористическое действо, на шоу, надо постараться смеяться. А если уж совсем не смешно, лучше побыстрее уйти.

Что касается эстрады, пародийного жанра, то я не люблю за кем-то подхватывать. Безусловно, некоторое конкурентное пространство тут возникает, потому что персонажей, которых можно с успехом пародировать, достаточно мало. Возьмите первые пародии на сегодняшних поп-звезд, все равно это будет пересекаться, все равно начнут пародировать Баскова, Билана, Киркорова.

Главное, всегда чувствовать себя свободным человеком, никому не завидовать и не желать зла.

Вот еще одна история – как говорится, в тему. Это было не меньше десяти лет тому назад. ЦСКА играл матч в Москве. И на матч приехал – ему тогда как раз исполнялось сто лет – Владимир Михайлович Зельдин. Народный артист СССР, полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Он болел за ЦСКА, и он сначала с нами в ложе сидел. А он очень плохо видел, поэтому, когда я нему подходил, надо было не просто поздороваться, а сказать: «Владимир Михайлович, это я, Миша Грушевский». А он в ответ: «А-а-а, Мишенька, здравствуй». У него спросили: «Как вы смогли дожить в таком добром здравии и здравом уме до ста лет?» Владимир Михайлович тогда ответил: «Я никогда никому не завидовал и легко жил». И снова вопрос: «Хорошо, но вам-то завидовали, гадости делали?» – «Да, это было, но они все сдохли».

Владимир Вольфович Жириновский говорил, что надо русский язык освобождать от мусора и иностранных слов. Юристы ЛДПР работали над соответствующим законопроектом. Я штудировал все, что озвучивал Владимир Вольфович. В конце концов, это мой хлеб, а Жириновский – кормилец и поилец. В этом что-то есть. По крайней мере, говорить об этом очень интересно. Даже вот такое упражнение: дилер – посредник, менеджер – управленец, конфета – сладость… Любое такое упражнение – уже хорошая гимнастика для мозга. Я не вижу тут ничего плохого. Можно сколько угодно иронизировать, но сам этот процесс не оскорбляет, не унижает человеческое достоинство, не подпадает под действие другого закона – об оскорблении разных чувств, не только верующих. Например, чувства людей, культивирующих и глубоко уважающих значение русского языка, ведь тоже можно каким-то образом ущемить.

А ведь Жириновский даже предлагал штрафовать за использование англицизмов и других заимствованных слов. И вот давайте подумаем скажем, такая формулировка из дипломатического лексикона: персона нон-грата. Это же всемирно признанная формула. И мне кажется, нельзя вместо «персона нон-грата» говорить, что такой-то на территории Российской Федерации признан человеком нерукопожатным. Это же совсем другое, правда? На самом деле надо очень тщательно здесь все проработать, но Владимир Вольфович абсолютно здравую идею, как обычно, сформулировал. Она просто требует ювелирнейшей настройки.

Или вот еще такой вопрос – нецензурные выражения. Их в газетах и журналах стали заменять многоточиями, а на ТВ и на радио – запикиванием. И тут я позволю себе рассказать такой полухулиганский-полудетский анекдот. Винни-Пух и Пятачок идут рядом молча. И вдруг Винни-Пух неожиданно разворачивается и дает Пятачку в рыльце. И тот говорит: «Винни, за что?» – «Идешь, свинья, и всякую фигню про меня думаешь». Мне кажется, можно будет дойти до того, что станут наказывать и за подтексты, за то, что вызывает какие-то ассоциации. Это интересная штука. Но очень опасна.

Ненормативную лексику в публичном пространстве использовать, мне кажется, в любом случае не следует. И это должно каким-то образом штрафоваться. А вот что касается запикивания, то это общемировая практика. Если человека пригласили на эфир, а он «включил» ненормативную лексику, то за это надо штрафовать не СМИ, а самого «включившего». А то вдруг это засланный казачок, и его конкуренты, что через дорогу, подослали. Что касается ответственности за использование ненормативной лексики, то мне кажется, если это в печатном СМИ, то оно, безусловно, несет ответственность. А если человек пришел на прямой эфир и позволил себе ненормативную лексику, которую не удалось запикать, то данный человек и должен нести за это ответственность.

А как быть с должностными лицами? Их предлагают штрафовать за неприличные слова, но что такое «неприличное слово»? Если высокое должностное лицо произносит слово «козлы», несет ли данное должностное лицо ответственность? Да, это грубое слово. Хотя если в передаче «В мире животных», например, говорится об удивительных козлах, безусловно, никто никого за это не накажет. Но если говорят, что «они поступили так, потому что они козлы», мне кажется, здесь уже можно обратить внимание на корректность выражения.

С иностранными словами все еще сложнее. Например, в специализированном техническом жаргоне английские слова настолько прочно уже вросли в обиход, что без них специалисты просто не поймут друг друга. И в обычной разговорной речи можно много иностранных слов вспомнить. Скажем, «о’кей» тоже надо запретить? Да уж – это главное зло! Правда, я обращал внимание, что у людей, говорящих на арабском, итальянском, испанском, вообще на всех языках все время проскальзывает «о’кей». Но они и не подозревают о том, какая угроза над ними витает. И, кстати, слова «либеральный» и «демократический» – тоже иностранные слова. Да и «Жириновский» – тоже слово иностранное.

Или тот же мат? Это же известный феномен русского языка, когда одно и то же слово, даже такое известное, которое характеризует женщину доступной профессии, по отношению к женщине является литературным, а как слово-паразит, которое мы выделяем запятыми, это матерное слово. Тонкостей много во всем. И если так рассуждать, то и в шахматах тоже мат надо запретить.

Перейдем к курению? Я, как некурящий человек, уже начинаю нервничать. Кстати, человек, который любит материться, чаще курит. И использует иностранные слова. Я попробую объединить все законы.

В свое время мой отчим курил, и я у него стрелял сигареты. Точнее – воровал. Он сказал: «А ты куришь? Не стесняйся. Я хочу проверить, умеешь ли ты правильно курить». Короче, он мне сам поднес зажигалку и дал сигарету. Я попытался сымитировать процесс курения. Он сказал, что это несолидно, надо затягиваться. Я повторил правильное движение с затяжкой и закашлялся. А он сказал: «Если так тебе понравилось, то, пожалуйста, бери у меня. Не стесняйся, кури». Больше я никогда в жизни к сигарете не притрагивался. Хороший был тактический ход.

В 2013 году Госдума приняла «антитабачный закон». Полностью запретили курение в госучреждениях, в вузах, школах, больницах, на стадионах, в ресторанах, поездах, на вокзалах и у метро. Табачным компаниям запретили проводить лотереи, спонсировать фестивали и спортивные соревнования. Тут я не могу быть человеком беспристрастным, ибо я не курю. Но я считаю, что мы с курильщиками в неравных условиях. Когда курильщики жалуются на то, что подобного рода законодательство их ущемляет и поражает в правах, то отчасти их доводы можно понять. Но когда мы находимся в одном пространстве, я своим некурением не воздействую на курящего человека. А курящий человек своим курением на меня воздействует. У нас изначально неравные условия в нашем влиянии друг на друга. То есть я поддерживаю этот законопроект. У меня есть шкурный интерес. Да, я не хочу, чтобы рядом со мной курили. Я хочу, чтобы люди имели возможность курить там, где нет тех, кто не курит.

Например, люди, которые любят выпить избыточное для любого человеческого организма количество алкоголя и подраться при этом, почему бы им тоже не сказать, что пятнадцать суток административного ареста сильно ущемляют их права? Курение ведь наносит вред здоровью, и не только того, кто курит.

Говорят, что во всех школах и в институтах курят в туалетах. Курили и будут курить. Но, по-моему, это пессимистический прогноз. Если поставить в школьных туалетах датчики, чтобы срабатывал тревожный сигнал, людям как минимум будет некомфортно. Это привлекает внимание. Условно говоря, есть школьники – любители и профессионалы в области списывания. Но они стараются делать это скрытно, чтобы их преподаватель не заметил. Если курить будет опасно и некомфортно психологически, значит не будут курить в туалетах. Как они будут курить, где они будут прятаться? Понятно, что всегда есть возможность немножечко обойти любой закон. Но почему в Европе, в Америке не курят в кафе, в ресторанах, в барах? Люди выпивают, но не курят, потому что запрещено? Значит, можно добиться результата.

Только не нужно доводить все до абсурда. Крайности – это нам так свойственно. Безусловно, так называемое антитабачное законодательство должно быть таким образом разработано, чтобы те люди, которые уже курят, не оказались настолько изолированными и брошенными, чтобы у них не появилось желание курить назло этому закону. Или, скажем, завтра мы примем закон о том, что все граждане России поголовно должны в восемь утра ходить в тренажерный зал. Это же абсурд!

Вот и набор ограничений, который предусмотрен в законе, немножко поражает своим масштабом, объемом и чрезмерностью. Говорю как некурильщик. Перебор в этом есть. Но совсем делать вид, что такой проблемы в стране нет, неправильно. Ведь людей некурящих со всех сторон атаковали курильщики. Не специально, но это действительно было так.

Есть мировая практика. В большинстве стран мира работает подобный закон. Как он работает – несложно изучить. Это называется «общественный компромисс». Человек может спланировать свой день так, чтобы не курить там, где есть другие люди, для которых это неприятно.

Я давно не пародирую Горбачева… Он как бы стерся. То ли потому, что его хотят стереть из памяти, то ли потому, что уже новому поколению неинтересно все, что связано с эпохой Михаила Сергеевича.

Да, мы сейчас живем в другой системе координат и ценностей. Горбачева фактически забыли. Старшее поколение к нему по-разному относится: есть те, кто ему благодарен, и те, кто считает его предателем, ненавидит его. Но что касается пародирования Горбачева… Я, конечно, могу по просьбе публики вспомнить какую-нибудь ситуацию, связанную с ним, люблю некоторые его фразы, например: «У Горбачева есть позиция по этому вопросу, но Горбачев должен ее занять». Это смешно.

Публике очень нравилось пародирование Виктора Черномырдина. Вот это был кладезь мудрости! И его слова всегда были на порядок круче, чем у Горбачева. Поэтому его и помнят зрители. Как и Ельцина. А вот образ Горбачева у современного поколения просто стерся. К сожалению, такая же участь постигла и Аркадия Райкина.

Для меня Райкин всегда живой. Но нас таких осталось мало. Я, когда вспоминаю Райкина и говорю его голосом, понимаю, что откликов все меньше и меньше. Я придумал грустную шутку, что мы живем в такое удивительное время, когда часть молодого поколения искренне уверена, что «Мастер и Маргарита» – это рассказ про приготовление пиццы, но с этим следует считаться и даже смириться.

У меня были очень хорошие вкусовые ориентиры в этом плане. Еще со школьных лет у меня было много пластинок Аркадия Исааковича Райкина с его спектаклями разных лет. Еще я хранил замечательную пластинку выдающего советского пародиста Виктора Чистякова, трагически ушедшего из жизни. Пластинки Карцева и Ильченко, а также знаменитых советских артистов Тарапуньки и Штепселя (украинские артисты Юрий Тимошенко и Ефим Березин). Я очень тяготел к советской эстраде и особенно к советской юмористической эстраде. Много слушал, любил ходить на концерты.

Я не понимаю, как сегодня сформировать вкус, посещая концерты стендаперов. Мне даже жалко молодых людей, которые думают, что будут себя проявлять в юморе, если они ориентируются на это юмористическое пространство. В моем детском восприятии, слушая Райкина, я понимал, что есть космос, есть космонавты Гречко, Леонов, Кубасов, что космос – что-то недостижимое. Я не мог себе представить, что я смогу когда-нибудь оказаться рядом с Аркадием Исааковичем, мне казалось, что это заоблачное пространство.

Так и случилось. Я один раз с ним столкнулся в Институте стали и сплавов, потому что театр Аркадия Райкина переезжал из Ленинграда в Москву, не имел своей базы, даже репетировать им было негде, и они репетировали во Дворце культуры МИСиСа, и один раз я попытался спрятаться за кулисами во время репетиции. Репетировался спектакль Константина Аркадьевича, была программа под названием «Лица», ее написал Аркадий Арканов. Это был такой музыкально-танцевальный спектакль с элементами юмора. И Аркадий Исаакович приехал на репетицию своего любимого сына. А я попытался незаметно подсматривать, но спалился, и Аркадий Исаакович сказал: «Мальчик, не мешай нам, пожалуйста, отойди чуть подальше». Очень вежливо сказал. Я даже перевираю, по-моему, он ко мне на «вы» обратился. Это было единственное. Я даже рот не мог раскрыть, просто был парализован присутствием этого бога.

Я Райкина и в самом деле боготворил. Мне Екатерина Рождественская говорила, что мы с ним похожи. Она пригласила меня в свой знаменитый фотопроект в журнале «Караван историй», где я предстал в его образе. Побыть Аркадием Райкиным мне пришлось и несколько лет назад в шоу перевоплощений на Первом телеканале «Повтори!». В детстве Аркадий Райкин был для меня абсолютно недостижимым божеством. Я видел его пару раз издали, но подойти к нему не решился. Ближе мне были Геннадий Хазанов, особенно когда он пародировал Николая Озерова, позднее – Владимир Винокур.

Вот сейчас шутки шутят ради хайпа. Критикуют власть ради того, чтобы потом это обсуждали в интернете. А Райкин был главным сатириком в СССР, потом это место занял Жванецкий, но Райкин никогда не позволял себе реприз про Леонида Ильича Брежнева. Конечно, время было другое…

Когда я общаюсь с артистами и особенно с людьми, которые работают в сфере юмора, я иногда удивляюсь, потому что в жизни это люди совсем не обязательно веселые, зажигательные и радостные. Мне кажется, что тут есть определенное процентное соотношение. Давайте, я условно скажу: 50 на 50. И главным представителем не смешных в жизни представителей юмористического жанра был, конечно, Аркадий Райкин, который терпеть не мог, когда в компании его просили рассказать что-нибудь смешное. Упаси боже! Он накапливал энергию, но при этом есть другие представители жанра, которые ну просто бурлеск, в том числе и в жизни тоже.

И, кстати, мало кто знает, что слово «авоська» появилось в репертуаре Аркадия Райкина. Чуть ли нe в 30-е годы человек с сеткой в дырочку вышел из дома за покупками и говорит: «Aвось куплю». Авось… Вот и появилась «авоська». Это слово было внедрено в наш лексикон Райкиным, и мы об этом даже не знаем.

Так что, как ни крути, если меня спросят, есть ли у меня кумир, я, пожалуй, назову Аркадия Райкина. Потом поставлю запятую и скажу, что Геннадий Хазанов в начале моей карьеры был для меня ориентиром.

Это случилось еще в школе, я учился в четвертом классе. Родители уложили меня спать, а сами пошли смотреть телевизор. И я из своей комнаты совершенно случайно услышал, как Геннадий Хазанов выступал с пародией. Запомнил его выступление и, оказавшись потом в пионерском лагере, повторил все если не слово в слово, то очень приближенно к действительности. Конечно, я очень боялся выступать на публике, дрожал со страху, ронял микрофон, а потом ползал по сцене, пытаясь его поднять. Но тут я увидел, как зал хохочет и аплодирует мне. Можно сказать, что в тот момент я имел успех. Мне так понравилась реакция публики, что это фактически запрограммировало мою дальнейшую жизнь. Кто знает, если бы этого эпизода в моей жизни не было, может, я бы не стал тем, кем сейчас являюсь.

А пародировал тогда Геннадий Хазанов известного спортивного комментатора Николая Николаевича Озерова. Тогда это была достаточно популярная пародия, потому что сборная СССР играла против канадцев, такая была серия знаменитая. Вся страна ее смотрела, и все понимали эту пародию, поскольку тогда хоккеем действительно жил весь народ. Был хоккей, фигурное катание – основные, любимые виды спорта. Леонид Ильич Брежнев очень любил хоккей. Поэтому пародию показали в лучшее время, в прайм-тайм, как сейчас говорят.

Для меня Хазанов – великий актер, и это неоспоримо. Я благодарен ему за то, что он влюбил меня в разговорные пародии. Геннадий грандиозно их исполнял. Да и вообще его легендарный персонаж, учащийся кулинарного техникума – это было явление.

С Евгением Вагановичем я познакомился еще на заре своей карьеры, и как-то он ко мне достаточно тепло и дружелюбно всегда относился, никогда от него не исходило негатива. А для меня он был звезда, народный артист России. Все понятно. Я ходил на его сольные программы. И вообще много куда ходил, старался много смотреть. Мне было очень важно – видеть, как профессионалы делают свое дело.

В 1992 году Петросян меня позвал в свою юбилейную программу. Со всеми моими Ельциными, Хасбулатовыми и Горбачевыми. Только он сразу предупредил, что мы будем готовить эту программу, будут авторы, будут репетиции, мы будем «прогонять». У него такой фундаментальный подход, скрупулезнейший. Главный съемочный день был на сцене Театра эстрады. Точнее, не день, ибо там должно было быть три вечера подряд, чтобы снимать, и из этого потом компилировать самые удачные моменты, номера. Все же монтировалось.

А перед этим мы обкатывали сырые, специально написанные номера к юбилею: Подмосковье, какие-то дворцы культуры, бесплатно, конечно же. То есть мы обкатывали программу скрупулезно-скрупулезно. И, наконец, подошли к этим трем главным дням в Театре эстрады, что все и завершило. А потом был большущий банкет. И я помню, Евгений Ваганович мне подписал юбилейную афишу, и не просто, как мэтр должен написать: молодому способному, да хоть талантливому на память; он мне такую «простыню» накатал, это была такая огромная городская афиша, и он мне написал: «Мишенька, ты относишься к той разновидности молодых артистов, которые уважают опыт старших товарищей. Ты не гнушаешься подготовительной работой, очень тщательно работаешь с текстом…» То есть он мне расписал такую километровую оду.

Это квинтэссенция самого Евгения Вагановича. Он рыцарь своего народного юмора. Евгений Петросян не выдает себя за элитного артиста, который для узколобых эстетов или, наоборот, для высоколобых… Не пытается из себя какой-то суперинтеллектуальный эксклюзив корчить. Он работает, я бы так сказал, для нуждающейся публики. Это было и в советские годы, и тем более в 90-е годы, когда для многих людей рухнул мир, в котором они жили, когда люди науки вынуждены были выходить торговать на улицу. Он – доктор. Лечит души, сердца, да таким достаточно доступным, легко усвояемым лекарством, как в одной достаточно известной миниатюре говорилось. То есть он все разжевывает, преподносит, как суп-пюре, хочет быть понятым всеми. Евгений Ваганович не хочет, чтобы кто-то уходил с концерта с ощущением, что какие-то мысли до него не дошли. Он работает на, может быть, простую, но очень широкую публику. Как и в любом виде искусства. Да, есть искусство, извините, есть художественные фильмы, которые только на фестивале можно смотреть. Кто-то, может быть, любит Сокурова, а кто-то заснет на пятой минуте. Да, в искусстве есть сегменты. И Петросян – абсолютно народный артист. Он служит своему народу.

Для меня сегодня это стало неким трендом, и, к сожалению, вектор этому тренду задал КВН, когда стало модно подвергать остракизму вообще классику, в том числе и Петросяна. Появился глагол «петросянить», или в социальных сетях люди любят писать, когда кто-то пытается шутить, а это отвергается словами: «Ты что, уроки у Петросяна брал?»

А вы попробуйте так! С 1962 года он на эстраде, восемнадцатилетним юношей начинал карьеру, был конферансье, между прочим. И первые шаги он делал под псевдонимом «Евгений Петров, конферансье» в коллективе Леонида Осиповича Утесова, на минуточку. У него школа – дай бог каждому. И когда говорят про «петросянить», вы сначала «попетросяньте» так, как это умеет делать Петросян, как он чувствует слово, как чувствует репризу… Да, есть разные способы подачи реприз, авторских мыслей, есть разная фактура, разная степень приближения к публике. Кто-то дистанцию держит, кто-то старается быть как можно ближе. Кто-то напускает на себя какую-то элитную загадочность. Петросян другой. Но как можно не уважать, как можно не преклоняться перед его трудом, если он уже столько десятилетий вкалывает? Поэтому, когда со мной пытаются начинать разговоры какие-то уничижительные, не только про Петросяна, про любого из нашего брата, я это на корню пресекаю. Послушайте, а кто вы такой, чтобы позволять себе оценивать Петросяна и любого другого через запятую? Кто вы такой? Ну, не нравится – скажите, что это не мой артист, я предпочитаю такого-то… А когда стало общим местом в «Камеди» или в КВНе, где угодно, извините за словечко, «обсирать» такого человека, мне это просто претит. Я не понимаю, кто вы такие, чтобы ему баллы выставлять? Что это за жюри присяжных?

Для меня люди подобного масштаба успеха, которые своим трудом, своей карьерой, своей преданностью жанру завоевали это свое пространство, – это абсолютные величины. Я знал людей, которые говорили, что терпеть не могут Жванецкого. Я знал людей, которые говорили: «Очень нудно, мне не нравится Жванецкий, Задорнов лучше». И наоборот говорили. Это всегда вкусовщина. В конце концов, кому-то чья-то физиономия не нравится, да пожалуйста…

Писатель-сатирик Михаил Михайлович Жванецкий – гениальный философ и человек. По моему мнению, он являлся и является фундаментом русскоязычного юмора.

Я сам – профессиональный юморист. Для меня это как Пушкин или Лермонтов в школьной программе. Для юмориста, мне кажется, есть два мощнейших фундамента юмора, не ультрасовременного уровня стендапа, а классического юмора, – это, конечно, Аркадий Райкин и Михаил Жванецкий.

Я лично познакомился с Жванецким в 1988 году и даже имел счастье с ним близко общаться. И имел возможность наблюдать его не только на сцене, но и в домашней дружеской обстановке. Когда про него говорили «писатель-сатирик» – в этой фактуре всегда не хватало объема. Для меня он прежде всего – невероятный философ. Жванецкий рассуждал таким образом, что могло быть феерически смешно. Или очень грустно. Или двояко. Михаил Михайлович – удивительное явление в нашей культуре и жизни. Жванецкий обогатил строение русского языка. Он так строил фразы: за счет одесских корней русский язык обогащал непривычными сочетаниями.

Я могу сейчас похвастаться, что в ранние 90-е годы мы оказались в некотором замкнутом пространстве с целой россыпью интереснейших людей. Среди них был Александр Анатольевич Ширвиндт, был Михаил Михайлович Жванецкий, и как-то мы заспорили, Жванецкий бросил такую тему: есть ли вечные шутки или они умирают с концами, снаряд разорвался и больше не способен сдетонировать? И я ему сказал, я позволил себе тоже вбросить такую тему: «Михаил Михайлович, вот если вы сегодня, а дело было в 1994 году, „Собрание на ликеро-водочном заводе“ прочтете в любой аудитории, вы будете иметь бешеный успех, я даю голову на отсечение». Он завелся, и на ближайшем концерте (я как сейчас помню, все происходило в Новороссийске, мы жили на корабле, так получилось, нас не в гостинице поселили) прочитал в большом зале и имел действительно феерический успех.

Для меня «Собрание на ликеро-водочном заводе» – это абсолютный юмор, он и через пятьдесят лет будет актуален.

Да, был еще Михаил Задорнов, но Задорнов в большей степени был шоумен. Мне кажется, что как литератор, как философ, как мыслитель Жванецкий – отдельное явление. А Задорнов, на мой взгляд, из всех писателей-сатириков был самый большой мастер по умению манипулировать и воздействовать на аудиторию.

Почему Жванецкий сначала писал для известных людей, а потом стал сам выходить и читать свои произведения? Да потому, что это наркотик. Понятно, у себя в Одессе Жванецкий писал для друзей, для Ромы и Вити, Романа Андреевича Карцева и Виктора Леонидовича Ильченко, но потом их Райкин одного за другим вывез в Ленинград, и они стали работать в Ленинградском театре миниатюр. И Жванецкий писал для Райкина, а Райкин был царь и бог. Он беспощадно эксплуатировал и актеров, и драматургов, всех подминал под себя, и публика никогда не знала, кто пишет для Райкина.

Мы узнали это спустя годы, когда уже сам Жванецкий был звездой. Он сам об этом говорил. Дело в том, что, когда Михаил Михайлович писал для Райкина, никаких авторов не существовало, был только Райкин. Публика была абсолютно уверена, что это Райкин, что это его мысли, его репризы. И, конечно, когда Жванецкий разок-другой, когда его пригласили выступить в каком-то НИИ, увидел успех, который сопровождает его выступления, это стало наркотиком. А Райкин тут же взревновал и выгнал его.

Жванецкий рассказывал: «Аркадий Исаакович рассчитал меня, уволил, и я сижу у себя в ленинградской квартире, небритый, нечесаный, пью. И вдруг мне звонит директор театра и говорит: „Мишка, ты что делаешь?“ – „Да я не в форме“. – „Срочно приводи себя в порядок. Аркадию Исааковичу ты очень нужен“. И я в ледяной душ, я бреюсь, я примчался к Аркадию Исааковичу. Говорю: „Аркадий Исаакович, мне сказали, что я вам нужен“. – „Кто нужен?“ – „Мне сказали, что я вам нужен“. – „Мне нужен?“ Вот так».

Великие актеры бывают великими деспотами. Но Райкин имел на это право. Аркадий Исаакович был настолько бог, что он все подчинял исключительно собственным интересам.

А, кстати, знаете историю миниатюры «А вас?»

Когда Жванецкий принес номер «А вас», Аркадий Исаакович сказал: «Мне кажется, все затянуто, и действие буксует. Пусть молодые артисты попробуют разыграть эту слабенькую сценку». И на спектакле вышли Карцев с Ильченко и сыграли «А вас». Истерика в зале! А Аркадий Исаакович за кулисами в ярости. Как же так, такой успех – и мимо. И он сказал: «Неплохая миниатюра. Но мне кажется, не хватает мастера в этой сценке». И так появилась миниатюра на троих, где уже были и Аркадий Исаакович, и Карцев, и Ильченко.

Мы познакомились с Задорновым давно, еще во времена моей учебы в институте – это середина 80-х годов. Я тогда активно выступал в художественной самодеятельности, а Михаил уже был довольно популярным автором-исполнителем. И вот он принес мне пачку своих произведений и разрешил их исполнять. С чем-то я даже выступил, но лишь во времена самодеятельности; став самостоятельным артистом, я, конечно, выходил на сцену только с собственными номерами. Однако с Задорновым мы с тех пор очень тепло общались.

Михаил Задорнов был культовым человеком перестройки и допустимой сатиры, который научил россиян чувству свободы.

Люди охотно ходили на концерты Задорнова и слушали его смелые сатирические произведения на аудиокассетах. Во времена СССР это называлось «гласностью», и таким образом Михаилу удалось осуществить прорыв в советском обществе в плане раскрепощения людей.

Во времена перестройки он осуществил серьезнейший прорыв в плане поднятия планки дозволенного в сатире.

На мой взгляд, прорыв Задорнов совершил в ту горбачевскую эпоху, когда еще не было свободы слова, но уже была гласность. Тогда многие табу рушились буквально на глазах, и вот по смелости реприз Задорнов был лидером перестроечной сатиры. Благодаря его выступлениям происходило раскрепощение аудитории: люди в зале хохотали над некогда крамольными темами – и это делало их счастливыми, они понимали, что являются бóльшим, чем сами о себе думали.

По сути, еще в 80-е годы прошлого века Задорнов прославился как представитель того жанра, который потом назвали стендап-комедия (stand-up comedy), и он стал одним из его родоначальников у нас в стране. Помните его монолог «Два девятых вагона»? Это про то, как к составу присоединили два девятых вагона, а все пассажиры, будучи нормальными людьми, поняли, что девятый вагон – это тот, который сразу после восьмого, а не тот, который перед десятым. Поэтому все дружно сели в первый девятый вагон. А очень удивленная проводница второго девятого вагона, в который не сел ни один человек, когда поезд тронулся, пошла к бригадиру поезда и сказала: «Мой вагон пустой». Далее в монологе все было очень смешно, и это оттуда пошла замечательная фраза: «Бригадир понимает, что он чего-то не понимает, но чего он не понимает, он еще не понимает».

Монолог «Два девятых вагона» – это, наверное, была отправная точка в народной симпатии, а потом и любви к Михаилу Задорнову. Следующий пик пришелся уже на перестроечное время, когда проходили первые зарубежные гастроли Задорнова для русскоязычной публики, живущей в Израиле и Америке. Его первая реакция была восторженная, что вообще было свойственно многим советским людям, поскольку долго был «железный занавес» и заграничная жизнь представлялась нам в фантазийном свете. Когда Задорнов съездил в свои первые зарубежные поездки, он их описывал с точки зрения ментальности советского человека, который сталкивается с очень необычными, в том числе техническими сложностями западной жизни, и они приводят его в ступор, в какой-то детский восторг.

Кстати, однажды Михаил Задорнов даже выступал вместо президента с новогодним обращением к народу. Я прекрасно помню это. Наступал 1992 год. Мы еще не понимали, какая драма произошла: развалилась огромная страна. Пребывали в эйфории от того, что наступила такая свобода: артист вместо президента к народу обращается. Мы были наивны, ошалели от новизны. Думали, что начинается великая эпоха. И только сейчас понимаем, что во многих вещах тогда заблуждались…

Но именно Задорнов дезавуировал или разрушил идеологические и цензурные барьеры, и это был прорыв. Я сам был свидетелем, и это было радостное и счастливое освобождение от каких-то идеологических шор. В 90-е годы Задорнов прочувствовал интересную линию, когда он рассказывал о том, насколько мы чрезмерно идеализировали свои фантазии о западном, в том числе американском, обществе. Мне кажется, это тоже был прорыв. Мне даже казалось, что он во многом сгущает краски, и не могу сказать, что меня приводил в восторг рефрен о том, какие же они тупые. Но мне кажется, что каким-то образом он прочувствовал определенную узость восприятия остального мира в американском обществе.

Несмотря на то что мы близко не дружили, у нас с Задорновым были хорошие, теплые отношения. Но круг его товарищей был довольно широк и разнообразен. У него были большие творческие планы. Примерно за год до смерти Михаил Николаевич прислал мне сценарий своей кинокомедии об Америке, сказав, что видит меня в одной из ролей. Это была роль советника президента. Собственно, этот фильм и должен был называться «Советник президента». Но из-за болезни он не осуществил своих замыслов.

Михаил Задорнов никогда не завидовал чьему-то успеху, а, напротив, искренне радовался за человека. Я расскажу одну вещь, которая очень показательна для Михаила Николаевича. По моим наблюдениям, он был невероятным зрителем и слушателем. Задорнов мог удивительно хохотать над выступлениями своих коллег. Например, в конце 80-х годов он был соведущим Регины Дубовицкой в программе «Аншлаг». На одном из выпусков Евдокимов впервые исполнил свой знаменитый деревенский рассказ, из которого в народ пошла фраза «морда красная». Так вот, Задорнов умирал со смеху – так, что успех Евдокимова в этом номере вырос многократно. Я даже в отношении себя помню: если Михаилу Николаевичу нравилась какая-то моя шутка или пародия, он не скрывал эмоций, смеялся размашисто и с нескрываемым удовольствием.

С Ефимом Шифриным мы познакомились очень давно. Мы одно время жили с ним на одной улице – Маломосковской. Он жил во дворе, это был «Дом обуви» – культовое место, особенно в советское время, во времена дефицита, там все время были очереди. Я всегда проходил его двором. И Фима с характерной для него органикой говорил: «Почему ты моим двором всегда ходишь? Я же через твой двор не хожу». Это было очень смешно.

У него просто невероятный тембр, и он очень любит подначивать, или, как сейчас говорят, «троллить».

У него за спиной Государственное училище циркового и эстрадного искусства имени М.Н. Румянцева (Карандаша), он учился на курсе у Виктюка. У него же с 1977 года он начал играть в Студенческом театре МГУ. Шифрин очень пластичный, разноплановый, очень оснащенный артист. И вот, значит, в какие-то ранние 90-е годы вдруг звонок. Домашний телефон, других у нас тогда не было. И как-то мы бла-бла-бла, а он вдруг говорит:

– Ну, хорошо, а чем ты питаешься?

– Чем, чем? Чем все.

– Что у тебя в холодильнике? Колбаса? Сосиски небось?

– Ну да, колбаса, сосиски.

– Ты с ума сошел, это же отрава! Ты знаешь, что животные трупный яд испускают, когда их на убой везут? Они это чувствуют…

И еще рассказывает в образе… Я выслушал, положил трубку, пошел к холодильнику, вынес пакет в мусоропровод. Еле-еле с грехом пополам заставил себя перейти сначала на курицу, потом вообще на рыбу, забыл вообще, что такое мясо. Проходит года два. И где-то после концертов, на гастролях, мы сидим где-то в гостинице в ресторане уставшие и голодные, ужинаем. И я смотрю, перед Фимой тарелка, и там огромный шматок мяса, а я с рыбкой, косточки отделяю. Я говорю:

– Фима, а как же, ты рассказывал, трупный яд и вообще мясо – это отрава?

– Ну, это я просто тебе свои соображения рассказал, а я качок, мне без мяса нельзя.

Я так быстренько думаю: «Ну-ну, вроде еще живой». Короче говоря, просто невероятно, у него такая сила убеждения, а еще эта подача и тембр голоса…

Вот еще один рассказ про Фиму.

Александр Дудоладов, а я с ним был знаком с 1995 года, писал юмористические сценарии для фильмов, меня кто-то с ним познакомил. Ему, конечно, хотелось для эстрады писать, а я чувствовал, что еще как-то сыро. И он мне говорит: «Слушай, у меня есть один рассказ, я его продал Фиме Шифрину за сто долларов. Там мужик идет по улице, и ему говорят: „Ты знаешь, что ты на Берию похож?“ И его позвали в музей восковых фигур. Сказали: „У нас Сталин есть, а Берии нет. Ты будешь Берией“. Такая вот история». Я говорю: «Какая-то она мрачная история: Сталин, Берия…» А в это время Горбачев решил в президентских выборах поучаствовать. Вдруг, в 1996 году. И я предложил: «Давай, как будто сам Горбачев шел по улице и ему сказали, что он на Горбачева похож». И он говорит: «И чего?» – «Я с Фимой договорюсь, если он этот номер не исполняет, я у него его обратно заберу».

И я звоню Фиме:

– Фим, надо поговорить.

– Ну давай, заходи, ты же знаешь «Дом обуви», заходи ко мне.

Захожу.

– Ну что?

– Дудоладов…

– Да, талантливый, но пока еще ничего не написал. Я у него один номерок взял, но пылится он, там какой-то Берия…

– Вот я именно об этом. Я хочу переделать, будет про Горбачева история.

Он говорит:

– Да пожалуйста, бери, я вообще ни разу его не прочел, не смешно.

– Сколько я тебе должен?

– Я заплатил сто долларов.

– Значит, сто долларов?

– А ты за сто долларов сейчас купишь текст?

– Нет, за сто не куплю.

– Значит, не сто.

– А сколько?

– Ну, сейчас и по пятьсот… Но как я могу с тебя взять больше?

– Ну, значит, сто?

– Да, сто. Но а за сто ты купишь номер?

– Нет.

– Значит, наверное, больше?

– Скажи, сколько?

– Ну, я с тебя… Но совесть-то не позволит…

– За сколько?

– А за сто ты купишь?

В общем, он мне мотал-мотал нервы битый час. Конечно, за сто долларов он мне его и отдал и при этом сказал:

– Делай что хочешь, что я, собака на сене, что ли? Бери. У меня был хит. Очень-очень такой сочный номер про то, как Горбачев в музее восковых фигур изображал Горбачева. Там было очень смешно, потому что заходили посетители, он должен был неподвижно стоять, а он не выдерживал и начинал с ними препираться, и все падали в обморок. Вот такая история. Ну какие сто долларов? Больше я не могу с тебя взять.

В этом весь Фима. Я его, кстати, пародировал. Однажды в эфире у Аллы Довлатовой мы дозвонились до Анны Семенович и Натальи Сенчуковой. Обеим певицам я голосом Ефима Шифрина предлагал антрепризу в Благовещенске. Правда, с Анной разговор закончить не удалось – пропала связь, а вот Наталья меня не узнала.

Совсем недавно, казалось бы, в ноябре 2017 года, мы прощались с Михаилом Задорновым, а через год не стало Романа Карцева. Роман, помимо того что был гениальным, совершенно блистательным актером, уникальнейшим, абсолютно эксклюзивного таланта, он еще и фантастически играл в кино. Один только его Швондер стоит десятков прочих ролей других актеров. Роман Карцев – фантастического совершенно таланта актер и очень-очень душевный, приятный, очень добрый человек, верный и преданный. Он всю жизнь прожил со своей супругой и работал с одним автором. Вот это, мне кажется, два ярких показателя стабильности и преданности.

Карцев исполнял только Жванецкого. Я думаю, что это вообще уникальное явление и уникальный союз, который изначально был тройственным. Был еще и Виктор Ильченко – выдающийся партнер Романа Карцева. Хочу подчеркнуть, что о масштабах таланта Романа Карцева говорит то, что он один из, наверное, немногих, кто смог пережить вот такую тяжелую потерю партнера по дуэту.

Роман Карцев много лет показывал больших раков за пять рублей, а маленьких за три рубля, и каждый раз этот номер принимали на ура и люди смеялись. Это к вопросу о том, бывают ли вечные шутки. Вот эта – вечная. Вечная история, это психологический трюк. Карцев – гениальнейший актер, и история про раков – одна из миллионов красок, которыми он владел.

Сегодня участились случаи, когда бывшие солисты-юмористы сбиваются в дуэты и в группы. Кстати, такая же тенденция заметна и среди эстрадных певцов. И тут все правильно, это, пожалуй, даже мировая тенденция, причем наш шоу-бизнес, как всегда, идет следом за всеми с некоторым опозданием.

И у юмора то же самое. А связана эта тенденция к коллективизации с тем, что, например, дуэт дает возможность артисту полнее проявить себя. Ведь монолог – это просто рассуждение на заданную тему. В лучшем случае ты играешь его в форме диалога с воображаемым собеседником. Совсем другое дело, когда есть реальный партнер, с репликами, с оценками и яркой реакцией. Вот, например, Юрий Гальцев и Елена Воробей разыгрывают вдвоем целый спектакль. Мы видим все богатство красок, игру эмоций, и это, безусловно, впечатляет.

Музыка и юмор тесно связаны. В свое время все запели: и Клара Новикова, и Ефим Шифрин… Но они поют всерьез, а не в комическом жанре. Это лирические и, я бы даже сказал, иногда драматические песни. Такие, кстати, песни были у великого Аркадия Райкина. Помните, «Добрый зритель в девятом ряду»? Трогательная лирическая песня, отнюдь не рассчитанная на то, чтобы публика смеялась. Вообще все очень по-разному. У Гальцева есть песни, над которыми зал хохочет. Лена Воробей использует песню как краску, часто прибегая к музыкальной пародии. Кстати, она вообще начинала как певица, и в 1993 году она получила Гран-при, специальный приз Первого канала и Приз зрительских симпатий на Всероссийском конкурсе молодых исполнителей «Москва-Ялта-Транзит».

Музыкальные номера в юмористическом концерте дают зрителю «второе дыхание», он начинает свежее реагировать. Дальше уже встает вопрос вкуса, качества музыкального материала и исполнения. И мое мнение такое: если публике это нравится, то бессмысленно подходить к этому с позиции строгой критики и рассуждать, насколько профессионально поет тот или иной юморист. Более того, момент неожиданности, оригинальности здесь играет очень большую роль. Как, например, здорово смотрелся номер, когда Серега пел дуэтом с Владимиром Жириновским. При том что Владимир Вольфович был человеком с гениальным отсутствием слуха.

Что касается музыкальных пародий, то лично я не люблю за кем-то подхватывать. Я считаю, что прежде всего должен быть пародийный текст, игра ума. Второе – безусловно, узнаваемость голоса. Третье – по вокалу это должно быть не хуже оригинала, это должно быть так же профессионально. Да, если пародируемый человек сам еле-еле вытягивает нотки, то можно утрированно фальшивить, можно петь как угодно.

В 70-е годы была очень популярна пародия на Муслима Магомаева, и когда Винокур делал пародию на Магомаева, он идеально пел. Винокур вообще идеально поющий человек. Но представьте себе человека, который пародировал бы тогда Магомаева и пел бы, не дотягивая ни по вокалу, ни по точности интонирования. Это была бы уже не пародия, а жалкие страдания. Пародия должна соответствовать по уровню мастерства оригиналу.

Многие мои коллеги поют, работают в кино и театрах. Я тоже пою, с юности на гитаре играю. Был у меня номер, где пели мои персонажи – Ленин, Жириновский. Но петь как певец со сцены, да еще и диски записывать я вряд ли смогу. Для меня певец – это Кобзон. А я не певец. Хотя у меня громкий голос и я могу подобрать с ходу любую песню. Но только для себя. А кино и театр – это из серии анекдота: «Вы играете на скрипке?» – «Не знаю, не пробовал». Может, и смог бы, а может, нет. Вообще я любитель формулы, что каждый должен своим делом заниматься. Хотя, конечно, и эксперименты возможны…

Я профессионально работаю в «юмористической сфере» много лет, и я думаю, что не совсем правильно рассуждать о КВН как о локальном явлении. Надо говорить об Александре Маслякове как о факторе не только телевизионной, но вообще культурной жизни страны. Он давно стал культовым человеком.

Масляков – абсолютный профессионал телевидения. Александр Васильевич вел не только КВН. Были же еще проект «А ну-ка, девушки!». В новейшей истории на ТВ попытались воссоздать аналог. Но успехом это не увенчалось. Почему? Да потому что не хватило самой малости – такого ингредиента, как Масляков. Это уникальный пример – он абсолютный телевизионный родственник, которого ты, твоя семья знаете последние лет пятьдесят. Это представитель невероятной породы телеведущих, который большинством телезрителей воспринимается как близкий человек. Он создает иллюзию тепла и близости почти родственного и многолетнего.

Мы пересекались с Александром Васильевичем неоднократно – на разных и не только телевизионных шоу. Помню замечательную историю в 90-е годы в Риге – там был юмористический фестиваль. Организаторы придумали вручать Кубок Аркадия Райкина, ведь он в Риге родился. И было несколько более чем достойных кандидатов. Среди них, например, и Владимир Винокур, и Михаил Евдокимов, и Ян Арлазоров. И чтобы не ссорить между собой замечательных артистов эстрады – не исключаю, что это даже была и моя идея, – было предложено именно Александру Маслякову вручить Кубок. Это было воспринято на ура.

Он – точно не конкурент классическим юмористам. КВН – отдельное явление. Для меня одна из феноменальных особенностей Александра Васильевича Маслякова такая: у него не меняется тембр голоса вообще! Он остается молодым и звонким. Как Масляков сохраняет такое качество – это КВН-колдовство. Возможно, это объясняется довольно банально: он все время окружен новыми молодыми командами, яркими молодыми артистами.

Александр Васильевич подстегнул приток новой крови в юмористическую среду: из КВН на телевидение и в кинематограф выходят профессионалы. Они уже владеют КВН-ремеслом профессионально. Ребята оснащены и музыкально, и танцевально, и вообще сценически. Притом надо признать, что современный Клуб Веселых и Находчивых держится на Александре Васильевиче и его жене Светлане, а также значительную роль играет сын Александр Масляков-младший. Этой семейной артели удается поддерживать высокий уровень и статус данной всенародной игры и забавы.

Кстати, мы с Александром Васильевичем на одной сценической площадке пересекались: я в 2017 году участвовал в качестве вставного эпизода в команде «Вятка». Они обратились ко мне, причем с таким пиететом, с таким почтением, уважением и всеми прочими аксессуарами… Попросили меня поучаствовать в их номере. Понятно, это был такой стеб, там они должны были «прикладывать» меня как юмориста старой школы. Я был в образе старомодного юмориста. Это один из базовых приемов КВН – стебаться над нашим братом. Это нормально. Я сам себя отношу к олдскульному варианту. И тогда в КВН с удовольствием сам над собой постебался. Но предварительно я им сказал: «Знаете, ребята, я готов постебаться над собой, это отлично. Одно условие: не хочу быть в толпе. Я не буду в группе аншлаговцев, как они любят». Они меня поняли. И у меня была своя отдельная небольшая роль. «Вятка», между прочим, выигралa тот финал. Это все было в Концертном зале «Крокус Сити Холл». Но выиграли они не из-за того, что там был я, однако эта маленькая сценочка с моим участием имела очень хороший успех.

На самом деле, Масляков, так же как Регина Дубовицкая, дает дорогу в жизнь. Плюс в КВН очень хорошая банда. Вообще, КВН – это фактически бизнес-фабрика, и у них в каждой команде имеется большая авторская группа. Хотя авторы – это, конечно, самое слабое место нашего российского юмора. А в КВН синергия очевиднейшая, все-таки это не одинокие волки, как у нас на эстраде, а командная работа. Любая команда КВН – это прежде всего группа людей.

А Александр Масляков – он, прежде всего, явление. Такое долгое явление. И он – собственник. А вот его сыну не дано, отдохнула на нем природа.

Современный КВН реже заставляет меня хохотнуть. Я так иногда подсматриваю КВН, и мне кажется, что Александр Васильевич Масляков был там культовой фигурой, а то, что сейчас, вся эта ротация то Пельш, то Хрусталев, то еще кто-то – это уже не то. Видимо, фишка в том, что Маслякова заменить невозможно. Александр Васильевич – это было выстроено, это был такой культ личности, и все хороводы вокруг него водили. Хотя старый КВН 60-х годов не строился вокруг него. Там Светлана Жильцова была соведущей. Им приписывали роман, это была такая фейковая сплетня в советские годы, и появилась реприза, что «Масляков на этой Свете не жилец». Потом, когда КВН снова зародился в 1987 году на телевидении, они попытались снова вести с Жильцовой, но она уже не вписывалась, и Масляков остался один. А уже в 90-е годы, когда капитализм пришел на нашу почву, он стал основателем и совладельцем телевизионного творческого объединения «АМиК» (Александр Масляков и Компания). Он стал фигурой, вокруг которой закручено все пространство. Но я не считаю необходимым рассуждать про это. КВН, слава богу, с 1961 года.

Сейчас много говорят о деградации современного юмора. Но я бы поостерегся от употребления слова «деградация». На мой взгляд, происходит упрощение или даже примитивизация многих сфер шоу-бизнеса, и юмора в том числе. Помню, в давние времена сам фанател от классической репризы Жванецкого «Ход, ход, ход… Одесский пароход», которая шла минут двадцать. Я думаю, что сегодня сам Жванецкий не только не читал бы такую вещь со сцены, но даже вряд ли стал бы ее писать. Просто в то время мы жили в такой неспешной, малоподвижной обстановке. Не было такого бешеного темпа, как сейчас, и мы имели возможность слушать. Это была эпоха, когда мы любили смаковать слова, выстраивать фразы. «Моя благодарность вам будет безгранична, в пределах разумного». «Тщательнéе надо, ребята». «Может, в консерватории надо что-то подправить?»

Говорят, что сейчас юмор стал примитивнее и опустился «ниже пояса». Не будем смешивать две разные вещи. «Ниже пояса» просто стало дозволено, как и многое другое, после краха советской государственной идеологии. Прорвало эту плотину, за которой долгие десятилетия накапливалось все недозволенное. Все ринулись в эту дыру и стали на эту тему шутить. В какой-то момент возникло даже ощущение, что со сцены можно материться. Но я бы разделил проблему того, что юмористы стали использовать пошлую или ненормативную лексику, с проблемой примитивизма и убогости тем. Бывают ситуации, где в определенном контексте употребление вульгаризмов может быть очень органично, убедительно и абсолютно не пошло. А с другой стороны, можно шутить абсолютно литературным языком на избитые замусоленные темы, и это, как раз, будет пошло.

Наверное, тут можно говорить о движении юмористов к какому-то заигрыванию со зрителем. Это, безусловно, имеет место. Причем парадокс в том, что тот же зритель, который в опросах показывает себя таким принципиальным поборником высоких критериев в юморе, приходит на концерты и смеется над убогими пошлыми шутками. Ребята, вы определяйтесь: или вы не ходите на такие концерты, или тогда уж в опросах не кокетничайте, говорите, что и вам нравятся простецкие шутки!

Сейчас еще принято говорить про «олдскульный» юмор и современное поколение юмористов. У меня бывали случаи, когда я шучу, выступая на сцене, а зал не реагирует. Это происходит по двум причинам. Проще сказать, что сегодня не очень хорошая (можно и жестче сформулировать) публика. Или есть классическое определение: публика-дура. Это очень тебя поддерживает, ты остаешься профессионалом, твой юмор по-прежнему качественный, вот только с публикой что-то сегодня не повезло. Вторая, более масштабная причина – ты не учел специфики сегодняшних зрителей, например иx возрастной состав, и всецело полагался на вчерашний, прошлогодний, какой угодно успех. Такое в моей жизни несколько раз бывало. Публика активно не принимала мое выступление. Поначалу я не понимал, как реагировать, чувствовал себя дико обиженным, проклинал этот концертный зал или эту конкретную публику. У Жванецкого была гениальная зарисовка: «Иногда кажется, что тысяча идиотов сговорились и пришли сегодня на твой концерт». Жванецкий настолько классик, что мог позволить себе любую характеристику любой аудитории, тем более в этом есть элемент красивого актерского кокетства. Что касается меня, я извлек полезные выводы, уроки из нескольких «прикладываний», скажем так. Пожалуй, сейчас не то что исключаю (нельзя ни от чего зарекаться в этой работе), но могу предположить, с какими трудностями можно столкнуться в той или иной аудитории, и могу постараться технично этих трудностей избежать.

Я много анализировал. Более того, мне очень пригодился опыт, постепенно благоприобретенный, выступления для зрителей, которые не сидят в концертном зале. Это может быть клуб, кафе, ресторан, люди могут выпивать при этом. Раньше на советской эстраде это считалось дурным тоном. Я помню, когда первый раз столкнулся с такой аудиторией, это было в ранние 90-е, испытал культурный шок, сильно возмущался, говорил, что не буду выступать. На мое счастье рядом оказался, увы, уже ушедший блистательный актер Ян Арлазоров, который сказал: «Миш, ты с ума сошел? Ты посмотри, я сейчас выйду и все покажу». И действительно, он выходил, и он делал с этими людьми, которые ели и выпивали, все что хотел. Он овладевал аудиторией. И я подумал: действительно, если тебе показывают, как нужно, глупо вставать в позу, что ниже моего достоинства, чтобы люди жевали. С тех пор для меня это не проблема. Люди могут делать что угодно. Это может быть зал, открытое пространство, площадь, стадион, цирк – не имеет никакого значения. Просто ты корректируешь выступление и чуть больше затрачиваешь энергии на то, чтобы собрать внимание людей, которые в этом пространстве находятся.

Ты обязан сделать так, чтобы людям было весело, чтобы они не чувствовали некоего разрыва, пропасти между тобой и ними. И тут, кстати, национальный, возрастной состав, эмоциональная характеристика аудитории – все это важно. Контрастный пример: север России, люди чуть более сдержанные, но в конце, когда ты заслужил их признание, они горячие, очень ярко, радостно тебя приветствуют. С южанами по-другому. Они изначально смеются до того, как ты пошутил. Или, скажем, публика в бывших прибалтийских республиках. Если выступаешь в Риге и в зале латыши, не этнические русские, они могут очень сдержанно воспринимать шутки. В конце уже думаешь, что все сегодня не очень удачно, а они подходят: «Мы так смеялись! Падали со стула буквально». И это говорят люди, которые практически с едва заметными улыбками сидели. Каждая аудитория – индивидуальность. Совокупность личностей в зале никогда не повторяется.

Принято противопоставлять классический юмор (назовем его так) и то, что показывает один нынешний развлекательный канал. Говорят, что скоро весь юмор на телевидении будет такой, как представляет нам этот развлекательный телеканал. Но я думаю, что (так же как и в моде) в юморе будут разнообразные движения. Мне кажется, в какой-то момент мы перекормили людей «олдскульным» (старомодным) классическим юмором. Зрители от него не то чтобы отвернулись, но отодвинулись. Появились презрительные определения: «аншлаговщина», «петросяновщина»… Появилась привычка обзываться в адрес нашего брата такими словами. Я все это прекрасно знаю, и меня это нисколько не задевает. КВН и все производные от него потеснили нашего брата. КВН и неформальные ответвления от КВН торжествовали и торжествуют на протяжении уже почти двух десятилетий. На мой взгляд, наиболее жесткий формат такого юмора сегодня уже немножко утомляет. Эпатаж в формате, что там позволено использовать самые жесткие определения, обыгрывать темы, которые считались табуированными на советской эстраде и ранней российской эстраде 90-х или начала 2000-х годов. Но эпатаж ради эпатажа сейчас не работает. В свое время люди соскучатся по более комфортному душевному юмору, и наш брат снова станет так же актуален, как те ребята, которые завоевали свое заслуженное место в формате стенд-ап юмора.

Да, безусловно, нужно представлять себе свою аудиторию. Надо понимать, что этот новый юмор очень раскрепостил людей. Все темы, которые казались невозможными в прежней системе ценностей, сейчас приемлемы. Ребята молодцы, что пробили определенную нишу, застолбили ее за собой. Там много очень ярких и очень талантливых людей, которые уже точно останутся навсегда. И в какой-то момент они вообще перейдут в категорию классиков юмора. А дальше, мне кажется, было правильно сформулировано, что хорошо, когда у людей есть качественный выбор: тематический, вкусовой.

Когда мне говорят, что мой юмор – атавизм, я уважаю это мнение, это абсолютно нормально. Люди имеют полное моральное право таким образом оценивать то, что я делал в своем формате. А я сейчас живу в формате интерактивного импровизационного юмора. Мне в нем комфортно. Чувствую: это лучше, чем то, что делал пятнадцать – двадцать лет назад.

Для того чтобы пародия получилась, мне очень важно понять характер и способ мысли человека. Важно проникнуть в мозги героя. И я могу от его лица импровизировать, отвечать на вопросы публики на любую тему. Могу быть убедительным в этом характере, образе – это моя концепция. Я должен прочувствовать человека, стать им, и тогда я уверен в успехе, в том, что мне не будет стыдно за эту пародию.

Сейчас смеются, конечно, по-другому и над другим. Наступила эпоха прежде всего социальных сетей, и поэтому юмор строится, мне кажется, именно в этой плоскости. Есть же герои юмора, про существование многих из которых я даже не знаю или знаю только по каким-то ссылкам, которые мне друзья кидают. Герои интернет-юмора – это совсем другая стилистика юмора и вообще какая-то другая жизнь, где люди делают постановочные съемки, у них какие-то уже отработанные дуэты, и они выдают юмор просто на поток.

Я далек от того, чтобы как-то это осуждать или говорить, что это все низкого качества. Просто это достаточно далеко от меня. Тот юмор, в котором я воспитывался, в котором я рос и пытаюсь показать себя, – это совершенно другое. Но там у них огромная многомиллионная аудитория.

Когда я начинал и когда я полюбил юмор, мы все жили в одном информационном поле, и все шутки, с которыми выступали юмористы тех лет, эти шутки, с которыми я начал выступать, когда началась моя карьера, – это было общее пространство. Ко мне на концерты приходили школьники, и они смеялись над теми шутками, для них все было понятно. Сейчас же современные дети, тинейджеры и студенты живут совершенно в другом поле, и там свои отправные точки. Все, о чем мы шутим, для них вообще не существует.

Меня мой родной МИСиС относительно недавно пригласил в жюри на КВН, на финал, и мне казалось, что они на каком-то неведомом иностранном языке шутят. Я клянусь, что не понимал ни одной шутки. Я оборачивался, а в первых рядах сидели преподаватели и студенты-старшекурсники, я у них спрашивал, о чем эти шутки, и они отвечали, что сами не понимают.

Я знаю свою аудиторию, и мне очень-очень приятно, что это сейчас люди, скажем, 40-летние, добившиеся очень большого успеха в жизни в разных сферах. Есть даже 45-летние и 50-летние джентльмены, и они говорят мне, что с детства обожают мои выступления. То есть так получилось, что их юность пришлась на начало моей карьеры, и их зацепило, что я пародировал тогдашних политических лидеров, и они и сейчас ко мне с пиететом относятся. Это моя публика, но я уже сталкиваюсь с тем, что мне говорят, что, например, бабушка вас очень любит. Можно с вами сфотографироваться, бабушке будет приятно.

Ну и замечательно. Хотя бы они не отворачиваются от меня и не говорят, что это какой-то дремучий юмор, что ты из прошлого века. И ты продолжаешь импровизировать.

Я не ощущаю себя устаревшим, находящимся где-то на свалке юмора. Но я и не считаю, что канал ТНТ поднял планку юмора на необозримую высоту. Просто сейчас есть много форматов юмора, и один из них очень хорошо себя чувствует внутри этого канала. На мой взгляд, там много качественного юмора, много умных тонких людей. КВН – очень хорошая школа. Вы посмотрите, какое идет обновление, ротация. А почему упал интерес к нашему классическому юмору? Несменяемость! Одни и те же лица – и все это привело к тому, что наступило разочарование. В классическом юморе образовался застой, и тут вдруг появились новые герои, новые лица. Все с удовольствием стали воспринимать героев нового формата. Но мне кажется, тут надо определенный качественный уровень держать. Успех любой ценой – неправильная практика.

Понятно, что в самой сути профессиональной работы юмориста что-то изменилось за последние годы. Те же ребята из «Камеди Клаб» представляют собой не только новые лица, но какую-то другую систему координат в юморе. Причем другую даже по отношению к КВН, из которого эти ребята, собственно, и пришли. И те приемы, которые они используют, – совершенно новое явление.

Если бы еще лет двадцать назад такие же ребята – молодые, умные – позволили себе так шутить и так обыгрывать рискованные темы, используя при этом все богатство русского языка, думаю, это не было бы принято и не имело успеха. То есть и время, и аудитория должны были созреть для этого.

Недавно прошел опрос, который в целом негативно оценил качество телевизионных шуток. Чаще всего в этом опросе отмечали их пошлость, непристойность, обилие ненормативной лексики, а также чрезвычайную примитивность юмора. С другой стороны, например, известный юморист Геннадий Ветров отметил иные качества юмора: по его мнению, юмор стал более музыкальным и, что называется, коллективным. Появились дуэты, трио, ансамбли и целые театральные труппы. Но я тут возражу уважаемому Геннадию Ветрову: коллективным юмор стал уже достаточно давно. Можно вспомнить хотя бы театр Райкина и тот же КВН, которым уже очень много лет.

Что же касается стендаперов, то этот жанр появился в Америке, где под названием стендап-комедия (stand-up comedy) он существует уже достаточно давно. У нас в этом жанре работает тот же «Камеди Клаб». Стендап-комедия или просто стендап означает, что к микрофону в некоем клубе выходят разные люди и начинают разговаривать со зрителями (с живой аудиторией) в интерактивном режиме.

Предполагается, что их шутки могут быть достаточно фривольными, допустимы даже грубые реплики в адрес публики – такие правила игры. Я и сам последние годы активно использую этот жанр, так как очень люблю разговаривать и обожаю, когда зал подключается ко мне и вступает со мной, ну, не в перебранку, конечно, но в такую жесткую полемику.

Умение «держать» зал и молниеносно реагировать на его реплики – одна из составляющих этого жанра. Но блистательный артист, не имеющий равных в своей юмористической нише, может тем не менее и не уметь импровизировать, вступать в диалог с залом. Тогда это уже не «stand-up comedy».

С другой стороны, я не могу, например, так «надевать маски» и менять образы, как это делал Аркадий Райкин. Но Райкин никогда не импровизировал со сцены, терпеть не мог отклонений от сценария, не вступал в полемику со зрителем – ни-ког-да! Это был знаменитый райкинский парадокс: все думали, что он обращается лично к кому-то, сидящему в зале, а Райкин всегда смотрел поверх голов.

Безусловно, какие-то видоизменения телевизионного юмора сегодня должны происходить. Но с моей стороны долго и серьезно рассуждать про телевизионный юмор было бы некорректно, я лишь скажу об одной программе, в которой сам принимал участие. Это «Аншлаг». Здесь я считаю, что любые попытки радикально видоизменять и модернизировать эту программу приведут (и привели) только к провалу. Старые поклонники «Аншлага» не примут нововведений, а фанаты «Камеди Клаб» никогда не придут им на смену. Телепрограммы не могут мимикрировать, они существуют в своем привычном виде, пока есть рейтинг и руководство канала считает возможным их существование. А потом они уходят из эфира, но все равно остаются как некая классика. И даже через десятки лет зрители будут помнить и эти программы, и участвовавших в них артистов.

В свое время был только «Аншлаг», и вот появился «Камеди Клаб». Да, это была свежая струя, молодые люди, новые шутки ниже пояса, все чудесно. Сейчас все уже, мне кажется, отшутили, и «Камеди Клаб» сейчас стал точно таким же, как «Аншлаг». Я считаю, что есть часть аудитории, которая привыкла к «Аншлагу» и не понимает, в чем смысл юмора в «Камеди Клаб», а есть часть аудитории, которая, наоборот, любит только юмор КВН. И мы их не помирим. Да и не надо! А есть люди, которые вообще настолько любят юмор, что могут через запятую смотреть юмор любой: кинокомедия, «Большая разница», «Аншлаг», «Кривое зеркало» – им все нравится. Я считаю, что право на существование имеет любой формат юмора, любой абсолютно.

Можно ли юмором объесться, так что уже невозможно будет смотреть? Наверное, да, если в течение короткого времени нахвататься юмора в разных его проявлениях. Ну, условно говоря, если в течение одного дня посмотреть несколько картин Вуди Аллена, Эльдара Рязанова, «Кривое зеркало» и «Аншлаг», наверное, можно свихнуться слегка.

Моя аудитория, мягко говоря, 30+. А ниже 30… Я, если честно, не понимаю шуток тех стендаперов, которые у них популярны, мне кажется, что они говорят на иностранном языке. А они не понимают моих шуток, и то, о чем я хочу рассказать, им неинтересно. Но нельзя же быть всеядным. Я могу насмешить и этих людей в течение какого-то времени, могу насмешить школьников, могу насмешить людей, которым нет еще десяти лет, могу насмешить своего сына, но это будет очень короткий успех. Мой формат рассчитан на людей постарше. Хотя на афише мы пишем «12+», потому что у меня территория без мата.

По сути, я – одиночка. Даже когда в течение нескольких лет достаточно регулярно принимал участие в съемках программы «Аншлаг», все равно не считал себя какой-то деталью или составной частью команды. Я приходил, принимал участие, и дальше наши пути расходились. В какой-то момент перестал участвовать в этих съемках, но от этого не стал плохо относиться и никогда не позволю себе как-то уничижительно отозваться о тех, кто создавал эту программу.

Что же касается того, как проще, то, наверное, сколько юмористов, столько и способов нахождения своего места. Есть и командные виды спорта, и есть индивидуальные. В юморе мне комфортнее одному, при этом я представляю себе, что могу сделать номер с каким-то другим артистом одноразово. Кстати говоря, у меня был опыт, я сделал очень симпатичный номер с Леной Воробей, но это не значит, что мы были привязаны к сделанному. Просто у нас получилось, это имело успех, и все на этом закончилось. Я бы с удовольствием, может быть, сделал еще номер с кем-либо из известных людей.

Есть пародии, а есть юмористические монологи. Я пародию по-прежнему очень люблю и ни в коем случае не открещиваюсь от этого жанра, но, получается, на сегодня мне ближе импровизационный юмор. Я уже не исполняю написанные заученные произведения. А работаю в таком жанре, который для себя назвал юмористическим караоке. Это не совсем стендап. Я втягиваю широкие народные массы в совместное творчество. Для меня кульминации успеха – это когда люди у меня и друг у друга начинает выхватывать микрофон, желая проявить себя. Не в телепередачах, разумеется. Это такой клубный формат, и он не рассчитан на аудиторию из тысяч человек. Это может быть сто – двести человек. Более камерный формат юмора, и именно он мне стал как-то ближе и дороже.

Я стараюсь задействовать аудиторию, и мне уже неинтересно просто рассказывать выученные монологи. Мне интересна импровизация.

Многие думают, что алкоголь помогает немного раскрепоститься, поймать кураж, но алкоголь в этом плане опасен тем, что ты начинаешь казаться себе абсолютно неотразимым, теряешь самокритичность, и кажется, что все, что ты говоришь, это смотрится гениально, а на самом деле это может быть совсем не так. Любой искусственный допинг тут неуместен, ведь юмор – это игра ума, и если тебе есть о чем порассуждать, если тебя что-то волнует, то ты должен сделать так, что это будет интересно и многим другим людям, а не только тебе. А если ты шутишь о том, что знаешь только ты и что твоей аудитории неизвестно, то тут никакой допинг не поможет.

Интересный факт: австралийские ученые пришли к выводу, что люди, которые работают в жанре «stand-up comedy», живут меньше, чем любые другие артисты эстрадного жанра. Эксперт Саймон Стюарт проанализировал данные нескольких групп артистов, где 200 работали в жанре stand-up (87 % мужчин), 114 были комедийными актерами (82,5 %), а 184 человека играли драматические роли (70,7 % представителей сильного пола). И в ходе исследования выяснилось, что stand-up артисты умирают в среднем в 67 лет, тогда как комедийные актеры живут немногим дольше (68,9 лет), а средний возраст смерти драматических актеров – 70,7 лет. Ученый связал такие данные с тем, что у комиков чаще фиксируются психотипические особенности, например маниакальное-депрессивные наклонности и другие шизофренические черты, и такое поведение в среде юмора даже поощряется. Также Стюарт отметил, что жизнь драматического актера более стабильная: нет ночных выступлений и бесконечных переездов с места на место. Вследствие этого юмористы более склонны к нездоровому образу жизни, который приводит к проблемам с сосудами, ожирению и даже диабету.

Я, честно говоря, сам никогда с такой статистикой не сталкивался. Возможно, если оперировать цифрами, то на ум сразу приходит Аркадий Исаакович Райкин, который ушел из жизни в 76 лет. Задорнову было всего 69 лет. Еще можно вспомнить ранний уход из жизни Яна Арлазорова и трагический уход Миши Евдокимова – наверное действительно получится грустная статистика. Но и примеров того, что артисты живут очень долго и даже выходят на сцену, когда им «за восемьдесят», – масса. Есть Чарли Чаплин – он прожил 88 лет. Или возьмите великого Владимира Михайловича Зельдина, которой в 101 год был действующим актером. Еще можно назвать Михаила Жванецкого – ему было 86 лет. Или вот пример: побывал тут на премьере нового фильма Вуди Аллена – это гениально! Человеку «под девяносто», но качество его фильмов не идет вниз, он себе этого не позволяет. Мне кажется, что и в юмористическом жанре человек может сохранять творческий тонус и долго продолжать оставаться лидером.

С другой стороны, возможно, что человек, который оперирует юмором, какими-то человеческими пороками, не совсем чистоплотными материями, настолько пропускает это через себя, через нервную систему, через сердце, что это укорачивает ему жизнь. Если это так, то это очень грустно, но, с другой стороны, – это добровольный выбор каждого из нас.

На мой взгляд, любой розыгрыш не должен быть жестоким. Он не должен унизить человека или повергнуть его в негативное состояние. Для меня розыгрыш – это нечто безобидное, нечто не зловредное и не унижающее человеческое достоинство.

Как нащупать эту грань? У каждого своя шкала измерения степени жестокости. Вот сейчас, например, очень популярны пранкеры, но я бы так не смог, настолько раздевать людей, вытаскивать грязное белье. Но это такое современное явление, а я могу разыграть лишь до определенных границ, чтобы человек купился на какой-то поворот, чтобы человек как-то отреагировал, а дальше я обязательно сам себя разоблачу. Как в романе «Мастер и Маргарита», когда от Воланда стали требовать сеанс разоблачения магии. Я – человек доброго юмора, и мне кажется, что может на какой-то короткой дистанции торжествовать злобный юмор, юмор ядовитый, но жизнь – это дистанция длинная…

Я, например, никогда не разыгрывал своих знакомых в «день дурака». На мой взгляд, это слишком формально. И, наверное, у меня даже не получатся постановочные розыгрыши, я не столь коварен и кровожаден для них. А вот разыграть приятеля чьим-нибудь голосом – это пожалуйста! К этому я всегда готов. Помнится, даже в школе и в институте я пренебрегал 1 апреля. Поскольку сейчас я профессиональный юморист, то имею полное право шутить и разыгрывать триста шестьдесят четыре дня в году, а вот в первый день апреля пусть люди от меня отдыхают.

У меня в жизни была масса каких-то забавных историй, связанных с друзьями. Например, в ранние 90-е годы на протяжении пяти лет удалось разыгрывать Льва Лещенко голосом Винокура.

И вот однажды Винокур лежал в военном госпитале в Берлине – попал на гастролях в аварию. Однако я об этом ничего не знал. Поэтому рассказал Лещенко, что приеду к нему, и мы поговорим о концерте. Лев Валерьянович меня не раскусил и все время твердил: «Володя, ты что?! Куда ты приедешь, тебе нельзя!» Короче, когда Лещенко все-таки догадался, он выпалил: «Мишка, злодей, это ты! Володя попал в страшную аварию в Германии, но, слава богу, остался жив. И я решил, что к нему в палату принесли радиотелефон (тогда мобильных еще не было) и он, не приходя в сознание, начал меня разыгрывать».

И смех и грех… Через несколько дней связался с Винокуром и поведал ему эту историю. После того как процитировал последнюю фразу Лещенко, тот произнес: «Ну, узнаю друга Лёвку».

Представляете, «не приходя в сознание, начал разыгрывать»! В этом есть глубокий философский смысл, вера в то, что неунывающий человек «выскочит» из самой сложной ситуации.

На розыгрыше был построен мой первый телевизионный эфир. Тот сюжет был построен на том, что будто бы Горбачев звонит в программу «Взгляд» и говорит что-то витиеватое: «Взгляды Горбачева расходятся со взглядами „Взгляда“, и эти взгляды необходимо скорректировать для того, чтобы выйти на разговор, иначе разговора не выйдет». При этом Александр Любимов гениально сыграл, изобразил, будто поверил, что это реальный генсек звонит. А в конце сюжета объявили: говорил юный пародист Грушевский.

Или вот еще был такой случай. Ранние 90-е годы, время президента Ельцина. В общем, меня подзуживал тогда один известный телеведущий, не буду называть его фамилию, и мне в итоге предложили на слабо, абсолютно бескорыстно, разыграть Олега Максимовича Попцова, тогдашнего руководителя канала «Россия». Была какая-то фактура, он якобы отказался снимать интервью с каким-то человеком. Причем тот, кто меня подзуживал, находился в этот момент в кабинете у этого руководителя, а до этого он все говорил: «Ну давай, проверим, на что ты способен в образе Ельцина?» На слабо он меня взял. Короче, он дал мне рабочий телефон Попцова, и я с домашнего набрал. «Здравствуйте, вас беспокоят из приемной Бориса Николаевича. Соедините с таким-то». Быстро соединили. Я говорю: «Я хотел высказать личное мнение». И совершенно спокойно, просто как в душевном разговоре, стал рассказывать, что типа я знаю, что вы приняли другое решение. Но мне кажется, что вы слишком много снимаете депутатов, понимаешь, Верховного Совета, всяких Хасбулатовых. Потом телеведущий мне рассказывал, что Попцов с первых слов вскочил, как будто он общался с реальным Ельциным. И он отрапортовал, что полностью согласен, что депутатов действительно слишком много. А я голосом Ельцина сказал: «Мне кажется, что достаточно было бы снять человека интересного…» То есть я разговаривал без всяких хохм, а просто абсолютно вжился в образ, и был такой солидный разговор. А он отрапортовал, что, да, к сожалению, его коллега, его подчиненный допустил ошибку, и ему будет сделан выговор.

Закончилось все тем, что после проведения развернутой беседы с «Борисом Николаевичем» он сказал тому самому телеведущему: «Срочно езжай, снимай все, давай». И тут он ему говорит:

– А вы знаете, с кем вы сейчас разговаривали?

– С Борисом Николаевичем.

– Вообще-то это был Грушевский.

– Талантливо, вот это да… Талантливо. Обалдеть, насколько убедительно.

И после этого меня еще больше стали звать на телевидение, надо отдать тем временам должное.

Если человек не может смеяться над собой, значит, он лишен самоиронии, и мне его жаль.

Говорят, что сейчас у нас время для шуток неподходящее. Для меня этот вопрос совсем несложный. Я всегда нахожу время для шуток и смеха. Вообще, это вопрос степени доброты – тем более что касается розыгрышей. Но сейчас пошла какая-то мода на трэш. Типичный пример: мордобой на церемонии вручения премии «Оскар». Для меня это чудовищно. Я-то привык, что «Оскар» – это мировая кинопремия. Где обсуждают, прокатят ли Леонардо Ди Каприо или, наконец-то, дадут ему положенную статуэтку. Я в развитии темы когда-то придумал шутку: чтобы Лео получил «Оскара», он должен сыграть темнокожего гея-еврея, сражающегося за свободу Палестины. Раньше обсуждали достоинства сценариев и игру актеров, а сейчас все обсуждают драку Уилла Смита на сцене. Кстати, это была довольно дешевая постановка: от настоящего удара там бы кровь пошла.

Мы живем во времена довольно тревожные. Но худшее, что мы могли бы сделать, – это замкнуться и перестать улыбаться. Уйти в тяжелую угрюмость. Я, поддерживая своих друзей, вольно или невольно все равно использую свой инструментарий. Чтобы психологический фон был спокойным.

Я не раз сталкивался с розыгрышами на грани и за гранью. Никогда не забуду юбилейный концерт Владимира Винокура в ГЦКЗ Россия. И вот какой-тот псевдошутник позвонил и сообщил о заложенной в зале бомбе. А в зале тогда были в том числе и высокие охраняемые лица. Конечно, появились сотрудники со служебными собаками. Мы за кулисами понимаем, что это все дурь какая-то, но проверить-то надо. Винокур тогда сказал, что выйдет и объявит, что был такой звонок, но волноваться не надо. Но я ему объяснил, что если он объявит про бомбу, то все решат, что это какая-то очередная реприза, посмеются и останутся ждать продолжения представления. Нашли компромисс. Вместо Винокура вышел Лещенко и своим проникновенным голосом начал говорить в том ключе, что, мол, «друзья, поймите нас правильно». А зал… смеялся и аплодировал. Только когда премьер-министра Виктора Черномырдина спецслужбы вывели из зала, все остальные послушно тоже стали покидать зал. Поверили только после вывода премьер-министра.

Или в Ростове молодой человек крикнул «аллах акбар!» и бросил в автобус сумку. Так он решил «пошутить». И такого «шутника» побили, а в сумке оказалась не взрывчатка, а плитка. Где грань для розыгрышей? По-моему, это просто дурацкий розыгрыш. Точнее, идиотизм. Или в наше время, когда грани размываются, уже все допустимо? Нет. Я думаю, что в Ростове это был, скорее всего, психически нездоровый человек.

По этому поводу вспомнил анекдот. Дело происходит на автобусной остановке. Автобус трогается, и пассажиры наблюдают, как какой-то мужик пытается его догнать. Не получается, скользко, он бежит и падает. Машет руками и что-то кричит. Кто-то приоткрывает окошко и кричит в ответ: «Мужчина, прекратите. Мы сейчас тут все описаемся от смеха!» А он им в ответ: «Вы сейчас обоср…есь – я водитель автобуса».

Вот это – добрый юмор, а то, что сделал придурок в Ростове, это либо расстройство психики, либо преступление.

Меня часто спрашивают, что нужно для того, чтобы хорошо пародировать голосом? Должна ли для этого быть каким-то особенным образом устроена глотка или нужно что-то со связками делать? Лично я ничего со связками не делаю, и как у меня там устроено, никогда не пытался изнутри в этом разобраться. Я людей чувствую. Если понимаю, что могу на этого человека сделать пародию, это значит, что я его изнутри понимаю, почему у него такой голос, почему он так говорит, почему он так строит фразы. Мне с ним понятно все.

Прежде всего нужно понять, как человек мыслит. Я не могу механически повторить голос. От того, что я буду какую-нибудь магнитофонную запись слушать тысячу раз, у меня из-за этого не появится голос этого человека. А вот от того, как я поймаю его на каком-то рассуждении, на ходе его мысли, – от этого все и рождается.

Я интуитивно выбираю, кого пародировать. А дальше – уже техника. То есть, условно говоря, какой-то диапазон, потому что считать, что я могу все голоса поймать, это слишком самонадеянно. У меня низкий баритон. На грани перехода в бас, поэтому какие-то голоса мне просто недоступны. А пародия должна легко и естественно рождаться, не натужно, зрители не должны слышать какой-то скрежет несмазанного механизма.

Я очень хорошо помню момент, когда вдруг понял, что Горбачев – это мой персонаж. Перестройка, наверное, 86-й или 87-й год, у него была пресс-конференция, и я в какой-то момент не только словил его голос, но сделал это с опережением. Ему задают вопрос, а я с опережением отвечаю его голосом, и он за мной почему-то повторяет. Не подумайте, что я сейчас говорю постановочно, просто в один момент вдруг понял, что с этим можно работать.

Плюс, конечно, некоторые политики сами очень помогают пародистам, потому что они настолько яркие и у них есть речевая характерность, которую можно схватить. И это произошло с наступлением эпохи публичной политики, которая, кстати, сейчас немножко отошла. Вот ушел Виктор Степанович Черномырдин – и ушла эра политиков, которые любили публично спорить, входили в публичные политические схватки. Может быть, на время. Сейчас более технократически большая политика делается, в основном непублично. И поэтому, мне кажется, мощных харизматических персонажей стало меньше. В каком-то смысле это и хорошо. Но, я думаю, потом будет новая волна, и в политике снова появятся яркие, самобытные персонажи.

А технология у пародиста такая. Я, например, должен почувствовать, что могу в образе этого человека импровизировать, а не исполнять какой-то написанный (неважно, мною или профессиональным автором) текст. Нужно представить себе, что данный человек сидит сейчас на моем месте перед микрофоном и отвечает на вопросы. Если я так этого человека буду чувствовать, то мне будет не стыдно выносить на публичное обозрение свою пародию.

Первым «запустить кого-то в жизнь» – всегда большая удача. Большая удача, когда ты «подхватываешь» человека, который еще не растиражирован в пародиях. Пока не могу предсказание сделать, нет у меня пока ощущения того, какой человек станет новой звездой пародии. Но точно знаю – пародия мне нужна просто потому, что я люблю этот жанр, и мне кажется, что это очень хорошая игра. Пока что не собираюсь куда-то в сундук складывать свои пародии, но я за последние несколько лет точно совершил дрейф от традиционного классического юмора к несколько иному формату. Я сейчас практически всегда выступаю в жанре, который называется «stand-up comedy». Для меня это прежде всего импровизационное общение с аудиторией. Может быть, это временно, может быть, мне потом опять захочется делать какие-то номера. Но все равно я не вернусь в то состояние, в котором был в 90-е или в начале 2000-х.

А что же пародия в чистом виде? Я к этому легко отношусь. Значит, в моем случае, было два момента. Первое: меня по-настоящему пародия захватила в 1974 году, когда я услышал по телевизору выступление Хазанова, как он говорил голосом Озерова. Почему это совпало? Потому что я уже увлекался хоккеем, а там была битва с канадцами, мои кумиры, там Третьяк, там Харламов, и я услышал пародию на близкую мне тему. Я, услышав один раз по телеку, запомнил ее от первого до последнего слова. А в пионерском лагере я случайно был выбран от нашего отряда артистом для участия в самодеятельности. Просто на меня пальцем ткнули. Я не знал, что запомнил это выступление, просто суперстечение обстоятельств. В общем, вышел на сцену. Я думаю, что я совершенно не умел подражать интонации Николая Николаевича Озерова, просто доклад прочитал, дико волнуясь и роняя микрофон. Оттарабанил все от первого до последнего слова, и стал героем пионерского лагеря. Со мной все стремились дружить, старшие ребята меня защищали, никто не смел меня обидеть. Я был звездой. Но это было неосознанное действо. Я ничего толком не понимал, просто болтал заученный текст. Прошли годы. И уже в восьмом или девятом классе школы я впервые сделал осознанную пародию, потому что у нас был новогодний капустник, наш класс его готовил, и, наверное, мои одноклассники и одноклассницы уже знали, что я голосом учителя физики очень похоже говорю. Это уже была, наверное, первая осознанная пародия. Сколько мне было лет? Тринадцать-четырнадцать лет. И это, наверное, было ощущение того, что я приблизился к первой самостоятельной пародии.

Может быть, это случайно получилось. Но у учителя физики была фишка. У него были краски, были какие-то примочечки, как говорится. И еще такой герой, Виктор Адамович, прямо готовый образ. И это было, как я теперь понимаю, обречено на успех. Это был триумф, и, кстати, сам Виктор Адамович стал моим поклонником, признал успех пародии на самого себя, а это очень важно, потому что чаще всего герои пародий категорически не принимают, отторгают и даже обижаются. Вот, например, Ян Арлазоров на меня сильно обижался – до ругани, до просто отношения в клочья. А тогда это было очень важно, потому что это был мой первый самостоятельный опыт. Виктор Адамович принял это, вся школа приняла, даже директор принял. И это сразу сделало меня успешным в масштабах школы. Успех поселил в меня нельзя сказать, что иллюзию, потому что все же получилось, но такое эфемерное ощущение, что я могу стать артистом. Но это было не настолько, чтобы я мог думать, что после школы буду поступать куда-то в театральное училище.

Да, для пародирования нужен слух. Нужно себя слышать. Когда ты думаешь, что говоришь чьим-то голосом, ты должен самокритично к себе прислушиваться. А дальше, я думаю, уже есть даже момент какой-то технологии, потому что я знаю людей с идеальным музыкальным слухом, которые после бесконечного прослушивания, повторения, благодаря зеркальному копированию добивались определенной точности.

А вот если у человека нет никакой фишки ни в словах, ни в поведении – будет бездарная пародия.

Если у артиста есть слух, он пародию сделает. Приведу такой пример. Это был, наверное, 90-й год. Я участвовал в концерте в каком-то футбольном матче в манеже. Была зима, и в закрытом зале команды в межсезонье играли товарищеский турнир. А в перерывах, чтобы публику не терять, выступали артисты. Я выступал с номером «Политический футбол». Прошло просто на ура. А болельщики – это очень своеобразная аудитория: грубая, брутальная, наглая, немножко жлобская, будем так говорить. В общем, я с этой пародией на ура, просто свой в доску, и как бы про футбол, а я в футболе отлично разбираюсь, нашел к ним подход, и они меня овациями встретили. А после моего выступления вышел тогда начинающий певец Сергей Пенкин в ярком этом своем наряде. И он просто «не зашел». Он вышел, а зрители ему: «Да пошел ты!» Жуть… Просто прогоняют со сцены. И вот я в гримерке увидел плачущего Сергея. Сидит, просто горько рыдает. «Вот, козлы… Я же для них пою».

И я ему сказал:

– Сереж, давай так. Ты после меня выступаешь, и ты слышал, что они меня на ура принимают. А ты выйди и скажи: «А я не хуже Грушевского могу пародию показать».

– Как? Я никогда в жизни этого не делал.

– Прекрати, с твоим тембром, берешь и изображаешь Людмилу Зыкину. Спой «Оренбургский пуховый платок».

И он прямо в гримерке запел. Он понял задание и запел с интонацией Зыкиной, очень точно, с первого раза. И что вы думаете? Уже следующее выступление, а матчи шли подряд, тайм сыграли – и нам надо выступать. Зрители те же самые. И он выходит и, не давая им опомниться, говорит: «А я не хуже Грушевского сейчас вам покажу пародию». И спел, и они заревели от восторга. Потом уже его «Филингс» на ура прошел. Я понял по его вокальному диапазону, что для него это три копейки – показать интонацию певицы. Так что пародия – это и технология тоже.

Другое дело, что для меня пародия – это еще объем, это что-то личное. Неважно, Лещенко или Николай Николаевич Озеров. Или Николай Николаевич Дроздов. Когда ты с человеком общаешься, когда ты его видишь в поведении, даже иногда в быту, в ресторане, ты начинаешь его чувствовать, ты знаешь, что он должен сказать, какие фразы органичны для него, а какие чужеродны. Это очень важно!

Кстати, у меня тоже были музыкальные пародии. И в группе «Зигзаг», в которой я начинал, были преимущественно музыкальные пародии. Но я не идеально пою, у меня не идеальный музыкальный слух. Да, я музицирую, часто могу ошибаться или вообще соврать… Я могу простую музыкальную пародию сделать, но оперного певца я точно пародировать не буду, потому что я обязательно облажаюсь. Для меня важно не просто сымитировать голос. Текст нужен обязательно!

Вот, например, Лепса очень трудно пародировать. Для этого надо обладать силой голоса. Он ярок. Потому что если ты будешь пародировать Лепса и, условно говоря, фальшиво петь, то это будет жалкое зрелище. И текст! Пародия должна быть остроумной, узнаваемой по тексту. Я не воспринимаю пародии из серии: как бы Григорий Лепс спел прогноз погоды. Это неинтересно.

Раньше было много корпоративов, концертов, гастролей. «Заказники» всякие – этот термин был еще в советские времена. Были концерты афишные, а были заказные. И в праздники было до десяти выступлений в день. К концу я уже не понимал, где нахожусь. Приезжал в какое-то подмосковное НИИ, и мне казалось, что утром я уже здесь был. На 1 мая, 23 февраля, Новый год предприятия считали делом чести пригласить к себе артистов. Сейчас времена изменились, и такого количества выступлений нет ни у кого. И из нашего цеха человек пять назову, у которых ну очень много гастрольных поездок…

Дело тут не в переизбытке сатиры и юмора на всех телеканалах. Просто и в том же шоу-бизнесе активно гастролирующих исполнителей от силы человек двадцать. Лепс, Киркоров, Стас Михайлов – они собирают залы. Остальные поют по ночным клубам. Я и сам сегодня в большей степени шоумен-ведущий, нежели активно гастролирующий артист. Былые навыки не утрачены, выхожу в доме культуры в сборном концерте с каким-то номером. Могу насмешить и на стадионе, и на площади. Но мне больше нравятся камерные форматы – клубы. Мне комфортно, когда публика может выпивать.

Но при этом даже если ты делаешь музыкальную пародию, то, повторюсь еще раз, надо обязательно придумать литературную основу, текст, то, о чем ты шутишь. Вот Пенкин тогда просто спел. Но ему надо было завоевать публику. Он не пародировал, скорее это была имитация. Это была точная копия. А пародия – это… Как у Сан Саныча Иванова. Элемент литературной пародии в каждой пародии обязательно должен присутствовать. В любом случае. Даже если я пародировал Горбачева или Ельцина, это была литературная пародия. Ведь одно дело, когда ты повторяешь кого-то слово в слово, а другое – если ты делаешь пародию, ты должен препарировать его речь, манеру речи, построение фраз.

Меня часто просят: «Миш, спародируй кого-нибудь». У меня не бывает выходных. Сказать: «Слушайте, включайте телевизор, смотрите ролики в интернете. Там все мои пародии?» – я не умею так говорить. Для этого надо изображать сильно уставшего от жизни человека v типа бремя узнаваемости угнетает. Представьте такую ситуацию: незнакомый человек – инспектор ГИБДД. Он тебя остановил, может, у него есть к тебе какие-то претензии. Понятно, что ты не ехал по встречной полосе. Допустим, какой-то твой маневр не вписался в строгие рамки правил. Он к тебе подходит и говорит: «О! Вы же Михаил Грушевский? А можете сказать что-то голосом Винокура?» А ты: «Знаете что? Посмотрите в интернете, я лучше штраф заплачу». Это я смоделировал очень искусственную ситуацию. Если друзья или малознакомые люди просят меня как-то подкрепить то, что они меня узнали, просят рассмешить их, я только радуюсь. Хотя мне уже шестьдесят лет.

Также часто спрашивают, как долго живет номер, который я делаю? Вот в цирке, например, циркачи могут сделать один номер и катать его всю жизнь. И в юморе бывают номера, которые работают всю жизнь, а есть номера, которые и года могут не просуществовать. Если бы кто-то попытался построить какой-то номер, условно говоря, на ситуации, которую уже отыгрывали, месяц бы жила шутка или какая-то сценка, а потом бы уже вызывала просто напряг. Все, тема неактуальна.

Был такой артист – Юрий Алексеевич Григорьев. Он много-много лет показывал радиоприемник. Это была знаменитая миниатюра, в которой он воспроизводил все звуки и голоса, звучащие из транзистора. Он демонстрировал калейдоскоп различных голосов и программ: новости, реклама, интервью, песни, шумы. И это был блистательный артист! Но он не пародист, он – звукоимитатор. Григорьев 45 лет показывал один и тот же номер, но делал это гениально. Это просто был самый раскрученный из его номеров. А он много чего делал, и делал это на таком же высочайшем уровне. Это был мегапрофессиональный человек. Но это так же, как цирковой клоун, например, который примерно одно и то же делает. А профессиональный водитель, а шофер-дальнобойщик? Но Григорьев это делал виртуозно, и ему не надо было иметь миллион номеров. Но сказать, что это был артист одного-единственного номера… Извините. Если так рассуждать, то и Владимир Познер, например, из одной программы в другую садится напротив своего гостя. Я обожаю Познера и считаю, что он один из лучших собеседников в стране. Владимир делает это гениально. И пусть он это делает десятилетиями. Просто есть люди, которые умеют великолепно общаться в телевизионном кадре.

И еще один важный момент: нужно ли спрашивать разрешения у людей, которых пародируешь? Конечно, нет. Никогда ни у кого не спрашивал разрешения. Боюсь, если я начну это делать, то мне просто некого будет пародировать, добровольцев не найдется. Ну, конечно, кроме Жириновского. А в основном реакция на мои пародии или нейтральная, или болезненная. Такая вот специфика работы…

Замечательный имеется у меня друг, мой тезка, Михаил Захарович Шуфутинский. Мы с ним познакомились в начале 1992 года. Происходило это в Северной Америке. Я там оказался вместе с Лещенко и Добрыниным – у них были гастроли. И на одном из концертов я познакомился с двумя звездами, которые тогда еще были звездами, как было принято это называть, русской эмиграции – с Любой Успенской и Мишей Шуфутинским. И с Шуфутинским мы как-то сразу подружились, просто мгновенно. Но сначала была довольно занятная история. Лещенко и Добрынин представили меня Шуфутинскому, который понятия не имел, кто я. Он жил жизнью русскоязычной Америки, был там популярен – так же, как Вилли Токарев, как Люба Успенская, как и другие герои. И вот Добрынин, кажется, говорит Шуфутинскому: «Мишка, твой тезка замечательно делает пародии, прекрасно показывает Ельцина, Горбачева показал первым». В общем, он начал меня рекламировать, а потом говорит мне: «Покажи, покажи ему». Я начал разными голосами что-то демонстрировать и смотрю, реакция у Шуфутинского – сдержанная неловкость. И он сказал:

– Если честно, мы здесь их не слышим, потому что, если даже они выступают, идет перевод, поэтому я понятия не имею, ни как Ельцин говорит, ни как Горбачев.

Прошло меньше месяца, и у Шуфутинского случились первые гастроли уже здесь, в России. И мы в Москве на каком-то концерте с ним снова встретились. Он меня буквально схватил и начал трясти:

– Потрясающе, я тут на днях слушал и Горбачева, и Ельцина, они точно, как ты, говорят.

Именно так сказал. И мы, конечно, очень с ним сдружились. Шуфутинский, на мой взгляд, – это уникальный человек, потому что он впитал в себя, как мне кажется, лучшие черты и качества, свойственные нашим людям, нашей советской-российской ментальности, и какие-то достойные качества, свойственные американцам. И он, может быть, сам того не подозревая, смог это совместить. Обычно же мы противопоставляем. У Задорнова, например, была серия сатирических номеров, посвященных противопоставлению ментальности нашей и американской. В этом плане Шуфутинский, я бы сказал так, как бывают автомобили с гибридными двигателями, да не обидится на меня мой друг, вот так у него абсолютно гибридная ментальность. Он, с одной стороны, обладает чертами, очень присущими американцам в их хороших проявлениях, и так же, конечно, у него абсолютно наша ментальность. Мне очень приятно сейчас видеть, что Шуфутинский сделал для себя принципиальнейший выбор. Он уже, насколько я знаю, давно не бывал в Америке, называет себя репатриантом.

Благодаря Шуфутинскому мы стали свидетелями нового явления и нового неофициального праздника, знаменитый Шуфутинов день. Я уже в течение лет, наверное, семи наблюдаю, что в преддверии 3 сентября все начинают друг другу рассылать в мессенджерах всевозможные, как сейчас говорят, мемы, посвященные этой культовой песне. Начинается приготовление к переворачиванию календаря. Даже авторы этой песни Игорь Крутой и Игорь Николаев говорили, что они абсолютно рядовую песню написали, совершенно о таком не думали.

«Я календарь переверну / И снова третье сентября…»

3 сентября – это же просто некая дата, я думаю, просто в размер строчки хорошо вписалась. Это не какой-то там особый эксклюзивный день. Просто любовная песня о том, что «ведь было все у нас всерьез» еще 2-го сентября, а 3-го не всерьез стало. Причем Игорь Николаев рассказывал, что исполнял иногда эту песню, и это была абсолютно проходная вещь. А вот Шуфутинский своей фактурой, своей энергетикой, своей харизмой, каким-то, может быть, своим бэкграундом привнес в это некую культовость. И теперь эта песня является национальным праздником, и 3 сентября у Шуфутинского несколько лет кряду уже идут сольные концерты в Кремлевском Дворце. И когда кто-то в разговоре произносит слово «календарь», тут же собеседник говорит: «Не забудь перевернуть». А если сентябрь, то обязательно вспоминают именно 3 сентября.

На мой взгляд, это просто уникальное достижение. Таких культовых песен было не так много в истории советско-российской эстрады. Скажем, как песня «Соловьиная роща» для Льва Лещенко. Я не буду все-таки ставить рядом «День Победы» – это отдельное явление, эта песня еще и исторически значимая. А вот песни просто лирического свойства – их не так много таких, которые стали визитной карточкой или тем более породили дополнительный праздничный день. Люди же отмечают 3 сентября, не знаю, как-то по-особенному переворачивают они в этот день календари…

Я счастлив, что Михаил Шуфутинский в 1992 году вошел, можно сказать, в мою жизнь в качестве друга, и мне кажется, это уникальное явление на нашей сцене, на нашей эстраде.

Как принято говорить, своими корнями наша дружба уходит в ХХ век. Молодежная редакция, первый мой эфир программы «Взгляд», Дибров уже там… У Димы выходила программа «Монтаж» – такая была оригинальная авторская программа в недрах авторского телевидения… Но это было просто знакомство. Я не могу сказать, что мы с ним подружились в конце 80-х, и даже не могу сказать, что мы с ним подружились в 90-е. В 90-е годы мы с ним периодически и довольно часто встречались на разных территориях, площадках – преимущественно на телевидении. Я несколько раз бывал на его программах, и на «Антропологии» был.

Из 90-х, пожалуй, такой эпизод расскажу. У меня только-только появилась первая машина, а на Олимпийском проспекте был какой-то клуб, и я туда заехал поздним вечером, встретил там Диброва в какой-то большой компании. Мы провели вечер вместе за столом, общались, и мы вроде бы должны были расставаться поздней-поздней ночью. И вдруг Дибров мне говорит:

– А хочешь, я покажу тебе Москву, которую ты не знаешь?

Ну, и до семи утра он мне показывал эту Москву, и это было феноменально. Человек, родившийся в Ростове… Но Дима – энциклопедически образованный человек. Я сейчас сомневаюсь, что есть хоть какая-то сфера бытия, о которой он не имел бы глубочайших познаний и представлений.

Та ночная экскурсия совершенно меня потрясла. Он мне показывал какой-то тупиковый путь у трех вокзалов, где стоял карликовый Ленин. Что называется, метр с кепкой. Откуда? Что за фигура? Почему она там в тупике стояла? Он мне показывал в районе Старого Арбата дом с барельефами в виде карикатур на русских классиков. Толстой, Пушкин… Реальные карикатуры. Дима мне показывал Москву, о которой я даже не догадывался, и это было так увлекательно.

Я думаю, настоящая объемная дружба с Дибровым берет свое полноценное начало уже в XXI веке, а точнее – скорее уже в ранние 2010-е годы. И, конечно, должен сказать, ключевым моментом появления этой дружбы стало появление в моей жизни Евгении, потому что все-таки семейная дружба – это иное измерение.

В прежней своей ипостаси как-то все было очень близко, мы все так больше и больше сходились с Димой по очень многим моментам в жизни, но, наверное, именно с появлением Жени эта дружба приобрела новый масштаб. Сейчас уже этой дружбе более 35 лет, и в своем новейшем измерении, в своей новейшей истории она стала по-настоящему полноценной, объемной, развернутой.

Я принимал участие во многих значимых событиях в жизни Димы и Полины, его жены. Я очень хорошо помню моменты появления их детей, их первенца Саши, старшего, которому уже пятнадцать лет.

Но самое, конечно, эпохальное и символическое совпадение произошло в 2015 году, ибо у Марка Аркадьевича Курцера в клинике «Мать и дитя» в Лапино 21 мая появился на свет Михаил Михайлович Грушевский, и выписывался он 27-го числа, так положено (они там какое-то количество дней наблюдают и мамочку свежеиспеченную, и малыша новорожденного держат под наблюдением). И вот 27 мая, в тот день, когда нам было сказано, что все, выметайтесь, уезжайте восвояси, я приехал за женой и малюсеньким Мишуткой. И в этот же день родился третий мальчик в семье Димы и Полины – Илья Дмитриевич Дибров. Надо было это видеть. Дело в том, что в этот момент Диму снимала какая-то телевизионная группа, и он, стоя у люлечки с новорожденным Мишуткой, начал свою грандиозную речь. Дима всегда говорит грандиозно. И вот в тот момент, когда он рассуждал о том, какое событие произошло в семье Грушевских и как это отразится на судьбах всего человечества, раздался звонок, и я услышал голос Полины: «Пулей ко мне, я уже рожаю». И, оборвав себя на полуслове (может быть, это был первый и последний раз в жизни, когда Дибров не договорил), а причем он стоял с букетом цветов для Женечки, он убежал с этим букетом, и потом мы очень долго смеялись, что он должен с процентами теперь эти цветы вернуть.

У меня потом родилась шутка, что по законам эстрады мы все были на разогреве у Диброва. Так что теперь у нас еще семейно-отцовская дружба. И дети проводят время вместе, потому что у нас совместные праздники, и Дибровы к нам с детьми приезжают, и мы с Мишкой приезжаем к Дибровым, когда они свои детские праздники проводят. Так что, наверное, это на сегодня мой самый старинный друг. И несмотря на то, что у этой дружбы отрезочки были разные, но, пожалуй, идет все по нарастающей. Я думаю, еще лет 35 – и мы уже станем родственниками абсолютно полноправными.

Это удивительно, но сейчас пропали анекдоты про Вовочку. Еще в 2000 году, как только Путин стал президентом, появился анекдот о том, что анекдоты про Вовочку отныне считаются политическими. И все же анекдоты про Вовочку пропали потому же, почему пропали анекдоты про Василия Ивановича, про Штирлица. Просто категория ушла. Ушли анекдоты про «новых русских». Когда кто-то в компании начинает при мне рассказывать анекдоты, что «новые русские» что-то там в Куршавеле, я так сильно напрягаюсь, потому что это определение осталось в 90-х годах. В анекдотах важна точность. Может быть, категория некоего хулиганистого ребенка актуальна вечна, это наверняка так, но вот это определение, понятие, весовая категория под названием «Вовочка» осталась в нашей юности.

Про кого сейчас анекдоты сочиняют? Я сейчас освежу ситуацию. Ну разве можно в этот анекдот добавить слово «Вовочка»? Просто вот такой анекдот: «Жили у отца три сына, а свои квартиры сдавали». Вот это на злобу дня.

Или, например, такая красивая история: «Сидели на крыше дома две девочки, одна девочка добрая, а другая злая, и плевали вниз на прохожих. Добрая девочка попала в прохожих четырнадцать раз, а злая – только двенадцать раз, потому что добро всегда побеждает зло».

И с какого бока тут Вовочка? Поэтому не надо искусственно притягивать полюбившихся нам когда-то героев, персонажей классических анекдотов, к сегодняшним. Ну глупо, если сегодня вдруг появится анекдот, что идет Штирлиц по Тверской, проходит мимо мэрии и удивляется, почему там нет Лужкова. Нельзя юмор за уши притягивать.

На самом деле, анекдотов меньше не становится. Вот политических анекдотов, пожалуй, стало несколько меньше, но и то нет-нет да что-то такое появится. Кстати говоря, вот был же такой анекдот, что на дворе 2042 год, Путин звонит Медведеву и говорит: «Дим, не помнишь, кто из нас президентом сейчас работает?»

По-моему, это процесс нон-стоп. Те или иные события подхлестывают появление анекдотов. Ну, скажем, в свое время избрание президентом Соединенных Штатов Америки Обамы подхлестнуло некоторую порцию анекдотов про эту ситуацию, непривычную даже для Америки. Симпатичный был анекдот: «Как теперь следует американский Белый дом называть? Барак Обамы». Это – естественный ход. Анекдот ведь – это нечто очень органичное.

Есть мнение, что сейчас стало меньше политических анекдотов в принципе. Даже то, что всю жизнь можно было рассказывать на кухне, и рассказывали, сейчас как-то не рассказывается. Я так не думаю. Может быть, вообще мы стали менее плотно общаться. Анекдоты очень хорошо раскручиваются в такой расслабленной компании, где они идут по кругу. Из практики нашего дружественного общения ушла, например, такая очень узнаваемая картина, когда, допустим, одна гитара в большой компании ходила по кругу. Не одна звезда вечера, человек, который бесконечно поет песню за песней, а вот это: теперь ты, теперь я, перебросили гитару на другой конец стола. Это сейчас, мне кажется, редко где встретишь.

Кстати, я не люблю караоке. Мне кажется, это мертвый формат пения. И не только оттого, что появляется человек, который очень любит петь, но не умеет, а потому, что там абсолютно оторванная от смысла и содержания песня-картинка, какой-то такой аккомпанемент с приветом от мертвечины, и вроде как, с одной стороны, людям приятно, они поют, а жизни в этом нет. Может быть, я какой-то старомодный человек и ностальгирую по живому музицированию. Так же и анекдоты. Если подберется компания, где нет такого одного рассказчика, а все остальные только уши раскинули, а есть волнообразный такой процесс – один начал, другой подхватил – вот это в тему.

Когда я веду корпоративы, то всегда предполагаю, что в большой компании людей всегда есть пятерочка завзятых рассказчиков. Единственное, что среди них попадается очень интересная категория – это люди, которые говорят: да, я знаю много анекдотов, но они все неприличные. Меня это очень напрягает. Я не понимаю. Вообще понятие о приличии и пошлости исходит не из терминов, которые звучат в анекдоте, а из тонкости и умности самого анекдота. Если умный анекдот требует крепкого словца, то это не пошло и это не будет резать слух никому. А если анекдот тупой, то и без матерных слов он напрягает.

А вообще анекдоты рождаются про тех людей, которые входят в повседневную жизнь каждого из нас.

Еще есть отдельные люди, которые умеют ловко использовать анекдоты и шутки в качестве своего «оружия» для манипулирования людьми. Например, известный ведущий программы «Места встречи» Андрей Норкин часто радует публику своими колкими замечаниями и забавными анекдотами. Таким образом ему удается разрядить обстановку в аудитории и перевести с одной темы на другую. Для полного контроля над студией он очень правильно подбирает момент, в который шутка получается весьма уместна. В этом плане, я считаю, Андрей ловко использует юмористическое оружие.

Лично мне нравится такой очень хороший, но жестоковатый анекдот: «Проливные дожди идут уже две недели, и у моей жены началась жуткая депрессия. Она целыми днями стоит и смотрит в окно. Если эти дожди продолжатся, надо будет пустить ее обратно в дом».

Или вот такой: «Когда знаменитый хирург Склифосовский ушел на пенсию, он устроился в синагогу делать обрезание. И после этого никто уже не рисковал ему говорить: „Короче, Склифосовский!“»

Кстати говоря, знаете, как нажить себе врага? Человек хочет рассказать анекдот, а ты сразу: «А, я знаю, это когда он из командировки вернулся…» Все, враг на всю жизнь. Ты выслушай анекдот и хохотни в конце, ни в коем случае не сиди с кислой рожей, не говори, что ты его знаешь, не пали концовку. Если человек в компании рассказывает анекдот, ты не имеешь права обламывать ему успех.

Есть такое мнение, что с закрытием проекта «Куклы» умерла эпоха политического юмора и сатиры. Да, сейчас эта разновидность юмора на некотором спаде. Можно долго говорить о причине, почему сейчас нет такой бескомпромиссной, жесткой, хлесткой, сочной политической борьбы, которая была характерна для 90-х годов. Она, кстати, стала характерной еще в конце 80-х, в период Михаила Сергеевича Горбачева и его перестройки.

Так получилось, что я первым сделал пародию на Горбачева. Но не важно, первым или тысяча первым, важно, что тогда это было востребовано, конъюнктурно, вызывало большой резонанс. Было несколько ярких героев, которых я также пародировал, и пародии на них также были успешными. 90-е годы вообще стали символом эпохи. Люди знали, что происходит, какие фигуры, где и как, что сказал Жириновский, как ситуацию прокомментировал тогдашний президент России Борис Николаевич Ельцин. Были фигуры! Их уже нет в живых. Ушел из жизни яркий персонаж тех лет Александр Лебедь – генерал, человек, говоривший афоризмами. «Генерал-демократ – это такой же нонсенс, как еврей-оленевод!» Некоторые полагают, что это просто какой-то фольклор, а это все было в устах данного конкретного, весьма популярного и востребованного в 90-е годы политического деятеля. В начале 90-х был такой герой, как Руслан Хасбулатов, который тоже яркими, саркастическими, иногда достаточно злыми характеристиками говорил. Чего стоит его фраза, сказанная в адрес бывшего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер! Он сказал: «Я не знаю, нужно ли прислушиваться-то к заезжей бабёшке?» Это словосочетание «заезжая бабёшка» вошло в народ. Или возьмите Виктора Степановича Черномырдина. Он предвосхищал. Ведь это ему принадлежит фраза: «Украинцы такие же нормальные люди, как и мы, просто украинцы».

Или, например, такая: «Зачем нам куда-то вступать? Нам не надо никуда вступать! Мы обычно уж если начнем куда-то вступать, так обязательно куда-нибудь и наступим!»

Или такая: «Прогнозирование – вещь сложная, особенно когда речь идет о будущем». Это же просто гениально!

Есть классика. Мне кажется, если бережно относиться к такому человеческому наследию, то не потеряются фигуры. У нас история такая, что когда закончилась эпоха Хрущёва и наступила эпоха Брежнева, то все, что было связано с Хрущёвым, его личностью, в том числе его довольно странный поступок с постукиванием башмаком, былo покрытo тайной в эпоху Леонида Ильича Брежнева, как будто не было человека по фамилии Хрущёв. Благодаря таким политическим пародиям, посвященным ушедшим эпохам, можно это сохранять в памяти. Иначе образуется провал.

Вы попробуйте спросить 20–25-летнюю девушку или молодого человека о том, какая настоящая фамилия Ленина. Может возникнуть неловкая пауза…

Ветерана российской политики Владимира Жириновского не стало в 2022 году. И это очень печально, ибо лидер партии ЛДПР, наверное, установил мировой рекорд по продолжительности существования в качестве объекта пародий. Его образу и манере политических заявлений подражают с 1991 года, когда он впервые баллотировался в президенты.

С 90-х годов эффект от политического юмора сильно изменился – тогда пародии считались «индикатором популярности». Не могу сказать, что политики как-то активно лоббировали свои кандидатуры, например, в программу «Куклы». Виктор Степанович Черномырдин приезжал со своим и другими героями этой программы знакомиться. Было очень смешно. Могу сказать, что несколько достаточно серьезных политиков мне говорили в полушутку, что мы должны тебе доплачивать за пародии на нас.

Конечно, все пародисты так или иначе сталкиваются либо с благожелательной реакцией на свое творчество, либо наоборот. Но популярные люди привыкают к тому, что они становятся объектами пародий. Вот Владимир Вольфович не только благожелательно воспринимал, но даже комментировал мои пародии, срывая бешеные аплодисменты зала. При этом он имел даже больший успех, чем я сам, пародируя его.

Я его знал в публичном пространстве. Мы общались и на концертах, и на ТВ. Владимир Вольфович был поклонником творчества моего друга Михаил Захаровича Шуфутинского, который, как и Жириновский, родился в апреле, но 13-го числа. Они почти ровесники. Вольфович приходил на день рождения к Шуфутинскому. Он вел себя неформально, проводил по несколько часов. Он не только поздравлял развернутым тостом, но и сам пел. Да, весьма своеобразно, никогда не попадал в тональность, но держался до победного конца. Пока музыканты не начинали аккомпанировать в той неправильной тональности, в которой Жириновский хотел петь.

Он делал ровно то, что считал нужным. И ему было глубоко нас…ть, как это воспринимает прогрессивное человечество. В том числе наши либеральные представители, эти «светлоликие». В политике таких обычно называют тефлоновыми – людей, которые не считаются с издержками. Но к нему простецкое определение «тефлоновый» точно не подойдет.

Я начал его пародировать году в 1991-м. Как только он принял участие в президентских выборах еще РСФСР, где триумфально победил Ельцин. Тогда я и взялся его пародировать. Потом пошло-поехало. И он тоже отыгрывал.

К пародиям на самого себя он гениально относился. И я же был не единственным пародистом. Мы с Сергеем Безруковым озвучивали его в программе «Куклы».

На одной сцене с Жириновским я был не один раз. Он очень любил выходить на сцену и фактор пародии использовал неоднократно. Для него не было проблемой, что его передразнивают, пародируют. Он был идеальным объектом пародий. Как сказал мне один известный политик из 90-х: Вольфович должен тебе приплачивать. Но это мы, юмористы, должны были приплачивать ему.

Жириновский умер, но люди до сих пор ностальгируют. Не хватает этого яркого человека. Я до сих пор цитирую его хиты. И люди до сих пор поражаются. У него была удивительная способность разрядить обстановку.

Впрочем, иногда он и нагнетал. Да, были скандалы, драки, провокации. Оскорбления мог позволить себе. Но часто и разряжал обстановку, как на президентском Совете по культуре, когда он начал про Муму рассказывать, про Тургенева и про то, что собачка не может быть героем. Да еще дворник глухонемой, ну идиоты! Я видел, что Путин уже чуть не плачет от смеха. Или когда в Госдуме шли дебаты, острая полемика, была напряженная обстановка, а Жириновский выходит на трибуну и говорит: «Чей чай? Зюганова? Немедленно заменить!» В думском зале истерика. Или знаменитая его реплика: «Пора перекусить. Дайте ЛДПР черную икру, а коммунистам – красную!»

Сыграть Жириновского в кино мог бы только очень пластичный человек, который бы передал тонкие переходы настроений. В быту он мог быть абсолютно невыносимым. Занудой. И вдруг взрывался – и мог стать центром любого общества. Это должен быть большой актер, Машков или Хабенский. Не знаю, кто похож на него физиономически.

Лично я смогу только озвучить Жириновского.

Он же ворвался в политику в перестройку. Эти его яркие желтые и малиновые пиджаки. Он у Славы Зайцева шил костюмы. Никто рядом не стоял по эксцентричности. И никому это больше бы не пошло. Невозможно представить себе другого человека, например лидера коммунистов, в такой роли.

Я за последнее время столько раз слышал, что как жалко, что Владимир Вольфович не дожил. Как нам его сейчас не хватает. Самое невероятное, что ты сейчас видишь в каких-то телеграм-каналах его ранние выступления. Потрясающие видео, как он, на десятилетия опережая время, предсказывал то, что сейчас мы видим. Тогда многие думали, что это клоунада. Просто паясничает политик из Госдумы, эпатирует аудиторию, а это были пророчества гениального человека.

В 90-е годы, в начале 2000-х вся политика была импульсивной, взрывной. Тогда были очень яркие и, как принято говорить, неоднозначные политические деятели, которые давали в том числе пищу для юмористического и пародийного материала.

Один Черномырдин чего стоил! Он, пожалуй, единственный человек, который перешел из эпохи этих самых взрывных, ярких и сочных 90-х в 2000-е. Я сейчас говорю в эмоциональном плане, не в криминальном. Потому что и 2000-е годы кормились афоризмами Виктора Степановича. Из его последних шедевров я обожаю оценку кризиса 2008 года. Он сказал: «Никогда же такого не было! И вот опять!» Абсолютно точная конструкция!

И Жириновский, кстати, тоже перекочевал из 90-х в 2000-е. И он сохранил способность своего парадоксального взгляда. Владимир Вольфович зажигал. У него был удивительный талант подключаться к любой ситуации.

Борис Николаевич Ельцин тоже был одним из моих любимых персонажей. До сих пор внутри меня звучит его голос, и я могу вдруг подумать: «Вот такая рокировочка» или «Не так сели». Я очень уважал его. Считаю, что Ельцин сделал великую вещь: он пожертвовал всенародным обожанием, бросил все во имя реформ, неясных для него самого. На что, кстати, так и не решился Горбачев. Помимо того что я уважал Ельцина как политического деятеля, который умел рисковать, он был мне интересен и по-актерски: ход его мыслей, построение фраз. Его было очень интересно пародировать.

Отмечу, что после распада СССР меня возвратил к активной успешной деятельности юбилей Льва Лещенко. Это отдельная история. Именно там пародия на Ельцина принесла мне огромный успех, и я понял, что все, я снова в правильном пародийном поле.

Это была моя первая публичная пародия на Ельцина. До этого такого, получается, никто не делал.

Да, безусловно, узок круг революционеров, страшно далеки они от народа. Узок и круг тех, кого можно было пародировать. На самом деле это не сотни людей, которых знала вся страна. Конечно, когда Горбачев был генсеком, и после того, как я начал делать пародии на Горбачева, многие тоже стали делать пародии на Горбачева. Это абсолютно логично. И пародия на Ельцина напрашивалась.

С Ельциным паззл сложился. Я начал с него, и тут же подоспел Хасбулатов, а через какое-то время еще и Александр Лебедь добавился. И так незаметно-незаметно сформировался пул политиков, которые в 90-е годы были актуальны для меня как для пародиста.

Я не могу сказать, что нынешние лидеры неяркие, просто для них я придумал такой термин: «пониженная пародибельность». Надо же и мои интересы тоже учитывать. Считаю, в Конституции следует записать, что человек, который может быть избран президентом России, должен быть лицом пародируемым. То есть обладающим яркими стилистическими и голосовыми характеристиками. Других лично я просил бы даже не рассматривать.

Короче говоря, в 1990-е годы была более насыщенная политическая жизнь. А сейчас выбор персонажей для пародий резко снизился. Среди нынешних политиков абсолютный лидер в этом смысле Владимир Владимирович Путин. А кого еще пародировать? Это моя проблема: нет достаточно колоритных персонажей. А вот Путин, безусловно, пародибельный, мы это видим. Есть даже двойник Путина в «Камеди Клаб» и в КВН, Дмитрий Грачев, он делает это довольно убедительно и даже обладает с Путиным удивительным внешним сходством.

Безусловно, Путин – объект пародий, объект реприз, его много в нашем информационном поле, и он себя проявляет. У него бывают нестандартные ходы. И он ведет себя достойно, не мелко. Умеет держать удар. Знаете, за что я не люблю нашу либеральную общественность? За то, что она никогда не видит хорошего в Путине, даже если это есть. По мне, так пусть его уж все несказанно хвалят, чем видеть то, в какой ситуации оказался в Америке Трамп.

Я не являюсь членом «Единой России», не имею никаких почетных званий, поэтому говорю как гражданин своей страны и как человек с юмористическим взглядом на жизнь. Мне интересно наблюдать за Путиным. Это человек, который заслуживает моего уважения.

С другой стороны, у нас есть свобода слова, но телеканалы, может быть, боятся политических реприз. Это их собственная перестраховка. Я не боюсь, но это не должно быть исключительно хайпа ради. Критиковать власть ради того, чтобы потом это обсуждали в Интернете…

Путин говорит абсолютно грамотно, ровно. Не за что зацепиться. К сожалению, для максимального успеха пародий бывает необходимо, чтобы были какие-то стилистические особенности, чтобы речь несколько выпадала из общераспространенного ряда. Очень много всяких нюансов.

Что касается Медведева, то пародий на него я не делаю. Дмитрий Анатольевич – он же мой ровесник. Он 1965 года рождения, я даже чуть старше Дмитрия Анатольевича. Может быть, он еще раскроется. Есть такое выражение: «дорасти до анекдота». Это – нормальная синусоида. После того как у нас были, может быть, даже чересчур экстравагантные и чересчур сочно-яркие политики, которые каждый день рождали почву для юмористики и для пародий, мы сейчас имеем другую ситуацию. Медведев вполне может быть объектом юмора. У него удивительная способность стать жертвой некоего обсмеивания в Интернете, ведь, например, фраза «денег нет, но вы держитесь» не была сказана так, как ее потом обшучивали.

У меня лично освоение роли нового персонажа происходит так. Как правило, у меня или получается сразу, если сразу «ловится» герой, или практически не получается. Если через преодоление, то, скорее всего, это значит просто персонаж не моего голосового диапазона. Или психотип не мой. Если человек мне резко несимпатичен, то не припомню удачных пародий. Я должен как-то этого человека прочувствовать и полюбить по-своему. Это не политическая оценка, не значит, что я голосую за тех, кого пародирую. Это значит, это герой моего поля. Как правило, это у меня происходит достаточно быстро. По крайней мере, я что-то выхватываю, а потом уже добавляется объем.

Теперь что касается западных политиков…

Был такой – Сильвио Берлускони. У него я слышал потрясающий экспромт по поводу того, почему итальянские девушки мечтают за него выйти замуж. Он сказал: «Тут целая очередь из женщин, которые мечтают выйти за меня замуж. И я думаю, что знаю почему. Во-первых, я смешной, не так ли? Во-вторых, я состоятельный, это тоже не секрет. Третье – ходят слухи, что я хорош в постели. Ну, и четвертое, эти женщины думают примерно одно и то же: он старый, скоро умрет, и тогда я все унаследую». Это же гениально!

Если бы я жил в Италии, я бы делал на Берлускони пародии. Думаю, что огромное количество итальянцев пародировали Берлускони. Я знаю, что Челентано очень любил… Ну, не то чтобы пародировать, а «проходиться» по Берлускони. Он был его врагом номер один. А поскольку Челентано – культовый персонаж для Италии, то вся страна следила за противостоянием Челентано и Берлускони. Но Берлускони тоже пел. Поэтому я думаю, у нас их бы взяли в проект «Две звезды». И состоялось бы великое перемирие.

На мой взгляд, в юморе не может быть официально запретных тем. Это личный выбор каждого. Я делаю пародии, и это территория пусть колючего, но все равно доброго юмора – ни в коем случае не злобного остракизма или какого-то оскорбительного направления.

Что касается религиозной тематики, то это вообще одна из самых деликатных человеческих тем. Я – агностик, но очень уважаю чувства верующих и никогда не позволю себе подтрунивать не только над самой верой, но и над убеждениями, над верой в божественный промысел. Очень уважаю эту территорию и людей, которые придерживаются базовых религиозных принципов. Никогда не стану это высмеивать.

Также считаю, что безнравственно шутить над какими-то человеческими заболеваниями – врожденными или приобретенными.

Если говорить о шутках про начальство или руководство, то для меня такого запрета не существует, но есть единый принцип: если я делаю пародию, она должна быть уважительной.

Черный юмор у нас действительно не особо приживается. Хотя есть легендарные шутки из этого раздела. И, кстати, в нашем прокате неплохо шли кинокомедии братьев Коэнов, основанные на черном юморе. Россиянам не то чтобы не нравится черный юмор. Он у нас просто непопулярен. Возможно, здесь есть случай стеснения: может быть, многим он и нравится, но люди просто стесняются в этом признаваться. И я думаю, это хорошо. Мы все-таки консервативная страна с устоявшимися, иногда даже старомодными убеждениями и ценностями. Так что пусть остается такое отношение к черному юмору. Потому что этим тоже нельзя злоупотреблять.

Я много выступал перед русскоязычной публикой в разных странах и скажу, что она отличается от нашей. Там публика более раскрепощенная, без задних мыслей. Наши всегда приносят груз своих проблем, а люди в Европе или Америке приходят на концерты так, будто за пределами зала оставили все свои трудности. Они просто смеются. И прием обычно устраивают просто потрясающий. У меня, например, в Израиле были концерты, на которых зрители вставали. Я их утихомиривал под их же хохот: «Имейте совесть, у меня будет мания величия: я буду врать, что меня весь концерт слушали стоя». У нас в России публика тоже очень доброжелательная. Вот, например, однажды мы снимали очередной «Аншлаг» в родной деревне Михаила Евдокимова в Алтайском крае. Так там люди были гостеприимны настолько, что мы уже не знали, куда деваться от их гостеприимства. Но даже при этой доброжелательности и открытости груз их проблем чувствовался во всем.

Конечно, и за границей у «наших» есть проблемы, но там эти «наши» впитывают в себя менталитет западного общества. Если вы заплатили за билет, то нужно прийти и два часа посмеяться, а о проблемах вспомнить по возвращении домой.

Да, тамошний зритель отвыкает от наших реалий, так что я немного адаптирую свою программу, когда приходится выступать не в России. То есть я стараюсь говорить на общечеловеческие темы, которые понятны всем. А юмор – это все равно некая игра ума. Хотя в Израиле, например, очень многие смотрят наши телевизионные каналы и знают про нашу действительность не хуже, чем живущие в России.

После концерта зрители подходят, о чем-то спрашивают. Кто-то ищет общих знакомых. «Вы из Москвы? В таком случае вам не родственник Семен Шнеерзон?» В России чаще возникают другие ситуации. Подходит после концерта поддатый зритель, такой добродушный, он, волнуясь, ищет приятные слова и говорит, похлопывая меня по плечу: «Я ваш кумир!» И при этом восхищенно смотрит, ожидая моей реакции. Или другая вариация на эту же тему: «Из всех юмористов мне больше всех симпатизирует Петросян». И я тут же себе представляю, как Евгений Ваганович сидит и симпатизирует этому человеку.

Я не боюсь путешествовать по миру, потому что неплохо владею английским языком. Кстати, в Израиле у меня была гениальная ситуация. Ехали мы после концерта с нашим импресарио. Он, прожив в Израиле уже несколько лет, мог сказать на иврите только «слиха» (извините), «лехитраот» (до свидания) и «тода раба» (большое спасибо). Ехали мы, ехали и, наконец, заблудились. Он куда-то не туда свернул. А по тротуару идет какая-то толпа, и импресарио просит меня: «Миша, узнай у них, как в Тель-Авив попасть?» Я выхожу и спрашиваю: «Excuse me, how can I get to Tel-Aviv?» Они на меня посмотрели и говорят: «Миша, шо, нельзя нормально спросить?»

Во время выступлений, поскольку мой английский на достаточно приличном уровне, я позволяю себе иногда переходить на него, когда в зале много публики, не понимающей по-русски. Но тут есть нюансы. Поскольку я изучал английский язык, мне всегда очень нравилось сравнивать наши поговорки и их аналог на английском языке. Например, «Лучше поздно, чем никогда». На английском есть практически аналог: «Better late than never», но они еще добавляют: «But better never late» – то есть «но лучше не опаздывать». Мне это очень симпатично, потому что я ненавижу опаздывать. Или, допустим, мы говорим: «Кто не пришел, тот опоздал», а у них этот аналог звучит так: «First come, first served» – то есть «кто первым пришел, того первым обслужили». Но все-таки подразумевается, что потом есть и второй, и третий, и, может быть, даже 118-й… Но все-таки лучше не опаздывать. Мне это очень нравится. То же самое – и про то, как лучше уходить. Говорят, что лучше мучительный конец, чем мучения без конца, но моя версия другая: лучше и не начинать мучиться. Мне кажется, что для меня это самый подходящий рецепт. Преодолевать какие-то мучения – какая-то крайняя форма, близкая к мазохизму.

Готовясь к выступлениям, я обычно высчитываю, какие анекдоты будут понятны иностранной аудитории с учетом поправки на ее менталитет.

Например, есть знаменитый анекдот про Михаила Сергеевича периода его борьбы с пьянством: Однажды Горбачев на три дня исчез. КГБ сбилось с ног, ищет-ищет Михаила Сергеевича, а его нигде нет. Когда Горбачев возвращается, кагэбэшники смотрят на него и не могут узнать: мало того что он весь мятый и грязный, так еще и пятна на лбу нет. Они спрашивают: «Где вы были? Мы вас тут искали, с ног сбились». А Михаил Сергеевич им объясняет: «Я вышел из дома, подходят ко мне два мужика и говорят: „Выпьешь с нами на троих?“ Я согласился, решил с народом пообщаться. Пошли по магазинам, а там пусто, ни коньяка, ни водки, ни шампанского. Хорошо, что у них хоть пятновыводитель нашелся». Конечно, иностранцам и в голову не могло прийти, что пятновыводитель можно пить. Поэтому, прежде чем рассказывать им этот анекдот, требовалась подготовка. Вот я и начинал с «сухого» закона – это им понятно, у американцев, например, тоже был «сухой» закон. Потом рассказывал о дефиците, при котором стояли длинные очереди, – и это они тоже понимали. Есть страны, где свои проблемы со спиртным. И я говорил, что наши люди вынужденно пили спиртосодержащие вещества, после чего сообщал: «А сейчас анекдот про пятновыводитель».

Возможно, после такой длительной «артподготовки» анекдот несколько терял свою прелесть. Но всегда нужно с уважением относиться к аудитории и знать, чего она хочет. Это ведь часть профессии – чувствовать аудиторию. Не следует рассказывать анекдоты про нашу жизнь, которая только нам и понятна. Лучше рассказать анекдот про то, что имеет международное значение. Например, взаимоотношения с тещей…

Кстати, покойный Зиновий Ефимович Гердт рассказывал французский анекдот, как один француз приходит в аптеку с фотографией тещи, а аптекарь ему говорит: «Фотография матери вашей жены – недостаточно веский аргумент, чтобы я мог продать вам яд». Это что, не общая тема?

Говорят, что в юморе подавляющее большинство «лиц еврейской национальности». Наверное, это потому, что евреям свойственно смеяться над собой. Многие великие народы не очень любят над собой подшучивать, они щеки надувают, и пафоса в них много. А евреи сами рассказывают анекдоты про того же Рабиновича, который и прижимист, и хитроват, а то и рогат. Подобная самоирония – это, я думаю, защитная реакция, которая выработалась за многие годы гонений. И поэтому раз евреи смеются над собой, значит, они могут смеяться и над русскими, и над армянами, и вообще – над жизнью. Игра ума свойственна еврею. Что поделать, у евреев своя специфика, которая заложена в юмористическом отношении к жизни.

Я к своей жизни тоже так отношусь. Абсолютно. У меня, например, были ситуации надлома, ощущения краха, когда вокруг вдруг появлялась какая-то подлость, низость, и по логике вещей я должен был бы сломаться, потеряться, а я как-то все сразу переводил в плоскость юмора и говорил себе: «Ну надо же, как меня купили!» Начинаешь иронизировать и смеяться над своей недальновидностью – и ничего, глядишь: жизнь продолжается.

История моего приобщения к спорту развивалась довольно интересно. Я типичный болельщик игровых видов. Соревнования конькобежцев или, предположим, легкоатлетов меня могут заинтересовать только на уровне Олимпиады. Мальчишкой я, конечно, гонял мяч на улице. Смешнее складывались отношения с хоккеем. Впервые на коньки встал, если не ошибаюсь, в 42 года – одновременно с четырехлетней дочкой. Как выкручивался в детстве? Натягивал валенки и шел в ворота – играть-то хотелось! И знаете, получалось. Когда во дворе делились на команды, я пользовался спросом у хорошо игравших ребят. Реакция-то у меня была неплохая – занятия настольным теннисом сказывались. Потом в моей жизни появился большой теннис – тоже в «диком» таком варианте. А еще шахматы. Да-да, «лошадью ходи»… Собственно, поэтому я, наверное, и болею за ЦСКА. Сначала я хоккейным клубом всерьез заинтересовался. Дело было в начале 1970-х, армейцы тогда гремели на весь Союз. Молодой, но уже непробиваемый Третьяк в воротах, легендарная тройка Михайлов – Петров – Харламов; Гусев, Цыганков, Викулов – сказочная была команда! А в футболе, как это ни парадоксально, я поддерживал киевское «Динамо».

Да. В 1975 году киевляне выиграли Кубок обладателей кубков, потом Суперкубок УЕФА – на этой волне я и проникся к ним симпатией. Да и разве только я?! С точки зрения стилистики, эстетики игры та команда Лобановского была одной из лучших в истории советского футбола, в Европе шороху навела. В общем, школьником я болел за них и только со временем осознал, что как-то негоже мне, ярому поклоннику хоккейного ЦСКА, оставаться равнодушным к ЦСКА футбольному. Вместе с тем принадлежность к красно-синим цветам никогда не мешала мне отдавать должное тем, кто этого действительно заслуживает. Например, я всем сердцем желал удачи тбилисским динамовцам в 1981 году, на их пути к победе в том же Кубке обладателей кубков. И потом, в советское время между клубами и их поклонниками не существовало такого воинственного противостояния, как сейчас. Тогда никто не считал, что армеец, переживающий за «Спартак» в Кубке чемпионов, продает душу дьяволу. И наоборот. Мы и за сборную Союза сообща болели, и за советские клубы на международной арене. Я, например, ни разу в жизни не желал спартаковцам неудачи в еврокубках и искренне сочувствовал им, когда они в 1993 году при безобразном судействе проигрывали «Антверпену». Я в этом плане такой оголтело патриотичный болельщик. Вот когда «Спартак» встречается с ЦСКА – тогда другое дело. В этом случае я всеми фибрами души желаю неприятелю поражения.

Клуб ЦСКА вообще популярен среди людей искусства, просто не все поклонники команды имеют возможность регулярно ходить на матчи. За ЦСКА болеют Олег Меньшиков, Наталья Селезнева, Михаил Галустян, Ольга Шелест, Сергей Жуков и многие другие. ЦСКА всегда поддерживали и поддерживают не только артисты, но и видные политики – такие, как, например, Михаил Мишустин. В то же время глупо, наверное, отрицать, что «Спартак» имеет более многочисленную армию болельщиков. Соответственно, среди них больше и VIP-болельщиков. Это идет еще с советских времен – в ту пору поддерживать красно-белых считалось хорошим тоном у интеллигенции. В этом была какая-то фронда. «Динамо» было обществом одной силовой структуры, ЦСКА – другой. «Торпедо», условно говоря, представляло завод. А «Спартак», как считалось, представлял профсоюзы. Я, правда, не знаю, какие именно профсоюзы он представлял и почему именно к нему приклеился ярлык «народная команда», но сегодня он точно звучит несколько юмористично. Можно подумать, что этот клуб существует на взносы болельщиков, а не финансируется одной из крупнейших нефтяных компаний страны. Я уже молчу о различных каламбурах на эту тему. Если «Спартак» – народная команда, все остальные, стало быть, антинародные?

Но сейчас не об этом. Я знаю достаточно много людей творчества, которые как минимум симпатизируют ЦСКА. Просто не все проявляют эту свою симпатию так же активно и регулярно, как, например, я. Каждый выбирает свою нишу. Однако после матча Лиги чемпионов с «Интером» (в декабре 2011 года ЦСКА победил в Милане со счетом 2:1) я получил огромное количество поздравлений – в том числе от всенародно известных людей.

Мой первый выезд в составе армейской делегации за рубеж совпал с исторической победой ЦСКА над «Севильей» (в марте 2010 года ЦСКА обыграл в ответном матче 1/8 финала Лиги чемпионов «Севилью» 2:1, а первый их матч закончился со счетом 1:1) и первым выходом клуба в четвертьфинал Лиги чемпионов. Но я не настолько неадекватный человек, чтобы какие-то чужие заслуги себе приписывать. Я расцениваю это – возможность слетать с командой на серьезнейший матч, побывать на ее тренировках, проникнуться атмосферой клокочущего стадиона и, в конечном итоге, разделить с ребятами радость победы – как большое счастье. Для меня как для болельщика это был принципиально новый качественный опыт. Я ведь ценю в футболе не только счет на табло, я и от самого процесса получаю колоссальное удовольствие.

Безусловно, после Севильи все каламбурили на этот счет, особенно братья Березуцкие: дескать, Миша – наш главный талисман. Но все это исключительно в виде дружеских подколок. Следующий матч, на который я полетел, ЦСКА проиграл – «Интеру» в Милане. Поэтому все эти разговоры о талисманах – ерунда. Нет таких людей, которые одним своим появлением на стадионе могут повлиять на результат. Все решается на поле самими футболистами. А что касается талисмана, то это прекрасная еврейская фамилия. Недаром говорят: нет предмета, который не подошел бы еврею для фамилии.

В тоже время, если по мне, то в мире футбола нет более неприятного типа, чем Жозе Моуриньо. Да что там в футболе – в российском шоу-бизнесе, а уж он-то является в этом плане понятием нарицательным, с ним никто и рядом не стоял! Эта его надменность, враждебность, нелюбовь к людям… Даже если все это не человеческая сущность Моуриньо, а часть выстроенного имиджа. В таком случае вообще какое-то извращение получается.

Я «эксплуатирую» тему футбола в своей работе. Например, в моем репертуаре была пародия на знаменитого комментатора Николая Николаевича Озерова. Он, конечно, был абсолютно уникальный человек. Мог позвонить мне на следующее утро после концерта – представляете, какие мурашки у меня в это время по коже бегали! – и высказать свое мнение о пародии на самого себя. Обычно он начинал так: «Мишенька, поздравляю! Очень удачно вы обыграли тему…» Далее Николай Николаевич достаточно подробно разбирал весь мой номер. Удивительного дружеского участия был человек…

Понятно, что жизнь любого болельщика полна разнообразных казусов и приключений. Со мной, например, произошел такой случай. Президент ЦСКА Евгений Леннорович Гинер любезно пригласил меня полететь с командой в Милан на игру с «Интером». Ради этого я, естественно, задвинул все дела и рванул во Внуково. И только в аэропорту обнаружил, что взял не тот паспорт: тоже заграничный, но уже просроченный! Чудовищная ошибка! Так ни с чем и вернулся домой. Позже на этой почве у меня родилась такая теория: победа ЦСКА над «Интером» стала возможной благодаря самоотверженной игре армейцев, а вот нужная нам ничья в параллельной игре в Лилле – уже заслуга моего паспорта. И пусть кто-то попробует это опровергнуть! Конечно, триумф наших ребят частично сгладил досаду на самого себя. Но все-таки было чертовски обидно в такой торжественный момент находиться у экрана телевизора, а не рядом с ребятами в Милане. Так хотелось пожать им руки, поздравить с победой…

На самом деле, находиться на трибуне стадиона – совсем другое ощущение. Самые, наверное, счастливые воспоминания о лете 2018 года – это то, что мне посчастливилось побывать на двух матчах чемпионата мира – на полуфинале и финале в «Лужниках». Это было фантастическое зрелище!

И вообще, футбол – моя страсть. Если бы Судьба причудливо развернулась в другую сторону, я прожил бы жизнь в футболе. Ведь в детстве я мечтал быть как наш легендарный комментатор Николай Николаевич Озеров. В пионерском лагере меня даже дразнили Озеровым, потому что, играя, я еще успевал комментировать матч.

Я со многими футболистами поддерживаю хорошие отношения. С Игорем Акинфеевым мы уже много лет приятельствуем и поддерживаем дружеский контакт. У меня и с тренерами хорошие отношения. Я всегда тепло общался с Леонидом Слуцким, Валерием Газзаевым и Станиславом Черчесовым.

Сегодня футбол, как и спорт в целом, – часть рыночной экономики. Когда главный талант бразильского футбола Неймар ушел из «Барселоны» во французский клуб «ПСЖ» за 222 миллиона евро, хотелось закричать: это безумие, не верю! Но это правда, это часть глобальной экономики. Российский футбол тоже вынужден руководствоваться этими критериями. Игроки кочуют из клуба в клуб. В этом смысле Игорь Акинфеев – уникальное явление! Он начал играть за ЦСКА в 2003 году, то есть уже двадцать лет человек служит одной команде. Уверяю вас, что хватит пальцев одной руки, чтобы посчитать не только футболистов, но и представителей других видов спорта, которые всю свою спортивную биографию проводят в одном клубе.

В 1990-х годах была создана артистическая футбольная сборная, но я в нее не входил. Тем не менее я прикоснулся к этому веселому явлению. Была такая команда, которая называлась «Фортуна», ею руководил известный футболист сборной СССР и московского «Спартака» Евгений Ловчев. Как-то на пару с Геннадием Орловым мы комментировали такой матч-шоу, при этом нас слышали и зрители, и сами футболисты. В итоге игра периодически приостанавливалась, потому что футболисты от смеха хватались за животы и орали: «Миша, имей совесть!»

Меня иногда представляют в качестве футбольного эксперта. Да, я всегда готов поговорить о футболе. А вот насчет эксперта готов поспорить. Я прежде всего любитель, болельщик, ценитель. И никак не идентифицирую себя в качестве эксперта. Но спорт обожаю, и с годами все меньше – как активный участник, и все больше – как созерцатель. Все-таки созерцать спорт менее травмоопасно, хотя я ору так… Есть такой болельщик Василий Ладюк, оперный певец, он в «Новой Опере» служит. И он говорит: «Миша, как ты не бережешь голос». У него самого такой басовый баритон, не знаю, как это правильно называется. А я отвечаю: «Вась, это тебе там постановка голоса, развитие голосового аппарата, а я просто глотку раскрыл – и все». Ору. Я не матерюсь на стадионе на соперников, я просто так эмоции выплескиваю.

В общем, на эксперта я точно не претендую, но мне постоянно звонят и просят комментарии по футболу. Тут, мне кажется, у нас работает инерция. Например, стоило мне несколько лет назад быть в течение примерно одного года ведущим одного телепроекта, как сразу же получил прозвище «телеведущий». На мой взгляд, телеведущий – это отдельная профессия. Если Владимир Познер – телеведущий или мой друг Дмитрий Дибров – телеведущий, то я точно не являюсь таковым.

Я – болельщик. Болею с ранних 70-х годов. Первый чемпионат мира, который я помню отчетливо, это чемпионат мира 1974 года, где блистала Голландия. Там немцы стали чемпионами, а Голландия выиграла приз, как сейчас бы сказали, зрительских симпатий. И, конечно, хоккей. Параллельно у меня в жизни шли футбол и хоккей. Что такое хоккей? Это суперсерия СССР – Канада. Совсем недавно сняли об этом фильм «Легенда № 17». У меня в детском сознании эта суперсерия 1972 года пролетела кометой, как-то очень смутно, а вот суперсерию 1974 года я хорошо запомнил. Помню свои переживания, даже чуть не начал курить из-за страстей, которые разворачивались на льду.

Но меня интересуют не только футбол и хоккей. Безусловно, весь спорт – это серьезная часть моей жизни. А когда проходит Олимпиада, ты расширяешь горизонты.

Относительно недавно посмотрел: люди на смешных маленьких велосипедах нелепо по неровной поверхности прыгали. Там разыгрывалась золотая олимпийская медаль, которая стоит ровно столько, сколько олимпийское золото в борьбе или в боксе.

Я очень люблю следить за Олимпийскими играми, но приходится констатировать, что там все приобрело какой-то искусственный и очень коммерческий характер. Например, на зимней Олимпиаде появились экзотические виды спорта. Допустим, кёрлинг. Он даже попал в мою шутку: «О чем прежде всего хочется подумать, когда наблюдаешь соревнования по кёрлингу? О том, что надо бы прибраться в квартире».

Или сноуборд. А можно, скажем, внедрить спускание с горы на балалайке. Короче говоря, придумать виды спорта, которые несут за собой спонсоров, рекламодателей, можно. Но расширять границы Олимпийских игр нужно в каких-то разумных, очень незначительных пределах. И ценность олимпийского золота, вообще олимпийских медалей должны не вызывать сомнений. Есть виды спорта, которые столь весомы, что человек проходит титанический путь подготовки. Когда он носит звание олимпийского чемпиона, то за этим стоит вся жизнь человека. Я все понимаю. Но высказываю свое мнение, и, на мой взгляд, не нужны виды спорта, присутствие которых на олимпиадах вызывает некоторое смущение. Крикет, лакросс, какой-то флаг-футбол, где задача заключается в том, чтобы «обесфлажить» игрока соперника, то есть сорвать с него флаг или специальную ленточку… Да у этого флаг-футбола до сих пор нет собственной федерации и четких правил! Так можно и казаки-разбойники в олимпийскую программу включить…

Итак, прежде всего, я болельщик, и сформировался именно на хоккее. Начал болеть за ЦСКА еще в начале 1970-х годов. До сих пор вспоминаю Суперсерию с канадцами! Любо-дорого было смотреть, как играли наши доблестные мастера – настоящие звезды – и армейской команды, и «Спартака», и «Динамо», и «Крыльев»…

А потом волею судеб я стал общаться со многими хоккейными легендами – кумирами детства. Жизнь меня наградила. Больше всего подружился с Владиславом Третьяком. Знакомство состоялось в начале 90-х годов на концерте в Москве у моих коллег – кабаре-дуэта «Академия». В зрительном зале я сидел с великим вратарем рядом. С трепетом с ним поздоровался и хотел представиться, как вдруг Третьяк говорит: «А я тебя знаю. Очень нравится, как ты делаешь пародии».

«Мобильников» тогда еще не было, обменялись лишь домашними номерами телефонов. А потом иногда Владислав просил где-то выступить или обстоятельства складывались таким образом – нередко пересекались. В общем, наступил момент, когда я понял – мы стали друзьями. Для меня это что-то из области фантастики! Благодарен судьбе. Человек такого масштаба! Легенда не только советского, а мирового хоккея, которого боготворит даже Канада.

Я три раза вел юбилеи Владислава Третьяка, но это не работа – просто поддержка друга. А еще был ведущим на свадьбе внука Третьяка – Максима.

Поражен, насколько быстро наша Континентальная хоккейная лига (КХЛ) стала международной. Безусловно, в Европе она сейчас сильнейшая. И что касается армейцев Москвы, то в последние годы они вновь заметно прибавили, находятся в лидерах КХЛ. С приходом серьезного спонсора в команде появился очень хороший подбор хоккеистов и отличные тренеры. Этот факт, конечно, радует. За последние годы ЦСКА трижды завоевал заветный Кубок Гагарина и трижды играл в финале чемпионата.

Иногда прихожу поболеть за любимую команду, но хотелось бы посещать игры чаще. Однако поединки в плей-офф стараюсь не пропускать. И в целом слежу за КХЛ и за сборной. Помню, однажды, еще до начала зимней Олимпиады в Пхенчхане, я сказал Третьяку о своей абсолютной уверенности в том, что мы наконец-то сможем завоевать золото. Наша сборная всегда была сильна именно блестящими командными действиями. В общем, моя интуиция не подвела.

Обычно я страстно поддерживаю армейцев. Не поставлю, конечно, свои энергозатраты на один уровень с участниками матча, но тоже выкладываюсь полностью. Переживаю остро. Если поражение – на душе полное опустошение, когда победа – начинается эйфория. И кажется, что я готов на великие подвиги. Темперамент бьет и зашкаливает. Не обязательно это должно выражаться в каких-то воплях, ругательствах и проклятиях. Ни в коем случае. У меня все солидно.

КХЛ сейчас развивается. На матчах отличная заполняемость. Важно еще и то, что КХЛ удалось в кратчайшие сроки – буквально за сезон – изгнать с трибун мат. Кто-то, может, скажет, что это не самое главное, пустяк. А на мой взгляд, это существенный прорыв, даже достижение. Плюс ко всему заметен прирост болельщиков. И, несмотря на то, какие происходят «зарубы» на льду, на трибунах всегда обстановка праздника. Безусловно, это очень приятно. Еще я обожаю футбол и надеюсь на то, что доживу до того момента, когда и там мы тоже не будем слышать матерных слов.

В целом, считаю, что российский хоккей пережил очень трудное время – в начале 90-х, когда все желали уехать в НХЛ. Сейчас абсолютно другая ситуация. И в этом есть большая заслуга КХЛ, которой удалось создать отличные условия. Теперь за океан отправляются лишь те, кто добился определенного уровня в нашей лиге и просто желает сделать еще один серьезный шаг в своей профессиональной карьере.

Я не хоккейный комментатор, но с удовольствием прокомментировал бы какой-нибудь матч, но только товарищеский. У меня есть опыт. Доверили мне такую роль на одной дружеской выставочной встрече, которая проходила в дворце спорта «Сокольники» между командами МВД и ВТБ. В их составах были люди, которые занимались хоккеем давно: чувствовалась техника и понимание игры. Я же старался работать не как профессиональный комментатор, а просто хотел развлечь болельщиков, повеселить. Помню, как ко мне подъезжали представители то одной, то другой команды и говорили: «Михаил, а вы могли бы смешить поменьше? А то невозможно атаку продолжить». Был, кстати, такой анекдот про Озерова, когда во время репортажа к нему в кабинку зашла большая делегация футболистов: «Николай Николаевич, пожалуйста, комментируйте чуть помедленнее. Мы за вами бегать не успеваем». У меня ситуация примерно из этой же серии.

Но за серьезный хоккей я браться не стану. Для этого требуется существенная подготовка, а не просто умение весело болтать. Зато я несколько раз принимал участие в хоккейных праздниках. Например, вручал однажды вместе с легендарным Владимиром Юрзиновым призы лучшим игрокам финальной серии «Динамо» – «Магнитка». Еще чествовал разные команды, был ведущим большого концерта в честь победы магнитогорского «Металлурга». И если в будущем поступит предложение принести какую-либо пользу КХЛ, откликнусь, даже не задумываясь. И подбодрю, и развеселю. Хотя сегодня ребята любят юмор несколько иной, как в «Камеди Клаб», – более острый, «перченый». Понять можно, молодежь ведь. А мне уже шестьдесят лет. Но думаю, что и нынешнее поколение хоккеистов я бы смог посмешить и развлечь.

Первый раз я женился только в 36 лет. К тому времени я был уже достаточно закостенелый холостяк.

Характер у меня, многие говорят, ничего. И я на самом деле не имею никаких особых требований. По бытовым вопросам мне в принципе ничего не надо. Не нужно, чтобы мне готовили. Я привык к самостоятельной жизни. Всегда все в микроволновке разогревал. Я мог взять пылесос и сам убраться за милую душу. У меня это в крови. Не могу себе позволить, чтобы у меня была грязная квартира. Я и сейчас веду спокойный образ жизни, не курю.

Привычка быть холостым очень въедается в кровь, и мой старинный друг Вячеслав Добрынин тогда говорил: «Тебе уже тридцать пять! Есть такой рубеж, мальчик мой, когда ты уже не сможешь жениться никогда. Поверь, я знаю, как это. Тебе так хорошо одному, тебя любят девчонки, зачем тебе это все нужно? Вот будешь и дальше жить в свое удовольствие». А я отвечал: «Я так не ставлю вопрос, я не противник семейной жизни, я готов».

Но происходила какая-то череда событий, неудач на личном фронте, то одна история, то другая, и все как-то не позволяло мне двигаться к женитьбе. А я понимал, что мужчина должен иметь семью. Но не искусственным путем. Я не готов был на любую семью.

И вот в этом моем «периоде 90 %-ной готовности» вдруг сложился неожиданный альянс, где инициатива была не на моей стороне. Не скажу, что я сильно сопротивлялся. Никуда не сбегал, не улетал в Венесуэлу или в Колумбию, в общем, не прятался. Воспринял: раз я так нужен другому человеку, значит, настал тот самый момент. Значит, не прав был Вячеслав Григорьевич Добрынин. Буду создавать семью!

Может быть, несколько капканов и было расставлено и в некоторые я угодил, но это не суть важно. В конце концов я же туда добровольно угодил, никакого принуждения не было. Вот так, собственно говоря…

В конце 2001 года произошла моя первая свадьба, в 2002 году родилась дочь, которой уже летом будет 22 года. И, конечно, мне кажется, это замечательно, что именно в такой последовательности развивались события. Что первый семейный опыт был неудачным и я прошел через череду испытаний, разочарований, потрясений, иногда шумных скандалов. Это очень хороший тренинг. Если бы я сразу удачно женился, то кто его знает… Раз – и сразу такой подарок… В любом случае, появление на свет дочери и ее становление – это, безусловно, увлекательно, это было прекрасно, а то, что было так сложно и с такими взрывоопасными коллизиями, что тут поделаешь… Если бы я второй раз не женился, я бы, наверное, сейчас сидел и сокрушался, а так – такой трамплин, да так удачно!

Ну подумаешь, я там еле-еле из всего этого болота выбрался. Ну выбрался же. И моя Евгения говорит, что она очень благодарна этому моему «разгонному опыту» длиной более десятилетия, что получить такого вот тренированного мужа – это очень здорово. Не знаю, будет ли она это лично высказывать героине первого моего неудачного опыта? Вряд ли. Но, если бы я хотел себе специально испытания придумать, я бы, наверное, все гораздо бездарнее организовал.

Что меня заставило одиннадцать лет жить в том браке? Сначала – маленький ребенок. Потом страх расторжения брака. Я говорил, что у моей мамы было два развода. Но есть искренние интеллигентные разводы, и все потом дружат, и новый муж, и новая жена, и все встречаются. Я такие примеры сейчас знаю. Но в моей молодой жизни все было по-другому. И с отцом моим был очень негладкий развод, и полным потрясением стал второй развод с отчимом после нескольких лет совместной жизни. И мне казалось, что моя дочь пройдет через эти испытания, и я буду перед ней виновен. Пока все это созревало, не знаю, может быть, я должен был прийти к какому-то возрасту дочери, который, как мне казалось, позволяет пройти через эти нелегкие испытания. Наверное, так. Или я сам уже должен был? Я вспоминаю себя той поры, на двенадцатый год я уже сам себе изменял, и мне иногда было уже тяжеловато с самим собой…

Вспоминаю себя периода после развода, с момента, как я сам с собой договорился, что развожусь. Это же шло постепенно, два года заняло, пока все окончательно не расставилось. Это было для меня такое обременение, а я и так эмоциональный человек, нервный, взрывной, мог на ровном месте разораться, разъяриться. Помогли друзья, работа методом отвлечения. И, конечно, абсолютная награда, как говорят олимпийцы, четыре года – цикл олимпийский, они готовятся, готовятся, чтобы пробежать какую-то свою 100-метровку и выиграть золотую медаль. У меня ощущение, что у меня тоже был такой цикл. Но он у меня не четыре года длился. Тут одиннадцать лет! И плюс еще два года после развода, а потом мы случайно на немецком курорте с Женей встретились. Каждый сам по себе. У меня была случайная череда обстоятельств, почему я там оказался, а ее вообще просто занесло туда… У меня из этого родилась, я считаю, талантливая такая фраза. Есть же в договорном праве специально прописываемая неустойка, так вот Женя – это моя «устойка» за эти одиннадцать неровных и неравномерных лет плюс два года, за этот отрезок. Мы уже скоро десять лет вместе, в апреле ровно десять лет, как мы познакомились. А потом будет десять лет, как мы расписались, и десять лет, как мы гуляли свадьбу – в разные дни.

Мой первый брак сложился неудачно, и 27 июля 2012 года мы развелись. Дочь Даша какое-то время переживала, что родители не вместе. Но теперь она все понимает и может в любой момент меня обо всем спросить.

Я, к счастью, имею возможность активно участвовать в жизни дочери. Собственно, из-за нее я и сохранял этот брак, который дал трещину, а потом все-таки лопнул окончательно. Дочка хорошо училась, занималась музыкой, участвовала в конкурсах, играла Рахманинова, все было так серьезно. Но потом, видимо, она сама с собой договорилась, что на профессиональный уровень в качестве пианиста не пойдет.

Сейчас ей 22 года, и у нее все хорошо. У меня есть возможность регулярно с ней видеться, и эта возможность, поверьте, для меня очень важна. Более того, я скажу так: тот брак был хорош тем, что в нем появилась Дарья Михайловна – моя радость и гордость.

Она выросла и стала невероятной красавицей. У нее очень своеобразное чувство юмора. Теперь, как правило, на мои шутки она реагирует так: «Папа, это вообще не смешно». И я пародирую, как она это говорит, а она все равно говорит, что это не смешно.

Она поступила в Литературный институт, отучилась там три курса, причем на детскую литературу пошла плюс перевод (она хорошо дружит с языками), но в какой-то момент поняла, что ее тяготит это направление. И тогда что ей могло прийти в голову? Институт стали и сплавов – там открылось гуманитарное направление…

Я позвонил ректору, замечательной и очень красивой женщине Алевтине Черниковой, которая сказала: «Миша, ну конечно». И ее взяли, правда, ей пришлось вернуться чуть назад, потому что все-таки программы, мягко говоря, не совпадают. Она пошла на второй курс лингвистического факультета. Сейчас ведь МИСиС – это университет. Университет науки и технологий. И то, что в мою бытность было факультетами, теперь называется институтами, и теперь там есть целое направление – лингвистика. Но все равно, все около металлургии. А поскольку языки ей были по душе, то она охотно в это погрузилась, полгода пробыла в радостной эйфории, а потом вдруг загрустила, приехала ко мне и сказала:

– Папа, ты только на меня не сердись…

И в этот момент я понял, что речь может идти только о желании уйти из МИСиСа. И я ответил:

– Доченька, послушай, МИСиС не является моим родственником, а ты являешься, поэтому с МИСиСом мы договоримся.

Я извинился перед ректором, и она сказала: «Дети – это святое, выбор детей в приоритете».

А Даша поступила в Московскую школу музыки, где она сейчас и занимается. У парней все чуть сложнее, потому что есть военная обязанность и, соответственно, планы надо соразмерять с этим гражданским долгом.

Даша занимается творчеством. Она пишет песни, сочиняет, причем у нее получается, ей нравится петь. Ей также нравится монтировать, в ней точно есть лучшие мамины черты и качества, и в ней есть, как мне кажется, что-то не совсем плохое от папы.

Дочь живет с мамой, и ощущается ее влияние. А как еще? Если бы было не так, было бы странно. Мой сын, которому девять лет, уважает футбол и болеет за «ЦСКА». А какой у него был выбор по жизни? Попробовал он бы за «Спартак» болеть. А дочери то, чем она сейчас занимается, нравится, она так самовыражается. Интересные песни у нее рождаются. Пусть ищет себя. Я точно знаю, что поддержу ее любое начинание и даже любой каприз, потому это девочка и потому что ей тоже пришлось пройти через испытания, через родительские передряги, и надо было не зачерстветь, не замкнуться. А то был такой период замкнутости, что и пообщаться было сложно.

Разное было. Но сейчас все это позади.

Когда я второй раз женился, это был удар для дочери, а когда Даша узнала, что мы ждем пополнения, она рыдала. Миша родился, и она о нем слышать не хотела, просто разговаривать отказывалась. Так прошел год, мы встречались втроем, я, моя нынешняя жена и дочка, и они нормально общались, но все это было вне стен нашей квартиры.

Прошел ровно год, по удивительному совпадению, Мишка уже научился робко ходить, то есть несколько шажочков он уже умел делать, и вдруг Даша мне говорит:

– Пап, а можно заехать к вам домой?

– Конечно, конечно, можно.

И самое поразительное и пронзительное в этой истории, что Мишка, который только научился ходить, первый раз в жизни увидев Дашу, помчался прямо к ней. Какое-то чудо родственных душ, я не знаю, что это такое. И все. Она сгребла его, и с тех пор они родные души.

А что мама Даши? К счастью, дочь уже настолько взрослый человек, что ей абсолютно без разницы. Мама – это просто мама, она отсутствует в нашем общении с дочерью. Просто: «я у мамы», «я поехала к бабушке» – вот в таком плане. Дашина бабушка, кстати, святой человек, потому что она как раз делала все, чтобы ни в коем случае не было проблем в общении с дочерью, вопреки желанию своей собственной дочери. Это большая редкость. Она – учительница начальных классов, и мы до сих пор с ней дружны. Мы не видимся, но поздравляем друг друга, и я только хорошие слова слышу от нее, и от меня – только хорошие слова в ее адрес.

А Даша пишет стихи – очень своеобразные, может быть, в стиле раннего Маяковского, но я не уверен, что точен в определении. Она рисует и иногда может так неожиданно пошутить, но это не то, как я бы пошутил. Не понимаю ее юмор, не понимаю, как это рождается, и мне не смешно, потому что это какое-то абсолютно другое измерение. А еще она читает взахлеб. Даша прочла больше, чем я за свои шестьдесят лет.

Семейное счастье я обрел со второй попытки, которая, как мне кажется, увенчалась успехом. Во второй раз я женился уже в пятьдесят, и это стало началом нового интересного отрезка в моей жизни – не только на личном фронте, но и в профессиональном плане.

Мы познакомились 30 апреля, и я влюбился в нее с первого взгляда. Сразу почувствовал желание развлекать ее. Увидел в ней родную душу. Как-то в присутствии Евгении я позвонил ее маме и голосом Льва Лещенко рассказал, как здорово в его обществе отдыхает ее дочь. Мама поверила, сказала: «Обожаю ваши песни, Лев Валерьянович!»

В Москву, на съемки, я улетел раньше Жени, и мы стали обмениваться эсэмэсками, созванивались. А увиделись в конце мая. Был день рождения моего друга, и я решил, что пойду туда только с ней. И что удивительно, все воспринимали нас как пару, хотя мы ею еще вроде и не были. А потом мы пошли в Большой театр на постановку «Укрощение строптивой». В антракте я взял ее за руку и серьезно заявил, что она выйдет за меня замуж. Это было настоящее предложение. Она ответила: да, конечно.

А потом получилось так, что у нас с моей Женечкой было несколько свадебных дат. Расписались мы с ней в Кутузовском ЗАГСе 30 декабря 2014 года – на следующий день после моего дня рождения, после 50-летия. Даже помню, что Лев Валерьянович Лещенко мне подписал открытку со своей фотографией и написал пожелания: желаю-желаю-желаю хорошо погулять, но много не пей, тебе завтра жениться. Но я помнил о том, что мне на следующий день жениться, однако мы тогда просто расписались, потому что 30 декабря и на следующий день после 50-летия еще раз собирать друзей и еще раз требовать, чтобы все веселились и поздравляли, это было бы слишком эгоистично. Мы перенесли свадьбу на конец января 2015 года.

Гуляли ее в огромном банкетном зале в центре Москвы, в отеле «Лотте», при приличном количестве гостей. Их было порядка 200 – близкие друзья, много людей знаковых и, даже не побоюсь этого слова, культовых, кого принято называть звездами: Иосиф Давыдович Кобзон, Михаил Михайлович Жванецкий, и Винокур, и Лещенко, и Игорь Николаев, и Валера Сюткин, и Аркаша Укупник, и Володя Вишневский, и Любимов, и Дибров… В общем, было очень много всероссийски известных людей. И я бы в этот ряд поставил и Марка Аркадьевича Курцера, создателя, вдохновителя и руководителя клиники «Мать и дитя», у которого, собственно говоря, родилась моя дочь в 2002 году, а в мае 2015 года – наш сын Мишка, Михаил Михайлович.

Свадьба была, конечно, яркой и пышной. Из таких, как я считаю, грандиозных событий и эпизодов этой свадьбы могу назвать несколько тостов от Михаила Михайловича Жванецкого. Они были наполнены совершенно фантастическим глубочайшим смыслом. Он сказал, что вряд ли вы будете все время счастливы, вы будете счастливы короткими вспышками, в перерывах между нормальной жизнью. Он это придумал специально, как Наташа, его вдова, потом рассказала, ночью перед нашей свадьбой. И еще он нам подарил девиз для семейной жизни, для счастья, он сказал такую гениальную вещь: «Не допускайте неправды и не уличайте во лжи». Гениально просто. На мой взгляд, это мудрейшее пожелание.

И, конечно же, у нас было фантастическое трио – Кобзон, Винокур и Лещенко. Начал Иосиф Давыдович, и потом к нему на подмогу вышли Винокур и Лещенко, они исполнили легендарную песню «Свадьба», которую когда-то пел Муслим Магомаев. И еще порядка десяти песен они нам посвятили. Я до сих пор, когда у меня настроение требует какой-то эмоциональной подпитки, открываю в телефоне видео, на котором эти выдающие люди нас поздравляют и поют для нас. Трогательно до слез.

Так что свадьба получилась яркая. И у нас сейчас с Женечкой есть варианты: мы можем считать 30 декабря днем нашего бракосочетания, можем считать 31 января, а можем вообще считать апрель месяц, потому что познакомились мы в апреле 2014 года. Но апрель гораздо более приятный, комфортный и теплый месяц, и как-то так у нас сложилось, что мы годовщину свадьбы стали в апреле праздновать. И друзьям приятно, и нам теплее. Так что в этом плане мы очень гибко относимся к годовщине свадьбы. Даже интересно: вот сейчас было 31 января, и мы оба (ну, мужикам-то свойственно забывать) забыли про годовщину, и вдруг вечером 31 января я получил поздравительную открытку от друга-генерала – вот что значит четкий человек из МВД. Он был единственный, кто вспомнил, что именно 31 января он гулял у нас на свадьбе. Потрясающе! А мы с женой напрочь забыли, потому что все последние годы исключительно в апреле праздновали очередную годовщину.

Десять лет у нас будет в 2025 году. Десять лет, как мы вместе и что радует… Вот многие жалуются на то, что происходит привыкание, что стирается яркость взаимоотношений, что рутина заедает. Многие на это сетуют. Но это, тьфу-тьфу-тьфу, точно не про нас, настолько все новые и новые обстоятельства появляются. Сын растет. Двойку первую недавно получил. Редкая двойка оживляет пейзаж. Вообще-то он – круглый отличник… Скукотища какая. У нас все строится на поддержке и доверии. Настолько у нас не принято ругаться, ругать сына, отчитывать его. Ни в коем случае, даже в телефонном присутствии его одноклассников, мы не позволим себе одернуть его, сделать замечание, как-то выставить его в том плане, что родители его муштруют. И надо признаться, это дает очень хороший эффект. Ребенок чувствует такое доверие, старается не злоупотреблять им и пытается соответствовать той степени уважения к его личности, которую родители проявляют.

У нас договоренность с женой, что мы друг друга успокаиваем. Мы же, как говорится, люди эмоциональные, и бывает, когда начинает колотить, когда хочется повысить голос, и тут партнер приходит на помощь. Если я вижу, что жена заводится, очень важно вовремя отвести ребенка в сторону и помочь ему сделать шаг. Ребенок же не умеет, как взрослый человек, извиняться. Для него это целый вызов, ступор, нужно сына настроить, подготовить, объяснить, почему он был не прав. А детям свойственно сопротивляться до последнего. И идет такая игра, когда жена делает вид, что она не знает, что я, допустим, готовлю почву для грядущего примирения и извинения перед ней. И она подыгрывает, и мы друг у друга учимся. Учимся у нашей замечательной воспитательницы. Кстати, нам несказанно повезло с нашей Людмилой, которая с Мишкиных двух лет в нашей семье. Она профессиональный педагог, именно педагог, а не Арина Родионовна, которая сюсюкается с ребенком. Она равноправный партнер, у нее есть кое-какие методики и подходы хитрые, и мы с женой уже научились у нее ценному – умению талантливо переключать ребенку голову, когда он хочет раскапризничаться, умению не повышать на него голос, а технично отвлечь эту еще не окрепшую ментально голову и сделать так, чтобы он забыл о том, ради чего он хотел поскандалить. Это очень большой талант.

Так что семья у нас, чудесная, и даже жена признает, что она не прекращает удивляться… Но это очень взаимно. Удивительно, как это получается у двух сумбурно и случайно познакомившихся довольно взрослых людей (все-таки и жена была отнюдь не студенткой в момент нашего знакомства, и я уже был практически 50-летним мужчиной с неудачным первым опытом). Конечно, это большой подарок.

В этом браке я безумно счастлив и нахожу полное понимание и поддержку со стороны Евгении. Она хорошо относится к моему чувству юмора и к тому, что я делаю. Даже с большим пиететом, чем я сам. Иногда даже пытаюсь приземлить ее и говорю, что в юморе я не бог весть какого масштаба актер. Но она обо мне более высокого мнения.

21 мая 2015 года у нас родился сын, которого мы назвали Михаилом. Малыш появился на свет в 19:00 по московскому времени в подмосковном госпитале в Лапино. Он родился здоровым крепышом. Вес – 3400 граммов. Рост – 50 сантиметров.

Я хотел присутствовать на самих родах, но жена была категорически против. Однако это нисколько меня не огорчило.

Когда Мишка родился, я друзей обзванивал, делился радостью. И, наверное, самый смешной диалог произошел у меня со Жванецким. Он знал, что мы ждем ребенка. И первый его вопрос прозвучал так:

– Кто родился? Мальчик? Как назвали?

– Миша.

– Так, Михаил Михайлович. У меня ощущение, что в мою честь?

– Михаил Михайлович, давайте я не буду сопротивляться. В вашу честь.

– Тогда мне приятно, но я тебе признаюсь, что я Михаил Маньевич по паспорту, просто не хотел терзать слух русского народа.

Кто у нас в семье лидер? Иногда проявляется моя главенствующая роль. Но бывают моменты, когда просьба Жени звучит как приказ, и я понимаю, что нужно пойти навстречу, даже если не согласен. Это и есть баланс.

Сейчас, помимо воспитания сына, Женя решает многие вопросы, касающиеся моей творческой деятельности. Она же маркетолог и PR-агент. Плюс у нее много предложений как у фрилансера. Она помогает людям в бизнесе, разрабатывает стратегии.

И, кстати, благодаря Жене я похудел и помолодел. Когда мне перевалило за пятьдесят, я почувствовал, что начал полнеть, хотя и занимался спортом. Женя подобрала для меня специальную программу питания. Раньше я завтракал, днем про еду забывал, а поздно вечером совмещал обед и ужин, в итоге набирал килограммы. Сейчас же отказался от любимых десертов, шоколада, ем пять раз в день и худею. В результате из 52-го размера я вернулся в 48-й. То есть стал таким, каким вернулся после участия в передаче «Последний герой». Килограммов десять точно сбросил. На диком острове из постоянной еды у нас было небольшое количество риса и кокосы, которые там валялись буквально под ногами. Очень долго я их видеть не мог. Только сейчас – в диетических целях – вместо обычного молока стал использовать кокосовое.

Сейчас Мишка – мой незаменимый компаньон. Когда прихожу домой, он несется через всю квартиру, чтобы обнять. Тоже растет болельщиком, как папа. Как для отца для меня важно – он вовремя полюбил футбол. Он занимается в академии ЦСКА. Однако любит не только футбол, но и другие виды спорта: гандбол, баскетбол, волейбол. Вместе гоняем мяч. Забиваем голы и ведем запись счета. Стараюсь играть достаточно строго, не позволяя нарушать правила. Прививаю спортивный дух.

Сейчас он учится в школе в Хорошево-Мневниках – недалеко от нашего дома. Ему уже девять лет. Он много читает, и у него я замечаю желание читать спонтанно, в соответствии с интересами. Удивительным образом он увлекся рыбалкой. И мы пользуемся нашей геолокацией – живем рядом с Серебряным Бором. В местных водоемах, очевидно, ловится рыба, которую трудно отлавливать. И чтение сопровождает это. Мишка изучает книги, которые описывают водный мир. А еще ранее он увлекся грибами, с которыми в Серебряном Бору тоже все нормально. Кажется, читал труд известного миколога Вишневского о грибах. Вот у него такое интересное переплетение интересов.

Нравятся ему и книги из советского детского наследия. Он с удовольствием прочитал «Ко мне, Мухтар!» – eе читал нам вслух на отдыхе, привлекая внимание окружающих, которые восхищались тем, что еще есть дети, которые не просто читают бумажные книги, но и читают их вслух.

Книжки о футболе Мишке тоже интересны. Например, книжка о великом Пеле от Игоря Фесуненко. Он в поисковике вбивает интересующие его темы.

А еще он играет на компьютере в ФИФА: сорок минут согласовано – вот сорок минут и играет. И английский язык – опять же через книги, у него сейчас уже неплохой словарный запас.

Характером он в меня. Я – достаточно упрямый, и Мишка тоже настырный. Но чувство юмора у него чудесное. Иногда смеется над шутками, которые совсем не по возрасту. Года в четыре он выдал такое, что я как профессиональный юморист могу назвать репризой. С компанией друзей отдыхали в Каталонии. Кстати, это был первый выезд сына за границу. Лежим на пляже, а туда приходят Дмитрий Дибров с женой Полиной и трое их мальчишек. И Мишка произнес: «Ой, смотрите! Целая коллекция Дибровых».

Со старшей сестрой он общается, и это одно из самых отрадных для меня явлений. У сына фантастическая привязанность к Даше. Понятно, что это произошло не сразу и не так просто. Но сейчас Мишка постоянно спрашивает: «Где Даша? Когда приедет?» Дочка почти каждую неделю остается у нас. С Женей у нее сложились хорошие приятельские отношения, обсуждают разные девчачьи моменты.

Сам я армейский фанат с огромным стажем. И для сына тоже главное, чтобы выиграл армейский клуб. Ну, и сборная страны, конечно. Притом он смотрит все виды спорта – баскетбол, теннис, хоккей. Не помню, когда он просил бы включить мультик – только спортом бредит. Жена шутит: ну, ты заполучил дружбана. Я пересказываю сыну, как ЦСКА выигрывал и забивал. Мишка утром просыпается и спрашивает: папа, тебе снился футбол? И я сочиняю матчи, которые мне приснились. Вот сам я таким не был. Хотя помню, что полюбил футбол в семь лет. И в 1972 году полюбил хоккей. А Мишка уже в свои 9 лет все знает и про хоккей, и про футбол. И Игорь Акинфеев присылает ему видеоприветы. Мишка считает, что знаменитый вратарь ЦСКА его друг.

Он сильно похож на меня. Но у него невероятно голубые глаза. Я никогда таким похвастаться не мог. Был кучерявым все свои детские годы, а Мишка с его львиной гривой – девчонки штабелями падают. Мы в свое время жили с огромным количеством условностей и ограничений. Нельзя было выделяться. А сегодня дети растут в абсолютно раскованной среде. У Мишки одно время была легомания, его комната была забита конструкторами Лего. А вот у меня нервов не хватает мелкие детальки состыковывать, даже три детальки не соединю. Просто психоз начнется. А он часами был готов сидеть. И счастлив был до неприличия, собирая эти конструкции.

Я покупаю для ребенка много чего – дети так обаятельны, что им не откажешь. И соблазны избыточные, и великое детское счастье. Я помню, что в первом классе принес в школу машинки, которые мне отчим подарил. И раздал ребятам. А тот мне сказал, что этого делать нельзя. И я вынужден был собирать их по одноклассникам, к своему позору. Все дико расстроились. Наши родители не могли позволить себе море этих детских шалостей – а сегодня такое возможно. Невзирая ни на что…

Сына тоже зовут Михаил Грушевский. И я где-то ляпнул, что, когда он вырастет и станет выступать на сцене вместо меня, никто не заметит подмены. Тогда сыну было четыре с небольшим года, но уже в этом возрасте было заметно, что у него отличное чувство юмора. И актерские данные имеются. Он учится не только петь – получает полноценное творческое развитие. Так что Миша серьезно готовится к карьере артиста. Но и спорт его привлекает. Думаю, что как болельщик ЦСКА он тоже станет моим достойным преемником.

А может, он станет и футболистом. Вот я сейчас вспоминаю Бориса Николаевича Ельцина. Помните, как в 1999 году в новогоднем обращении неожиданно для всех он объявил о том, что передает власть Путину? Вот и я представляю, как тоже появлюсь на ТВ и скажу: «Я определился с преемником. Это мой сын!» Правда, надеюсь, что это случится не скоро и какое-то время мы будем выступать с ним дуэтом.

В любом случае, если сын пойдет по стопам отца, отговаривать его точно не буду, гарантирую. А поддерживать? Куда я денусь? Как же можно не поддержать? Другое дело, что это должно проявиться достаточно явно, отчетливо. В конце концов, он должен сказать: «Папа, мне это интересно». Я даже думаю, что, когда мой сын вырастет, он скажет: «Папа, у тебя такой устаревший юмор, так олдскульно уже никто не шутит. Пап, лучше не мешай мне со своими советами. У меня будет свежий юмор, народ потянется». Я предполагаю, что скорее так оно все и будет.

Я довольно поздно приобрел свой первый автомобиль. Мне было под тридцать, а я не умел даже водить машину. Сначала был человеком общественного транспорта. Метро – я там знал все, как надо выходить, в какую дверь надо входить, чтобы быстро пройти на пересадку. Помнил всю схему московского метро, кольцевую, радиальные, все нюансы знал. И я часто сам с собой соревновался по скорости перемещения на метро. Допустим, от «Щербаковской» до «Октябрьской» – столько-то минут, вот мой личный рекорд, но его можно побить, если более толково действовать, не терять драгоценные минуты. И я полагал, что своя машина мне и не понадобится. И это не говоря уже о том, что моя мама покойная не то что презирала, но считала, например, такси каким-то буржуазным пережитком. Она говорила, что это разврат – тратить деньги на такси…

Но когда у меня уже началась жизнь на эстраде, я как-то внушил себе, что не пристало артистам пользоваться метро. Не бесспорное, кстати, утверждение, но мне оно очень понравилось. Это сейчас все в телефоне, коммуникация, а тогда с тем же такси ты выходишь, нелепо размахиваешь руками и ногами, останавливаeтся бог знает кто. Какие только герои не попадались мне в те годы, кто только не вез меня на концерты, после концертов, куда-то еще…

Например, мне однажды попался потрясающий водитель, который знал Москву, причем тогда же не было навигаторов, а у него и карты не было, но он наизусть все знал. Он говорил: «Там будет помойка, мы за ней поворачиваем, третья арка, через двор». А еще у него была такая концепция: он всех водителей представлял, что это враги, некие недоброжелатели, которые мешает ему свободно проехать, и он выстраивал такую конфигурацию: «Сейчас мы их всех сделаем!». Но это все беззлобно, он ни на кого не ругался, просто для него все другие машины – это были противники, и он усмехался: «Они думают, что мы сейчас повернем налево, а мы сделаем хитрее, мы их сделаем».

Попадались и темпераментные кавказцы, которые начинали что-то невероятное с ором излагать, какие-то свои бизнес-концепции. Ой, чего только не было… И в какой-то момент я вдруг понял, что пора. Взял частные уроки, сдал на права и сначала ездил с тренером. Просто садился за руль (там не было вторых педалей), но мне нужно было, чтобы рядом находился человек на всякий случай, чтобы подсказать, что правильно делать.

Мне было уже почти 32 года, когда я купил первую машину. Я обожал и сейчас очень люблю Италию, саму ауру, темперамент этих людей, их историю, футбол итальянский… И я решил, что первая машина должна быть непременно итальянской. Это был такой бред холостяка – я тогда был холост и мог себе позволить эгоистические желания.

«Жигули», безусловно, по своему происхождению тоже итальянская машина, но в 1996 году уже были настоящие «итальянцы» на нашем рынке, и я купил себе «Фиат Браво». Машина была такая необычная, что просто привлекала внимание. Но она была настолько не приспособлена к московской реальности, к московским дорогам… В общем, я с ней в основном мучился, но настолько мне понравилась эта итальянская романтика, что через пару лет я эту машину продал и приобрел «Альфа Ромео», самую последнюю модель. Говорят же, что мужчины к выбору машины подходят как к выбору жены. Меня все спрашивали: «Почему ты не взял нормальную машину – „Мерседес“, „Ауди“»? Для меня это было как-то банально.

И вот тут началась совершенно замечательная полоса в моей биографии автолюбителя, потому что меня гаишники постоянно останавливали со словами: «Никаких к вам вопросов, просто что за машина?»; «Извините, ради бога, что у вас за машина?» Но «Альфа Ромео» тоже не приспособлена для московской жизни.

Потом у меня уже было несколько гораздо менее экзотических машин, более адаптированных к нашим суровым реалиям. Первые две машины были на механике, а потом я понял, что в Москве это тяжело. Конечно, автомат – это гуманная вещь. Сейчас я уже очень долго езжу на своей нынешней машине, она слава богу, мне повезло, попалась очень дружелюбной. Но сейчас обслуживание машины, если это делать в так называемых дилерских центрах, стало стоить каких-то адских денег…

На Шереметьевской улице есть универсальный центр технического обслуживания. Приезжаешь – никого нет, мне за полчаса все сделали, пока я выпил кофе, машина готова. А потом она меня благодарит по дороге, я прямо слышу голос своего «Лeнд Pовера»: «Михаил Яковлевич, спасибо вам огромное, так приятно с вами иметь дело». Ей-богу, он со мной общается. Десять лет уже на нем езжу, и тьфу-тьфу-тьфу.

Я очень спокойно отношусь к машине и абсолютно не расстраиваюсь из-за царапин. Недавно я стоял в центре Москвы, на Садовом кольце, должен был поворачивать на Поварскую улицу, и вдруг какой-то звук, причем звук страшный, как мне показалось. Меня кто-то очень сильно ударил. Стоит «Майбах». Из него вылез мужчина, солидный такой, взрослый и очень крупный и говорит: «Михаил, простите меня, я водитель». То есть это такой дорогой буржуазный вариант такси, а с заднего сиденья выскочил пассажир и крикнул: «О, кого я вижу, а я пассажир, я вообще ни при чем». И пешочком куда-то почесал. А я смотрю, этот «Майбах» весь в каких-то царапинах, он же невысокий, а у меня… Господи, у меня есть царапинка, даже какой-то след. Если очень хорошо помыть машину, то можно увидеть этот след, а зимой грязно, его вообще не видно. И из-за этого что-то там оформлять, страховка, не страховка… В общем, я сказал: «Езжайте». Это было перед Новым годом, 27 декабря, ну что я буду кровь пить человеку? «Езжайте, надеюсь, вы меня не обманете, не скажете, что это я в вас врезался. Если вы так сделаете, то вы пожалеете». В общем, он сказал: «Спасибо» – и уехал. Я очень спокойно к таким вещам отношусь.

Машины – это такое удобное средство перемещения по городу. Самое главное – уметь припарковаться. В Москве это самое главное. Если есть где припарковаться, особенно в центре, то это прямо замечательная привилегия.

Когда я за рулем, гаишники меня узнают. Но тут разброс огромный. Молодые, конечно, уже бесконечно далеки. Но я все равно пользуюсь, скажем так, неким уважением, которое иногда проявляется, может быть, в каком-то даже снисхождении. Расскажу анекдотичный случай. Несколько лет назад мы с женой возвращались домой, нас там ждал сын с нашей помощницей, а мы старались всегда ее пораньше отпустить… В общем, мы стремились к ребенку и выехали на дальнее Рублево-Успенское шоссе. Это тяжелое направление, там часто пробки, Т-образный перекресток, и поворачивать можно только направо, то есть в область. И я понимаю, поскольку движение медленное, все еле ползут, что нарушить несложно: ты поморгал, попросил, рукой помахал, повернул, и все тебя видят. А там рядом пост ГАИ. И выходит сотрудник такой радостный, я прямо видел, как он радуется. Вот он – на ловца и зверь бежит. И он подошел ко мне, увидел физиономию и говорит: «Михаил, вам сегодня просто повезло. Хорошо, что вам попался я, живой человек, а если бы камера бездушная?» И он прав, потому что с камерой уже узнаваемость лица никак не отражается на фиксации нарушения.

Я так скажу: безусловно, я не святой, иногда нарушаю правила в пределах разумного и считаю, что самые опасные люди – это так называемые «полунарушители», это те, кто очень хотят нарушить, но при этом очень боятся, и они как бы наполовину, бочком-бочком, один бок машины у них залезает в чужой ряд, а другой еще остается как бы по правилам, и они мешают всем вокруг. Таких все ненавидят, все им сигналят, и создается истерическая обстановка.

Но в Москве вообще не нарушать, быть святым просто невозможно. Поэтому я считаю так: если камера зафиксирует мой неправильный маневр или превышение скорости, придет штраф, ну что же, значит, оплачиваем. Если инспектор внимательный, иногда инспектора тоже надо обезоруживать. Он говорит: «Я видел, вы из соседнего ряда перестраивались. Так нельзя было». А я ему: «Вот у вас зрение! Да, я именно так и сделал. Но вы-то как увидели, вы же вон где стояли!» – «Это профессиональное». – «Это просто восторг!» Не надо быть жлобом, и, если ты нарушил, не надо делать вид, что ничего не нарушал. Нарушил – значит нарушил. Так и скажи: «Да, я нарушил».

Безусловно, я никогда не участвую ни в каких гонках, терпеть не могу этих «шашечников». Это самые опасные враги на дорогах, просто презираю их. Люди не должны создавать неприятный дискомфорт для окружающих. Это, мне кажется, важнейшее правило. Ненавижу шуметь, когда вокруг какая-то тихая ночная обстановка, ненавижу, когда в доме кто-то что-то включает на полную громкость. Метод уважения к пробкам, метод уважения к окружающим, в том числе на дороге, – все должно быть так.

В машине я обычно езжу под спокойную музыку, передаваемую по радио. Но я не люблю рекламу. Многие троллят телевизионную рекламу, однако радиореклама – самый настоящий ад. Я просто представляю себе полчища халтурщиков, которые сочиняют подобные тексты, всякие там советы директоров и каких-то заказчиков. Какие-то нечеловеческие реплики: «Ты слышал про жилой комплекс, про квартиры с видом на Москву-реку?» – «Нет, расскажи мне об этом подробнее». Телевизионная реклама на фоне радиорекламы – это «Оскар», каждый телевизионный ролик – Мартин Скорсезе как минимум.

Автомобилист я не страстный, хотя уже почти тридцать лет вожу. Я не люблю пассивный отдых. Мне нравится, когда есть возможность взять машину и поездить. Мне очень нравится путешествовать, и тут я, безусловно, на первое место поставлю именно поездки на машине. Но проводить несколько дней в одном городе – не мое, слишком скучно. Также не люблю пассивный пляжный отдых. А вот проехать на комфортном автомобиле несколько тысяч километров и увидеть множество интересных мест – это как раз то, что мне нужно.

Малолитражные машины, на мой взгляд, хороши для европейских условий: для узких улочек, для плотного движения. Я сам, когда бываю в Европе и мне приходится брать машину напрокат, стараюсь выбирать именно компактные авто. Как-то в Италии решил попутешествовать на «Смарте», о чем не пожалел. Ведь в такой стране настолько тесно, что чем меньше у тебя машина, тем комфортнее ты себя ощущаешь.

Конечно, если бы мы все были настолько богаты и могли позволить себе содержать две-три машины: одну – для бездорожья, проселочных дорог и «бетонок», а другую – изящную малолитражку, на которой было бы легко вписаться во все тесноты города, припарковаться, где удобно, – было бы здорово. Но сегодня в основном российские семьи, где есть дети, выбирают вместительную машину с хорошей проходимостью.

Есть и другой фактор – психологический. Мы пока не настолько интеллигентны на дорогах, чтобы в малюсенькой машинке чувствовать себя абсолютно защищенными. Многие участники движения не настолько вежливы и уступчивы, чтобы, увидев на дороге «эконом-машину», пропустить ее. У большинства водителей срабатывает примитивный синдром: чем дороже у тебя машина, тем больше прав на дороге. Когда у нас все-таки возникнут какие-то нравственные законы вождения, тогда, быть может, малолитражки дождутся своего звездного часа.

С метро я не экспериментирую. Наверное, если буду куда-то зверски опаздывать, на телевизионную съемку, на выступление, и город стоит, наверное, я тоже где-то встану. Но у меня есть, как сейчас говорят, лайфхак. Я никогда не опаздываю, это правда.

Звонят с телевидения и говорят:

– Мы вас ждем к 12.00.

Я отвечаю:

– Только не врите. Во сколько «мотор»?

– В 13.00.

– Не врите.

– В 13.30.

– Не врите.

– В 14.00.

– Тогда так: я буду у вас в 13.15, не позднее.

– На грим времени не хватит, надо пробежаться по сценарию.

– Сами бегайте по вашему сценарию, я буду импровизировать, не надо мне голову морочить.

Кстати, о редакторах или администраторах. Они знают, артисты – народ небрежный, необязательный, все опаздывают. Да и сами они, телевизионные редакторы, продюсеры и все те, в задачу которых входит уговорить принять участие в телевизионной программе, – особенная каста. Кто-то скажет: вот выпендривается человек, приглашают – и хорошо, чем больше эфиров – тем лучше. Я придерживаюсь совершенно другой концепции. Я считаю, что неудачный эфир – это гораздо хуже, чем долгое отсутствие эфиров. Ленин ведь как учил нас, публичных людей? «Лучше меньше, да лучше». Это Ленин про телевидение говорил. Поэтому, на мой взгляд, лучше прийти на хорошую интересную программу раз в год, допустим, чем десять раз мелькнуть в каких-то мусорных программах, когда потом ты должен оправдываться и объяснять, что это просто чтобы меня не забывали, что стыдно, но зато физиономия моя появилась в эфире. В общем, предпочитаю с этим не частить и не злоупотреблять, а редакторы – у них-то другая задача. Скандальная, одиозная, пошлая, какая бы программа ни была, но они-то деньги получают за то, чтобы Иванова, Петрова, Грушевского или еще кого-то обязательно заманить на эту программу.

И есть у меня несколько методов. Я уже научился пародировать работу этих редакторов. В основном это сейчас девушки, весьма юные барышни. Они нахрапистые, не всегда тактичные, но лезут напролом. Допустим, так: «Михаил, нет-нет, не принимаю ваш отказ. Без вас вообще программа не состоится, вы же там главная фигура по сценарию». Если когда-то давно это и могло на меня произвести впечатление, то сейчас – абсолютно бесполезно. Но тут надо отказываться деликатно, тактично, телевизионщики же народ злопамятный, откажешься один раз – ага, в следующий раз вообще не позовем. Да и просто обижать людей совершенно ни к чему. Отказываться надо тонко, деликатно. И когда уже это давление перерастает все пределы разумного, у меня родился такой образ, которым я полностью все снимаю. Я говорю: «Вы знаете, вы – потрясающий профессионал. Вы так уговариваете, что отказываться практически невозможно. Я думаю, если бы вам дали редакционное задание, чтобы на ваше ток-шоу пришел сам Ленин, вы бы поехали на Красную площадь, подошли бы к Мавзолею и уговаривали бы Ленина так, что он бы не выдержал, оделся, взял такси и приехал в Останкино. Но я не приеду». Это производит впечатление. У них есть целая система, причем, казалось бы, девушки разные, а методика абсолютно одинаковая. Фразы повторяются, доводы одни и те же, но я уже научился аккуратно соскакивать. На мой взгляд, эфир в плохой программе – это, пожалуй, худшее из того, что можно себе пожелать. Плюс иногда бывают так называемые «подставы»: ты идешь на один разговор, с одним кругом героев, а на месте вдруг обнаруживаешь, что пришло несколько одиознейших персонажей, и деваться некуда, потому что вскакивать и убегать из студии, пожалуй, еще хуже.

А что касается опозданий, то лично я, чтобы не опаздывать (я когда-нибудь, наверное, диссертацию на эту тему защищу), придумал метод уважения к пробкам. То есть каждый из нас представляет, что из пункта А в пункт Б нужно ехать тридцать минут. Это когда все хорошо, допустим. А на телевидение, например, нельзя опаздывать. Это девушка может опоздать на свидание, хотя я смолоду недолюбливал таких девушек, которые нарочито опаздывали. Так вот, если ты едешь и это деловая встреча или в аэропорт и у тебя нет шансов опоздать, включается метод уважения к пробкам. Ты не закладываешь тридцать минут, а ты берешь нарочито такой размашистый запас по времени, и тогда дорога тебя за это награждает ускорением. Если ты учитываешь возможную пробку, вносишь такой коэффициент, то ты всегда будешь вовремя. Если приезжаю раньше, могу подождать. Мне морально проще подождать другого человека, нежели представлять себе, что другой человек меня ждет.

У меня была приятельница, подруга семьи. Замечательная, яркая, умная и очень симпатичная девушка, но она всегда опаздывала, часа на 2–3. И когда спустя час ожидания ей я отправлял сообщение: «А где же ты?» – она всегда отвечала: «Паркуюсь». И вот от слова «паркуюсь» проходило еще около часа. И я когда-то на ее дне рождения в тосте, расхваливая ее потрясающие достоинства, интеллект, красоту и вообще человеческие качества, сказал, что есть еще одна отличительная черта – Олеся всегда паркуется. И вдруг такая истерика за столом возникла, видимо, я был не единственной жертвой ее «парковок».

В машине у меня почти всегда работает радио «Джаз». Не могу сказать, что я великий знаток и величайший поклонник джаза, хотя, безусловно, я очень люблю именно эту музыку. Но моя любовь к джазу сфокусирована на огромной симпатии и дружеских отношениях с одним из представителей этого музыкального направления – Игорем Бутманом.

Мы с ним познакомились в конце 1980-х годов. Это сейчас Игорь Бутман сделал джаз снова популярным у нас в стране, а тогда, в 80-х, джаз не очень был в фаворе, и его представителей не часто ангажировали в концерты. Игорь даже утверждает, что именно юмористы, и я в том числе, практически кормили его. То есть концерт состоял из развлекательной юмористической программы, к этому добавляли джазовые номера, и он участвовал в этих программах, что давало ему возможность зарабатывать.

Я прекрасно помню, как мы познакомились, а потом у нас был довольно значительный перерыв, потому что он в 1987 году уехал в Америку, получил там дополнительное джазовое образование, можно сказать, покорил джазовую американскую среду и публику, а потом вернулся в Россию, где буквально за несколько лет сделал джаз культовым направлением музыки. И наша российская элита, оказывается, всегда обожала джаз, и широкая публика тоже.

Свое 60-летие Игорь отмечал грандиозным концертом в Кремле, и я был зрителем на этом концерте. Был я и в Большом театре, где Игорь организовал совершенно фантастический вечер «Сто лет джаза». Корифеи джаза, такие как Игорь Бриль, Алексей Козлов, прямо выдающиеся люди, выходили на сцену, и все, конечно, держалось на Игоре Бутмане, на его харизме и, между прочим, на его конферансе, помимо всего прочего. Это для меня, конечно, является огромным раздражителем, я ему говорю: «Иногда, Игорь, хочется тебя убить. Ладно, ты выдающийся джазовый музыкант, но на фига тебе такое чувство юмора? Имей совесть, я же не беру саксофон, я же твой хлеб не отнимаю, чего же ты меня перешучиваешь?»

Шутки шутками, но это правда, у Игоря великолепнейшее чувство юмора, он и прекрасный ценитель юмора как слушатель, а также замечательный юморист.

В общем, мы с ним спелись и сыгрались. Мне, по крайней мере, так кажется. И Игорь утверждает, что настанет момент, и мы осуществим задумку Игоря: он говорит, что у него есть идея про то ли юмор в джазе, то ли про джаз в юморе… Надеюсь, к моему 90-летию непременно что-то похожее у нас появится.

Но если серьезно, то это и не удивительно, ведь джаз – это самое импровизационное из всех форматов музыки, и именно такой человек, как Бутман, просто не может не обладать прекраснейшим чувством юмора. Если бы в какой-то момент он решил оставить джазовую карьеру, я уверяю, что он мог бы стать прекрасным, например, стендапером.

Создание семьи стало началом нового интересного отрезка в моей жизни, не только на личном фронте, но и в профессиональном плане тоже. Поэтому все, что было мною достигнуто раньше, можно не оценивать вообще. Я уверен, что следует ждать новых достижений, а не оглядываться назад, прикидывая, насколько хороши были старые…

Часто обыватели говорят: что-то мы вас сейчас редко видим на ТВ. А я спрашиваю: «А какие передачи вы смотрите?» И мне отвечают: «Мы вообще не смотрим телевизор». Да, сейчас я не мелькаю в каких-то традиционных юмористических программах. Но меня часто приглашают в развлекательные и спортивные передачи.

Например, я подхожу под номинацию спортивного эксперта. Именно в этом качестве меня постоянно приглашают на «Матч!» И на политических ток-шоу регулярно появляюсь. Иногда график съемок нагруженный, иногда нет. Но для меня лучше так, чем участвовать в посредственных передачах, пусть даже профильных – юмористических.

К сожалению, там юмор не того пошиба, а у меня имеется свой критерий качества, своя внутренняя цензура. Запретные для меня темы – это те, что лежат за пределами морально-нравственной плоскости.

Во-первых, как я уже говорил, на афишах моих выступлений стоит пометка «12+». Это мы пишем на афишах не для того, чтобы привлечь тинейджеров, а для того, чтобы показать: если люди пришли на концерт с детьми, то им не будет стыдно за то, что произойдет на сцене. То есть у меня никогда не будет номеров с вульгарным, пошлым контентом. Никогда не было и не будет мата.

Во-вторых, я не позволяю себе шутить, грубо обыгрывая национальные особенности. Есть шутки про евреев и другие национальности. Но только легкие, необидные. Потому что и так в этой сфере существует напряженность. А если еще и юмористы будут подливать масла в огонь, то просто ужас!

В-третьих, я никогда не буду шутить над чужой бедой, над трагедиями. Это мерзко!

В-четвертых, история страны – тоже не повод для смеха.

Вот сейчас модно шутить над депутатами. Но шутки не должны быть злыми. Да, над властью шутят. Но нельзя переходить какие-то границы. А в Интернете их постоянно переходят. Там нет цензуры, каких-то правил, которые были, например, в Советском Союзе. И это неправильно. Потому что если ты любишь свою страну, то не надо ее оголтело высмеивать, выставлять в неприглядном свете. Я никогда этого не делал ни на сцене, ни в приватной беседе. Надо знать меру во всем, даже в юморе.

Даже в 90-е годы, когда из моих выступлений ничего не вырезалось, я не позволял себе делать свое дело уничижительно. Всегда старался и стараюсь шутить так, чтобы, если сам человек, объект моих пародий, придет на концерт, мне бы не было стыдно. Я никого не собираюсь оскорблять. И, кстати, власть в этом смысле должна быть толстокожей. И я скажу, что здесь всем пример – тот же Жириновский. Уж как над ним шутили, издевались, а ему хоть бы хны. Политик, который обижается на такие вещи, – слабый политик.

Я уже много-много лет нахожусь в среде, которая называется сейчас шоу-бизнесом. Раньше была эстрада – это более изящное, как мне кажется, определение. Не устал ни капельки. Это чудесно, если тебя просят сфотографироваться или дать автограф. Гораздо смешнее бывает, когда тебя узнают не совсем правильно. Пожалуйста вам иллюстрация. Не так давно в «Останкино» подходит ко мне джентльмен и говорит:

– Борис, можно с вами сфотографироваться?

– Разумеется. Единственное, меня зовут Михаил.

– Да, я вас сразу узнал. Вы Михаил Грачевский.

Вот такое узнавание. Борис Юрьевич Грачевский – покойный создатель и руководитель «Ералаша». А Грачевский и Грушевский – это синонимы. На его взгляд.

Сейчас такое количество информации, такое количество и телеканалов, и сериалов, и вообще столько публичных людей, что, конечно, нас всех бесконечно путают.

В этом плане просто замечательная история у меня произошла, когда в одном московском супермаркете, где я с тележкой собирал с полочек необходимые продукты, подошел очень интеллигентный парень и спросил:

– Вы ведь Михаил Грушевский?

Я ответил:

– Да, это я.

– Обожаю ваш тонкий интеллигентный юмор.

Я сказал, что мне это очень приятно. Все. Он со своей тележкой, а я со своей разъехались каждый по своим интересам. И у кассы, надо же, мы с ним с двумя наполненными тележками встретились. Тут он достал из сумки записную книжку и сказал:

– Михаил, а можно еще попросить вас расписаться?

– Конечно можно.

И я расписался.

– А не могли бы еще приписать что-нибудь?

– А что бы вы хотели?

– Что-нибудь из ваших изумительных одностиший.

Человек одним выстрелом тяжело ранил и меня, и Володю Вишневского, потому что он, безусловно, являлся поклонником творчества Вишневского. Так что мы все – и Грачевский, уже ушедший из жизни, и Вишневский, и Грушевский – однофамильцы.

А как вам такая зарисовка с натуры? В Европе я вел одно большое праздничное мероприятие. Это было во Франции. Возвращаюсь в гостиницу, и там меня настигает наш соотечественник лет тридцати и говорит:

– Вы ведь Аркадий Райкин?

Я ему отвечаю:

– В принципе, возможно, но тогда надо иметь в виду, что я умер не менее двадцати пяти лет назад.

На что мужчина заявляет:

– Ничего страшного. Главное, что я спор выиграл.

В общем, любое узнавание приятно, любое.

Конечно, иногда хочется закрыться, остаться наедине с собой. Но это никак не связано с усталостью от атрибутики публичного человека. Это обычная смена эмоций.

На самом деле у популярности есть обратная сторона. Человек медийный ведь все время на виду, даже напиться нельзя. Например, после всей этой истории с разводом хотелось порой стать маленьким и незаметным. Впрочем, и непубличные люди испытывают похожие чувства. Человек приходит на работу, а вокруг шу-шу-шу, сочувственные или, напротив, злорадные взгляды, сослуживцы уже в деталях знают, что у человека скандальный развод. И человек начинает испытывать дискомфорт. Да, в первые недели для меня тоже реально сложно было выходить на улицу, мне казалось, что в меня начнут тыкать пальцами и говорить: вот, смотри, идет тот самый артист, который развелся.

Кстати, закрыться и побыть побольше с близкими очень хорошо удалось во время пандемии коронавируса. Даже фитнеса для нас не осталось. Но можно было дома заниматься – сын уже двадцать килограммов весил, вот и утяжеление: приседания и отжимания с сыном на спине. Конечно, это странновато, когда ни футбола, ни хоккея нет. Вспоминались школьные годы, когда я ходил в шахматную секцию, даже второй разряд имел. И там был отдельный вид – шахматы по переписке. Даже чемпионаты мира проводились по почте. И я начал фантазировать, какие виды спорта могут быть у нас по фейстайму[3] и так далее. Что-то проводится через симуляторы, но я с трудом могу представить себе сборную России по виртуальному футболу.

Крайне непривычно сидеть дома, но надо было философски относиться к сложившейся ситуации. У нас квартира рядом с Серебряным Бором, и это позволяло пользоваться лесными просторами. Здорово, когда есть возможность хотя бы часочек подышать свежим воздухом. А то в то время даже анекдот появился: «Какие у вас планы на лето?» – «В июне и июле сижу дома, а в августе планирую выйти в магазин».

Самый зловредный вид спорта, который у нас, к сожалению, обрел большой размах, – фейкометство. Впору проводить турниры по этому отвратительному занятию. В мессенджерах распространялась всякая паническая чушь, начиная с того, что курильщикам вирус не грозит. Было бы весьма полезно устранить этот вид спорта. А то люди умудрялись заполонить все вокруг себя этой глупостью, пересылали друг другу эту ерунду в мессенджерах.

Главное было поменьше читать информацию о коронавирусе в соцсетях. Это же безумие! Люди слали друг другу галиматью, неизвестно кем сочиненную, и сразу начинали себя накручивать, паниковать… А по мне, по сравнению с тем же «Последним героем» самоизоляция – курорт. Есть пресная вода – уже счастье! А там она была, только когда начинался тропический ливень. Спишь в теплой постели, рядом семья, в холодильнике нормальные продукты… Другое дело, было понятно, что мы, шоу-бизнес, индустрия развлечений, станем востребованы, как прежде, очень нескоро.

Лично я панике не поддаюсь – это не про меня. Еду тоннами не закупаю. Мы давно пользуемся доставкой, поэтому, когда началась эта истерика с гречкой и туалетной бумагой, мы сделали скромный по количеству заказ с минимальным необходимым для текущей жизни набором продуктов. Бедный курьер шесть часов ехал к нам и, когда выгрузил два небольших пакета, сказал: «Приятно иметь дело с адекватными людьми». Видимо, до нас он наворочал тонны этих запасов.

Я также далек от того, чтобы осуждать людей или клеймить позором паникеров. У нас у всех разная психика, мы даже радуемся по-разному.

На самом деле пандемия ничему не научила людей, я так думаю. Кто-то под воздействием страха и дальше будет дуть на воду, кто-то будет ограничивать себя от посещения экзотических стран. А кто-то, наоборот, назло всем станет кричать: «Русские не сдаются!» Это нормальная защитная реакция человеческой психики, когда страхи отступают. Через какое-то время, думаю, мы продолжим жить нормально. Фраза «мир никогда не будет прежним» хорошо звучит в фильмах, а в реальной жизни людям свойственно задергивать эту занавеску страха.

Во время пандемии и сразу после нее люди косо посматривали на чихнувших поблизости. Как было перепето в одной интернет-шутке: «Братва, не чихайте друг в друга». Думаю, она еще будет пользоваться спросом какое-то время, а потом отойдет.

До пандемии у нас с женой любимым местом отдыха была Красная Поляна. Причем мы не горнолыжники. Летом, когда все стремятся к морю, мы, наоборот, поднимаемся в горы. Там очень легко дышится и чудесная инфраструктура. В 2020 году мы были там летом. А осенью ездили в Осетию. Невероятные горы, ущелья. Мы влюбились в это место!

За тот год еще успели съездить в Ростов-на-Дону. Для нас это не просто симпатичный город с шикарной кухней. Прежде всего он дорог нам друзьями во главе с Дмитрием Дибровым. Мы жили в загородном комплексе на берегу Дона, с фантастической банькой. Вполне себе альтернативный вариант отдыху за границей, пока заморские побережья нам недоступны.

Кстати, мы стали в хорошем смысле «жертвами» трехчасовой экскурсии по Ростову в исполнении Дмитрия Александровича. Был ноябрь, дул пронизывающий ледяной ветер, но истории Димы про родной город, места юности и молодости были фантастически интересны! Я вообще считаю Диброва символом Ростова-на-Дону, амбассадором, как сейчас модно говорить.

А не так давно мы ездили на машине в Суздаль. Жили в экоотеле с комплексом из двенадцати русских бань, которые топят березовыми дровами. И в каждой – своя традиция оздоровительных процедур. Там даже международные банные фестивали проводили!

Отличный получился отдых. Это же древнерусские памятники культуры, один из самых интересных городов Золотого кольца. Такое умиротворение, отдыхаешь душой. Были на экскурсии, на велосипедах погоняли. И еще там очень много ресторанчиков. Правда, кухня у всех похожая: огурчики с водочкой или с хреновухой. Три дня пролетели незаметно. Но если бы остались на неделю, я бы заскучал.

Кстати, за время самоизоляции я в результате не только не набрал ни одного миллиграммчика, но и немало похудел. Помимо прогулок, у меня была еще система питания. До пандемии я питался вот так: утром позавтракал, потом обо всем забыл, куча дел, а вечером, зверски голодный и злой, набрасывался на подвернувшуюся еду – и поправлялся.

Меня часто спрашивают, какие у меня планы на будущее? Хочется просто быть востребованным. От юмора я не ухожу, не собираюсь идти в политику или общественную деятельность. В пессимизм не впадаю, планирую и дальше развлекать людей в том или ином формате. Возможно, это будет в другом ключе, я не стану участвовать в традиционных юмористических программах, но как это будет делаться – время покажет.

Какого-то одного рецепта у меня нет. Просто надо заставить себя быть оптимистами. Это как с алкоголизмом, курением или другими пороками, укорачивающими тебе жизнь. Можно сдаться, а можно попробовать им противостоять. Пессимизму надо противостоять. В том числе и благодаря юмору и эстрадно-юмористической деятельности. Если в этом есть и моя жизненная миссия и есть некая отдача от того, чем я занимаюсь, то это было бы здорово. Недавно один друг спросил меня: «Миша, а если представить некую гипотетическую ситуацию, что на тебя свалился миллиард долларов, и работать тебе уже будет совершенно не нужно. Чем ты тогда займешься?» И я ему честно сказал: «Тогда я совершенно бесплатно буду шутить и развлекать людей. Где буду находиться – там и буду этим заниматься. Это мое кредо». В сауне или на сцене – неважно. Жить по-другому я уже не смогу. И если это кому-то в жизни поможет, буду очень рад. Если кому-то я нужен – обращайтесь.

У меня есть пять правил, по которым я живу. Вот они:

Я не помню, чтобы я когда-то задумывался о своих зрелых годах, что в тридцать лет, боже, надо, как в песне: «Танцуй, пока молодой, мальчик…» Никогда у меня не было таких мыслей. То ли я получал удовольствие от каждого текущего отрезка жизни, то ли по глупости не задумывался…

Я задумался, когда в пятьдесят лет женился во второй раз, а в пятьдесят один у меня Мишка родился. В этот момент я стал калькуляцией заниматься. Я подумал: так, интересно, когда ему стукнет двадцать, мне уже будет семьдесят. Легко считать, удобная такая разница, да и математические способности у меня вполне приемлемые. В общем, я так подсчитывал: молодые люди сейчас женятся не так рано, я женился поздно, а если Мишка тоже женится в 36 лет? Что я смогу в свои 86? В какой форме я буду?

У нас на свадьбе гулял Михаил Михайлович Жванецкий, который произнес несколько гениальных фраз, одна из которых звучала так: «Это такое проклятье – куда ни прихожу, я везде оказываюсь старшим». Это правда. «Я двадцать лет не ходил на свадьбы, и вот я пришел, ребят, и у вас хорошо! И это хорошо». И он еще сказал такую гениальную вещь: «Я только хочу сразу вас предупредить, я все-таки чуть-чуть постарше, но я должен вам сразу сказать: вы не будете все время счастливы, вы очень мало похожи на идиотов, вы будете счастливы вспышками, в перерывах между вашей нормальной жизнью». Только он умел так говорить, конечно. Так вот: по поводу того, сколько мне будет лет, когда Мишка женится, мы как-нибудь с этим разберемся.

Вот мне будет шестьдесят, и столько-то мне будет через десять и через двадцать пять лет. Эти мысли меня не тяготят, скорее забавляют. Это очень интересно. И огромное удовольствие наблюдать (но это моя, может быть, косвенная заслуга), что чем старше я становлюсь, тем лучше ко мне люди относятся. Добавляется какой-то пиетет к возрасту, по имени-отчеству все назвать норовят.

Есть такой спекулятивный момент: ну прекратите, давайте – просто Михаил, мне приятно, что вы знаете мое отчество, но давайте – Михаил. И люди это очень как-то тепло воспринимают, смакуют эту возможность обращаться без лишнего пиетета, и это очень меня радует. Я с удовольствием представляю, как через десять лет еще, может быть, одну книгу придумаю.

В общем, я даже не могу сказать, что у меня есть какие-то мысли о старении, просто о жизненном цикле… Наверное, поменьше буду сражаться в теннис. Наверное, уже как болельщик не буду орать дурным голосом, когда с судьей не согласен, когда в ворота «ЦСКА» судья несправедливые пенальти ставит. Наверное, еще в каких-то проявлениях буду спокойнее.

Что же касается профессии, то я, наверное, буду до бесконечности этим продолжать заниматься. А почему нет? Вспоминаю великого Жванецкого. Тут, конечно, здоровье, ментальное и физическое… Я просто помню, как был на последнем спектакле Аркадия Райкина, который назывался «Мир дому твоему». Он уже был плох, ему 76 лет было. И он играл этот спектакль уже через силу. И зал грустил, потому что все всё понимали. Да, встречали стоя, провожали стоя, и со слезами. И, конечно, ты же себя со стороны не воспринимаешь и не видишь. Извините меня, Джозеф Байден, если бы он мог понять, с кем он разговаривает, что он регулярно «встречается» с давно умершими людьми… Вот он же недавно рассказывал, что его отец пережил атаку ХАМАС на Израиль. Рассказывая историю одной пострадавшей семьи, он оговорился, и в итоге мир узнал, что 7 октября нападение боевиков пережил его отец, который умер больше двадцати лет назад, что его дом был разрушен, и там был жестоко убит его любимый сын. Конечно, печально, что ты не понимаешь, что ты уже не способен. Но, надеюсь, жена, если что, ущипнет меня за бок.

Мне кажется, что я с годами становлюсь менее занудливым, как ни странно. У меня идет какой-то обратный отсчет… Это не история Бенджамина Баттона все-таки, то есть я не молодею, но хорошею изнутри.

Мне хорошо, у меня прекрасная семья, меня понимают, холят и лелеют, я отвечаю взаимностью не только Жене, но и сыну, и все у нас очень обоюдно. И меня это сильно радует. То есть я с удовольствием думаю о том, что к семидесяти годам будет еще лучше.

Понимаю, что момент возраста и здоровья имеет накопительный эффект и заботиться о здоровье надо лучше, чем ты это делал в тридцать или сорок лет. Но это не так уж и сложно.

Сейчас пенсия какая-то не очень понятная. Все как-то сдвигается, каждый год потихонечку сдвигается, и если бы я захотел уйти на пенсию, то не получится, так как с 1924 года будет 62 года, потом 63 года и, наконец, 65 лет. Как-то так. И правильно, а куда торопиться? На пенсию должны уходить люди реально тяжелых профессий. Когда рано уходят на пенсию артисты балета, профессиональные спортсмены – это логично. Космонавты и летчики с их перегрузками – это логично. А у меня работа – как в той знаменитой истории про Федора Ивановича Шаляпина. Он всегда возмущался людьми, которые считали труд артиста легким. Они напоминали ему одного извозчика, который как-то вез его по Москве и спросил: «А ты, барин, чем занимаешься?» – «Да вот пою». – «Я не про то. Я спрашиваю, чего работаешь? А петь – это мы все поем. И я пою, когда скучно станет».

И в самом деле, что у меня за работа? Это так, некое хобби, которое приносит приятные дивиденды.

Я не воспринимаю себя как молодого человека, которому тридцать или тридцать пять. Скорее ощущаю себя взрослым человеком «под пятьдесят». Уже носиться, как угорелому, немножко лень. Вместо большого тенниса стал предпочитать настольный – как-то пространства поменьше, не надо туда-сюда к сетке и обратно носиться. Но я вот и в настольном теннисе умудрился травму голеностопа получить. Там был рваный линолеум под ногами – раздолбайство наше фирменное, любимая забава. Это был недешевый фитнес-клуб, там стоял стол, у меня в этот рваный край нога попала, и вот… Но это было давно, уже скоро лет десять как. А сейчас я вполне могу с сыном в футбол погонять. В принципе, все могу, но, конечно, если я сейчас выйду на корт и буду там сражаться, потом у меня неделю будет болеть все на свете. Организм не обманешь. Я думаю, что физически мне пятьдесят и есть. Все факты налицо: утомляемость от длинных перелетов, нет прежней безалаберности. И от того, как ты выспался или не выспался, зависят и тонус, и настроение, и раздражительность.

В общем, шестьдесят лет подкрались незаметно, хочу вам сказать. Но я не знаю… А вот те одиннадцать лет неудачного брака – их надо вычеркнуть? Не из жизни, нет, потому что все-таки дочка, а из общего возраста? Из общего срока давности?

Холостые годы были спрессованы. Помню, какая радость у меня была, когда я убедил маму уйти с работы и стал сам о ней заботиться. Я уже хорошо зарабатывал, отправлял ее в путешествия по всему миру в круизы – и туда, и туда, и туда. Это такое счастье! И очень хороший для мужчины навык, когда ты имеешь возможность заботиться. Она могла бы и обходиться без этого. Понятно, что можно жить без путешествий, это не лекарства, не продукты питания, но это такая радость. По несколько раз в год я ее куда-то отправлял.

А в своей профессии я сейчас себя абсолютно нормально ощущаю. Терпеть не могу невостребованность, а это тоже неотъемлемый атрибут жизни артиста. Когда кажется, что все про тебя забыли и ты никому не нужен. Я обожаю востребованность, когда я загружен, и люблю, когда нечего делать. Но лениться я не умею. Ну, как лениться? В кавычках «бездельничать». Я всегда придумываю занятие, все равно что-то полезное произвожу, но при этом очень даже могу бездельничать. У меня сейчас в жизни бывают моменты, когда я недели две вообще не работаю. И очень спокойно это переношу. Нет-нет, если дольше, если больше месяца – начинает подзуживать. Ну, чего, все про меня забыли? Хотя уже даже и от этого я избавляюсь. Это же все конъюнктура: в один месяц ты всем нужен, а в следующий, наоборот, гуляй, Вася, вообще никому не интересен. И что теперь, с ума сходить? Это же от меня не зависит. Единственное, что взять и пойти на голую вечеринку в одном носке, тогда, конечно, можно сразу вернуться в поле общего внимания. Но поскольку я на такое, скорее всего, не способен, то просто терпеливо отношусь к происходящему.

С возрастом я стал мудрее. Вспоминаю поступки в тридцать и сорок лет и понимаю, насколько был глуп и бестолков, много ерунды намолотил.

Категоричность, резкость суждений, какая-то глупейшая стремительность в принятии решений – это все было свойственно мне в мои 30 лет. И сейчас, по прошествии 30 лет, я думаю, а как бы пошла моя жизнь, если бы я нынешний на ту ситуацию отреагировал? Наверное, это был 1994 год, может быть, 1995-й, не суть важно. Важно то, что это был звонок на домашний телефон (мобильных тогда еще не было), и мне позвонила Кира Прошутинская, знаменитая создательница авторского телевидения, которое они создали вместе с Анатолием Малкиным, ее мужем, режиссером и продюсером. Кстати, именно тогда мы с Дибровым познакомились, и с Иваном Кононовым, и со многими-многими-многими другими – из авторского телевидения вышли многие звезды. Так вот, позвонила мне Кира Прошутинская поздним вечером и сказала, что хотела бы предложить мне стать соведущим программы «Старая квартира». Была такая программа, достаточно популярная, там было несколько соведущих. И она мне сказала:

– Это твой формат. Ты делаешь пародии, мы вспоминаем какие-то эпохи, какие-то давнишние десятилетия, и ты поможешь это воссоздавать за счет своих пародийных талантов.

Расписала мне, почему она именно меня хотела бы видеть. А мой ответ юного дебила был такой:

– Кирочка, спасибо, очень тронут, очень приятно, я тебя тоже очень люблю, но я – артист эстрады, и мое место на сцене, а телевидение – это совершенно другая работа.

Вот такое самомнение, самовнушение. То есть я был абсолютно убежден, что телевизионный ведущий – это совершено другой человек, что не надо даже и пробовать. А она мне говорила:

– Я тебя всему научу.

– Но я никогда не вел никаких программ.

– Я тебя научу, мы все тебе расскажем.

– Нет.

– Подумай, не отвечай сегодня. Давай, хочешь, неделю подумай.

– Нет, я и через неделю отвечу точно так же.

Вот молодой был дебил. Я отказался. И был уверен в своей правоте. По прошествии многих-многих лет, когда я уже имел небольшой опыт телевидения, я понял, что это был очень интересный шанс попробовать себя в какой-то дополнительной ипостаси. К тому же Кира Прошутинская – человек, который о телевидении знает все. И надо для завершения этой истории сказать, что по прошествии уже очень многих лет я на какой-то церемонии встретился с ней и сказал, что перед ней идиот, который… Она лишь вздохнула:

– Я рада, Мишенька, что до тебя это дошло.

Грустно так сказала. И вот это и есть ошибки молодости. Я был абсолютно уверен в своей правоте, и я еще гордился своей категоричностью. Просто дебил, что взять с того 30-летнего дебила…

Сейчас я научился критически себя оценивать. Считаю, каждый должен занимать свою нишу. Моя аудитория – люди от 35–40, не моложе. И нет резона пытаться объять необъятное. Однако в душе сохранились азарт и некое мальчишество.

Появилось, правда, ощущение, что мои работодатели уже намного младше меня, и это какой-то другой мир, с которым сложновато контактировать. Такое ощущение есть на телевидении, потому что приезжаешь, а там девчонки-редакторы, девчонки-администраторы, и они: «А как ваша фамилия?» Надо быть к этому готовым. С этим надо жить. Сейчас такой разброс, что молодые люди в лучшем случае говорят, что их родители, а то иногда уже бабушки и дедушки, «вас очень любят». Все нормально. Привет бабушке. А давайте – видео? Давайте. Можно с вами сфотографировать? Можно. Зато сейчас не надо на этих огрызках гнусных расписываться. Это раньше люди начинали судорожно извлекать какие-то там салфетки. «А у меня нет ручки. А у вас есть ручка?» Ты еще должен найти ручку. Сейчас никто не просит расписаться. Бац-бац, физиономией поработал – и свободен на весь день. Одно удовольствие! Нет, я спокойно отношусь к тому, что где-то меня не признали, не заметили. Если взрослый человек – это какой-то у него пробел в образовании. Но и то с этим можно жить. Как сейчас путают публичных людей, как нас всех путают… Сейчас такой ветер в голове у людей, такая пурга. А молодые просто понятия не имеют. Для них что Райкин, что Жванецкий, что какой-нибудь писатель – никого и ничего не знают. Но зато они знают, что такое криптовалюта, а вот я этого уже никогда не пойму.

Я сейчас член Совета директоров Российского авторского общества. Получаю зарплату, помогаю, и в определенных вопросах я ценный человек. Просто это так произошло. Я по кругу помогал всем – друзьям, знакомым, малознакомым, и в какой-то момент это сработало. Я помогал бескорыстно, а тут, оказывается, это может быть работой, которая не требует постоянного присутствия. Я не должен каждое утро приезжать и по часам отрабатывать рабочий день. Очень комфортное для меня состояние.

Мне интересно было бы, например, озвучивать аудиокниги. Но мне никогда не предлагали. Зато доводилось на больших городских праздниках, на стадионах, на огромных площадях читать какой-то безумный текст, который режиссер или сценарист прописывал, что-то там про историческую ретроспективу, про день города… Надо было с листа какой-то незнакомый текст читать, и у меня очень хорошо это получалось. Это же нарабатывается с годами. Ты уже смысловые акценты чувствуешь, одно слово читаешь, а пять вперед видишь и понимаешь, куда надо интонационное ударение ставить. Голос – это мой хлеб, мой рабочий инструмент, рабочий орган. Естественно, я слышал про Иосифа Давыдовича Кобзона, почему он пел всегда по шесть-семь часов концерты? Мне рассказывали, что у него была какая-то мозоль голосовая, которую он как бы смывал, как бы удалял в процессе пения. То есть на четвертом часу он пел лучше, чем на первом, а на восьмом – вообще несравненно. Я не сравниваю себя с великим певцом, но точно понимаю, что есть что-то от природы, а есть наработанное. Есть подача, громкость и четкость артикуляции, которая меня выручала множество раз, в частности на концертах, на стадионах, когда вдруг одномоментно вырубался и свет, и звук. И вот сидит значительное количество тысяч людей, и что? Их надо бросить и оставить наедине с этим свистом, гулом недовольным и желанием вернуть свои деньги обратно? Или их надо развлекать? А как их развлекать? Я пантомиму показать не могу. Поэтому подбегал к трибуне и орал. И это выручало. Спасал организаторов, потому что отводил от них угрозы и обвинения. И коллег, кстати, тоже, потому что все зависят от того, чтобы концерт прошел адекватно.

Я стараюсь диверсифицировать возможности зарабатывания денег. Ведь когда тебе уже столько лет, ты понимаешь, что можно зарабатывать не только основной профессией, но и применять себя в других ипостасях. Возможно, у меня мог бы появиться свой ресторан, где я бы мог стать хозяином атмосферы. Но это пока гипотетически.

Вообще у евреев принято желать жизни до 120 лет. Так что я в середине своего жизненного пути.

Продолжение следует!