© Саар М.Р., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Прямо скажу: Гринча неправильно поняли.

Подождите на меня бросаться! Кража со взломом – это он, конечно, переборщил немного. Да и если ты запихиваешь чью-то рождественскую елку в дымоход, нарядившись Сантой, тебе вряд ли поможет задушевная беседа с психотерапевтом.

Я не буду притворяться, будто знаю, насколько страшно дразнят в детстве, когда ты мохнатый и зеленый.

Но маленькой Кэтрин (это я) тоже пришлось несладко. Представьте, если вам угодно, скачок роста, от которого становишься прямо-таки агрессивно долговязым. Потом добавьте кистозные акне, когда ни у кого из одноклассников еще ни единого прыщика не появилось.

Плюс к этому – неукротимое облако темных кудряшек и отец-одиночка, не имеющий понятия ни о существовании средств для укладки, ни тем более о том, как научить одиннадцатилетнюю дочь ими пользоваться.

Если вы сейчас подумали, что большую часть средней школы я обедала в одиночестве, вы абсолютно правы. Гипотетически, правда, такая непопулярность могла быть следствием того, что я вела себя как зазнайка. По крайней мере, миссис Кабрера каждое родительское собрание настаивала, что проблема именно в этом.

Но вернемся к Гринчу. Праздники – это жуткий стресс. Тут я полностью солидарна с этим волосатым зеленым парнем.

– Прошу прощения! Прошу… Идите справа, а обходите слева, пожалуйста, – говорю я своим самым приятным тоном. По крайней мере, мне кажется, что я весьма дружелюбна. Просто мое понимание приятности не всегда совпадает с общественно принятым. Это еще одна истина, о которой я впервые узнала на родительских собраниях и с которой с тех пор сталкивалась еще не раз благодаря табелям успеваемости. Или собеседованиям.

Или бывшим мужьям.

Последнее оказалось больнее всего. Потому что это для меня было важнее всего.

Но я снова сбилась с мысли.

«Двигайся по правой полосе, объезжай по левой» – обычное правило движения по трассе, вот и все. Пятая авеню перед Рождеством не хуже с любого шоссе. Так почему нельзя следовать тем же правилам?

Если кому-то хочется неспешно ползти мимо блестящих витрин – флаг им в руки. Только пусть идут с этим флагом по правой стороне тротуара, а левую оставят тем, кто не просто гуляет, а куда-то спешит.

На мой взгляд, весьма разумно.

Только вот за свою жизнь я кое-что поняла: Рождество и разум – вещи плохо совместимые. Туристы, заполонившие наши тротуары, приехали в город за Впечатлениями. Вот прямо с большой буквы.

Пытаюсь пройти, но у меня на пути семья из четырех человек, идущая стройным рядом (еще одна моя манхэттенская досада, но будем разбираться с одним нарушением тротуарного этикета зараз).

Женщина в зеленом свитере, украшенном настоящими, черт возьми, бубенчиками, оборачивается и смеряет меня уничижительным и одновременно скептическим взглядом.

– Женщина, расслабьтесь. Рождество же!

– Ой, да вы что! Правда Рождество? Я и не знала! – Жестом указываю на витрину со снег-машиной и пляшущими эльфами.

Она закатывает глаза, отворачивается, но даже не думает уступать мне дорогу.

Я работаю на Пятой авеню уже больше десяти лет, меня не то чтобы удивляют огромные толпы народу. Но декабрь – время особого рода пыток. От одной только музыки я готова притвориться больной и прогулять работу. Вдобавок к обычному набору, доносящемуся из-за каждой вращающейся двери, «Тиффани» в этом году подняли ставки и крутят на повторе ремикс Silver Bells.

Мне это известно не потому, что я периодически радую себя покупкой голубой коробочки, – просто мой офис напротив их флагманского магазина.

Сложно забыть, что у тебя никого нет, когда каждый день проходишь мимо магазина с обручальными кольцами в витрине.

У меня звонит телефон, и я облегченно выдыхаю, глядя на имя на экране. Наконец-то. Кто-то, достойный моего гнева.

– Ну здравствуй, Джерри, – говорю я приторным голосом. Судя по тому, что он прекратил жевать, – что бы он там ни ел, – я застала его врасплох.

– Кэтрин?

Закатываю глаза.

– Что тебя смущает, Джерри? Ты сам мне позвонил.

– Ага, точно, Кэтрин, – бормочет он и снова начинает жевать. – Слушай, через несколько минут Джейми утащит меня в Коннектикут, чтобы провести праздники с ее родней, но я хотел кое-что с тобой обсудить.

– Да ты что! – восклицаю я с напускным любопытством, как будто не знаю, что он мне сейчас предложит. Я ожидала этого звонка уже несколько недель.

Джерри Додж – мой коллега-адвокат, правда, из другой фирмы. На самом деле он неплохой парень для обвинителя. Как человек он мне даже нравится. Но как адвокат? Пф-ф! Если бы я искала серьезного обвинителя, то к нему обратилась бы в последнюю очередь. Зато как оппонент в суде он просто мечта.

– По поводу дела Хэллинджеров… – говорит Джерри.

– Ага, – подбадриваю я его, хватая маленький красный стаканчик с подноса улыбающегося бариста из «Старбакса», предлагающего прохожим новинки из сезонного меню. На самом деле я считаю, что вся эта праздничная ерундистика в сетевых магазинах – одна из главных проблем современного мира, но мои принципы недостаточно сильны для того, чтобы отказаться от бесплатного кофеина.

С опозданием понимаю, что в крошечном стаканчике куда больше взбитых сливок и посыпки, чем кофе. Но, объективно говоря, вкус шоколада с перечной мятой не так ужасен, как мне казалось.

Пробираюсь через неспешно движущуюся толпу, слушая Джерри вполуха, и дожидаюсь волшебной фразы, которую он непременно вот-вот произнесет.

– Так что можем сэкономить всем время и избежать головной боли, если обсудим соглашение о признании вины…

А вот и она!

Некоторые из коллег зовут его Джерри Доджер[1] – не столько потому, что у него фамилия «Додж», сколько из-за того, что он пытается избежать суда в десяти случаях из десяти.

– Джерри, – перебиваю я, – приди в себя. Я не покупаю для смузи неорганические бананы с ГМО. С чего ты взял, что я посоветую клиенту мирное соглашение, когда мы оба знаем, что вердикт в мою пользу и так уже у меня в кармане?

Он ворчит.

– Тебя послушать, так у тебя любое дело в кармане.

Джерри очень повезло, что в этот момент я пытаюсь вытрясти себе в рот остатки взбитых сливок из стаканчика, потому что иначе я бы напомнила ему, что каждый раз, когда мы с ним встречались в суде, дела действительно были у меня в кармане.

– Да ладно тебе, Кэтрин, – пытается он меня улестить, – подумай о своем клиенте. Подумай о правосудии!

Я сминаю крошечный стаканчик в кулаке и выкидываю в мусорку.

– Хочешь поговорить о правосудии, Доджер? – говорю я, намеренно используя прозвище. – Давай-ка лучше ты, пока будешь в Коннектикуте с родственниками, попросишь у Санты пару яиц и начнешь по-настоящему отстаивать права своего клиента, разнообразия ради.

Джерри вздыхает, устало и смиренно.

– Ладно. Будет по-твоему, Кэтрин. Как всегда, – он мнется. – Ты же придешь встречать Новый год?

Ах да. Мы с Джерри? Вроде как друзья. Друзей у меня немного.

– Эм, конечно, – раздраженно отвечаю я. – Ни за что не пропущу. Ты уверен, что ничего не надо принести? Игры там? Шампанское?

– Ни в коем случае, у нас всего будет достаточно. К тому же ходят слухи, что пить будем не только за Новый год! Партнер, так ведь?

Какое счастье, что он не видит, как я морщусь. Заставляю голос звучать радостно:

– Держи за меня кулачки!

– Серьезно? Я думал, тебе уже должны были сказать…

– Слушай, ты прости, что я так на тебя сейчас набросилась, – перебиваю его я, потому что знаю, что даже по моим меркам была с ним жестока, а еще потому, что…

Ну, мне не хочется говорить о партнерстве.

– Да ладно, Кэтрин. Ты же знаешь, мне нравится с тобой ругаться. Я отвечаю ударом на удар!

Сжимаю губы. Это он сильно сказал, конечно.

Решаю закончить на хорошей ноте.

– Счастливого Рождества. Передавай привет Джейми!

– Хорошо. Напомни, а у тебя какие планы на праздники?

– Ой, Джерри, не могу говорить! Мне кто-то звонит. – Я вешаю трубку. Нехорошо, конечно, что я ему солгала, но так лучше, правда.

Я же говорю: у меня не так много друзей. С возрастом я избавилась от прыщей и непослушных волос, но не от тяжелого характера. Я стараюсь не нагружать тех немногих, кто обо мне беспокоится, правдой.

Гринч был одинок.

А с одиночеством есть такая история: под Рождество оно ощущается больнее и острее.

Знаете, кого я никогда не понимал?

Гринча.

Кем нужно быть, чтобы настолько ненавидеть счастливую атмосферу зимних праздников?

Хотя на самом деле знаю я такого человека. Я на ней женился. И потом с ней развелся.

Но об этом позже, или, точнее сказать, никогда.

Проехали.

Сам я не то чтобы воплощение эльфа Бадди[2], и костюма Санты у меня нет. Но я солгу, если скажу, что декабрь в Нью-Йорке оставляет меня равнодушным.

Взять, например, легендарную Пятую авеню на Манхэттене. Да, перед Рождеством там довольно много людей.

Ладно, допустим, очень много. В январе меня бы это прямо бесило.

Но в декабре?

На Пятой авеню по-хорошему многолюдно. Все наполняется какой-то особой заразительной энергией, когда столько народу одновременно радуется одним и тем же вещам в короткий отрезок времени. Знаменитой елке в Рокфеллер-центре, «Рокетс»[3], множеству ледовых катков, «Щелкунчику», празднично украшенным витринам, вертепам[4] в старых церквях…

Конечно, как местный житель, я во всем этом не участвую. Но мне приятно знать, что подобные вещи существуют.

Разглаживаю галстук – красный в сахарных тросточках, подарок от мамы – и делаю глубокий вдох.

Думаю, надо кое-что объяснить.

Глубокие вдохи на Манхэттене – это опасно. Очень опасно. Букет ароматов в центре обычно сочетает яркие ноты помойки, выхлопных газов и лошадиного навоза. Спросите любого из местных, как пережить здешнее лето, и вам ответят, что для этого жизненно необходимо научиться дышать через рот. Если, конечно, ваш собеседник не из богатых. Богатые летом отбывают в Хэмптонс.

Но, повторюсь: Рождество в Нью-Йорке – время особое. Оно пахнет так, как должен пахнуть праздничный город, начиная с несравненного аромата, исходящего от тележки на углу, где продаются «горячие орешки».

(В обычное время я бы пошутил про то, какие именно это орешки и в чем их горячесть, но в декабре сдерживаюсь.)

Каштаны – настоящая звезда в это время года. Потому что они «жарятся на открытом огне» и все такое. Но я предпочитаю арахис в меду.

Мое довольное настроение немного, самую малость, омрачается нежеланным воспоминанием, в котором мой личный Призрак Ужасного Прошлого Рождества разглагольствует о том, что арахис – это вовсе не орех. И что если бы уличные торговцы уважали себя хоть немного, то кричали бы «горячие бобовые!»

Я давно уже натренировался возвращать этого призрака на место, в самые недра намеренно забытых воспоминаний.

Вернемся к запахам. Аромат орехов смешивается с выхлопными газами (даже декабрь не в состоянии разрешить эту проблему) и доносящимся от уличных ларьков запахом жарящегося мяса – если вы сейчас поморщились, очевидно, вам никогда не случалось за несколько секунд разделаться с гиросом на углу тихой улицы после полуночи, потому что вы забыли поужинать.

Но сегодня в воздухе еще кое-что особое: снег. Или, точнее, собирающийся снег. Если верить метеорологам – в больших количествах.

Я люблю снег, как и все. Внутри меня еще живет тот мальчишка из Чикаго, который помнит, каково это: узнать, что школу отменили и что вместо контрольной по делению в столбик сегодня я буду кататься на санках с друзьями, кидаться снежками в сестер и пить горячий шоколад с маршмеллоу.

Но сейчас это мальчишеское воспоминание подавляет слегка нервный взрослый мужчина, которому нужно успеть добраться домой в Чикаго к маминой ежегодной пасте болоньезе у камина двадцать третьего декабря.

Да, снег – это волшебно и все дела, но пускай снегопад подождет, пока я не завершу миссию, из-за которой вообще оказался на Пятой авеню за два дня до Рождества.

Пытаюсь обогнуть неторопливую семью, идущую передо мной, но та же идея приходит в голову какой-то женщине. Моя нога задевает ее сумки из «Бергдорф»[5]. Одна из сумок падает, и из нее на тротуар вываливается подарочная коробка.

Сверяюсь с часами и понимаю, что у меня нет на это времени. Но моя совесть твердит, что я не смогу показаться этим вечером маме на глаза, если не поступлю сейчас по-джентельменски.

Натянуто улыбаюсь женщине.

– Извините, пожалуйста! Давайте я вам помогу. – Опускаюсь на колени и возвращаю коробку-беглянку в пакет.

Поднимаюсь и протягиваю женщине сумку, но она все еще рассерженно хмурится.

Это ранит мое эго.

Серьезно. Большинство людей считают меня непринужденно очаровательным, и, честно признаюсь, когда обо мне думают как-то иначе, это для меня как красная тряпка для быка. Ничего не могу с собой поделать: я вступаю в разговор.

– Это я виноват, мисс, – говорю я и улыбаюсь при этом так ярко, как только могу. – Не смотрел, куда иду.

Бинго!

Как я и ожидал, она перестает хмуриться и довольно улыбается, потому что я великодушно назвал ее «мисс».

Эта женщина по возрасту ближе к моей матери, чем ко мне, что технически уверенно относит ее в категорию «мэм». Но я давно понял, что на одних «техническостях» далеко не уедешь.

Своевременное «мисс» в девяти из десяти случаев принесет вам улыбку. И потому что скоро Рождество, я на этом не останавливаюсь.

Слегка покачиваю сумкой.

– Хм-м. Что это у нас?

Задумчиво щурюсь, притворяясь, что взвешиваю пакет.

– Свитер из кашемира? Для мужа. Черный, потому что это единственный цвет, который он носит, сколько бы вы ему ни твердили, что фиолетовый подчеркнул бы его карие глаза?

Она смеется.

– Ну и чаровник же вы, юноша!

Юноша? Теперь она проявляет великодушие. В марте мне исполнится тридцать восемь.

Отдаю ей сумку, и она принимает ее с широкой улыбкой (очко в мою пользу!).

– Близко, но не совсем. Это действительно свитер. Темно-синий, для моего сына. Серый бы ему больше подошел, но он меня тоже не слушает.

Я снова приглаживаю подаренный мамой красный галстук.

– Это он зря! Сыновья должны всегда слушать матерей. Счастливых праздников вам!

Она машет мне и уходит, куда шла. Я начинаю было двигаться в противоположном направлении, но вижу знакомый красный чайник и слышу звон колокольчика. Открываю бумажник, достаю все наличные, которые у меня есть, – пять долларов. Складываю купюру и отправляю в чайник, заталкивая заодно и чью-то щедрую двадцатку.

– Дай вам бог здоровья. Счастливого Рождества! – благодарит звонарь.

– Счастливого Рождества! – отвечаю на автомате, потому что отвлекаюсь на часы. Я задержался за игрой в «угадай свитер». У меня и так было мало времени, но теперь его просто катастрофически мало.

Хотя меня и радует рождественская Пятая авеню, меня все равно бесит, что мне пришлось сегодня здесь оказаться.

У меня был такой надежный план: закончить с работой перед праздниками, зайти в магазин «Тиффани» в деловой части города по пути домой за чемоданом, а потом – сразу в аэропорт, где я успел бы даже выпить пива.

Вместо этого из-за какой-то ошибки мой заказ отправили во флагманский магазин.

Знаете, что точно не входило в мои планы?

Забирать обручальное кольцо для своей будущей жены из магазина по соседству с офисом моей бывшей жены.

Умом я понимаю, что этот квартал не то чтобы весь принадлежит Гринчу. Но не стану отрицать: отчего-то мне кажется, что вся эта улица проникнута ее духом. Как будто она вот-вот появится из ниоткуда и станет объяснять тротуарный этикет туристам, или вещать про бобовые, или разразится очередной своей злосчастной тирадой о двойных стандартах, по которым общество судит женщин и мужчин.

Хуже всего, что она права. Во всем. Кэтрин никогда не ошибается, что одновременно и привлекает к ней и отталкивает. Второе особенно.

– Извините, сэр?

Я оборачиваюсь, с радостью отвлекаясь от своих мыслей.

Мне улыбается троица женщин.

– Не могли бы вы нас сфотографировать?

– Без проблем, – говорю я, принимая айфон, пока женщины позируют перед украшенной витриной. За их спинами искусственный снег кружит вокруг животных саванны, наряженных в синие шапочки Санты.

Я старательно это терплю. Можете считать меня старомодным, но Санта должен быть в красном. Всегда.

– Так, встаньте поближе. – Я указываю рукой, потом навожу камеру и делаю фото. – Подождите, – говорю я, не давая им разойтись. – Я сделаю еще несколько, чтобы было из чего выбирать.

Одна из женщин улыбается.

– А вы знаете, что делаете. У вас есть либо девушка, либо сестры.

– И то и другое, – отвечаю с улыбкой. Женщина выглядит немного разочарованной, что я уже «занят», и это тешит мое мужское самолюбие.

Она и не подозревает, что я никогда не планировал оставаться «свободным» после тридцати.

Спустя несколько поправленных причесок и сделанных фото я возвращаю им телефон и тотчас натыкаюсь на еще одного человека, нуждающегося в моей помощи.

– Подскажите, далеко еще до елки? Бога ради, скажите, что недалеко!

Бросаю взгляд налево от мужчины и вижу троих гиперактивных мальчишек, фехтующих сахарными тросточками.

– Недалеко, – заверяю я его и указываю правильное направление. – Но вы бы все равно ее нашли. Ее невозможно пропустить.

Тросточка мальчишки посередине становится жертвой тротуара. Он теряет интерес к игре и переключается на меня.

– Вы ее видели?

– Конечно! Каждый год обязательно к ней хожу!

Чувствую себя немного виноватым, потому что понимаю, что солгал. Я три года не мог найти время на елку. Ну ладно, может, теперь, когда я сказал это вслух, на следующий год все сбудется.

А еще лет через пять или десять уже я, уставший, но решительный, буду тащить к елке своих троих детей.

– А она правда такая большая? – спрашивает самый высокий из мальчишек, очевидно, намеренный выглядеть очень скептическим и очень крутым.

– Это ты сам решишь, но на мой взгляд… – щурюсь и смотрю на самого маленького из детей. – Почти такая же большая, как этот парень!

Малыш широко улыбается. Он слишком радуется, что его назвали высоким, чтобы осудить мою дурацкую бородатую шутку. Мальчишки постарше куда менее великодушны и награждают меня закатыванием глаз. Уважаю!

– В общем, еще пару кварталов в ту сторону, – говорю я их отцу, указывая направление. – Вы ее не пропустите.

– Спасибо, друг, – с заметным облегчением говорит он. – Такое чувство, что я весь день только и делал, что ходил. С меня уже седьмой пот сошел.

– Папа, нет, – со стоном говорит старший.

– А что такое? – Отец ерошит ему волосы. – Это просто значит, что я очень устал.

– Ага, ты говоришь как дед, – отвечает другой мальчишка, следуя за отцом и братьями в направлении Рокфеллер-центра.

Некоторое время я наблюдаю за ними. Если не обращать внимания на старомодные выражения, этот мужчина, скорее всего, младше меня, но у него уже есть трое ребятишек.

Все в порядке. В полном порядке. Я повернул не туда с Гринчем, но теперь снова на верном пути. Старый план, просто в новых временных рамках.

В рамках, в которые я сильно рискую не уложиться, о чем узнаю, глянув еще раз на часы. Шагаю во вращающиеся двери «Тиффани». Навстречу своему будущему.

В магазине играет какой-то ремикс Silver Bells, и, хотя я довольно педантичен в отношении костюма Санты, должен признаться – эта версия звучит весьма неплохо.

Я просто стараюсь не думать о том, что она сейчас работает в соседнем здании, – потому что не сомневаюсь, что она именно этим сейчас и занята. Она всегда этим занята.

Кэтрин больше всего любит свою работу. Именно поэтому я сейчас покупаю обручальное кольцо для другой. В этом я с готовностью признаюсь.

Но кое в чем мне признаться куда сложнее. Знаете, в чем, возможно, кроется истинная, сокровенная причина, по которой я пришел именно сюда, чтобы забрать это кольцо?

Та самая причина?

Это сама Кэтрин.

Выхожу из лифта в родной и уютный офис моей фирмы. То есть не моей, конечно. Пока что. Но, знаете… Скоро.

Здесь можно передохнуть от праздничного безумия на улице, что мгновенно поднимет мне настроение. Правда, это не совсем передышка, потому что какой-то умник решил, что нам необходим волшебный саксофон Кенни Джи, выводящий мелодию Let It Snow.

Возможно, это кивок в сторону апокалиптического прогноза погоды, но, на мой взгляд, Кенни Джи зря надеется. Метеорологи очень редко угадывают с такими вещами.

В любом случае такая музыка значительно лучше рэп-кавера Silver Bells. И даже невзирая на такую гадость, как праздничный альбом Кенни Джи, входя в свой сияющий полустерильный офис, я чувствую себя… дома.

Наверное, звучит очень сентиментально, но я так говорю, потому что за последние несколько лет провела в этом офисе куда больше времени, чем у себя в квартире.

Не без последствий, если говорить честно. Но такова жизнь, правда? Череда решений и последствий. Где-то прибывает, где-то убывает, и тебе остается только надеяться, что под конец ты останешься в выигрыше.

Замечаю Хантера Джетта, одного из наиболее перспективных младших юристов, и притворяюсь, что не замечаю, как он притворяется, что не замечает меня.

– Хантер! – окликаю я его, пока он не успел скрыться в мужской уборной.

Ему почти удается не вздрогнуть.

– Здрасьте, Кэтрин!

Хантер из тех молодых парней, которые умны, привлекательны и по-настоящему симпатичны, но при этом как будто бы в одном шаге от того, чтобы скатиться обратно к студенческой версии себя. В один момент Хантер отыскивает какой-нибудь блестящий прецедент, а секунду спустя начинает мне его объяснять со слова «че-е-е-е-е-ел».

У него есть потенциал, причем большой. Его просто нужно… подстегивать в правильном направлении. К счастью для Хантера, я отличный погонщик, если у меня есть интерес. А когда речь идет о работе, я всегда заинтересована.

– Обновленное дело Хэллинджеров у меня на столе? – спрашиваю я.

– К концу дня, – говорит он и пытается, я уверена, очаровать меня своей улыбкой. Его улыбка и правда чертовски очаровательна.

Однажды он сможет покорять ею судей. Но я не судья, и «однажды» еще не наступило.

Поднимаю бровь.

– Надеюсь, что ты имеешь в виду день вчерашний.

Хантер дергает за свой синий галстук, который нравился бы мне куда больше, не будь на нем снеговиков.

– Мне пришлось быстренько показаться на дурацком «зимнем бранче».

– Почему ты «вот так» об этом говоришь? – Жестом показываю кавычки.

Хантер пожимает плечами.

– Из-за той памятки от отдела кадров о том, как положено разговаривать на рабочем месте. Желать счастливого Рождества нам и так никогда не рекомендовали…

– И слава богу, – бормочу я.

– Но теперь от «счастливых праздников» тоже придется отказаться. Оказывается, это неуважительно по отношению к людям, которые ничего не празднуют.

Хм. Закусываю щеку. С одной стороны, я презираю любую политику, требующую относиться к сослуживцам, как к нежным цветочкам. С другой – теперь у меня есть законное основание жаловаться на каждого, кто озаботится местонахождением моего праздничного настроения.

– Эй, постойте! – Хантер хмурится и щелкает пальцами: – Это же вы в этом году отвечали за бранч!

Я с презрительной усмешкой перекидываю собранные в хвост волосы через плечо.

– Ну да. Если под «отвечала» ты имеешь в виду, что Гарри и Джо заставили меня «проявить лидерство».

Строго говоря, я не люблю пренебрегать рабочими обязанностями, даже глупыми бранчами. Но принудительное праздничное дружелюбие в декабре – это уже за моей чертой допустимого.

Отсюда редкий ход – «прогул», который я сегодня провернула и о котором, скорее всего, еще услышу от начальства.

Гарри Каплан и Джо Госсет – старшие партнеры в фирме, и я их очень уважаю. Очень. Они приняли меня на работу сразу после выпуска. Они мои наставники, мои друзья, а перед жюри присяжных оба вообще просто волшебники.

Хотя они довольно терпимо относятся к моей колючести (их слова) и рациональности (мои слова), но, когда речь заходит о праздниках, Гарри и Джо, как и весь мир, кажется, меняют мозги на мишуру и имбирные пряники.

Мало того что они настаивают на том, чтобы каждый сотрудник фирмы – включая меня – проводил праздничное мероприятие каждую неделю декабря, нам даже не разрешается делегировать это дело помощникам! Мы должны проявлять индивидуальный подход в «это праздничное время года», чтобы поделиться частичкой себя с коллегами.

Вот чем поделилась я: надувной Санта, малюсенькая искусственная елка и пластиковая менора. Все это я купила сегодня утром по пути на работу.

И поскольку я думаю наперед и предвидела неизбежное «Кэтрин, что именно в слове “индивидуальный” тебе непонятно», я даже порылась в своей старой коробке с рождественскими украшениями, где откопала древнюю электрическую гирлянду и несколько елочных игрушек из моего детства.

Уверена, мне вот-вот позвонят из «Холлмарк»[6], чтобы купить права на мою историю!

– Вы не переживайте из-за вечеринки, – говорит Хантер, легонько хлопая меня по плечу.

– И не думала. – С намеком смотрю на его руку, и он сразу же ее убирает. – Из-за какой вечеринки?

– Еда была хорошая, ничего страшного, что вы забыли про декорации.

Хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

– За еду отвечала не я. И про декорации я не забыла.

Делаю несколько шагов вперед и многозначительно смотрю на стеклянные стены конференц-зала, который я этим утром неохотно украсила.

– Видишь? – показываю я.

Хантер становится рядом.

– А. Да.

Щурюсь и пытаюсь взглянуть на украшения с его точки зрения. Ладно, допустим, надувной Санта не совсем надулся. А елка немного похожа на Чарли Брауна[7] среди елок. Но зато гирлянда из моего детства – это прямо-таки винтаж! Людям же это нравится, да? Даже если половина лампочек не работает?

Как по сигналу, оставшиеся лампочки мигают и тоже гаснут.

Поворачиваюсь обратно к Хантеру.

– Так вот. Дело Хэллинджеров?

Хантер тяжело выдыхает.

– Да. Займусь этим. – Он снова пробует на мне свою улыбку. – Вам никогда не говорили, что вы немножко Гринч, а, Тейт?

Похлопываю его по галстуку со снеговиками.

– Я люблю комплименты, но лестью ты дедлайн не отсрочишь, Хантер. Хочу видеть это дело у себя на столе до того, как уйду из офиса.

Он воодушевляется:

– То есть где-то до полуночи?

– Не наглей. Сегодня я заканчиваю в три.

Поздно прихожу и рано ухожу! Кто сказал, что я не умею расслабляться?

– Рад за вас! – говорит Хантер. – Вы заслужили небольшие каникулы. Запланировали что-нибудь веселое перед снегопадом?

– Как посмотреть. ПАП-тесты[8] – это для тебя весело?

Он морщится.

– Дело будет у вас на столе к трем.

– Так держать! – говорю я.

Иду к себе в офис, в последний раз оглядываясь на конференц-зал, где проходил «зимний бранч».

И тут я действительно чувствую себя немножко Гринчем или кем-то наподобие него, потому что потухшая гирлянда сползает с несчастной маленькой елочки и тянет ее за собой.

Они сбивают менору.

А потом страдающий надувной Санта, очевидно, решает, что устал от всего происходящего, и медленно сдувается до состояния вялой кучки пластика, громко попердывая в процессе.

Впервые за весь день искренне улыбаюсь, глядя на эту сцену. Теперь-то они точно хорошенько подумают, прежде чем поручать мне украшения!

Я уже почти дошла до своего офиса, но что-то меня останавливает. Закусываю губу и, подумав немного, возвращаюсь в опустевший конференц-зал. Опускаюсь на колени перед грудой бесполезных украшений. Копаюсь в этом мусоре, отбрасывая в сторону пластиковые елочные шары, пока не нахожу то, что искала.

Осторожно поднимаю маленькую балерину. Ее потрепанная розовая пачка явно знавала лучшие времена. Темно-коричневый пучок, больше похожий на шлем, чем на волосы, местами отклеился, поэтому теперь балерина щеголяет залысинами.

Улыбаюсь и встаю, дотрагиваюсь пальцем до ее крошечного пуанта.

Я взяла ее с собой просто по прихоти, в кои-то веки уступив своей сентиментальности, и теперь жалею, что так погорячилась. Как я могла оставить ее в конференц-зале?

Осторожно несу балерину обратно к себе в офис и кладу в верхний ящик стола, рядом с очками для работы за компьютером. Такие все в офисе получили в подарок от компании. Я ими никогда не пользуюсь.

Закрываю ящик без лишних раздумий.

Понимаете, эта балерина…

Несомненно, она дорога мне.

Но еще она служит болезненным напоминанием обо всем, из-за чего я возненавидела Рождество.

– Оно просто сногсшибательно.

Тон продавщицы немного кокетлив, что кажется неуместным, потому что ее работа – буквально помогать мужчинам делать предложение другим женщинам.

– Серьезно, – продолжает она, мимолетно касаясь моего рукава, – это то, что вам нужно. Ей точно очень понравится!

Заставляю себя улыбнуться и киваю, потому что женщина не ошибается – Лоло действительно понравится это кольцо. Я в этом уверен, потому что отправил ссылки на три варианта ее матери и сестре, и они обе незамедлительно ответили: вот это.

Поправляю узел галстука и пытаюсь не думать о том, насколько искусственным мне все это кажется.

В конце концов, это я попросил совета у ее семьи.

Это я решил в этот раз обойтись без фамильных реликвий и купить Лоло что-нибудь новое, только для нее.

Так почему все это выглядит таким… неправильным?

В этот раз я должен был сделать все как надо и не повторять ошибок, которые совершил с Кэтрин.

Кольцо, которое я пытался надеть на палец Кэтрин, было на пол размера меньше, налезло со скрипом где-то до ее костяшки, а потом застряло. Это кольцо идеально соответствует размеру Лоло, который она как будто бы невзначай назвала мне несколько месяцев назад за разговором.

А еще с Лоло я правильно подобрал время. В моей семье есть давняя традиция: делать предложение в канун Рождества. В первый раз я об этом даже не подумал.

С Кэтрин все было основано на порывах и инстинктах, и куда это нас привело? Вот именно.

Серьезно, можно было бы и догадаться.

Я планирую абсолютно все с тех самых пор, как попросил родителей дать мне самому устроить себе вечеринку на день рождения. Я представил им цветной план-схему (спасибо, «Крайола»[9]), где подробно все расписал, вплоть до уточнения, что на моей тематической вечеринке с динозаврами не должно быть птеродактилей, так как последние динозаврами не являются.

Мне было пять лет.

Очевидно, правда, что есть разница между планированием вечеринки на день рождения и планированием предложения руки и сердца, потому что весь этот процесс ощущается каким-то неправильным.

Разве все не должно быть более… спонтанным? Или, осмелюсь предположить, даже… романтичным?

Качаю головой. Спонтанность не в моем стиле. Теперь уж точно. А планы – верх романтики.

Ближе к делу. Я не могу позволить себе потакать смехотворным капризам. Не хочу снова заводить песенку о своем возрасте, но, если забыть про раньше времени поседевшие виски, я не из тех парней, которые считают надвигающиеся сорок началом конца. Я знаю, чего хочу от жизни. Жена, дети – семья – для меня в приоритете. Всегда были.

Я хочу все это сейчас. Черт возьми, еще много лет назад хотел.

Я не могу позволить себе ошибиться. Не в этот раз.

Повожу плечами и пытаюсь отвязаться от нежеланного воспоминания о том, как все было в прошлый раз, когда я ошибся. И с кольцом, и с предложением, и, конечно, с женщиной.

Но знаете что? Я помню восторг того момента. Как перехватывает дыхание от предвкушения, когда рискуешь своим сердцем, всем своим будущим, когда ничто на свете не значит так много, как одно слово, которое вот-вот сорвется с ее губ.

«Да».

Но у этого «да», как оказалось, была темная сторона. За вспышкой почти невыносимого счастья последовало нечто, превратившееся в самые беспросветные, полные разочарования годы моей жизни.

– Предложение под Рождество? – спрашивает продавщица, возвращая меня в настоящее, к этому предложению.

– Да, – говорю я, заставляя себя улыбнуться. – Мужчины в моей семье всегда делают предложение в полночь в сочельник.

Не всегда.

– Ой, как круто, – ахает она. – Многие думают, что предложения в наши дни должны быть роскошными до невозможности. Каждому свое, конечно, но в тихих предложениях есть что-то значимое, особенно когда это традиция!

Не могу сдержать смешок.

– Не знаю, насколько тихо у меня все выйдет. Мои родные знают, что я задумал, так что мне очень повезет, если она хотя бы вопрос мой расслышит за их безуспешными попытками сохранять молчание.

– Вы сказали, это семейная традиция. А насколько она старая?

Мне приходится немного подумать.

– Я буду пятым Уолшем, который ее продолжит. Хотя мой зять тоже сделал моей сестре предложение в канун Рождества, так что в результате, наверное, получится пять Уолшей и один Боуман.

Продавщица кладет руку себе на грудь, как будто расчувствовавшись.

– Лучшая история за весь день! И это учитывая парня, который собирается делать предложение во время прыжка с парашютом!

Господи. Надеюсь, этот парень не собирается доставать кольцо прямо во время прыжка, ради его же блага. Эти штуки совсем не дешевые. Я несколько месяцев планировал свои расходы ради этой покупки, но глядя на то, какой миниатюрный предмет ты приобретаешь по такой громадной цене…

Продавщица, кажется, улавливает мои сомнения, и несмотря на то, что я уже оплатил чертово украшение и пришел сюда, только чтобы его забрать, спешит завершить сделку:

– Расскажите мне о ней. Как вы поняли, что она – та самая?

Разумеется, я знаю, о ком она говорит, но на ужасающую долю секунды у меня в сознании всплывает совсем другой образ. Образ первой, «той самой».

Я все понял в тот самый момент, когда впервые увидел ее. Она стояла у дорогого ресторана, держа ногу какого-то незнакомца, как если бы он был лошадью, и соскребала жвачку с его подошвы своей визитной карточкой. Затем она показала пальцем прямо на меня и велела мне достать где-нибудь бобового масла, которое, вероятно, будет называться «арахисовым», чтобы ускорить процесс. И я влюбился.

– Мы познакомились в баре, – говорю я. – Она зашла выпить после работы со своими коллегами, я – со своими. Наши компании сидели рядом. Мы столкнулись локтями, слово за слово…

Умолкаю.

Мне и раньше задавали этот вопрос, но только в этот раз я вдруг понимаю, как скучно звучит мой ответ.

Впрочем, продавщица – мастер в своем деле, поэтому растроганно вздыхает в ответ на мою слабенькую историю.

– Самое лучшее начало! Тихое, прямо посреди повседневной жизни, когда еще даже не понимаешь, что произошло.

Надеюсь, она права. Скорее всего, так и есть, потому что я по себе знаю, что другие встречи, ни капельки не тихие, когда тебе кажется, что ты точно знаешь, что именно с тобой случилось… они оставляют след. И когда начинаются, и когда заканчиваются.

Но если тебе очень, очень повезет, находится кто-то, кому под силу сгладить твои прошлые ошибки, кто-то, кто подождет, пока воспоминания и боль утихнут.

Мне очень, очень повезло.

Я готов начать сначала. Это мой второй шанс.

– Я беру это кольцо.

– Замечательно! – В голосе продавщицы достаточно облегчения, чтобы понять: она беспокоилась, не начну ли я спрашивать, как вернуть деньги за покупку онлайн.

Я тоже беспокоился, пускай только на миг.

Впрочем, мое настроение только улучшается, когда я выхожу обратно на Пятую авеню под звуки Silver Bells. Небо становится того чудесного густого серого цвета, который обещает всем, кто остается в Нью-Йорке на праздники, настоящее снежное Рождество.

Крепко держу пакет с кольцом и шагаю по улице обратно, на ходу принимая маленький стаканчик из «Старбакса» от бариста с подносом. Там больше взбитых сливок, чем кофе, что, признаюсь, меня радует. А вот без перечной мяты я бы обошелся.

Убеждаю себя, что просто разнервничался, только и всего. Завтра вечером я задам любимой женщине самый важный вопрос в моей жизни. Она ответит «да».

И у меня станет на один повод больше любить Рождество.

Папы не стало в Рождество.

Не в «рождественское время года» – спасибо, дурацкая Silver Bells[10], – а прямо день в день. Двадцать пятого декабря, девять лет назад.

Умом я знаю, что сама по себе дата не имеет значения. Неужели праздники причиняли бы мне меньше страданий, если бы он ушел двадцать второго? Стало бы это время года менее болезненным, произойди это двадцать шестого? Может, мое сердце было бы не так разбито, умри он в феврале или в июне?

Не думаю.

Если рассуждать логически, то совсем не важно, в какой именно день папа отпустил свою боль и поддался раку.

Но все-таки дата имеет значение. То, что все случилось именно в этот день, кажется особенно жестоким, потому что в декабре воцаряется особое чувство обратного отсчета.

Адвент-календари. Бумажные гирлянды, которые делают дети. Доски у баров, где мелом написано: «Всего шесть дней до Рождества!»

Потому что ничто так не передает атмосферу праздника, как крылышки за пятьдесят центов, видимо.

Это я к чему: целое время года устроено вокруг марша навстречу Рождеству. Для меня это – как часовой механизм на бомбе моей скорби.

Отсчет до дня, когда мне точно станет больнее всего.

Год за годом я убеждаю себя, что на этот раз будет легче, чем в предыдущий. Возможно, это действительно так. Есть какое-то приятное смирение в уверенности от мысли, что если я пережила прошлый год, то и с этим справлюсь.

С такой точки зрения «отсчет», возможно, даже мне на руку. Дает время подготовиться.

В теории, по крайней мере.

На практике – ничто не в силах подготовить меня к волне воспоминаний, накатывающей в Рождество. Как заново прожить те последние, прощальные минуты? Когда папа не смог больше терпеть.

В общем.

Рождество – отстой.

Но знаете, что смешно? Папа обожал Рождество.

Я знаю, что вы скажете: многие любят Рождество. Но папа его действительно обожал. С таким энтузиазмом, на который способны разве что эльф Бадди в исполнении Уилла Феррелла и дети в возрасте до десяти лет. И когда-то давным-давно я любила Рождество, потому что его любил папа – а папа это все, что у меня было.

Я выросла в Форт-Уэйне, в уютном тупичке, который, наверное, был миниатюрным пригородным раем в пятидесятые, когда его только отстроили. Увы, к моменту моего рождения там все уже было слегка потрепано. Деревья неумолимо подгнивали, улицы были все в выбоинах, а краска на большинстве домов облупилась.

Но все равно это было такое местечко, где каждый косил газон и пропалывал клумбы. И, что еще более показательно, если у тебя вдруг не получалось покосить газон из-за двойной смены на работе, твой сосед косил его за тебя. А когда дядюшка этого соседа оказывался в больнице, ты костьми ложился, чтобы вернуть услугу.

– Мы сплоченные, – так папа говорил про наш тупичок. – Заботимся друг о друге.

Уверена, он был прав насчет этого, но я всегда чувствовала себя немножко чужой среди соседей. Лишней в этом сплоченном сообществе.

Не потому, что я была немножко странной, хотя так и было. Скорее просто из-за того, что по возрасту я оказалась в своего рода нейтральной зоне. «Ребятишки» были на несколько лет меня младше. Они передвигались стайкой и всегда держались вместе.

«Ребята» были на несколько лет меня старше. Они передвигались стайкой и всегда держались вместе.

А я была где-то посередине между ними. Я передвигалась одна, и мне не с кем было держаться вместе.

В общем, я была средним ребенком, только без бонуса в виде братьев или сестер.

Я не то чтобы возражала. Кому-нибудь другому, возможно, было бы одиноко, но я всегда была замкнутой, еще до того, как поняла, что везде немного чужая. Сложно не быть замкнутой, когда ты единственный ребенок в семье, твоя мама погибла в автокатастрофе, когда тебе было четыре, а отец всю твою жизнь работает на двух работах.

А может, я просто родилась нелюдимой и немного колючей.

Неважно. По природе или из-за воспитания, меня вполне устраивало проводить детство в компании постоянно пополняющегося запаса детективных романов и печенья с арахисовым маслом. Я складывала все это в корзину моего красного велосипеда и скрывалась в ближайшем парке или у пруда, где никто не тревожил бы моих мечтаний.

Но под Рождество?

Под Рождество все было иначе.

Мы с папой никуда не ездили летом, и больничные он тоже никогда не брал. По крайней мере, тогда. Видимо, вселенная решила одарить его прекрасным здоровьем в молодости в обмен на жуткий диагноз в среднем возрасте.

О чем я? В общем, папа берег каждый выходной, чтобы его отпуск совпадал с моими каникулами.

И начиналось великолепное Рождество. На самом деле мы ничего необыкновенного не делали, все как обычно. Но это все равно было особое чувство. Волшебное.

Мы пекли средненькие печенья. Смотрели каждый год одни и те же старые рождественские фильмы, наслаждаясь классикой («Гринч – похититель Рождества», разумеется), и радостно пренебрегали новичками в каноне праздничных фильмов, осмелившимися втиснуться в наш тщательно отобранный список проверенного временем любимого кино.

Наши соседи тоже любили Рождество, поэтому все дома и дворики были украшены. У нас украшения никогда не были среди лучших – с нашим бюджетом мы не могли соперничать ни с вертепом на лужайке МакНелли, ни со светящимися санями Киммерсов, со всеми оленями.

Но как же я любила эти долгие холодные декабрьские дни! Часами возилась с огромным красным бантом на входной двери, чтобы все было как надо. У нас всегда были свежие венки – папа был ярым противником искусственных елок. Мой бант никогда не получался настолько пышным и роскошным, как мне хотелось, но папа все равно каждый год заявлял, что он «лучший на весь район».

Потом, с замерзшими пальцами, мы принимались развешивать лампочки. Это мои лучшие детские воспоминания. Даже те моменты, когда папа вручал мне огромный спутанный комок прошлогодних гирлянд. Может, особенно они, потому что чем сильнее были запутаны гирлянды, тем больше времени мы проводили вместе.

Мне кажется, папа думал так же, потому что, когда он забирался на лестницу, чтобы подвесить гирлянду над гаражом, он дюжину раз все переделывал, чтобы лампочки висели идеально ровно. Он настаивал, что без меня ему не обойтись, и я следовала за ним с гирляндой в руках, чтобы она не волочилась по земле.

Я знаю, что дело было совсем не в ровных лампочках. И тогда тоже знала, наверное. За этим делом я могла рассказать ему о том, насколько бесполезная трата времени, на мой взгляд, урок рисования, а еще о том, что я мечтаю стать адвокатом, или объяснять ему, почему нам необходимо завести собачку, или кошечку, черт, можно даже птичку…

О мальчиках мы никогда не говорили. Разумеется. Он не спрашивал, а я сама ни за что не стала бы рассказывать ему, что все мои немногочисленные влюбленности были болезненно напряженными. И еще более болезненно безответными.

В общем, да, мне нравилось подолгу украшать дом.

Но лучшее мое воспоминание – как мы украшали елку.

У нас была традиция: каждый год мы ездили за елкой во второе воскресенье декабря. Ни раньше, ни позже. Примерно в часе езды от нас находился елочный базар. Было предостаточно местечек и ближе к дому, но папа когда-то работал с Большим Робом, владельцем того базара, так что мы всегда покупали елку от Большого Роба.

Каждый год я выбирала самую большую. И каждый год папа говорил, что ему она тоже нравится… а потом огорчался, вспомнив, что потолки у нас не такие уж высокие, и направлял меня к более подходящей елке.

Но он все равно давал мне выбрать самую толстую. Разрешал купить елочную игрушку в крошечном магазинчике и вдоволь полакомиться бесплатными сахарными тросточками, пока сын Большого Роба заворачивал дерево в огромную сетку и закреплял его на нашей машине.

Большой Роб скончался от сердечного приступа где-то на Хеллоуин, когда мне было тринадцать. Мы все равно поехали на тот елочный базар, чтобы поддержать его семью. Я купила игрушку, как обычно. Балерину, потому что в предыдущие выходные папа сводил меня на «Щелкунчика» и я проходила через балетный период.

К следующему году базар Большого Роба превратился в «Дэйри Квин»[11], так что мы с папой купили елку на нашей улице, на базаре, где вся прибыль шла на благотворительность.

Там было мило. Деревья, правда, были поменьше, и никто не продавал елочные игрушки. Но у них все равно были сахарные тросточки, а еловые ветки все так же держали мою любимую балерину.

К чему я все это рассказываю?

Я не всегда ненавидела Рождество. Даже наоборот.

Но…

Все меняется.

Иногда медленно, настолько незаметно, что ты позволяешь себе цепляться за надежду, что, если очень сильно захотеть, все останется как прежде.

Перемены, небольшие и медленные, начались, когда я уехала получать бакалавриат. В Гарвард, по гранту. Но две папины работы все равно превратились в три, чтобы я могла платить за учебники и проживание, так что я экономила каждый чертов пенни, заработанный в студенческой библиотеке, чтобы вернуться домой на День благодарения и Рождество. Конечно, пришлось немножко изменить наш распорядок. Теперь мы покупали елку не во второе воскресенье декабря, а сразу после Дня благодарения, потому что тогда я была дома. Гирлянды мы развешивали тогда же, и здесь, к счастью, все осталось как раньше: я все так же следовала за папой, непонятно зачем держа в руках лампочки, и пользовалась возможностью рассказать ему обо всем, что происходит в моей жизни.

А потом случился юрфак.

Тогда-то все и покатилось. Не только из-за того, что я все время была занята, денег ни на что не хватало, а еще я познакомилась со своим первым серьезным парнем и узнала каково это – любить какого-то мужчину, кроме своего отца.

Все это действительно случилось, но настоящая перемена, из тех, которые разрушают весь твой мир, никак не была связана с плавной, горько-сладкой трансформацией девочки в девушку, а потом и в женщину.

Один телефонный звонок.

Рак.

Конечно, мой отец – не первый человек с таким диагнозом, а я – не первая дочь, получившая такой звонок.

Но знаете, в тот момент… Мне казалось, что вселенная настроена против меня. Что меня за что-то наказывают.

В тот момент все как будто исчезло. Остались только мы с папой, одни против жестокой болезни и прогноза, который был как удар под дых. Или в поджелудочную, если вам угодно.

Ему давали от шести месяцев до года. Если очень повезет – до двух лет.

Если повезет, сказали они.

Как будто мы должны радоваться, что пятидесятипятилетний мужчина, ни дня не пропускавший на работе, через год умрет.

Папа протянул три года.

И я правда чувствовала, что мне повезло. Что нам было отведено на несколько месяцев больше, чем мы ожидали.

Но еще я была ужасно, невозможно зла.

Злилась, что он не смог подождать всего несколько месяцев, чтобы увидеть, как я заканчиваю юридический факультет Гарварда. Он хотел этого для меня едва ли не больше, чем я сама.

В особенности я злилась, что болезнь забрала папу в его любимый праздник. Злилась, что в то двадцать пятое декабря он пришел в себя всего дважды.

Один раз – чтобы прошептать: «Счастливого Рождества».

И еще раз – в самом конце. Он шептал: совсем не страшно, что он не увидит, как я выпускаюсь, не увидит, как я становлюсь адвокатом. Совсем не страшно, потому что он видел все это во сне. Видел меня в шапочке и мантии, видел, как я открываю бутылку шампанского в день, когда становлюсь партнером в престижной юридической фирме в Нью-Йорке, где всегда хотела жить.

Я до сих пор не уверена, действительно ли ему все это приснилось или он просто вспоминал мою старую мечту – одну из фантазий на тему «когда я вырасту», которыми я делилась с ним, пока мы замерзшими пальцами вешали гирлянды в Форт Уэйне, штат Индиана, много лет назад.

Наверное, это и не важно. Он увидел то, что хотел, будь то сон или воображение. Его последние минуты задали моей жизни цель: сделать так, чтобы все, чего он для меня хотел, сбылось.

Так что давайте. Можете звать меня Гринчем. Можете называть Скруджем. Потому что теперь я не люблю Рождество. Да, не обязательно позволять одному-единственному Рождеству, когда рак поджелудочной одержал верх, омрачать все мои теплые детские воспоминания, но сколько бы я себе об этом ни напоминала, все безуспешно.

Но, думаю, это мой год. Год, когда я отпраздную Рождество, которое исправит все прошедшие.

Год, когда то, чего для меня хотел папа, сбудется. И может, когда все сбудется, когда я стану партнером, я смогу наконец перестать быть Кэтрин Тейт, эсквайр[12], и побыть просто…

Кэтрин.

Но сначала я должна дождаться звонка.

У Гарри и Джо есть невыносимая традиция объявлять партнеров в рождественскую неделю.

Только вот они ничему не научились от Санты и не могут просто делать это в один и тот же день. Иногда все они звонят двадцать первого. Иногда в сочельник.

В прошлом году они выбрали двадцать третье число.

Сегодня как раз двадцать четвертое, и да, я как одержимая проверяю свой телефон.

Честно говоря, мне кажется, они все это не до конца продумали. Не получить звонок в и без того болезненное время года для некоторых… мучительно.

По себе знаю, потому что несколько лет подряд через это прохожу. Надеюсь. Жду.

Плачу.

Да. Девочка-Гринч тоже умеет плакать.

В этом году я не просто надеюсь на звонок. Я его ожидаю. Я уже семь лет работаю в «Каплан и Госсет». Мне тридцать шесть. Я старшая из не-партнеров и лучший адвокат фирмы.

Кто-то стучится ко мне в офис. Дверь распахивается до того, как я успеваю сказать «войдите», и я точно знаю, кто ко мне пожаловал. Такое я могу простить только одному человеку во всем мире, и она об этом знает.

Айрин Диаз входит и закрывает за собой дверь. В ее темно-карих глазах читается ожидание.

– Ну что? Он уже позвонил?

Смеряю ассистентку уничижительным взглядом.

– Думаешь, я спокойно сидела бы здесь, если бы уже получила предложение?

– Милая, честно? Я неплохо тебя знаю, но не имею ни малейшего представления, как ты себя ведешь в таких ситуациях.

Тут с ней не поспорить. Айрин и правда хорошо меня знает. Технически она моя ассистентка, и при том чертовски хорошая. Но прежде всего она мой самый близкий человек. Я ей этого не говорю, конечно. Но она знает.

Надеюсь, что знает.

Смотрю на часы. Они старые и изящные и служат только одной цели: показывают время. Я ни за что не обзаведусь одним из этих чудовищных приспособлений, которые считают шаги, а еще дают прогноз погоды, сообщают, когда у меня месячные, и о каждом новом вопросе помощников юриста заодно.

Часы принадлежали моей матери. Это одна из немногих драгоценных вещиц, напоминающих мне о женщине, которую я почти не помню. Папа говорил, она их никогда не снимала. Я тоже не снимаю.

– Тебе разве не надо уже в аэропорт? – спрашиваю я.

Айрин немного огорчается, но пытается скрыть это, поправляя свои большие очки в красной оправе.

– Знаешь, мы с Мэнни в этом году решили остаться в городе на Рождество!

Ее голос звучит радостно. Слишком радостно.

– О чем ты? – говорю я. – Сколько мы уже вместе работаем? Ты всегда проводишь Рождество в Бостоне, с Дэни и внуками.

– Знаю. Но в этом году никак не сложилось. После круиза и поездки в Европу летом у меня кончились отгулы. Пришлось бы возвращаться двадцать шестого, а это просто бессмыслица…

Удивительно, как меня уязвляют ее слова. Знаю, Айрин не хочет меня ранить, она даже не обо мне говорит.

Но неужели моя дорогая Айрин обо мне такого невысокого мнения, что считает, что я позволю ей пропустить Рождество в кругу семьи? Мне больно от этой мысли. Она даже не удосужилась спросить.

Переплетаю пальцы и опускаю сжатые руки на стол с серьезным выражением лица.

– Айрин. Если я увижу тебя в офисе до третьего января, ты уволена.

Она моргает.

– Ой, Кэти, у меня же нет отгулов, и отдел кадров…

– Если будут спрашивать из отдела кадров – а они не будут, – им будет сказано, что ты работаешь из дома. Я сама им это скажу. Ты только не надумай себе ничего! Увижу от тебя хоть один мейл или сообщение по работе – тоже уволю.

Айрин упрямо качает головой.

– Процесс по делу Хэллинджеров начинается в первую неделю января. Я буду нужна тебе, чтобы подготовиться…

Развожу руками.

– Собственно говоря, твоя помощь может и не понадобиться. Я говорила с Джерри, он предлагает соглашение, и оно в кои-то веки выглядит как жизнеспособный вариант. Так что, может быть, все кончится просто кучей бумаг, которые потерпят, пока ты не вернешься.

При упоминании о соглашении Айрин выглядит вполне справедливо озадаченной.

– Но ты же никогда…

Пожимаю плечами.

– Клиент еще ничего не решил, но тебе нет смысла торчать здесь, пока мы ждем.

Разумеется, это наглая ложь. Айрин права: я никогда не иду на соглашения. Даже будь это не так, с этим делом все равно такое не сработало бы. Мой клиент – небольшая семейная компания, которую громадный конгломерат Хэллинджеров пытается подмять под себя невразумительным иском о нарушении патентного права.

Я покажу клиенту ерунду, которую предлагает Джерри, потому что я обязана это сделать. Я не жду, что он согласится, потому что уж я-то ему этого не посоветую.

Айрин пристально на меня смотрит, и я понимаю, что ей известна каждая мысль, проносящаяся у меня в голове. Она знает, что я бессовестно вру.

Она улыбается.

– Спасибо.

Улыбаюсь в ответ.

– Не за что.

Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Айрин, она… как бы это сказать? Она дар свыше. Она много лет была ассистенткой адвоката, которому принадлежал этот офис до меня. Тот ушел на пенсию и переехал в Вермонт в том же месяце, когда я начала здесь работать, и Айрин уже собирала вещи и планировала последовать примеру бывшего начальника.

И ей хватило одного взгляда на меня, двадцати семи лет от роду, недавно осиротевшую, злую на весь мир и в равной мере этим миром надломленную, чтобы начать разбирать свою коробку.

С тех пор она моя ассистентка, а еще играет роль матери, подруги, секретаря и команды поддержки.

Правда, как бы дорога она мне ни была, в это время года я как никогда понимаю, что «как родная» – не то же самое, что «родная». Когда наступит рождественское утро, она будет на своем месте – с семьей дочери в Бостоне, наблюдать, как ее внуки открывают подарки от Санты.

А я буду на своем месте – в шикарной квартире, ради которой работала, не жалея себя. В тишине и покое, которые заслужила усердным трудом. Иногда они как награда; иногда – болезненная цена.

По большей части я стараюсь об этом не думать.

У Айрин есть одна досадная способность: она умеет читать мои мысли. Судя по тому, как она щурится за линзами очков, прямо сейчас она именно это и делает.

– Поехали со мной, – звучит не как просьба, а скорее как приказ, который я слышу каждый декабрь. Я уже привыкла, поэтому качаю головой еще до того, как она заканчивает говорить.

Улыбаюсь, чтобы ее успокоить.

– У меня уже есть планы на праздники, но спасибо за приглашение!

– Планы, – она неодобрительно хмыкает. – Побыть в одиночестве? Никто не должен быть один в Рождество.

– В Рождество много чего не должно происходить, но все равно происходит. – Обычно я смягчаю тон, когда говорю с Айрин, но сейчас позволяю себе ровно столько резкости, чтобы стало понятно: разговор закончен.

Я ценю рождественское приглашение Айрин, правда ценю. Но я не знаю, как объяснить ей: время, проведенное в кругу ее семьи, только подчеркнет отсутствие моей собственной.

Скорее всего, Айрин права. Никто не должен быть один в Рождество. Но повторюсь: жизнь – череда решений.

Мне нужно научиться жить с последствиями тех, которые я приняла.

– Милый, скажи мне, что крепко держишь пакет с кольцом? Двумя руками.

– Не-а. Просто покачиваю им на мизинчике, на самом кончике, вот-вот уроню, – говорю я матери. – Думаешь, плохая идея?

Она страдальчески вздыхает в трубку.

– Все шутят о таком, пока их не обворуют, Томми.

Улыбаюсь. Как же давно я не слышал этой лекции! И этого прозвища тоже.

– Поэтому сейчас тебе очень пригодился бы тот пояс для денег, который я тебе подарила на день рождения, – продолжает она. – Знаю, в отзывах писали, что он так трет, что от него выпадают волосы на животе, но если подумать, то это не такая уж большая цена за спокойствие и безопасность всех твоих ценностей. И к слову о потере волос: на последнем фото, которое ты прислал, я заметила, что у тебя немного редеют виски. Я поговорила со своей парикмахершей, она дала мне капли для тебя…

Моя мама, дамы и господа. Знакомьтесь, Нэнси Уолш!

Вы не поверите, но это не самая неловкая наша беседа за этот месяц. Даже за эту неделю. В понедельник мама прислала мне фото родинки на бедре у отца и спросила, всегда ли она там была. Потому что я, очевидно, слежу за такими вещами.

А еще папа спал, когда она его сфотографировала, и я не могу определиться, усугубляет это ситуацию или нет.

Мама… ну, она мама.

Она беспокоится, она во все вмешивается – все потому, что она сильно нас любит.

Причины для беспокойства у нее могут быть самые разные: что ее внучки не могут выбрать домоводство как предмет в школе; чьи-то подозрительные родинки; то, что моя сестра не может испечь торт, который не проваливался бы в середине; и, если говорить обо мне, – тот факт, что я живу в Нью-Йорке.

Я единственный ее ребенок, который живет в другом часовом поясе. Черт, да, я единственный ребенок, который живет в радиусе больше тридцати миль от нее.

Все это ведет к тому, что мама чересчур обеспокоена преступностью в Нью-Йорке. Благодаря моей вредной младшей сестре, настроившей в мамином телефоне гугл-оповещения о «преступлениях в Нью-Йорке», я, как вы можете себе представить, время от времени получаю сообщения, справляющиеся, не был ли я в Морнингсайд Хайтс в три часа утра или в баре в Алфабет-Сити в полночь.

– Просто пообещай не спускаться в метро, когда при тебе кольцо, – продолжает мама. – Я же отправила тебе то видео о пиратах в подземке? Я нашла его на ютьюбе.

Окей, в этом я сам виноват. На прошлый День благодарения я отправил маме ссылку на кулинарное видео с ютьюба, где объясняли, что индейку теперь не обязательно готовить в пакете.

(Спойлер: на ужин была индейка, запеченная в пакете.)

Так что с ютьюбом ее познакомил я. Ей очень понравилось, и теперь алгоритм держит ее на строгой диете из видео категории «страна на грани катастрофы».

Сколько катастроф может произойти в одной стране? Много, если верить моей матери.

– В общем, если все-таки спустишься в метро, мое мнение о тебе никак не изменится, если у тебя при себе пушка, – говорит она.

– Мам. Не называй это «пушкой». И почему ты это сказала, как Роберт Де Ниро? – Я ступаю на проезжую часть, чтобы не столкнуться с приближающейся ко мне по тротуару семье из восьми человек в одинаковых свитерах. Велосипедист резко сворачивает и звякает звонком в мою сторону, хотя мы избежали столкновения и между нами футов шесть как минимум.

– Что это было? – спрашивает мама, повышая голос, чтобы перекричать сирену проезжающей мимо скорой. – Том? Тебя ножом пырнули?

– Нет, мама. Меня не пырнули ножом, потому что я не хорист в «Вестсайдской истории»[13]. – Делаю глубокий вдох: – Слушай. Кольцо в безопасности. Я тоже. Пожалуйста, ради всего святого, не надо снова класть перцовый баллончик в мой носок.

– О, милый, не волнуйся! Я уже спрятала его в твой ящик для белья, чтобы не позорить тебя в рождественское утро. Я знаю, это Рождество – особенное.

Наконец-то! Нормальная тема.

– Да. Очень особенное. Ло уже приехала? – спрашиваю я.

В идеальном мире мы с моей будущей невестой летели бы из Нью-Йорка в Чикаго вместе. Особенно учитывая, что это будет ее первая встреча с моей семьей.

Но у лучшей подружки Лоло из колледжа прошлым вечером в Миннеаполисе была вечеринка по случаю рождения ребенка, так что в Чикаго мы прибудем из разных городов с разницей в несколько часов.

– Еще нет, – отвечает мама. – Лукас только уехал ее встречать. Я так рада, что вы все четверо приедете на праздники и что у двоих из вас есть спутники жизни. Лучшее, что случится с Брентом в это Рождество, – это еще один не-Уолш за праздничным столом.

– Это точно! – Я знаю своего зятя не хуже, чем родного брата, и готов поспорить: лучшее, что случится с Брентом в это Рождество, – это новый гриль, который ему купила Мередит и который он уже заметил в гараже.

– Каждая мать об этом мечтает, Томми. Знать, что ее ребенок счастлив. Ты ведь счастлив?

– Да, мама, – не задумываясь, отвечаю я. – Я счастлив.

– Мне не терпится с ней познакомиться. Твоему папе тоже. И всем остальным! Я знаю, что мы говорили по телефону и по «Фейстайму», но мне хочется, чтобы она почувствовала себя частью семьи. Помню, ты говорил, она вегетарианка? В этом году я добавила грибы в болоньезе. Она же их ест?

– Как сказать, – моргаю я. – Да, она ест грибы, разумеется. Но разве… в болоньезе нет мяса?

Повисает озадаченная пауза.

– Конечно есть, Том. Это же болоньезе.

Тру лоб. «Отлично» за старания? Типа того?

– Слушай, мам, мне пора бежать. Надо поймать такси в самый час пик. Чтобы не рисковать встретить пиратов из подземки.

– Я знала! – немного самодовольно говорит она. – Знала, что они существуют.

Закатываю глаза, но только потому, что она меня не видит.

– И не надо мне тут глаза закатывать, Том!

Улыбаюсь.

– Увидимся через несколько часов.

Я очень удивляюсь, когда немного времени спустя Айрин снова заглядывает ко мне в офис.

– Что ты!.. Уходи скорее. Ты должна уже быть на пути домой. Или, что даже лучше, – сразу в аэропорт!

– Ухожу, ухожу. – Айрин без надобности поправляет очки. Она всегда так делает, когда нервничает. – Я просто не могу перестать думать… Что, если все-таки не в этом году, милая?

У меня немного сводит желудок от ее слов, но я притворяюсь, что спокойна и уверенна, и откладываю телефон в сторону.

– Все случится в этом году.

Айрин выглядит все так же обеспокоенно.

– Но если он не… Это тебе сердце разобьет. Я не смогу снова на это смотреть.

– Вот тут я тебя остановлю, – говорю я с улыбкой. – Неужели ты не слышала? У меня нет сердца, чтобы его разбить. А если и есть, то в три раза меньше, чем должно быть[14].

Айрин не возвращает мою улыбку.

– Со мной не нужно притворяться. Не надо делать вид, что тебя ничего не волнует.

Отвожу взгляд. Мне неловко так открыто говорить об эмоциях. Особенно о моих эмоциях. Я знаю, Айрин со мной не согласится, но меня и правда не волнует, что меня называют холодной. Или роботом. Или Гринчем. На самом деле меня это даже устраивает. Когда окружающие считают, что тебе на все наплевать, никто не пристанет к тебе со сложными разговорами.

Никто не будет упоминать о вещах, от которых, если долго о них думать, хочется плакать. Или затрагивать темы, провоцирующие появление этого странного комка в горле, когда пытаешься сглотнуть.

– Просто мне кажется, ты очень большое значение придаешь одному этому моменту, – поспешно добавляет Айрин. – В жизни есть и другие вещи. Важные вещи. Особенно в это время года…

Сдерживаю вздох. Снова об этом?

– Это время года не для всех одинаковое, – говорю я мягко, но уверенно. – Я рада, что вы с Мэнни и детьми счастливы. И я уважаю тот факт, что для большинства это время года связано с родными и близкими, и все такое. Но дня меня декабрь означает кое-что другое, в значительной степени болезненное. Так что прошу тебя. Пожалуйста, не надо относиться ко мне с пренебрежением из-за того, что я так сильно мечтаю об этом. Это моя цель. Это важно для меня.

Это было важно для папы.

Айрин смиренно вздыхает.

– Ты права. Конечно, ты права. Твоя жизнь, твой выбор.

Вот именно. Благодарно киваю и снова беру в руки телефон, считая разговор законченным.

– Просто с тех пор, как…

Резко поднимаю голову и грожу ей пальцем.

– Айрин. Я тебя люблю. Вполне возможно, ты единственный человек в этом городе, которого я люблю. Но скажи мне, пожалуйста, о чем мы не говорим? Никогда?

Она фыркает.

– Знаю.

– А о ком мы не говорим? – добавляю я.

Сокрушенное выражение лица Айрин превращается в сочувствующее или еще хуже… это что, жалость?

Это действует мне на все оставшиеся после Silver Bells и рождественских туристов нервы.

Поворачиваюсь на кресле и смотрю в окно, чтобы скрыться от пытливого взгляда Айрин. Небо того плотного белого цвета, от которого у каждого ребенка захватывает дух в предвкушении снеговиков и горячего шоколада.

– Позвони-ка Мэнни, скажи, чтобы начал собирать вещи, – говорю я. – Вам придется поторопиться, если не хотите застрять по пути в аэропорт из-за погоды.

– Спасибо, что использовала свои мили и достала нам в последний момент билеты. Тебе точно ни с чем не нужно помочь, пока я не ушла?

– Я сегодня тоже раньше заканчиваю, – говорю я. – У меня свидание с женским доктором, помнишь?

Это ложь. Несколько минут назад мне позвонили от врача и попросили перенести запись на следующую неделю из-за непогоды. Но я умею читать выражение лица Айрин, и то, которое у нее сейчас, означает, что она вот-вот упрется и начнет меня опекать, даже если из-за этого пропустит свой рейс.

Я категорически против. Поднимаюсь с места, кладу ноутбук в портфель, беру его и свою сумку.

– На самом деле мне уже пора!

– Хорошо, но… Ой! Кэтрин! Я только вспомнила: я же тебе подарок не подарила. Завтра собиралась принести.

Обхожу стол и заключаю ее в, будем честны, довольно неловкие объятия, потому что у меня не так много опыта в физическом выражении привязанности.

Айрин, кажется, удивлена моим поступком. Впрочем, она, судя по всему, совсем не против моей неуклюжести, потому что крепко обнимает меня в ответ. Ее объятия теплые и пахнут апельсинами и корицей.

В необычном порыве целую ее в щеку. Для этого мне приходится наклониться. Я ростом пять футов и восемь дюймов без каблуков, а я всегда ношу каблуки. Айрин – пять футов и дюйм[15] и всегда носит балетки.

– Давай обменяемся подарками на Новый год, – говорю я ей.

– Не смей мне ничего покупать, юная леди, – командует Айрин материнским тоном. – Ты подарила мне отпуск. Время с семьей – это лучший подарок, о котором я могу просить, – шепчет она, как будто люди из отдела кадров кроются в тени и только и ждут, чтобы потребовать ее увольнения. – Хорошо? Никаких подарков.

Отдаю ей честь вместо ответа.

Мы обе знаем, что я все равно подарю ей подарок. Дизайнерскую сумку, которую она сама себе ни за что не купила бы. Я купила ее несколько месяцев назад, когда увидела в витрине в Сохо. Она огромная, потому что эта женщина таскает с собой половину своей жизни, и красная, потому что это ее любимый цвет.

Заставляю Айрин поклясться здоровьем ее любимой орхидеи в горшке, что она покинет офис в течение следующих пяти минут, и выбираюсь в лобби, к лифтам. Удивительно, но я чувствую легкий трепет в груди оттого, что ухожу с работы пораньше.

Хотя я и не верю в то, что надвигающаяся метель будет так страшна, как о ней говорят, я знаю, что, как только пойдет снег, все сойдут с ума. Я бы предпочла быть у себя на диване с отличным Бароло, когда это произойдет.

Судя по всему, не я одна такая умная, потому что у лифтов собралась необычно большая толпа. Чтобы никому не пришло в голову попытаться втянуть меня в ужасающие разговоры о погоде, достаю телефон и притворяюсь, что очень занята.

Не помогает.

– Здравствуйте, Кэтрин! Счастливого вам Рождества!

Поднимаю взгляд от телефона и моргаю. Я знаю этого мужчину, но никак не могу вспомнить его имя.

Майк?

Мэтт?

Хм. Не то. Знаю только, что он недавно у нас и приехал из Техаса. Гарри и Джо все уши прожужжали о том, как они «выцарапали» его, потому что в Далласе он, очевидно, был звездой юридической сцены. Я пока не сложила о нем мнение, надо сначала увидеть его в деле.

Майк-Мэтт… Мартин? Эх. Снова мимо.

Кем бы он ни был, он… неплох. Ему сильно за сорок. Он шатен. Вроде бы приятный.

Могу позволить себе такие щедрые комплименты, потому что знаю: он не претендует на партнерство. Слишком новый сотрудник.

За это я одаряю его улыбкой.

– Как скажете.

Он моргает, но принимает мой неловкий ответ. Мы заходим в лифт.

– Вы как, к метели готовы?

– Не то слово. Лыжи, сигнальный пистолет – все при мне. – Я похлопываю себя по бедру.

– Вот вы шутите, а я все слышу, что зимний шторм Барри будет настоящим монстром!

Отвлекаюсь от телефона.

– Что еще за Барри?

– Они его так назвали. Этот шторм.

– А. «Они» – это метеорологи, – говорю я тоном, который обычно приберегаю для астрологов. И те и другие занимаются псевдонаукой.

– Это главная новость сегодняшнего дня, все только об этом и пишут. Барри вроде как может стать самым сильным штормом этого века!

Я не удостаиваю это заявление ответом, но мой собеседник намека не понимает и продолжает болтать, опуская глаза к телефону.

– Черт. Спрос сейчас безумный, – бормочет он и показывает мне экран с открытым приложением, которое, видимо, должно что-то для меня значить. – Вы же на севере города живете, да? Не хотите вместе поехать? Ждать всего восемь минут, неплохо для Пятой авеню в это время суток.

Тихонько усмехаюсь, и он смотрит на меня с озадаченной улыбкой.

– Я что-то упустил?

– Знаю, вы тут недавно, но… настоящие ньюйоркцы ездят на желтых такси, – говорю я.

– Сколько же нужно здесь прожить, чтобы стать настоящим ньюйоркцем? – удивленно спрашивает он.

Скорее всего, вопрос риторический, но я все равно задумываюсь, потому что эта тема достойна размышлений.

И правда, когда же ты становишься ньюйоркцем?

Для всех по-разному. Ненавижу такие расплывчатые ответы, но тут это чистая правда. Кто-то может прожить здесь двадцать лет, но так и не измениться. Другие проникаются городом за какие-то недели.

– Расслабьтесь, Кэтрин! Я пошутил, – говорит Мэтт-Майк-Мартин. – Думаю, в душе я навсегда останусь техасцем. Я и не возражаю!

Мы выходим из лифта, и на этом разговор должен бы закончиться, но в лобби полно народу, поэтому нам приходится идти медленно. И вместе.

– Так вы в городе остаетесь на праздники?

Бр-р. Беседа продолжается.

– Да.

– Я тоже. Семья жены приезжает, – делится он со страдающим выражением лица. Из-за этой гримасы он начинает больше мне нравиться. Не потому, что я разделяю его муки с ужасными родственниками, но из-за того, что он первый за весь день человек, который понимает: Рождество – это не только снежинки и сахарные тросточки.

– Они замечательные, – продолжает он принужденно-радостным тоном. Мы выходим на улицу. – Просто… сами понимаете. Мне надо их чем-то занять на целых четыре вечера, чтобы разговоры не сводились к тому, как все плохо с нашей системой здравоохранения и растущими ценами на пшеницу.

– Ага. – Я сразу же иду к бордюру и поднимаю руку, высматривая на забитой улице желтые машины. В частности, те, у которых на крыше горит надпись, означающая, что они свободны.

– Вы что, серьезно рассчитываете поймать такси на Пятой авеню в декабре в час пик? – спрашивает он со смешком. – Может, я и не ньюйоркец, но даже я знаю, что это безумие. Серьезно. Прекратите. Садитесь со мной в «Убер». Ждать уже всего шесть минут.

– Без обид, Техас. Я пользуюсь только желтыми. Самый надежный и безопасный способ передвижения по городу!

Такси подъезжает и останавливается прямо передо мной. Не могу сдержаться и самодовольно улыбаюсь ему через плечо. А я что говорила?

Он качает головой, все еще улыбаясь своей неугасающей улыбкой.

– Ваша правда. Ну, счастливого Рождества, Кэтрин!

– Хорошо. – Я бросаю сумку с компьютером в салон и собираюсь было забраться следом, но в последний момент неохотно оглядываюсь: – Не хотите тоже поехать? Раз уж нам по пути?

– Да нет. – Он покачивает телефоном. – Ждать пять минут. Но спасибо!

– Не за что, – говорю я и надеюсь, что мое облегчение не слишком очевидно.

Снова начинаю садиться в машину и снова останавливаюсь. Поворачиваюсь.

Не знаю, что на меня находит. Правда не знаю.

Но я вдруг достаю из внутреннего кармана пальто конверт и иду к М-как-его-там. Конверт опускается в карман его пиджака.

– Два билета на «Рокетс» в канун Рождества. Отправьте семью жены, передохнете немного.

Он выглядит искренне удивленным, и я его не виню. Я и себя-то немного удивила.

Вообще-то я не из тех, кто спонтанно делает другим подарки. Только вчера в дамской комнате я слышала, как помощники юриста шутят, что я бы наверняка дарила всем на праздники угольки, и, честно говоря, меня это оскорбило.

Я? Да ни за что! Уголь страшно вредит окружающей среде.

Нет уж, спасибо. В этом году я подарю всем в офисе, кроме Айрин, практичные электрические зубные щетки. И доставят их после Рождества, когда все уже начнут строить планы по самосовершенствованию в новом году.

– Спасибо, Кэтрин! Такая щедрость. Я вам так благодарен, правда. Очень благодарен!

Пожимаю плечами – мол, ничего особенного, хотя теперь мне придется думать, как провести канун Рождества.

Знаю, знаю. Я? На шоу «Рокетс»? В самом центре нью-йоркского рождественского туризма?

Но послушайте. На мой взгляд, двадцать синхронно танцующих женщин – куда более впечатляющее зрелище, чем смотреть, как кто-то кидает или пинает мячик.

Только что-то мне подсказывает, что ему эти билеты нужнее, и вообще, у меня один впустую пропал бы.

Это неплохое чувство. Делиться всем этим фуфлом с праздничным настроением. Хмурюсь запретной мысли. Наверное, посыпка и мокко с перечной мятой нарушили мой Гринче-Скруджевый баланс.

Машу рукой на прощание.

– Счастливого Рождества, Майк!

– Митч.

Блин. Почти!

Жестом прошу прощения и забираюсь в ждущее меня такси.

– Угол Пятьдесят седьмой и Парк.

Таксист кивает и вливается в поток.

Секунду спустя я слышу визг, за которым следует ужасающий звук сминающегося металла.

А потом все погружается во тьму.

Боже, благослови «Убер»!

На мой взгляд, райдшеринг[16] и удобные приложения для него – лучшее, что случилось с этим городом с тех пор, как в начале двадцатого века здесь открылась первая линия метро.

(Да, я иногда пользуюсь метро. Только не говорите об этом моей матери, потому что еще одну беседу о заговоре пиратов из подземки я не переживу.)

Когда я спешу? Направляюсь в аэропорт? Несу с собой колечко, которое стоит, как моя зарплата за несколько месяцев?

«Убер».

Есть ньюйоркцы, которые считают, что классические такси лучше. Они ошибаются.

Когда пользуешься «Убером», не приходится терпеть эти жуткие маленькие телевизоры на спинках сидений, которые терзают тебя старыми вопросами из телевикторин.

С «Убером» не нужно стоять на обочине и размахивать руками в воздухе, чтобы тебя заметил водитель.

С «Убером» нет риска, что после того, как ты долго и терпеливо дожидался машины, кто-нибудь появится из ниоткуда и уведет ее у тебя прямо из-под носа.

К несчастью, правда, ни такси, ни райдшеринг не застрахованы от одной напасти.

От пробок.

В Нью-Йорке всегда пробки.

Но в дни перед Рождеством? В это время здесь очень большие пробки. Моя машина за последние пять минут не проехала даже половины квартала. Мы не подъехали еще даже к Бруклинскому мосту, чего уж говорить про аэропорт имени Кеннеди.

Смотрю на время. Черт.

Пытаюсь улыбаться, несмотря на нарастающую тревогу, и наклоняюсь к водителю.

– Что, если попробовать по Саут-стрит?

Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида и указывает на экран навигатора у себя на приборной панели.

– Так быстрее.

Смотрю, куда он показывает. Тот факт, что карта вся светится красным, ни капельки меня не успокаивает.

Чтобы отвлечься, достаю телефон и смотрю, не написала ли мне Лоло. Я не получал от нее ничего с тех пор, как она сообщила, что приземлилась и что мой брат Лукас, который, очевидно, «такой милашка», забрал ее из аэропорта без происшествий.

Она ничего не написала. Мои родные тоже, и я стараюсь не переживать по этому поводу. Они с Лукасом точно должны были уже добраться до дома моих родителей. Значит, мое семейство должно было уже с ней встретиться.

Так где же восторженные сообщения, расписывающие, какая она замечательная? Где записанные мамой в ванной голосовые, в которых она взволнованно шепчет, что Лоло – просто куколка?

Блокирую телефон и нетерпеливо постукиваю им по бедру, хмурясь. Может, это и к лучшему, что ни от кого ни слуху ни духу. Может, они все так увлеклись беседой друг с другом, что забыли о времени.

Потому что Лоло им точно понравится. Лоло всем нравится. У нее такой характер, что она легко располагает к себе людей. Она милая, но не приторная. Дружелюбная, но сдержанная. Умная, но никогда не зазнается.

Она идеальна.

Так почему же мне, черт возьми, никто не пишет?!

Когда моя семья впервые встретилась с Кэтрин, все чуть ли не в обмороке валялись, так она им понравилась, – а Кэтрин была натуральной мегерой.

Я знакомлю родителей с по-настоящему милой девушкой, и они… молчат?

Бессмыслица какая-то.

Меня бесит, что я не с ними и не контролирую, как пройдет эта первая встреча. Что не могу удостовериться, хватило ли маме такта убрать ее фото с каминной полки. И быть уверенным, что брат и сестры не начнут рассказывать одну из приблизительно девяти миллионов восторженных историй, начинающихся со слов «А помните, когда Кэтрин…».

К их чести, обычно они на этом и останавливаются. Но только затем, чтобы многозначительно переглянуться: мол, вот Том уйдет, тогда поностальгируем.

Это, возможно, даже хуже.

У меня звонит телефон.

Наконец-то!

Только вот это не Лоло. И не мама. Этого номера нет у меня в контактах.

Обычно такие номера я отправляю поговорить с автоответчиком, но в этот раз останавливаюсь: у этого код 212. Манхэттен.

Любопытство одерживает верх, и я беру трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, эм, это Том Уолш? – говорит женский голос, напряженный, как будто его владелица не хотела звонить, но жребий пал на нее.

– Да. С кем я разговариваю?

Слышу облегченный вздох.

– Это Алисия Грант. Я работаю в отделе кадров в «Каплан и Госсет».

Я сажусь прямо и замираю.

Я не слышал названия этой компании уже много лет. Несколько минут назад мы проехали мимо их офиса.

– Хорошо? – говорю я, потому что не имею ни малейшего понятия, зачем мне звонят оттуда спустя столько времени.

– Мистер Уолш, примите мои соболезнования, но я вынуждена вам сообщить… произошел несчастный случай.

Я уже знаю, где нахожусь, еще до того, как открываю глаза.

Понимаете, в больницах есть особый запах.

Принято считать, что больничный запах пахнет чистотой. Но он слишком чистый. Настолько, что вызывает недоверие. Потому что маскирует некоторые вещи.

Бактерии и сепсис, плохие новости и прощания навсегда.

Медленно и неохотно приоткрываю глаза и сразу же издаю стон: жуткий неоново-зеленый свет флуоресцентных ламп отдается стреляющей болью в моих глазницах.

Мне удается продержать глаза открытыми достаточно долго, чтобы посмотреть на себя и обнаружить, что на мне ужасная больничная сорочка. Такая, из которой задницу видно. На сорочке узор из облачков.

Все это позволяет мне сделать два вывода.

В этой больнице я – пациент.

А еще я в аду.

Только вопрос: как я, собственно, в этом аду оказалась? Вот этого я не улавливаю.

Снова закрываю глаза и пытаюсь заставить мозг разобраться в царящей в голове путанице. Помню, как говорила с… Мартином?

Нет, с Марвином. Нет. С Мэтью? Нет.

На самом деле мне немного легче оттого, что я не могу вспомнить его имя, потому что это мое нормальное состояние.

Снова через силу открываю глаза и обращаюсь к пустой комнате.

– Эм… здравствуйте?

Мне отвечает только монотонное гудение аппаратов.

Медленно поворачиваюсь на звук и с тревогой понимаю, что мою руку и одну из этих аппаратов соединяет трубка капельницы.

Нетушки. Мне это совсем не нравится!

– Здравствуйте! – снова пробую я, на этот раз погромче. Чуть нетерпеливо. Ну ладно, очень нетерпеливо. – Мне что, на какую-то кнопку для обслуживания номеров нужно нажимать?

Допустим, «обслуживание номеров» – не совсем правильная формулировка, но есть вероятность, что это кого-нибудь выбесит достаточно, чтобы обратить на меня внимание.

Увы. Ноль реакции. Поворачиваю голову к двери, чтобы мой голос лучше доносился до людей, у которых есть ответы.

Это движение было большой ошибкой. Мне становится так больно, как будто мне проломили череп, не иначе. Следом на меня накатывает волна тошноты.

– Вашу ж…

Снова жмурюсь, чтобы не видеть зеленого света, потому что уверенно могу сказать: сейчас в этой комнате наверняка нет ничего зеленее моего лица. Делаю глубокий вдох через нос и молюсь, чтобы тошнота осталась пассивной и не перешла в фазу атаки.

К счастью, небольшую вечность спустя меня перестает мутить.

Я усвоила свой урок и не совершаю резких движений. Вместо этого перебираю мысль за мыслью в попытке разобраться в своих последних воспоминаниях.

Итак, что же мы имеем?..

Плетущиеся туристы.

Посыпка из «Старбакса».

Silver Bells.

Майкл. Мэтт. Мартин.

Митч!

«Рокетс».

Такси.

Сминающийся металл.

На этом моменте все обрывается.

– Так-так, – бормочу я.

Единственный логичный вывод – я попала в аварию. И виноват в ней был, вероятно, не мой водитель, потому что нью-йоркские таксисты никогда не провоцируют аварий.

Должно быть, туман в моей голове начинает рассеиваться, потому что я наконец соображаю, что где-то в тонких, как бумага, простынях должен быть небольшой пульт. Я помню, что во время папиных затяжных визитов в больницы такие всегда были у него под рукой – на случай, если ему понадобится помощь.

Мне сейчас точно нужна помощь. Помощь, чтобы смыться отсюда к чертям.

Я ненавижу больницы. В особенности – больницы под Рождество.

Пальцы скользят по холодному жесткому пластику. Я раз за разом нажимаю на самую большую кнопку, пока до меня не доносится звук чьих-то шагов. Судя по всему, это обувь на резиновой подошве, но я все равно слышу, насколько раздраженная эта походка.

На мой взгляд – необоснованно. Это же я привязана к кровати в сорочке, которая не прикрывает задницу; кто бы ко мне ни шел, он полностью мобилен, а посему дуться ему не положено.

Шаги останавливаются у моей кровати, и я открываю глаза.

– Наконец-то, – бормочу я и медленно поворачиваюсь к медсестре.

Внимательно ее разглядываю.

Я очень уважаю всех медсестер, правда. За время, что папа был болен, я повидала многих и знаю, что это неблагодарная, изнуряющая работа.

А еще я знаю, что даже самая добросердечная медсестра под конец смены может стать немного раздражительной. Или очень раздражительной, если это была двойная смена.

– Во сколько вы сегодня начали работать? – спрашиваю я.

Она удивленно на меня смотрит.

– Прошу прощения?

– Ваша смена. Как долго вам осталось?

Она озадаченно смотрит на часы.

– Я заканчиваю примерно через час. А что?

– Это ваша первая смена? Или вторая?

– Первая. Любезная, вам что-то нужно?

Ах, с чего бы начать? Мне нужны объяснения. Такси домой. Моя одежда.

Телефон! Господи! Что, если я пропустила звонок от Гарри? Тот самый звонок?

– Не могли бы вы отдать мне мой телефон? Пожалуйста, – торопливо добавляю я, чтобы дать понять: я из хороших пациентов.

Вместо ответа она смотрит на свой планшет, переводит взгляд между ним и аппаратами, к которым я подсоединена.

– Как вы себя чувствуете? Хотите пить? Есть?

Ни то ни другое. Но хотя меня все еще подташнивает, головная боль в разы хуже. По опыту, нет такой мигрени, с которой бы не справилась хорошая питательная еда.

– Не откажусь от еды. Только ничего больничного, пожалуйста. При всем уважении, кормят здесь отвратительно, а меня и так мутит.

Медсестра кивает.

– Никакой больничной еды, ага. Знаете что? Давайте-ка я сразу закажу что-нибудь, – говорит она. – Как насчет китайской кухни? Я не отказалась бы от яичного рулетика.

– Хм-м, – поджимаю губы. – Может, суши? Думаю, рис мне сейчас помог бы.

– Хорошо, как скажете. Согласны на ассорти из сашими? – спрашивает она.

Пожимаю плечами.

– Вполне. Только без угря, пожалуйста. Ой, и проследите, если можно, чтобы они не подсунули мне легкий соевый соус? Я люблю темный.

– Да запросто! – говорит она. – Почему бы мне самой за этим всем не смотаться. Мне же делать больше нечего.

Я благодарно улыбаюсь.

– Так мило с вашей стороны…

И наконец замечаю причудливое выражение ее лица. Моя улыбка меркнет.

Все становится на свои места.

– Это был сарказм.

Она улыбается, без злорадства, и похлопывает меня по плечу.

– Ну что, как насчет хорошенького желе?

Пялюсь на нее. В желе нет ничего хорошего.

– Пожалуйста, скажите, что это тоже шутка.

– Да ладно вам, по текстуре желе и сашими – практически одно и то же. – Теперь она улыбается шире. Более искренне.

Пытаюсь улыбнуться в ответ.

– Телефон? Пожалуйста.

– Ничем не могу помочь! – Чем дольше медсестра здесь находится, тем радостнее становится ее голос, как будто ее настроение немножко улучшается с каждой просьбой, в которой она мне отказывает. – Желе вам точно можно, – продолжает она. – У меня есть вишневое, апельсиновое и лимонное. И мое любимое: синее.

Господи помилуй!

– Синий – это не вкус. – Я чувствую, что должна это отметить.

Медсестра не отвечает, и я смутно слышу, что в комнату заходит кто-то еще. На этот раз – не на резиновом ходу, а звонко и тяжело, как мужчина в деловых туфлях. Его шаги сопровождает не писк больничной аппаратуры, а звук ровно катящегося дорогого чемодана. Надежные колесики.

Следом я чувствую запах. Он затмевает запах больницы. И все другие запахи, на самом деле.

Свежий. Но пряный. Мужественный.

Я начинаю паниковать, и паника вытесняет все: и раздражение, вызванное медсестрой, и раскалывающуюся от боли голову, даже тревогу из-за пропавшего телефона.

Я знаю этот одеколон. Я дарила этот одеколон.

Конечно, есть вероятность, что это одеколон какого-то другого мужчины. Не того мужчины. Господи, пожалуйста! Любого. Другого. Мужчины.

Тем не менее все мои инстинкты кричат: бей или беги. Это чувство ни с чем не спутаешь.

Только вот бить я сейчас не в состоянии из-за землетрясения в моей голове. Бежать – тоже не вариант из-за чертовой капельницы.

Раздумываю над третьим вариантом. Притвориться мертвой, что ли?

Нет. Ни за что на свете. Его это слишком сильно порадует, а я скорее по-настоящему сдохну, чем доставлю этому человеку хоть капельку удовольствия.

Остается только идти на отчаянные меры. Удостоверяюсь, что неприступность стен, которыми я окружила свое сердце с момента нашей последней встречи, по-прежнему на уровне Форт-Нокса.

И только убедившись, что защита надежна и никто не сможет перебраться через стены или переплыть окружающий их ров, я поворачиваю голову.

И встречаюсь с нечитаемым взглядом своего бывшего мужа.

Я в этом никому и никогда не признался бы. Мне даже самому себе признаться в этом сложно. Но…

Я думал об этом моменте.

Думал о том, какой будет моя следующая встреча с ней.

В дневных фантазиях бывшая жена представляется мне потрепанной жизнью, безработной и в окружении огромного числа кошек. Которые все названы в мою честь.

А в ночных, в тех, которые я не контролирую… ну, в них я вижу совсем другую Кэтрин и притворяюсь, что их не существует.

На самом деле мне казалось, что, если мы с ней когда-нибудь и пересечемся, я просто… случайно столкнусь с ней.

Да, мы живем в большом городе, но мы живем в одном городе. Не так сложно представить, что мы могли бы встретиться на коктейльной вечеринке у друзей. Или в одном из ресторанов, которые нам обоим нравились.

Черт, да только сегодня днем я проходил мимо ее офиса!

Только ни в одном из сценариев, к которым я готовился, от самых обыденных и до прямо-таки невероятных, я и представить не мог, что следующий раз, когда я увижу ту, что меня практически уничтожила, произойдет… так.

Кэтрин, она… Кэтрин…

Для начала, выглядит она ужасно.

Ее глаза похожи на стеклянные, длинные темные волосы все спутанные, а на лбу громадная ссадина. Неказистая больничная сорочка и в подметки не годится элегантным дорогим пиджакам, которые Кэтрин по полдюжины зараз покупает в «Сакс»[17].

На самом деле она сейчас очень даже похожа на Кэтрин из моих дневных грез, не считая кошек.

Только вместо ожидаемого удовлетворения от того, что ее колючая защита дала трещину, я испытываю что-то, подозрительно похожее на беспокойство.

Знаете, что иронично? Под конец нашего брака я умолял вселенную показать мне более человечную сторону Кэтрин. Наделить ее хотя бы толикой уязвимости, чтобы знать, что у меня есть шанс. Показать, что я ей нужен.

Вселенная наконец-то ответила на мои мольбы.

В самый неподходящий момент.

Чтобы уравновесить нежеланное чувство неравнодушия, медленно и внимательно разглядываю Кэтрин.

– Милый прикид.

– Бр-р, – с чувством произносит она. – Ты еще менее смешной, чем я помню.

Улыбаюсь шире.

– О, только, видишь ли… ты все-таки помнишь!

Кэтрин щурится.

– Что ты здесь делаешь? – Взгляд ее карих глаз опускается к моему чемодану. – О нет. Том. Ты что… бездомный?

Все мое беспокойство мигом испаряется.

С ней все в порядке.

– Бедолага. Проголодался, наверное? – говорит она с приторной заботой. – Эта добрая женщина собиралась принести мне желе. Наверняка она и тебе достать сможет.

Медсестра открывает было рот, чтобы поспорить, но потом пожимает плечами.

– Да, смогу. Какой вкус? Я люблю синий.

– Решено. Два синих. Ему – навынос. Пока, Том!

Она оскорбительно машет мне ручкой.

Стискиваю зубы и пытаюсь совладать с собой. На самом деле я даже не вспыльчивый. По крайней мере, мне так не кажется.

Но всегда есть исключения.

Одно-единственное исключение. Она.

– Я не бездомный. Я ехал в аэропорт, – ровным тоном отвечаю я. И добавляю, потому что не могу удержаться: – Очевидно. Скоро же Рождество.

Глаза Кэтрин широко распахиваются.

– Что?! Рождество, говоришь? Почему мне никто не сказал?! И как же я все знаки упустила?! Это же такой незаметный праздник, правда?

Почесываю висок.

– Слушай, Кэти. Я вижу, ты жива и чувствуешь себя как обычно. Так что, если ты не возражаешь, мне пора.

– Ух ты, кажется, это второй раз, когда мы с тобой в чем-то согласны!

Я не должен спрашивать. Не должен, но все равно заглатываю наживку.

– А когда был первый?

Она не отводит взгляд.

– Когда мы согласились подписать бумаги о разводе.

Точно. Это.

– Знаете что, я уйду, пожалуй, – говорит медсестра, указывая большим пальцем на дверь и пятясь к выходу из комнаты. – Скоро придет доктор и расскажет вам все о вашем состоянии. Если передумаете насчет желе, нажмите кнопку. Один раз. – Она пристально смотрит на Кэтрин.

– Принесите мой телефон! – просит Кэтрин ей в спину. – Пожалуйста!

Медсестра не отвечает, даже не оборачивается, и меня так и тянет последовать за ней и сбежать, только ноги почему-то не слушаются.

– Мэм? – кричит Кэтрин вслед медсестре. – Вы меня слышали?

Медсестра не торопится выполнять приказы Кэтрин, что меня совсем не удивляет. Саму Кэтрин, судя по всему, тоже, потому что она тяжело выдыхает.

– Надо было назвать ее «мисс».

Поджимаю губы, чтобы скрыть непрошеную улыбку, и думаю: помнит ли Кэтрин, что этому фокусу ее научила моя мама?

Смотрю через плечо и очень хочу последовать примеру медсестры. Уходи. Не оглядывайся.

Но мои ноги все еще не двигаются.

Желание сбежать сильно. Но дрожь в моих руках, которая началась после того звонка и только-только стала отступать, – сильнее.

«Произошел несчастный случай».

В то мгновение я боялся худшего, и, казалось, весь мой мир замер. Скучаю ли я по Кэтрин? Не то чтобы очень. Эта женщина действует мне на нервы.

Но чтобы жить в мире, где ее нет? Боль в моей груди говорит, что я к этому не готов.

Кэтрин смотрит на меня изучающим пристальным взглядом и, кажется, видит слишком многое. Куда больше, чем я хочу ей показать.

– Какого черта ты здесь забыл, Том?

Вот, так-то лучше. Продолжай в том же духе, и у меня появится крошечный шанс успеть на самолет.

Шанс, конечно, микроскопический. Но мои молитвы были услышаны, и рейс отложили, так что, если уйду сейчас, может быть…

Но я все смотрю на капельницу в ее руке. И слышу ненавязчиво-зловещее гудение больничных аппаратов. И замечаю, что ее колкости – чуть менее острые, чем обычно.

Пытаюсь улыбнуться.

– Ты же мне не поверишь, если скажу, что просто проходил мимо?

Кэтрин не улыбается. Мое очарование на ней не работает. Никогда не работало.

Со вздохом перестаю улыбаться, и от этого становится на удивление легко. С Кэтрин мне никогда не приходилось притворяться.

– Мне позвонили из твоей фирмы, – объясняю я, опуская сумку на чемодан, чтобы дать плечу отдохнуть. Скрещиваю руки на груди. – Вероятно, я все еще записан как твой контакт на случай ЧП.

Собираюсь поинтересоваться, было ли это упущение еще одним способом меня помучить, но слишком уж трепещущие ресницы и отсутствие язвительных ремарок дают мне понять, что эта новость застала Кэтрин врасплох.

– Ты не знала? – спрашиваю я. – Что забыла изменить номер?

– Нет, Том, не знала. – Она кладет руку себе на лоб и морщится. – Извини, что разрушаю твою фантазию, но я не искала поводов снова с тобой увидеться.

– Хм.

Чтобы Кэтрин о чем-то забыла… интересно! Чей-то день рождения? Годовщина? Запланированное свидание? О таком она вполне может забыть. Мы через все это проходили.

Но когда речь о ее работе, ни одна «t» не остается без черточки, ни одна «i» – без аккуратно поставленной точки.

Кэтрин сосредоточенно морщится.

– Ладно. Я понимаю, почему тебе позвонили. Вот что мне не понятно: почему ты пришел?

– Поверь, – бормочу я, – сам задаюсь этим вопросом.

Она поднимает бровь и ждет объяснений.

Вздыхаю.

– Слушай. Любой порядочный человек так поступит, если узнает, что кто-то пострадал. Хотя я не жду, что ты разбираешься в таких человеческих понятиях.

– Я порядочная!

Она что-то неразборчиво бурчит про «Рокетс», и я ловлю себя на опасении, что головой она ударилась сильнее, чем я думал.

Заставляю себя не задавать лишних вопросов. Чем меньше я знаю о нынешней жизни Кэтрин, тем сложнее ей будет меня в нее втянуть. По опыту знаю, что если такое случится, то отвязаться от этой женщины мне будет почти невозможно.

– Если тебе станет легче, – добавляю я, – я очень жалею, что пришел.

Кэтрин осторожно дотрагивается до бинта у себя на лбу и легонько улыбается.

– Правда легче. Спасибо.

Закатываю глаза, а потом снова смотрю на нее. На долю секунды я вспоминаю прошлое. Когда я заботился о ней. А она – обо мне.

До того, как все полетело в тартарары.

Со временем боль утихла. Черт, да до этого момента я был уверен, что окончательно от нее избавился.

Но снова глядя на Кэтрин… я понимаю, что боль никуда не делась.

Она стала тише, но она все еще со мной. Как телевизор в спорт-баре, показывающий канал, который ты не выбирал. Это не твоя любимая команда. Даже не твой любимый спорт. И все равно происходящее на экране почему-то понемногу привлекает твое внимание.

С Кэтрин сейчас именно так. Не моя команда. Не мой спорт. Но я не могу оторваться.

Приставь кто-нибудь пистолет к моей голове, я запросто признался бы, что думаю о Кэтрин – смутно, приглушенно. Но с наибольшей вероятностью человеком с пистолетом оказалась бы сама Кэтрин, а уж ей я ничего об этих сложных чувствах ни за что не расскажу.

Для Кэтрин чужие чувства – это оружие, и она не боится его использовать, когда ее что-то ранит. Учитывая, как потрепано она выглядит, сейчас именно такой случай.

И все же она так на меня смотрит, словно не желает мне зла. Как будто…

Наш почти-не-особенный-момент нарушает появление нового лица. В палату уверенно входит доктор.

– Здравствуйте-здравствуйте, как поживаете? Я доктор Палмер.

Она смотрит в мою сторону.

– Ага, он добрался! Вы, наверное, муж?

Тру переносицу.

– Только в кошмарах.

– Ой. Прошу прощения. – Доктор опускает взгляд на свой планшет и хмурится.

– Произошла путаница с документами, – объясняет Кэтрин. – Том уже уходит.

Похоже, она растеряла даже те немногие человеческие чувства, которые у нее оставались, потому что пытается прогнать меня и в процессе дергает за капельницу. Морщится от боли, но быстро приходит в себя и зло на меня смотрит. Мое присутствие ее явно чертовски раздражает. Это все, что мне нужно знать.

Насмешливо ей улыбаюсь и эффектно откатываю чемодан к стене. Чтобы подчеркнуть, что я здесь надолго, снимаю пиджак и перекидываю его через ручку чемодана.

Кэтрин смотрит на меня еще злее. Когда я встречаюсь с ней взглядом, она шепчет: «Я тебя прикончу».

И проводит пальцем по шее.

Не могу сдержать смех. Какая же она…

Кэтрин.

– Так с чем мы имеем дело? – спрашиваю я, обращая все внимание на доктора. Скрещиваю руки на груди и хмурюсь, всем видом изображая обеспокоенного супруга.

Если в моем притворстве есть доля правды, об этом никому знать не обязательно.

– Дайте угадаю, – продолжаю я, – аневризма вследствие чрезмерного использования телефона?

– К слову о телефоне, я никак не могу его найти, – перебивает Кэтрин. – А медсестра Синее Желе отказалась мне его отдавать, хотя я вежливо попросила.

Смотрю на нее. Она не обращает внимания.

– Тебя лишили телефона. Твой самый худший кошмар, – бормочу я под нос.

– Ты – мой худший кошмар, – бросает она в ответ. Совсем не под нос.

– Как скажешь, Кэти. – Я развожу руками. – Можешь позвонить другому своему экстренному контакту. Ой, подожди-ка…

Кэтрин быстро отворачивается, и я чувствую себя виноватым. Мои слова ударили больнее, чем я хотел.

Очевидно, на самом деле она не изменила свой контакт на случай ЧП не потому, что забыла, и не ради какой-то странной мести. Скорее всего…

У Кэтрин больше никого нет.

Я не знаю, что чувствую по этому поводу.

Кэтрин снова обращается к доктору.

– Так в чем там дело? Когда я могу вернуться домой?

– Ну, ваша томограмма готова. – Доктор смотрит в мою сторону, явно не желая обсуждать здоровье Кэтрин в подробностях перед человеком, не являющимся членом ее семьи.

Кэтрин это тоже замечает, потому что пренебрежительно машет рукой.

– Все нормально. Мы с Томом были… любовниками.

– Мерзость, – бормочу я. – Не называй это так.

– Мы были женаты, на самом деле, – уточняет Кэтрин. – Знаю, знаю. Сама с трудом верю. Но я была любовью всей его жизни и разбила ему сердце.

Теперь моя очередь отворачиваться, но я замечаю, как она хмурится. Видимо, не я один не рассчитываю силу своих колкостей.

Доктор принимает мудрое решение проигнорировать нашу романтическую историю и вместо этого снова смотрит в свой планшет.

– Как мы и предположили, когда вас привезли, сильная головная боль вызвана сотрясением мозга.

– Быть не может, – говорю я. – Она слишком твердолобая для такого.

Это не лучшая моя острота. Ни Кэтрин, ни доктор не обращают на меня внимания.

– Насколько серьезное сотрясение? – спрашивает Кэтрин, хмурясь.

– Учитывая, что вы довольно долго были без сознания, – скорее всего, просто ушибленной головой вы не отделались. Но я думаю, вы полностью поправитесь.

– Замечательно. – Кэтрин уже отбрасывает больничные одеяла. – Дайте мне каких-нибудь чудотворных таблеток от головной боли, верните мне телефон, и я пойду домой.

– Не торопитесь. – Доктор делает шаг вперед и кладет руку Кэтрин на плечо прежде, чем та успевает подняться. – Сотрясение мозга, конечно, незначительная черепно-мозговая травма, но это все еще черепно-мозговая травма. Вам нужно будет пройти обследование, чтобы убедиться в отсутствии серьезных последствий.

– Спасибо, но я откажусь, – говорит Кэтрин. – Том же сказал: я твердолобая.

– Меня волнует не только ваша голова.

Кэтрин замирает, и ее лицо выдает достаточно волнения, чтобы мне пришлось бороться с желанием подойти ближе и попытаться ее утешить. Только она, конечно же, не примет поддержку. Не от меня.

Доктор Палмер тянется за спину Кэтрин и осторожно приподнимает одну из половинок сорочки.

– У вас довольно большая рана, вот тут, прямо между лопаток. Где-то восемь дюймов[18] в длину, и она достаточно глубокая, чтобы потребовались швы.

– Боже. – Я провожу рукой по лицу. Эта новость беспокоит меня больше, чем хотелось бы. – Что с тобой такое приключилось, Кэти?

– Тебя не касается, – огрызается она. – Причем уже давно.

– Как я поняла, – доктор Палмер встревает в разговор до того, как мы перейдем к открытым боевым действиям, – в такси Кэтрин врезались на перекрестке. Второй водитель перепутал газ и тормоз. Если верить медикам, то, учитывая состояние такси, Кэтрин очень повезло.

– Ага. Так повезло, просто как в лотерею выиграла, – бормочет Кэтрин, но ее сарказм не так резок, как обычно. – Водитель в порядке?

– В полном. Он отделался парой царапин, ему помощь оказали на месте.

– Хорошо, – рассеянно говорит Кэтрин. – Это хорошо.

– Я бы хотела понаблюдать за вами еще как минимум день. Потом можно будет делать выводы, – говорит доктор Палмер.

– Целый день?! – восклицает Кэтрин. – Из-за какой-то ранки и головной боли?

Доктор впечатляюще терпелива.

– Ну, вдобавок к обычному наблюдению после сотрясения вам нужно будет менять повязку на спине каждые несколько часов. Чтобы не допустить инфекции. У вас есть кто-то, кто все время будет рядом с вами и сможет помочь?

Меня ни одна из них на эту роль даже не рассматривает, и я рад. Кажется.

Всего миг Кэтрин колеблется, потом решительно кивает.

– Не проблема. Как только получу свой телефон, позвоню Джоэлу.

Резко поднимаю голову. Джоэл? Что еще за Джоэл?

Почему-то меня не оставляет чувство, что мне должно быть знакомо это имя.

– О. Ну хорошо! – Доктор Палмер улыбается, немного облегченно. – Я выясню, где ваши вещи, и вам их вернут. – Она останавливается у дверей и оборачивается. – Я не смогу вас выписать, пока не придет Джоэл. Нужно объяснить ему, как менять бинты и на что обращать внимание.

– Ладно, не вопрос. Он наверняка уже с ума сходит от беспокойства в ожидании, когда я позвоню!

Я внимательно слежу за Кэтрин. Когда-то я знал ее, как самого себя. Только поэтому я замечаю, что она лжет.

И я вдруг вспоминаю, почему имя «Джоэл» кажется мне таким знакомым.

Мое сердце замирает от осознания: никакой Джоэл не придет Кэтрин на выручку. Если я ей не помогу – никто не поможет.

И я ни капельки не сомневаюсь, что выбрала бы Кэтрин.

Она бы выбрала никого.

– Джоэл? Серьезно, Кэтрин?

Сохраняю спокойное выражение лица, хотя мой собственный мозг только что отчитывал меня в этих же выражениях.

Джоэл? Серьезно, Кэтрин?

И зачем только я назвала это имя?

Почему не Пит, или Девон, или Джек? Почему мне в голову пришло то имя, которое раскрыло Тому мой обман? Возможно, моя черепно-мозговая травма куда серьезнее, чем казалось доктору, потому что обычно я всегда начеку, когда рядом мой бывший.

Все равно поддерживаю свою ложь. Задираю подбородок и презрительно смотрю на Тома.

– Да, серьезно. Это мой новый любовник. Весьма зрелый.

– Ага. – Том подходит ближе к кровати. – Наверняка еще и… мясистый.

Черт.

– Том, давай без странностей.

Моя попытка уйти от ответа проваливается. Ничего другого я и не ожидала на самом деле.

Том на секунду закрывает лицо руками, потом проводит ими по нему вниз, устало и раздраженно.

– Кэтрин, и ты, и я знаем, что твой Джоэл – кактус. Почему ты от него еще не избавилась?

– Ты сказал, что он у меня не выживет. Я хотела доказать, что ты не прав. Я живу ради этого.

– Чудесно. Я так рад, что ты больше не пытаешься быть самым упрямым, гордым и нелепым человеком из всех, с кем я знаком!

Не обращаю на него внимания и пробую дотронуться до бинта у себя на спине. Пока доктор об этом не упомянула, все мое внимание было сосредоточено на раскалывающейся голове. Но теперь я знаю про рану и только о ней и думаю. Мне надо знать, с чем я имею дело, потому что разбираться с этим мне предстоит самостоятельно.

Тянусь еще немного и опускаю руку с раздосадованным выдохом. Не дотягиваюсь. Я намерена быть во всем самодостаточной, но бинт для этого буквально в самом неподходящем месте.

Том внимательно следит за каждым моим движением, и мне это ни капельки не нравится. Сердито на него смотрю.

– Почему ты все еще здесь, Том? Тебе разве не надо торопиться на самолет? Домой, жарить маршмеллоу и есть знаменитую пасту болоньезе, которую твоя мама готовит двадцать третьего декабря?

Он удивленно вскидывает голову.

«Да. Я помню, – хочу сказать я. – Рада бы забыть. Но все равно помню».

Том, очевидно, тоже кое-что помнит. Даже имя нашего кактуса. Все это мне совсем не на руку. Единственное, что хуже внезапного осознания того, что у меня никого нет, – то, что Том тоже это осознает.

– Что ты задумала, Кэти? – спрашивает Том. Его голос звучит немного обеспокоенно.

– Тебя это не касается, разве нет? – говорю я. – Уже давно не касается. Как ты и хотел.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Так нечестно.

Может быть. Но у меня слишком болит голова, чтобы обсуждать это сейчас. Или когда-либо еще.

– Что насчет Айрин? – спрашивает Том.

– Хорошая мысль, – быстро говорю я, хватаясь за идею. – Позвоню ей сразу, как получу телефон, и она тотчас же придет. Пока!

– Только, – Том хмурится сильнее, – на праздники она всегда уезжает в Бостон, к дочери.

Устало откидываюсь на подушки.

– Ненавижу твою память. Прямо как у слонов.

– Что на счет Аны? – спрашивает Том.

На мгновение чувствую вспышку надежды. Моя лучшая университетская подруга живет на Лонг-Айленде. Это не то чтобы близко, но она обычно никуда не уезжает на праздники, и я знаю, что, если мне будет нужна ее помощь, она приедет.

Мне очень нужна ее помощь.

А потом я замиранием сердца вспоминаю, что в этом году Ана с семьей мужа уехала на праздники в круиз по Европе.

Прежде чем я успеваю придумать убедительную ложь для Тома, возвращается медсестра Желе. У нее в руках пластиковый пакет.

– Нашла!

Тянусь к пакету, в котором вижу свою одежду и, что еще важнее, свой телефон.

Я сразу же хватаю его, но останавливаюсь, когда дотрагиваюсь рукой до разорванной в клочья черной ткани.

– Эм, – достаю лоскутки, – что произошло с моим лифчиком?

Медсестра поджимает губы, берет из моих рук лифчик и рассматривает его.

– Иногда врачам приходится срезать одежду.

– Срезать? – Я пристально на нее смотрю. – А что, застежка – это слишком сложно? И чем они его срезали, мачете, что ли?

Том прикрывает рот ладонью, как будто пряча смех, и я щурюсь в его сторону.

– А ты чего смеешься? Помнится, ты с лифчиками тоже чудес не показывал.

Он смущенно трет свой лоб.

– Кэтрин. Слушай. Если хочешь, чтобы я ушел, – просто скажи.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – говорю я от чистого сердца. Из-за того, что он так близко после стольких лет… в сознании всплывает уйма вещей, с которыми я не готова разбираться. Ни сейчас. Ни когда-либо еще.

Том долгое мгновение изучает меня, потом кивает.

– Ладно, Кэтрин. Ладно.

– Наконец-то, – выдыхаю я с притворным облегчением и пытаюсь не думать о том, что, когда он уйдет, я останусь одна, совсем одна, в больнице. Под Рождество.

Медсестра Желе смеряет Тома разочарованным взглядом, и за то, что она на моей стороне, я готова простить ей все ее желейные грехи, хотя я сама только что попросила Тома уйти.

– Может, вы подождете еще пару минут, пока кто-нибудь другой сюда доберется? – говорит медсестра.

Том мешкает.

– Я и так рискую не успеть на самолет…

Чувствую укол вины из-за того, что перевернула все его праздничные планы с ног на голову. Однако вина никогда не пробуждала во мне лучшие качества, и поэтому я перехожу в оборону.

– Вот что я вам скажу про Тома, – начинаю я, притворяясь, что говорю с медсестрой, хотя в центре моего внимания – мой бывший муж. – Что бы он ни делал, все должно быть спланировано. Он не просто опаздывает на самолет. Он опаздывает на рейс, билет на который, скорее всего, забронировал еще года два назад. Он не может рисковать своим расписанием из-за такой мелочи, как я.

– Вот именно, – огрызается он. – Этого мне на всю жизнь хватило.

Ай.

Я это заслужила, конечно, потому что веду себя по-сучьи. Но все равно. Ай.

Медсестра открывает было рот, но Том сурово на нее смотрит.

– Слушайте, Кэтрин не хочет, чтобы я здесь находился. И я здесь не останусь ни за какие деньги.

– Кто тебе вообще заплатит, чтобы ты здесь остался? – отвечаю я.

Том смотрит на мой изорванный лифчик, все еще болтающийся в руках у медсестры.

– Можно я это возьму?

– Что, в коллекцию? – спрашиваю я.

– Нет, – спокойно говорит Том, – чтобы тебя придушить.

Его слова почти заставляют меня улыбнуться, но медсестра к нашему особому стилю общения не привыкла, поэтому недовольно поджимает губы, а потом сминает лифчик в руке и направляется к двери.

– Пойду, пожалуй, это выкину.

– Спасибо за телефон! – кричу я ей вслед.

Том поправляет воротник пиджака и тянется к ручке чемодана, но уходить пока не торопится.

– Позвони кому-нибудь, Кэтрин, – тихо велит он. – И, бога ради, обнови свой экстренный контакт.

– Так точно. – Я шуточно отдаю ему честь, но выходит не очень.

Мой бывший только качает головой и тянется к чемодану. Интересно, он помнит, что это был мой подарок ему на день рождения в первый год после свадьбы? Сомневаюсь. Если бы помнил, то давно бы его сжег.

Том разворачивается было, смотрит на меня. Открывает рот, потом закрывает и качает головой.

– Счастливого Рождества, Кэтрин.

Он идет к двери. Я сглатываю и упрямо молчу. Или пытаюсь, по крайней мере.

Пока он еще не ушел, слышу, как зову его по имени.

Том оборачивается через плечо.

– Спасибо, – говорю я неловко и заставляю себя встретиться с ним взглядом. Сглатываю. – Ну, ты понял. За то, что пришел.

В его карих глазах мелькает удивление, и он кивает. Выглядит при этом так же неловко, как я себя чувствую.

– Не за что.

Он снова разворачивается, чтобы уйти, и только-только скрывается из вида, когда я снова вдруг выпаливаю его имя.

– Том?

Делает шаг назад. Смотрит на меня.

– Я тебя ненавижу.

Том чуть улыбается мне в ответ.

– Взаимно.

Потом он исчезает, и у меня немного перехватывает дыхание от того, как это больно. Я не удивлена, что он ушел. Я уж точно его не виню. Мы не виделись четыре года и расстались далеко не на дружеской ноте.

Вот что я скажу: сложно понять, сколько всего скрывается за безмятежной юридической формулировкой непримиримые разногласия, пока это не приключится с тобой.

Я очень благодарна, что Том пришел, но…

В то же время лучше бы он не появлялся. Ощущения такие же, как когда срываешь корку с только начавшей заживать ранки.

К слову о ранах…

Снова пытаюсь дотянуться до повязки на спине. Должен же быть хоть какой-нибудь способ самой до нее достать, чтобы меня отпустили домой…

В комнату кто-то заходит. Я подавляю в себе волну разочарования оттого, что это медбрат, а не Том.

Медбрат невысокий и кругленький, и улыбается мне, хотя и цыкает на мои действия.

– Не лезьте вы туда, дорогуша. Вы не видите, что там происходит, и, поверьте, совсем не хотите порвать свежие швы. Доктор Палмер сказала, вы кому-то позвонили? Вызовите меня, когда он приедет, и я покажу ему, как промывать это безобразие, чтобы все зажило в лучшем виде.

– А. Точно. – Я прокашливаюсь. – К слову об этом – можете мне показать, как промывать рану? Готова спорить, если я возьму зеркало и хорошенько извернусь, я смогу сама дотянуться!

Пытаюсь проиллюстрировать свои слова, но у меня даже близко не получается, и движения отдаются мучительной болью. У меня вырывается тихий всхлип.

– Дорогуша, нет, – говорит медбрат. Он подходит и возвращает меня в кровать. – Не переживайте, мы о вас хорошо позаботимся.

– Я не могу провести Рождество в больнице, – прошу я и ненавижу проскальзывающую в голосе умоляющую нотку. – Пожалуйста!

Он сочувствующие на меня смотрит.

– Знаю, не лучший вариант. Но есть и плюсы: у меня двойная смена. Я буду часто вас навещать, и, возможно, у меня есть привычка тайком проносить печенье.

«Вы не понимаете, – хочу взмолиться я. – Мой папа умер в больнице в Рождество».

– Хорошо? – говорит медбрат Печенье, легонько похлопывая меня по руке.

Все, на что меня хватает, – это слабый кивок. Я отворачиваюсь и смотрю в окно, чтобы скрыть свои слезы.

Вы только посмотрите, метеорологи в кои-то веки угадали.

За окном наконец пошел снег.

Спроси меня кто-нибудь этим утром, хороший ли я человек, я бы ответил: «Безусловно!» Возможно, это прозвучало бы немного самодовольно, но, черт возьми, я стараюсь. Серьезно!

Придерживаю двери. Звоню маме. Не скуплюсь. Со всеми коллегами обращаюсь уважительно, даже с Аланом, хотя однажды я видел, как он достает из холодильника контейнер, выкидывает наклеенный на него стикер и принимается есть домашнюю лазанью, явно чужую.

Черт, да спроси вы меня еще час назад, я бы ответил, что я хороший человек.

Только вот сейчас я не так в этом уверен. Когда я покидаю Кэтрин, хорошим человеком я себя уж точно не чувствую.

Достать телефон из кармана, чтобы заказать машину, стоит мне нечеловеческих усилий, как будто вселенная говорит: «Серьезно, Том? Серьезно?»

Игнорирую вселенную и морщусь: спрос сейчас просто астрономический. И, судя по времени ожидания, в аэропорт я приеду впритык, даже с переносом рейса.

Кэтрин была неправа, кстати. Я забронировал билеты не два года назад. Авиалинии не разрешают покупать билеты раньше, чем за триста тридцать один день до вылета.

Так что я забронировал свой триста тридцать один день назад.

Я же говорю. Я все планирую. Большинство людей находят это впечатляющим и располагающим.

Кэтрин же всегда ухитрялась заставить меня чувствовать себя из-за этого придурком.

Я считаю, это несправедливо. Я не то чтобы какой-то параноик с потайным бункером, набитым консервированной фасолью и батарейками. Просто у меня есть привычка планировать будущее и продумывать, какие шаги приведут меня к той жизни, которую я хочу.

Еще у меня неплохо получается избегать разного рода препятствий и всего, что в мои планы не входит.

Только Кэтрин немного больше, чем просто препятствие. И хотя мне удавалось избегать ее четыре года, видимо, сейчас мое время вышло.

Потому что у меня есть миллион причин идти к лифту, но я остаюсь у двери палаты и бесстыдно подслушиваю разговор Кэтрин с медбратом.

Это ошибка. Потому что от ее тихой мольбы у меня сжимается сердце.

«Я не могу провести Рождество в больнице. Пожалуйста».

Провожу рукой по лицу, потому что знаю – и, возможно, я единственный такой человек на планете, – что причина ее просьбы – не обычная нелюбовь к больницам.

Я никогда не встречал Дэниела Тейта. Отца Кэтрин не стало за несколько лет до того, как мы с ней встретились. Если честно, мне очень жаль, что я не смог познакомиться с человеком, в одиночку вырастившим такую женщину, как Кэтрин. С человеком, который пожертвовал всем, чтобы она могла учиться на юрфаке. С человеком, любившим ее, хотя, будем честны, это совсем непросто.

Но я столько всего слышал о Дэниеле, что, кажется, знаю о нем все, что имеет значение. Знаю, что он бы невысоким, со светлыми волосами. Совсем непохожим на дочь – Кэтрин унаследовала темные глаза и волосы и рост выше среднего от матери, которая умерла, когда та была совсем ребенком.

Я знаю, что Дэниел был добрым и терпеливым. Что его любимым рождественским фильмом был «Скрудж» из пятидесятых. И что он яростно отрицал принадлежность «Крепкого орешка» к рождественским фильмам. Жаль, что мне не удалось с ним об этом поговорить, – уверен, я бы его переубедил.

Я знаю, что у Дэниела Тейта был рак поджелудочной железы в терминальной стадии.

Я знаю, что он скончался.

На Рождество.

В больнице.

Закрываю глаза. Черт!

Телефон звякает, сообщая мне вроде бы хорошую новость: мой «Убер» приедет раньше, чем ожидалось. Машина будет через три минуты.

Заставляю себя представить лицо Лоло. Лицо моей девушки, которая в эту секунду вместе с моими близкими ожидает моего прибытия. Моей девушки, которая через два дня станет моей невестой, а потом…

Моей женой.

Опускаю руку на сумку с компьютером, нащупываю выступающую коробку с кольцом. Вот мой стимул двигаться к лифту. Оставить прошлое позади, раз и навсегда.

С Кэтрин ничего не случится. Ей нравится быть одной.

Повторяю это про себя как мантру, пока еду в лифте. И когда везу чемодан к выходу.

Для профилактики напоминаю себе, что эта женщина на дух меня не выносит.

Если я останусь, то исключительно в корыстных целях – чтобы успокоить свою совесть.

То, что я ухожу, – лучший подарок для Кэтрин на Рождество.

Вот. Статус хорошего человека восстановлен!

Самому бы теперь в это поверить.

Автоматические двери больницы разъезжаются, и мне в лицо бьет порыв ветра со снегом, заставая меня врасплох, несмотря на то, что я видел прогноз погоды.

Полчаса назад, когда я добрался до больницы, снег только начался. Сейчас все вокруг уже белое. К счастью, похоже, слой снега пока небольшой. Не такой, из-за которого отменяют рейсы. Его недостаточно, чтобы помешать мне добраться до Чикаго и сделать предложение.

Своей машины я пока что не вижу, поэтому укрываюсь под козырьком, чтобы не стоять под резкими порывами ветра со снегом. Двое парней в зимних куртках поверх медицинских костюмов стоят чуть поодаль, видимо, на перерыве, и потягивают что-то из бумажных стаканчиков, над которыми клубится пар.

– Ерунда, а не погода, – скучающе говорит один из них, глядя на снег. – Вроде обещали метель.

– Да, но еще рано, – отвечает ему второй, поднимая глаза к небу. – Снега не должно было быть еще пару часов, а тут целый дюйм выпал за тридцать минут.

Собеседник смеряет его взглядом.

– Звонил метеоролог с седьмого канала. Просил не отбирать у него работу.

Любитель снега пожимает плечами с улыбкой.

– Я из Финикса. Меня все еще завораживает вся эта белизна.

– Ну, я из Буффало. Поверь, тебе скоро надоест. – Парень допивает содержимое стаканчика и выкидывает его в мусорку. – Я почти рад, что мне здесь еще восемь часов торчать.

– Двойная?

Первый кивает.

– Отстой. Ну, хотя бы в сочельник не работаешь. Ненавижу проводить праздники в больнице.

«Я не могу провести Рождество в больнице. Пожалуйста».

Смотрю на телефон. Еще две минуты. Давай, «Убер»!

– Когда мама выговаривает мне за то, что пропускаю Рождество из-за работы, я напоминаю ей, что мне еще повезло. – Их разговор для меня – продолжающаяся пытка. – Менять постельное белье – отстой, конечно, но я хотя бы сам не на койке в Рождество.

Сглатываю. Черт.

Снова смотрю на телефон. Открываю приложение «Дельта» и убеждаю себя, что проверяю, есть ли другие рейсы, просто чтобы иметь запасной план. Мой основной план не изменился.

Но когда я пытаюсь найти оправдание тому, что ищу два свободных билета в Чикаго, а не один, мне приходится взглянуть в глаза страшной, неизбежной правде: домой на Рождество я полечу с бывшей женой.

– Значит так, Тейт. Вот как мы поступим, и не вздумай пререкаться, иначе, богом клянусь, я все-таки придушу тебя твоим рваным лифчиком!

Резко просыпаюсь.

Я немного задремала, поэтому сначала мне кажется, что жуткий командирский голос мне просто снится.

– Кэтрин. – Пальцы Тома касаются моего лица. Небрежно и слишком реально. – Кажется, при сотрясении спать нельзя.

Он прав. Нельзя. Медбрат Печенье выразился весьма однозначно. А еще пообещал заходить каждые пять минут, чтобы убедиться, что я бодрствую.

Угрозы медбрата казались ужасными, но это намного, намного хуже.

Принимаю более вертикальное положение и стараюсь привести мысли в порядок.

– Том? Что ты…

Он поднимает палец, и на его лице читается что-то, в кои-то веки заставляющее меня умолкнуть.

– Вот как мы поступим, – повторяет Том. – Мы уйдем из больницы вместе. Я не дам тебе заснуть. Я подвергну нас обоих невозможным ужасам и удостоверюсь, что рана у тебя на спине не загноится и все такое. Но в ту же секунду, когда время истечет и за тобой не надо будет больше приглядывать, ты полетишь обратно в Нью-Йорк первым же рейсом. Все понятно?

Наверное, я ударилась головой еще сильнее, чем думали врачи, потому что никак не могу осмыслить происходящее.

Цепляюсь за самое простое и самое важное утверждение.

– Каким еще рейсом обратно в Нью-Йорк? Я никуда из Нью-Йорка не собираюсь, – говорю я.

– Нет-нет-нет, – попрекает он меня, грозя пальцем. – Никаких пререканий, забыла, что ли? Я лечу в Чикаго. Следовательно, ты тоже летишь в Чикаго.

Гляжу на него и медленно осознаю, что именно он говорит. Мой разум восстает против этой идеи.

– Ты что, серьезно? Ты хочешь, чтобы я провела Рождество с твоей семьей?

– Хочу? Боже, нет. – Тома не передергивает, но я чувствую – это только потому, что он сдерживается. – Но, – продолжает Том, – либо я поступаю так, либо ты портишь мне праздники чувством вины за то, что я оставил тебя в больнице.

– Ага, потому что жертва здесь, конечно же, ты. Надеюсь, ты не слишком сильно страдаешь.

У Тома на лице ни капли сочувствия.

– Я тебя умоляю, – говорит он, – как будто я виноват в том, что ты все время разъезжаешь в такси, но при этом наотрез отказываешься пристегиваться!

Мое текущее положение не позволяет мне на это ответить, поэтому я просто хмуро на него смотрю.

Он хмурится в ответ, потом тянется ко мне и шарит руками в тонких больничных простынях. Его пальцы задевают мое бедро, и с моим животом происходит что-то, что не должно с ним происходить.

– Эй. – Я бью его по руке. – Времена, когда тебе было позволено меня лапать, давно позади!

– И слава богу, – бормочет он, хватая маленький пульт для вызова помощи и нажимая на кнопку. – Очень надеюсь, что инструктаж они проведут быстро. Мы опаздываем на самолет.

Вместе с осознанием приходит паника.

Всего минуту назад я не могла представить себе ничего хуже, чем Рождество, проведенное в больнице, но этот план… Рождество с родственниками… с моими бывшими родственниками со стороны бывшего мужа…

Напоминание обо всем, что у меня было и чего больше нет.

Не могу. Ни за что.

Особенно потому, что Гарри все еще не позвонил, чтобы предложить мне стать партнером. Учитывая, какую роль моя одержимость этой целью сыграла в том, что я все потеряла…

– Я предпочту желе и печенье, – говорю я Тому и забираюсь в совсем неуютную кровать. – Передай пульт от телевизора, пожалуйста.

– Давай без этого, Кэтрин, – устало отвечает он. – Ты ведь на самом деле не хочешь здесь оставаться. Я об этом знаю. И знаю, почему ты этого не хочешь.

Встречаюсь с ним взглядом, и примерно секунду мы смотрит друг другу в глаза. Том – один из немногих, кому известна причина моей ненависти к Рождеству. Один из немногих, кто понимает.

Это делает его доброту еще нестерпимее.

– Хватит, – увещевает он меня мягким голосом. – Сорок восемь часов вместе нас не убьют. Так ведь?

Щурюсь.

– Честно? Я не уверена.

– Да, я тоже, – признается он. – Но давай попробуем. Это будет наш собственный праздничный эпизод «Последнего героя». – Том возвращается к своему обычному деловому напыщенному тону. – Устроим соревнование.

– Победить тебя я бы не отказалась, – размышляю я вслух, скорее для самой себя. – Правда, есть одна проблема.

– Только одна? – Он поднимает бровь и окидывает меня взглядом, явно намекая на печальное состояние всего моего существа.

Справедливо.

Киваю в сторону пластикового пакета с моими вещами.

– Пострадал не только лифчик. Что бы ни порезало мне спину, оно не пощадило ни пальто, ни блузку.

– Знаешь, я об этом подумал. – Том и подходит к своему чемодану. Я только сейчас замечаю, что на ручку накинуто нечто ярко-красное. – Это тебе, из сувенирной лавки.

Он разворачивает красный свитер с самым большим изображением оленя Рудольфа, что мне приходилось видеть. Вместо носа у него блестящий красный помпон размером с бейсбольный мяч.

У меня вырывается стон.

– Ты и правда меня ненавидишь.

Он улыбается.

– Не то слово!

Швейцар в моем доме спешит открыть Тому дверь, и я не могу не заметить, что на секунду его глаза до смешного широко распахиваются. Впрочем, он быстро возвращает себе обычное непоколебимое выражение лица.

Очевидно, что он был шокирован. Менее ясно, что именно так удивило Мелвина: то, что волосы на одной стороне моей головы спутались и немного слиплись от крови?

Или тот факт, что мой обычный деловой образ дополняет броский рождественский свитер?

Может быть, то, что меня сопровождает мужчина?

Кого я обманываю? Дело явно в последнем.

Вы не подумайте, после развода я не заделалась вдруг монахиней. Я ходила на свидания. У меня было несколько мимолетных интрижек, тут и там. Мне случилось даже четыре месяца побыть в исключительно милых отношениях со славным парнем по имени Энди. Пока я не осознала, что «исключительно милые» на самом деле значит «скучные».

Но если говорить в общем, романтическая сторона моей жизни переживает не лучшие времена, и посетители мужского пола совершенно точно выбиваются из нормы.

И вовсе не секрет, в чем причина. Я давным-давно кое-что поняла о своем характере.

Он не располагает людей ко мне.

А еще меня частенько называют одним словом. Достаточно часто, чтобы задеть мои несуществующие, согласно популярному мнению, чувства, поэтому скажем так: оно рифмуется со «злюка».

Так что, очевидно, людей я к себе не располагаю.

И знаете что? В нашем обществе женщина в первую очередь должна располагать к себе.

Именно женщина, потому что здесь существует двойной стандарт, и это выводит меня из себя.

Да, женщинам позволено быть умными. Нас хвалят за силу. От нас требуют красоты. Только вот, судя по всему, женщина может считаться хорошим человеком, только если не слишком прямолинейна, если не позволяет себе резкости.

А с мужчинами совсем другая история.

Не верите мне?

Тогда давайте представим на минутку знаменитого мистера Дарси Джейн Остин. Он неразговорчив. Резок. Груб. Легко осуждает других. Высокомерен. Лезет в чужие дела. Он предубежден (или горд, я все еще не уверена).

А еще его считают одним из лучших, самых романтичных литературных персонажей.

А теперь представьте вот что: все те же качества, которыми наделен Дарси, но у женщины. Давайте притворимся, что есть некая Уилла Дарси, неразговорчивая, резкая, грубая, легко осуждающая других, высокомерная, лезущая в чужие дела и предубежденная – или гордая. Пробудете ли вы с ней достаточно долго, чтобы узнать, что у нее на самом деле золотое сердце, что она покупает младшей сестре пианино и втайне просто немного застенчива?

Или скажете, что она к себе не располагает? «Ой, история замечательная, но главная героиня совсем к себе не располагает, до самого конца…»

Не фанат «Гордости и предубеждения»? Вот вам еще пример: Северус Снейп. Этот товарищ ведет себя прямо-таки ужасно на протяжении всей поттерианы, но я не еще встречала фаната «Гарри Поттера», который не считал бы его замечательным – иногда даже любимым – персонажем, даже до того, как раскрываются все его тайны.

Знаете, как звать женщину, которая тоже наводит жуть на протяжении всей поттерианы? Долорес Амбридж.

Даже мой приятель Гринч – он, мать его, ворует Рождество, но никому после прочтения книги или просмотра фильма и в голову не приходит сказать: «Главный герой – урод моральный. Одна звезда!» Интересно, какими были бы отзывы, будь Гринч женщиной? Была бы она так же любима или публика окрестила бы ее… злюкой?

В какой-то момент из-за того, что я не располагаю к себе людей, я стала чувствовать, что меня невозможно любить.

О чем я говорила? Ах да. Отсутствие в моей жизни мужчин-компаньонов и его причина: я не из тех покорных дамочек, о которых, кажется, мечтает большинство мужчин – по крайней мере, когда речь заходит о длительных отношениях.

Единственное исключение?

Он.

Или так мне казалось.

– Мисс Тейт. Добро пожаловать домой, – говорит швейцар тем же монотонным голосом, которым всегда меня приветствует.

– Спасибо, Мелвин.

Он со мной не то чтобы холоден, но в то же время и не дружелюбен. По крайней мере, не так, как с другими жильцами, каждый из которых, кажется, знает, как зовут родителей и питомцев Мелвина. Я тоже хочу знать такие вещи! Но когда я пытаюсь, получается, как будто я его допрашиваю.

Том замечает натянутость в нашем обмене репликами, потому что он замечает все, и наклоняется, чтобы шепнуть мне на ухо:

– Дай угадаю. Ты снова пыталась предложить ему бесплатную юридическую консультацию вместо рождественских чаевых?

– Всего один раз, – защищаюсь я. – И вообще, разве не ты все время читал мне лекции о том, что «искусство дарить подарки» основывается на индивидуальном подходе?

Показываю пальцами кавычки, чтобы усилить эффект.

– Это не оправдывает твою скупость. Я тогда просто пытался отметить, что, когда ты передарила жене моего начальника ту ручку на сороковой юбилей, это не то чтобы очень хорошо сказалось на моей карьере.

– Она занимается издательским делом. Я думала, хорошая ручка ей понравится!

– На той ручке были выгравированы мои инициалы, – ворчит Том. – Потому что ее мне подарил мой начальник. Также известный как ее муж.

– Ой, значит, вот как все произошло? – спрашиваю я с преувеличенно озадаченным выражением лица. – А я и не знала! Ты же не напоминал мне об этом каждый раз, когда мы спорили.

– Ты спорила. Я дискутировал, – говорит он в своей томовской манере, от которой меня так и тянет врезать ему по слишком симпатичной физиономии.

– Ах да, конечно. – Нажимаю кнопку с номером своего этажа и решаю заодно надавить как следует на его больные места. – Теперь-то я припоминаю. Ты всегда поступаешь разумно и никогда ни в чем не виноват. А я в ответе за все несправедливости в этом мире.

– Я знаю, что это сарказм, и все же…

– Ой, да замолкни, – бормочу я. Мы выходим из лифта.

Том присвистывает.

– Мраморные полы? Роскошненько. И как давно ты здесь живешь?

– Четыре года. Плюс-минус.

– Хм. – Это задумчивое «хм».

Раздражающее «хм».

Такое, на которое, по-хорошему, я не должна обращать внимания, только вот мне этого никогда не удавалось, особенно с Томом. Поэтому я останавливаюсь на ходу и обрушиваю на него всю мощь своего сурового взгляда.

– Что. Что это сейчас было?

– Какое что?

– Это твое «хм». Бесит, когда ты так делаешь. И не вздумай спросить «Так – это как». Это меня тоже бесит.

Том на миг цепляется взглядом за повязку у меня на голове, и я почти полностью уверена: он не давит на мои больные места, как умеет только он один, исключительно в качестве какой-то неуместной уступки из-за моего ранения. Его слова на удивление безобидны.

– Просто я думал, ты задержишься в квартире на Лекс подольше. Ты ее так любила.

От напоминания о старой квартире что-то болезненно екает у меня в районе живота. Где-то через год или два после начала нашей обреченной семейной жизни мы с Томом достигли того этапа в наших карьерах, на котором могли позволить себе переехать из милой, но маленькой студии в Верхнем Вест-Сайде.

Том хотел перебраться поближе к деловой части города – в Гринвич-Виллидж или даже в Трайбека.

Я настаивала на месте поближе к работе – к моей работе. Мне хотелось жить в Верхнем Ист-Сайде или Мидтауне. И тогда – во времена, когда мы с ним спорили, только выбирая, суши или пиццу заказывать в пятницу вечером, – он согласился без пререканий. Тогда наши отношения были… другими.

Тогда мне еще не пришлось взглянуть в глаза печальному факту: мое счастье, очевидно, неразрывно связано со счастьем Тома, и когда он несчастлив, мне тоже плохо.

Особенно потому, что он был несчастлив со мной.

– Я и правда любила ту квартиру, – говорю я, двигаясь по коридору к своей двери. Я многое любила.

Вероятно, те таблетки, которые мне дали в больнице, заставляют меня сейчас расчувствоваться и при этом абсолютно не справляются со своей прямой задачей. Головная боль, еще несколько минут назад казавшаяся невыносимой, сейчас задает новые стандарты для боли как таковой.

Из-за этого я чувствую себя неуверенно и нетвердо держусь на ногах. Пока я пытаюсь нашарить в сумке ключи, ухитряюсь ее уронить. Все мое добро рассыпается по полу.

Наклоняюсь, чтобы собрать вещи, но незамедлительно чувствую боль в спине. Том останавливает меня, хватая за локоть.

– Эй. Давай я.

Его прикосновение мимолетное и невинное, и, совсем как тогда, в больнице, когда его пальцы скользнули по моему бедру, я ненавижу себя за то, как ощущаю себя в его присутствии.

За то, что безумную долю секунды мечтаю, чтобы его пальцы задержались на мне подольше.

Этого, разумеется, не происходит. Я уже давно отвратительна Тому.

Физически. Ментально. Эмоционально. Особенно эмоционально. Под конец он ясно дал мне это понять. Я помню, потому что от этого было больнее всего.

Том опускается на колени и собирает мои вещи. Очевидно, я совсем не в себе, потому что не могу придумать ни одной колкости на предмет того, как прекрасно видеть его у моих ног.

Эх. Такой шанс пропадает.

Одна большая рука хватает мои помаду, ручку и кошелек. Другая тянется за футляром с противозачаточными и мешкает секунду, прежде чем поднять.

Том отдает его мне с напряженным выражением лица, и я гадаю – это оттого, что футляр напомнил ему тот последний год, когда все начало рушиться, или из-за мыслей о том, что эта маленькая коробочка говорит о моей интимной жизни?

Я могла бы сказать ему правду. Что я все еще пью противозачаточные для регуляции цикла, а не для предотвращения беременности. Потому что для этого дела нужно заниматься сексом, а этого у меня… давненько не было.

Вместо этого соблазнительно ему улыбаюсь и хлопаю ресницами. Да, все так и есть. Ты ушел, а у меня новая квартира, новые мужчины…

Том обеспокоенно моргает.

– С тобой все хорошо?

– О чем ты?

– У тебя сейчас лицо такое было… Выглядело, как будто с тобой инсульт случился, а учитывая сотрясение…

– Ой, да успокойся ты, я в порядке, – бормочу я, хватаю оставшиеся вещи и подношу ключ к замку, чтобы войти в квартиру.

Том следует за мной и издает удивленный, но одобрительный возглас.

– Черт, Кэти. Да ты неплохо устроилась!

– Во всех смыслах, – говорю я. Вот. Наконец-то достойный ответ.

Он подходит к окну.

– Вид на Центральный парк. Как ты всегда и хотела. – Том оборачивается ко мне. – Очевидно, твоя мечта стать партнером наконец сбылась?

Прячу лицо, но недостаточно быстро, потому что Том полностью поворачивается ко мне и выглядит при этом озадаченно.

Я дергаю плечом и опускаю взгляд на телефон, пытаясь заставить его зазвонить. Он не звонит. Я не произношу ни слова, но Том и так все понимает.

– Ой, – говорит он. – Ну. Мой день тоже не то чтобы пошел по плану.

– Да? – спрашиваю я. – Что, ни одной бабочки не увидел?

Превосходно. Мои ответы искрометны как никогда, только вот Том, кажется, не впечатлен.

Даже отвлечен, наверное.

– Все в порядке? – спрашиваю я и сразу же прикусываю язык. Зря я это. Том больше не моя забота, но, очевидно, от старых привычек трудно избавиться.

Он пожимает плечами.

– Скажем так: ты не получила звонок, которого ждала. Я получил нежданный-негаданный.

Мне требуется секунда, чтобы сообразить, о чем он.

– А. Ты про тот, что из моего офиса. О несчастном случае.

– Да. Естественно, об этом, Кэтрин, – говорит он с ноткой раздражения.

– Ой, бедняжка какой! – восклицаю я, выворачивая содержимое аптечного пакета на стол. Бинты, таблетки и антибактериальная мазь рассыпаются по столешнице, подчеркивая его неправоту. – Что мне сделать, чтобы исправить твой ужасный день?

Он трет шею ладонью.

– Просто собери свои вещи, иначе мы опоздаем на самолет.

– У нас еще полно времени.

– Давай не будем спорить по этому конкретному поводу, – просит Том, перебирая медикаменты на столе. – Мы с тобой и так знаем, что это бесполезно.

Это была одна из наших любимых тем. Спор об аэропорте. Будь его воля, мы бы всегда приезжали в аэропорт за три часа до вылета – «чтобы перестраховаться» на случай, если на досмотре будет слишком большая очередь. Или возникнут проблемы при сдаче багажа. Или случится торнадо. Или ураган. Или метель.

Гляжу в окно. Ладно, последнее сегодня справедливо.

Но даже не учитывая метель и мою привычку спорить с Администрацией транспортной безопасности насчет того, можно ли проносить с собой на борт контейнер с заправкой для салата, я из тех людей, которые садятся на самолет последними.

Он это ненавидит.

Я ненавижу его.

Все в порядке.

– Ладно, – говорю я, потому что в одном он прав: этот старый спор нас никуда не приведет. – Пока я собираюсь, сделай нам коктейли? Твой «Манхэттен» – пожалуй, единственное, чего мне без тебя не хватало.

Том крутит в руках банку таблеток и хмурится.

– Тебе разве можно пить, пока принимаешь все это?

Скорее всего, нет.

– Может, тебе повезет, и я умру.

– Настолько мне никогда не повезет, – бормочет он. Но вероятность моей кончины, судя по всему, служит достаточным стимулом, потому что он идет к моей барной тележке и достает бурбон, пока я вытаскиваю чемодан из шкафа в прихожей.

В спальне пытаюсь поднять чемодан на кровать, но сразу же морщусь. Так. Это меня совсем не радует. Если я со своей раной даже пустой чемодан поднять не могу, то в течение в следующих нескольких дней мне нужна будет помощь Тома.

Мой самый страшный кошмар сбывается.

Цепляюсь взглядом за фоторамку на тумбочке, и у меня в панике замирает сердце. Бросаюсь к ней, спотыкаясь на ходу, в спешке роняю рамку на пол и наконец лихорадочно запихиваю ее в ящик тумбочки.

Резко задвигаю ящик. Кризис предотвращен, и мое сердцебиение немного успокаивается. Сложности с чемоданом не сравнятся с муками, которые ждут меня, если Том узнает, что я держу наше совместное фото у кровати.

Учитывая его огромное самомнение, он решит, что это из-за него.

Ерунда какая.

Понимаете, так вышло, что на этом фото я в своем белом горнолыжном костюме выгляжу просто фантастически. И волосы у меня в тот день хорошо себя вели, смотрелись блестящими и объемными и ни капельки не путались, что для них редкость. Да и Швейцарские Альпы на заднем фоне тоже неплохо получились.

Компания, конечно, оставляет желать лучшего, но фото я и не из-за нее оставила.

На меня вдруг накатывает волна необычайной усталости, и я присаживаюсь на край кровати. Понимаю, что совершила ошибку, в тот же миг, как мой зад приземляется на матрас. Кровать так и манит.

Провожу рукой по покрывалу. Надо же, какое мягкое! Другая рука гладит подушку. Ну здравствуй, а ты всегда была такой идеальной?

Есть только один способ узнать ответ. Осторожно, чтобы не потревожить рану на спине, ложусь на бок и сдерживаю стон, когда ноющая голова опускается на мягкое, податливое воплощение комфорта.

Я знаю, что с сотрясением нельзя спать, но глаза-то прикрыть, наверное, можно… всего на минутку…

Я приготовил два полных бокала «Манхэттена». Хорошая ли это идея? Скорее всего, нет. Но я хорошо помню, что от бурбона Кэтрин становится куда более терпимой.

Разумеется, учитывая ее состояние, я позволю ей сделать всего несколько глотков. Но свой коктейль я намереваюсь выпить полностью.

Возможно, и ее коктейль тоже.

Осторожно несу бокалы, следя за тем, чтобы их содержимое не пролилось на деревянный пол роскошной квартиры Кэтрин.

Роскошной квартиры, которая, если честно, беспокоит меня куда больше, чем должна. Не потому, что она не хороша (ведь она хороша). И не потому, что Кэтрин не заслуживает шикарной недвижимости (видит бог, она достаточно для этого потрудилась).

Просто это место… совсем не в ее стиле.

По крайней мере, раньше ей такое не нравилось.

Кэтрин, которую я знал, на которой женился, обожала довоенную архитектуру и здания с «историческим характером». Только вот кажется, даже кусок сыра в глубине моего холодильника будет постарше, чем это здание.

Дальше: мебель. Вся белая и выглядит неудобно, хотя я отчетливо помню, что, когда мы стали жить вместе, Кэтрин была готова биться насмерть, лишь бы оставить страшненькое древнее раскладное кресло своего отца.

Но этого старого, любимого, потрепанного кресла нет ни в гостиной, ни во второй спальне, переоборудованной под домашний офис. Я знаю, потому что прошелся по комнатам.

И почти жалею об этом, потому что еще я нашел Джоэла.

Этот чертов кактус не был сослан на какую-нибудь дальнюю полку или пыльный подоконник. Нет, он стоит прямо посреди ее рабочего стола. Неужели ей не захотелось убрать его с видного места?

Это был наш кактус.

Я уже много лет не думал об этом дурацком растении, а теперь он – да, очевидно, я чересчур очеловечиваю этот суккулент – напоминает о себе уже второй раз за день.

Если честно, я не любитель растений. Никогда не был, и за это время ничего не изменилось. Джоэл был в большей степени просто шуткой, единственным «любимцем», на которого у нас было время, и единственным растением, которое нам удавалось не убить. Но после того, как мы съехались, он стал первой вещью, которая принадлежала не только Кэтрин или мне, а нам.

Меня беспокоит, что она от него не избавилась, и еще больше беспокоит то, что она совершенно точно о нем заботится, хотя это не так уж и сложно.

Но куда больше всего этого меня тревожит тот факт, что, когда я провел пальцем по знакомому терракотовому горшку, на меня нахлынула почти болезненная волна воспоминаний.

О времени, когда все было по-другому.

О том, как я сделал предложение, и не потому, что это рождественская традиция, не из-за горького осознания, что я старею, не потому, что уже пора…

А просто потому, что не мог представить себе ни дня, что уж говорить о целой жизни, без нее.

И вот во что это все вылилось…

– В общем, – резко говорю я, заходя в спальню Кэтрин. Все мое внимание сосредоточено на полных бокалах. – Вишню я не нашел, но ничего страшного…

Смотрю на Кэтрин.

Спящую Кэтрин.

– Черт! – бормочу я, поспешно опуская бокалы на тумбочку. Бурбон и сладкий вермут расплескиваются по моим рукам и ее мебели. – Кэтрин. Просыпайся, чтоб тебя!

Она даже не двигается, и я чувствую, как мое сердцебиение беспокойно ускоряется.

– Просыпайся, дурочка, – говорю я, легонько тряся ее за плечо. – Сама же знаешь, тебе двенадцать часов еще нельзя спать, и поэтому мы сейчас в таком положении.

Она все еще не реагирует, поэтому я трясу ее чуть сильнее. Кэтрин что-то ворчит и отталкивает мою руку.

Паника стихает, уступая место нарастающему раздражению. Напомните мне, почему я во все это ввязался?

Касаюсь пальцами ее щеки. Кэтрин шипит на меня, но по-прежнему не открывает глаза.

– Господи, как же я тебя ненавижу, – тихо говорю я, осторожно, чтобы не потревожить рану на ее спине, подхватывая Кэтрин рукой под плечи и поднимая в сидячее положение – теперь ей придется проснуться.

Ее карие глаза медленно раскрываются, и Кэтрин смотрит на меня, сонная и озадаченная.

– Том?

– Знаю. – Я улыбаюсь вопреки собственному намерению. – Сам в шоке.

– Что ты здесь делаешь?

– Задаюсь тем же вопросом, – бормочу я и провожу рукой у нее перед лицом: – Сколько пальцев я показываю?

Поднимаю только средний, и она смеется. Искренне, так, как очень редко себе позволяет. Удивительно, как я скучал по этому звуку. И как меня радует, что я все еще могу его заслужить.

Не успеваю я задуматься над этим, как она отталкивает меня и тянется к бокалу на тумбочке.

– Иди сюда, любимый!

– Извини, я уже занят, – отвечаю я. «И не заинтересован», – напоминаю себе.

Кэтрин не обращает внимания на мою довольно глупую шутку и делает глоток коктейля, с наслаждением вздыхая.

– Вот это уже совсем другое дело! Что-что, а это ты всегда отлично умел.

Она отпивает еще немного.

– Давай-ка полегче. – Я тянусь к бокалу. – Пока мы не поймем, справляется ли с алкоголем твое сострясенное и напичканное лекарствами тело.

Кэтрин проигрывает бровями.

– О моем теле, значит, думаешь?

– Едва ли. – Может быть. Снова тянусь за коктейлем, но она уворачивается от меня с необычайной для ее состояния элегантностью.

– Знаешь, – задумчиво говорит Кэтрин, – странно, как это успокаивает. Что ты ни капельки не изменился за эти годы и все еще любишь командовать и следовать правилам. Такой паинька.

– Знаешь, что куда меньше успокаивает? Что у тебя сотрясение мозга, а ты пьешь виски. И что мне поручено два дня о тебе заботиться, хотя ты не соглашаешься ни с чем, что я предлагаю. Хотя ты, наверное, никогда не соглашалась.

– Неправда. – Она отпивает еще немного и смотрит на меня поверх бокала. – Я согласилась, когда ты предложил выйти за тебя замуж.

Я замираю. Опасливо.

– Правда.

Она продолжает глядеть на меня тем взглядом, которым ей всегда удавалось рассмотреть во мне больше, чем я хочу показывать людям.

– И когда ты попросил о разводе, я тоже согласилась, – тихо говорит Кэтрин. – На мой взгляд, это делает меня прямо-таки сговорчивой, не думаешь?

Открываю рот и сразу же закрываю. Обычно я за словом в карман не лезу, но сейчас понятия не имею, как на это ответить.

Кэтрин машет рукой и опускает бокал.

– Забудь. Сейчас я соберу косметичку в ванной, закину немного одежды в чемодан, и мы сможем поехать в аэропорт, чтобы прождать там у терминала целый час.

Закатываю глаза, затем смотрю, как Кэтрин покидает комнату, чтобы убедиться, что она уверенно держится на ногах. Вовсе не пялюсь на ее зад.

Потом – потому что мне это нужно – тянусь за коктейлем, но тихо ругаюсь, замечая лужицу бурбона, вылившегося из наполненных до краев бокалов, когда я ставил их на тумбочку.

Открываю ящик в надежде отыскать там какую-нибудь салфетку, чтобы навести порядок.

И замираю, когда вижу… Ее. Нас.

Спешно оглянувшись на дверь, чтобы убедиться, что она все еще в ванной, достаю из ящика наше с Кэтрин фото с каникул в Санкт-Морице.

Как и при виде Джоэла, тут же всплывают давно забытые воспоминания. Намеренно забытые.

Воспоминания не только об этом моменте – хотя я до боли хорошо помню, как мы стояли на вершине в тот прекрасный день, – но еще и более горькие воспоминания обо всех моментах, которые нас туда привели.

Я помню, как месяцами планировал, предвкушая не только сам отпуск, но и возможность наконец полностью заполучить внимание Кэтрин, а не делить его с ее работой.

Помню, мы пили шампанское в самолете и от этого сделались потом немного смешливыми, немного непохожими на себя обычных, сдержанных и деловых.

Нельзя сказать, что Чикаго известен своими лыжными курортами, но, пока я рос, мы часто ездили зимой на базы в Мичигане. Этого было достаточно, чтобы я уверенно чувствовал себя на склонах. Достаточно, чтобы я смог научить Кэтрин кататься на лыжах в первую зиму после нашей свадьбы, и достаточно, чтобы она влюбилась в этот спорт.

Ни я, ни она не были профи, но наших навыков хватало, чтобы насладиться заснеженным совершенством Альп. Впрочем, приобщение к лыжному спорту не было главным событием той поездки. Потому что куда больше, чем спуски наперегонки с Кэтрин по трассам экспертной сложности, мне запомнились моменты между ними.

Разговоры на фуникулере, обо всем и ни о чем. Каково было сидеть с ней бок о бок у камина и потягивать коктейли.

Я помню джакузи в нашем номере. Помню, что произошло после джакузи в нашем номере.

Слышу звук приближающихся из ванной шагов и поспешно возвращаю фоторамку обратно в ящик. Отчасти потому, что не хочу, чтобы она знала, что я ее видел. Отчасти – потому что не хочу думать, почему Кэтрин от нее не избавилась.

Только вот от того, что я убрал рамку с глаз долой, из сердца она никуда не делась, и, даже закрыв ящик, я не могу перестать о ней думать. Кэтрин не из сентиментальных. Меня всегда немного беспокоило, насколько она равнодушна к сувенирам, как неохотно хранит все, что могло бы вызвать эмоциональные воспоминания. Когда я обнаружил коробку рождественских украшений из ее детства и попытался достать их из шкафа, она мне чуть голову не отгрызла.

Но при этом Джоэл все еще здесь. И теперь это фото…

Я думал, что она всеми силами постарается стереть любые воспоминания о нашем браке из своей жизни. Тот факт, что она этого не сделала… интригует.

Он не должен меня интриговать.

У меня с собой помолвочное кольцо, бога ради! Я собираюсь сделать предложение другой женщине. Той, которая воплощает все, чего не хватает Кэтрин. Все, о чем я мечтал.

– Что у тебя с лицом? – спрашивает Кэтрин, нарушая поток моих мыслей.

– Что?

– Твое лицо. – Она указывает на мою голову. – Ты так выглядишь только в двух случаях: либо у тебя запор, либо ты пытаешься заткнуть мысли, не вписывающиеся в твой аккуратненький план на жизнь.

Ее вердикт точен и проницателен, поэтому, конечно же, я едко ставлю ее на место.

– Ты уверена, что тебя должно волновать мое лицо, а не вот этот вот пустой чемодан?

Потряхиваю им в надежде, что она поторопится. В надежде, что вспомню: хотя мы с Кэти иногда бывали счастливы, в итоге этого не хватило, чтобы нас спасти.

Не обязательно обладать инстинктами и опытом бывшей жены, чтобы понять: Тома что-то раздражает. Он все время неуютно ерзает в своем кресле и уже пять раз поднимался, чтобы заглянуть на багажную полку, где лежит его сумка.

Может, у него и правда запор.

– Что с тобой не так? – спрашиваю я, не отрываясь от сообщения, которое пишу своему начальнику. Технически это не настолько срочный вопрос, чтобы беспокоить его в нерабочее время. С этим запросто можно подождать до завтрашнего утра. Черт, да даже до конца праздников.

Но теперь, когда меня больше не отвлекает мой несвоевременный визит в больницу, я возвращаюсь к своей цели. К цели стать партнером. Из-за этого досадного несчастного случая я пропустила несколько звонков, и, хотя ни один из них не был от Гарри, я хочу убедиться, что он знает: мой телефон при мне. На случай, если он все-таки прекратит плевать в потолок и позвонит мне наконец.

– Со мной все так, – резко отвечает Том, противореча своим словам, но я достаточно хорошо его знаю, чтобы не обращать на это внимания. Вот что мне известно о моем бывшем: либо он решит, что хочет поговорить, либо нет.

Бессмысленно дразнить медведя, пока он себя накручивает. Потому что за очаровательным, хотя и немного саркастичным фасадом диснеевского принца, которого Том играет на публику, кроется небольшой секрет.

Том Уолш – чемпион по самонакручиванию. Если чему-то удается пробраться за улыбающуюся личину и зацепить настоящего Тома, все его внимание сосредотачивается на том, чтобы как следует разжевать причину своего раздражения. Он молча ее оценивает. Борется с ней. Пытается ее изгнать.

Что угодно, лишь бы снова стать тем, кем он хочет быть.

Да, Том дружелюбен. Еще он смешной, хотя я скорее умру, чем признаю это вслух. С ним легко быть рядом, он добр с незнакомцами, любит заботиться о дорогих ему людях и дальше в том же духе.

Но эту версию себя он создал сам. Это не значит, что он неискренен. Как бы больно мне ни было это признавать, Том действительно неплохой парень.

Доказательство первое: он везет ненавистную бывшую жену домой на праздники по доброте сердечной.

Просто… как бы это объяснить?

Том очарователен, потому что старается быть очаровательным. Он как будто выделяет время каждый день на то, чтобы намеренно вытравить все негативные мысли и заменить их более приятными.

И вот в это время он прямо-таки мрачен и задумчив.

Меня это никогда не напрягало.

На самом деле его мрачная задумчивая версия мне нравилась даже больше. Не потому, что в это время с ним приятно находиться рядом, а из-за того, что, если ты видел такого Тома, значит, ты вхож в его ближний круг.

Значит, он тебе доверяет. Ему с тобой комфортно.

Так что да. Тот факт, что после стольких лет мне все еще позволено созерцать Мрачного Тома, самую малость греет мое иссохшее гринчево сердечко.

Краем глаза смотрю, как он нетерпеливо тянет узел галстука. Еще один признак.

Я молчу. Ожидаю.

– Я все еще не могу поверить, что тебя пустили на ускоренный досмотр, а меня нет, – бормочет он.

– М-м-м, – уклончиво говорю я. Его не это беспокоит.

– Я купил эти билеты, – продолжает он, – кредитной картой этой авиалинии. Так может мне кто-то объяснить, почему мне пришлось стоять в огромной очереди на досмотр и снимать обувь?

– Тебе же уже объяснили. Ты произнес эту же речь, слово в слово, несчастной женщине за стойкой возле нашего гейта, и она объяснила, что произошла системная ошибка. Она извинилась. Ты только не переживай, у нее точно была уйма времени на то, чтобы выслушать твою истерику, пока она разбирается с перегруженным и вдобавок перенесенным рейсом!

Том не отвечает, и я поворачиваюсь к нему.

– Так в чем на самом деле проблема? Человек из транспортной безопасности не оценил твои носки с Сантой?

Он хмурится.

– Откуда ты знаешь, что на мне носки с Сантой?

Достаю свою сумку из-под сиденья передо мной и пытаюсь найти маску для сна.

– Потому что сейчас декабрь. Значит, у тебя на носках будут Санты, эльфы, снеговики или пряничные человечки. Или в этом году твоя мама превзошла себя и добавила еще и оленей?

Том выглядит испуганно, и я знаю почему. Потому что его мама действительно подарила ему в этом году носки с оленями, и он хочет знать, откуда я это знаю.

У Нэнси Уолш есть одна традиция: на День благодарения, когда индейка съедена и наступает очередь тыквенного пирога, она дарит всем за столом пару рождественских носков.

Возможно, я уже давно не была гостьей за этим столом, но я все еще получаю носки по почте каждый ноябрь и свечу с ароматом тыквенного пирога заодно. Это лучшая часть моих праздников, хотя мне и не хочется признаваться в такой сентиментальности.

– К слову об оленях, – говорит Том. – Этот свитер так подчеркивает твои глаза!

Да, на мне все еще отвратительный свитер из больницы. Не потому, что он начал мне нравиться. Не начал. Просто я сама из него вылезти не смогла, учитывая рану на спине, а Том отказался помогать мне с переодеванием.

Игнорирую Тома и наклоняюсь, чтобы чуть приподнять его штанину.

– Санты! В яблочко.

Он отдергивает ногу. Я снова выпрямляюсь и морщусь, потому что от резкого движения спину обжигает болью.

– Я все еще считаю, что надо было поменять повязку у тебя дома, – говорит он, заметив мой дискомфорт.

– Тебе так не терпелось добраться в аэропорт. Я не хотела, чтобы ты все наскоро делал. Подожди, – смотрю я на него. – Ты же захватил бинты со стола, да? Я попросила…

– Все у меня, – перебивает он. – Я даже сделал из них отличную надежную удавку, специально для тебя.

По громкой связи звучит ожидаемое объявление: все багажные полки заполнены и пассажирам с сумками на колесиках придется сдать их в багаж.

За объявлением следует хор раздосадованных стонов, и на долю секунды я почти благодарна, что Том настоял на своем и мы сели на самолет пораньше. У нас было предостаточно времени сложить наши вещи. День у нас и без того выдался хуже некуда, но потерянный багаж сильно усугубил бы ситуацию.

Я надеваю маску для сна и устраиваю ее у себя на лбу, обращая свое внимание на надувную подушку, которую купила в аэропорту. Я бы предпочла свою, дорогую, которой обычно пользуюсь, но Том выпроводил меня из квартиры до того, как я успела собрать свой набор для полетов.

Подношу подушку к лицу и морщусь от запаха резины. Раз уж я вынуждена терпеть ее из-за Тома, машу ей перед ним.

– Вот. Надуй мне это.

Он отводит мою руку и достает из кармана телефон.

– Воздержусь.

– Какой джентльмен, – бормочу я. – Заставляет инвалида таким заниматься!

Накидываю сдутую подушку себе на шею и открываю маленький клапан. Подношу его к губам, но это неловко и неудобно.

– А нельзя было надуть ее прежде, чем надевать, а, гений? – говорит он, не отрываясь от телефона.

– Точно не хочешь это сделать? – снова предлагаю я. – А то тебе, кажется, все равно заняться нечем.

– Не понимаю, зачем тебе вообще понадобилась эта чертова штуковина. Она предназначена для сна, а тебе спать нельзя. Сотрясение, припоминаешь?

– Что ты, Том, совсем забыла, – саркастично отвечаю я. – И мне же надо было чем-то заняться в аэропорту, раз мы пришли к гейту настолько заранее, что наш самолет еще был в другом городе.

– Ну знаешь что, Кэтрин, если бы не твоя упрямая любовь к желтым такси, я бы не пропустил свой первый рейс и уже был бы в Чикаго. Мне не хочется пропустить и этот. Можешь меня засудить!

– Засудить? Я бы с радостью выступила на стороне защиты в таком смехотворном деле, – говорю я. – Слэмданк![19]

Изображаю, что забрасываю баскетбольный мяч в корзину. Том качает головой.

– Ты ни за что бы не попала.

– А вот и попала бы!

– Не-а. Я до мозга костей фанат бейсбола, но даже я знаю, что ты и по щиту не попала бы.

Очень, очень сильно округляю глаза.

– Да ты что! Ты в бейсбол играл? Я и не догадывалась! Ты это вообще упоминал когда-нибудь?

– Ха. Ха. – Том снова откидывается в кресле и закрывает глаза.

Ухмыляюсь. Если честно, удивительно, что мы так долго продержались без упоминаний бейсбола. Том обожает говорить о своем прекрасном бейсбольном прошлом. По тому, как он говорит о своих РБИ[20], или как их там, можно подумать, что он был лучшим игроком «Янкиз», а не просто «играл в колледже». Эту фразу он начинает повторять чаще и чаще, если ненароком налить ему джин.

– Напомни-ка, – говорю, наклоняясь к нему, – сколько баз ты украл в том чемпионате штата?

Три. И я знаю, что ему до смерти хочется это сказать, но вместо этого он открывает один глаз, подносит болтающийся резиновый клапан к моему рту и запихивает его между моих губ.

– Вот. Используй свой рот для чего-нибудь полезного.

Соблазнительно поигрываю бровями, но он снова закрывает глаза. Мне остается только надувать подушку.

От этого головная боль, которая, казалось, немного стихла, сразу начинает пульсировать с новой силой. Наигранно тру лоб.

– Можешь даже не пытаться меня разжалобить, – предупреждает Том, не открывая глаз. – Я не собираюсь ее тебе надувать.

– Пожалуйста! У меня сотрясение!

– Нет уж.

– Ну чего тебе стоит? – Я наклоняюсь ближе, протягивая ему клапан. – Это совсем не сложно. Просто берешь в рот и дуешь.

– Боже! – шокированно бормочет женщина, сидящая перед нами.

– Ты пугаешь других пассажиров, – говорит Том, отталкивая меня. – И меня тоже.

– Ладно, – вздыхаю я. – Ну, на крайний случай я всегда могу использовать твое плечо как подушку…

Теперь очередь Тома вздыхать. Он неохотно забирает у меня подушку и принимается ее надувать.

– Дуй сильнее, – настаиваю я. – Прямо щеки надувай. И не стесняйся, используй обе руки.

Женщина перед нами оборачивается и сурово смотрит на меня через промежуток между сиденьями ханжеским голубым глазом. Широко ей улыбаюсь. Том тянется к моей шее, притворяясь, что вот-вот меня придушит, но подушку надувать не прекращает.

Мой телефон гудит, объявляя о входящем звонке, и мое сердце замирает, когда я вижу на экране имя Гарри. Сама того не желая, хватаю Тома за запястье.

Вот оно.

Он озадаченно на меня смотрит, но продолжает разбираться с подушкой.

– Гарри! Привет! – говорю я, принимая звонок.

На другом конце повисает пауза, и я почти ощущаю, как Гарри удивлен моему энтузиазму.

– Привет, Кэтрин! Судя по голосу, у тебя хорошее настроение. Наконец прониклась духом праздника, а?

– Мэм. – Бортпроводница стоит в проходе рядом с креслом Тома и осуждающе на меня смотрит. – Пожалуйста, повесьте трубку.

Поднимаю палец. Через минуту.

– Как дела, Гарри?

– Мэм. – Бортпроводница из недовольной становится раздраженной. – Пожалуйста, уберите телефон.

– Секунду, Гарри. – Я ставлю звонок на удержание и поворачиваюсь к упивающейся своей властью проводнице. – Послушайте, я знаю, что вы просто выполняете свою работу. Но я всю жизнь ждала этого звонка. Вы же не думаете всерьез, что из-за моего телефона этот самолет разобьется.

– Боже мой, – бормочет Том.

Проводница уничижительно смотрит на меня, явно не впечатленная моим крайне разумным аргументом.

Улыбаюсь ей той улыбкой, которую обычно использую на присяжных во время заключительных доводов.

– Может, попросите пилота подождать? Мне нужно всего пять минут.

– Кэтрин, – резко говорит Том. – Серьезно?

– Да, Том, серьезно. – Снимаю звонок с удержания. – Извини, Гарри. Так что случилось?

Этого мне узнать не суждено, потому что Том забирает у меня телефон, вешает трубку и пытается все уладить, но уже слишком поздно.

Судя по всему, бортпроводница приняла это близко к сердцу.

Потому что пять минут спустя самолет поднимается в воздух.

Без меня.

Я всегда считал себя относительно терпеливым человеком, особенно во всем, что касается путешествий и неизбежных сложностей, с ними связанных.

Я старший из четырех детей, так что довольно рано этому научился. Как бы четко ни был спланирован маршрут, как бы точен ни был мамин список необходимых вещей, семейные путешествия и летние каникулы всегда сопровождались пробитыми шинами, забытыми ингаляторами, пчелиными укусами и большим количеством ругани.

Даже если мой вклад в общий хаос был минимальным, исправлять ситуацию, сохранять спокойствие и «служить хорошим примером» всегда приходилось мне. Я не возражал против дополнительной ответственности, и чем старше я становился, тем больше ценил свое умение избегать кризисных ситуаций или разрешать их.

А потом в моей жизни появилась Кэтрин Тейт. Женщина, чья жизнь практически состоит из кризисов и которая заставила меня по-новому взглянуть на все, что я, как мне казалось, о себе знал. В частности, я понял, что у моего терпения есть границы и что только ей одной под силу превратить мою спокойную, предсказуемую жизнь в чертову зону боевых действий.

– Ты просто не могла обойтись без фразы «я адвокат», – мрачно говорю я ей.

– Я действительно адвокат, – искренне оскорбленным тоном заявляет Кэтрин. Как будто она в этой ситуации потерпевшая сторона. Хотя технически, наверное, так и есть.

Только прямо сейчас я склонен думать, что мое положение куда хуже, чем сотрясение или швы.

И, раз уж на то пошло, я всерьез задумываюсь, не заразно ли ее сотрясение, потому что у меня начинает болеть голова.

Задумываюсь, потому что не очень хорошо знаком с головной болью. По крайней мере, мы с ней давно не встречались. На самом деле, кажется, последний раз голова у меня болела, когда я был еще женат. На этой женщине, которая сама по себе просто ходячая, говорящая, разглагольствующая мигрень на каблуках.

– Черт, – бормочет Кэтрин. – Теперь Гарри не берет трубку.

Она раздраженно вздыхает и сердито на меня смотрит, как будто это я во всем виноват. Но я достаточно хорошо ее знаю, чтобы заметить вину в ее глазах.

– Не думаешь, что бортпроводница немного погорячилась? – спрашивает Кэтрин. – Когда выставила нас с самолета?

– Выставила тебя с самолета, – спешу поправить ее. – Я сошел по своей воле.

Если честно, насчет реакции бортпроводницы она в чем-то права. То, что Кэтрин выпроводили из самолета просто потому, что она пользовалась телефоном, и правда немного слишком. Но, с другой стороны, Кэтрин всегда удавалось доводить окружающих до крайностей.

– Почему? – спрашивает она, хмурясь.

– Что – «почему»?

– Почему ты сошел со мной с самолета?

Угрюмо на нее смотрю.

– Это ты так выражаешь благодарность?

– О господи, мы снова об этом, да? Добросердечный Святой Том жертвует всем, что ему дорого, чтобы облагодетельствовать ходячую катастрофу? Я в порядке, Том. Всегда была, и мне не нужно, чтобы ты меня спасал.

– Отстань, Кэти, – огрызаюсь я. Я вот-вот сорвусь. – Несколько часов назад ты была в больнице и, если бы не я, там и осталась бы или спала бы сейчас у себя в кровати, вероятно – вечным сном.

– Не надейся. – Кэтрин отводит взгляд, а потом снова смотрит на меня. – Спасибо, – говорит она с явной неохотой. – Что сошел с самолета.

Поднимаю бровь.

– Неплохое начало. Как насчет извинений? За то, что мы упустили рейс?

Она упрямо сжимает губы.

– Я это компенсирую. – Это, вероятно, самое близкое к извинению, на что она способна. Она никогда не умела извиняться.

Усмехаюсь.

– Каким образом?

Кэтрин опускает руку на бедро и задумчиво постукивает по нему ногтями.

– Ну, для начала мне нужно в туалет. Но когда я вернусь, то найду новый способ добраться до Чикаго. Уверена, мы сможем достать пару билетов на поезд.

– Поезд, – повторяю я. Она серьезно? – А что, все дилижансы уже переполнены?

– Смейся сколько угодно, но поезда снова становятся популярными. Я об этом читала в «Нью-Йоркере».

– Ах, ну раз так писали в «Нью-Йоркере»…

Кэтрин вскидывает руки.

– Как хочешь, Том. Давай, поделись своими идеями. Может, позвонишь на Северный полюс? Наверняка Санта согласится нас подбросить, ты же, разумеется, в списке хороших детей!

– Знаешь что? Может, так я и сделаю, потому что такими темпами домой я до сочельника не доберусь!

Стараюсь не думать, как это повлияет на мои планы, связанные с кольцом в моей сумке. И на ответ, который мне даст та, кому оно предназначено.

– Я не поеду поездом, – заявляю я в порыве брюзгливости. – Сейчас не тысяча девятьсот шестой.

– Скажи об этом своей прическе, – бросает Кэтрин через плечо, направляясь в туалет.

Вдыхаю через нос. Знаете что? Правильно она назвала меня Святым Томом. За все муки, которые мне причиняет компания Кэтрин Тейт, меня должны причислить к лику святых.

Снова обращаю внимание на свой телефон. Мне очень хочется воспользоваться легким выходом из ситуации. Просто написать Ло, что я пропустил рейс. Снова. Назвать ей выдуманную причину, по которой это произошло. Снова.

Я не горжусь собой за это желание, но не стану отрицать его наличие.

Делаю глубокий вдох. Велю себе собраться и сказать Лоло правду в лицо, пускай и через экран. Она этого заслуживает. Я собираюсь провести с Лоло всю оставшуюся жизнь и твердо намерен в этот раз сделать все как надо. Нельзя начинать с обмана и полуправды.

Звоню ей по «Фейстайму», отойдя к другому гейту, чтобы Кэтрин не вернулась из туалета посреди моего разговора.

Может, я и набрался смелости рассказать будущей невесте о Кэтрин, но рассказывать Кэтрин о Лоло я пока не готов. Знаю, все должно быть наоборот, но у меня нет сил сейчас размышлять о том, почему все именно так.

Лоло отвечает после нескольких гудков, улыбается ярко и радостно.

За ее спиной вижу свои бейсбольные постеры времен старшей школы. То, что Лоло сейчас в моей комнате, должно принести мне хоть какую-то радость. Моя будущая жена в доме, где прошло мое детство, знакомится с моей семьей под Рождество… именно о такой роквелловской[21] жизни я всегда мечтал.

Отсюда вопрос: почему моя первая реакция – неловкость? Меня преследует чувство, что с этой картинкой что-то не так.

Разумеется, с этой картинкой что-то не так, напоминаю себе. Там должен быть я.

– Привет, милый! – говорит Лоло. – Я думала, от тебя ничего не услышу, пока самолет не приземлится.

Ее улыбка немного тускнеет.

– Рейс ведь не отменили? В новостях только про снегопад и говорят.

– Нет. Нет. – Я почесываю щеку. – Самолет вылетел по расписанию.

– Тогда почему… Постой, что значит вылетел?

К ее чести, Лоло все еще выглядит спокойно, даже с учетом того, что мой самолет уже в пути, а я все еще в аэропорту.

Ло всегда спокойна. Такой уж она человек. Эта приятная безмятежность меня в ней и привлекла на самом деле. Ее светлые волосы всегда идеально уложены; взгляд ее глаз всегда терпелив; она редко повышает голос.

Если находиться в компании Кэтрин, по ощущениям, – примерно как барахтаться в кишащих акулами водах во время урагана, то Лоло похожа на тихий пруд с гладкой зеркальной поверхностью.

Даже когда я готовлюсь рассказать ей…

– Я пропустил рейс, Ло. – Я делаю глубокий вдох. – На самом деле… Все не так просто.

– Хорошо, – медленно говорит она, заправляя прядь волос за ухо. – Что происходит?

Мне бы самому понять…

– В общем. Помнишь, я рассказывал тебе про Кэтрин?

Лоло озадаченно качает головой.

– Нет. Что за Кэтрин? Погоди. Постой. Твоя бывшая жена, та Кэтрин?

Уже не так спокойна, но совсем немного.

– Она самая. С ней вроде как произошел несчастный случай.

– Господи! С ней все нормально?

– Зависит от того, что понимать под «нормально», – бормочу я. – Она в порядке. То есть нет, не совсем. У нее сотрясение мозга, и ее нельзя оставлять без присмотра.

Лоло моргает.

– Поэтому… ты остаешься с ней? В Нью-Йорке?

– Нет! Господи, нет, конечно. Я просто… везу ее с собой. В Чикаго.

Несколько секунд Лоло молчит.

– Подожди, то есть… ты едешь с ней сюда? На Рождество?

Очевидно, даже безмятежная Лоло не может стоически перенести такую новость, потому что ее глаза широко распахнуты.

– Она довольно сильно пострадала, Ло, – говорю я, пытаясь вызвать сострадание в своей девушке. Краем глаза вижу, что Кэтрин движется ко мне, разговаривая по телефону.

Выглядит Кэтрин скорее как раздосадованный диктатор, нежели как трепетная бабочка, и на крошечный немилосердный момент я задумываюсь, не зашел ли слишком далеко, играя в Святого Тома. Не была бы Кэтрин в полном порядке, оставшись на Рождество одна в Нью-Йорке, на своем месте. Чтобы я смог добраться к Лоло, в Чикаго, туда, где должен быть.

Кэтрин замечает меня с другого конца терминала, тычет в свой телефон, потом показывает мне большой палец. За этим следует неопределенный жест, судя по всему, изображающий поезд, хотя выглядит это скорее как будто ее кто-то трахает. Или, точнее, как будто она кого-то трахает.

У меня почти вырывается смешок, но я спешно его подавляю и возвращаюсь к Лоло.

– Я все объясню, когда приеду, – говорю ей. – Потому что я приеду. И когда я приеду, я смогу сбагрить ее Мередит. – Это моя сестра. – Они с Кэтрин всегда хорошо ладили.

Я говорю все это, чтобы успокоить Лоло. Чтобы она знала, что мое внимание будет полностью принадлежать ей с момента, как я переступлю порог родительского дома, но как только эти слова срываются с моих губ, я понимаю, что сделал ошибку и случайно напомнил Лоло, что Кэтрин познакомилась с моей семьей первой. Что Лоло – не единственная женщина, которую я представил клану Уолшей.

Во взгляде Лоло что-то мелькает, подкрепляя мои опасения.

– Все в порядке?

Она криво улыбается.

– Ну, учитывая, что мой парень только что сообщил мне, что везет бывшую жену домой на праздники…

– Понял, – посмеиваюсь я. – Значит, не в порядке.

– Нет, я… – Она закусывает губу. – Мне надо это обдумать. Просто… твои родственники что-нибудь обо мне говорили? С тех пор как я приехала?

– Ну… нет, – признаюсь я. – Но от тебя я тоже ничего не слышал. Думал, вы все заняты знакомством.

– Так и есть, – торопливо говорит Лоло. – Я стараюсь узнать каждого из них по отдельности и понаблюдать, как они взаимодействуют друг с другом, чтобы понять, где мое место, но… я не уверена, нравлюсь ли я им?

– Милая. Нравишься. Они тебя полюбят.

Она улыбается. Выглядит немного натянуто.

– Ты прав. Наверное, я просто себя накручиваю. Просто я так жду, когда ты приедешь!

– Поверь мне, не так сильно, как я.

– Да, денек у тебя выдался, конечно… – Лоло теребит мочку уха. – Том, я рада, что ты помогаешь человеку в беде. Но разве у нее нет семьи, которая могла бы о ней позаботиться? Друзей? Почему тебе вообще об этом сообщили? Вы же с ней много лет не разговаривали, так ведь?

– Да, совсем не разговаривали, – убеждаю я ее. – Мне позвонили, потому что несчастный случай произошел прямо у ее офиса. Наверное, она забыла обновить на работе контактную информацию на случай ЧП.

– Она забыла, – повторяет Лоло. Она не показывает в воздухе кавычки, но все и без этого ясно.

– Ты не знаешь Кэтрин. Скажем так: личная жизнь никогда не была для нее в приоритете.

– Я все еще не понимаю, почему она не могла позвонить кому-то из друзей.

– Все ее друзья разъехались на праздники. Счастливчики, успели смотаться из города.

– Что насчет родных?

Мой взгляд перемещается на Кэтрин. Она закончила говорить по телефону и теперь сидит в кресле. Я смотрю, как она достает две банки таблеток, хмуро глядит на этикетки, достает по таблетке из банки и принимает их, запивая водой из бутылки. Затем закрывает глаза и прижимает ко лбу сжатый кулак. Сейчас она совсем не похожа на диктатора, только на женщину, в чье такси несколько часов назад кто-то врезался.

– У нее нет родных, – говорю я притихшим голосом. – Слушай, Ло, я знаю, ситуация – отстой. Я все исправлю, обещаю, но мне нужно идти, иначе я опоздаю на поезд.

– Поезд? И сколько тебе ехать?

Слишком долго. Целую вечность.

– Авиарейсы отменили из-за погоды, – объясняю я.

Кэтрин глядит в мою сторону и нетерпеливо постукивает по часам, выглядя… снова как Кэтрин.

– Мне пора, милая. Прости меня пожалуйста. Я знаю, ситуация отстой. – Черт! Я начал повторяться. – Но в канун Рождества я заглажу свою вину.

Лоло оживляется, как я и ожидал.

– Канун Рождества, значит? Запланировал что-то особенное?

– Думаю, тебе понравится, – отвечаю я немного на автомате, думая о кольце в моей сумке. – На самом деле я знаю, что понравится.

– Я вся в предвкушении. Жду тебя с нетерпением, – добавляет Лоло, очевидно, довольная. – Кстати, не каждый так поступил бы на твоем месте. Кэтрин с тобой очень повезло.

Кэтрин встречается со мной взглядом и говорит одними губами: «Давай быстрей, придурок, иначе я без тебя уеду».

– Обязательно скажи об этом Кэтрин при встрече, – говорю я Лоло. – Кажется, ей не помешало бы напомнить.

Вот что не входило в мои планы на праздники: сидеть на жестком, липком стуле на вокзале в Нью-Джерси…

Во время чертовой метели…

На пути в Чикаго…

С бывшим мужем в придачу.

Хотя, будем справедливы – «в придачу» тут скорее я сама, раз уж я нарушила его планы. Но это все семантика. В результате и он, и я получаем одно и то же: мучение.

Я не отрицаю, что чувствую себя немного виноватой в нашем текущем положении.

Ладно, ладно.

Очень виноватой. Особенно глядя на то, как Том ерзает на сиденье, поднимает обутую в туфлю ногу и обнаруживает на подошве здоровенный комок розовой жвачки.

Должно быть, его очень измотало наше путешествие, потому что вместо того, чтобы начать психовать, он устало вздыхает и пытается соскрести жвачку о более чистый участок пола.

Я ему сочувствую, но в то же время не могу сдержать небольшую улыбку. Это удивительно подходящее дополнение к нашему дню, потому что в нашей первой встрече тоже были замешаны жвачка и ботинок, хотя последний принадлежал не Тому. И не мне.

Я только закончила отмечать с одним важным клиентом успешное завершение дела и выходила из ресторана, когда заметила его. Мой идеал мужчины. Светловолосый, лет на десять меня старше. Не долговязый, но достаточно высокий. Привлекательный, но не красивый. В твидовом пиджаке с заплатками – как я люблю. Все признаки покладистого, приятного партнера. Такого, который радостно будет молча сидеть и читать газету рядом с тобой за завтраком каждое утро до конца ваших дней.

Я уже собралась выдумать повод, чтобы познакомиться с ним, но тут вселенная послала мне на помощь большущий комок розовой жвачки на тротуаре, с которым украшенная кисточками туфля того мужчины вступила в прямой контакт.

К счастью для всех, я замечательно соображаю в кризисных ситуациях. Я достала визитку, схватила его за ногу прежде, чем он успел понять, что произошло, и начала скрести. Но жвачка – дело серьезное, в котором, как меня научил папа, без арахисового масла не обойтись.

И масло это не должно называться ореховым. О чем я и сообщила проходящему мимо мужчине, держа ногу своего идеала где-то в районе своей промежности.

Тот мужчина – прохожий – был слишком высок. Слишком красив. Совсем не впечатлился моим объяснением про бобовые. И на первый взгляд совсем не выглядел покладистым.

На этот счет я оказалась права. Но узнала об этом, только когда вышла за него замуж.

И развелась с ним.

Точнее, он со мной развелся. Но, повторюсь: семантика.

Том смотрит на меня.

– У тебя в сумочке есть визитка?

– Всегда, – отвечаю я. – А что? Ищешь адвоката?

Он кивком указывает в сторону жвачки на своем ботинке.

Ах да. Точно. Протягиваю ему визитку.

– Без бобового масла ты от нее не избавишься, но можешь попробовать.

Он улыбается сам себе.

– Горячие бобовые.

Моргаю.

– Что?

Том качает головой.

– Ничего.

Хм-м. Может, во мне все-таки было что-то располагающее.

Он недолго изучает мою карточку, затем поднимает глаза.

– «Каплан, Госсет, Тейт и партнеры». Кто-то очень в себе уверен, а?

Прикусываю губу и избегаю его взгляда. Я об этом почти забыла.

Айрин заказала новые карточки мне в качестве раннего рождественского подарка. В последнее время она очень увлеклась манифестациями, поэтому настаивала: самый верный способ чего-то добиться – вести себя так, как будто это уже свершившийся факт.

– Эй, – Том легко толкает меня плечом, – Гарри позвонит. Еще не Рождество.

Теперь моя очередь на него смотреть.

– Ты помнишь? Об этой глупости?

– Что Гарри всегда устраивает целое шоу из назначения партнеров и обязательно звонит на Рождество? Конечно. – Том начинает отскребать жвачку.

– Он немного изменил программу, – объясняю я. – Несколько лет назад взял и ни с того ни с сего позвонил за несколько дней до Рождества. В прошлом году это произошло двадцать третьего числа.

– А. – Тому везет со жвачкой куда больше, чем я ожидала, и он выкидывает мою визитку, теперь украшенную розовой массой, в ближайшую мусорку. – Так вот почему ты сегодня больше обычного одержима телефоном.

Пожимаю плечами.

– В любом случае я считаю, что ты должна была получить этот звонок много лет назад.

Косо на него смотрю.

– Это что… комплимент?

– Скорее претензия к вселенной. Случись это пораньше, все сложилось бы по-другому.

«В смысле… мы все еще были бы вместе?» — не могу не подумать об этом.

– Например, – продолжает он, вытягивая ноги и скрещивая руки на плоском животе, – если бы ты не была так одержима своим телефоном, я бы с минуты на минуту уже приземлился в Чикаго.

– Я не одержима телефоном, – говорю я, хотя и не в настроении снова начинать этот наш давний спор.

Он фыркает.

– Да ладно. Он всегда был для тебя как часть тела, но то, что ты предпочла, чтобы тебя ссадили с самолета, лишь бы с ним не расставаться? Это уже новый уровень, Кэти.

– Но ты же знаешь, что самолеты не падают из-за телефонов, да? Я на девяносто процентов уверена, что это городская легенда, – сообщаю я ему.

– Ах, ну раз ты на девяносто процентов уверена, то нам срочно нужно рассказать об этом Федеральному управлению гражданской авиацией.

Пытаюсь придумать, что сказать в ответ, но не могу сосредоточиться. Том смотрит на меня.

– Думаешь, в этом году? Он позвонит?

– Да, но… – Я сглатываю. – Я так думаю каждый год. Я просто… Я не знаю, что я делаю не так.

– Ничего, – не задумываясь, говорит Том, и меня согревает мысль, что он так в меня верит. – Ты отличный адвокат.

Поднимаю бровь.

– Еще комплименты?

Он пожимает плечами.

– Ты отличный адвокат. Ты об этом знаешь. Но я скорее имел в виду, что ты должна стать партнером, потому что я никогда не видел, чтобы кто-то хотел чего-нибудь так же сильно, как ты хочешь этого.

– Не знаю, прав ли ты, – говорю я, встречаясь с ним взглядом. – Ты тоже чего-то хотел.

– Не так целеустремленно.

«Да ты что?» – хочу поспорить я. Потому что бумаги о разводе свидетельствовали прямо об обратном.

Потому что, несмотря на все его возражения, не я одна была гиперсосредоточена на личных целях. Я хотя бы честно говорила о своих стремлениях. Когда он на мне женился, Том знал, что я хочу стать партнером.

И знал почему. Знал, как для меня было важно добиться этого ради папы.

Мечты и стремления Тома стали для меня сюрпризом. Может, и для него тоже. Мне кажется, Том и сам не подозревал, насколько сильно он мечтает о добропорядочной жене, которая запекала бы курицу по воскресеньям, рожала бы детишек и жила за городом, пока не понял, что я – не такая жена.

По крайней мере, не была ей в тот момент. Тогда у меня были цели поважнее.

Но черт возьми. Мне нравится запеченная курица. Я хотела детей. Может, я даже прониклась бы всей этой идеей с домом и двориком.

Если бы он только подождал…

Не важно. Что было, то прошло, в одну реку дважды не войти, и все такое.

Или нет, потому что из-за всех этих воспоминаний мне стало любопытно, как там дела у Тома. Так ли недосягаемы его цели, как мои.

Поворачиваюсь, чтобы лучше его видеть.

– К слову о мечтах. Как там твоя таблица?

Том корчит рожу и не притворяется, будто не знает, о какой таблице я говорю.

– Зря я ее тебе показал.

– Поправка: ты должен был раньше мне ее показать. Например, до того, как я произнесла свою часть клятвы.

Том закусывает щеку.

– Скорее всего, ты права. – Он поворачивается. – Это что-то изменило бы?

– Ты хочешь спросить, вышла бы я за тебя, если бы знала заранее, что вся твоя жизнь расписана по графам и колонкам?

Том не отводит взгляд, как будто ему важен мой ответ.

– Вышла бы?

Задумываюсь на минутку, потом пожимаю плечами.

– Я не возражала против таблицы. На самом деле я ее даже уважала. Я люблю хорошо продуманные планы. Наверное, мне просто хотелось бы…

– Да? – Он внимательно на меня смотрит, и я стараюсь не ерзать.

– Хотелось бы знать детали твоих представлений об идеальной жизни заранее. Знать, что мне в таблице не место.

Том вздыхает.

– Кэтрин…

– Да ладно тебе, Том, – говорю я так легко, как могу. – Мы с тобой знаем, что ты искал не меня.

Он смотрит прямо перед собой и некоторое время молчит.

– Нет, – наконец отвечает он. – Наверное, не тебя.

Не хочу, чтобы меня это ранило, но мне все равно больно. Я знаю, что я не самая обаятельная женщина на планете, но слышать, что я чья-то ошибка, все равно неприятно.

Что бы Том ни думал, у меня были и другие желания помимо партнерства. Развод в них не входил.

– И как, ты снова на верном пути? – спрашиваю я, хотя сама себя за это ненавижу.

– В смысле?

– С таблицей, – поясняю я. – Внес залог на дом с домиком на дереве на заднем дворе, приготовился заделать детишек женщине, которая печет твои любимые маффины с голубикой, а не просто покупает их в «Левайн»?

Он снова на меня смотрит.

– Мне нравилось, когда ты покупала маффины в «Левайн».

– Это не ответ, – продолжаю давить я и в то же время кляну себя за это. Если Том нашел то – ту, – что искал, хочу ли я об этом знать?

Он устало вздыхает.

– Ненавижу, когда ты так делаешь.

– Как?

– Выворачиваешь нашу историю. Притворяешься, что я какой-то шовинист из «Безумцев»[22] и пытался заставить тебя бросить работу. Делаешь все, чтобы отвлечься от своей эмоциональной несостоятельности.

– Ай, – говорю я, почти всерьез. Это было жестоко, даже для него.

– Извини, – бормочет Том, глядя на часы. – Весь этот день просто…

– Не вписывается в таблицу? – улыбаюсь я, чтобы скрыть свою боль, но еще и чтобы избавиться от напряженной атмосферы между нами, раз уж нам предстоит черт знает сколько времени вместе провести в поезде.

– Да. Не вписывается в таблицу. – Том тоже улыбается, но его улыбка не касается глаз.

Его внимание переключается на грохот приближающегося поезда, и я с облегчением выдыхаю, потому что мне удалось не раскрыть свою самую страшную тайну.

Я хочу, чтобы для меня было место в его таблице. Всегда хотела.

В поезде пахнет, как в гастрономе. Принюхиваюсь к манжету своего пиджака. Черт возьми. Это я. Я пахну, как гастроном.

– Что с тобой происходит? – спрашивает Кэтрин, не отрываясь от телефона. Вечно она со своим проклятым телефоном.

– Я пролил ветчинный сок на костюм. Это мой любимый костюм. – Стараюсь не дергаться от хамоватых ноток в моем голосе, но боже. Сегодня все так действует мне на нервы!

Она действует мне на нервы.

– У ветчины нет сока, – спокойно отвечает Кэтрин.

– Хочешь поспорить? – Сую свое запястье ей под нос. – Понюхай! Говорю тебе, ветчинный сок.

Пассажир на соседнем сиденье наблюдает за нами со смесью отвращения и раздражения. Я его не виню. Кажется, я начинаю вести себя все более несолидно с каждой минутой, проведенной в компании бывшей жены.

Хотя тут в кои-то веки виновата не только Кэтрин. Меня гложет собственное чувство вины. Мне предоставилась отличная возможность рассказать ей о Лоло, пока мы говорили с ней на платформе, но я просто… не смог.

Сам не знаю, почему я промолчал. Чтобы не ранить чувства Кэтрин? Так у нее их и нет почти.

И когда мы приедем в Чикаго, она все равно узнает о Лоло. Ну, вы поняли. Когда они встретятся.

Я впервые осознаю весь масштаб катастрофы, в которую попал. Учитывая все происходящее, я не позволял себе всерьез задуматься, что произойдет, когда мы доберемся домой к моим родителям. Я сказал Ло, что могу сбагрить Кэтрин сестре, и это правда.

А еще меня ни капельки не удивит, если мама станет настаивать на том, чтобы сварить Кэтрин суп, а потом составит расписание, чтобы с ней все время был кто-то из Уолшей. И сделает она это в равной мере ради меня и ради Кэтрин. Чтобы у меня было время для Лоло.

Чтобы Кэтрин не помешала мне сделать предложение.

И в этом главная проблема. Не в том, что Кэтрин проведет Рождество с моей родней. Я достаточно взрослый, чтобы с этим справиться.

Нет, проблема в том, что моя бывшая жена будет со мной под одной крышей, пока я буду делать предложение своей будущей жене.

Это ужасно и неправильно. Во всех смыслах. Со всех возможных точек зрения.

Я мог бы ее предупредить. Я должен ее предупредить.

Но я не могу забыть об уязвимости, которую она пыталась скрыть, когда речь зашла о том, что для нее нет места в моей таблице. Я составил эту ерундовину, когда только закончил колледж, и решил, что к устройству жизни можно подойти так же, как к диплому экономиста. Как будто можно сдать ее на «отлично», если хорошенько все распланировать и подготовиться.

Жизнь нельзя сдать на «отлично». По крайней мере, у меня это не получается. Снова обнюхиваю рукав. Вот вам наглядный пример. Все еще ветчинно.

Кэтрин качает головой.

– Сам виноват. Я тебе говорила: не надо рисковать и покупать сэндвичи на вокзале. Холодильник там был сомнительный.

– Ах, значит, ты теперь не только эксперт по самолетам, ты еще специалист по холодильникам? – От упоминания самолетов мое настроение еще больше ухудшается. – Знаешь, если бы не ты, меня ждал бы обед в первом классе в тридцати тысячах миль над землей, а не подозрительный сэндвич, демонстрирующий сейчас чудеса акробатики в моей толстой кишке.

Кэтрин фыркает.

– Как же тебе хотелось этой вкусной-вкусной самолетной еды!

– По крайней мере, там не было бы ветчины.

– Господи! Ты все о своей ветчине?

Да. Я все еще о ветчине. Лучше я буду одержимо думать об этом, чем вспоминать прошлое, которое манит меня все сильнее с каждым моментом, что я нахожусь в компании Кэтрин.

И знаете что? Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что Кэтрин была права. Холодильник на вокзале и правда не казался очень уж холодным. Тогда я был достаточно голоден, чтобы сэндвич казался мне нормальным на вкус, но теперь у меня во рту отчетливый привкус кислятины. Чуть причмокиваю. Ага. Точно что-то не то.

– Так, – бормочет Кэтрин и начинает копаться в сумке. – Этим мы всю дорогу заниматься не будем.

Она достает коробочку мятных драже, вытряхивает несколько себе на ладонь и запихивает их мне в рот. Сердито на нее смотрю. Я оценил идею, но исполнение оставляет желать лучшего.

Мятный вкус перебивает ветчинный, но настроение мне не поднимает. Я знаю, что я должен сейчас делать. Отвечать на череду сообщений от Лоло. Тот факт, что я этого не делаю, заставляет меня чувствовать себя трусом, но тут дело не столько в нехватке смелости, сколько…

В том, что мне нечего сказать.

Раньше я без проблем разговаривал со своей девушкой. С ней легко разговаривать, в основном потому, что мы говорим о легком. Ей не нравится обсуждать политику – мы ее не обсуждаем. Она предпочитает отделять рабочую жизнь от домашней, так что о наших карьерах мы тоже не говорим, что, поверьте, меня только радует после прошлого брака. На самом деле, единственное, на чем Лоло настаивает, – что ей не хочется ссор.

Если есть на свете девушка, с пониманием отнесшаяся бы к моему текущему положению, – это Лоло, но чем больше времени я провожу с мегерой на соседнем сиденье, тем сложнее мне становится думать о чем-то или ком-то, кроме нее.

С Кэтрин всегда было так. Она вытягивает всю мою энергию, даже не пытаясь этого делать. Она никогда не пыталась. На самом деле в такие моменты я практически убежден, что больше всего на свете она бы хотела, чтобы я о ней никогда не думал.

И все же.

Вот они мы.

Бросаю на нее взгляд.

– Ну, рассказывай, какие у тебя были планы на Рождество, пока ты не решила поиграть в безответственность с ремнем безопасности в такси?

Мужчину слева от нас я, очевидно, раздражаю, и Кэтрин в кои-то веки хватает проницательности, чтобы это заметить, потому что она наклоняется ко мне и шепчет:

– Это вагон, в котором соблюдают тишину. Тебе что, почитать нечего?

– У меня нет ничего достаточно увлекательного, чтобы отвлечь меня от тухлой ветчины, летящей на экспрессе через мой кишечник. Только ты на такое способна.

Мужчина не выдерживает и наклоняется через проход.

– Сэр, леди же вам сказала: здесь нужно соблюдать тишину.

Он указывает на знак у меня над головой, чтобы добавить своим словам веса.

Изо всех сил стараюсь призвать Очаровательного Тома и нацепляю на лицо примирительную улыбку.

– Прошу прощения, – беззвучно произношу я.

Мужчина сдержанно кивает, успокоившись.

Жмурюсь и запрокидываю голову в попытке усмирить бешено несущиеся мысли. Они – единственное, что сейчас несется. Поезд все еще стоит на месте, и никто не удосужился объяснить почему.

Пытаюсь сосредоточиться на приближающемся сочельнике, на своем предложении. Еще этим утром у меня в голове был четкий сценарий того, как все должно пройти, но сейчас я ни слова из него не могу вспомнить.

Открываю глаза и смотрю на Кэтрин.

– Можно еще драже?

В этот раз оборачивается дама, сидящая перед нами. Она неодобрительно хмурится и подносит палец к губам, как библиотекарь:

– Ш-ш-ш-ш!

Кэтрин усмехается, явно обрадованная, что на этот раз общественность гневается не на нее. Она передает мне всю коробочку, и я пытаюсь вытряхнуть немного себе на руку.

Безуспешно. Трясу сильнее, гремя драже, чем заслуживаю еще один комплект осуждающих взглядов от пассажиров вокруг.

Я сдаюсь и вместо этого достаю свою сумку из-под сиденья. Вслепую шарю во внешнем кармане на молнии в надежде, что если дотронусь до изящной, но надежной коробочки с кольцом, то успокоюсь. Сконцентрируюсь.

Не помогает.

Открываю ее, осторожно, чтобы Кэтрин не увидела, что внутри. Огромный бриллиант мне подмигивает. Это меня тоже не успокаивает. Бесшумно захлопываю коробочку и закрываю портфель.

Застегиваю пряжку, и она издает самый тихий щелчок.

На меня оборачиваются как минимум полдюжины голов, и воздух наполняется раздраженными «ш-ш-ш-ш!».

Кэтрин наблюдает за происходящим с широкой улыбкой, наслаждаясь тем, как я внезапно стал непопулярен.

– Знаешь, – наклоняется она ко мне, – если задуматься, от тебя и правда пахнет ветчиной.

Она произносит это нормальным голосом, даже не думает шептать. Но никто ей и слова не говорит.

Мне кажется, я попал в эпизод «Сумеречной зоны», где все меня ненавидят. Или в одно из тех шоу со скрытыми камерами и розыгрышами. Нет, правда! Наклоняюсь в проход и высматриваю камеру на всякий случай.

Время для этого я выбрал самое неподходящее, потому что вместо скрытой камеры я оказываюсь лицом к лицу с промежностью какой-то женщины, проходившей между сиденьями как раз в тот момент, когда я повернулся.

Она громко испуганно восклицает, и я тотчас рассыпаюсь в извинениях. Можете представить, как это нравится публике.

Поворачиваюсь к Кэтрин, ожидая увидеть ее злорадство. Она спит.

Не-а. Так не пойдет. Ей нельзя спать, из-за чего я и ввязался во все это безобразие. Легко толкаю ее плечо. Ноль реакции. Опускаю ладонь ей на руку и немного трясу. Она отмахивается.

– Кэтрин, – шепчу я. – Проснись.

– Изыди, – бормочет она своим нормальным голосом, но на нее никто даже не смотрит, чего уж говорить об осуждении. Все ясно: этот поезд существует в альтернативной вселенной, где все наоборот.

Я обычно нравлюсь людям.

Она… она – Кэтрин.

Мне совсем не нравится, что мы поменялись ролями.

Легонько щелкаю ее по щеке, не больно, но достаточно ощутимо, чтобы она возмущенно открыла глаза.

– Знаю, ты устала, – говорю я, потому что сам очень устал, – но тебе еще несколько часов нельзя спать.

– Точно, – измотанно говорит она, поднося руку к лицу и дергаясь, когда ее пальцы касаются явно еще больного места.

– Скоро поспишь, – шепчу я, ощущая неизбежный прилив сочувствия. – Обещаю.

Кэтрин тихо ворчит, но кивает.

Закрываю глаза на секунду, а потом сконфуженно ей улыбаюсь.

– Наверное, будет нечестно, если я посплю?

Она бросает мне быстрый уничижительный взгляд, но мгновение спустя я слышу странное пыхтение. Оборачиваюсь и вижу, что Кэтрин надувает ту дурацкую подушку из самолета.

Она отдает ее мне с улыбкой.

– Держи. Я разбужу тебя на нашей остановке.

– Спасибо, – с искренним удивлением говорю я. Можете мне не верить, но весь поезд оборачивается и злобно на меня смотрит.

Озадаченно качаю головой и надеваю подушку на шею. В какой вселенной людям больше нравится колючая Кэтрин, а не милый Том?

За этой мыслью следует еще более досадное осознание: мне нравятся колючки Кэтрин.

Очень.

Всегда нравились.

– Эй, Фло-Джо. Можно помедленнее? – кричу я в спину Тому, несущемуся, почти бегущему по вокзалу в Буффало.

Он неверяще на меня оглядывается.

– Фло-Джо? Ты серьезно сейчас сравнила меня с легкоатлеткой из восьмидесятых? И я тебе говорил надеть в кои-то веки что-нибудь кроме твоих дурацких каблуков!

– Ты прекрасно знаешь, что шпильки – неотъемлемая часть моего стиля. И мне сложно за тобой успевать не столько из-за туфель от Джимми Чу, сколько из-за сотрясения мозга.

Том сразу же сбавляет ход.

– Спасибо, – говорю я, заталкивая подальше чувство вины из-за этой крошечной лжи. Головная боль меня сейчас не так уж и беспокоит. А вот мозоль на пятке, с другой стороны…

В ответ на мою благодарность Том что-то бурчит.

Мы идем рядом, теперь уже в приемлемом темпе, и я поднимаю на него взгляд.

– Не знаю, с чего ты так надулся. Добрые люди в поезде были просто любезнее некуда.

– Не знаешь, почему я надулся? – спрашивает он. Мы спускаемся на эскалаторе к платформе, чтобы пересесть на следующий поезд. – Правда?

– Поверить не могу, что тот мужчина узнал меня из новостей! – говорю я, улыбаясь воспоминанию. – А я тебе говорила, что дело Джейкобсена сделает меня знаменитой. Помнишь, говорила же?

– Да, Кэтрин, – резко отвечает Том. Мы сходим с эскалатора. – Помню. Я помню, что мы ужинали в «Булюд». Я пытался донести до тебя, что за прошедшие две недели мы виделись не дольше пяти минут, но меня не было слышно за историей о твоей минуте славы. Когда мне удалось наконец рассказать тебе о своих переживаниях, ты попросила у официанта коробку бумажных салфеток. Для меня.

Перестаю улыбаться. Я была в удивительно хорошем расположении духа, учитывая все случившееся сегодня, но слова Тома о давнем вечере определенно подпортили мне настроение.

Я все помню немного иначе, но все-таки не могу сказать, что он неправ.

Уверена, я задолжала ему извинения. Не только за тот вечер. За миллион вечеров, и в этом суть проблемы. Не в какой-то одной ошибке, а в том, сколько их накопилось. Если я начну в этом копаться, если загляну в море проблем, в которых виноваты мы оба, – не знаю, удастся ли хоть кому-то из нас не утонуть.

Поэтому заставляю себя снова улыбнуться.

– Я все еще в шоке от того, что он попросил мой автограф! Кажется, это было впервые.

Том щурится.

– Ты так это помнишь? Потому что, если меня не обманывает память, ты просто достала из сумки мятую салфетку из «Старбакса», нацарапала на ней свое имя и всучила ему. Ему, по-моему, было ощутимо страшно и немного противно.

Обычно живенькие колкости Тома вызывают во мне загадочную смесь раздражения и удовольствия. В этот раз, впрочем, его упоминание моей сумки отзывается безумной паникой.

Меня обдает холодом, от которого в жилах стынет кровь, и метель тут ни при чем.

– Господи. Господи. – Я бессмысленно шарю по себе руками в поисках сумки, которой при мне нет. Как будто от этого она волшебным образом появится.

Как такое могло случиться? Как и большинство женщин, я считаю сумочку частью себя. Забыть ее не проще, чем случайно оставить где-нибудь собственную руку.

И все же… я ухитрилась ее забыть.

Том смотрит на экран, не замечая моей паники.

– Платформу изменили. Надо идти аж к одиннадцатой. Двигайся, Тейт.

Я буду двигаться, но не в том направлении, в котором он хочет.

– Я сумку забыла, – говорю я, и паника наконец просачивается в мой голос, потому что Том резко ко мне оборачивается. – Мне надо вернуться. – Я уже двигаюсь в том направлении, откуда мы пришли.

Том удивленно раскрывает рот.

– Вернуться? Не смеши меня. Тот поезд давно ушел. Этот тоже уйдет, если мы прямо сейчас не пойдем на одиннадцатую платформу!

Качаю головой, продолжая идти назад.

– Кэтрин. – Раздражение в его голосе очевидно. – Я куплю тебе новую сумку. Даже пять.

– Дело не в сумке, – отвечаю я. – Там мой телефон.

Том сжимает зубы, и я слышу каждую его мысль.

То есть только одну мысль на самом деле: «Кэтрин и ее чертов телефон».

Есть ли такое понятие, как символ развода?

Если есть, то это мой телефон. Практически каждая ссора за время нашего обреченного брака вращалась вокруг моего телефона.

В частности, моей к нему привязанности.

Стыдно признаться, сколько раз Тому приходилось просить меня отложить телефон, чтобы мы могли поговорить.

А от мысли о том, сколько раз я провалила это задание, меня наполняет ужас.

– В этот раз все по-другому, – говорю с мольбой в голосе. – В этот раз это действительно важно!

Лицо Тома остается суровым. Он такое уже слышал. Он все уже слышал.

Но в этот раз все правда иначе. Я нутром чую, что всю жизнь ждала этого года, что в этом году я получу долгожданный звонок.

Мне нужен этот звонок. Нужен, чтобы я смогла поставить галочку напротив пункта «стала партнером». Чтобы я наконец смогла начать новую главу.

– Просто… придержи поезд для меня? Пожалуйста.

Начинаю бежать так быстро, как только могу со всеми своими увечьями, но останавливаюсь, когда Том окликает меня.

– Кэтрин! Не надо.

Сглатываю, с удивлением понимая, что по-настоящему разрываюсь, как будто на кону нечто большее, чем просто телефон.

И все же я бегу. Прочь от Тома.

– Кэтрин! – снова кричит он, явно раздосадованный. – Я уеду без тебя.

Слова ударяют не так больно, как ему, вероятно, хотелось бы.

Все-таки Том меня уже бросил.

Много лет назад.

Придержать ей поезд.

Только Кэтрин Тейт и давно почившим монархам хватило бы самомнения думать, что целый поезд должен подождать, потому что они забыли телефон.

– Извините, господин кондуктор, – бормочу себе по нос, дожидаясь в дверях поезда, пока моя невыносимая бывшая жена одумается и вернется на платформу. – Нельзя ли придержать поезд, пока одна пришибленная сумасшедшая ищет свою давно потерянную сумку? Не проблема? Спасибо огромное, мы знали, вы поймете…

Пытающаяся зайти в поезд женщина опасливо на меня косится. Я улыбаюсь и даю ей пройти.

– Счастливых праздников!

– Хорошо, – напряженно говорит она, и я задаюсь было вопросом, кто вообще так отвечает на пожелание счастливых праздников, когда вспоминаю: Кэтрин именно так и отвечает.

Кэтрин, которую я придушу, если она, конечно, появится…

У меня гудит телефон, и я так спешу посмотреть, не Кэтрин ли мне пишет, что почти его роняю.

Это не Кэтрин. Это Ло.

«Привет, милый! Я по локоть в муке, печем всей семьей рождественское печенье! Скучаю по тебе!»

Знаете, как в плохих боевиках иногда делают такие хитрые штуки со звуком, чтобы в решающие моменты слышно было только дыхание главного героя?

Сейчас я вот так себя чувствую.

Все, что я слышу, – это мое тяжелое дыхание и бешено бьющееся сердце. Я бегу к одиннадцатой платформе так быстро, как позволяют шпильки.

Ах да, и моя сумка висит у меня на плече, а телефон зажат в руке, где ему и положено быть. Очевидно, даже Гринч не застрахован от рождественских чудес: поезд задержали перед отбытием, а мои новые друзья из нашего вагона любезно передали мне сумку через окно.

Том был неправ. Мне просто не терпится ему об этом сообщить.

Наконец добираюсь до своей цели, и на секунду мне кажется, что я все еще как в кино, потому что я не слышу ничего, кроме колотящегося сердца.

Мгновение спустя я понимаю, почему ничего не слышу: слышать просто нечего.

Нет людей. Нет поездов. Платформа абсолютно пуста.

Хватаю ртом воздух, пытаясь привести дыхание в норму. Когда мне это удается, я замечаю еще один звук. Негромкий присвистывающий шорох. Иду на него, огибая большую бетонную колонну, и вижу уборщика, со скучающим видом сметающего крошки у мусорной корзины.

– Здравствуйте, – говорю я. – А где поезд?

Он прекращает мести, но не отвечает, а просто на меня пялится.

– Эм… – Я достаю из кармана мятый билет. – Кливленд. Поезд восемьдесят один. Что, платформу изменили?

Уборщик снова начинает мести.

– Поздно.

Не понимаю.

– Поезд опаздывает?

Он качает головой.

– Поезд ушел.

– Ушел? Не может быть!

Знаю, знаю. Я понимаю, как это звучит, но учитывая, как сложился мой день, я правда думала, что есть немаленький шанс, что вселенная надо мной сжалится.

Уборщик пожимает плечами и продолжает подметать.

Я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь. Со мной такого не случалось с детства.

Но в детстве у меня и дней вроде этого не случалось: ушибленная голова, разрезанный лифчик, швы на спине, вынужденное воссоединение с бывшим мужем из-за ошибки в документах.

А, ну и еще в детстве меня не снимали с самолета и не бросали на вокзале в Буффало в метель.

Знаете, что самое лучшее? Во всем виновата я. Во всей той жути, которая со мной сегодня случилась. Все моя вина.

Смотрю на зажатый в руке телефон и впервые в жизни всерьез задаюсь вопросом.

А оно того стоит?

Это одержимое стремление стать партнером… до чего оно меня довело, спрашивается?

Могу ли я все еще говорить, что делаю это ради папы? Да, я поставила себе эту цель, чтобы выполнить его последнее желание, но, боюсь, где-то по пути я пересекла черту и мои мотивы стали куда более эгоистичными.

– Вы не видели случайно, тут мужчина не околачивается? – спрашиваю уборщика в отчаянии, засовывая телефон во внешний карман сумки. – Высокий, с темными волосами? Симпатичный, но не настолько, как ему кажется? Пахнет самолюбием и ветчиной?

Уборщик качает головой и уходит, явно сытый по горло моими выходками.

Как и Том, очевидно.

Чувствую… не знаю, что я чувствую.

Я не могу винить Тома. Я его не виню. Он предупредил, что уедет без меня, и тут он в своем праве. Я и так заставила его пропустить самолет; если бы он во второй раз отказался от последней возможности добраться домой… это было бы немыслимо.

Нечестно с моей стороны от него такого ожидать.

Но даже понимая все это, даже подходя к ситуации логически и рационально, как я обычно делаю…

От накатывающей боли меня это не спасает. Мне больно не из-за сотрясения и не из-за швов на спине, которые, судя по всему, я порвала в своей бессмысленной попытке догнать поезд до Кливленда.

Никакой боли, раскалывающей голову или обжигающей мою спину, не сравниться с той, из-за которой ноет у меня в груди.

С вымученным вздохом плюхаюсь на жесткую скамейку. Сумка соскальзывает с моего плеча и падает на землю, из-за чего телефон выпадает из внешнего кармана и добрый фут проезжает по бетонному полу.

Даже не двигаюсь, чтобы подобрать его. Я только что рискнула всем ради этой дурацкой штуковины, но сейчас почему-то не могу заставить себя его взять.

Вместо этого я просто сижу. Чувствую боль внутри. Со злобой гляжу на телефон.

Я его ненавижу.

Я ненавижу себя.

Задираю голову. Мне хочется увидеть небо, а не бетон. Хочется увидеть папу. Поговорить с ним. Хочется, чтобы он напомнил мне, что, когда я стану партнером, все это будет не напрасно.

Я всегда так делаю, когда начинаю сомневаться в выбранном пути, когда одиночество дышит мне в спину. Вспоминаю папу и представляю, как бы он мной гордился – как будет мной гордиться, где бы он ни был, – когда я воплощу его предсмертное видение в жизнь.

Может, дело в том, что отсюда не видно неба, или всему виной мой катастрофический день, только сейчас я вдруг задумываюсь:

«А хотел бы папа этого?»

Хотел бы он, чтобы я сидела одна на скамейке во время метели? Тридцатишестилетняя и разведенная? Желал бы он, чтобы каждая минута рождественских праздников вызывала у меня ужас?

Я бы хотела спросить у него: а стоит ли это все того? Усердная работа – всего, чем я пожертвовала и что потеряла.

Одной конкретной потери, в частности, если честно.

Чувствую малознакомое жжение в глазах, щиплющее и покалывающее. Ненавижу это чувство. Зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам пролиться.

– Знаешь, а поделом бы тебе было, – произносит низкий голос у меня за спиной, – если бы ты тут заснула и тебя никто не разбудил.

Мои глаза снова распахиваются, и, хотя от наворачивающихся слез все передо мной расплывается, я узнаю этот голос. Этот ужасный, чудесный голос.

Поднимаю взгляд на Тома. Он огибает скамейку и сурово на меня смотрит. Выглядит мрачно и раздосадованно, и я понимаю почему. Но когда мы наконец встречаемся взглядом, он удивленно моргает.

Я знаю, что он знает, как близка я была к тому, чтобы расплакаться, и то, что он ничего по этому поводу не говорит, – возможно, самое большое его доброе дело за сегодня. Учитывая все, чем он пожертвовал, это многое значит.

– Я думала, ты уехал, – шепчу я.

Том запускает руку в волосы.

– Я думал об этом. И передумал по какой-то невероятной причине. А потому чуть шею не сломал, выпрыгивая из движущегося поезда.

Ради меня. Он этого не говорит, но я и так это чувствую. Том спрыгнул с поезда. Ради меня. Так же, как ради меня приехал в больницу. Сошел с самолета. Ради меня.

Потому что он Святой Том?

Или дело в чем-то еще?

Мне так отчаянно хочется его спросить, но я наспех вытираю слезы и вместо этого отвечаю так, как он ожидает.

– Какая жалость, что тебе не удалось. Шею сломать, я имею в виду. – Потом хмурюсь. – Постой. Я ведь не твой контакт на случай ЧП?

Том искренне смеется.

– Нет. Слава богу нет.

Я улыбаюсь.

– Ага. Тогда жалко, что у тебя не вышло.

Том обреченно вздыхает и опускается на скамейку рядом со мной. Его плечо касается моего, но он и не думает отодвигаться.

Я тоже.

– Кэтрин?

– Да?

– Я тебя ненавижу, – как бы невзначай говорит он.

Я легко улыбаюсь и не могу сдержаться.

– И все-таки ты выпрыгнул ради меня из поезда.

Жду, что он ответит, но он молчит. Поворачиваюсь. Его лицо на удивление серьезно, хотя он больше и не злится.

– Тут такое дело, Кейтс, – говорит он наконец, не глядя на меня.

Быстро отворачиваюсь и смотрю прямо перед собой, потому что это старое прозвище отдается во мне легким чувством уязвимости. Щемящей тоской. Он зовет меня «Кэти», потому что меня это бесит. С «Кейтс» совсем другая история. Только он меня так зовет, и я не уверена, замечает ли Том это, но на это прозвище он переходит, когда расслабляется.

– Какое дело? – подталкиваю я, потому что он больше ничего не говорит.

Теперь его очередь поворачиваться ко мне. Он терпеливо ожидает, пока я развернусь к нему лицом. Когда наши взгляды наконец встречаются, что-то происходит, и воздух вдруг будто наполняется воспоминаниями и чем-то еще. Чем-то посложнее.

– Дело такое, – мягко говорит он. – Я хотел тебя оставить. Я собирался тебя оставить. Но потом понял, насколько хорошо тебя знаю. И что, если оставлю тебя здесь одну помирать, твой мстительный дух будет усердно меня преследовать до конца моих дней.

Том улыбается, и в его взгляде, скользящем по моему лицу, мелькает что-то щемящее.

– Черт, да мне иногда кажется, что ты даже при жизни ухитряешься меня преследовать.

Его слова и то, что за ними кроется, заставляют меня удивленно приоткрыть рот. Спешу отвернуться, чтобы Том не увидел, насколько эта реплика меня трогает. Насколько он меня трогает.

– Ну не знаю, – говорю я, задумчиво поджимая губы. – На мой вкус, чистилище – это как-то слабенько. Уж лучше не мелочиться и экспрессом прямо в рай!

– Как мило, что ты правда веришь, будто, когда придет время, отправишься в рай.

– Хотя, – глубокомысленно продолжаю я, не обращая на него внимания, – если бы я решила все-таки задержаться тут и попортить тебе жизнь, привидение из меня вышло бы сногсшибательное!

Том фыркает.

– Ты забываешь, что я видел утреннюю версию тебя, до кофе и свидания с утюжком для волос. Отчего-то мне кажется, что их не получится захватить с собой на тот свет. Да и с телефонами там, наверное, туго.

На меня внезапно накатывает новая волна воспоминаний. Я не замечала этого, пока мы были вместе, но утро всегда было временем, которое принадлежало только нам. Мы оба по природе жаворонки, и в тот час драгоценного времени перед тем, как мой телефон начнет разрываться от звонков (и его тоже, хотя Том любит притворяться, что это не так), были только мы. Вместе.

– Так что? Какой план? – спрашиваю я.

– Наверное… – он глядит на часы, – попробуем взять машину напрокат. Предпочтительно – что-нибудь с полным приводом, чтобы не увязла в снегу.

Широко раскрываю глаза.

– Ты хочешь ехать в Чикаго на машине? Отсюда? В такую погоду?

Ладно, признаюсь. Я ошибалась насчет погоды, а метеорологи были правы. Зимний шторм Барри действительно тот еще монстр.

Том устало проводит рукой по волосам.

– Если у тебя есть идеи получше, мне не терпится их услышать.

– Есть, – огрызаюсь я. – Куда лучше, спасибо, что спросил. Снимаем пару номеров в отеле, бронируем самый ранний завтрашний рейс на самолет, который доставит нас в Чикаго значительно быстрее машины…

– Гениально! Что бы я делал без тебя и твоих блестящих идей, Кэтрин!

Сарказм, которым пронизаны его слова, гасит мой энтузиазм.

– Ты уже посмотрел рейсы, да?

– Ага. Достать билеты в последнюю минуту в сочельник было бы почти невозможно даже без отмененных из-за метели рейсов.

– Ну, – закусываю губу, – а что, если утром в Рождество? Метель к тому времени точно стихнет, и твои родные наверняка поймут…

– Нет. – Так резко его голос сегодня еще не звучал. – Я должен успеть в сочельник.

Том резко встает и тянется к чемодану.

– Это не обсуждается.

Ошеломленно на него смотрю. Это что сейчас было? Да, Том любит канун Рождества, как и все нормальные люди, но он никогда не относился к этому так странно.

Щурюсь, внезапно осознав, что что-то упускаю. Что-то, что объяснило бы, почему Том как будто немного не в себе и вовсе не из-за меня.

Или, по крайней мере, не только из-за меня.

– Подбери свой драгоценный телефон и давай, двигайся в темпе вальса, – бросает он мне через плечо. – В этот раз я тебя ждать не буду.

Я иду следом, озадаченная и немного разочарованная резкой переменой в его настроении. Он достает свой телефон и с задумчивым видом читает что-то на экране.

Когда мое самодовольство стихает, я вдруг понимаю: за время нашего небольшого приключения Том проверял свой телефон почти так же часто, как и я.

Моему мозгу внезапно отчаянно хочется узнать почему.

Хотя моему сердцу, я уверена, ответ не понравится.

Некоторое время мы с Кэтрин просто стоим и пялимся на объявление у стойки автопроката:

«Просим прощения, свободных машин не осталось».

Кэтрин молчит секунду, разделяя мой шок. Потом раскрывает рот, но я не даю ей ничего сказать и грожу пальцем:

– Ни. Слова. Больше.

Мне нужно время. Время, чтобы осознать, что я сейчас в Буффало со своей бывшей женой, а не в Чикаго, на диване, наевшийся до отвала маминой пасты болоньезе вместе со своей будущей женой.

А еще у меня стремительно кончаются варианты транспорта, на котором можно добраться до Чикаго.

Кэтрин нисколько не волнует, что я просил ее помолчать. Как всегда.

– Ну, здесь хотя бы нет приписки «Счастливых праздников», – говорит она слишком уж бодрым для нашего положения голосом. Она показывает жестом на соседние стойки, украшенные разнообразными версиями той же плохой новости. – Это же просто жестоко.

В кои-то веки я с ней согласен. Такой удар по спешащим куда-то прямо перед Рождеством путешественникам не должен сопровождаться словом «счастливый». Это правда было бы жестоко.

Телефон гудит у меня в кармане, и на секунду мне очень хочется позволить этому звонку уйти на голосовую почту, потому что число людей, которые могут звонить мне в десять вечера двадцать третьего декабря, очень ограничено: это либо Лоло, либо моя родня.

И мои новости никого из них не обрадуют.

Со вздохом достаю телефон и принимаю свою судьбу. Гляжу на экран. Лоло. Прогоняю необоснованную вспышку раздражения, когда вижу, что она звонит по «Фейстайму». Мы с ней всегда предпочитали сообщения, но, наверное, вполне справедливо, что в сложившихся обстоятельствах ей хочется чего-нибудь более личного.

Телефон продолжает настойчиво гудеть, и Кэтрин опускает взгляд на экран. Мой первый порыв – не дать ей узнать о Лоло, я сам все еще до конца не понимаю почему. Но из-за усталости скорость моей реакции притупилась, и я не успеваю спрятать экран.

Кэтрин видит имя Лоло. Видит улыбающееся лицо. Иначе быть не может.

Только вместо того, чтобы задать мне вопрос, на который я не хочу отвечать, моя бывшая жена просто говорит:

– Постой. Тебе это понадобится.

Я наблюдаю, как она копается во внешнем кармане сумки, выуживает оттуда зарядку для телефона и качает передо мной проводом.

– Ой. – Я удивлен. – Спасибо.

– Теперь-то ты наверняка не жалеешь, что я вернулась за сумочкой? – весело говорит она.

Я мрачно на нее смотрю. Ее улыбка делается шире.

Хватаю зарядку, потому что она права. Мне она действительно нужна. Если не считать нескольких минут в том поезде, на который мы ухитрились не опоздать, я не заряжал телефон с самого утра и у меня осталось всего двенадцать процентов.

Кэтрин указывает в направлении крайне неудобных на первый взгляд стульев у стены.

– Розетка слева.

Подозрительно на нее кошусь.

– С чего это ты вдруг такая услужливая?

– Чувствую себя немножко виноватой, – говорит она, показывая пальцами, насколько мизерно ее чувство вины. – Не переживай, скоро пройдет.

– Ага. – К тому моменту, когда я опускаюсь на стул и неловко наклоняюсь из-за короткого провода, телефон уже не звонит. Перезваниваю и на долю секунды надеюсь, что Лоло не возьмет трубку.

Разумеется, она отвечает. После первого гудка.

– Приветик! – доносится до меня ее приятный, добродушный голос. – Как продвигается твое путешествие?

– Эм. – Я тру переносицу. – Оно не продвигается.

Улыбка Лоло исчезает.

– О нет! Что случилось?

– Ну… это долгая история.

– Которую ты мне очень скоро сможешь рассказать лично, да? – дразнит она, снова улыбаясь, хотя и не так ярко.

– Ло. Прости меня. Я все еще в Буффало, и я пропустил последний поезд.

– Том. – Звучит скорее как выдох.

– Знаю.

– Но ты же приедешь? В сочельник?

– Я приеду, – говорю я с уверенностью, которой не чувствую. – Клянусь тебе. Может, не прямо в сочельник, но я приеду.

Опускаю руку на лежащее в сумке кольцо. Чтобы сделать предложение. Почему эти слова кажутся такими хрупкими?

Лоло заправляет прядь волос за ухо.

– Хорошо. Хорошо. Но… Как?

Мой взгляд находит Кэтрин, которая ходит от стойки к стойке и шарит там, где абсолютно точно не должна, как будто в надежде отыскать завалявшиеся ключи, случайно забытые сотрудниками.

На секунду я радуюсь, что застрял здесь именно с Кэтрин. Она не только быстро соображает в экстренных ситуациях, но еще и плевать хотела на правила, социальные нормы и все, что стоит у нее на пути.

Если кому и под силу решить нашу проблему, так это ей.

Что очень иронично, учитывая, что она и есть наша проблема.

– Я над этим работаю, – отвечаю я Лоло, осторожно, чтобы не напоминать ей лишний раз о моей попутчице. Какой бы понимающей Ло ни была, вряд ли ей хочется об этом вспоминать.

– Так… что случилось? – спрашивает Лоло, и я почти слышу невысказанное «на этот раз».

Кэтрин случилась.

– Мы опоздали на пересадку, – говорю я.

Лоло на секунду щурится, и я не знаю, это потому, что я сказал «мы», или она подозревает, что я опускаю важные детали.

Затем ее лицо разглаживается, как если бы она намеренно прекратила об этом думать, и я напоминаю себе, что это мне в ней и нравится. Спешу себя поправить: я люблю ее за это. В отличие от Кэтрин, которая любое свое мнение – а у нее есть мнение обо всем, – обязательно превратит в вопрос федерального значения, Лоло чаще всего избегает тем, которые могут привести к конфронтации.

– Ладно, значит, никакого поезда. Что в Буффало с авиасообщением? Учитывая погоду.

– Нам не настолько везет. Но мы пытаемся взять машину в прокат! – Мне каким-то образом удается произнести все это с таким невероятным оптимизмом, как будто я совсем не скрываю тот немаловажный факт, что машин в прокате вообще-то не осталось.

– Машину? Разве так не будет еще дольше, чем поездом?

Да.

– Милая, у меня не так много вариантов, – мягко говорю я. – Сейчас вообще очень напряженное время для путешествий, но из-за метели все превратилось в хаос.

Лоло тихонько посмеивается и запускает пальцы в свои светлые волосы.

– А ведь «Самолетом, поездом, машиной»[23] был одним из моих любимых фильмов в детстве. Теперь я не смогу его смотреть без содрогания.

Смеюсь, потому что до этого мне было как-то некогда думать, насколько моя история похожа на путешествие Стива Мартина. Разумеется, я в этой ситуации Нил Пейдж: тот, кто застрял с нежеланным попутчиком.

Оглядываюсь на Кэтрин, которая что-то говорит молодой парочке с громадными рюкзаками. Замечаю, что один из них щеголяет татуированной шеей, а у другой куртка с узором из паутины. Я молюсь, чтобы Кэтрин не просила у них совета.

Кэтрин смотрит на меня и постукивает по своим наручным часам так же, как когда я говорил с Лоло в аэропорту. Как будто это я нас задерживаю.

Если задуматься, я был неправ, когда проводил параллели с «Самолетом, поездом, машиной», потому что Кэтрин – это прямая противоположность веселого Джона Кэнди.

– Том? – зовет Лоло.

Снова смотрю на экран телефона. Она прикусывает губу.

– Ты же приедешь, правда?

– Обязательно, – обещаю я.

– Ты это уже говорил. – Лоло на миг зажмуривается, но затем смотрит на меня с мягкой улыбкой. – Честно скажу. Для меня это довольно неприятная ситуация, и я не против услышать от тебя дополнительные заверения.

– Клянусь тебе, я приеду…

– Не на этот счет, – перебивает она. – О… – Лоло выдыхает, – ты едешь сюда с бывшей женой, Том. Можешь просто… ну, сам понимаешь. Сказать мне, что она вся в бородавках, например? Или напомнить мне обо всех причинах, по которым ты ее ненавидишь?

Лоло говорит все это шутливым тоном, но последний вопрос все равно немного выбивает меня из колеи.

Ненавижу Кэтрин?

Разве я когда-то говорил, что ее ненавижу?

Мой желудок немного сжимается, потому что, скорее всего, и правда говорил. Потому что когда рассказываешь новой девушке, что уже однажды пробовал жить в браке и потерпел неудачу, такие слова в порядке вещей. Я хотел убедить Лоло в том, что я-то как раз создан для семейной жизни, просто с Кэтрин такая жизнь невозможна.

Потому что, черт возьми, с Кэтрин и правда было невозможно. Все еще невозможно.

Но чтобы ее ненавидеть? Смотрю на Кэтрин. Она стоит со скрещенными руками и сурово на меня глядит. В ее глазах читается нетерпеливое «Ну сколько можно?».

Я почти улыбаюсь. Если бы я ненавидел Кэтрин, никто бы меня не винил.

– Мы с Кэтрин в разводе, – мягко говорю я Лоло. – Это, само собой, не изменилось. Поверь, весь этот кошмар очень живо напоминает мне, почему мы развелись. Хорошо?

Лоло немного мешкает, но потом кивает. Она успокоилась.

Еще раз заверяю ее, что непременно приеду в сочельник, и вешаю трубку. Забираю зарядку Кэтрин и возвращаю в ее протянутую руку.

– Ты мне должен, – говорит она, засовывая провод в сумку.

– Что-то я в этом сомневаюсь, – возражаю я, с намеком глядя на рану у нее на голове, из-за которой все и началось. – Но если ты сейчас скажешь, что нашла машину или лучше рейс, я с радостью пересмотрю свое мнение.

– С машинами не выйдет, – отвечает она. – Я провела разведку и выяснила, что машины разобрали в течение получаса после отмены рейсов, а все сотрудники испарились немногим позже.

– Так за что я тебе тогда должен?

Кэтрин поднимает руку и показывает мне…

– Билеты на автобус?! – ошарашенно восклицаю я, наклоняясь, чтобы прочитать, что на них написано.

– Просто постарайся в этот раз держать рот на замке, – говорит Кэтрин и катит свой чемодан к выходу. – Будет очень жаль, если из-за твоей разговорчивости мы задержимся. Снова.

Несколько секунд я просто смотрю ей вслед.

Автобус?

– Да ладно тебе. Это будет приключение! – бросает она через плечо.

– Я сыт по горло приключениями, – бормочу я ей в спину, но все равно иду за ней.

С удивлением понимаю, что на самом деле улыбаюсь. И еще больше меня удивляет мысль, что… я ни на кого в целом мире не променял бы свою спутницу в этом приключении.

– Ну, – начинаю я, пытаясь устроиться поудобнее на сиденье в автобусе. Все не так плохо, как я воображала, но, судя по всему, постоянная беготня растревожила рану у меня на спине, потому что у меня болит все. – Хочешь поговорить об этом?

Том поворачивается ко мне.

– О чем?

Закатываю глаза. Он прекрасно знает, что я видела симпатичную блондинку на экране его телефона. Я надеюсь только, что он не знает, что чувствовала я себя при этом, как будто из меня дух вышибли.

– Да ладно тебе, Том, – немного устало говорю я. – Не надо увиливать. Я знаю, что ты не девственник.

Он вздыхает.

– Хорошо. Хочешь поговорить об этом? Да. Я кое с кем встречаюсь.

– Как давно? – Не могу не спросить.

Том возится с ремешком часов.

– Примерно год.

Быстро отворачиваюсь и гляжу в окно, надеясь скрыть свое удивление. Мне не удается, потому что он тыкает меня локтем в бок.

– Эй. В этом нет ничего настолько удивительного. Я нравлюсь некоторым женщинам!

Том пытается разрядить атмосферу, а я пытаюсь позволить ему это сделать.

– Дело даже не в том, что ты обзавелся милой кроткой спутницей, – хмурюсь я. – Если честно, меня немного удивляет, что я только сейчас об этом узнаю.

– Правда? – Он приподнимает бровь. – Ты думала, я тебе позвоню после стольких лет молчания? Кстати…

– Нет. И для ясности: я бы не ответила на твой звонок, – говорю я, подняв указательный палец. – Просто… Не знаю. Я думала, Нэнси, или Боб, или твои сестры, или даже Люк… Кто-нибудь из них мог бы об этом упомянуть.

Я стараюсь не дать обиде просочиться в мой голос, но не уверена, удается ли мне это. Было бы неплохо, если бы меня предупредили, ребят.

Том на меня пялится.

– И когда же, черт возьми, они должны были об этом упомянуть?

Считаю на пальцах.

– Твоя мама – во время наших субботних разговоров, пока она печет свои знаменитые маковые маффины для церковного хора. Твой папа – в нашей воскресной переписке, пока мы вместе разгадываем кроссворд из «Таймс». Или Кайла, когда звонила, чтобы расспросить меня о районах Нью-Йорка…

– Стоп. – Том поднимает руку. Он выглядит настолько ошеломленным, что мне его почти жалко. – Не знаю даже, с чего начать. Ты каждую неделю разговариваешь с моей матерью? Мой отец умеет писать сообщения? И, подожди, зачем Кай информация про районы Нью-Йорка?

Начинаю с самого простого вопроса.

– Боб научился писать сообщения, но не то чтобы очень быстро. И я подумываю ввести лимит на смайлики, потому что он опасно близок к злоупотреблению. Но да. Он умеет писать сообщения.

– Поверить не могу, – бормочет Том. – Разве на это счет нет какой-нибудь заповеди? «Не будь друзьяшками с семьей бывшего своего»?

Я морщу нос.

– Фу. Не говори «друзьяшками». Так что? Как ее зовут?

Том выглядит так, как будто хочет уйти в несознанку, но потом вздыхает и отвечает.

– Лоло.

– Хм. – Я смотрю на свой маникюр, пострадавший в сегодняшних злоключениях. – Может, поэтому твои родители ее не упоминали. Не знали, как мне сказать, что она стриптизерша.

– Она учительница, – отвечает Том, потирая лоб, как будто это у него сотрясение. – Не могу поверить, что ты поддерживаешь связь с моей семьей. Если кто и в праве злиться, что от него что-то скрывали, так это я! Никто из них об этом даже словом не обмолвился.

Снова на него гляжу.

– Может, они знали, что ты не захочешь об этом слышать?

– Может, – бормочет он, все еще крайне озадаченный мыслью о том, что я общаюсь с его родными.

– Тебя это беспокоит? – спрашиваю я. – Что они поддерживают со мной связь?

– Не должно, наверное. Это просто… странно. – Том проводит рукой по лицу. – Черт. Как мне жить теперь, зная, что папа умеет писать сообщения? Я был уверен, что он даже не знает, что такое смайлик!

Упс.

Не надо было упоминать Боба. Я была близка со всей родней Тома – это не изменилось, хотя я себя сдерживаю.

Но с отцом Тома я всегда ладила особенно хорошо. Том ни за что в этом не признается, но я знаю, что ему это не нравилось, даже до того, как все покатилось к чертям. Они с отцом не то чтобы в плохих отношениях. Просто между ними всегда была какая-то неловкая дистанция.

Думаю, Тому было трудно смотреть, как кто-то просто приходит и с легкостью добивается того, чего ему, золотому ребенку, так и не удалось: непринужденных отношений с его отцом.

Меняю тему.

– И насколько Лоло бесится от того, что я еду с тобой?

– Ни насколько.

Фыркаю.

– Ага, так я и поверила.

– Серьезно, – Том пожимает плечами, – Лоло не умеет беситься.

Притворяюсь, что заснула. Скукотища.

– Что? – Моя реакция, кажется, его раздражает. – Можешь мне не верить, но это отличная черта характера!

– Верю, верю. – Я снова ерзаю. Мне становится все неудобнее и неудобнее от того, как пластыри на спине стягивают мою кожу. – Но тебе совсем не это нужно.

– Как будто ты знаешь, что мне нужно, – огрызается он. – Если бы знала, мы все еще были бы вместе. С тобой я такое обсуждать не собираюсь.

Безразлично повожу плечом и позволяю Тому погрузиться в тихие мрачные размышления. Размышляет он примерно минуту.

– Что значит – мне не это нужно?

– Ну. Не пойми меня неправильно, но с тобой иногда происходит такая штука… ты бываешь невыносим.

Том моргает.

– Ага, без проблем. Обязательно правильно тебя пойму.

– Просто тебя иногда заклинивает, и, чтобы тебя переклинило, нужно, ну… Выбить тебя из колеи. Ударить по больным местам.

– До встречи с тобой у меня не было больных мест, – возражает Том.

– Поэтому сейчас ты куда интереснее, чем когда мы встретились, – говорю я, хлопая ресницами.

Он вздыхает.

Некоторое время изучаю свои ногти, потом смотрю на Тома.

– Она им нравится? Твоим родным?

Он пожимает плечами.

– Предполагаю, что да.

– В смысле? Разве это не становится очевидно, когда смотришь на них?

– Раз уж ты с ними так близка, можешь рассказать мне об их чувствах, когда доберемся до Чикаго, – огрызается Том.

Щурюсь.

– Постой. Они с ней впервые встречаются? Почему она вообще там одна, без тебя?

– Ее подруга из колледжа устраивала вечеринку по случаю рождения ребенка в другом штате, мы собирались прилететь разными рейсами. Я должен был быть в Чикаго всего на несколько часов позже нее. – Том многозначительно на меня смотрит.

– Да? – спрашиваю я абсолютно невинно. – Что же случилось?

– Я ответил на звонок, на который не должен был отвечать. – Он устало закрывает глаза. – Остальное узнаешь из моего некролога, потому что я все меньше уверен, что переживу этот день.

– Да ладно тебе. – Я похлопываю его по колену. – Знаешь, что самое лучшее в нашей череде катастроф? Хуже уже просто некуда!

Проходит совсем немного времени, прежде чем я поворачиваюсь к бывшей жене.

– Что ты там говорила? О том, что хуже просто некуда?

– Ладно, – необычайно легко соглашается Кэтрин. – Стало хуже.

Когда мы только сели в автобус, он был забит. Спустя пять мучительных остановок, он уже больше чем забит. Все сиденья заняты, и сам не верю, что говорю это, но я скучаю по блюстителям тишины из поезда. Они бы точно не допустили того безобразия, которое мне сейчас приходится терпеть.

Не знаю, что приносит мне больше страданий: шум или запахи.

Парень, сидящий через проход от нас, сразу же, как устроился, достал луковые кольца. Причем не свежие кольца, хотя от этого тоже было бы мало радости. В задней части автобуса не продохнуть от ароматов затхлого теста и старого масла.

Сидящая перед ним женщина стрижет ногти на ногах, и «большой палец никак не дается». Мне это известно, потому что она об этом громко объявила. Несколько раз.

В автобусе четыре младенца. Мне нравятся младенцы. Очень. Я из тех парней, которые искренне улыбаются, когда вымотанный родитель с плачущим новорожденным ребенком останавливается в проходе самолета и с извиняющейся улыбкой указывает на свободное сиденье рядом с ними. Я не хотел бы оказаться ни на месте родителя, ни на месте несчастного голодного ребенка, поэтому стараюсь быть терпимым.

Но знаете что? Прямо сейчас я еще больше не хочу быть на своем месте. Потому что все младенцы вопят, не прекращая, хотя всем четверым тут же, в автобусе, уже успели поменять подгузники, из-за чего в воздухе чувствуется еще один запах, почти что хуже луковых колец.

Как по заказу, кто-то протяжно и громко пердит.

– Господи, Том. – Кэтрин закрывает лицо воротником пальто. – Это было мокро. Ветчина тебя и правда подкосила, а?

– Не. Я. – Дышу через рот, поэтому говорить мне сложно. – Ты виновата.

– Ладно, допустим, частично ты прав, – говорит Кэтрин.

– Да ты что?

– Но ты тоже не без вины.

– Это ты с чего взяла?!

Если бы не Кэтрин, я бы сейчас был дома, наевшийся домашней еды и напившийся эгг-нога, и убеждал Лоло, что ей не обязательно надевать фланелевую ночнушку, которую мама купила на «Этси».

Вместо этого весь мой аппетит напрочь отбит газами, затхлыми луковыми кольцами и отголосками подозрительной ветчины, а еще я сижу рядом с женщиной, которая, как я только что обнаружил, все еще общается с моими родными.

Не могу определиться, что меня больше волнует: что Кэтрин ведет с ними задушевные беседы или что они от меня годами это скрывали.

– Ну, – отвечает Кэтрин подчеркнуто терпеливым тоном, как будто собирается объяснять какую-то прописную истину крайне несговорчивому ребенку, – в том, что мы задержались…

– Несколько раз, – встреваю я.

– В том, что мы несколько раз задержались, виновата я, – продолжает Кэтрин. – Но в том, что ты решил впихнуть это все в такие сжатые сроки, виноват только ты.

– Я решил?.. – Я замолкаю на миг, чтобы сохранить спокойствие. – Прости, пожалуйста, но ты что, решила, что я каким-то образом влияю на дату Рождества?

– О, но дело же не только в Рождестве, так ведь? – Она грозит мне пальцем. Бесит. – Тебя волнует канун Рождества. Серьезно, Том, раньше ты так на двадцать четвертое не реагировал. У тебя свидание с оленями, что ли?

Мою челюсть сводит от смеси раздражения, злости и вины. С первыми двумя все понятно, так ведь? Но вот последнее…

Я мог бы ей рассказать. Я должен бы ей рассказать.

Но дела обстоят так: мало того, что рассказывать бывшей жене, пускай она и ненавидит меня всей душой, что я собрался снова жениться, – сомнительное удовольствие, мне еще и придется объяснить ей, что предложение Жене Номер Два я хочу сделать в канун Рождества, потому что это давняя семейная традиция. Которой я не придерживался и о которой даже не думал, когда делал предложение Жене Номер Один.

Я не представляю, как это ей сказать, чтобы ее не обидеть, потому что, как бы мне сегодня ни хотелось придушить Кэтрин, я не хочу причинять ей боль.

Даже если бы я убедил себя преодолеть это препятствие, вспомнив, что Кэтрин ценит прямоту, на самом деле…

Я просто не знаю, как это объяснить.

Ни ей.

Даже ни себе.

Эта инфернальная женщина не устает мне напоминать: я все планирую. Не из-за нервозности – хотя, наверное, и поэтому тоже, – но потому что я люблю жизнь. Я еще в колледже знал, что не хочу оказаться тем парнем, который просыпается и понимает, что ему сорок и он один в холостяцкой квартире, и думает: «Черт, пора бы поспешить!»

Я с детства представлял в общих чертах, чего хочу от жизни.

Ни в одной из своих грез я не представлял рядом с собой кого-нибудь настолько сложного, как Кэтрин.

Я до сих пор понятия не имею, почему не смог отвести глаз от шумной брюнетки на улице, отправившей меня искать бобовое масло. И я понятия не имею, почему, когда бедолага с жвачкой на ботинке вырвался из ее хватки, я позвал ее выпить и ждал ответа с замиранием сердца.

И тем более не знаю, почему шесть месяцев спустя, сидя на диване, слушая ее тираду о том, почему «Звездные Войны: Новая надежда» – это на самом деле фэнтези, а не научная фантастика, и глядя на то, как она ест лапшу дешевыми палочками, я понял…

Что она – моя. А я – ее. Навеки, и все дела.

«Выходи за меня».

Слова сами вырвались. У меня не было ни кольца, ни плана. Я даже не спрашивал, вышло больше похоже на приказ вперемешку с мольбой.

Дело было в середине отвратительного душного нью-йоркского лета, и о семейной традиции и сочельнике я даже не думал. Даже если бы я об этом вспомнил, я не стал бы ждать. Не смог бы. Единственная причина, по которой мы не расписались так скоро, как только смогли, – то, что мама пригрозила от меня отказаться, если мы не позовем ее на церемонию.

Мы с Кэтрин вывезли все мое семейство, а также Айрин с мужем, в Лас-Вегас. Обошлось без Элвиса, но все остальное по списку: крошечная часовня, море шампанского и отличные, чтоб их, воспоминания.

Тогда я наконец подарил Кэтрин настоящее кольцо. Раньше оно принадлежало моей бабушке по материнской линии и по традиции еще более старой, чем предложения в сочельник, передавалось старшему ребенку в семье.

Кэтрин в порыве удивительной щедрости настояла на том, чтобы я забрал кольцо после развода. «Для следующего раза», – сказала она.

В следующий раз оно мне не понадобилось. Смешно, что до сегодняшнего утра меня это не беспокоило.

Сейчас, в автобусе, я рад, что прислушался к интуиции и купил Лоло новое кольцо. Почему-то кажется, что старое принадлежит Кэтрин. Даже сейчас. Особенно сейчас?

– Что, язык проглотил? – спрашивает она, прерывая мое долгое молчание. – Почему нам обязательно надо успеть до завтра? Почему не к Рождеству?

Глубоко вздыхаю и поворачиваюсь к ней лицом. Я готов рассказать ей… все. Объяснить, почему для меня так важен сочельник и что Лоло – не просто увлечение.

Слова застревают у меня в горле, потому что Кэтрин снова вся в телефоне.

Разумеется. Я не выдерживаю.

– Ты можешь отлипнуть от экрана хоть на минуту? – шиплю я сквозь зубы. – Вряд ли Гарри позвонит в одиннадцатом часу ночи.

Получается еще резче, чем я хотел, и Кэтрин удивленно ко мне поворачивается.

– Да в чем твоя проблема?

– Нет-нет, – ехидно говорю я, – не моя проблема. Твоя. И это все та же проблема, что и всегда. Этот чертов телефон для тебя как часть тела.

– Ой, – обманчиво легко отвечает она, – когда же я все это уже слышала? Ах да! Каждый чертов вечер весь последний год нашей совместной жизни.

– Последний год совместной жизни и на жизнь-то не был похож.

Я не хочу ее этим задеть. А может, и хочу. Не знаю. Но ее глаза широко распахиваются от нескрываемой обиды, прежде чем она спешно опускает взгляд на телефон.

С сожалением вздыхаю.

– Эй. Я не серьезно…

– Все в порядке, – перебивает она, не отрываясь от экрана, хотя телефон заблокирован. – Это не новость, что ты меня тогда терпеть не мог за то, что я отказалась бросить все, чего хотела, чтобы соответствовать тому, чего хочешь ты.

На задних рядах кто-то снова звучно пердит, и, хотя мы оба закрываем лица воротниками, ругаться не прекращаем.

– Я не просил, чтобы ты все бросила, – говорю я. – Я просто хотел увидеть хоть малейший знак, что ты меня замечаешь! Что я для тебя был важен не меньше, чем партнерство!

– Ты был важен, – отвечает Кэтрин. – Конечно, ты был для меня важен, я просто не знала, что тебе каждую секунду надо об этом напоминать!

– Достаточно было бы даже раза в неделю. Черт, да что уж там – в месяц. В три месяца. Что угодно, лишь бы я знал, что ты все еще рядом.

Она смеется, тихо и горько.

– Что я еще рядом? Том, не я тебя бросила. Ты сбежал в ту же секунду, когда наша жизнь перестала походить на идеальную картинку у тебя в голове. Я едва успела понять, что ты одной ногой за порогом, а тебя уже и след простыл.

– Это… неправда.

Так ведь? Не похоже на правду, по крайней мере, на то, как я ее запомнил, но раньше я никогда не видел Кэтрин такой уязвимой из-за нашего развода, и теперь я сомневаюсь. Во всем.

– Ладно. Хорошо, – ровно говорит она.

Чувствую, как у меня сводит живот оттого, что она снова закрывается и отдаляется, когда я наконец-то приблизился к тому, чтобы разгадать загадку, которую представляет из себя сердце этой женщины.

– Кейтс… – Старое прозвище вырывается само собой, хотя я и не знаю, что сказать дальше.

– Я в порядке, Том. – Она закрывает глаза. – Я этим переболела. Тобой тоже. Мне лучше некуда. Ты нашел идеальную девушку, вписывающуюся в твою идеальную жизнь. Я стану партнером. Мечты сбываются. Все в выигрыше.

Чувствую непреодолимое желание спорить с ней, сам не знаю, о чем.

Кэтрин снова открывает глаза.

– Давай заключим мирный договор и сменим тему.

– Что-то новенькое. Чтобы ты и пошла на договор?

Она выглядит усталой.

– Том. Прими оливковую ветвь.

– Ладно. Меняем тему – так меняем тему. Давай.

Кэтрин постукивает пальцем по подбородку в раздумьях, потом у нее загораются глаза.

– Как думаешь, Лоло будет сцеживать?

– Что?

– Грудное молоко, конечно.

Кажется, я подавился своим языком.

– Извини. – Она ехидно улыбается. – Я опережаю события? Неужели ты не думал о том, чтобы посеять свое семя у нее в утробе?

– Боже, – бормочу я.

– Больная тема? Что, сеялка не работает? Или… – она шепчет, – что… оно не прорастает?

– Я не собираюсь обсуждать с бывшей женой утробу своей девушки. Или ее… грудное молоко.

– Спорим, у нее меньше? У меня роскошные сиськи. – Кэтрин смотрит на свою грудь и поводит плечами.

Мой взгляд опускается туда же, потому что я всего лишь человек.

Она это замечает и ухмыляется.

– Ну, – Кэтрин поворачивается ко мне с таким дружелюбным лицом, что я задумываюсь, не вообразил ли себе наш недавний разговор на повышенных тонах, – как вы с Лоло встретились?

– Не хочу об этом говорить. – Не здесь. Не сейчас. Никогда. Не с тобой.

– Не вопрос. – Она начинает громко что-то напевать. Я бы не возражал, потому что так хотя бы отвлекаюсь от беспокойных младенцев, но Кэтрин делает это очень громко и не попадая в ноты. И начинает использовать сумку как барабан.

Сдаюсь.

– В баре.

– В баре? Ох, как трогательно! – Кэтрин обмахивает себя рукой и хлопает ресницами. – Ты спросил ее, не ушиблась ли она, падая с небес?

– Не мой репертуар.

– У тебя нет репертуара.

– А вот и есть!

Кэтрин качает головой.

– Нет.

– Ну, тебя же я как-то подцепил?

– А потом бросил.

Я не знаю, что ей ответить, не знаю даже, хочу ли отвечать, но прежде, чем я успеваю об этом задуматься, автобус резко бросает в сторону. Я наверняка свалился бы в проход, если бы не успел схватиться за сиденье перед собой.

Свободной рукой инстинктивно тянусь к Кэтрин, прижимая ее к себе. Слышу ужасающий скрежет автобуса об отбойник, а потом нас снова заносит.

Нет, ну вы это серьезно? Только с Кэтрин Тейт могло приключиться две аварии за один день!

Скрежет металла о металл продолжается. Его сопровождает визг шин и беспрерывное ощущение скольжения. Все, что мне остается, – это закрыть глаза и молиться, чтобы мы ни во что не врезались. И никуда не свалились.

Пожалуйста, пусть это не будут мои последние мгновения.

Кэтрин прижимается ко мне, вцепившись пальцами в мою рубашку.

Если подумать – не так уж и плохо для последних мгновений.

Кажется, проходит целая вечность (а на самом деле всего несколько секунд), но автобус наконец с визгом останавливается. Открываю глаза. Кажется, автобус все еще цел и в вертикальном положении, несмотря на запах бензина и горелых покрышек.

– Ты как? – спрашиваю я, невольно поглаживая Кэтрин по волосам. Осматриваю салон и проверяю, на месте ли младенцы. Обнаруживаю всех четверых, все так же вопящих, живых и здоровых. Слава богу.

Слышу приглушенный звук откуда-то из-под моего подбородка и чувствую, как Кэтрин яростно ворочается. Опускаю взгляд и понимаю, что все еще прижимаю ее к своей груди.

– Извини, – говорю я, заставляя себя ее отпустить. Процесс занимает на несколько секунд дольше, чем хотелось бы. – Ты как? – спрашиваю снова, осматривая ее на предмет серьезных ранений.

– Я? Да просто зашибись! Две аварии, да еще и в один день? Меня что, за что-то наказывают? – Она окидывает меня взглядом. – А с тобой что? Все хорошо? Ты всегда плохо переносил экстренные ситуации. Мне поспрашивать, нет ли у кого нюхательной соли?

– Да, с тобой все в порядке, – бормочу я, но замечаю, что она все пытается дотянуться до раны на спине, вероятно, тревожащей ее сейчас как никогда. Как только мы отсюда выберемся, плевать я хотел на ее упертость. Я осмотрю эту чертову рану.

Она легко дотрагивается рукой до взъерошенных волос.

– Я красивая?

Я посмеиваюсь, глядя на нее. Ее волосы все спутались. Сплошные колтуны. Выглядят немного сальными, не считая висков, где пряди начинают виться.

В общем, это кошмар, и, возможно, во всем виновата авария, но Кэтрин выглядит идеально.

Она широко раскрывает глаза, и я понимаю, что сказал это вслух.

– Идеально потрепанно! – поправляюсь я, заставляя себя думать о Лоло. Это, кажется, требует от меня сверхчеловеческих усилий, потому что Лоло вдруг кажется такой далекой, и не только потому что она в другом штате.

– Взаимно, – говорит Кэтрин. – Хорошо, что Лоло тебя сейчас не видит. Иначе она ни за что не приняла бы твое семя!

Ничего не могу поделать: я улыбаюсь.

Кэтрин удивленно моргает.

– Надо же, настоящая.

– Что «настоящая»? – спрашиваю я.

– Настоящая улыбка, – отвечает она, тыча пальцем в мою щеку. – Подловила!

Отмахиваюсь от ее руки.

– А вот и не подловила. Я все время улыбаюсь.

– Не так. Не искренне.

Я не успеваю ответить. Меня перебивает бурчание из передней части автобуса. Водитель ругается и с досадой бросает микрофон. Очевидно, он пытался сделать объявление, но громкая связь не работает.

Поэтому он резко вешает микрофон на место и орет, перекрывая нытье и стоны:

– Все в порядке?

Мужчина лет шестидесяти поднимает руку.

– У меня нога болит.

– Мне сейчас не до твоей чертовой подагры, Джим. Есть кто-то пострадавший?

Три четверти пассажиров поднимают руки.

– Кто-нибудь серьезно пострадавший? – нетерпеливо уточняет водитель.

Все руки опускаются, пусть и неохотно.

– Отлично. Ну, хоть какая-то хорошая новость среди плохих.

Мужчина на передних сиденьях поднимает руку, как школьник.

– А какие плохие новости?

Водитель зажигает сигарету и обводит ею задымленный автобус.

– Эта железная развалюха сегодня больше никуда не поедет. Мы застряли.

Кэтрин наклоняется ко мне и открывает рот, но я затыкаю ее ладонью.

– Молчи.

Она в кои-то веки меня слушается, но я и без того знаю, что она хотела сказать.

Все события, приведшие к этому моменту, кажутся сплошным ребячеством, потому что прямо сейчас мы черт знает где, в разбитом автобусе, да еще и в метель.

Вот теперь хуже точно некуда.

– Быть не может, чтобы мы шли в правильном направлении. Посмотри в телефоне, – велит мне Том.

– Ах так, значит. Теперь ты хочешь, чтобы я в него смотрела. Ты же всегда орешь мне, чтобы я жила в настоящем!

Том неверяще на меня оглядывается.

– Ты решила прямо сейчас обзавестись принципами? Когда мы потерялись на заброшенной дороге, на которую нога человека в последний раз ступала во времена президенства Гровера Кливленда?

Я слишком устала и мне слишком больно, чтобы отвечать ему, даже чтобы поделиться захватывающей информацией, что Кливленд – единственный президент, занимавший пост два срока с перерывом. Том терпеть не может, когда я рассказываю такие вещи, поэтому тот факт, что я упускаю возможность его позлить, очень многое говорит о моем состоянии.

Том останавливается, заметив, что мне тяжело тащить чемодан. Если эта дорога и встречалась когда-нибудь со снегоуборочной машиной, то уж точно не сегодня, и стремительно растущий уровень снега делает колесики на моем дорогом чемодане бесполезными. Том поднял свой почти сразу, как мы вышли из автобуса. Я сделала бы так же, но рана у меня на спине из «мучительно болезненной» сделалась, судя по всему, еще и «кровоточащей».

Том возвращается ко мне, двигаясь через снег с видом разъяренного воина, и без лишних слов забирает мой чемодан. Я с благодарностью ему это позволяю. Сейчас не время для моей любимой игры во «Все, что ты можешь, я сделаю лучше».

Полчаса назад меня приводила в ужас одна мысль о том, чтобы оставаться в разбитом автобусе с тридцатью взрослыми и четырьмя младенцами. Особенно учитывая разнообразие отвратительных запахов, отсутствие отопления и непрекращающееся нытье. Ныли, к слову, не младенцы.

Примерное время, за которое до нас доберется эвакуатор? Три часа, «плюс-минус».

Естественно, мы с Томом решили попытать удачу в метель. Возможно, наше решение нас погубит, потому что прямо сейчас…

Мы плетемся по неосвещенной, сто лет не используемой сельской дороге.

А еще мы заблудились. Серьезно так.

– Кэтрин, – резко говорит Том, – мне показалось, ты говорила, что мотель в десяти минутах ходьбы. Мы идем уже в два раза дольше. Далеко еще?

– Не знаю я! – восклицаю я. – Ладно! Не имею ни малейшего понятия!

– Так посмотри в чертовом телефоне! – снова кричит он.

Смахиваю снежинки с ресниц – не самое мое любимое занятие.

– У меня не ловит сеть.

– Что значит не ловит? – Том снова останавливается. Поворачивается. – В автобусе же ловила!

– Ну не знаю даже, Том. – Я широким жестом обвожу окружающую нас кромешную темноту и хлещущий снег. – Кажется, мы больше не в автобусе, а?

Вышло бы куда более едко, если бы я не стучала зубами, но Том все равно клюет.

– Ах, мы больше не в автобусе, говоришь? – саркастично повторяет он. – Интересно, кто же в этом виноват?

– Ну уж нет, – тычу я пальцем ему в лицо. – Не смей это на меня вешать! Ты был всеми руками за этот план. И давай честно. Даже это лучше, чем автобус.

«Пока что», – добавляю я про себя, потому что сегодняшний день по шкале ужасов постоянно превосходит сам себя.

– Знаешь, что странно? – говорит Том мне в лицо. – «План», на который я согласился, звучал как: «Эй, Том, тут мотель недалеко». – Он смахивает с лица снег. – Я знаю, у тебя сотрясение. Но с каких пор «недалеко» означает «полчаса пешком сквозь вьюгу»? Мы хотя бы в том направлении идем?

Обнимаю себя. Я слишком устала, чтобы спорить, поэтому говорю ему простую правду:

– Я не знаю.

Выгляжу и звучу я, должно быть, так же ужасно, как себя чувствую, потому что Том глядит на меня секунду, а потом ругается, тихо, а не громко, и не на меня, как наверняка хотел бы.

Он опускает наши чемоданы в снег и тянет меня за руки, пока я не поддаюсь.

Что-то бормоча себе под нос, Том снимает перчатки и грубо натягивает их на меня: сначала правую, потом левую.

Я тихонько всхлипываю от благодарности. У него не то чтобы очень хорошие перчатки. Они годятся для пятиминутной прогулки на работу, когда на улице освежающе-прохладно, но никак не для плутаний в метель. И все-таки они хоть немного защищают от лютого холода. Мне хочется плакать.

Не успеваю я поблагодарить его, как Том резко притягивает меня к себе.

Я врезаюсь в него и удивленно ахаю, а он расстегивает молнию на куртке, все еще что-то бормоча, а затем раскрывает свою куртку и укутывает меня ею, прижимая к груди.

– А я тебе говорил взять перчатки, – ворчит он. – Что ты мне ответила?

– Перчатки для хлюпиков, – говорю я, наслаждаясь его чудесным теплом.

– Вот-вот. Ну что, не передумала на этот счет?

У меня слишком стучат зубы, чтобы отвечать.

Чувствую, как что-то движется у моей щеки. Том достает телефон из кармана пиджака. Он держит его у меня за головой, одной рукой прижимая меня к себе.

– Помнишь, ты собиралась поменять оператора? – спрашивает он. – Потому что была уверена, что тогда у тебя перестанет пропадать сеть в лифтах?

Киваю.

– Ты поменяла-таки, да?

Снова киваю. Сеть все еще не ловит в лифтах, но об этом я молчу.

– Так вот, я был прав, – говорит Том. Звучит скорее устало, чем победоносно. – Я оператора не менял, и у меня есть две палочки, даже здесь.

– Ну поздравляю, – выдавливаю я из себя.

Том убирает телефон обратно в карман и отстраняется от меня. Сдерживаю стон из-за потери тепла.

– Пойдем. – Он потирает мои руки и кивает в противоположном направлении. – Мотель недалеко, в нормальном смысле, то есть минутах в двух, а не по твоей системе, то есть в получасе. Мы бы его уже видели, если бы не снег.

Киваю и начинаю стягивать перчатки.

– Не надо. Оставь. – Том тянется и забирает мою сумку с ноутбуком, забрасывая ее себе на плечо вместе со своей.

Затем он подбирает чемоданы и снова начинает идти. В этот раз медленнее, и я знаю, что это ради меня, а не из-за тяжелых сумок.

Впервые за долгое время позволяю себе признать правду.

Возможно, глупо было с моей стороны его упустить.

Как и обещал честный и неподкупный оператор Тома, мотель действительно оказывается в двух минутах от нас, и я поверить не могу, что думаю это, учитывая, как плохо мне было не так давно, но…

– Черт, – говорит Том, стоя рядом со мной. – Надо было оставаться в автобусе.

Ага. Том в точности озвучил мои мысли. Мотель выглядит… инфернально. В прямом смысле.

На карте он значился как Blue Shell Motel.

В реальности же большая часть лампочек на неоновой вывеске не работает, поэтому читаю: Blue hell Mote[24].

Выглядит он уж точно как «синяя адская соринка»: двухэтажное зднаньице, двери всех номеров выходят на улицу. Когда-то давно мотель, наверное, был покрашен в синий цвет, но сейчас фасад мрачновато-серенький. Двери тоже серые, но темнее, и в целом здание напоминает растерявший большую часть зубов череп.

А еще этой крыше не пережить метель без рождественского чуда.

– Эй. Помнишь, когда мы встретились? – спрашивает Том сквозь ветер, глядя на меня.

– Ты хочешь прямо сейчас повспоминать? – ворчу я, заставляя себя сквозь силу идти к двери. – У тебя что, мозги отмерзли?

– Просто хотел сказать, для протокола, Кэтрин, – говорит он, шагая рядом, – если бы я мог вернуться в прошлое и все изменить, я бы это сделал. Я уступил бы тебя тому мужику с жвачкой на ботинке.

– Уступил бы? – повторяю я. – И приданое мое ему бы досталось, дай мой папенька согласие? Знаешь, вот что я хочу сказать! Для протокола, Томас: это я тебя завоевала!

– Да? – Он даже не пытается скрыть скепсис в голосе. – То есть, когда ты приказала мне отыскать арахисовое масло, это ты меня так соблазнить пыталась? Не думаю. Первый шаг сделал я.

– И вот куда нас это все привело, – огрызаюсь я. Меня немного удивляет, как больно мне вдруг от этих воспоминаний. – Вообще, когда найдешь свою машину времени, дай мне знать. Я тоже хочу покататься. Я бы тоже кое-что сделала иначе.

– Например? – с сомнением спрашивает Том. Как будто только ему можно играть в «если бы да кабы».

– Давай не сейчас, – бормочу я. Мы наконец добрались до входной двери мотеля. Навес немного спасает от валящего стеной снега, но ему не сравниться с порывом тепла и звяканьем колокольчика, приветствующими нас, когда я толкаю шаткую дверь.

Колокольчик здесь старый. Я думала, такие встречаются только в романтических комедиях о маленьких городках. Он украшен веточкой остролиста, большим красным бантом и небольшой вывеской со словами Jingle All the Way, но я так рада, что больше не на улице, что не могу отыскать своего внутреннего Гринча.

Мне всегда казалось, что функция дверного колокольчика – оповещать людей, что в помещение кто-то зашел. Очевидно, местному администратору об этом сказать забыли, потому что он не отрывается от видео, которое смотрит на своем телефоне.

– Здравствуйте, – говорит Том работнику. Мы подходим к стойке. Его голос напрочь лишен очарования, раньше я его таким не слышала. Видимо, чтобы доконать Тома, хватает всего-навсего одной бывшей жены, одной метели, пропущенного рейса, прыжка с поезда, разбившегося автобуса и синей адской соринки.

Приму к сведению.

Администратор все еще не реагирует. Мы с Томом озадаченно переглядываемся.

Я тянусь и одним пальцем нажимаю на старомодный звонок на стойке.

Срабатывает. Администратор все еще не отрывается от телефона, но шарит справа от себя и снимает с крючка ключ.

Он опускает его на стойку.

– Сто баксов за номер.

– Ага, только нам нужно две штуки, – говорю я, указывая на ключ. – Потому что мне хватило ума развестись с этим парнем.

– На самом деле, – говорит Том, – это я с ней развелся.

Паренек за стойкой пожимает плечами.

– Остался только один номер.

Да ни за что!

Пихаю Тома локтем под ребра.

– Сделай что-нибудь. Денег ему дай, не знаю!

– Я пытаюсь, – огрызается Том, доставая бумажник. – Сто баксов за номер.

– Нет же, – фыркаю я. – Я имела в виду, как делают крутые парни. Дай ему двадцатку!

Администратор впервые проявляет заинтересованность и отрывается от телефона.

Том вздыхает.

– Если я дам вам двадцатку, у вас волшебным образом появится еще один номер?

– Все заняты, кроме одного, – тощий парнишка кивает в сторону ключа, – но от двадцатки не откажусь!

Том кладет на стойку несколько банкнот.

– Вот пять двадцаток. За комнату.

Администратор разочарован, но не удивлен.

– Хорошо.

Я никогда не останавливалась в отелях, в которых не просили бы кредитную карточку в качестве залога, и пытаюсь не думать о том, в каком состоянии будет наш номер, если здесь такое не предусмотрено. А еще я старательно не думаю о том, как мы будем ночевать.

Если там две кровати – хорошо.

Но если кровать одна, Том будет спать в ванне.

Том тянется за ключом, но администратор с необычайной ловкостью выхватывает его у Тома из-под носа.

– Попрошу вас повесить на него брелок. – Парнишка тянется к бумажному стаканчику и выплевывает в него подсолнечное семечко.

– Извините. Что, – говорит Том. Не спрашивает.

– Политика мотеля. У нас только один ключ. Мы не хотим, чтобы его потеряли.

Том делает глубокий вдох.

– Как тебя зовут, сынок?

– Сынок? – Я сдерживаю смех. – Полегче, дедуля!

– Дин, – отвечает парнишка, заправляя за ухо прядь сальных светлых волос.

– Послушай, Дин. У меня есть идея для управляющего. Почему бы мотелю не повесить на ключи свои собственные брелоки? Большие, брендовые. Быть может, синие ракушки?

Администратор выглядит оскорбленным этой идеей.

– Да это ж безвкусица!

– Безвкусица, – соглашаюсь я и чинно киваю.

Том оглядывается на меня и рычит.

– Мы хотим, чтобы постояльцы чувствовали себя как дома, – важно и искренне объясняет Дин, что совсем не вяжется с тем, что он с нами даже не поздоровался.

– Он хочет, чтобы ты был как дома, – повторяю я, пихая Тома. Все это меня немного радует, несмотря на то, что я замерзла, промокла и у меня абсолютно все болит. – Просто повесь брелок.

– Слушай. Я не потеряю ключ, – говорит Том и снова тянется за ним. – А если потеряю – возмещу стоимость. Черт, даже вдвойне!

Дин очаровательно упрям, потому что снова не дает Тому схватить ключ.

– Если у вас нет своего брелока, можете приобрести новый в нашей сувенирной лавке.

Мы с Томом оглядываемся. Эта комнатка с трудом вмещает стойку администрации, нас и перекошенную елку. На этом, собственно, все.

– В… сувенирной лавке? – спрашиваю я.

Дин указывает на вращающуюся стойку, стоящую на конторке. Она настолько маленькая, а еще пустая, что до этого я ее не замечала, несмотря на яркую бумажку с надписью «Сувениры».

– А! – широко улыбаюсь я. – Вот она где.

Ассортимент сувенирной лавки синей адской соринки составляет нечто, когда-то бывшее спиннером, парочка шариковых ручек, одинокая пачка жвачки и – эврика! – брелоки!

– Что же выбрать? – задумчиво говорю я и тянусь к фетровому огурчику с пластиковыми глазками. – О-о-о, какая прелесть! А эта штука должна выглядеть как зубной протез?

Дин наклоняется вперед.

– Может, это протез и есть. Некоторые путают сувенирную лавку и бюро находок.

В последний момент успеваю отдернуть руку.

– Ага. Я ничего здесь покупать не буду, – резко заявляет Том.

Ой-ей. Мне знаком этот тон! Сейчас Том рогом упрется. Ладно, я достаточно уже повеселилась – пора закругляться.

У нас за спиной жизнерадостно звякает колокольчик, и Дин поднимается, чтобы взглянуть на новоприбывших.

– Подождите минутку, пожалуйста!

– Ах, значит, с ними ты здороваешься, – вздыхает Том.

– Том, просто купи огурчик, – говорю я. – Ну сколько он может стоить? Сколько за это чудо, Дин?

– Четырнадцать.

– Четырнадцать долларов? – Голос Тома подскакивает на целую октаву.

– Нет, Том, конечно же, рублей. Четырнадцать рублей. Естественно, долларов!

Дин кивает.

– И налог.

– Да вы издеваетесь! – восклицает Том. Он начинает закипать. – Это не только неэтично, это плохо для бизнеса! Обязательно расскажи Бюро Бредового Бизнеса[25] о своем фетровом огурчике, им понравится!

Открываю было рот, но Том останавливает меня рукой.

– Не смей.

Скрепя сердце отказываюсь от возможности неприлично пошутить.

– Сэр, если вы не хотите платить за брелок, то и номер вам, наверное, не нужен. Я уверен, эта милая пара…

– О, да бога ради! – Том запускает руку в карман.

– Эй, только без глупостей. – Дин пятится назад. – Тихо, спокойно. Покажите свои руки.

Том недоумевает.

– Что? Я что, заложников беру?

– А откуда я знаю, что вы не за пистолетом полезли?

– Не за пистолетом, – рявкает Том. – А за чертовым брелоком!

Он достает брелок и качает им перед Дином.

Тихонько ахаю, когда разглядываю, что именно он держит в руке. Это пара синих игральных костей. Я узнаю их, потому что у меня есть такие же, только красные, и мои лежат в коробке с памятными вещами у меня в квартире.

– Ты их сохранил, – мягко говорю я.

– Не надумывай, – отвечает Том, раздраженно цепляя игральные кости к ключу. – Просто брелок крепкий, вот и все.

– Ничего подобного, – возражаю я, хотя и знаю, что не в том положении, чтобы спорить. – Наш брак и то был крепче, чем этот брелок, а ты помнишь, чем он закончился. Тот огурчик будет понадежнее, чем этот брелок. Он ведь сломался еще до того, как мы выехали из отеля, и ты ныл, пока я его тебе не склеила.

– Какой отель? – спрашивает Дин.

Женщина у нас за спиной издает нетерпеливый звук.

– Никакой, – огрызается Том. – Думай лучше о своем оте-мотеле… Нет, даже не так. Об этой постройке.

– «Беллаждио», – отвечаю Дину. Тома мы оба игнорируем. – В Вегасе. Мы там поженились.

– Но теперь вы в разводе, – говорит Дин.

– Да, в разводе. Поэтому очень любопытно, что он все еще носит с собой этот брелок, – объясняю я, широко улыбаясь.

Том цепляет меня под руку и тащит к двери.

– Спасибо большое, Дин. Иметь с тобой дело – сущее удовольствие.

– Не благодарите! – абсолютно искренне говорит Дин, маша нам рукой.

– Признайся честно. Ты спишь с этим брелоком под подушкой? – радостно спрашиваю я.

– С каким брелоком? – Том запихивает брелок себе в карман. – Нет никакого брелока. Может, тебя лихорадит? Пойди-ка сделай снежного дьявола на улице, подостынь и не появляйся в номере, пока не будешь готова забыть про всю эту историю с брелоком.

Руки Тома снова заняты нашим багажом, поэтому я придерживаю дверь, пока он вытаскивает чемоданы обратно в метель.

Я уже собираюсь за ним последовать, когда слышу, как Дин радостно приветствует парочку, стоявшую за нами.

– Вы как раз вовремя, осталось всего несколько номеров!

Резко к нему поворачиваюсь.

– Несколько? Ты же говорил, что только один?

Он пожимает плечами и подмигивает мне.

– Ну что я могу сказать? Я немного романтик.

Том нетерпеливо заглядывает в дверь.

– Ты идешь или что?

Мне хочется ответить: «Или что».

Хочется сказать ему, что у Дина есть еще один номер. Что нам повезло, и если мы доплатим четырнадцать долларов за фетровый огурчик, то нам не придется спать в одной комнате.

Вместо этого я просто киваю.

– Да. Иду.

– Ой, ну тут прямо очень хорошо. – Голос Кэтрин насквозь пронизан сарказмом. Она медленно обходит наш номер. – Просторно. Современно. Совсем не холодно! И что же мне напоминает этот запах?.. Ах да. Автобус!

Меня хватает только на неразборчивое ворчание ей в ответ. Сваливаю наши вещи в кучу посреди комнаты.

– Как думаешь, как называется этот цвет? – спрашивает Кэтрин, тянется к стене рукой в перчатке, но потом передумывает. – «Грязный подгузник»?

– Точно что-то грязное, – отвечаю я, осторожно раздвигая страшненькие занавески в цветочек, пока не нахожу на окне древний термостат. Включаю обогреватель на максимум. Подношу к нему обледеневшие руки, надеясь на хотя бы толику тепла, но получаю только отдающий плесенью сквознячок.

– Знаешь, о чем я всегда задумываюсь в таких местечках? – Кажется, Кэтрин в замечательном расположении духа.

– А ты разве так часто бываешь в таких местечках, чтобы говорить «всегда»? – спрашиваю я, снимая мокрую куртку, потому что от нее только холоднее.

Она не обращает внимания на мой риторический вопрос.

– Я всегда задумываюсь: была ли краска такого отвратительного цвета, когда ее только нанесли на стены, или это стандарты в дизайне интерьера так изменились за последние сто лет? Возьмем, к примеру, этот ковер…

– Нет уж, – говорю я, целенаправленно не опуская взгляд. – Я предпочту о нем не думать.

Но Кэтрин не останавливается, как обычно, когда вдруг находит какую-нибудь тему интересной, и продолжает вещать:

– Как думаешь, они подумали: «Давайте-ка выберем самое отвратительное сочетание коричневого и зеленого, которое сможем найти», или коричневые с зеленым ковры тогда были на пике моды?

– Ладно, я присоединюсь. – Поворачиваюсь к ней, положив руки на бедра. – Третий вариант. Ковер изначально был просто коричневый, а зеленое на нем потом само выросло. Или наоборот. Сначала он был зеленым, а коричневые участки на самом деле…

– Хорошо, хорошо, поняла я! – Кэтрин машет руками, чтобы я остановился. – Лучше об этом не задумываться.

– Спасибо, – устало говорю я и падаю на край кровати. Одной из двух. Каким бы мерзким это место ни было, это очко в его пользу.

Теперь мне хотя бы не придется думать, как ввернуть в мой рассказ Лоло деталь об одной кровати. Лоло, конечно, мне доверяет и в целом человек рассудительный, но даже у нее есть предел.

Хотя я все равно не стал бы делить с Кэтрин постель. Из-за… множества причин. Я переночевал бы в сомнительном кресле в углу. Или на полу. Даже в сугробе, там все равно было бы теплее, чем с Кейтс.

Хмурюсь от этой мысли. Она кажется условным рефлексом, почти что оправданием. Если бы я подумал о Кэтрин еще вчера, то не раздумывая назвал бы ее холодной.

Но после нескольких часов, снова проведенных в ее хаотичной компании, я вынужден признать: Кэтрин можно называть по-разному, но никак не холодной. За ее маской скрывается смешная, верная и сложная женщина.

Она все еще общается с моей семьей.

Теперь, когда шок от этой новости и раздражение от того, что родные от меня это скрывали, немного стихли, я… озадачен. Кэтрин всегда ладила с моими близкими, но, наверное, мне просто всегда казалось, что она чувствовала это своим долгом. Тот факт, что она поддерживала с ними контакт даже после развода, не очень вяжется с образом невозможной, бесчувственной женщины, который я поддерживал в воспоминаниях.

– Кажется, я все поняла, – задумчиво говорит Кэтрин, пытаясь снять мокрое пальто. – Тут вопрос не в том, какой декор смотрелся бы лучше, а в том, что лучше маскировало бы кровавые пятна и черную плесень.

Вздыхаю.

– Мы же решили больше об этом не думать и не говорить?

– Точно. – Она открывает хлипкую дверцу шкафа, чтобы повесить пальто, но не обнаруживает ни одной вешалки. – Но признай. В ультрафиолетовом свете мы бы столько всего здесь увидели!

Смотрю на экран телефона и молчу. Там череда сообщений от Ло, все более и более обеспокоенных тем, что я не отвечаю. А еще мои родные тоже забеспокоились.

Мама уверена, что меня похитили; брат хочет, чтобы я знал: мама тянула до девяти вечера, прежде чем позвала всех к столу есть болоньезе без меня. Кайла спрашивает, не нужно ли мне с кем-нибудь поговорить. Мередит считает, что я прикончил Кэтрин, и вызвалась помочь спрятать тело.

А папа – вы только поглядите, он и правда умеет писать сообщения, – интересуется, нужны ли мне деньги на адвоката.

– Все в порядке? – спрашивает Кэтрин, рассматривая меня.

Поднимаю глаза.

– Я пропустил болоньезе.

Когда говорю это вслух, звучит по-детски. И хотя Кэтрин могла бы со спокойной совестью надо мной посмеяться, вместо этого она садится на кровать рядом со мной.

Между нами несколько дюймов расстояния. Но я все равно чувствую ее близость и, возможно, благодарен ей за это. Каким бы кошмарным ни был этот день, мне хотя бы не пришлось мучиться в одиночку.

– Меня так и тянет тебе сказать, что на следующий день все равно вкуснее. После того, как все вкусы смешаются в холодильнике, – тихо говорит она. – Но я знаю, что дело тут не в самом блюде, а в ощущениях. Мне жаль, что ты это пропустил.

– Спасибо. – Чуть наклоняюсь вперед и смотрю в пол. Так и есть. Коричневый с зеленым.

– Ну как, Лоло понравился вечер с пастой?

– Она вегетарианка.

– Эх. Я думала, она не ест мучное, – вздыхает Кэтрин.

Морщусь, потому что мучное Лоло тоже не ест. Должно быть, Кэтрин замечает мою реакцию, потому что она хоть и посмеивается, но снова меня не высмеивает.

– Как она ладит с твоими родными? Первая встреча – это… важно.

– Понятия не имею, Кэтрин. Меня с ними нет. – Немного жалею, что так на нее огрызаюсь, когда она, очевидно, пытается меня поддержать, но почему-то мне кажется жизненно важным не подпускать ее слишком близко.

Я слышу, как она сглатывает.

– Точно. – Она отрывисто кивает и начинает подниматься с кровати.

Черт.

– Подожди. – Я тянусь к ней, и моя ладонь сама собой опускается на ее колено. Мы замираем. Удивительно, как мне не хочется убирать руку. Как много времени уходит на то, чтобы отдернуть ее. – Извини, – говорю я. – От того, что я говорю вслух очевидные вещи, ситуация не исправится.

– Да, вряд ли это поможет. Но знаешь, что делает ситуацию лучше? – Она похлопывает по слишком мягкому матрасу. – Две кровати!

– Преуменьшение века, – отвечаю я. – Меня совсем не радовала перспектива ночевать в кресле.

– Я скорее представляла тебя свернувшимся в ванне, но я рада, что ты не думал всерьез, что мы будем спать на одной кровати. Мне все еще снятся кошмары о том, как ты меня лапаешь.

Не могу удержаться и усмехаюсь, глядя на нее.

– Помнится, тебе нравилось, когда я тебя лапал.

Она предупреждающе щурится, но молчит. Скорее всего, это к лучшему. На эту тему ностальгировать мне совсем не нужно.

Кэтрин встает и кивает в сторону ванной.

– Хочешь помыться первым?

– Нет. Душ весь твой. – Я откидываюсь на кровать и закрываю глаза. Матрас еще ужаснее, чем мне казалось, но меня это не волнует. Я слишком благодарен, что больше не мерзну и что этот день подходит к концу.

– Можешь не спешить, – сонно говорю я. – Как знать, может, если достаточно отмокнешь, у тебя характер станет помягче.

– Надейся дальше. – Она расстегивает чемодан. – Если мне очень повезет, душ смоет заодно и все воспоминания о нашем браке.

Начинаю улыбаться, но потом вспоминаю: она – враг. Когда мы были вместе, ее неиссякаемый запас колкостей меня восхищал, даже если некоторые из них кололи слишком больно. Мне неприятно осознавать, что это не изменилось. Неприятно в основном потому, что это вызывает во мне почти удушающее чувство вины. Ведь завтра вечером я буду делать предложение другой женщине.

Дожидаюсь, когда дверь ванной захлопнется, а потом заставляю себя вылезти из ямы в матрасе и принять сидячее положение. Мне нужно вернуть мысли на верный путь, снова сконцентрировать внимание на будущей жене. Хватаю сумку и опускаю на край постели.

Быстро оглядываюсь на дверь ванной, достаю коробочку с кольцом и открываю ее. Неужели я купил его только этим утром? Как странно: оно должно быть свежо в моей памяти, но выглядит сейчас каким-то чужим. И в то же время я помню в малейших деталях кольцо своей бабушки, украшавшее когда-то палец Кэтрин.

Наклоняю коробочку, и бриллиант ловит приглушенный свет настольной лампы. Его блеск должен меня подбодрить. Стать путеводной звездой на пути к моей возлюбленной, символом надежды на то, что будущий брак откажется лучше, чем тот, что я оставил позади.

Кольцо и правда мне подмигивает. Только выглядит это совсем не обнадеживающе, а скорее… как угроза?

Хмурюсь и смотрю на него пристальнее. Пытаюсь вообразить, что свет лампы – это огоньки на рождественской елке в доме родителей. Представляю кольцо у Лоло на пальце. Не выходит, поэтому представляю кое-что более конкретное: момент, когда я надену его ей на палец…

Дверь ванной распахивается, и из нее высовывается голова Кэтрин.

– Том?

– Что такое? – говорю я слишком громко, спешно закрывая коробочку.

Торопливо запихиваю ее поглубже в сумку и улыбаюсь улыбкой, которой, вероятно, позавидовал бы даже Джокер, потому что Кэтрин опасливо моргает.

– Ты в порядке? – спрашивает она. – Все еще расстроен из-за болоньезе?

– Да. Нет. Да. Все нормально. Что такое? – повторяю я.

Мой лепет заставляет ее смерить меня чуть встревоженным взглядом.

– Ты же знаешь, что я тебя знаю, да? Что я вижу, когда ты что-то хочешь сказать, но не можешь придумать как?

Отворачиваюсь.

– Ты же знаешь, что можешь что угодно мне рассказать? Я и так тебя ненавижу, ты ничем не рискуешь. – Кэтрин улыбается, и я знаю, что она ненавидит меня ничуть не больше, чем я – ее.

У нас просто… не получилось.

Так почему же я не могу ей прямо все сказать?

Слушай, Кэтрин. Кажется, я забыл упомянуть. Такие дела, я снова собираюсь жениться.

Слова не выходят. Потому что я не хочу ее ранить, но еще и потому, что я не хочу признавать, что мне под силу ее ранить. Если я признаюсь в этом, мне придется задуматься о том, что и она может меня ранить, что, вероятно, я так никогда и не…

Кэтрин делает шаг из ванной, и у меня вдруг пересыхает в горле. Она завернута в полотенце. Только в полотенце. В совсем небольшое полотенце.

– Эм. Ты что-то хотела?

– Да. Мне нужна помощь. – Гримаса, которой сопровождаются слова Кэтрин, дают мне понять, каких усилий они ей стоили.

– В душе? – спрашиваю я.

– Остынь, Дон Жуан. – Она поправляет полотенце, и я упорно смотрю в центр ее лба. – С бинтом. На спине. Кажется, там немножко месиво.

– Тебе всегда отлично удавались соблазнительные беседы, – говорю я, и дышать становится легче. Мы снова друг друга подкалываем. Так куда безопаснее.

– Ты весь день ко мне приставал, чтобы дала тебе взглянуть. Так ты хочешь или нет?

– Ну, раз ты так просишь… – бормочу я. – Куда ты дела бинты и прочие приблуды?

– В моем чемодане, справа, – показывает она. – Я бы сама достала, но учитывая, что это полотенце больше похоже на клочок банного коврика…

– Я достану. – Я подхожу к ее чемодану и принимаюсь в нем копаться. Одним пальцем цепляю очень большой и весьма неприличный предмет нижнего белья.

– Почему у тебя все белье бежевое?

– Знаешь, Том, возможно, это ранит твое самолюбие, но, учитывая сотрясение, и аварию, и бинты, и гнусного бывшего мужа, собиралась я не в самом сексапильном расположении духа. Когда наиграешься с трусиками, иди сюда.

– Боже. Не говори «трусики». И вообще, зачем тебе так много? – бормочу я. Наконец обнаруживаю искомый пакет, захороненный под толщей бежевого белья.

Захожу в ванную через оставленную приоткрытой дверь. Кэтрин стоит у зеркала, одной рукой придерживая полотенце, а второй шаря в волосах.

– По-моему шишка на голове стала больше.

– Может, потому что ты ее все время трогаешь? – Я подхожу и выворачиваю содержимое импровизированного набора первой помощи на столешницу, которая, к счастью, выглядит относительно чистой.

– Так. Что мы делаем?

– О-о-о. – Она ностальгически смотрит на меня через зеркало. – Ты то же самое спросил в нашу первую брачную ночь!

Встречаюсь взглядом с ее отражением.

– Я все помню иначе. Разговоров было куда меньше.

Это ее затыкает.

На мгновение.

– Ты как хочешь, сверху или снизу? – спрашивает Кэтрин.

Моргаю.

– Прошу прощения?

– Рана у меня прямо между лопаток. Я могу опустить полотенце и дать тебе полюбоваться передом, или поднять его, чтобы ты полюбовался задом.

Потираю лоб.

– И надо тебе быть такой…

– Очаровательной?

– Я хотел сказать «невыносимой».

– О. Да. Наверное. Так что ты выбираешь?

Опасливо гляжу на ее чуть прикрытую спину.

– Снизу. Наверное. Ты в… ну, сама знаешь…

Кэтрин поигрывает бровями.

– В трусиках? Да, в хлопковых и удобных, так что твоему целомудрию ничего не угрожает.

– Перевожу: в огромных и бежевых? Кстати, есть ли причина, по которой ты не могла меня позвать, пока не рассталась со штанами?

– Конечно же есть! Я хотела тебя соблазнить. Разве непонятно? Это все – часть моего коварного плана.

Не могу больше это терпеть. Стиснув зубы, хватаю полотенце и задираю его вверх. Присвистываю.

– Вау. И докуда они натягиваются? Тебе их что, бабушка завещала?

– Что ты, можешь не торопиться. Хорошенько все разгляди. Конечно, если ты не в состоянии, я уверена, Дин…

Отрываю первую полоску пластыря.

– Ай!

– Виноват, – говорю я.

– Не ври, – ворчит Кэтрин.

На самом деле я и правда чувствую себя виноватым, когда вижу, с чем мы имеем дело.

– Кейтс. Выглядит не очень.

– Может, потому что я пробежалась через вокзал, попала в аварию на автобусе, пилила через метель…

Осторожно снимаю пластыри и бинт и смотрю на рану. Я знал, что она приличного размера и ее пришлось зашивать, но слышать, как о ней говорит доктор, – это одно, а вот видеть своими глазами…

Меня немного мутит.

Это все из-за крови, убеждаю себя, и вовсе не потому, что я помню эту спину идеальной: сплошь гладкая кожа, упругие мышцы, воплощенное упрямство.

Кэтрин в кои-то веки молчит, только шипит тихонько, когда я ваткой наношу на рану немного антибактериальной мази.

– Прости, – тихо говорю я и принимаюсь чистить края раны. – Больно?

– Как ты догадался? – устало отвечает она.

Спустя восемь ватных шариков я делаю шаг назад и смотрю на результат своих действий.

– Ладно, кажется, все не так плохо, как было на первый взгляд. Рана все еще выглядит немного воспаленной, но все швы в порядке, и я не вижу признаков инфекции, которые мне описывали.

– Супер. Рождественское чудо. – Кэтрин стоит, наклонив голову вперед, и длинные волосы не дают мне разглядеть выражение ее лица.

– Ты как? – мягко спрашиваю я, проводя пальцем по красной полосе, оставленной на ее спине пластырем.

Сглатываю.

Я не должен здесь быть.

Делать это.

С ней.

Но прямо сейчас я хочу быть только здесь, делать только это, с ней одной.

Кэтрин медленно поднимает голову. В отражении ее широко раскрытых темных глаз читается вопрос. Когда мы наконец встречаемся взглядами, в нашем молчаливом диалоге нет едкости, царившей в последние несколько часов. И на крошечное мгновение мне кажется, что я снова в прошлом.

Что Кэтрин – моя жена и мой лучший друг. Вся моя жизнь.

Мы отворачиваемся друг от друга.

Кэтрин опускает глаза на часы и улыбается.

– Счастливого сочельника.

– Счастливого сочельника, – повторяю я и тянусь за очередным ватным шариком. Принимаюсь накладывать повязку, как мне показала доктор.

– Ты же знаешь, что нужно беречь спину от воды, да? Иначе придется снова все это делать.

Она бодренько отдает мне честь в ответ.

Закатываю глаза, но никто из нас не двигается.

– Том?

– Да? – Мой голос звучит грубо.

Она сглатывает.

– Как думаешь, он позвонит?

Мне требуется немного времени, чтобы понять, о чем она. Понимание служит метафорическим ведром холодной воды, в котором я так нуждался.

– Гарри, – ровным голосом произношу я имя ее начальника. Я думаю о ней. О нас. Она думает, станет ли партнером. И чего я ожидал?

Кэтрин кивает, и мое возмущение почти сразу стихает, когда я вижу, что ее глаза слишком уж блестят.

– Эй. Кейтс. – Я тянусь было, чтобы до нее дотронуться, но опускаю руку. – Что бы ни случилось, независимо от того, позвонит Гарри в это Рождество или в следующее. Он тобой гордится. Твой папа, я хочу сказать.

Кэтрин резко поднимает голову. Ее удивленный взгляд встречается с моим в отражении.

Смотрю ей в глаза и говорю то, что должен был сказать много лет назад, то, что ей необходимо услышать, даже если она этого не хочет.

– Но еще я знаю… твой папа ставил твое счастье превыше всего. Он не хотел бы, чтобы ты жертвовала всем в погоне за его мечтой.

Во взгляде Кэтрин мелькает уязвимость, тотчас сменяющаяся вспышкой гнева. Ее любимый защитный механизм.

– А кто сказал, что я чем-то пожертвовала?

– Ага, – мой голос становится немного резче, потому что я защищаюсь так же, – потому что наш брак ничего не значил.

– Наш брак что-то значил, – говорит она с таким чувством в голосе, что теперь моя очередь удивляться. – Конечно же, он что-то значил. Просто, видимо, мы упустили ту часть брачных клятв, где я должна была выбирать между тобой и моим отцом.

Я замираю и прекращаю неловкие попытки заклеить ее рану.

– Что? По-твоему, так все произошло?

Кэтрин приподнимает обнаженное плечо.

– Не пожимай мне тут плечами. – Я огибаю ее, заставляя смотреть мне в лицо прямо, а не через отражение. – Объясни.

Кэтрин сглатывает.

– Не знаю, может, это мелодраматично, но… ты знал, чего я хотела, когда мы начали встречаться. Ты знал, как важно для меня было стать партнером, знал, почему это важно. Ты знал, что этого хотел папа и что я ему обещала. Мне казалось, ты понимал. Что ты меня поддерживал. Я любила тебя за это. А ты просто взял и… ушел.

– Я все понимал, Кейтс, и, черт возьми, я боролся, – защищаюсь я, потому что альтернатива – это угроза невыносимой боли. – Я не то чтобы просто ни с того ни с сего ушел из дома.

– По ощущениям именно так все и было, – тихо говорит она. – В один момент я пытаюсь балансировать между требовательной работой и требовательным мужем. В другой – ты говоришь, что больше так не можешь, и я… весь мой мир пошатнулся. Жена из меня была так себе, знаю. Но я старалась. Мне казалось, мы старались. Я думала, парочки так и поступают – выясняют, что значит быть в браке. Вместе.

Провожу рукой по лицу и, вероятно впервые, пытаюсь взглянуть на гибель нашей семейной жизни ее глазами. Я знал, что мы не сходились во мнениях, но, узнав ее версию произошедшего, я понимаю, насколько мы были далеки друг от друга.

Черт, да мы как будто были в параллельных реальностях.

В тот год, помнится, она была скорее как призрак, а не настоящая жена. Бывала в офисе чаще, чем дома. Переносила свидания раз за разом, обещала, что в другое время у нее точно получится, и нарушала эти обещания. Все было по ее расписанию, от секса до отпусков, и я готов поклясться, что даже тогда она думала только о работе. Иногда, когда мы вместе завтракали за нашим крошечным столом, я не был уверен, замечает ли она меня вообще.

Поэтому развод казался мне пускай не легким решением, но логичным уж точно. Было не похоже, что ее волнует, рядом я или нет.

Я хотел, чтобы ее это волновало.

Но глядя на нее сейчас, зная, как она об этом думала, я понимаю…

Ее это волновало. Еще как волновало.

– Почему же ты тогда ничего не сказала, черт возьми, – говорю я, не в силах скрыть разочарование в голосе.

Кэтрин крепче хватается за полотенце и переминается с ноги на ногу. Ей неприятен этот разговор.

Я ожидаю, что она съерничает и вытолкнет меня из ванной, но она меня удивляет и отвечает всего-навсего легкой иронией.

– Что я должна была сказать? – вздыхает она. – Эй, Том, к слову, пожалуйста, не разводись со мной?

– Да!

Кэтрин качает головой.

– Никому не хочется быть замужем за человеком, который не хочет оставаться вместе.

Конечно, я хотел оставаться вместе.

– Когда я сказал тебе, что хочу развестись… Кейтс, я не знал, услышала ли ты меня. Ты даже не оторвалась тогда от телефона.

– Потому что я не могла! Я не знала как… Поверить не могла…

Кэтрин делает резкий вдох и смотрит в потолок с выражением ярости на лице. С удивлением замечаю слезы у нее на глазах.

Автоматически тянусь, чтобы утешить ее, но в последний момент опускаю руку. Одно дело прикасаться к ней, когда перевязываю рану. Если я прикоснусь к ней, чтобы утешить, то окажусь слишком близко к черте, которую не должен пересекать.

Она берет себя в руки и спокойно на меня смотрит.

– Это ничего не изменило бы. Ты тогда уже все решил.

Мне хочется ей возразить, но она говорит искренне, поэтому я заставляю себя поступить так же.

– Нет, – тихо признаю я, – не изменило бы, наверное. Даже если не считать наших проблем с общением, мы по-разному представляли себе, как должен выглядеть брак.

Она кивает, и я вижу, как возвращается Кэтрин Неприступная. Не знаю, что это во мне вызывает: облегчение или разочарование.

– Да. Вот именно. Чужая душа – потемки, что было – то прошло, и дальше в том же духе. – Она выгибает бровь. – Так ты собираешься смотреть, как я моюсь, или тебе достаточно было поглазеть на мою задницу?

Подношу ладонь к уху.

– Спасибо тебе, Том, что помог мне с неприятной раной у меня на спине.

– Лоло знает, сколько внимания ты к себе требуешь? – Кэтрин отмахивается от меня рукой.

Лоло. Вот напоминание, почему мне нужно уйти наконец из этой ванной, подальше от Кэтрин. Закончить, что бы это ни было.

Не успеваю выйти из комнаты, как дверь захлопывается почти что у меня перед носом. Слышу, как щелкает замок, и закатываю глаза.

– Это немного перебор, тебе не кажется? Или ты думаешь, что я не удержусь и вломлюсь поглядеть еще на твои старушечьи трусы?

– Меня больше волнует, что ты можешь вломиться поглядеть на меня без старушечьих трусов, – доносится до меня.

Прежде чем я успеваю ответить, Кэтрин включает воду. Подхожу обратно к сумке и снова достаю кольцо. Не раскрываю коробочку, просто сажусь и смотрю на нее, пытаясь сосредоточиться на кольце и на своих отношениях с Лоло.

Только разговор с Кэтрин никак не идет у меня из головы.

Мне было не все равно! Конечно, мне было не все равно!

Закрываю глаза. Если бы… если бы я знал все это. Если бы она что-то сделала по-другому. Если бы я поступил иначе…

Раскрываю коробочку и смотрю на идеальный бриллиант.

Снова ее захлопываю. Вместе с навязчивой мыслью, что это не то кольцо.

Не для той женщины.

Оказывается, то, что после сотрясения целые сутки нельзя спать, – это миф. Так больше никто не делает. Современная медицина говорит, что все «зависит от обстоятельств».

Из-за того, что я потеряла сознание, мне нельзя было спать до обычного времени, когда я ложусь, а потом просто кто-нибудь должен был периодически будить меня ночью.

И хоть последняя часть меня совсем не радует, особенно потому, что из-за необходимости не давать мне спать наше приключение и началось, но я все равно ждала этого момента весь день.

Час назад я с ног валилась от усталости.

Но что произошло, когда я наконец легла в постель? Сна у меня ни в одном глазу.

Матрас здесь неровный. Простыни жесткие. Одеяло… лучше не думать об одеяле. К тому же я обычно сплю на спине, а с моей раной это невозможно.

Осторожно переворачиваюсь на другой бок и заставляю себя закрыть глаза. Только чтобы сразу их распахнуть.

Я забыла свои каппы.

Я никогда не забываю про свою стоматологическую смирительную рубашку, хотя сегодня это, наверное, простительно. И мне почти удается себя простить, но я вдруг понимаю…

Каппы абсолютно не привлекательны.

Открываю глаза и скольжу взглядом по кровати Тома. По кровати, на которой он будет спать. Всего в нескольких футах от меня. После душа. Который уже затянулся минут на двадцать, потому что Том все еще любит мыться подолгу. Душ для него всегда был скорее марафоном, чем спринтом.

Не думай об этом, не думай об этом…

Не-а. Поздно. Я об этом думаю. О голом Томе. В душе.

Интересно, он все еще спит нагишом? Надеюсь, что нет. Очень надеюсь, что нет.

Мои непривлекательные каппы нужны мне, как никогда раньше.

Заставляю себя вылезти из кровати и тащусь к своему чемодану, который Том водрузил на шаткую подставку для багажа, пока я была в душе. Копаюсь, пока не нахожу фиолетовый футляр. Вставляю верхнюю и нижнюю пластины себе в рот.

Разворачиваюсь. Стресс после тяжелого дня, позднее время и обезболивающие, которые я только что приняла, по-хорошему, должны меня вырубить. Я должна двигаться к постели прямой наводкой.

Вместо этого смотрю на кровать Тома. Там лежит его сумка. Сумка, которую он странно оглаживал весь день, когда думал, что я не вижу.

Мне не стоит этого делать. Совсем не стоит.

Я все равно делаю.

Подхожу к сумке, быстро оглядываюсь на все еще запертую дверь ванной, за которой продолжается его бесконечный душ, и расстегиваю пряжку.

Кое-что о Томе я узнала почти сразу: он совсем не может сохранять спокойствие, когда пытается что-то скрывать. Во всем мире не найдется такого же болезненно неловкого и очевидного индивидуума, как Том в тот год, когда он пытался спланировать вечеринку-сюрприз на мой день рождения.

А еще он каждый год разыгрывал целый спектакль вокруг того, что у него совсем нет времени покупать мне подарок или что-то планировать. Это означало, разумеется, что он задумал что-нибудь чрезмерно вычурное в обоих случаях.

Чем больше он хочет что-то спрятать, тем очевиднее это становится. Видимо, за прошедшие после нашего расставания несколько лет это совсем не изменилось, потому что он весь день вел себя с этой сумкой как клоун.

Что бы там ни лежало, Том не хочет, чтобы я об этом знала. Если подумать, я делаю ему одолжение – он наконец сможет расслабиться и не притворяться. Да он благодарить меня должен…

Ладно, ладно. Дело не в Томе.

Дело во мне. И в том, что я практически сгораю от любопытства.

Открываю сумку. Внутри обычный набор. Ноутбук. Органайзер, в котором у него аккуратно сложены все провода. Книжка о каком-то очень значимом бейсбольном сезоне. Скукотища.

Старый выпуск «Нью-Йоркера». Качаю головой. Том всегда читал «Нью-Йоркер» с отставанием.

Айпад, скорее всего, разряженный, потому что Тому нравится сама концепция айпада, но он им никогда не пользуется.

И…

Маленькая бирюзовая коробочка, которую я узнала бы где угодно. Из магазина, мимо которого я хожу каждый день. Того самого, где сегодня играла жуткая версия Silver Bells.

Но появившийся у меня в животе узел никак не связан с песней. Не нравится мне этот узел. Совсем не нравится.

«Пожалуйста, пусть это будут серьги, – молю я любое божество, которое меня слышит. – Или еще лучше: запонки для отца…»

Открываю коробочку и осознаю, что затаила дыхание, только когда воздух со свистом покидает мои легкие.

Не серьги. Не запонки.

Кольцо. Помолвочное.

Оно… что сказать, оно красивое.

И огромное.

Видимо, в этот раз Том решил не мелочиться.

Выбрал бриллиант побольше.

Ах да, и эмоционально грамотную жену заодно!

Закусываю губу и достаю кольцо из футляра, чтобы рассмотреть как следует. Оно и правда прекрасно. Не сказать, чтобы я разбиралась в бриллиантах, но, глядя на этот, уверенно могу заявить: он сверкает, он здоровенный и наверняка дорогой.

И все же…

Мое кольцо мне нравилось больше. То есть больше не мое. Но когда оно было моим, я любила небольшой камень и замысловатую оправу – такие были популярны во времена прапрабабушки Тома.

Возвращать кольцо было больно, хотя я и понимала, что так будет правильнее всего. В конце концов, это фамильная реликвия Уолшей, она должна оставаться в семье, а не на пальце женщины, из этой семьи выкинутой.

И все равно то кольцо что-то для меня значило, было не просто символом бракосочетания. Оно напоминало мне, что я не одна. Его сдержанный блеск скрашивал долгие вечера на работе, потому что я знала: дома меня кто-то ждет.

То кольцо напоминало мне, что у меня есть партнер и что наше партнерство куда более значимо, чем мое имя на двери юридической фирмы.

Как бы больно мне ни было возвращать то кольцо, иногда я ловлю себя на мысли, что, оставь я его, мне было бы еще больнее. Что оно служило бы напоминанием о том, что дома меня теперь ждет только пустота. О том, что у меня больше нет партнера.

Поэтому я вернула кольцо, и я знаю, что Том его получил, потому что его мать подтвердила: оно лежит в семейном сейфе.

Хмурюсь. Так почему же он не дарит Лоло то кольцо? Это традиция Уолшей: старший сын всегда дарит его своей избраннице. Лоло вне всяких сомнений таковой и является, потому что в моих руках сейчас абсолютно точно помолвочное кольцо.

Только почему оно новенькое? Почему он не выбрал то кольцо?

Хотя честно скажу: мне от этого легче, несмотря на все вопросы.

Да, мне больно осознавать, что у Тома и Лоло все куда серьезнее, чем я позволяла себе представить, но было бы куда мучительнее знать, что она получит то самое кольцо.

Потому что оно все еще кажется моим.

Он все еще кажется моим.

Сглатываю, пораженная тем, насколько сильно это внезапное чувство собственничества. Испытывала ли я его вчера? До того как Том снова ворвался в мою жизнь, возмутительно и всепоглощающе, как умеет только он один?

До того, как я вспомнила, насколько он выводит меня из себя.

И до того, как пережитое напомнило мне, насколько мы хороши вместе.

Несмотря на все наши проблемы, когда он рядом, во мне что-то с треском вспыхивает. Я как будто пробуждаюсь от спячки.

Черт возьми. Я скучаю по Тому.

И иногда я была готова поклясться, что ему меня тоже не хватало. Господи, да он все еще носит с собой этот дурацкий брелок! Это должно что-то значить, так ведь?

Но брелок – это просто сувенир. Воспоминание.

Знаете, что я скажу по поводу кольца, на которое сейчас смотрю? Оно уж точно будет посерьезнее, чем какой-то сувенир, а женщина, которой оно предназначено, со временем вытеснит все воспоминания обо мне из его памяти.

Слышу скрип крана в душевой, когда Том выключает воду, и от внезапно опустившейся тишины дергаюсь так сильно, что роняю кольцо.

– Черт, – бормочу я, когда оно падает на отвратительный ковер. Поднимаю кольцо, сдуваю с него пылинки, возвращаю в коробочку и запихиваю все это обратно в сумку Тома.

Спешно застегиваю ее, ныряю в постель и сразу же разражаюсь сквозь зубы чередой непечатных выражений из-за боли, обжигающей рану на спине.

И мое сердце заодно.

Все еще сжимаю челюсти, когда Том открывает дверь ванной.

– Кэтрин. Ты не спишь? – шепчет он.

Ничего не отвечаю. Я боюсь слов, которые могут вырваться.

Слышу, как он шуршит простынями.

– Я должен будить тебя каждые несколько часов. Так доктор прописала. Вспомни об этом, пожалуйста, когда соберешься меня прикончить.

Снова молчу. Знаю, это трусость – притворяться, что спишь, чтобы избежать неприятного разговора. Но иначе Том узнает, что я вот-вот расплачусь.

Я не могу этого допустить. Никогда не могла.

Поднимаю воротник, чтобы хоть немного укрыться от ледяного ветра, и делаю то, что умею лучше всего: исподлобья гляжу на бывшую жену.

Сейчас утро. Пять минут назад мы вполне уютно сидели в голубом «Форде Фиеста».

Теперь мы стоим на обочине. Снова.

– Объясни-ка еще раз, – говорю я. – Что с тобой не так?

– Со мной как раз все в порядке, – отвечает Кэтрин, – чего нельзя было сказать о машине. И о водителе.

– Да, но он вез нас в аэропорт.

Она смотрит на меня, наклонив голову.

– И чего ты так разворчался? Сегодня сочельник, я придумала, как доставить тебя домой до обеда, и метель стихла. Ты разве не должен, не знаю, гимны распевать или что-то в этом роде?

Я совсем не в настроении петь гимны. Я хочу спать. Ночью мне этого сделать не удалось, потому что каждый час я просыпался и проверял, не преставилась ли еще Кэтрин. И каждый час мне приходилось уворачиваться от ударов по яйцам.

В пять утра, когда она попала-таки по цели, я был готов лично ее прикончить.

– Между прочим, это и в твоих интересах было, – говорил Кэтрин, выуживая из сумки телефон. – Выбраться из той машины, я хочу сказать.

– И как же ты пришла к такому выводу? – недоверчиво спрашиваю я.

– Том, я говорю это без капли преувеличения: тот водитель был серийным убийцей.

Гляжу в небо.

– Господи, порази меня на месте. Или еще лучше: порази ее вместе со всеми бреднями.

– Меня по-разному можно называть, конечно, но я не сумасшедшая. Ты заметил, что водитель ни слова нам не сказал за все время, что мы были в машине? Я сказала: «Здравствуйте, вы Эд?», и что он ответил? Ничего! К тому же машина была подозрительно чистой.

– Знаешь что, Кейтс? После нашего номера чистота меня совсем не огорчала!

Ее не переубедить. Разумеется.

– Да, но что насчет запаха? В салоне пахло отбеливателем и антисептиком! Веский повод для беспокойства, Томас. И что это за машина такая, в которой нет ремней безопасности? А? Как ты это объяснишь?

Потираю лоб.

– Можешь меня поправить, но разве мне не пришлось будить тебя всю ночь из-за сотрясения, которое ты получила, потому что не была пристегнута?

Кэтрин шмыгает носом и касается шишки на голове.

– Да. И поэтому я как никто другой разбираюсь в этом вопросе.

– Что я вижу… неужели скромность? – Я кладу руку на сердце. – Но теперь я не понимаю, мы здесь стоим, потому что водитель – маньяк или потому, что у него в машине не было ремней? И вообще, разве отсутствие ремней не позволяет его жертвам сбежать без особых усилий?

Понятия не имею, зачем вообще обо всем этом с ней разговариваю. И тем более не знаю, почему беседа мне почти что нравится. Но что тут поделаешь.

Кэтрин ненадолго задумывается.

– Может, он не хочет, чтобы жертвы использовали ремни против него. Знаешь, как удавку?

Она иллюстрирует свои слова жестом, и я пристально на нее гляжу.

– Может, маньяк здесь ты.

– О! И еще одно! – Она поднимает палец. – Он включил блокировку от детей, чтобы мы не смогли выбраться. И выключил, только когда я пригрозила, что позвоню федералам.

– К слову об этом. Почему федералам? Почему не копам, как все нормальные люди?

– Потому что серийные убийцы в юрисдикции ФБР. Серьезно, Том, – Кэтрин разочарованно качает головой, – как можно такого не знать?

– Откуда, скажи на милость, я должен был такое узнать?!

Она отмахивается.

– Успокойся. Ты заводишься.

– Да ты что! С чего бы это?

Кэтрин окидывает широким жестом окружающий нас пейзаж.

– Просто умолкни и наслаждайся атмосферой зимней сказки в стиле Нормана Роквелла, в которую мы попали, пока я ищу новую машину. На этот раз – с ремнями безопасности.

Киваю в сторону заброшенного и, судя по всему, недостроенного здания, напротив которого мы стоим.

– Что-то не припоминаю такого у Нормана Роквелла.

– Амбар, Том. Смотри на амбар.

Неохотно смотрю, куда она показывает. Немного успокаиваюсь. Блестящий красный амбар с венком на двери, на крыше – идеальная шапка пушистого снега. Зрелище настолько похожее на рождественские фильмы от «Холлмарк», что я ничуть не удивился бы, проскачи сейчас мимо северный олень.

Весьма неплохо для нашего приключения – последнего приключения.

Озадаченно хмурюсь. Почему-то от мысли, что наша история подходит к концу, я не испытываю того облегчения, которое должен.

Мой телефон гудит.

– Лоло? – спрашивает Кэтрин, не поднимая глаз.

Гляжу на экран.

– Ага.

– Можешь ответить, если хочешь.

– Да ты что, правда? Мне не нужно твое разрешение, чтобы ответить на звонок своей девушки, спасибо большое.

Опускаю телефон обратно в карман. Кэтрин смотрит на меня.

– Правда, лучше ответь, – говорит она.

– Романтические советы? Ты серьезно? К тому же я утром отправил Ло сообщение. Сказал, что мы задерживаемся.

Вещей, о которых я Ло не сказал, куда больше. Например, что мы с Кэтрин делили номер в отеле. И ванную. И что полотенца были прямо-таки крошечными. И что ее нижнее белье по цвету где-то между светлым серо-коричневым и кофе с молоком. А еще оно страшненькое.

Но при этом я все еще думаю о ней в этом полотенце. И в белье.

– Ну и придурок, – бормочет Кэтрин.

Пытаюсь согреть руки дыханием и внимательно на нее смотрю. В словах нет ничего необычного для Кэтрин, но ее тон звучит немного не так.

На самом деле, если подумать, с ней что-то не так с тех самых пор, как мы проснулись. Она колючая, как всегда, но колючки как будто притупились.

– Как твоя голова? – спрашиваю я.

– Нормально. Немного побаливает, но мне бывало хуже от текилы.

– А спина? – Рана выглядела немного лучше, когда я утром менял повязку, но, уверен, она все еще чертовски болит.

Кэтрин бросает в мою сторону нетерпеливый взгляд.

– Если хочешь знать, чувствую ли я себя, как будто попала вчера в аварию – даже в две, – то ответ: «Да». Доволен? Закончил с допросом?

– Еще нет, – говорю я, складывая руки на груди. – С тобой что-то не так. Это из-за рейса? Его что, снова отменили?

Кэтрин забронировала нам билеты на кукурузник из местного аэропорта до Гэри, штат Индиана. Не сравнить, конечно, с моим вчерашним билетом первого класса прямиком в аэропорт О’Хара, но после всего случившегося я рад и этому.

– Нет, рейс все еще по расписанию, – отвечает Кэтрин, не отрываясь от телефона.

Теперь я еще больше уверен, что с ней что-то не так. Мне кажется, что передо мной отражение Кэтрин, а не она настоящая. Она от меня отдалилась.

– О. Так бы сразу. – Ее пальцы порхают по экрану. – Нашла машину. Ты все-таки успеешь к родителям домой до обеда.

– Мы успеем к родителям домой до обеда, – поправляю я.

– Не-а. – Кэтрин возвращает телефон в сумку. – Я буду на самолете до Бостона. Рейс из О’Хара, можешь обзавидоваться.

Озадаченно на нее смотрю.

– Постой. Что? Это что, одно из последствий твоего сотрясения? Ты бредишь.

Этим я заслуживаю легкую улыбку.

– Не-а. Я серьезна, как инфаркт.

– На кой черт тебе Бостон? Тебе же нужно, чтобы кто-то был рядом еще двадцать четыре часа как минимум, чтобы следить за раной на спине.

Кэтрин похлопывает меня по плечу, насмешливо и прохладно. Меня это беспокоит.

– Ты теперь вольная птица, Уолш, – говорит она. – Айрин снова пригласила меня к себе на праздники, и я подумала и согласилась. К тому же ее дочь – медсестра, так что у нее куда больше опыта в этом деле, чем у тебя. Не подумай, я благодарна тебе за попытку! Всегда хотела выглядеть как мумия.

Ну, это уже куда больше похоже на Кэтрин. Я должен чувствовать облегчение, но вместо этого мне как-то… пусто?

– То есть ты просто… уходишь? – спрашиваю я. – И все?

– Что, бесит, что я украла твой трюк?

Сглатываю. Прямо по больному.

– Ладно тебе, – тихо говорю я. – Так нечестно.

Чувствую себя… уязвленным. Мне ведь казалось, что мы с ней сдвинулись с мертвой точки. Не знаю, правда, куда. И вообще, вместе мы никуда не дошли бы. Но я думал, мы хотя бы стали понимать друг друга. Возможно, даже сделали шаг навстречу к тому, чтобы простить друг друга, а не просто попрощаться и забыть обо всем.

Хотя чем больше времени я с ней провожу, тем больше убеждаюсь, что так ее и не забыл. Не по-настоящему.

– И где наш «Убер» черти носят? – Кэтрин прикрывает глаза от яркого света и щурится на дорогу. Очевидно, она намеренно не смотрит в мою сторону, и мне это наконец надоедает.

– Эй, Кейтс. Поговори со мной.

– О чем?

– О том, что у тебя на уме! На сердце! Мне казалось, мы… Ну, ты поняла.

– Нет, не поняла. Что тебе казалось, Том? – Она поворачивается ко мне лицом, но в ее взгляде все еще холод. – Что мы парочка бывших, которые с трудом друг друга терпят? Отлично подмечено.

Качаю головой.

– Ты отдаляешься. Почему?

Вместо ответа она указывает куда-то вдаль.

– Неотложные обстоятельства требуют, чтобы я отправилась на стройку и узнала, насколько омерзителен вон тот биотуалет. Если приедет наш «Убер», не дай машине уехать без меня.

– Ничего не обещаю, – бормочу я в ответ.

Кэтрин начинает нелегкий путь к биотуалету, периодически размахивая руками, чтобы не поскользнуться, пока уходит от меня.

Возвращаюсь к дороге. Я раздражен. Из-за нее. Из-за себя. Из-за ситуации. Больше всего меня озадачивает, почему я так на нее злюсь. Еще вчера я был бы счастлив оставить Айрин с ней разбираться.

Только вот вчера я еще не знал, что причинил Кэтрин боль. И что мне ее не хватало.

Если бы ни у меня, ни у нее никого не было, или даже будь мы оба счастливы в браке, была бы вероятность, пускай очень маленькая, что в будущем мы могли бы стать кем-то вроде друзей.

Но только что обручившийся мужчина не может поддерживать связь с одинокой и привлекательной бывшей женой…

Привлекательной? С каких это пор я снова так думаю о Кэтрин?

Достаю телефон из кармана и перезваниваю Лоло. Она отвечает после первого гудка.

– Привет, наконец-то! Счастливого сочельника!

– Счастливого сочельника. Как у вас там дела?

– Хорошо. Чудесно. Станут еще лучше, когда ты приедешь. – Она делает паузу. – Пожалуйста, скажи, что приедешь.

– Разумеется, я уже в пути. Непогода стихла, мы уже нашли рейс. Я должен успеть до ужина.

– Я? – переспрашивает Лоло. – Не «мы»?

– Ага, – с притворной радостью отвечаю я. – Планы изменились. Кэтрин собирается в Бостон.

– О, замечательно! – Я не слышал Лоло настолько счастливой с самого начала этого кошмара. – Там ее перехватят родственники?

Перехватят?

Заминаюсь.

– Нет. Никаких родственников. Просто… она нашла выход из ситуации.

– В любом случае это прекрасно, – восторженно говорит Ло. – Теперь мы сможем как следует отпраздновать Рождество, как планировали.

– Точно. – В моем голосе больше нет эмоций. – Я складываю с себя полномочия доброго самаритянина. – Слышу глухой стук, оборачиваюсь и наблюдаю, как Кэтрин вылезает из биотуалета. – Мне пора. Позвоню, как только приземлюсь.

– Люблю тебя!

– Я тебя тоже люблю, – машинально отвечаю я и вешаю трубку. Кладу телефон в сумку, а не в карман, как обычно, чтобы не слышать шквала сообщений, который на меня непременно обрушится, когда моя родня начнет просыпаться.

Кэтрин пробирается обратно ко мне через сугробы.

– Том! Смотри!

Она указывает на дорогу, и я вижу, что к нам неспешно подъезжает черный седан.

Кэтрин зачем-то принимается размахивать руками, как ненормальная, пока машина не останавливается рядом с нами. Сквозь затонированные окна я не могу разглядеть лицо водителя и просто надеюсь, что Кэтрин не сочтет маньяком и его, но она без лишних слов хватает свой чемодан и идет к багажнику. Следую за ней.

Мы встаем за машиной, но багажник так и не открывается.

– Эм, – говорит Кэтрин. – Алло?

– Может, это его первый день на работе? – тихо спрашиваю я.

– Алло! – кричит Кэтрин. Отнюдь не тихо.

Багажник открывается, и Кэтрин тотчас наклоняется и пристально его исследует.

– Что ищешь? – интересуюсь я.

– Мешки для трупов. Отбеливатель.

– Господи, только не снова. – Я хватаю наши чемоданы и кладу их в багажник, пока она не придумала еще какой-нибудь повод торчать на морозе, когда можно сесть в теплую машину.

Становится пасмурно, и с неба уже начинают падать первые снежинки. Если надвигается очередная метель, я твердо намерен ее обогнать.

– А если бы это было желтое такси, водитель бы вышел и помог нам, – говорит Кэтрин, закидывая сумку на чемоданы.

– Будь это желтое такси, нам пришлось бы искать для тебя шлем, – отвечаю я, захлопывая дверцу.

Как только я это делаю, колеса машины со скрипом прокручиваются, кроша лед, и она уносится прочь по дороге. Без нас.

Мы оба настолько шокированы, что некоторое время просто молчим. Кэтрин первой приходит в себя.

– Эй! Дятел! Ты пассажиров забыл!

Она бросается было вслед за машиной, но чуть не распластывается на снегу. Хватаю ее под руку и не даю ей упасть.

– Кэтрин, – мой голос звучит спокойно, но сам я от спокойствия далек, – пожалуйста, скажи мне, что ты сверилась с приложением и посмотрела на номера машины?

Вопрос риторический, потому что я готов поспорить на весь мой багаж, что ни с чем она не сверялась. Хотя постойте-ка. У меня нет багажа.

Кэтрин делает долгий глубокий вдох.

– Так. Все в порядке. Все будет хорошо. Дороги все еще в наледи, далеко он не уедет. Позвони в полицию, расскажи, что случилось.

Теперь глубокий и долгий вдох делаю уже я.

– У меня нет телефона, Кэтрин. И бумажника. И то и другое лежало в моей сумке.

И обручальное кольцо тоже.

Об этом я сейчас не могу думать.

– Дай мне свой телефон. Я позвоню. Ты просто разорешься.

Она не двигается.

– Кэтрин. Не говори мне…

– Телефон был в моей сумке.

– Тогда какого черта ты положила ее в багажник!

– Я пыталась тебе доказать! – кричит она в ответ. – Что могу продержаться без телефона!

Я…

У меня нет сил с этим разбираться. Так что я игнорирую ее слова.

Смотрю в небо.

– Черт. Насколько же это в твоем стиле.

– И что же, по-твоему, в моем стиле? Класть чемоданы в багажник незнакомой машины? – Ее плечи опускаются, и она вздрагивает. – Ты не поверишь, раньше со мной такого не случалось!

– Я не об этом, – поворачиваюсь я к ней, – что бы ни случилось, ты думаешь только о себе. Ты ни на секунду не задумываешься, как твои действия могут сказаться на окружающих. Думаешь только о том, что ты хочешь делать, о том, что ты хочешь доказать. О своей карьере. О своих целях. О своих планах.

– Ты серьезно хочешь сейчас поговорить о планах? Напомни-ка, Том, куда мы направлялись? Ах да, в Чикаго! Уж поверь, в мои праздничные планы это уже давно не входит. Что-то я запамятовала, зачем нам в Чикаго?

Скрещиваю руки на груди.

– Потому что там живет моя семья и сейчас Рождество. Я не собираюсь перед тобой оправдываться за то, что хочу провести праздники с близкими!

– О, но мы ведь не из-за этого так спешим добраться туда до Рождества, а, Том? – Ее голос тих, взгляд спокоен.

Сейчас самый подходящий момент, чтобы рассказать ей правду.

Момент, которым я не пользуюсь.

На каком-то этапе становится до боли очевидно, что нам остается только идти пешком.

Нас хватает на пять минут.

Может быть, на десять.

Я начинаю сбавлять шаг.

Снегоуборочная машина, которая проезжала здесь раньше, судя по всему, решила, что с нее хватит, потому что сугробы на дороге перед нами высотой где-то мне по колено. Хотя я послушала Тома и надела не свои любимые туфли, а сапожки на шпильках. Но сапожки у меня замшевые, и ноги в них отчаянно замерзли.

Том тоже молчаливо замедляется, пока мы наконец не останавливаемся. Без единого самодовольного комментария он берет меня за руку и ведет к обочине.

Начался снегопад, только не как вчерашний, а совсем другой: легкий и красивый. Конечно, его очарование тает с каждой секундой. Но я не могу об этом думать. Или о том, насколько безнадежно наше положение.

Вместо этого я делаю глубокий вдох и неловко устраиваюсь на отбойнике. Металл ледяной, я чувствую это даже сквозь плотную ткань черных брюк, но так у меня хотя бы ноги не в сугробе.

Том садится рядом. Не могу заставить себя на него посмотреть.

Наша ситуация… незавидная.

И во всем виновата я.

Даже если в ближайшие несколько минут мимо проедет машина, за рулем которой окажется добрый самаритянин, у нас при себе ничего, кроме одежды. Мы лишились даже перчаток: я убрала те, которые одолжила у Тома, в сумку, пока копалась в телефоне, потому что сенсорный экран на них не реагировал.

Обнимаю себя руками и нарушаю молчание.

– Вряд ли мы с тобой однажды будем вспоминать этот день с улыбкой, как думаешь?

Я жалею, что спросила, сразу, как только слова срываются с моих губ.

Даже если когда-нибудь в далеком будущем мы все-таки вспомним об этом и улыбнемся, мы с Томом не будем улыбаться вместе.

Скорее всего, он будет рассказывать своим миленьким внукам о том, как через холод и преграды шел делать предложение бабушке, а я… я буду одна.

Вместо того чтобы ответить на мой дурацкий вопрос, Том окидывает меня взглядом.

– Я думал, ты сильнее огорчишься, что потеряла телефон.

– Я в отчаянии. По мне не скажешь, но это потому, что у меня лицо замерзло. – Я пытаюсь улыбнуться. Выходит с трудом. – Выгляжу сейчас, наверное, как на фото неудачных пластических операций в «Странице семь», а?

– «Шесть», – говорит он, с улыбкой опуская глаза, – «Странице шесть»[26]. И даже не считая обледенелого лица, та Кэтрин, которую я знаю, места бы себе не находила от ужаса, расстанься она со своей главной драгоценностью. Ты этого не делаешь. Почему?

Он прав. Меня это бесит, но я не могу отрицать, что раньше с ума бы сошла, лишившись телефона даже на пять минут. Я знаю, человек не может измениться всего за один день, но за последние двадцать четыре часа что-то во мне точно сдвинулось.

Телефон больше не кажется мне самой ценной вещью.

Том не отстает.

– И ты не беспокоишься, что пропустишь тот самый звонок от Гарри?

Открываю было рот, чтобы по привычке сказать ему: «Конечно же, я до смерти боюсь пропустить звонок, которого ждала всю свою взрослую жизнь».

Но если честно, я и не думала, что из-за потерянного телефона пропущу звонок от Гарри, пока Том мне об этом не напомнил.

От этой мысли чувствую себя неуверенно и потерянно. Кто же такая Кэтрин Тейт, эсквайр, стремящаяся к статусу партнера?

Что она такое? Чего она хочет?

Боюсь, мне известен ответ на последний вопрос. И тот факт, что сам вопрос сформулирован неверно: важно, скорее, кого она хочет.

Так кого я хочу?

Я знаю кого. А еще знаю, что он мне не достанется.

Я упустила свой шанс быть с Томом. Это я всегда понимала. Но до вчерашнего дня и представить не могла, насколько мне хочется попробовать снова. Получить второй шанс.

Подношу замерзшие ладони ко рту и дышу на них, пытаясь хоть немного согреться. Не удивлюсь, если ко всему прочему Том сейчас примется меня отчитывать за то, что потеряла его перчатки.

Вместо этого он соскальзывает с отбойника и становится прямо передо мной. Не говоря ни слова, тянется к моим рукам, сжимает их своими, такими большими и отчего-то кажущимися значительно теплее.

Том принимается растирать мои ладони, и, хотя мы не встречаемся с ним взглядами – он смотрит только на наши руки, – есть в этом какая-то удивительная близость. И доброта, которой я, возможно, не заслуживаю.

– Ты меня ненавидишь, – тихо говорю я, – за то, что я потеряла наши сумки.

– Да. И нет.

– Да – ненавидишь? Но не из-за сумок? – спрашиваю я, всматриваясь в его лицо.

Его глаза встречаются с моими. Том подмигивает и, прежде чем я успеваю осознать, как это действует на мои внутренности, снова опускает взгляд на наши руки.

Я знаю, что это значит, и поэтому больше ничего не говорю. Он меня не ненавидит. Просто считает, что должен бы.

Я с ним в этом согласна, поэтому все-таки заговариваю.

– Мы можем опоздать на самолет.

Том кивает и подносит мои руки к своим губам. Дует на них теплом. Если подмигивание меня потрясло, то легкое прикосновение его губ к моим пальцам меня окончательно выбивает из колеи.

– Скорее всего. Но это не то чтобы неожиданность, так ведь? С чего бы у нас вдруг все пошло как по маслу?

Внимательно на него смотрю.

– Почему ты еще не сходишь с ума?

– О, не волнуйся, – чуть улыбается он, – я твердо уверен, что мы сгинем в снегах и твоя задница навеки примерзнет к отбойнику вместе со страшными трусами. Было бы символично, не думаешь? Если бы мы с тобой все равно оказались похоронены рядом.

Я знаю, он пытается превратить все в шутку, чтобы поднять мне настроение. Еще вчера я бы ему позволила. Но тогда я еще не знала о кольце.

– Том. Почему ты так спокоен? – мягко спрашиваю я. – В багажнике была твоя сумка.

Он удивленно приоткрывает рот, и я вижу, как он сглатывает. Знаю, Том понимает, что я имела в виду.

В багажнике было твое кольцо. Для Лоло.

Он закрывает глаза.

– Как давно ты об этом знаешь?

– Всего с прошлой ночи. Пока ты был в душе, мне стало любопытно. Я нашла кольцо.

Его глаза снова открываются, и я вижу в них целый калейдоскоп эмоций, ни одну из которых не могу распознать.

Он все еще держит мои руки. Я медленно освобождаю их и засовываю в карманы. Их относительное тепло не идет ни в какое сравнение с ладонями Тома.

– Можно я кое-что спрошу?

Некоторое время он настороженно молчит.

– Хорошо.

– Почему не кольцо Эвелин?

Том вздыхает, затем скрещивает руки, засовывая ладони себе под мышки. Он опускает голову, уставившись на свои ботинки.

– Забудь, – быстро говорю я. – Это не мое дело…

Я не хочу знать.

– Это казалось неправильным, – говорит он, постукивая носком по опоре отбойника.

– Правда? – мягко спрашиваю я. – Потому что мне всегда казалось, что это семейная традиция. Что это для тебя вроде как важно.

Том выдыхает.

– Ага. Точно. К слову о семейных традициях, есть кое-что…

Я слышу звук хрустящего под шинами снега и не даю Тому закончить, несколько раз хлопая его по плечу от радости.

– Замолкни бога ради, пока ты нас не сглазил. Нам наконец-то повезло, Том! Это машина!

На самолет мы, конечно, опоздали.

И, скажем так, этот аэропорт явно не предусматривает богатства выбора рейсов. Есть подозрение, что, появись на взлетно-посадочной полосе аэропорта имени Юджина Террьена перекати-поле, это уже считалось бы пробкой.

И знаете что? У меня уже нет сил удивляться такому повороту событий.

Зато Кэтрин не только удивлена, но еще и негодует. Жертвой ее негодования становится пожилая сотрудница аэропорта.

– Нет, вы не понимаете, – объясняет Кэтрин милой, хотя и сбитой с толку старушке, – нам необходимо добраться до Чикаго. Это вопрос жизни и смерти!

Женщина широко распахивает глаза и встревоженно на меня смотрит. Качаю головой, чтобы ее успокоить. Ничего подобного.

Она немного расслабляется и смотрит на Кэтрин с терпеливой улыбкой, заслуживающей уважения.

– Я знаю, что это нелегко, дорогая. Да еще и в канун Рождества. Но у нас всего один рейс до Чикаго в день, и самолет вылетел полчаса назад.

Кэтрин ударяет кулаком по стойке.

– Неприемлемо!

– Так, – говорю я, дотрагиваясь до плеча Кэтрин. – Давай не будем вымещать гнев на, – мой взгляд опускается на бейджик с именем, – Джун.

– Джун даже не пытается найти выход из ситуации, – отвечает Кэтрин, мятежно скалясь.

– Чего ты от нее хочешь? – спрашиваю я. – Чтобы она организовала нам воздушный шар?

– Да! Вот это я называю решением проблем! – Она поворачивается к Джун. – У вас есть воздушный шар?

– Кэтрин, – я стараюсь сохранять спокойствие, – держи себя в руках.

– Но мы были так близки, – говорит она. Ее голос звучит так же отчаянно и разочарованно, как я себя чувствую.

Но так ли близки мы были? У нас нет с собой ни паспортов, ни водительских прав, ни кредиток. Даже если бы мы успели вовремя, на самолет бы нас, скорее всего, не пустили.

Кэтрин потирает лоб, а на заднем фоне Нэт Кинг Коул поет о том, как приедет домой на Рождество. Да он просто издевается.

Джун не остается равнодушной к нашей печальной истории: она наклоняется через стойку с добрым выражением лица и пододвигает в нашу сторону вазочку с мятными леденцами.

– Послушайте, милые. Знаю, нелегко быть вдали от дома на Рождество, но вы хотя бы вместе. Это уже что-то!

– На самом деле это не так, – отзывается Кэтрин, не прекращая тереть лоб. Не столько из-за сотрясения, сколько в усталом смирении. – Уже давно.

Ну вот, опять. Снова это тянущее чувство в груди, которое слишком часто беспокоит меня в последние двадцать четыре часа.

– Эй, – тихо говорю я Кэтрин, – слушай. Мы что-нибудь придумаем.

– Например, Том? – Она резко оборачивается. Ее глаза пылают яростью и чем-то еще. – Что мы придумаем? Если ты не заметил, в этом сарайчике туговато с вариантами!

Молча прошу прощения у Джун, но она только отмахивается.

– Праздники – это стресс. Знаете, меня ждут сын и невестка. Если вам некуда идти, уверена, они найдут для вас место за столом…

– Спасибо за предложение, – спешу сказать я, пока в Кэтрин не проснулся Гринч, – но мы не хотим навязываться на семейный ужин. Если вам пора идти, мы полностью понимаем.

Кэтрин что-то ворчит, но, к счастью, ничего не говорит.

– Ну, мне и правда пора. Надо забежать домой за моими знаменитыми сырными шариками. – Она надевает пальто, хватает огромную пуансеттию и хмурится: – Точно не хотите со мной?

– Точно. Но спасибо!

Она качает головой.

– Ну, как хотите. Аэропорт открыт двадцать четыре часа. Есть автоматы с едой и охранник, на случай если вам что-то понадобится.

– Нам кое-что и правда нужно. Самолет…

Зажимаю Кэтрин рот ладонью и улыбаюсь Джун.

– Вы нам очень помогли. – Кэтрин кусает меня за палец, и я еще сильнее прижимаю ладонь к ее лицу. – Счастливого Рождества!

– И вам счастливого Рождества, милые. Сейчас, наверное, все кажется безнадежным, но поверьте мне: лучше всего запоминается то, что идет не по плану!

«И не поспоришь ведь», – думаю я, косо глядя на Кэтрин.

– Эй, Джун? – окликает ее Кэтрин. – Можно мы воспользуемся телефоном?

– Конечно! Только не забудьте включить потом автоответчик. Это большая синяя кнопка.

– Как скажете. Счастливого Рождества, – говорит Кэтрин.

Чуть толкаю ее плечом.

– Ты только погляди, Скрудж! Растешь над собой и преисполняешься рождественским духом!

– Ага, еще немного, и стану миссис Клаус, – бурчит она, поднимая телефон на стойку.

– Кому ты звонишь?

– Никому. – Кэтрин протягивает мне трубку. – А вот ты сейчас позвонишь Лоло.

Я чуть дергаюсь и пытаюсь понять, что обо мне говорит тот факт, что моя бывшая жена подумала о том, чтобы позвонить моей девушке, а я – нет.

Но я все равно медлю.

Кэтрин издает нетерпеливый звук, хватает мое запястье и вручает мне трубку.

– Соберись, Уолш.

Глубоко вздыхаю и набираю номер.

Лоло отвечает только после третьего гудка.

– Алло? – осторожно говорит она, вероятно, ожидая услышать спам или плохие новости, учитывая, что это незнакомый номер. Ну, второго у меня предостаточно.

– Привет, Ло. Это я.

– Том? Откуда ты звонишь?

– Из аэропорта. В каком-то смысле, – поправляюсь я, окинув взглядом крошечное помещение.

– У тебя что, сел телефон?

– Я его… потерял.

– Потерял, – повторяет она ровным тоном. – Дай угадаю. А еще твой рейс снова отменили.

Я ничего не отвечаю. Мне не приходится.

– Том, вся эта история…

– Знаю. Поверь мне. Я знаю. – Я опускаю голову и закрываю глаза.

– Я терпела, – говорит она тоном, который я от нее нечасто слышу. Мне кажется, она использует его с детьми в своем классе. – Я проявляла понимание. Но после всего, что случилось, тебе не кажется, что вселенная пытается кое-что нам сказать?

Нет, конечно. Даже если и пытается, то только то, что мы с тобой со всем справимся!

Но ободряющие слова застревают у меня в горле.

Потому что, сказать по правде, я и сам кое о чем задумывался.

Например, о том, почему меня совсем не волновало, что последние несколько часов я провел без телефона и возможности связаться с женщиной, которую я вроде как люблю. Или о том, почему я не так уж и расстроился, что мы опоздали на единственный самолет.

Или – и это беспокоит меня больше всего – о том, почему я так спокойно отнесся к потере кольца.

– Том. – Кэтрин тычет меня в плечо. – Ты в облаках витаешь, – громким шепотом говорит она.

– Это Кэтрин? – чуть резче обычного спрашивает Лоло.

– Да, – устало отвечаю я.

Она вздыхает.

– Видишь, Том? Об этом я и говорю. Как я могу верить…

Кэтрин протягивает руку.

– Дай мне телефон.

Отмахиваюсь от нее.

– Нет уж, спасибо.

– Ладно. – Она опускает руку. Я должен бы заподозрить неладное, учитывая, как быстро она согласилась. Как только я оборачиваюсь, Кэтрин резким движением выхватывает у меня трубку.

– Привет, Лоло? Так, для начала я должна спросить. Это твое настоящее имя?

Боже правый. Пытаюсь отобрать у нее телефон, но Кэтрин поразительно ловко уворачивается для женщины, побывавшей в двух авариях за последние сутки.

– Ладно, не важно. В общем, это Кэтрин. Возможно, тебе я известна как Та-Что-Была-До-Тебя.

– Верни. Мне. Телефон, – говорю я, чеканя каждое слово.

Кэтрин меня игнорирует.

– Слушай, Ло… Ты ведь не против, если я буду называть тебя Ло? Чисто по-женски? Я тебя понимаю. Я даже представить не могу, насколько это неприятно. Хотя знаешь что? Могу на самом деле. Потому что была замужем за Томом, и хотя ты наверняка не хочешь об этом сейчас вспоминать, в данном случае это совсем не плохо. Потому что я знаю, какой из Тома партнер, и знаешь что, Лоло? Он из хороших.

Тянусь было снова за телефоном, но замираю, услышав ее слова. Мое сердце бьется чуть чаще, чем обычно, когда Кэтрин ко мне поворачивается.

– Хотя нет, – говорит она, и ее тон смягчается вместе с выражением ее лица. – Том из отличных. Ты не поверишь, через какой кошмар он прошел, только чтобы приехать к тебе. Будет глупо упустить его.

Кэтрин резко от меня отворачивается.

– Не совершай моих ошибок.

Она понижает голос, но я все равно ее слышу. Не знаю, что я испытываю по этому поводу.

– Нет, абсолютно точно нет, – продолжает она в ответ на реплику Лоло. – Я была настоящей леди и держала руки при себе. Ага, и он тоже. Будь у нас резиновые перчатки, мы бы их ни за что не снимали, как и наушники с шумоподавлением, если бы у нас и такое было. А уж будь у меня пистолет…

– Ладно, хватит уже, – говорю я, но Кэтрин снова уворачивается, растягивая провод почти до максимума. Теперь она стоит ко мне лицом.

– Если ты бросишь его, Ло, я очень рассержусь, потому что он ждал тебя очень, очень долго. Ты же видела таблицу, да? Ту, где он отмечает все то, что должен успеть, пока не сыграл в ящик? Как дурачок – хотя да, наверное, это «мило». В общем, вот что я хочу сказать: ты идеально вписываешься в его таблицу и как никто подходишь для всех его планов. Он этого хочет, Лоло. Он хочет тебя.

Мы с Кэтрин глядим друг на друга, и на мучительную долю секунды я вижу в ее глазах все ее чувства. Боюсь, мои собственные так же очевидны.

Кэтрин отворачивается.

– Так что, Ло… Пойди надень рождественский свитер, я знаю, Нэнси тебе его подарила, напеки имбирных пряников и испачкай нос в муке или сделай еще что-нибудь умилительное. Потому что даю тебе слово. Я верну Тома домой, к тебе.

Она вешает трубку, не говоря больше ни слова, и нажимает на кнопку, предположительно – чтобы вернуть автоответчик из уважения к просьбе Джун.

Когда Кэтрин поворачивается, нежных эмоций и след простыл. Вместо них на ее лице читается безумная целеустремленность.

– Извини, что не дала тебе попрощаться, – говорит она, отмахиваясь без всяких сожалений. – Ты всегда жутко затягиваешь с этим, а у нас на такую ерундистику нет времени.

– Правда? – скептически интересуюсь я. – Потому что мне кажется, что уж времени-то у нас как раз предостаточно. Спасибо, конечно, что обнадежила Лоло, но… пора признаться, Кейтс. Мы старались, как могли, но у нас не выйдет добраться к моим родителям в канун Рождества.

Сделать предложение в канун Рождества тоже не выйдет.

Кэтрин кладет руку мне на плечо и смотрит мне в глаза. Успокаивающе. Уютно. Тепло. Правильно. Потом она немного меня трясет, как тренер, подбадривающий игрока.

– Том. Ты хочешь снова жениться?

Киваю, глядя в ее карие глаза.

– Да.

– Отлично. – Кэтрин ободряюще сжимает мое плечо. – Тогда давай отвезем тебя домой!

– Знаешь… я не ожидал, что все так обернется, – шепчу я Кэтрин на ухо.

Кэтрин наклоняется ко мне.

– Да ты что, – шепчет она в ответ, – а все остальное, что с нами случилось, ты, значит, ожидал?

– Справедливо.

Бросаю взгляд по левую руку от себя, где водитель-дальнобойщик, выполняющий сейчас роль нашего шофера, откусывает здоровый кусок от своего огромного сэндвича. Я с содроганием наблюдаю, как скользкий от майонеза кусочек салата выскальзывает из булки и приземляется на его фланелевую рубашку.

Горби – да, это его настоящее имя – опускает взгляд на предательский салат. Этого достаточно, чтобы фура ощутимо вильнула в сторону и проехалась по шумовой полосе у обочины, сотрясая всю кабину. Горби, впрочем, не мелочится и резко выворачивает руль, отчего я врезаюсь в Кэтрин. Она «застолбила» себе место у окна спустя несколько секунд после того, как нашла нам «клевую тачку». Ее слова, не мои.

– Вот же ж бляха-муха, – озадаченно бормочет Горби, подбирает кусочек салата, отправляет его себе в рот и бросает в нашу сторону извиняющийся взгляд: – Простите за мой французский.

Ага. Проблема же явно только в этом.

– Ладушки. – Горби доедает сэндвич и облизывает пальцы. – Теперь главное блюдо. Время бургера!

– Как вам ваш сэндвич-аперитив? – вежливо спрашивает Кэтрин.

– В самый раз! Мясная лавка, которая всегда с тобой, – я это так называю.

Горби передает мне холодный бургер из заначки в подстаканнике, который я неохотно разворачиваю и вкладываю в его «руку для бургера», как мне было велено еще до того, как мы покинули аэропорт.

– То что надо, – одобрительно говорит Горби, – легко и просто. Я о тебе позабочусь, Большой Карл.

– Большой Карл? – не могу я сдержать вопрос. Надеюсь, это он не обо мне.

Горби поднимает бургер.

– Я даю имена всем своим харчам. Из уважения к животному, которое отдало свою жизнь.

Кэтрин поджимает губы и кивает, как будто это само собой разумеется.

Горби рыгает.

Я упоминал, что сижу посередине?

Но все равно попутка – это попутка, какой бы странной она ни была.

Понятия не имею, откуда Кэтрин достала номер компании дальнемагистральных перевозок. И как она уговорила диспетчера отправить водителя в аэропорт и подобрать автостопщиков. Или как ей вообще пришло в голову, что фуры – это вариант, на самом деле. Хотя если подумать, то, учитывая события последних суток, скорее всего, других вариантов у нас буквально не осталось.

Я благодарен, хотя и не в восторге.

– Горби, вы и правда не представляете, насколько мы благодарны вам, что согласились подвезти нас до Чикаго. – Я принимаю из рук водителя полусъеденный бургер, пока тот возится с системой навигации.

– Да не за что, – говорит он, жуя. – Твоя благоверная вовремя поймала моего диспетчера. А мне не сложно смотаться до аэропорта.

Кэтрин вздыхает, но не поправляет водителя. Такое молчание совсем не в ее стиле, и я оборачиваюсь было к ней, но она глядит в окно, и все ее мысли и чувства от меня скрыты. Хотя я никогда не уверен, правильно ли их считываю, – даже когда она смотрит мне в глаза.

На заметное брюшко Горби приземляется еще один кусочек салата.

– Ядрен батон, я ж ее только из химчистки забрал! – Его крупные пальцы удивительно ловко подбирают салат с рубашки. – Хотя, конечно, уж лучше я, чем Ребекка.

Я так озадачен новостью, что Горби сдает рубашки в химчистку, что отвечаю только спустя несколько секунд.

– Ребекка?

– Разве я не говорил? Это Ребекка, – объясняет он, отпуская руль и похлопывая по приборной панели. Его рука задерживается там дольше, чем хотелось бы, и я изо всех сил сдерживаю желание схватиться за руль. – Я каждое из ее восемнадцати колес люблю как родное, – вздыхает он. – Мы с ней через такое прошли! Через огонь и воду. Что там, через огнище! И водищу, и…

– И медные трубищи? – спрашивает Кэтрин.

Я бросаю в ее сторону предостерегающий взгляд, потому что совсем не хочу, чтобы она оскорбила наш последний способ добраться до Чикаго. Впрочем, Горби либо не замечает сарказма, либо ему все равно.

– Так точно, мэм! – Горби снова кусает бургер и мельком глядит на свою рубашку. Убедившись, что она чиста, он жует и продолжает: – Мы с Бекки вместе уже восемь прекрасных лет. Скоро проедем миллионную милю… Вот ведь, а? Надо будет придумать, как мы это отметим. А вы как? Долго были вместе?

– Меньше, чем миллион миль, да, Том? – говорит Кэтрин, хлопая ресницами.

– Да, – подыгрываю я. Смотрю на Горби, но не в сторону Кэтрин. – Она у меня не Ребекка.

– Пожалуйста, скажи мне, что не сравнил меня сейчас с машиной, – говорит Кэтрин.

– Да что ты! – восклицает Горби, оскорбленный самой мыслью. – Моя Ребекка – большая фура!

Поворачиваюсь к Кэтрин.

– Она большая фура, а ты большая…

Я замолкаю и улыбаюсь, когда она щурится на меня.

– Так что случилось? – спрашивает Горби. – Почему вам оказалось не по пути?

Он выглядит почти огорченным нашим неудавшимся романом, хотя огорчение немного ослабевает, когда Горби откусывает здоровенный кусок бургера.

– Потому как, честно скажу, – продолжает он, раз уж мы отмалчиваемся, – вы вдвоем… Между вами… как же это сказать?

– Враждебность? Неприязнь? Взаимная ненависть? – подсказывает Кэтрин.

– Энергия! – заявляет Горби. – Вот что я хотел сказать. Или синергия? Искры между вами, в общем. Знаете?

Знаю. Еще как знаю.

– Искры – не всегда хорошо, – тихо возражаю я.

– Тут я с тобой согласна, – говорит Кэтрин. – Без присмотра искры могут… – Она изображает руками возгорание.

Горби отрывается от руля, чтобы поковыряться в зубах, и хмурится.

– Значит, между вами больше нет романтики. Но вы же путешествуете вместе под Рождество? Это почти так же бессмысленно, как банка крошечных маринованных луковичек.

Кэтрин наклоняется к Горби и глядит на него.

– Коктейльные луковички? Вы не фанат? Они очень хороши в «Гибсоне».

– Неестественно это, – качает он головой. – Что с ними сделали, что они так скукожились? Неправильно. Но вы двое! Вы смотритесь правильно, как…

Кэтрин его перебивает.

– У Тома есть другая. И она подходит ему куда больше, чем я.

– Вот же ж. – Горби разочарованно постукивает кулаком по рулю. – Неправильно это, как по мне.

По мне тоже, Горби. По мне тоже.

От этой мысли меня тотчас охватывает чувство вины, и я вспоминаю Лоло, милую Лоло, с которой провел весь прошлый год и которая терпеливо ждет, пока я разберусь с катастрофой по имени Кэтрин.

Мне нужно только добраться к ней. Один взгляд на ее лицо – и я смогу забыть Кэтрин.

Наверное.

– Короче, вы не вместе. Что же такое ждет вас в Чикаго, что вы так торопитесь успеть до Рождества? – глубокомысленно спрашивает Горби, сминая обертку от бургера и передавая ее мне. Я отдаю ее Кэтрин.

– Лоло, – просто отвечает Кэтрин. Она наклоняется и выкидывает обертку в мусорный мешок, который Горби пристроил к бардачку с пассажирской стороны.

– Это что, фура? – спрашивает Горби.

Кэтрин посмеивается, и даже я не могу сдержать улыбки.

– Горби, вы сокровище, – говорит она. – Нет, Лоло – это невеста Тома. Почти невеста.

– Томас! – Горби чуть отстраняется и оценивающе на меня смотрит. – Жениться надумал?

– Такой план. – Мой голос звучит уныло, даже я это слышу.

– Что, решил сделать предложение в рождественское утро? – спрашивает Горби.

– В канун Рождества. В полночь.

От шока резко поворачиваюсь к Кэтрин.

– Ты знаешь о…

– О рождественской традиции Уолшей? Я тебя умоляю. Разумеется, я о ней знаю.

– Откуда?

Кэтрин пожимает плечами.

– В прошлом году я помогала твоей маме оцифровать все ее фотографии. Примерно за сто лет. Сложно было не заметить.

– Постойте-ка, – Горби подносит ко рту кулак и пытается сдержать отрыжку, – чего это ты так удивлен, что она об этом знает, Том? Вы ж, ребята, женаты были. Разве ей не полагалась тоже вся эта мишура с кануном Рождества?

– Спасибо, Горби. – Кэтрин снова наклоняется через меня и ослепительно ему улыбается. – Отличный вопрос! Том? Не хочешь ответить?

Черт. Эта беседа давно назревала, но прямо сейчас я готов под землю провалиться, лишь бы ее избежать.

– Не закрывайся ты, Том! Хорошо же пошло. – Горби потягивает газировку. – Такой прогресс!

– Прогресс?

В чем это у нас прогресс, в самой странной в мире сессии семейной терапии, что ли?

– Да, не закрывайся, Том! – Кэтрин ободряюще похлопывает меня по плечу и улыбается.

– Ладно. Ты серьезно хочешь об этом поговорить? – спрашиваю я, испытующе поднимая бровь.

Улыбка Кэтрин делается тусклее, потому что мы с ней оба знаем: дальше нас ждет неизведанная территория. Но мы также знаем, что этого не избежать.

– Мы с Ребеккой отлично умеем слушать, – заверяет Горби. – Все время смотрим Доктора Фила. Знаете, какое пятое правило коммуникации? Быть активным слушателем! Или это шестое?..

– Как скажете, Горби. Вы сами напросились. – Я поворачиваюсь к нему, потому что не могу смотреть на Кэтрин, когда произношу эти слова: – Нет. Я не сделал Кэтрин предложение в канун Рождества и нарушил семейную традицию.

– Понятно, – кивает Горби. – Кэтрин? Что ты по этому поводу чувствовала?

Мы оба поворачиваемся к ней.

Она ерзает на месте.

– Безразличие. Когда узнала.

– Кэтрин, Кэтрин, – с легким упреком говорит Горби. – Мы не придем к прогрессу, если не научимся принимать наши чувства!

– У меня их нет. Кого угодно спросите.

– Не надо, – тихо говорю я ей, пока не успел передумать. – Не надо этого. Не притворяйся, что у тебя нет чувств. Не со мной. Кэтрин, знаешь, почему я не стал ждать до…

– Подожди. Остановись.

В ее приказе звучит отчаяние, которого я не понимаю. Которое я должен понять.

– Почему…

– Пожалуйста, Том. – Теперь ее голос звучит спокойнее, но все так же решительно. – Давай лучше о будущем. Чтобы мы могли просто… забыть об этом.

– Разве мы не должны учиться принимать свои чувства? – с улыбкой спрашиваю я, надеясь, что она улыбнется мне в ответ.

Кэтрин не улыбается.

– Слушай. Я не для того искала способ доставить тебя домой в сочельник, чтобы ты сейчас топился в воспоминаниях. Ясно?

Ничего не отвечаю.

– Горби? Вы разве не согласны? Что Тому нужно думать о будущем? – Она скорее требует, чем спрашивает, и ответом ей служит напряженное молчание, прерываемое только допивающим свою газировку Горби.

Тишину в кабине нарушает только его довольное «А-а-а-х», а потом он заговаривает:

– Ну, честно скажу, хотел бы я согласиться с такой симпатичной леди, но…

Кэтрин снова наклоняется к нему, смотрит на водителя убийственным взглядом.

– Горби!

Улыбаюсь, сам того не желая, потому что этот же тон она использует с упрямящимися свидетелями, буйными клиентами и оппонентами. Он никогда не подводит ее в зале суда и сейчас тоже работает, потому что Горби откашливается и кивает.

– Слушай, Том, – говорит он, – смотреть в лицо своим призракам – дело хорошее, но прошлым жить нельзя. Смекаешь?

– Я не…

– Уже спланировал, как будешь делать предложение? – продолжает Горби. – Давай-ка в этом попрактикуемся.

– О-о-о, да, давай-ка! – восклицает Кэтрин. Очевидно, ее очень радует, что теперь внимание сместилось на меня и ей удалось отвертеться от трудных бесед об эмоциях.

– Спасибо, обойдусь, – говорю я с долей отчаяния в голосе. – Я уже много раз все прокрутил у себя в голове.

Горби сокрушенно качает головой.

– Не выйдет. Вживую всегда получается по-другому.

– Правда? – огрызаюсь я, потому что подустал от Горби и его непрошеных советов на темы, в которых я предпочел бы не копаться. – Кто сказал? Снова Доктор Фил?

– Ладно тебе, Том, не ворчи, – говорит Кэтрин. – Горби прав. Ты же знаешь, я всегда тренирую заключительные речи вслух.

– Это другое. – Я смотрю на время. Еще три часа. И деваться некуда.

– Да не особенно, на самом деле, – настаивает она. – Лоло заслуживает большего, чем какое-то невнятное бормотание в моменте, не думаешь?

Она не добавляет «как у тебя было со мной», но я подозреваю, что, возможно, она об этом думает. Отчаянно надеюсь, что это не так. Надеюсь, что она понимает…

– Давай, Том, – говорит Горби. – Просто притворись, что нас здесь нет, а ты на коленях перед Лулу.

Ни я, ни Кэтрин его не поправляем.

Закрываю глаза.

– Если я соглашусь на всю эту эпопею с тренировочными предложениями, я хочу кое-что взамен. Час тишины.

Горби потягивает из пустого стакана.

– Хм-м. Думаю, можно и так. Кэтрин?

– Не вопрос, я справлюсь. – Она делает широкий жест рукой. – Можешь начинать, Том. Тренируйся, сколько хочешь.

Не могу поверить, что и правда собираюсь это сделать, но обещание тишины слишком уж заманчиво.

Прочищаю горло.

– Окей, эм-м… Собственно, Лоло. Мы встречаемся уже почти год. Нам бывало весело. Мы друг другу подходим…

Кэтрин притворяется, что засыпает.

– Господи, Том. Ты что, хочешь, чтобы она отказала?

Не успеваю я ответить, как Горби высказывает свое мнение. Почему я не удивлен?..

– Надо, чтоб было романтично, Том.

Давлю большими пальцами на глаза.

– Да что вы говорите, Горби?

– Вот. – Он возится с ручкой радио, пока не находит песню, которой остается доволен. – Это поможет. Приведет тебя в амурное настроение.

Кэтрин кивает.

– В амурное, – повторяет она.

Похожая на балладу песня Глории Эстефан Christmas through Your Eyes наполняет крошечную кабину. Я почти надеюсь, что произойдет еще одна авария.

– Давай, Том. Не стесняйся!

Глубоко вдыхаю. Чем скорее я их уйму, тем раньше наступит мой час тишины.

– Хорошо. Эм. Лоло. В моей семье есть очень важная традиция, связанная с кануном Рождества…

Кэтрин спешно опускает взгляд на свои руки, и я оборачиваюсь.

– Слушай, если тебе…

– Нет, нет. – Она поднимет голову и снова улыбается. – Я в полном порядке. А вот твое предложение… Хочешь, я загуглю идеи для предложений? Чтобы у тебя был запасной сценарий?

– Отличная идея! Не бойся просить о помощи, Том, – изрекает Горби. – К слову… – Он передает мне пакет сырных «Доритос». Я со вздохом его открываю и передаю обратно.

– Знаешь, – произносит Горби, похрустывая чипсами, – сдается мне, проблема в том, что ты говоришь с пустотой. А не с человеком. Потренируйся лучше на Кэтрин!

– Ага, мы это уже пробовали. Все так хорошо закончилось, – бурчу я.

– Нет-нет, он прав! – радостно говорит Кэтрин, дергая меня за мочку уха, пока я к ней не поворачиваюсь.

Она взъерошивает свои волосы и хлопает ресницами.

– Вот! Представь, что я Лоло. Хотя нет, подожди… у меня сиськи побогаче.

Она пытается прижать грудь ладонями.

– Все, можешь начинать!

Глория допевает свою песню, и по радио начинает играть другая праздничная мелодия, причем не безопасная и надоедливая вроде Grandma Got Ran Over by a Reindeer. Нет, это неуловимо прекрасные открывающие ноты Same Old Lang Syne Дэна Фогельберга.

Черт бы их побрал. Горько-сладкая ностальгия, которой пронизана эта песня, всегда оставляет меня неравнодушным. Как и задумал Горби, мой настрой совершенно меняется. Есть только я и женщина, с которой я хочу провести всю жизнь.

Делаю глубокий вдох. Хотя я действительно много раз представлял, что именно скажу Лоло, в результате говорю я кое-что другое.

– Я не хотел влюбляться в тебя, – медленно произношу я, не спуская глаз с сигнальных огней грузовика перед нами, расплывчатых из-за мокрого снега на лобовом стекле.

– Я уж точно не собирался продолжать тебя любить, – продолжаю я, – но я понял… недавно, что лучшее в жизни – это не то, что происходит по плану. Лучшее в жизни всегда непросто.

Еще один глубокий вдох, и я продолжаю.

– Лучшее в жизни – это то, за что держишься изо всех сил, а если отпускаешь по глупости – борешься, не жалея себя, чтобы вернуть.

Сглатываю, все еще глядя прямо перед собой.

– Я ни капельки не сомневаюсь, что буду ошибаться и что недостоин тебя. Но я обещаю постараться, чтобы ты улыбалась и чтобы ты была счастливой. Я обещаю, что никогда не оставлю тебя. Только дай мне шанс.

Заканчиваю и старательно не смотрю на Кэтрин. Мясистая рука Горби протягивает Кэтрин бумажный платочек.

– Держи, милая.

– Спасибо, – говорит Кэтрин. Ее голос звучит немного хрипло, и я удивлен, что она и правда берет платочек и вытирает глаза.

– Настолько плохо, да? – дразню я, изо всех сил пытаясь говорить непринужденно. Оборачиваюсь.

– Ужасно. – Она громко сморкается. – Хуже некуда. Просто… дрянь полнейшая. Ей точно не понравится.

Ей. Лоло. Точно.

Горби тоже сморкается, еще громче, чем Кэтрин.

– Неплохо, Том. Только одно «но». Ты сказал, что борешься, чтобы вернуть. Раз уж ты пилишь через полстраны, лучше сказать «чтобы вернуться».

Долгое мгновение я молчу, потом киваю.

– Точно. Конечно. Спасибо, Горби. Отличное замечание.

Кэтрин и Горби держат слово, и в награду за мое воображаемое предложение я получаю тишину. Следующая минута наполнена только последними словами Same Old Lang Syne. Фогельберг поет о потерянной любви и снеге, превращающемся в дождь.

Кэтрин тянется и сжимает мою руку.

– Эй. Она ответит «да». Только дура не согласилась бы. А когда я верну телефон, Гарри обязательно позвонит. И мы с тобой снова будем на пути к нашим целям, как и планировали. Да?

Сжимаю ее руку в ответ.

– Да.

Я сделаю все, что в моих силах.

В моей голове начинает складываться новый план.

Я не успеваю выпытать у Боба, что он хотел сказать этим откровением, потому что дверь его кабинета распахивают дочки Мередит, едва не подпрыгивающие оттого, что им подвернулась возможность показать «тете Кэти» свои рисунки Санты.

Наверное, из-за огромного количества украшений рождественский дух и сентиментальность отравляют дом Уолшей не хуже асбеста, потому что у меня наворачиваются слезы от мысли, что я все еще тетя Кэти.

Умом я понимаю, что Клара, младшая из девочек, была совсем маленькой, когда мы с Томом разошлись, и, скорее всего, меня почти не помнит, но все равно.

Тетя.

Все-таки мое сердце становится больше в три раза. Потому что счастье, наполняющее меня оттого, что меня все еще считают частью семьи, пускай опосредованно, по силе может сравниться с тем, что я испытала от слов Боба.

От слов, которые все еще крутятся у меня в голове, даже когда я объявляю, что обе мои племянницы одинаково хорошо нарисовали Санту. Бывшие племянницы. Как я могла забыть.

Но все-таки…

«Я все понял в ту же секунду, как он вылез из той фуры. Знаешь, чего он хочет? Совсем не Лоло».

– Пойдем, дедуль! – София протягивает Бобу руку. – Мама говорит, пора смотреть «Эту замечательную жизнь» перед ужином.

– Да ты что. – Боб поднимается на ноги и берет внучку за руку, несмотря на то, что ее ладошка измазана в чем-то, напоминающем глазурь. – Как думаешь, могу я предложить голосование за «Рождественские каникулы»?

– Можешь, конечно, предложить голосование. – София тащит его из комнаты. – Но, полагаю, тебе это не поможет.

Боб оборачивается и встречается со мной взглядом, поднимая брови. «Полагаю?» – говорит он одними губами.

– И ты тоже, тетя Кэти. – Клара пытается поднять меня из кресла. – Вся семья смотрит!

– Знаешь что? – говорю я, позволяя ей увести себя из комнаты. – Мне нужно кое-что захватить со второго этажа. Спущусь через минутку.

Задумываюсь, не считается ли смертным грехом врать детям в канун Рождества. А потом вспоминаю: Санта. Величайший обман всех времен и народов. Я в порядке.

София все равно подозрительно на меня смотрит.

– Что тебе нужно забрать?

Э-э-эм…

– Таблетки, – вырывается у меня, – меня вчера неплохо потрепало. Теперь нужно принимать таблетки для головы.

Это очень близко к правде, потому что от одной только мысли о том, чтобы смотреть «Эту прекрасную жизнь» в одной комнате с Томом и Лоло, устроившимися на диване, у меня начинает болеть голова.

«Я все понял в ту же секунду, как он вылез из той фуры. Знаешь, чего он хочет? Совсем не Лоло».

«Чтоб тебя, Боб, – думаю я, поднимаясь по лестнице. – Ты что, меня совсем не знаешь? Я не верю в желания, мечты и единорогов. Я не могу себе позволить, чтобы люди носились, сеяли надежду направо и налево и пускали под откос мою вполне приемлемую жизнь…»

Разумеется, все лекарства, которые мне выдали в больнице, были украдены вместе с сумкой и чемоданом, но в ванной на втором этаже, в шкафчике, я нахожу пузырек ибупрофена. Принимаю парочку таблеток и запиваю водой из-под крана.

Выпрямляюсь, утираю рот тыльной стороной ладони и замираю при виде своего отражения. Я выгляжу… иначе.

Не в хорошем смысле, конечно. Очевидно. После всего случившегося.

Но почему-то мне кажется, что я стала… мягче. Возможно даже немного счастливее.

Тычу в Зеркальную Кэтрин пальцем.

– Соберись! Мы не можем позволить себе расслабляться, пока не выберемся из этой передряги. Чего бы нам это ни стоило. Потом сможем все склеить.

Зеркальная Кэтрин удивленно глядит в ответ, как будто на пару страниц опережает меня в «Рождественской истории» и уже отведала праздничного гуся с Крошкой Тимом Крэтчитом.

С отвращением фыркаю и выключаю свет, чтобы больше ее не видеть. Спускаюсь по лестнице, но сбавляю шаг, когда слышу голос Тома, доносящийся из его спальни. Морщусь, ожидая, что за ним последует голос Лоло, но отвечает не она. Это голос его мамы, и они оба шепчут.

Останавливаюсь у приоткрытой двери, достаточно далеко, чтобы меня не заметили, но достаточно близко, чтобы подслушивать.

Не судите меня!

– Спасибо, мам, – говорит Том.

– Не благодари меня. Я просто достала его из сейфа. Это твое кольцо, Том. Для твоей жены. Я очень удивилась, когда ты мне его вернул.

Кольцо! Мое кольцо.

Только вот больше оно не мое.

У меня сводит живот от осознания, что он все-таки собирается сделать сегодня Лоло предложение.

Несколько секунд Том молчит, и я прямо вижу, как он хмурится и вертит коробочку с кольцом в руках. Задумчиво.

– Казалось неправильным держать его у себя. После развода, – наконец отвечает он.

– А теперь правильно? Забирать его?

На этот раз Том не медлит с ответом.

– Да. Да, сейчас очень, очень правильно.

У меня из груды вырывается болезненный вздох. Росточек надежды, который подарил мне Боб, гибнет в муках от слов Тома.

Он собирается сделать предложение Лоло в полночь. С этим кольцом.

Закрываю глаза и выдыхаю так тихо, как только могу. Пытаюсь успокоиться. «Видишь? – говорю я идиотской версии себя из зеркала. – Вот поэтому нам нельзя расслабляться!»

Делаю шаг назад, чтобы меня не застукали, когда слышу у себя прямо в ухе чье-то тихое:

– Эй.

Подскакиваю.

– Господи! – Я поворачиваюсь лицом к Кайле, младшей сестре Тома. – Да ты просто ниндзя!

– Ультрамягкие носки! Ты сама в прошлом году подарила. – Она поднимает ногу для демонстрации.

– Ш-ш-ш! – шиплю я на нее за слишком громкий голос. – Вообще-то, я их тебе дарила для занятий бегом, а не для шпионажа!

– Это я шпионю?! Ты же сама шпионишь за мамой и Томом!

– Я не…

– Ну, что происходит? – шепчет она, наклоняясь к приоткрытой двери, за которой все еще разговаривают Том и Нэнси. Из-за появления Кайлы я не слышала, о чем, и рада этому. Скорее всего, обсуждают дату свадьбы. – Какой у нас план? Мочим Лоло? – спрашивает Кайла, глядя на меня через плечо.

– Что?

– Ну, ты понимаешь. – Она выпучивает глаза и проводит пальцем по горлу.

– Да, я понимаю, что значит «мочить», Кай. Я думала, она вам нравится!

Кайла пожимает плечами.

– Конечно, – тут она широко улыбается, – но ты нам нравишься больше!

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, голоса Тома и Нэнси становятся громче и приближаются к двери. Кайла не теряется и заталкивает меня в соседнюю комнату, которую раньше делила с Мередит. Я скрываюсь из вида.

– Кайла, – голос ее матери звучит осуждающе, но все-таки смиренно, – зачем ты торчишь под дверью своего брата?

– Да вот, прошлое вспоминаю, – радостно сообщает Кайла. – Помнишь, как мама с папой ушли на новогоднюю вечеринку, а ты должен был за нами присматривать, но вместо этого пригласил Джесс Вон и не закрыл дверь до конца, и я увидела…

– Ты хочешь в это поиграть? – перебивает ее Том. – Тогда давай расскажем маме про тот раз, когда ты после выпускного…

– Брейк! – громко перебивает его Кайла. – Брейк, брейк, брейк! Ни слова больше!

– Что и следовало доказать. – Самодовольный голос старшего брата удаляется. Они втроем спускаются по лестнице.

– О. Эй, Ло! – слышу я. – Есть минутка? Я думал прогуляться перед ужином.

– Конечно, – говорит Лоло. Ее голос приближается – она поднимается по лестнице. – Я только сниму телефон с зарядки. Захвачу куртку и сразу спущусь!

Дожидаюсь, когда она начнет шуршать своими вещами, прежде чем покинуть убежище и зайти в комнату Тома.

Лоло оборачивается.

– Ой! Привет, Кэтрин. Что-то случилось?

– На самом деле, – тихо говорю я, закрывая за собой дверь, – я хочу попросить тебя о большом одолжении… Думаю, нам обеим от этого будет лучше.

– Зачем? – спрашивает Лоло, когда я заканчиваю объяснять.

Я говорю ей правду, хотя и не могу заставить себя улыбнуться.

– Том пренебрег ради меня своими желаниями и нуждами. Теперь моя очередь отплатить ему тем же.