Комната налогового отдела была пыльная и неуютная. Низкий барьер из рейки разделял большую комнату на две части: в одной половине стояли столы, секретеры и шкафы с бумагами, а в другой вдоль стены — несколько когда-то крашенных в коричневый цвет скамеек, отполированных до блеска задами многочисленных посетителей. Пол перед барьером вытоптали до углублений, он темный от грязи, и лишь местами на нем виднелись желтоватые пятна — таким он был когда-то.

Один из посетителей временами бросал взгляд то на грязный пол, то на забрызганный чернилами барьерчик, то на старомодную чернильницу-непроливайку, а сам все время растерянно повторял, что он ничего не понимает, абсолютно ничего.

Старик, служащий отдела, терпеливо объяснял посетителю, что на этот счет поступило строгое указание. Наконец ему надоело объяснять, и он шаркающими шагами отошел к кособокой конторке, стоявшей между двумя окнами, взял в руки какую-то налоговую книгу, начал листать ее.

Это была книга огромных размеров, похожая на средневековый молитвенник в металлическом переплете, который до алтаря несут двое детей-послушников. Толстые страницы книги, когда их перелистывал служащий, бросали дрожащие блики на его желтое морщинистое лицо, лицо человека, у которого давным-давно болит печень.

На столе над конторкою — портрет Ракоши в узкой коричневой рамке. Справа и слева от портрета — лозунги, составленные из букв, вырезанных из красного картона. Однако, поскольку в простенке между окнами было довольно мрачно, а свет из окон бил посетителям прямо в лицо, прочесть эти лозунги было не так-то просто.

Анна Бойти ничего не боялась, кроме войны. Она смело брала голой рукой мышей, лягушек — и хоть бы что. Однако стоило ей лишь подумать о войне, как ее сразу же начинало лихорадить и трясти, хотя она и старалась унять эту дрожь. При воспоминании о войне перед ее мысленным взором вставала картина поздней осени с дождем, с грязью на дороге; ей казалось, что она снова видит солдат, военные машины и слышит стук подкованных сапог и грубых солдатских ботинок.

Будучи еще девочкой, она не раз видела мертвых, но они были совсем не такими, какими бывают убитые на войне. В мирной жизни люди умирали по-другому. Их она не боялась. А вот убитые на войне внушали ей страх.

На второй день после того, как фронт подошел к их дому, она увидела за мельницей двух повешенных. Они висели на тополе. Было это перед восходом солнца, было зябко, как бывает на рассвете. Ветер трепал на мертвых волосы. Сначала она не знала, что это за люди и кто их повесил. Позже узнала, что это были венгерские крестьяне, которые симпатизировали русским, а повесили их нилашисты. С тех пор эти повешенные часто вставали у нее перед глазами.

Не могла она забыть и трупы тех венгерских солдат, которых гитлеровские танки при паническом отступлении переехали и вдавили в землю, в грязь, в камни мостовой. С ней часто бывает: идет она куда-нибудь по улице, глядит прямо перед собой, и вдруг перед ней встает эта ужасная картина…

Война и свела ее с Элеком Варью. Она тогда была очень одинокой, так как полгода назад потеряла жениха — он погиб под бомбардировкой на железнодорожном вокзале в Дебрецене. Потом она встретила Элека, который вновь разбудил в ней любовь.

С детских лет я очень любил музыку. Каждое воскресенье пел в церковном хоре. Иногда осторожно трогал регистры органа. Это было самым моим любимым занятием в воскресный день. После окончания средней школы я поступил в педагогический техникум, надеясь, что когда-нибудь стану учителем церковного пения и тогда смогу сколько хочется играть на органе.

Потом материальное положение нашей семьи ухудшилось, и мне пришлось бросить учебу на четвертом курсе. В начале лета я еще надеялся, что мне удастся продолжить учебу. Сразу же после экзаменов я пошел работать на стройку: подносил кирпичи, раствор. Надеялся, что за лето заработаю столько денег, что хватит и на пропитание, и на учебу. Я ошибся. Техникум мне пришлось оставить. Так и не удалось мне посидеть за органом. Лишь много позже, один-единственный раз, мне это удалось, когда я был уже совсем взрослым. Было это в декабре сорок четвертого года, когда я дезертировал из хортистской армии и попал в лапы гитлеровцам.

Фронт в те дни докатился до берегов Тисы. Скрывался я в доме будущего своего тестя. С Анной мы тогда были только обручены, но старый Бойти любил меня, как родного сына, и тщательно прятал от властей и жандармерии. Однажды дом Бойти заняли под постой гитлеровцы. Во дворе устроили полевую кухню, разместились во всем доме, даже конюшню и ту заняли. Оставаться в доме я не мог.

Ночью тесть вывез меня со двора в ящике, в котором обычно вывозил навоз. Я двинулся в сторону фронта с надеждой добраться до передовой и добровольно перебежать к русским. На берегу Тисы я сторговался с рыбаком относительно перевоза, и тут меня накрыла гитлеровская полевая жандармерия, которая специально занималась ловлей дезертиров и перебежчиков.

«Ну, Элек Варью, — подумал я — пропала твоя голова». Однако гитлеровцы не расстреляли меня на месте, а загнали вместе с другими арестованными в церковь и заперли там.

Стояла ночь, туманная декабрьская ночь. В церкви было темно хоть глаз коли. Сначала я ничего не видел, но постепенно глаза мои привыкли к темноте, и я увидел, как поблескивает алтарь.

Это была громадная церковь, со множеством изваяний святых, с колоннами, тесно расположенными друг к другу и напоминавшими деревья в густом лесу.

С обеих сторон на полу лежали люди и спали, некоторые спали на церковных скамейках. Было очень холодно. Один из арестованных сидел на ступеньках, прислонившись боком к стене, а голову прислонив к резным деревянным перилам. Я принял его в темноте за изваяние; когда же я стал приближаться к нему, он заговорил:

— Стань на колени и покайся в своих грехах. А потом уж ложись спать. Утром нас всех вздернут!

Лица арестованного я, разумеется, не видел, видел только контуры его фигуры да слышал хрипловатый властный голос.

— Преклони колени и покайся в своих грехах! Потом ложись спать! — повторил он еще раз.

В какой бы закуток церкви я ни шел, мне все равно слышался этот голос. Он звенел у меня в ушах, и я никак не мог освободиться от него. «Преклони колени и покайся в своих грехах. Потом ложись спать!»

И тут я вспомнил об органе.

Хотя ничего не было видно, я угадывал, где находятся стройные органные трубы. С трудом добрался до инструмента — и не поверил своим глазам: крышка была открыта, белые клавиши светились в темноте фосфорическим светом, словно цифры на модных в то время часах. Мною овладело желание поиграть на органе! Обязательно поиграть! Забыв обо всем на свете: о войне, о своем дезертирстве, об аресте, я сел за инструмент.

Орган был огромный, четырехрегистровый: всюду я натыкался на клавиши и кнопки. Учась в техникуме, я довольно неплохо научился играть на аккордеоне, на рояле мне тоже играть приходилось, так что с расположением клавишей я был хорошо знаком. Робко взяв несколько аккордов, я заиграл во всю силу, как настоящий органист.

Я нажимал на клавиши и педали, извлекая из инструмента звуки огромной силы. Где-то вдали раздавалась артиллерийская канонада, от которой сотрясались стены храма и звенели полувыбитые стекла в окнах, но я ничего этого не замечал.

В ту ночь орган спас мне жизнь.

От волнений и усталости я так и заснул за инструментом, да так крепко, что даже захрапел во сне. Проснулся от собственного храпа. Было это перед рассветом. Снизу я услышал отрывистую немецкую речь. Это гитлеровцы выгоняли из собора людей. Услышав слева команды, я вскочил, но ноги у меня подкосились, и я упал на пюпитр. И вдруг меня осенило: нужно немедленно спрятаться. Я залез в какой-то закуток, словно спасался от надвигающейся бомбардировки. Шум внизу продолжался недолго. Фашисты кричали на пленных, выгоняя их на улицу: «Раш, раш! Лос!» Вскоре все стихло: церковь опустела.

Я остался один. В той части собора, где я спрятался, окон не было, так что нельзя было посмотреть, куда погнали пленных. И хотя я не видел этого, но прекрасно понимал, куда и зачем их гонят. Все мысли были заняты только этим. Меня мучила совесть, что я бросил своих товарищей по несчастью, хотя мне следовало бы идти с ними и разделить их судьбу. Все они были такими же, как и я, дезертирами, не захотевшими служить в хортистской армии и участвовать в этой проклятой войне. Может, среди них есть люди, которые бежали из армии по другим причинам. Как бы там ни было, смелости у них было не больше, чем у меня, однако они не стали так трусливо прятаться, как я.

«А разве было бы лучше для них, если бы мы оказались вместе? — успокаивал я сам себя. — Нет! Просто совесть моя была бы чиста…»

В голове у меня теснились тяжелые мысли. Я чувствовал угрызения совести и в то же время не осмеливался спуститься с хоров, хотя гитлеровцы были уже далеко. Так я вступил в горький конфликт с самим собой, когда страх взял верх над долгом, над голосом совести.

Нашли меня в церкви советские разведчики, они долго трясли меня за плечи, пока я не проснулся. Я сразу же начал объяснять им, кто я такой и почему бежал из армии, но, как я ни старался, они мало что поняли из моих слов. Они видели перед собой человека в форме армии противника, с пустой кобурой на боку, и этого для них было вполне достаточно.

Так я попал в плен к русским.

В то хмурое ветреное декабрьское утро я не очень-то верил в свое будущее. Я думал о том, что в лагере для пленных протяну года два-три, а потом умру от тифа.

Но мне здорово повезло. В Дебрецене в то время уже функционировало Временное венгерское правительство, которое сразу же приступило к формированию новой демократической армии. Эшелон, в котором я находился, доехал только до Арада, а затем нас повезли обратно. Привезли в Дебрецен, в ту же самую казарму, где мы были до этого неделю назад в качестве военнопленных. Теперь же нас включили в часть, которая должна была сражаться против фашистов. Правда, до этого дело не дошло, так как, пока нас готовили, война кончилась.

В середине ноября жену Элека уволили с работы — она работала архивариусом в городском Совете. Работа была не ахти какая интересная — нужно было целыми днями рыться среди пыльных бумаг, — но она ей нравилась. Она была буквально счастлива от сознания, что может навести здесь порядок. Увольнение ее не было мотивировано абсолютно ничем. Ее даже не заставили отрабатывать положенные две недели. Ей вручили извещение об увольнении, и на следующий день уже не нужно было идти на работу.

Оба вы прекрасно знали причину увольнения. На официальном языке она звучала так: «Лицо с подозрительной классовой характеристикой не может иметь допуск к секретным документам и служебной переписке». Об этом знали вы оба, но оба делали вид, будто ничего не знаете. Знакомым своим вы говорили, что жена ушла по собственному желанию. Вам поверили, так как Анна тогда ждала ребенка. Некоторые из знакомых знали, что полтора года назад Анна тоже была беременна, но у нее случился выкидыш, а теперь, думали они, вы решили во что бы то ни стало сохранить ребенка.

Первые две недели после увольнения были самыми тяжелыми, но постепенно все знакомые привыкли к тому, что Анна не работает.

— Я сама попросила меня уволить, — объясняла жена всем, кто еще не знал о случившемся. — Надоела мне эта работа, вот и ушла.

Несколько дней Анна не выходила из дому, чтобы не встречаться в городе со знакомыми.

Во время декабрьской национализации мелких частных предприятий Элека Варью обошли при назначении на новые должности, хотя, по давним обещаниям, он должен был заведовать мельницей. Это была небольшая, но хорошая мельница, на которую возили молоть хлеб даже издалека.

Ольга вошла в твою жизнь прочно. Вошла, словно по расписанию, которое было заранее составлено тобой. Она незадолго перед тем окончила гимназию и с любопытством наблюдала за мужчинами, которые крутились вокруг нее. Сказать, чтобы она была ослепительно красивой, нельзя, однако в ней было что-то особенное, живое и свежее, это отличало ее от подруг, и она, как магнит, притягивала внимание мужчин. Так случилось и с тобой, Элек Варью.

Первый секретарь обкома Карой Хорег был очень замкнутый и строгий. Никто никогда не видел, чтобы он смеялся, улыбался он и то редко. В области его боялись. О его семье никто ничего не знал: есть она у него или нет, а если есть, то где именно живет.

Жил он один в огромной старой вилле, которую охраняли сотрудники госбезопасности. Все жители обычно обходили эту виллу стороной. Дома он бывал мало. Весь день, с раннего утра до позднего вечера проводил в обкоме. (Неизвестно, зачем тогда нужна была ему такая большая вилла?) Когда кончалось рабочее время, он отсылал домой секретаршу, закрывался на ключ и продолжал работать. Как бы поздно ни было, окна его кабинета всегда были ярко освещены.

Один раз мы за ним подсмотрели. У кого-то из нас был день рождения или что-то подобное, и мы выпили пива в пивной на остановке электрички. Мы были навеселе, и вдруг нам взбрело в голову посмотреть, а что в такую пору поделывает товарищ Хорег. А не завелась ли у него какая-нибудь женщина?

Напротив обкома стоял огромный жилой дом, с чердака которого хорошо просматривался кабинет Хорега. Мы ввалились в этот дом. Привратница сначала не хотела нас пускать на чердак. Тогда один из нас показал полицейское удостоверение, и старуха сразу же согласилась; она так перепугалась, что у нее тряслись руки, и она все время повторяла дрожащим голосом:

— У нас очень порядочный дом. Можете совершенно не сомневаться!

Мы старались ее успокоить:

— Хорошо, мать, хорошо!

Поднялись на чердак.

Вентиляционные окошки оказались чересчур высоко. Тогда мы сняли с крыши несколько плиток черепицы и стали наблюдать за Хорегом. Сначала мы увидели его кабинет, в котором никого не было. Потом рассмотрели, что большая, обитая кожей дверь, которая вела в комнату секретарши, раскрыта настежь. Мы переместились немного в сторону и продолжали свое наблюдение.

Посреди комнаты стоял Хорег. Один, как раз напротив открытой двери. В комнате было темно, свет падал только через открытую дверь. Хорег стоял, широко расставив ноги, сложив руки на груди. Мы в недоумении переглянулись.

— Посмотрите, да он что-то говорит! — воскликнул вдруг один из нас.

Мы внимательно пригляделись и увидели, что губы у Хорега действительно шевелятся.

Стоял он, словно Люцифер из драмы Мадача «Человеческая трагедия», и что-то говорил, говорил.

Нас разобрал смех.

— Произносит праздничную речь! — сказал я. — Репетирует!

Хохотали мы до боли в животе.

После этого случая каждый раз, когда мне приходилось бывать у товарища Хорега, я невольно вспоминал эту сцену и с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Сейчас же, когда я стоял у стола старого Шювегеша, мне было не до смеха.

Хорег принял нас, как обычно сумрачный и строгий. Когда мы вошли к нему в кабинет, он даже не встал, руки никому из нас не протянул. Мы сели к столу. Шювегеш рассказал секретарю о цели нашего визита, пересыпая слова шуточками. Я же сидел ни жив ни мертв.

Хорег слушал с нетерпением, а когда старик на миг замолчал, спросил:

— Всё?

Шювегеш пришел в замешательство. Вытянув свою тонкую шею, сказал, что остальное я сам доскажу.

Хорег посмотрел на меня.

— Мы, товарищ Варью, разумеется, очень рады, — начал Хорег, прежде чем я успел открыть рот, — что вы пришли наконец к такому решению. Рады и согласны с вами. Но мне хотелось бы задать вам один вопрос: а хорошо ли вы продумали этот шаг? Не действуете ли вы сгоряча?

У Хорега были холодные, рыбьи глаза серого цвета, похожие на стеклянные, они ничего не выражали, и нельзя было угадать, о чем он думает в данный момент.

Я по-военному вытянулся и сказал, словно отрубил:

— Товарищ Хорег, я все хорошо обдумал.

— Ну что ж, — секретарь кивнул, вскинув вверх тонкие брови. — Но будьте осторожны, ваше решение потребует от вас большой силы воли, вы должны это сами понимать.

Я хотел было ответить, но Хорег движением, руки остановил меня, давая знать, что теперь настала его очередь говорить.

— Речь идет о деле, которое в какой-то степени касается жизни других людей и даже жизни общества. Это тоже нужно учитывать!

— Он все учел, — ответил за меня старый Шювегеш, заметив мою растерянность. Он хотел как-то помочь мне. — Он парень умный.

— Это мы увидим! После вашего развода пойдут слухи, и люди задумаются, спросят, а что, собственно, заставило вас пойти на такой шаг, шаг трудный, товарищ Варью. Жена ваша — женщина молодая, красивая, так что вам будет нелегко расстаться с ней. — Он немного помолчал и неожиданно спросил: — Так или нет?

— Я готов развестись с нею… Я могу…

Хорег понимающе кивнул, затем даже улыбнулся:

— Нет, нет, отказаться от нее вам будет нелегко… Это вполне понятно. Но в том-то и заключается притягательная сила примера, его значимость. — Тут он повысил голос и сложил руки на груди. Увидев это, я чуть было не расхохотался. — В этом деле обратного хода нет. Вы должны заранее все обдумать, взвесить, хватит ли у вас сил довести свое решение до конца или же не хватит…

— Не пугайте человека, не пугайте, — перебил секретаря начальник отдела кадров, обрадовавшись возможности вклиниться в разговор. — Человек он бывалый, опытный. Родом из Хуншага…

Хорег вдруг занервничал, опустил руку, в которой держал карандаш, встал и начал объяснять свою точку зрения, постукивая карандашом по столу:

— Сколько раз я говорил тебе, товарищ Шювегеш, что не признаю таких оценок. Мало ли кто родом откуда. Меня это абсолютно не интересует. Для меня это не имеет никакого значения. Что за подход к делу!

— Я не затем сказал, чтобы…

— Я, конечно, понимаю, но, как начальник отдела кадров, ты должен давать людям более точную характеристику. В этом отношении тебе нужно будет перестроиться.

Старик застеснялся, что-то пробормотал себе под нос, а я вдруг подумал, что, по-видимому, товарищ Хорег сидит явно не на своем месте и потому так часто выходит из себя.

— Однако сейчас речь не об этом, — продолжал Хорег, поворачиваясь ко мне и сверля меня своими рыбьими глазами. — Словом, вы меня поняли. Мы не торопим вас, мы и до сих пор проявляли к вам терпение, понимая ваше положение. Колеблющихся людей мы от себя не отталкиваем, а напротив — пытаемся помочь им, чтобы они позитивно разрешили имеющиеся у них конфликты и нашли бы свое место в жизни нашего общества. Я надеюсь, товарищ Варью, что ваш жизненный опыт вам поможет разобраться в этом деле.

— Так точно, товарищ Хорег. Я вам докажу это.

— Ну вот видите. — И он изобразил нечто подобное улыбке. — В общем, нас радует ваше принципиальное решение, но, разумеется, будет еще лучше, если вы претворите его, так сказать, в жизнь. Мы вас не торопим, но и не затягивайте это… Короче говоря, мы ждем от вас принципиальных действий.

— Я вас понял, товарищ Хорег.

— Тогда хорошо. — И он коротко попрощался со мной, бросив: — Сабадшаг!

— Сабадшаг! — произнес я, вскочив с места и щелкнув каблуками.

Анна Бойти была единственной женщиной, которую я мог по-настоящему любить. Спустя столько лет я могу признаться в этом. Она была на удивление красивой, а тело у нее было, как у мраморной греческой богини, какие стоят в музеях.

А Ольга? Ольга была молода, интересна, оригинальна. Она из числа таких девушек, которые сразу же хотят всего. Я тоже захотел от нее всего, однако не настолько, чтобы оставить из-за нее Анну. Но события приняли такой оборот, что в голову невольно приходила мысль об этом. И в конце концов я принял такое решение.

Вскоре весь город говорил о том, что я развожусь с женой из-за любовницы. Идя по улице, я слышал, как за моей спиной шептались. И только одна жена ничего не подозревала. Она вся ушла в заботы о будущем ребенке, ничто другое ее, казалось, не интересовало.

Обычно я приходил домой поздно, пьяный, и вел себя скандально. В душе я надеялся, что Анна не вытерпит этого и сама захочет уйти от меня, но я плохо знал свою жену. Как бы поздно я ни приходил, она сразу же вставала, ставила передо мной горячий ужин, приготавливала горячей воды для умывания, приносила мыло, полотенце. И все это без единого слова упрека.

Другой на моем месте наслаждался бы таким положением, а я только сильнее страдал от этого. Помогая мне умываться или же подавая еду, она временами украдкой бросала на меня тревожные взгляды, иногда с трудом сдерживала слезы. Грубые слова застревали у меня в горле. Я не мог решиться порвать с ней.

Спустя две недели после разговора в корчме с приятелем Элек Варью написал разоблачающую статью, направленную против директора только что национализированной мельницы Маутлингера. В ней он вскрыл случаи различных злоупотреблений и ошибки. С большим жаром писал о том, что директор мельницы придерживается старого, бережет свой покой, ставит различные препятствия на пути развертывания стахановского движения и тем наносит большой вред государству. В статье приводились довольно длинные цитаты из выступления Ракоши на первом всевенгерском совещании стахановцев. Заканчивалась статья следующими словами: «Тех, кто злоупотребляет доверием народа, необходимо немедленно убирать с нашего пути. В наших рядах не место тем, кто мешает движению вперед!»

В области все знали, что после опубликования этой статьи директора мельницы немедленно снимут с работы. Но произошло вот что. Директор на общем собрании признал свои ошибки, его выступление было весьма самокритично (это был добрый мельник, страдающий от болезни легких). Во всех злоупотреблениях, оказывается, был виноват старший мельник. Раньше он не один год работал у эксплуататора Маутлингера и, видимо, не смирился с новым порядком.

Старшего мельника сразу же уволили, а две недели спустя против него было возбуждено уголовное дело. Элек Варью присутствовал на судебном заседании, намереваясь написать об этом в газете, но неожиданно ему стало плохо, и он покинул зал суда.

В январе 1954 года Элека Варью послали учиться в одногодичную партийную школу, откуда он приезжал домой только раз в две недели.

В феврале 1952 года после того, как Элек Варью окончил годичную партшколу, ему дали новую квартиру: просторную, из трех комнат, с видом на реку и небольшой лесок.

При переезде он хотел всю старую мебель бросить, но Ольга не разрешила. Несколько старых вещей она оставила у своей матери, а все остальное забрала с собой. Элека квартира не очень занимала. Он весь ушел в работу — как-никак директорские обязанности. Элек хотел доказать свои способности и дома бывал очень редко. Ольга же, напротив, вся ушла в новые хозяйственные заботы. Ведь это была их собственная квартира.

Когда умер отец, она была еще ребенком. Точно, отчего умер отец, Ольга не знала. Она не раз спрашивала об этом мать, но та всегда отвечала одно и то же: «Его сбил автомобиль». На самом же деле он стал жертвой полицейского террора, будучи участником большой демонстрации протеста, которая состоялась 1 октября 1930 года. Полицейские, разгонявшие демонстрацию, попросту растоптали его ногами. После сорок пятого года, учась уже в гимназии, Ольга узнала об этой демонстрации. Мать Ольги, став вдовой, уехала из Будапешта в провинцию к своим родственникам. Что ей еще оставалось делать? Жила с дочкой то у одного брата, то у другого. Все родственники очень хорошо относились к ним, помогали, кто чем мог, но в общем жилось трудно.

В декабре 1944 года, когда фронт перекатился через их город, новый бургомистр дал им квартиру в вилле одного адвоката, который в страхе перед русскими войсками бежал, на Запад, Бургомистр даже произнес торжественную речь, передавая ключ вдове. И только тогда Ольга, которой уже исполнилось пятнадцать лет, впервые узнала о том, что ее отец был жертвой хортистского режима.

Вилла адвоката была просторной и красивой. Наверное, именно поэтому они с трудом привыкали к ней, бродили как чужие по комнатам. Сначала Ольга с Элеком жили на этой вилле.

Новая квартира была тем самым, о чем уже давно мечтала Ольга. Ей хотелось жить без матери. Хотелось, чтобы у нее было свое собственное гнездо. Еще до получения квартиры она любила думать о том, какой у них будет дом, какая в нем будет мебель, что и где они поставят.

Глядя на их квартиру, можно было подумать, что они прожили в ней вместе не один год. Тут были предметы мебели, которые они привезли каждый с собой, и те, что приобрели, живя вместе. Мебель была самая разная по стилю — и новая, и подержанная. Не проходило месяца, чтобы Ольга что-нибудь да не переставляла: то подцветочницу, то комод. Переставляя тяжелый шкаф, она показывала такую силу, которой в ней, казалось, и не было. Очень редко, когда она звала кого-нибудь на помощь. Она любила делать все перестановки сама и получала от этого большое удовольствие.

Стены во всех трех комнатах были побелены известкой и подчеркивали красоту хотя и разностильной, но одинаковой по цвету темно-коричневой мебели. На стенах висело несколько картин. На книжных полках вперемежку с книгами виднелись облитые глазурью тарелки и глиняные декоративные кружки. Между окнами стоял молодой зеленый филодендрон, рядом с ним — старинное, чуть тронутое молью кресло, обитое лиловым плюшем. Все это создавало настроение уюта и теплоты. Посреди комнаты лежал огромный мохнатый ковер, который Ольга, пожалуй, любила больше всех вещей.

— Ничего другого ты спеть не можешь, кроме этих бесконечных «тини-тини»…

— Для тебя и такое пение вполне подходит.

— Если ты меня не хочешь понимать и настолько враждебно ко мне настроена, тогда, конечно, напрасно и говорить тебе что-либо…

— Я тебя очень хорошо понимаю, — перебила она меня.

— Если бы понимала, то не разговаривала бы со мной таким тоном.

— А каким тоном я говорю?

Во взгляде Ольги я прочел издевку.

Подобные споры продолжались у нас порой по нескольку часов, хотя были совершенно бессмысленны. Мы оба давным-давно забывали, из-за чего схватились, но перестать уже никак не могли. Правда, Ольга никогда не выходила из себя. Я же злился, хотелось кричать изо всех сил, но не хотелось скандала. Мне только не хватало, чтобы в те и без того трудные дни обо мне пошли бы еще новые сплетни.

Мы шли по Бульварному кольцу, и я не хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых случайно увидел нас спорящими.

Придя домой, мы сразу же разбежались по разным углам. Ольга ушла на кухню, чтобы приготовить ужин, я же ушел в ванную.

Отвернул кран. Он несколько раз чихнул и лишь потом начал подавать воду толчками и с таким шумом, от которого, казалось, содрогались даже стены. Вся ванная комната была отделана по последней моде. Мне давно надоели старые вещи в доме. По приезде в Будапешт я предложил Ольге заменить мебель, но она и слушать об этом не хотела. Тогда я решил отделать как следует хотя бы ванную. Стены здесь облицованы блестящей черной плиткой до самого потолка, ослепительно белая ванна, никелированные краны и краники, вешалки, полочки и все такое. Все новенькое. Старыми остались только стены под плитками да рычащие трубы в стенах.

Элек Варью время от времени подходил к костру и поправлял дрова. Ветки трещали, огонь жадно пожирал их, то обволакивая дымом, то охватывая пламенем.

Старый друг Элека, Петер, сидел в тени вишни в низком плетеном кресле. Лица его не было видно. На нем была клетчатая рубашка с короткими рукавами, по-юношески тонкие руки в свете костра отливали бронзой, кресло временами чуть слышно поскрипывало под ним.

Рядом с костром в шезлонге сидела Ольга, наклонившись к огню. Ее встревоженное, освещенное желто-кровавым светом огня лицо казалось очень красивым. В полумраке мягко обрисовывались ее ноги, талия, руки.

Четвертой была девушка, сестра Элека Варью. Передавая бокал с вином, она наклонилась над Петером и слегка коснулась полной грудью его головы; сквозь тонкую шелковую блузку она почувствовала прикосновение волос Петера. Ей стало щекотно, и она улыбнулась, но только чуть-чуть, и можно было понять, что улыбка эта служила как приглашение выпить.

Петер машинально поблагодарил за подношение и посмотрел на Ольгу, которая, несмотря на полумрак, почувствовала этот взгляд и неожиданно откинулась на спинку шезлонга, закинув левую руку за голову.

У девушки, подававшей бокалы с вином, были такие голубые глаза, что их голубизну не мог приглушить даже желтый свет костра.

Девушка сидела свернувшись калачиком в углу дивана. Одной рукой она оперлась на подушечку в васильковой бархатной наволочке, в другой держала книгу под торшером с желтым абажуром. Позади нее на стене висел мягкий велюровый ковер синего цвета. Длинные светлые волосы мягкой волной спадали ей на плечи. Девушка так хорошо вписывалась в обстановку комнаты, будто находилась в ней не одну неделю, с начала учебного года в институте, а с раннего детства.

Она очень быстро привыкла к Будапешту, легко и быстро вошла в ритм столичной жизни. Правда, здесь, в вилле, расположенной на холме Роз, было довольно тихо, не то что в суетливом и суматошном Пеште.

Бедная мать! Как горько она плакала, когда нужно было выпускать из своего гнезда младшую дочь! Несколько успокаивало ее только то, что она будет жить у Элека, который, конечно, позаботится о сестренке.

Осторожно, словно крадучись, в комнату вошел Элек Варью.

— Не помешал тебе? — спросил он сестру и, наклонившись над ней, заглянул в книгу: — Что это? Учебный год только начался, а ты уже зубришь?

— История музыки, — ответила девушка, не отрываясь от книги в голубом переплете.

— Вот это да! Вчера ты интересовалась метанием диска, сегодня — музыкой. Ну и переходы!

— Мне это интересно.

— История музыки?

— И это тоже!

Брат недоуменно пожал плечами, ему были непонятны эти увлечения сестры. Оглянувшись на дверь, он нагнулся над ней и тихо спросил:

— Ты вчера ничего не заметила?

Девушка сделала вид, будто не поняла вопроса.

— Ну, ты знаешь, догадываешься? — Брат многозначительно подмигнул.

— Что я знаю?

— Не заметила… между ними чего-нибудь такого?..

— Между кем?

— Не притворяйся. Это было так очевидно. Ты не могла не заметить.

— Ты с ума сошел!

Чувствуя, что побледнела, она решила читать дальше, но буквы танцевали у нее перед глазами.

— Он же весь вечер тут околачивался! — Глаза у Элека стали колючими, злыми. — Вот она, ваша женская солидарность, в чем проявляется! — Он повысил голос-Хорошенькое дело! Для тебя честь старшего брата ничего не стоит! Ничего!

— Ты хочешь, чтобы все кругом защищали твою честь?

— Кстати, если тебе не известно, я хотел тебя за него выдать замуж.

— Мужа себе, если позволишь, я как-нибудь сама найду.

— Ну, ну! А что, разве он тебе не нравится!

Девушка молчала.

— Хотел бы я только знать, чем он вам так нравится? Что вы в нем нашли?

— Если ты не прекратишь этот нелепый разговор, я в тебя чем-нибудь запущу.

Варью замолчал. В соседней комнате послышались быстрые шаги. Они приближались к двери.

«Наверное, это Ольга», — подумал Элек Варью и, подняв палец к губам, прошептал:

— Все это между нами!

— За кого ты меня принимаешь? Ну, скажи, за кого?

— Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, не злись. — И он еще раз прижал палец к губам, давая этим понять, что не нужно шуметь.

Из соседней комнаты было слышно, как Ольга что-то убирала: звякнула металлическая сигаретница, затем раздался глухой стук керамической пепельницы.

На маленьком столике лежало несколько страниц, отпечатанных на машинке.

«Что это такое?» — подумала она и начала читать первую страницу. Прочитав всего три предложения, она уже знала, что это очередная речь, которую директор произнесет на очередном собрании. Она небрежно положила листки обратно на стол, так, как они лежали до этого.

Ольга не повернулась даже тогда, когда муж вошел в комнату: просто сделала вид, что не заметила его. Несколько мгновений неподвижно стояла у столика, затем начала приводить в порядок лежавшие на нем вещи.

Элек Варью подождал немного, слегка покашлял, а затем спросил:

— Ты сегодня рано домой пришла?

— Да, рано, — ответила она и замолчала.

Она начала перетирать различные кружки и вазочки, стоявшие на полке. В руках у нее была маленькая пузатая вазочка зеленого цвета. Неожиданно Ольга повернулась к мужу и спросила:

— Скажи мне, каких ты, собственно говоря, придерживаешься политических убеждений?

— Что это тебе в голову пришло? — остолбенел Варью.

— Да вот пришло. — Ольга вытерла пыль с полки и поставила вазочку на место.

— Может, кто-то просил тебя поинтересоваться этим у меня? Подкапываетесь под меня?

— Этот «кто-то» — моя собственная совесть.

— Что ты опять против меня имеешь? Что за беда случилась?

— Беда старая.

— Старая, старая!..

— Я прочла твою новую речь. Хороша, ничего не скажешь!

Элек вытащил руки из карманов и, загибая длинные дрожащие пальцы, начал перечислять:

— Из-за меня еще никого не посадили, я никого еще никогда не…

— Нет, ты еще никого никогда…

— Все, что мне поручали, я всегда честно выполнял, всегда знал свои обязанности.

— Всегда, всегда! Что верно, то верно. Свои обязанности ты всегда знал. — Голос у Ольги был такой, что нельзя было понять, насмехается она или же одобряет.

— Чего же ты еще от меня хочешь?

— У тебя всегда все рассчитано. Но иногда тебя твоя арифметика подводит.

Она подошла к книжному шкафу и начала перетирать безделушки, стоящие перед книгами. Когда она потянулась за самыми верхними, муж засмотрелся на нее: спина у нее прогнулась, вязаная блузка цикламенового цвета обтянула грудь, стройные ноги, казалось, стали еще стройнее.

— Вот увидишь, я тебя как-нибудь убью, — сказал Элек как бы шутя.

— Для этого ты слишком труслив.

Элек ничего не сказал на это. Подойдя к серванту, он достал бутылку с джином, с верхней полки — две рюмки, наполнил их.

— Извольте! — Одну рюмку он подвинул жене.

Ольга, не чокнувшись, одним движением опрокинула содержимое рюмки в рот.

Элек некоторое время держал свою рюмку в руке, затем сказал:

— За примирение. — И выпил. — Не сердись на меня! — попросил он Ольгу.

— Я не сержусь.

— Тогда давай выпьем еще.

— Спасибо, с меня и этого довольно.

— Тогда и я пить не стану. — Он поставил бутылку на место, рюмки он тоже поставил на полку.

— Не ставь грязные рюмки туда, — сказала Ольга.

— Ты права. — Элек снял рюмки и отнес их в кухню.

— Вот так-то лучше, — сказал он, вернувшись. — Разве не лучше мир, чем скандал?

— Лучше, конечно, но только так ничего не решится.

— А что должно решиться? Должна разрядиться напряженная международная обстановка?

— Хотя бы и она.

— Вот в этом-то и заключается твоя самая большая ошибка: ты всегда хочешь что-нибудь решать. — Он подошел к жене. — Пусть все идет своим ходом, все решится само по себе, по крайней мере самое важное, а остальное не имеет значения.

— У каждого человека есть свое важное дело.

— Важно одно: не нужно портить себе жизнь. Это самое важное.

— Этому ты научился.

— Да. — Он похлопал Ольгу по руке. — А разве нет?

Ольга вздрогнула, но ничего не ответила.

Выпитый джин вдруг ударил Элеку в голову.

— Что, тебе это не нравится?! — выкрикнул он.

— Нет.

— Тогда можешь убираться ко всем чертям!

— Уберусь, уберусь!

Элека испугал решительный тон жены, и он не осмелился сказать те слова, которые уже были у него на языке. Вдруг он почувствовал страшную усталость и мешком шлепнулся в кресло.

— Довольно, хватит, — сказал он. — Довольно всех этих трюков, напрасных, никому не нужных ссор. Ты очень хорошо знаешь, что когда-то, еще не так давно, и у меня были силы, дорогая. Были, а теперь их нет. Что делать? Растерял.

— У тебя и убеждения были. И совесть когда-то была…

— Были… — Он развел в стороны длинные худые руки. — Да сплыли, продал я ее за внешнее благополучие…

Ольге захотелось помочь мужу, хотелось вытащить его из той тины, в которой он погряз. И вдруг она сказала:

— А вот Петер…

Элек сразу вскочил.

— Конечно, Петер не такой! Он национальный герой! У него есть убеждения! А у меня? Он и совестью не торгует! У меня же есть только интересы. Я ничто! Меня можно вышвырнуть — и все!

— Ты… с ума сошел!

— Сошел, потому что говорю правду? Я все знаю, поняла? Все!

— Что ты знаешь?

— Все! У тебя даже появилась манера точно так же кривить губы, как Петер, когда ты произносишь слова «совесть», «убеждения». И руками своими ты копируешь жесты этого своего дирижера.

— А еще что ты скажешь? — вспыхнула Ольга.

Ее охватило странное чувство: по всему телу пробежала горячая волна. «Господи, все так и есть, как он говорит», — мелькнуло у нее в голове.

Петер действительно прочно вошел в ее жизнь, вернее, не столько в жизнь, сколько в ее мысли и чувства. У нее задрожали руки, но она почему-то улыбнулась.

— Совесть, совесть! — фальцетом выкрикнул муж. — И вы оба еще говорите о какой-то там совести!

— А что?

Элек смутился и замолчал, не зная, что сказать дальше.

Только в этот момент они заметили, что в комнате, кроме них, Маргит. Она стояла возле двери, прислонившись к стене, и удивленно смотрела на них. Сначала она молчала, потом подошла к Ольге и повела ее к дивану. Налила стакан воды и подала ей.

Ольга послушно выпила: зубы стучали о край стакана.

«Бедняжка», — в душе пожалела девушка Ольгу.

— Иди умойся! — сказала она брату. — Холодная вода тебя отрезвит.

Элек послушно пошел в ванную.

— Спасибо, Маргит, — проговорила Ольга, стыдясь своей беспомощности.

— Не мучай ты себя! Чего ты мечешься? Ведь так ты только сломаешь жизнь всем троим.

— А что мне делать? Что?! — воскликнула Ольга.

— Только одно.

— Нет, этого я не сделаю, этого я не могу сделать.

Девушка подошла к окну и посмотрела в него, спросила:

— Трусиха ты, да?

— А ты бы осмелилась?

— Конечно. — Маргит повернулась на каблучках. Длинные светлые волосы с металлическим шелестом скользнули по оконному стеклу. — Ты же очень хорошо знаешь это.

По полным щекам девушки потекли крупные слезы. Ольга вскочила с дивана.

— Милая ты моя! Моя маленькая!

Она вытирала девушке слезы, целовала ее лицо.

Когда Элек Варью вернулся в комнату, по выражению лиц Ольги и Маргит ничего нельзя было понять. Обе стояли у окна, тесно прижавшись друг к другу.

Элек смерил их долгим, внимательным взглядом и нервно заходил по комнате. Потом остановился у книжного шкафа и, подняв голову, спросил:

— Хотите обе уйти от меня? Бросить меня хотите?

Ни Ольга, ни Маргит не проронили ни слова.

— И правильно сделаете. Уходите! Из этого дома нужно уходить, бежать! Здесь все покрыто грязью, весь дом полон лжи, обмана. Вы обе правы. Я же просто беспринципный тип. Ведь только и делал, что прислуживал всем, и только потому… — Элек безнадежно махнул рукой. — А, все равно почему. — Он замолчал, ожидая, что же скажут на это Ольга и Маргит, но они молчали. — Вам уже и сказать мне нечего? — продолжал он после паузы. — Хорошо, тогда будем продолжать нашу беседу в таком же духе. Вот только об одном хочу у вас спросить: кто тратил деньги, которые я зарабатывал так, как умел, а?!

— Хочешь получить их обратно? — спросила Ольга.

— Я просто спрашиваю: кто тратил эти деньги?

— Ну и подлец!

— А что, я не прав?..

— В чем ты прав? В чем? — перебила Элека сестра. — Все, что ты делаешь, подло.

— Ни одна из вас ни разу не вернула мне этих денег, не сказала, что они дурно пахнут. Так или не так? Будьте добры, вспомните, пожалуйста, может, я что-нибудь забыл? Может, у меня память стала плохая?

— Жалко денег стало, что ли? — Девушка вдруг зарыдала.

— Ничего мне не жалко, просто я хочу вам показать самих себя, кто вы такие, и почему вы вдруг решили осуждать меня! Вам не мешает подумать об этом. — Элек подошел к маленькому столику и открыл металлическую сигаретницу. Взял из нее сигарету, но не прикурил, а лишь вертел ее в своих длинных дрожащих пальцах. — Вы бы мне хоть раз, хоть один-единственный раз сказали, что вам не нужны эти деньги! Почему вы не предложили мне бросить директорский пост и пойти носильщиком, а? Разве вы говорили мне что-нибудь подобное?

— И ты бы пошел? — спросила Ольга. — Пошел бы разве, а?

— Не знаю. — Элек пожал плечами.

— Ну вот видишь.

— Пошел бы я или нет — теперь все равно. Не все равно только то, что тогда вы имели бы полное право упрекать меня и вам не нужно было бы бежать от меня. Это не все равно.

Элек сунул в рот истерзанную сигарету и, достав из кармана брюк спички, закурил.

— Теперь я поняла, кто ты такой, — сказала сестра Элеку и пошла к двери.

Ольга некоторое время смотрела в пустоту прямо перед собой, потом на узор ковра, а затем направилась вслед за девушкой.

Обе они были уже у самой двери, когда Элек истерично закричал, обращаясь к Ольге:

— Ты останешься здесь! Ты запачкана той же грязью, что и я!

Он подскочил к жене и схватил ее за руку, но Ольге удалось вырваться. Тогда Элек схватил ее и повалил на ковер.

— Ты останешься здесь!

Его длинные, словно у фокусника, пальцы сжали горло жены.

Девушка в ужасе обернулась и закричала:

— Что ты делаешь, сумасшедший! Что ты делаешь?! — Схватив брата за плечи, она хотела оторвать его от Ольги, но ей это не удалось.

— Ты останешься здесь!

— Пусти! — с трудом произнесла Ольга, пытаясь освободиться от цепких рук мужа.

— Я убью тебя, убью! — выкрикнула девушка и, выпрямившись, оглядела комнату, ища что-нибудь тяжелое.

— Ты останешься здесь! — не переставал орать Элек.

Ольга уже хрипела.

В этот момент взгляд девушки остановился на металлической сигаретнице, лежавшей на столе. Она быстро схватила ее и ударила ею брата в висок.

Элек на миг замер, его длинные пальцы разжались, и он с глухим стуком упал на ковер.

Девушка замерла, глядя на то, что она сделала, и понимала, что иначе она поступить не могла.

Что бы со мной ни случилось, мама всегда плакала. Раньше я сердился на нее за это, мне не нравилась ее чрезмерная чувствительность, но шло время, и я стал больше понимать ее. Плакала она и тогда, когда меня отдавали в ученики. Слезы навернулись ей на глаза, когда я принес ей мою первую в жизни получку. И конечно, сейчас она тоже плачет…

Вчера утром почтальон принес мне повестку. Я как раз стоял у колодца.

— Ну, Арпи, вот ты и стал взрослым: и тебя забирают в армию. Рад, наверное, а?

Наш почтальон — человек пожилой, ему уже за шестьдесят. Вдруг мне пришло в голову, что в свое время, наверное, он же приносил повестку и моему отцу. Мне хотелось спросить об этом маму, но она так разрыдалась и спрашивать ее об этом сейчас не имело смысла.

Отец погиб в сорок четвертом году.

Я не помню его лица. Но стоит мне только закрыть глаза, как мне кажется, что я чувствую теплоту его рук. Вспоминаю нашу последнюю встречу. Он тогда был уже солдатом, и его отпустили домой на несколько часов, чтобы повидать родных перед отправкой на фронт. Он посадил меня к себе на колени, взял в руки мою голову и сказал, что у меня голубые глаза и тут же начал рассказывать сказку о каком-то голубоглазом мальчике, но что именно, я уже не помню, зато я очень хорошо запомнил, какие теплые руки были у отца.

Я сказал об этом матери, зная, что это будет ей приятно. Она с улыбкой слушала меня, и, как мне показалось, воспоминание об отце как-то отвлекло ее. Она достала лист бумаги и стала искать карандаш, чтобы записать все, что надо будет собрать солдату в дорогу. Через несколько минут весь лист был исписан, а на ум ей приходили все новые и новые вещи. Тут были: бритва, мыльница с мылом, зубная щетка, лезвия для бритья, расческа, зеркало, щетка для чистки обуви, бумага для писем, конверты с марками (не менее пятидесяти штук, чтобы я мог писать ей каждый день). Я пробовал возражать, но напрасно. Мама сказала, что она лучше меня знает, что в таких случаях может понадобиться. Она в свое время видела, как бабушка собирала в армию моего отца…

Узнав о том, что меня призывают в армию, Анна тоже немного всплакнула, но потом успокоилась и весь, вечер вела себя так, как будто ничего не случилось. И хотя мне хотелось остаться с ней вдвоем и поговорить, она упорно тянула меня на танцы. А так как танцор из меня не ахти какой, то почти весь вечер ее приглашали танцевать другие парни. На одном из вечеров, организованном для строителей, дядюшка Карой, посмотрев, как я танцую, сказал, что когда я кладу стену на уровне третьего этажа, то двигаюсь гораздо живее, чем в танце.

Старик меня любит. Он взял меня к себе, когда я был еще совсем мальчишкой. Остальные члены бригады тогда даже ворчали на него.

— И из этого пацана ты надеешься сделать каменщика, дядюшка Карой? — спрашивали его.

— Поживем — увидим.

— Да он же совсем желторотый.

— Ничего. Я и сам таким же был. Худой, но крепкий. Вот увидите, года через два он вас всех за пояс, заткнет. Правда, сынок?

Я люблю свою профессию, хотя сейчас она и не самая модная. Большинство моих друзей стали металлистами: кто токарем, кто фрезеровщиком, а кто механиком по сборке моторов. Они и меня соблазняли, но я не стал обижать старика и остался у него. Мне хотелось доказать, что он во мне не ошибся.

Мы хорошо понимали друг друга. Я и сейчас пишу ему письма раз в две недели. И заранее знаю, что он читает их вслух всей бригаде, а когда к нему заходит главный инженер, то показывает и ему.

Переписываюсь я и с Йоцо, как-никак мы не один год вместе ходили в школу. Ну и, само собой разумеется, пишу маме — каждую неделю длинное письмо на четырех листах, пишу крупными разборчивыми буквами, чтобы ей было нетрудно читать. Особенно подробным было первое письмо. Я описал ей всю свою теперешнюю жизнь… Время сейчас совсем другое, чем то, когда отца брали в армию…

Через день у нас несение караульной службы.

Человеку, который не испытал всего этого, приходится не сладко. Ну и что? Надо делать, что положено — и все. После обеда сборы в караул: нужно уложить в вещмешок бритву, мыло и прочие необходимые вещи, скатать скатку, а там уж и строиться пора на развод.

В караульном помещении говорят мало: все уже давно знают друг друга, о многом переговорили раньше. Отпуск был давно, так что особых тем для разговора нет. Хорошо тем, кто попадает в одну смену с Хоманом: он мастер рассказывать различные интересные истории. Войдет в караульное помещение, поставит оружие в пирамиду и, бросившись на топчан, словно заправский вратарь на ворота, продолжает свой рассказ, который он недосказал два часа назад, когда уходил на пост.

Его рассказы охотно слушает даже сам начальник караула.

— Хоман, откуда у тебя берутся все эти россказни?

— А так, сами собой, товарищ младший сержант. Я вырос на воде, а не ковырялся в земле. Баржа — вот моя родина. С девяти лет я плавал на ней. Когда отец впервые взял меня с собой, я ревел: так мне не хотелось расставаться со своими товарищами-мальчишками. Но отец не разрешил. Мать вступилась за меня, но отец сказал: «Хватит, наигрался, пора его приучать к воде». Я ведь и море повидал.

— Море!..

И Хоман уже рассказывает о девушках, самых красивых на свете, и все они любили только его одного. Но Арпад Таши уже не слушает его. Он вспоминает здание, которое их бригада строила в прошлом году. Вот с высоты этого здания он и увидел впервые море. Было это рано утром. Арпад стоял на только что выложенной стене седьмого этажа, свежий ветер обдувал лицо. А когда он встал на край стены, замер от изумления: пейзаж открывался такой, словно кругом было безбрежное море. К нему подошел бригадир, и они вместе любовались, как по долине плыл утренний туман.

Арпад вспомнил сейчас и о письме матери, которое он получил вчера. Она давно не писала ему, и на сей раз прислала письмо на трех листах, исписанных крупными продолговатыми буквами. Когда Арпад читал это письмо, ему казалось, что мать здесь, рядом. Он слышал ее голос.

Арпаду хотелось, конечно, побывать дома, хотелось увидеть мать, Анну.

Этот Хоман умеет рассказывать интересные вещи. Младший сержант внимательно слушает его и даже трясет Таши за плечо: мол, послушай, о каких чудесах говорит Хоман, такого и от Мати Лудаша не услышишь.

«Хороший парень наш сержант, — думает Арпад. — Симпатичный. Эти маленькие усики придают его лицу задорное выражение. Посмотришь на него, и невольно улыбнешься, зато уж если он нахмурится, то и у тебя захватит дыхание. Прошлый раз он здорово рассердился, по всему его виду заметно было». Были они на стрельбище, отрабатывали упражнение «Стрельба по появляющейся цели». Первым отстрелялся Тратнер, которому сержант и поручил отмечать попадания. А он начал хитрить. Уж больно ему хотелось, чтобы его собственный результат был лучше всех.

Неудобные эти топчаны, но Арпад Таши даже не обращал внимания на боль в пояснице от долгого лежания на боку. Он слышал равномерное дыхание спящих товарищей, тихие смешки разговаривавших, и это наполняло его спокойствием.

Когда пришло время снова идти на пост, на улице уже смеркалось.

Арпад настолько хорошо знал путь на пост, что мог бы дойти до него с закрытыми глазами. Когда часовой окликнул его, Арпад невольно улыбнулся.

— Ну что ж, пост принял. Можешь идти спать.

Повесив автомат на грудь, Арпад прошел вдоль забора по хорошо утоптанной тропинке и невольно подумал о том, сколько же солдат стояло вот на этом самом посту за двадцать лет.

Последнее письмо от отца пришло из Галиции.

Когда я подрос и стал ходить в школу, мне в руки попала географическая карта, на которой я пытался найти это место, но Галицию, кажется, к тому времени переименовали, и я ее не нашел. Письмо было коротким. Отец писал, что он жив-здоров, но их все время перебрасывают с одного места на другое, поэтому посылок присылать не надо. А в конце письма вместо города, откуда он нам писал, стояло: «Галиция».

Мама по нескольку раз в день доставала это письмо и перечитывала его снова и снова, словно только что получила его. Читала строчки: «Я жив-здоров…» — и успокаивалась.

Потом, когда нам уже стало известно о том, что отца нет в живых, я подолгу рассматривал это письмо. Как мы обрадовались, когда получили его! А может быть, отец как раз и погиб в тот момент, когда мы чувствовали себя счастливыми.

Интересно, как это произошло? Может, отец тоже стоял в карауле?

Когда я первый раз очутился на посту, меня охватило такое чувство, будто отовсюду за мной кто-то следит: мне казалось, что глаза есть и у каждого дерева, и у каждого камня, и у каждого куста, а каждая ветка казалась мне заряженным стволом оружия, направленным прямо на меня.

И меня обуял страх.

Я знаю, отец, что тебе тоже знаком страх. А о чем ты думал в последний момент?

Я тогда смотрел на село, на мерцающие в долине огоньки, а когда что-нибудь шумело, вздрагивал; руки мои дрожали. Я пытался думать о том, что делается за каждым окном, в котором горит свет. Воображения у меня хватало. Мне казалось, что я вижу, как жители села собираются спать, а один железнодорожник, напротив, собирается на работу, на ночное дежурство. Жена его и дети уже в постели, и, чтобы не разбудить их, он прощается с женой только взглядом и выходит, ступая на цыпочки, чтобы половицы не скрипели.

Потом я увидел маму.

Она как раз что-то гладила. Днем все дела да дела, а до утюга и очередь не дошла. Твои рубашки, отец, стали теперь моими, и совсем не потому, что я не мог купить себе новых. Просто когда мама увидела меня в твоей рубашке, она словно помолодела, и с тех пор я стал их носить. Она их подсинит, подкрахмалит, и они прямо как новые.

Часов в одиннадцать вечера она покончила с глажкой, но, прежде чем лечь спать, достала и еще раз прочла мое письмо, которое я написал ей в начале недели. Потом она завела будильник, не старый дребезжащий, а новый, который мы купили, когда я стал работать.

Видел я и дядюшку Карчи. Правда, ты его, отец, не знаешь. Это мой мастер, каменщик, но он такой замечательный человек, что с ним советуются даже инженеры.

А минуты идут и идут. Поговорил я мысленно с этими людьми и почувствовал, что уже ничего не боюсь.

Когда ты стоял в карауле, отец, тебя мог выдать любой лишний звук, любой шаг, потому что ты был окружен врагами. А вокруг меня здесь только друзья. И все-таки служба есть служба.

Деревушка расположилась у самой кромки леса. Когда-то в ней жили лесорубы и крестьяне. На склоне Голой горы и до сих пор стоит старая овчарня. Правда, она теперь пустует, а под прогнившей соломенной крышей нашли убежище вездесущие воробьи. Соборную площадь окружают добротные дома с высоким фронтоном. Таких не увидишь в районе железнодорожной станции, где ютятся низенькие домики с подслеповатыми окнами. А на развилке дорог, где стоит облупленное распятие Христа, где еще совсем недавно, собственно говоря, кончалось село, вырос совсем новый жилой район с красивыми кирпичными домами с широкими окнами.

Краснеют на солнце крыши домов, крытые черепицей. Глядя на разрастающееся с каждым годом село, Адам Лукач как-то сказал:

— Этак мы доживем до того, что церковь окажется на самом краю села. Ждать осталось недолго.

Адам Лукач любит новые дома, и, когда односельчане назвали место, где они были построены, новым районом, Адам от души радовался, как радуется отец успехам своего сына. И все потому, что первые дома строил он сам, своими руками.

С тех пор прошло уже шесть лет. Потом он вступил в кооператив. Когда он, получив свою трудовую книжку, зашел к ребятам прощаться, многие смеялись ему в глаза: «Тоже нашел себе дело — работать шофером в селе!»

Быть может, новые дома для того и строили, чтобы не правы оказались те, кто в свое время говорил: «Не успеет твоя машина прийти из генерального ремонта, как ты снова к нам вернешься…»

К тому же дом — это не только помещение, в котором люди укрываются от холода и ветра, но это прежде всего — корни жизни. У Адама были кое-какие сбережения, и многие ему советовали, чтобы он купил готовый дом, а он только головой качал.

И летом того же года построил себе дом возле ручья.

Золика родился уже в новом доме. Красивый, смышленый такой мальчишка.

Адам с любовью смотрит на сына, заговорщицки подмигивает жене. Вспомнил он об этом вовсе не потому, что чувствовал себя старым, — ему и сейчас шел только тридцать второй год, но детские годы, казалось, канули в далекое-далекое прошлое.

Отец посмотрел на сына, который что-то рисовал, погладил его по голове и спросил:

— Что ты рисуешь, Золика?

— Это? Я еще не знаю…

— Но вот ты нарисовал колесо? Может, это будет автомобиль?

— Да, автомобиль. И летать он тоже будет.

— Ага, понимаю. Но что за руль ты нарисовал? Такие только у пароходов.

— А это и пароход.

— Ты же сказал — автомобиль!

— Да, на земле — это автомобиль, а на воде — пароход…

— Понятно. — Адам кивнул и улыбнулся. Вот он и дожил до того, что его сын сам что-то объясняет ему.

Вечером, улегшись в кровать, Адам долго не мог уснуть. Распахнул настежь окно, чувствуя, как свежий ветерок ласкает лицо. Временами занавесь на окне, натянутая ветром, отодвигалась в сторону, и тогда в комнату падал желтый свет фонаря, висевшего перед домом.

— Ты помнишь дядюшку Полони? — спросил вдруг Адам у жены.

— Да, конечно, а что с ним?

— Не знаю.

— Тогда почему же спрашиваешь?

— Вспомнил одну старую историю. Давно это было, несколько месяцев спустя после нашей свадьбы. Я тебе об этом давно хотел рассказать, чтобы ты это от меня услышала, а не от кого-нибудь другого, да вот все как-то не получалось. Смелости не хватало. Как я тебе мог об этом рассказать, когда каждый раз, когда ты прощалась и уходила, я видел в твоих глазах беспокойство и испуг. Да ты тогда, наверно, и не поняла бы меня.

Сонливость как рукой сняло с женщины. Она с любопытством слушала мужа.

— Ты помнишь, как неожиданно началась в том году зима: выпало так много снегу, что его не успевали убирать с дорог, а потом пошли проливные дожди. Мы еще тогда радовались неожиданному потеплению.

— А потом пришли морозы, — сказала женщина.

— Да. Дороги стали похожи на катки. Я помню, наш шеф даже запретил выезжать в дальние рейсы. Вся наша работа тогда заключалась в разбрасывании шлака на улицах и дорогах. Я решил проверить всю электропроводку в машине.

Однажды, когда мы уже собирались домой, а я повязывал себе галстук, к нам вбежал начальник. Лица на нем не было. Он не говорил, а заикался. После каждого слова хватался за очки и смотрел на нас такими глазами, будто мы должны были досказать за него то, что он никак не мог вымолвить.

— Там, в горах… мне только что звонили… Наш товарищ, Байко… Скорая помощь в лучшем случае доедет только до развилки… Каждая минута дорога, а до шахты оттуда еще тринадцать километров…

Старина Полони, который, нагнувшись, смазывал свои ботинки тавотом, выпрямился.

— Байко?!

Начальник молча кивнул.

— А что с ним?

— Что-то с желудком, прободение кишок или что-то в этом роде…

Полони молча разглядывал свои ботинки, а затем решительным тоном сказал:

— Понимаю.

— Скорая помощь не вездеход…

— Понимаю.

Начальник еще что-то продолжал говорить, но старик посмотрел прямо на меня, хотя в раздевалке было шесть человек.

— Ну, кто поедет со мной? — спросил он.

— Я поеду, — ответил я.

Мне было хорошо известно, что начиная от развилки вверх действительно нет дороги. Летом там вырубили просеку, и к шахте проехала первая машина. А поселок построили уже осенью. Тогда же построили сарай, в который мы на ночь загоняли машины. Тут же находилось и жилище Байко с семьей.

Дорога была узкой и сильно петляла. Ехать по этому серпантину летом и то было небезопасно.

Мысленно я представил себе Байко: худой, с впалой грудью, подстриженными усиками. Байко постоянно сквернословил. Мы его все недолюбливали.

И вот теперь за ним нужно было ехать. А дядюшке Полони захотелось, чтобы с ним поехал я.

Когда я согласился, старик Полони и начальник с облегчением вздохнули.

— На какой машине поедем?

— На «летучке».

— Хорошо.

Все наши ребята провожали нас до ворот, махали руками.

Машину вел я.

Пока ехали по городу, дорога была вполне сносной, но я ехал все равно осторожно, так как было уже совсем темно.

Когда мы выехали на базарную площадь, старина Полони сказал мне:

— Побыстрее, сынок.

Я даже не взглянул на него, так как все мое внимание было приковано к дороге.

Когда мы стали подниматься в гору, темнота сгустилась, хоть глаз коли. Задние колеса начали ходить из стороны в сторону, но я не сбавлял скорости. Полони ничего не говорил. Пока доехали до развилки, я весь взмок от пота. Я решил было снизить скорость, но старик, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Прободение желудка.

Мотор надрывно завывал, фары выхватывали из темноты деревья, похожие на мраморные колонны. Медленно, но упорно мы поднимались все выше и выше.

Я уже думал, что машина пойдет хорошо, как вдруг баранку чуть не вырвало у меня из рук: машину бросило сначала вправо, потом влево, а совсем рядом — зияющая пропасть.

Я и до сих пор не знаю, как это могло случиться. Я машинально схватился за тормоз. Машина остановилась. Старик как ни в чем не бывало сосал свою сигарету, но только тут я заметил, что она у него не горит. Несколько секунд мы оба молчали, потом он сказал:

— Ну, нужно посмотреть, что тут у нас. — Он вылез из машины, я — за ним.

Машина прижалась к дубу, задние колеса повисли над пропастью.

— Внизу обрыв метров в двадцать, — проговорил я с дрожью в голосе.

Старик как-то по-особому взглянул на меня и, махнув рукой, сказал:

— Пошли.

Старик сел за баранку, а я подкладывал под колеса палки. Он так умело маневрировал, что довольно быстро выехал на дорогу и, проехав некоторое расстояние, остановился. Я догнал его и хотел сесть справа, но он кивнул, указывая влево, и сказал:

— Туда.

Несколько сот метров я не ехал, а мучился: меня охватил страх, руки дрожали, я даже перестал верить своим глазам. Только что совершенная ошибка лишила меня всякой уверенности. Но напрасно я бросал на старика взгляды, полные мольбы, он смотрел на дорогу, а на меня взглянул только тогда, когда мы были уже у цели.

Открыв дверцу машины, он соскочил на землю и, выплюнув сигарету, обнял меня за плечи.

— Ну вот мы и приехали, сынок!

— А как же вниз? — испуганно поинтересовалась жена Адама.

Но Адам, казалось, даже не расслышал ее вопроса: мысленно он был где-то далеко, рядом со старым Полони.

— Что ты спросила?

— А как же обратный путь?

— Нормально.

Обратно машину вел сам старик.

— А больной?

— Живет и по сей день. Только товарищи говорят, что после операции он перестал ругаться…

Адам чувствует, как жена ближе придвигается к нему, обдает его теплым дыханием, обнимает за плечи.

— Ну, давай спать, — говорит он и закрывает глаза.

Капитан Колож не любил смотреться в зеркало. Даже когда брился, он смотрел в зеркало только тогда, когда доходил до подбородка. Если же он, идя по улице, замечал в витрине свое изображение, то смотрел только на то, как сидит на нем форма. Фотографироваться он тоже не любил. Солдаты ухитрились-таки его сфотографировать и подарили ему снимок ко дню рождения.

Когда он впервые увидел этот портрет у себя на письменном столе, он прямо-таки обмер. Потом прочел надпись к портрету, долго смотрел на фотографию и на надпись. Ему хотелось показать фото капитану Болгару, но он почему-то не решился.

Часы показывали половину четвертого, взвод уже ушел в караул. Капитан заглянул в казарму, но не вошел: не хотелось бродить по пустой и тихой комнате. До обеда капитан был на занятиях по командирской подготовке и потому не смог проверить готовность к наряду. И теперь это несколько беспокоило его.

Он вошел в канцелярию, и ему сразу бросилось в глаза множество плакатов. Он не знал, куда себя деть, чем заняться, а заняться чем-то надо было. Он присел на край стола у окна. Во дворе казармы было тихо. Смеркалось.

Он повертел в руке небольшую, величиной с визитную карточку, открытку с поздравлением по случаю дня рождения. Улыбнулся, поняв, что писал ее Баги, у которого такой красивый почерк.

«Интересно, откуда они узнали, что у меня день рождения? Я никому об этом не говорил». Капитан несколько раз перечитал слова поздравления, потом опять стал рассматривать фотографию. Он заметил под глазами паутину морщин.

«Вот я и состарился. Сорок лет — не шутка».

В памяти всплыли события прошлого. Шахта. Огоньки шахтерских лампочек, движущиеся по склону горы. Башня подъемника у ствола шахты и неустанное тарахтение дизеля.

В семье у них было четверо детей. И на всех была одна шапка. Поэтому тот, кто раньше просыпался и первым вставал, хватал прежде всего шапку. Зима была холодной, ветреной. Полушубки у всех были хорошие, теплые, а вот шапка одна. Каждый раз она доставалась тому, кто не поленился в этот день раньше встать, а трое остальных должны были идти в женских платках. Эти трое бежали в школу наперегонки, идти медленно в платке было стыдно.

Началась война.

Бедный Пали Багоши… Ведь они были с ним друзьями. Пали шел тогда впереди, а он на несколько шагов за ним. И вдруг раздался выстрел. Пали повалился на землю.

Они прятались на винограднике в подвале, где давят виноград. Набралось их там много. Старший лейтенант Каршаи послал их, как старших, в дозор. Они брели по дороге, разговаривали о том, о сем, смотрели на огоньки приютившейся в долине деревушки. В голову невольно приходили вопросы: «Зачем? Кому нужна эта проклятая война, этот страх и эта деревянная винтовка?» За неимением настоящих призывникам давали деревянные. Но они вспомнили старшего лейтенанта Каршаи с пистолетом на ремне и поплелись дальше. Посмотрели на деревушку. И вдруг этот выстрел.

Как жаль, что не осталось фотографии Пали! Если закрыть глаза, можно вспомнить, каким он был, но многие мелочи уже размыло время. Пали погиб двадцать лет назад.

Иногда вечером, когда капитан особенно остро чувствовал одиночество, ему казалось, что он слышит звук этого проклятого выстрела, и тогда ему хотелось кричать, чтобы его услышали все люди, кричать о том, что нет на свете ничего беспощаднее и страшнее, чем бессмысленная смерть.

Капитан еще раз взглянул на свое фото и почувствовал, как внутри у него разливается какое-то странное тепло. Вспомнил, что сегодня у него день рождения. Посмотрев на часы, быстро спрятал фотографию в портфель, закрыл ящики и вышел из канцелярии во двор. Было уже темно.

«Жена, наверное, уже беспокоится», — подумал он и ускорил шаги. Подойдя к помещению, где сидел дежурный, он остановился и, заглянув в окошко, помахал ему рукой.

Он шел, напевая вполголоса какую-то песенку, а когда подошел к воротам, часовой щелкнул каблуками. «Хороший солдат получился из этого Шомфаи», — подумал капитан, глядя на часового. Ему было жаль, что всех своих чувств и переживаний, касающихся службы, он не мог рассказать жене…

Около полуночи пошел дождь. Тучи на небе появились еще с вечера, но сильный ветер разогнал их. И хотя ураганные порывы ветра гнули деревья и даже ломали ветки, приближающаяся буря страха не вызывала; казалось, все это происходит на бутафорской сцене.

Сначала на землю упали первые редкие капли, затем сильно загремело, после чего дождь пошел как из ведра. Вмиг на земле образовались лужи, а дождь все хлестал и хлестал.

Начальник караула выругался и, обращаясь к Игноцу Хоману, сказал:

— Ну и погодка…

— А что в ней плохого?

— Ничего плохого в ней нет, если закрыть окна, чтобы не слышать дождя, и лечь под одеяло. В такую погоду хорошо спится.

Закрыв окно, младший сержант бросился на топчан и, закрыв глаза, подумал о том, как хорошо, когда человек может поспать, если ему хочется спать, да еще увидеть приятный сон. В детстве он ухитрялся видеть сны с продолжением. Теперь такого не было.

«А ведь ребята на постах, — думал младший сержант, — наверняка промокнут». Посмотрев на часы, он решил будить смену, хотя оставалось еще минут десять…

Внимательно осмотрев смену, младший сержант вдруг обнаружил, что Тратнер забыл взять противогаз.

«Ну и хитрец этот Тратнер», — подумал о нем начальник караула и сделал солдату замечание.

Как только открыли дверь, в караульное помещение ворвалась волна холодного влажного воздуха.

Сев к столу, младший сержант достал наполовину исписанный лист бумаги, который лежал между газетами. И прежде чем продолжать писать, прочел написанное. Писать письма он не очень любил, однако в две недели раз регулярно сообщал о себе домой. Сейчас же письмо как-то не получалось, хотя он три раза принимался за одно и то же предложение.

Младший сержант встал, открыл окно. В комнату ворвалась струя свежего воздуха. Сна как не бывало. И тут начальника караула охватило какое-то беспокойство.

«Нужно будет пойти проверить посты», — подумал он и, подойдя к пирамиде с оружием, взял свой автомат. Вдруг ему пришло в голову, что солдаты из готовящейся заступать на посты смены могут подумать, что он решил проверить их. Сержант задумался, холодок от ствола автомата медленно пополз по руке. Он позвал разводящего Арпада Таши, который повесил на плечо автомат дулом вниз и накинул на плечи плащ-палатку.

Оба вышли из караульного помещения под дождь. Арпаду хотелось, чтобы карнач что-нибудь сказал, но тот шел молча. Они приблизились к часовому. Раздался окрик: «Стой! Кто идет?!»

Довольно скоро они обошли все посты. На обратном пути в караульное помещение Арпад думал о том, как хорошо было бы встретиться с младшим сержантом после демобилизации, посидеть где-нибудь в корчме, спросить его, что он в свое время думал о нас, солдатах, о взводе.

Когда они после проверки постов вернулись в караульное помещение, весь состав караула, включая и отдыхающую смену, которой разрешалось спать, были на ногах. Арпад чувствовал, что все уставились на начальника караула, словно хотели спросить его: «Ну что? Правда, все в порядке?»

Начальник караула резким движением сбросил с плеч плащ-палатку, носовым платкам вытер лицо и с улыбкой сказал:

— Хоман так громко нас окрикнул, что я чуть было язык не прикусил.

Ребята рассмеялись, а затем те, кому разрешалось спать, отвернулись к стене, а остальные занялись разговорами.

Бела Шомфаи энергично закрутил головой и, призвав остальных к тишине, сказал:

— Слушайте…

— Только о Шари не рассказывай!..

— Шомфаи, а ты уверен, что не рассказывал нам об этом раньше?..

Бела придал своему лицу обиженное выражение, хотя все прекрасно знали, что он вовсе не собирается сердиться.

— Я же вам говорю, послушайте. Случилось это давным-давно…

— Смотри-ка, а он уже стариком себя считает!

— Словом, случилось это вскоре после того, как мы сюда приехали. Было это на рассвете. Пока оделись, стало светло. Я же решил еще поспать, даже одеяло натянул себе на голову. Вдруг чувствую — кто-то дергает меня за ногу. Я, не высовывая головы из-под одеяла, говорю: «Нельзя ли поспокойнее?» И слышу в ответ, что здесь, мол, не девичий пансион, а воинская часть. Тут я потянулся. Я всегда потягиваюсь, перед тем как встать. После физзарядки мне снова захотелось лечь на койку, но дежурный по казарме крикнул, чтобы мы выходили на построение. Ну, собрали нас, новичков, с горем пополам. Я встал в конце строя и решил, что обязательно напишу домой обо всех страстях, которые мне здесь пришлось пережить за несколько часов. Вдруг слышу, как дежурный просит двух человек выйти из строя.

Я, не долго раздумывая, вышел из строя, так как вспомнил совет дядюшки Жиги, который говорил мне перед отправкой в армию: «Если куда-нибудь потребуются добровольцы, ты сразу же соглашайся, так как тот, кто отлынивает, все равно попадет…» Вызвался я и еще один парень. Дежурный оглядел нас, и я заметил, как он хитро, еле заметно улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он и еще раз оглядел весь строй.

«Ну, — подумал я в тот момент, — сейчас он заметит лодыря и заставит его работать».

— Наведите порядок в этом коридоре! Тряпки возьмите в умывальнике. Приступайте! Остальные — разойдись! — скомандовал дежурный.

Меня словно лошадь копытом по голове стукнула. Я посмотрел в глубь коридора, а он был длинный-предлинный. «Ну ладно, докажем дежурному, что справимся с этой работой за несколько минут», — подумал я.

Работали мы как заведенные. Вымыли больше половины коридора, как вдруг чувствую, как кто-то трогает меня за плечо. Я оглядываюсь и вижу: офицер. Капитан! А он все не отпускает руки от моего плеча.

«Ну, думаю, не упускай, Бела, своего счастья!»

Я улыбнулся капитану, а он спросил:

— Вы моете весь коридор?

— Так точно! Нам на это дело дали пять минут, а мы даже раньше управимся.

— Молодцы! А теперь пойдемте со мной!

Капитан показал нам стену в начале коридора:

— Видите стену? Она белая, не так ли?

— Так точно!

— А вот здесь какая? — спросил офицер, нагибаясь к полу.

— Серая.

— А почему? — в его голосе послышались строгие нотки.

— Причины разные…

— Причина одна: такие, как вы, не соблюдают чистоту… А ведь эту стену только-только побелили. Приведите ее в порядок, а потом доложите о выполнении приказа!

Капитан ушел.

— Так что же нам делать? — спросил меня парень.

— Сам не знаю, — ответил я. — Ух, показал бы я сейчас дядюшке Жиге!

Солдаты, слушавшие эту историю, весело рассмеялись.

— Ну, так что же было потом? Все убрали?

— Пока мы стояли, не зная, что же нам, собственно, делать, появился ефрейтор. Когда мы рассказали ему о своем горе, он сунул нам в руки по куску мела и сказал:

— Этим мелом замажьте грязные пятна на стенах, только как следует! Сделаете — доложите мне… Вот какая история.

Все засмеялись. У Шомфаи такие рассказы всегда получались очень смешные. Незаметно подошло время вести смену на посты.

Начальник караула снова сел дописывать письмо, красиво выводя буквы, а потом рассматривал их со стороны.

Дежурный по гарнизону перед рассветом проверил караул, но там все было в порядке.

Ливень все не прекращался. Из-за дождя рассвет был поздний, все небо было затянуто свинцовыми тучами.

Иногда сутки в карауле тянутся удивительно долго. А когда пройдет три часа, уже не чувствуешь усталости и глаза уже не наливаются свинцом.

До самого обеда без передышки лил дождь. На дворе многочисленные лужи.

Здание казармы похоже на загадочный объект. Деревни не видать, даже не слышно колокольного звона.

После того как караул сменили, младший сержант почувствовал облегчение.

В казарме взвод собрался в полном составе. Такое за последнее время случалось не так уж часто, так как с тех пор как батальон переместился на новое место, их взвод по отделениям выполнял самые различные задания.

Младший сержант пошел умываться и чистить обувь. Приведя себя в полный порядок, он постучал в дверь канцелярии к капитану Коложу. Получив разрешение, он вошел и отдал честь.

Капитан встал из-за стола и, протянув сержанту руку, спросил:

— Ну, что нового, товарищ Халаши?

— Докладываю — караул сдал, все в порядке.

— Новости есть?

— Никаких.

— Устали?

— Пожалуй.

Капитан посмотрел на уставшее, осунувшееся лицо младшего сержанта и предложил:

— Садитесь.

Младший сержант отодвинул от стены стул и сел. Положив фуражку себе на колени, он уставился прямо перед собой.

— Ребята очень меня удивили и обрадовали. — Капитан пододвинул себе стул и сел. — Скажите, кто вам сказал, что у меня день рождения?

— Это наша тайна, товарищ капитан…

— Спасибо…

— Мы хотели еще…

— Понимаю, но так лучше…

— Мы сами и рамку сделали…

— Красивая рамка.

— Хорбаи вышил для вас скатерку. Красивая получилась. Хотел ее вам подарить, да его отговорил ефрейтор Майор. Сказал, ты, мол, ее лучше своей девушке подари, той она больше по душе придется…

Сидели они друг против друга. Капитану хотелось объяснить, какие задания ждут взвод на следующей неделе помимо несения караульной службы, но, вспомнив о том, что сегодня воскресенье, решил сейчас об этом не говорить.

Капитан, собственно, вовсе не за этим пришел сегодня в казарму: просто ему захотелось увидеть своих солдат. Достав из кармана блокнот, капитан полистал его и сказал:

— Завтра я сам заступаю на дежурство.

— Разводящим идет Куруц.

— А начальником караула? — спросил капитан.

— Опять я.

— А не стоит ли вам отдохнуть немного. Ведь у вас три сержанта…

— Какой отдых без взвода. Я не люблю оставаться один в казарме…

Капитан понимающе улыбнулся.

— Хорошо, мы с вами еще поговорим, а сейчас пойдемте посмотрим, что делается вокруг.

Младший сержант встал, поставил стул на место. Так и не надев фуражки, он вышел из канцелярии.

В казарме уже не было прежнего порядка: одни чистили оружие, другие, кто уже успел поставить его в пирамиду, отдыхали на койках.

Капитан молча прошелся мимо выстроившихся рядом коек. Присел на табуретку. Его тут же окружили солдаты.

— Завтра вместе заступим в наряд… — проговорил он и замолчал, хотя его так и подмывало сделать замечание относительно царившего в помещении беспорядка. Он встал и, сделав несколько шагов, добавил: — Завтра вместе заступаем в наряд, а сейчас быстро приведите помещение в порядок и отдыхайте. Как-никак сегодня воскресенье. — И, делая большие шаги, он направился к выходу.

Дневальный прокричал команду «Взвод, смирно!».

— Вольно! — приказал капитан и стал спускаться по лестнице.

Солдаты же все еще не расходились.

— Правда, он обрадовался нашему подарку? — спросил Шомош, обращаясь к младшему сержанту.

— Да.

— Он сам сказал?

— Да, сказал.

Тратнер подошел к сержанту и спросил:

— Товарищ младший сержант, как вы думаете, он рассердился за то, что у нас тут беспорядок?

— Наверное, да.

Все молчали. Младший сержант, взяв свой автомат, пошел к столу для чистки оружия.

— Через полчаса чтобы все оружие было в пирамиде! А через час — отбой!

Солдаты, молча чистили оружие, потом приводили себя в порядок.

И вдруг в помещение вбежал дежурный по роте и громко крикнул:

— Взвод! Тревога!

На какой-то миг все остолбенели, с удивлением уставившись на дежурного, который еще раз громко выкрикнул:

— Тревога!

— Кто приказал? — спросил у дежурного младший сержант.

— Только что звонил дежурный офицер.

В этот момент в казарму вошел дневальный и крикнул:

— Строиться в плащ-палатках! Всем взять малый шанцевый инструмент!

Все в казарме забурлило. Солдаты, которые еще не успели раздеться, захватив плащ-палатки и лопатки, бежали в коридор, где обычно проходили все построения.

— Командирам отделений получить на складе большие лопаты! — приказал младший сержант.

На дворе все еще шел дождь, он хотя и не лил так сильно, как прежде, но все же был еще сильным. Все мокрое. Кругом лужи. К зданию подъехали два грузовика, крытые тентом. Через минуту появился дежурный по части.

— Товарищ младший сержант, сажайте людей на машины и выезжайте в село! Там наводнение. Вода заливает дома! Оставьте одного человека получить на складе канаты. Капитана Коложа я уже известил. Он будет ждать вас на дороге! И побыстрее: вас в селе очень ждут!

— Слушаюсь! Хоман, на склад за канатами!

— Сколько человек в строю? — спросил дежурный.

— Двадцать четыре!

— По машинам и в путь!

Через минуту грузовик уже мчался по улице, разбрызгивая грязь и воду.

Капитан Колож уже ждал их, стоя под дождем на дороге.

— Инструмент взяли? — крикнул он.

— Так точно!

— В селе наводнение… — Он полез в кабину и, усевшись рядом с водителем, приказал: — Поехали!..

В село вела дорога, выложенная булыжником. Когда машина выехала из зарослей акации, вдали показались крайние домики. Машина ехала уже по воде, которая доходила порой до радиатора. Пришлось сбавить скорость, чтобы волна, образовавшаяся перед машиной, не залила свечи.

Водитель чертыхнулся, бросив:

— Где-то здесь должен быть мост.

Капитан знаком приказал остановить машину. Открыв дверцу, он крикнул, обращаясь к сидевшим в кузове солдатам:

— Посмотрите-ка, не видно моста?!

Сидевшие у заднего борта солдаты встали, чтобы лучше видеть местность.

Вся долина была залита водой. Никакого моста не было видно.

Водитель отворил дверцу машины со своей стороны, обращаясь к капитану, спросил:

— Попробуем проехать?

— Безнадежное дело. Если моста отсюда не видно, то его и ближе не увидишь. Мост деревянный, наверняка вода снесла его.

— Что же делать?

— Попытаться развернуться и выехать на холм по полевой дороге.

Шофер захлопнул дверцу и дал задний ход. К счастью, полевая дорога оказалась песчаной.

— Если заедем на холм, тогда попадем в село, переехав через каменный мост, — проговорил вслух капитан.

Шофер сначала молча кивнул, а затем заметил:

— Ребята в кузове присмирели.

— Устали они после караула.

— Я один раз тридцать часов без отдыха просидел за баранкой, — тихо, словно ни к кому не обращаясь, сказал шофер, потом добавил: — Товарищ капитан…

— Да?

— Вам уже приходилось попадать в сложную обстановку, когда вы не знали своей конечной цели, а опасность была такова, что и смертью попахивало?

— Чего это тебе в голову взбрело?

— Да так просто.

— Приходилось.

— Расскажите.

— Таких случаев много было.

— Я об этом тоже не раз думал, особенно на учениях.

— Ну и как?

— Один раз мы ехали в колонне вечером. Чтобы не демаскировать себя, включили подфарник. И вот тогда-то мне подумалось, что мы не настоящие солдаты.

— Как так?

— А вот так. Боимся мы все.

— Чего боитесь?

— Смерти. Вот взять хотя бы меня. Я ни разу в жизни не видел мертвого…

— На войне все станет другим, и ты тоже другим…

— Я в это не верю. Я только то знаю, что все мы трусы. Среди нас героев нет. Разве что кое-кто только разыгрывает из себя героя, но и такие тоже боятся…

Капитан впился взглядом в ветровое стекло. Иногда он делал шоферу знак ехать медленнее, иногда поторапливал. Временами он посматривал на часы.

— Что будем делать, товарищ капитан? — спросил офицера шофер.

— Все, что сможем. Председатель сельсовета звонил, просил вывезти из села женщин и детей.

Теперь село было видно как на ладони. К югу от церкви все улицы были затоплены водой.

Открыв дверцу, капитан крикнул солдатам:

— Видите, что творится?

— Да, — нестройно ответили солдаты.

Шоссе, подобно плотине, делило село на две части, которые были залиты водой. По шоссе еще можно было спокойно ездить. Небольшая речка превратилась теперь в мощный поток, который с грозным ворчанием тек под каменным мостом.

С этой стороны села было тихо. По улице потоки воды несли куски глины и камни. Машина шла с трудом. Временами она буксовала в грязи, и гусеницы беспомощно крутились на одном месте. Перед зданием сельсовета стоял какой-то мужчина и делал нам знаки остановиться.

Шоферу уже надоело слушать надрывные завывания мотора и скупые фразы сидевшего рядом с ним капитана.

Он смотрел на побеленные известкой домики, и вдруг в голову пришла мысль, что сейчас они кажутся совсем иными, чем в дни увольнения.

Сейчас они показались ему какими-то испуганными, более тесно жались друг к другу, словно ожидали, что кто-то подойдет к ним и приободрит. Вспомнил он и о том, что в детстве ему казалось, что у каждого дома, как и у человека, свое, отличное от других лицо. По соседству с их домом жил один старый шваб. Все его боялись. Если случалось, что во двор к нему случайно залетал мячик, то он со злостью разрубал его топором надвое. Лицо у шваба было лоснящееся, красное, и точно так же выглядел и его дом — злым и красным. Но не только дом шваба был похож на своего владельца, но и другие дома были чем-то похожи на хозяев. У тихого и доброго хозяина таким же тихим и добрым выглядел и дом. Вот, например, дом господина Гриши, как и его хозяин, казался холодным и заносчивым.

Шофер отогнал от себя навязчивые мысли. Вокруг машины собрались женщины и дети.

Говорил крестьянин в высоких болотных сапогах:

— Здесь, товарищ капитан, уже никакой опасности нет. Мы все сделали уже, что нужно. Слабенькие дома подперли стойками, мебель вынесли. А вот в Новом поселке — там беда…

Капитана за руку схватила какая-то крестьянка.

— А у вас есть лодки? — испуганным голосом спросила она.

— Нет.

— О боже!

— А что случилось в Новом поселке? — спросил капитан.

— Там железнодорожное полотно не дало воде растечься, и там образовалось целое море.

— …Адам Лукач с женой и ребенок… — бормотала женщина.

— Что с ними? — спросил капитан.

— Они там остались. Вода так неожиданно разлилась…

— Взвод, слезай! — скомандовал капитан.

Крестьянин в болотных сапогах с готовностью показывал дорогу:

— Вот сюда! Это самый ближний путь, но без лодок туда не доберешься.

Новый поселок начинался сразу же за развилкой, у которой стояло изваяние Христа. Несколько лет назад здесь была околица села. Теперь же дома карабкались по склону Лысой горы.

И хотя капитан неплохо знал это село, он все же стоял в растерянности, словно впервые видел эту местность: от подножия холма и до самой железнодорожной насыпи разлилось целое море.

— Море, настоящее море, — бормотал крестьянин в болотных сапогах, топчась на одном месте.

Женщины и дети окружили солдат.

Вода все прибывала: нужно было немедленно вывозить жителей из затопленных домов, но своих мужчин в селе было мало; требовалась помощь извне. В первую очередь надлежало эвакуировать женщин и детей…

Капитан повернулся в сторону, откуда шла большая вода. Посмотрел на лицо женщины. Она уже несколько оправилась от первого испуга. Это была красивая женщина.

Капитан поднял руку и сказал, обращаясь к солдатам:

— Требуется четверо добровольцев.

Стало совсем тихо. Все солдаты смотрели на воду, а женщины и дети не спускали взгляда с солдат.

— Ждать, когда подойдут лодки, мы не можем. Дорога каждая минута. Нужно плыть.

Никто не шелохнулся.

Младший сержант оглядел напряженные лица солдат. «Глубина метра два», — подумал он, отводя взгляд в сторону.

Капитан только сейчас заметил, какая мертвая тишина царит вокруг. «Боятся, видимо. А может, ждут моего распоряжения?»

— Ну? — Капитан повернулся лицом к солдатам.

На какое-то мгновение офицер почувствовал себя одиноким. В голову невольно пришла мысль о шофере, с которым он только что ехал. Неужели трусят? Неужели все, что он делал до этого, воспитывая и обучая солдат, — напрасный труд?

— Товарищ младший сержант, — тихо позвал капитан.

Сержант вздрогнул. По его лицу разлился румянец.

— Я бы хоть сейчас, товарищ капитан. Но я не умею плавать…

«Не умеет плавать…» Капитан понимающе кивнул. Глазами офицер искал среди солдат Хомана. Уж этот-то в воде чувствует себя как рыба.

— Хоман, где вы?

Он остался за канатами и еще не прибыл…

Крестьянин в болотных сапогах крякнул и, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— Вода поднимается. То по щиколотку было, теперь уже по пояс… — И неожиданно замолчал, хотя чувствовалось, что он еще что-то хотел сказать.

Из строя вышел один солдат:

— Я пойду!

Капитан смерил взглядом солдата. «Таши! Почему именно он?» И спросил:

— Плавать умеете?

— Так точно.

— Хорошо, пойдете!

И в тот же момент из строя вышло полвзвода.

Капитан уже не видел лиц солдат, все они сейчас казались ему чем-то похожими на лицо Таши, а в ушах раздавалось один за другим: «Я пойду!..»

— Мне нужны только трое, — сказал капитан и рукой показал на троих солдат: — Раздевайтесь.

И сам офицер начал раздеваться: снял шинель, ремень с портупеей, повесил то и другое на ветку дерева. От плохого настроения у него не осталось и следа. Жалел он только о том, что шофер машины не видел всего этого.

— Быстро раздевайтесь! — повторил он еще раз.

Прошло не больше минуты. «Это был и для меня, и для них экзамен». Офицер от души был рад, что его подчиненные с честью выдержали этот экзамен.

С каждой минутой вокруг солдат собиралось все больше и больше жителей.

— Не бойтесь, солдаты уже идут! — крикнул какой-то паренек, показав в сторону затопленных домов.

Капитан огляделся. Отыскав глазами Арпада Таши, сказал:

— Ну, пошли?

— Да вот только часы сниму.

Расстегнув ремешок, Арпад снял с руки часы, подумал: «Сегодня воскресенье. Дома меня небось ждут». И пошел в воду.

Мать Арпада посмотрела на часы. Половина пятого, а сына все нет. Весь день она с нетерпением ждала его, а теперь вдруг почувствовала, что ждет напрасно. Не придет сегодня Арпи, не придет.

Сев к столу, она взяла в руку ложку и нерешительно начала вертеть ее. В душе росло беспокойство. Мать пыталась убедить себя в том, что сегодня точно такой же день, как и все остальные, и не могла. Такой же, разве только дождь льет больше, чем обычно, и все. Сегодня воскресенье, а в воскресенье всегда бывает тише и спокойнее, чем в другие дни недели.

Она уже трижды подогревала суп для сына. С самого утра готовила, варила, пекла для него, старалась все время что-то делать, чтобы скорее прошло время. То и дело она поглядывала на окно и с неудовольствием думала: «Чертов дождь, все льет и льет, хоть бы перестал немного!»

В начале первого она управилась с готовкой и поставила кастрюли на небольшой огонь, чтобы обед не остыл.

Дождь тем временем несколько поутих. Вдова вышла во двор на свежий воздух. Настроение у нее было хорошее. Она еще не потеряла надежды на приезд сына, который прошлый раз тоже заявился домой не раньше половины четвертого. Занятая думами о сыне, она даже не обратила внимания на то, что дождь шел не обычный, а какой-то опустошительный.

В саду она встретилась с соседкой, поздоровалась. Та, ответив на приветствие, сказала:

— Не дождь, а божье наказание…

Вдова Таши не поняла слов соседки и спросила:

— А что такое?

— И вы еще спрашиваете? Вы что, не видели, как дождь лил?

— Видела… — ответила вдова Таши и тут же, словно в свое оправдание, добавила: — Жду сына на побывку, все утро хлопочу на кухне.

Соседка улыбнулась, и вытерев передником руки, подошла к отделявшей их участки изгороди и спросила с участием:

— Написал, что приедет?

— Нет, писать не писал, — ответила Таши.

— Мой сынок тоже писать не любит, а возьмет да и заявится нежданно-негаданно: когда на рассвете, когда — ночью.

Таши понимающе кивнула и заметила, что у солдат всегда так, ведь служба есть служба. Когда ее муж служил в армии, и тогда было то же.

Соседка кивала ей в знак согласия, а заметив тревогу в глазах Таши, опять принялась ругать этот бесконечный ливень.

— Вот и опять припустил! — И направилась к своему дому, заметив на ходу: — Настоящий потоп! Весь сад залило водой!

Таши решила сходить посмотреть, что делается в саду.

Сад располагался на пологом склоне невысокого холма. Участок был небольшой, да и место было не ахти какое хорошее. Однако Таши любила свой сад, особенно небольшие островки сирени.

Соседки подсмеивались над любовью Таши к цветам. Она действительно так любила их, что порой даже разговаривала с ними, словно они были живыми существами.

Сейчас сад выглядел жалким: мощные потоки воды прорыли в земле глубокие борозды, смыв начисто, все цветочные клумбы и кусты роз, оставив, словно в насмешку, на их месте безобразные вымоины.

Женщина несколько минут глядела на изуродованную стихией землю, на вывороченные кусты, не замечая даже того, что платье на ней сильно промокло. «Вот уж действительно наказание», — подумала она.

Подобрав с земли несколько цветков, которые еще не потеряли своей красоты и прелести, она, спотыкаясь и скользя по мокрой земле, пошла в дом. Вошла в кухню и посмотрела на кастрюлю, затем взглянула на часы. «Четвертый час пошел. Уж если заявится, то вот-вот, с минуты на минуту».

Подойдя к посудному шкафчику, она достала из него две самые красивые тарелки, которые получила в подарок, когда выходила замуж. Вынув белоснежную скатерть, она застлала ею стол. Затем принесла из кладовки хлеб, отрезала от него несколько кусков, но потом, словно передумав, принесла новую, более свежую буханку. Дважды перетерла ножи и вилки, попробовала еду: не остыла ли?

Когда все приготовления были закончены, Таши вдруг почувствовала, как сердце у нее в груди больно сжалось. Она знала, что через несколько минут приходит последний поезд, на котором может приехать ее сын. До сих пор надежда не покидала ее, а сейчас ей почему-то стало страшно. «Неужели не приедет?..»

Она подошла к окну, но, не увидев на дороге ни души, стала утешать себя мыслью о том, что поезд, возможно, несколько запоздал сегодня. Вспомнив о цветах, которые принесла из сада, она поставила их в вазу на середину стола.

Села на стул и, сложив руки на коленях, уставилась взглядом прямо перед собой, стараясь не смотреть на окно.

В таком положении она сидела долго-долго, а когда поняла, что Арпи сегодня не приедет, встала… Посмотрела на часы. Поправила головешку в печке и включила радио.

«Не надо так волноваться, — подумала она. — Не стоит».

Когда лампы в приемнике нагрелись, в комнате послышалась музыка. Таши поставила миску с супом на стол и, помешав его ложкой, налила себе в тарелку. Она поймала себя на мысли о собственном одиночестве.

В пять часов по радио передавали последние известия, но она не слушала их, до ее сознания долетали лишь обрывки фраз: «Южновьетнамские войска понесли новое крупное поражение… Сбит один вражеский бомбардировщик… Казнены двенадцать вьетнамских патриотов… Советское правительство заявило решительный протест…»

Тетушке Таши нравился голос диктора, она не раз слышала его по радио. Голос был звучный и мягкий, хотя иногда ему приходилось передавать суровые сообщения: «сбит… казнены… взорваны… погиб…»

Таши принялась за суп. К радио она прислушалась только тогда, когда диктор говорил о погоде и о дожде. «А ливень-то смыл все цветы в саду», — подумала она, положив ложку на стол.

«По сведениям метеорологического института, такого ливня на территории Венгрии не наблюдалось в течение последних пятидесяти лет… От большого притока дождевой воды многие реки вышли из берегов… причинили огромный материальный ущерб… Во многих районах страны, подвергшихся угрозе наводнения, действуют специально созданные отряды, наряду с которыми большую помощь населению оказывают воинские части венгерской Народной армии…»

«Не зря, видно, перед дождем стояла такая страшная жара, — подумала тетушка Таши. — Несколько дней подряд палило солнце».

Выключив радио, она принялась за мытье посуды. Мыла, а из головы не выходили слова диктора: «…большую помощь населению оказывают воинские части венгерской Народной армии…»

За окном тем временем немного посветлело, дождь лил уже не так сильно.

«Жаль цветы, — подумала она. — Но ведь могут быть и покрупнее беды. Наводнение…»

Она вспомнила, что ее сын всегда боялся воды. «Моряком одно время хотел стать, — она улыбнулась, — а сам так боялся воды…»

Перед мысленным ее взором снова появились залитые наводнением дома, постройки. И сразу же исчезло то особое настроение, с которым она ждала приезда сына.

«Арпи боится воды…» — снова мелькнула у нее мысль, а перед глазами стояли мокрые, насмерть перепуганные люди, пострадавшие от наводнения, они взывали о помощи…

Анна пришла на свидание к половине пятого. Договорились встретиться в четыре часа, и, хотя она целый день готовилась к этому свиданию, опоздала: выйти вовремя из дому помешал дождь. В нарядном платье, с сумочкой под мышкой, она стояла у окна, смотрела на дождь и чуть не плакала с досады. По мощенной булыжником улице быстрым потоком текла вода. Время от времени она смотрела на часы, а ее подружка и соседка по комнате с ухмылочкой поглядывала на нее.

— Опаздываешь… — тихо проговорила подружка.

Анна уловила легкую насмешку. Ей хотелось чем-нибудь запустить в подругу, но она, конечно, не сделала этого.

— У меня тут есть один родственник…

— О! Наверняка он привез тебе посылку.

— Нет, ничего не привез, просто приехал по делу.

Подружка удивилась и подошла к Анне ближе, спросила:

— Из министерства?

— Да, он писал, что освободится к четырем часам.

Подружка громко рассмеялась:

— Врать тебе нужно еще научиться. Сегодня же воскресенье…

Анна почувствовала, что краснеет, и ей расхотелось обманывать соседку.

С подружкой этой она познакомилась две недели назад. Она была для нее единственным близким человеком в городе, хотя Анна и обращалась с ней, как с младшей.

Обе они ходили по городу в поисках комнаты, обошли десятки домов, поднимались на все этажи. Хозяйкам, которые сдавали комнаты, они говорили, что знают друг друга давно.

По вечерам они подолгу разговаривали. Подружка оказалась очень откровенной и, ничего не скрывая, рассказала Анне все о своей жизни, чем и покорила ее.

Анна рассказывала ей об Арпи. Часто она придумывала то, чего никогда не было в действительности, однако все это отнюдь не звучало как ложь и обман.

В такие минуты Анна вся преображалась: она и сама верила тому, что рассказывала, не чувствуя за собой ни капли вины. Глядя на потолок, на котором метались световые блики от фонарей, стоявших на улице, Анна решила, что завтра же напишет Арпи. Фразы складывались сами собой: «Ты должен понять меня… Деревня не для меня. В городе я выучусь на бухгалтера или стану секретаршей. Работа эта приятная, чистая, можно красиво выглядеть. Ведь ты сам говорил, что я красивая… Руки у меня подвижные, пальцы проворные. В школе мне говорили, что из меня получится отличная машинистка…»

Анна дважды повторила про себя весь текст письма и заснула. Однако на следующее утро она даже не вспомнила об этом и никакого письма, разумеется, не написала.

Подружка Анны никогда не спрашивала ее о том, когда у нее будет свадьба, молча слушала рассказы Анны о ее любви и о верности. Возможно, она в душе завидовала Анне, а возможно, не верила ей.

Сейчас же они обе стояли у окошка и смотрели на потоки воды, которые неслись по мостовой.

Дождь начал понемногу утихать. Подружка придирчивым взглядом осмотрела Анну, нашла, что все в порядке, и улыбнулась.

— Красивая я? — спросила Анна.

— Да. Очень. Ну, желаю успеха.

— Спасибо! — Анна побежала по лестнице вниз.

Подружка из окошка смотрела на нее, провожая взглядом.

Анна на миг остановилась и, обернувшись, помахала рукой.

— Привет! — крикнула она.

— Привет! — ответила ей подружка.

Анна не чувствовала под собой ног от радости. Она обегала лужицы, что-то напевая себе под нос.

Когда она подбежала к эспрессо, то на миг вспомнила об Арпи, но лишь на миг, а потом стала думать о том, кто ее здесь ждал.

От люстры замысловатой формы на стены падал сложный узор, пахло горьковатым запахом хорошо поджаренного кофе, и Анна вдруг почувствовала некоторую растерянность.

Парень ждал ее у столика в углу. На столике перед ним лежала книги и тетрадки, стояли пустая кофейная чашечка и коньяк в рюмке. И хотя он видел, как Анна направлялась к нему, на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Привет.

— Привет.

— Дождь-то какой…

— Дождь…

— А, пускай… — И парень подвинул Анне стул. — Через десять минут я бы уже ушел…

— Но такой ливень…

Анне хотелось рассказать, с каким нетерпением она ждала этой встречи, но парень остановил ее жестом.

Анна стала смотреть на то, как ловко движется между тесно стоявшими столиками официантка, расставляя заученным движением кофейные чашечки. Смотрела и думала о том, что бы такое сделать, отчего лицо юноши смягчилось бы. Любила ли она его? Или же он только нравился ей? Ответить на этот вопрос она не могла. Самое главное для нее сейчас заключалось в том, чтобы не быть одной.

Познакомились они несколько дней назад, совершенно случайно. Она ничего не знала о парне, кроме его имени. Однако неожиданное знакомство взволновало ее.

— Давай выпьем, — предложил юноша и, не дожидаясь ответа, поднял свою рюмку. — И поедем ко мне.

Предложение было совершенно неожиданное. Она поднесла рюмку к губам, словно в раздумье: пить или не пить? Выпила.

— А теперь пошли, — сказал юноша, небрежно бросив на столик деньги. — Тут недалеко. Или у тебя нет желания?..

Вопрос этот прозвучал насмешливо и зло.

— Почему же? — ответила Анна. — Пойдем.

Они шли взявшись за руки.

По улице все еще текли ручейки.

— Ты водку пьешь? — спросил ее юноша.

Анна молча кивнула.

— Коньяк тоже есть. И магнитофон.

Начало смеркаться. Солнце садилось.

— А погода разгулялась, — заметил парень. — Посмотри, как полыхает огнем край неба!

— Мне страшно.

— Почему? Чепуха какая-то! Ты говорила, что любишь джаз. Послушаешь, какие у меня есть записи!

Они шли рядышком: слева — капитан, посредине — Тратнер, правее — Даради и Таши. На сухом месте собралась небольшая группа людей. Лавина воды смела плотину и хлынула на деревню, некоторые дома стояли уже наполовину в воде. Солдаты шли молча. Местные крестьянки с тревожными лицами молча смотрели на солдат, которые удалялись от них с каждым шагом.

Когда вода стала доходить до пояса, капитан сказал:

— Возьмемся за руки.

Тратнеру такое указание показалось совершенно излишним. Более того, он даже подумал о том, что капитан, по-видимому, струсил. Тратнер улыбнулся и сказал, обращаясь к Даради:

— Держись, старина, за мою руку.

Даради кивнул. Он молча взял друга за руку, а другую протянул Арпаду Таши.

— Держи руку.

— Чувствуешь, с какой силой прет вода?

— Чувствую.

— А как ты думаешь, почему?

— А черт ее знает!

— Так и поднимает…

— Мы идем в низину, в ней и стоит дом.

— Как ты думаешь, чей этот дом?

— А мне все равно, чей бы ни был.

— Ну а все-таки?

— Дом новый, значит, и живет в нем новый в этих местах человек.

— У других тоже есть новые дома. Например, у дядюшки Пишты, молочника, тоже новый дом.

— Но его дом стоит в деревне, на старом месте.

— Наверное, хозяин дома не здешний, а женился на здешней девушке.

— Нет, это не тот случай.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Не здешняя у него жена.

Вода доходила солдатам уже по плечи, причем напор ее стал сильнее. Капитан, который до этого молча слушал разговор солдат, вдруг сказал:

— Что-то случилось. Посмотрите внимательно на дом, на окна.

Все посмотрели, но ничего особенного не заметили.

Мальчик махал солдатам рукой. Возможно, что он даже кричал о чем-то, но голоса его не было слышно из-за шума воды.

«Лет пять ему», — подумал Таши и, подняв свободную правую руку, помахал мальчику в ответ и крикнул:

— Не бойся малыш, не бойся!

— А вы, Таши, ничего не видите? — спросил капитан.

— Ничего особенного я не замечаю.

— Посмотрите внимательно на окна.

— Смотрю.

— До сих пор вода где была?

— До половины окон доходила.

— А теперь?

— Вода прибывает, и притом очень быстро.

Теперь вода доходила солдатам до подбородка.

Они находились как раз на полпути к дому, к которому направлялись.

— Тратнер! — позвал капитан.

— Да.

— Плавать умеете?

— Да.

— А не хотите вернуться обратно?

— Нет.

— Ну, как хотите, а то можете вернуться. Любой из вас может вернуться, если захочет…

Оставшиеся на сухом месте у дороги люди сначала внимательно следили за отважной четверкой, а потом пустились в разговоры. Больше всего разглагольствовал крестьянин в болотных сапогах.

— Я еще когда предупреждал, говорил, что на этом месте нельзя строить. Наши старики знали, что можно, а чего нельзя делать. Земля неподходящая, луг заливной. Во всем виноват тот, кто выдал разрешение на строительство в этом месте.

Младший сержант внимательно следил за отважной четверкой, которая удалялась от него все дальше и дальше. Смотрел и жалел, что не пошел с ними.

Неожиданно кто-то взял его за руку. Это оказалась крестьянка в платке. Взгляд у нее был испуганный.

— Вы тоже за ними наблюдаете?

— Да.

— Скажите, а с ними ничего не случится?

— Что именно?

— Смотрите, вода поднимается!

Сержант только сейчас заметил, что вода подошла к самым его ногам, а еще совсем недавно до нее было метра четыре.

Все замолкли, глядя на подступающую к ним воду. Вдруг со стороны села раздался крик:

— Плотину прорвало! Недалеко от моста!

— Быстрее туда!

Все бросились к месту прорыва плотины.

— Водитель! — крикнул младший сержант.

— Я здесь.

— Поехали!

Солдаты полезли в кузов.

Машина дернулась и, набирая скорость, помчалась по дороге.

Сержант стоял в кузове машины и смотрел на расстилавшуюся перед ним водную гладь. Капитана и ушедших с ним троих солдат уже не было видно.

— Товарищ младший сержант! А правильно мы сделали, что оставили наших тут одних?

— Вода прорвала плотину у железнодорожного полотна. Сейчас она растечется еще дальше. Если удастся ликвидировать прорыв, это будет для них лучшей помощью.

Машина свернула с дороги и направилась к железнодорожному полотну, где уже собралась половина села. Люди носили землю — кто ведром, кто корзиной, а кто тащил ветки кустарника, куски кирпича, песок и всякую дребедень. Заслышав шум машины, несколько человек замахали руками. Стоило только младшему сержанту увидеть эти жесты, и от сомнения в правильности собственных действий не осталось и следа.

Он первым спрыгнул с машины на землю, за ним — солдаты. Расхватав лопаты, все тут же принялись за дело, хотя никакой команды никто не подавал. Машина с четырьмя солдатами сразу же направилась в село за песком и камнями.

Кому-то пришла в голову мысль привезти балласт для заделывания места прорыва на вагонетке, которая стояла недалеко от сторожки стрелочника.

Ширина прорыва была не более шести метров. В этом месте вода подмыла железнодорожное полотно и рельсы нависли над образовавшейся пустотой.

Несмотря на то что все — и жители села, и солдаты — работали не жалея сил, дыра прорыва почти не уменьшилась. Пройти к месту прорыва можно было только по шпалам. Время бежало так быстро, что никто не мог с точностью сказать, сколько они тут уже работают.

И вдруг снова пошел дождь.

Вернулась машина, груженная камнями. Все бросились ее разгружать.

На вагонетке подвезли песок и шпалы. Некоторые работали по пояс в воде. И хотя напор воды был силен, вскоре людям все же удалось уложить на месте прорыва большие камни, на них камни помельче, и все это засыпать песком и землей.

Плыть было гораздо легче, чем идти, хотя вода все еще позволяла идти.

Оглянувшись, Тратнер не увидел на берегу ни людей, ни машины.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — испуганно позвал он, набрав в рот воды. Выплевывая неприятно пахнущую воду, солдат рукой махнул в сторону берега: — Посмотрите, они уехали…

Капитан дал знак остановиться. Действительно, у кромки воды, кроме нескольких женщин с детишками, никого не было. Да и они смотрели не в их сторону, а в противоположную.

— Что случилось? — спросил Даради.

— Может, какой дом завалился? — неуверенно заметил Таши, подгребая руками воду, так как он уже не доставал дна ногами.

— Не думаю, — сказал капитан. — Быть может, вода где-нибудь прорвалась.

Какое-то время он смотрел назад, а потом, не говоря ни слова, широко размахивая руками, поплыл к дому. За ним поплыл Тратнер; вскоре он догнал офицера, так как он был великолепным пловцом.

Даради и Таши плыли в нескольких метрах сзади: Даради — размеренно, но сильно загребая, Таши — делая частые и мелкие гребки.

— Эх, браток, не горячись, а то скоро из сил выбьешься, — предупредил Арпада Даради.

— Не беспокойся, дружище…

Арпад хотел еще что-то добавить, но, сделав рукой неверный гребок, захлебнулся и закашлялся.

До дома оставалось метров сорок, как вдруг Даради обернулся и, не увидев Арпада, крикнул:

— Братишка?!

Даради, набрав в легкие побольше воздуха, нырнул, но вскоре вынырнул и снова крикнул:

— Братишка! Таши!

Капитан, услышав крик, тоже поплыл назад.

— Что случилось? — спросил он.

Даради не ответил. Он плыл изо всех сил назад, крича время от времени:

— Братишка!.. Братишка!..

Капитану показалось, что он проваливается в глубокий колодец. «Таши! Утонул Таши!» — обожгла сознание мысль.

Офицер быстро поплыл назад, поднимая вокруг себя мириады водяных брызг. Вскоре он оказался в нескольких метрах от Даради, и тут до его слуха донесся истошный крик Тратнера:

— На помощь! Тону! На помощь!

Жители села стояли на берегу у самой кромки воды. Опять пошел дождь, но никто не уходил. Тут же была и спасенная солдатами женщина с ребенком.

Многие пришли с железнодорожного полотна, где недавно заделали промоину.

Поверхность воды вся была в точках от дождевых капель.

Лучшие пловцы из солдат все время ныряли, разыскивая тело Таши. Под вечер на место происшествия прибыл Адам Лукач. Он растолкал людей и по колено вошел в воду. Пристальным взглядом посмотрел на дом, на спасенную солдатами женщину с ребенком, на крестьян. По виду людей сразу же понял, что здесь произошло.

— Кто он? — спросил Адам.

— Солдат.

— Как его звали?

Все посмотрели на капитана.

— Арпад Таши…

— Поздно я пришел, — заметил Адам Лукач. — Поспешить бы мне…

Ребенок прильнул к Адаму, обхватив ручонками его колени.

— Напугался, бедняжка… — произнес кто-то.

Мальчик посмотрел на отца и сказал:

— Я и не боялся вовсе.

— Вот и молодец.

— Я и маме говорил, чтобы она не боялась.

— Ты смелый парень.

— И они тоже не боялись, — объяснил мальчик, показывая рукой в сторону солдат: — Они нас спасли. А один все рукой нам махал. Правда, это мы его сейчас ждем, да?..

— Да.

— А где он?

— Там. — И отец показал на воду.

— А долго его нужно ждать?

— Не знаю.

— Он утонул, да?

— Да.

— И не боялся?

— Нет.

— А умереть легко?

— Нет, малыш, нелегко. Ну пойдемте, вам нужно переодеться…

Все видели, что Адам плачет. Его жена тоже плакала.

Люди расступились, пропуская их, провожали взглядами. Стояла мертвая тишина.

Это правда. Они были друзьями. Познакомились они в тот самый день, когда сняли с себя гражданскую одежду, положив ее в бумажный мешок, и надели на себя солдатскую форму. Их было человек десять, они стояли под развесистым каштаном и, разглядывая друг друга в новом одеянии, посмеивались.

Арпад стоял недалеко от них и поправлял френч, который как-то нескладно сидел на нем. Он надел на плечи вещмешок, а в руке держал каску, размахивая ею. Издалека его можно было принять за студента, который собрался на экскурсию.

Я еще тогда повернулся к нему и крикнул:

— Ну, братишка, пошли?!

Он обернулся и, немного склонив голову набок, ответил:

— Пошли, дружище!

Сказал и улыбнулся. И вмиг мне стало весело и хорошо, и я подумал, а почему бы нам и на самом деле не подружиться, не стать братьями. Я буду старшим, а он младшим, ведь он такой маленький, а я вон какой вымахал! Я подошел к нему и представился:

— Даради.

— А я Арпад Таши.

Мы подали друг другу руки. Я так сжал ему руку, что у него косточки хрустнули. Уж такая у меня привычка. Арпад, однако, выдержал, посмотрел на меня и тоже стиснул мне руку, да еще как!

— Ты кто по профессии, братишка? — сразу же спросил я его.

— Каменщик.

— А я столяр.

И мы похлопали друг друга по плечу…

Наше место самое плохое — рядом с дверью. Каждый, кто заглянет в комнату, сразу же видит наши койки. Лучше, чем Арпад, у нас во взводе никто свою койку не заправлял. Я завидовал тому, что у него такие ловкие руки. А я, сколько ни старался, все у меня ничего не получалось! В школе я был первым учеником, а здесь отставал от других…

По вечерам я присаживался на край его койки и разговаривал с ним… Нам никто не мешал.

Я оказался трусом, не помог ему. Страх меня охватил…

Я его сразу же заметил, когда новобранцев распределяли по отделениям. Мы их тогда построили в одну шеренгу. Я еще тогда подумал: «Лишь бы мне этого малыша не дали, а то придется с ним повозиться».

А позже я уже не жалел, что он попал ко мне, такой он был добросовестный.

Даради прозвал его братишкой, и так эта кличка и осталась за ним.

Странный он был парень. Часто писал длинные письма, а сам письма получал очень редко. Изредка ему писала мать. Ее каракули я сразу узнавал. Еще писал ему какой-то мужчина, но кто именно — не знаю, так как отец Арпада погиб в сорок четвертом году. Когда раздавали письма и ему ничего не было, он не привязывался к почтальону, молча отходил, только лицо у него становилось грустное… Я нисколько не удивился, когда Арпи добровольно вызвался идти спасать женщину с ребенком. Вот уже сколько времени прошло с тех пор, а я никак не могу забыть его. Он умер. Нет его. Неужели это правда? Все мы со дня его гибели стали совершенно другими людьми…

К сожалению, мне чаще приходится иметь дело с теми, на кого поступают жалобы, кто совершает ЧП. Он не был в их числе, и потому я никак не могу вспомнить его лица.

Жители села называют его своим сыном.

А солдаты взвода обратились ко мне с просьбой не занимать его койку. Пожалуй, они правы, хотя в уставе такое не предусмотрено. Пусть он останется среди них…

Члены комиссии по разделу помещичьей земли медленно двигались впереди, остальные за ними на небольшом расстоянии. Шли отнюдь не строем, как солдаты, и не парами, а просто толпой. Одни шли по тропе, меся грязь, другие — по обочине, а третьи — прямо по пахоте. Часто переходили с одного места на другое: таков уж человек — все ему кажется, что там, где идет другой, дорога лучше. Вот и переходили с одного места на другое.

Моросил мелкий дождь, похожий на туман. Люди шли, втянув головы в поднятые воротники. Было холодно и сыро. Первый день раздела помещичьей земли пришелся на середину марта.

До этого была исписана куча бумаги: одних вносили в список на получение земельного надела, других исключали, считали, пересчитывали. И вот наконец список этот готов. Под мышкой у каждого колышек с дощечкой, на которой написана собственная фамилия.

— Эй, люди, и зачем нам мокнуть под дождем? Успеем разделаться с этим делом и завтра! — крикнул кто-то из шедших сзади.

Это был, видимо, один из тех, кто не спал уже несколько ночей, ломая себе голову над тем: брать ему надел или отказаться? А то, чего доброго, вернется старая власть… В восемнадцатом году так уже было, и отца тогда здорово избили. Так избили, что он до сих пор волочит одну ногу.

— А ты что, боишься — растаешь? — язвит кто-то из числа тех, с кем лучше не связываться. На вид вроде человек приличный, но все-таки лучше его не трогать. На ногах у него изношенные грубые солдатские ботинки, которые пропускают воду. Лицо посинело от холода, из носа течет.

— Когда на поденщину ходил, тогда небось дождя не боялся? — пускает шпильку другой.

И тут все общество обрушивается на колеблющегося:

— Если струсил, тогда валяй домой! Быстро же ты стал господином!

— А тебя, я вижу, демократия увлекла! — отругивается бедняга и больше уже не говорит ни слова, делая широкие шаги, так что грязь летит из-под ног.

Председатель земельной комиссии — он несет на плече цепь, которой будет отмерять участки наделов, — оборачивается и говорит:

— Собственно, если хотите, можно ведь и отложить…

— Что такое? Как так отложить?.. — возмущается крестьянин Михай Чере и, неожиданно поравнявшись с соседом, начинает объяснять тому: — Что бы ни случилось, а землю мы сегодня все равно поделим! Каждый свое получит, кому что полагается! По-честному. Правильно я говорю, крестник?

— Правильно, крестный… Истинная правда… — отвечает крестьянин и еще крепче зажимает под мышкой четыре колышка. Выбрасывая вперед ногу, он поднимает ею целый фонтан грязи, которая летит далеко во все стороны.

Идут, переговариваясь между собой. Всех их мочит дождь. Одни из них еще молоды, другие — в годах, они принадлежат к разным партиям, но сейчас все они просто люди, крестьяне.

— Бумажки у тебя, свояк? — спрашивает председатель комиссии, оборачиваясь назад.

— У меня, свояк, у меня.

— Значит, списки у тебя?

— У меня.

— Ну, тогда… — Председатель останавливается перед канавой, которая отделяет господскую землю от общинной земли.

Крестьяне выходят к канаве, счищают с сапог и ботинок комки грязи, закуривают, а сами поглядывают на господскую землю. Они часто переступали через эту канаву — когда шли на поденщину и когда хотели что-нибудь стянуть с господского поля: тыкву или несколько початков кукурузы…

— Мы с этой канавой быстро покончим, — говорит председатель и спускается в канаву.

Крестьяне тянутся за ним. Некоторое время они идут друг возле друга по дну канавы цепочкой, затем передние вылезают из нее. Перед ними расстилается земля, принадлежавшая до сего дня епископу.

— Пошли, люди, пошли! — кричит председатель и разматывает цепь. Какой-то крестьянин подхватывает конец цепи и бежит с нею по прошлогодней борозде.

Дождик все же перестает моросить. Выглянуло солнышко, и грязь на дороге, освещенная солнечными лучами, издалека кажется серебряной.

В тот день, когда русский старший сержант вывел из села колонну, стояла прекрасная погода. Повозки двинулись по шоссе, ведущему в Варад, а сам старший сержант, перекидывая ключ от замка с руки на руку, пошел по коридору помещичьего замка, заглядывая в комнаты. Наконец он вошел в зал, в котором, робко озираясь, стояло пять-шесть односельчан. Старший сержант, являющийся комендантом в селе и на хуторе, еще утром вызвал их сюда. Председатель комиссии по разделу земли терялся в догадках по поводу их вызова, тем более что русский сержант вошел в зал такими решительными шагами…

— Вот, возьмите, он ваш. — И старший сержант протянул председателю ключ.

Председатель невольно рассмеялся, вспомнив, как старший сержант раньше не раз вызывал его к себе и просил помочь ему достать то сена, то соломы…

— Бери, раз дают, — толкнул председателя в спину крестьянин, выполняющий в комиссии обязанности казначея.

Однако председатель, недоуменно уставившись на ключ, пробормотал на ломаном русском языке:

— Не понимай.

— Нет… нет… бери! — Старший сержант сунул ключ председателю прямо в руку.

— Ладно, раз уж так… Но что нам делать с этим ключом?

— Что делать? А что хотите, то и делайте… И замок, и парк — все это теперь принадлежит вам, так что переселяйтесь туда и живите… Ха-ха-ха!..

— Ха… ха-ха… — вторит сержанту председатель, поднимая голову, а сам думает: «Боже мой, если бы действительно посчастливилось жить в таком доме. Хотя бы недолго. Хоть бы недельку, хоть бы денек! А если бы год! В этом замке полсела уберется, но что делать с другой половиной? Если бы в округе еще два таких замка было…»

— Ты уже уезжаешь?

— Да… приказ пришел… Теперь вы тут останетесь, и земля, и дома, и деревья… все-все… Привет… Привет… — Старший сержант по очереди жал руки крестьянам. Подойдя к двери, сержант остановился, обернулся, словно хотел узнать, что эти люди думают о нем, каким они его считают. Ему очень хотелось услышать от них доброе слово, которое воодушевило бы его, согрело душу. Но крестьяне молча смотрели на него и ничего не говорили.

«Неужели я мало сделал для них?» — подумал старший сержант и, махнув рукой, вышел из зала.

Стало тихо.

С улицы доносился скрип повозок, косые лучи солнца заглядывали в окно.

— Вот он и уехал, — нарушил первым тишину казначей.

— Да, уехал, а ведь он был добрый человек, а? — заметил председатель и, найдя свою трубку, набил ее и закурил. Переводя взгляд с одного на другого, он осмотрел всех.

— Да кто же осмелится сказать, что он не добрый, — сказал казначей и уселся в кресло, стоявшее возле стены, но в тот же миг вскочил, упираясь рукой в пол, потому что кресло, оказавшееся без одной ножки, опрокинулось.

Односельчане залились смехом.

Они начали ощупывать паркет ногами, а стены, облицованные дубовыми плитками, — руками, осторожно стали проверять, насколько крепка деревянная лестница, — господ она выдерживала, а вот выдержит ли их, крестьян…

— Какие же мы все-таки свиньи, что на прощание не угостили русского! — вдруг воскликнул молчавший до сих пор крестьянин.

— Конечно, надо было бы…

— Один раз, еще зимой, сержант прислал за мной человека, чтобы я срочно зашел к нему, а то крестьяне отказываются копать сахарную свеклу. Зашел я к нему в небольшую комнату, он со мной поговорил, затем налил два стакана и предложил выпить, — объяснил председатель. Откинув решетку камина, он поковырял кочергой в куче пепла. «Кто знает… — подумал он про себя. — Где господа, там и деньги. Может, в пепле что спрятали!» Остальные молча смотрели на него, а затем разошлись по комнатам в надежде, что и они могут что-нибудь найти.

— Эй, люди. Я вас прошу ни к чему не притрагиваться. Посмотрите только, а потом мы все имущество перепишем и возьмем на учет! — крикнул председатель, отряхивая с рук приставший к ним пепел.

— Возьмем на учет? А зачем? Для кого? — спросил один из крестьян.

— Для кого? Я и сам не знаю! Да и помещик может еще вернуться. Правда, он большой мерзавец, но… — последние слова председатель проговорил почти шепотом, так как через открытую в соседнюю комнату дверь он что-то увидел на стене.

Через несколько минут все разбрелись по замку.

По домам разошлись под вечер. Шли молча. Шли и охали от усталости: в карманах у всех да и за пазухой что-то торчало. Короче говоря, они основательно нагрузились, но только не драгоценностями, не деньгами, а кое-чем другим: проводом, медью, оловянными трубочками, а один из них нес под полой пальто глазированную облицовочную плитку.

А вечером того же дня состоялось общее собрание кооператива.

Три месяца подряд село находилось в прифронтовой полосе, а так как фашистская артиллерия постоянно обстреливала его, русское командование в первую же неделю эвакуировало жителей, которые разъехались кто куда, в основном же в глубокий тыл, вплоть до самой Залы. Отправляясь в нелегкий путь, женщины кричали и плакали. Мычали коровы, нервно дергая поводки, на которых их вели; лошади настороженно стригли ушами. На улицах то тут, то там рвались снаряды, а чуть в стороне горел, охваченный черным дымом, дом.

— О, боже, боже!.. — причитала Сарка Шандорне, стоя на пороге собственного дома, откуда было хорошо видно всю долину, так как дом ее стоял на склоне холма. По другую сторону долины работал ее муж, его еще на рассвете позвали рыть окопы.

— Что случилось? — крикнул Шандор жене.

— Иди домой… Нужно бежать отсюда!

— Домой?.. Если бы я мог!.. — ухмыльнулся Шандор себе под нос, однако так, чтобы его мог слышать и пастор, работавший с ним рядом. В доброе мирное время пастор произносил такие пышные проповеди, а теперь из него и слова не выдавишь.

— Отпусти нас домой, — попросил Шандор русского солдата, руководившего работами. — Видишь, жители уже уезжают. Жену и детишек эвакуируют. Отпустишь?

— Домой? Нельзя. Я же вам говорил, что надо торопиться, а вы не спешили. Окопы к вечеру должны быть готовы, а то придут фашисты и всех нас пуф-пуф. Капут, как они говорят. Понял? — проговорил солдат и камнем упал на землю, как только заслышал в воздухе вой летящей мины. Через несколько минут она взорвалась, и довольно близко, шагах в двадцати. Засвистели осколки. Пастор, сев на дно траншеи, начал молиться сквозь слезы.

— Не плачьте, господин пастор. Нехорошо это, — склонился над ним Шандор, а про себя подумал: «Боже мой, сколько бед свалилось на голову. Деревню эвакуируют, отправляют детей, женщин, а тут еще с пастором возись…»

Вечером, когда окоп был отрыт, пастор, низко опустив голову, трусцой побежал домой. Шандор Сарка тоже направился домой. Он не спешил, но по дороге думал только о том, что его там ждет. Впереди виднелась запоздавшая повозка, нагруженная подушками, одеялами. Тут же лежал мешок пшеницы, рядом сидели детишки и их мать. Отец одной рукой тянул на веревке корову, а другой — стегал ее.

В тот момент, когда Шандор вошел в дом, гитлеровцы перешли в наступление. Выходит, русские не зря торопили с окопами, для них переход фашистов в наступление не был неожиданностью.

Все вокруг превратилось в сущий ад. Кругом рвались снаряды, свистели осколки. Руки у Шандора так тряслись, что он с трудом открыл дверь дома. Но тряслись у него не только руки — казалось, и внутри все содрогалось от страха. Вдруг то ли во дворе, то ли в саду что-то загрохотало. Шандору показалось, что взрыв произошел у него внутри…

Бросив взгляд на стену, он увидел возле двери надпись: «Мы уехали в Берени, если можешь, приезжай».

Значит, он уйдет из села самым последним, а сюда придут русские солдаты, которые будут оборонять село от фашистов.

Тяжело было смотреть на село: домов двадцать пять начисто сгорело, от домов тридцати остались одни развалины. И все же деревня не перестала существовать, потому что осталась земля, сады, огороды.

А если разобраться, то село вообще нельзя стереть с лица земли. Каким бы разрушенным и разоренным оно ни казалось, все равно оно существует. Что-то осталось от домов. В подвалах, например, сохранилось зерно. Вот пройдет первый наплыв ужаса, и нужно будет жить: не умирать же теперь с голоду. К тому же осенние посевы сохранились, их война не смогла уничтожить.

А сейчас не за горами пора весеннего сева. Можно уже сеять, особенно тем, у кого есть чем обрабатывать землю.

Беда в том, что во всем селе нет тягла. Кое-кому, однако, удалось сохранить животных. Более того, некоторые, не имевшие раньше никакого скота, теперь возвращались в село, имея пару лошадей и повозку. Где они их взяли, неизвестно. Шандору Сарка такое счастье не улыбнулось. Он не привел в дом ничего. Зато ему посчастливилось в другом: он обнаружил у себя во дворе четырех свиней. Как они туда попали, кому принадлежали, этого он не знал, да и не мог знать.

Сельские господа сбежали куда глаза глядят. Дни шли, а они все не возвращались. Осиротела церковь, осиротела сельская управа. С одной стороны, это было плохо, а с другой — отнюдь нет. Никто не требовал уплаты налогов, пастор не читал своих проповедей, никто не требовал соблюдения законов. Однако хорошо было бы все же иметь документы на этих свиней. Человек всегда чувствует себя спокойнее, когда у него документы лежат в ящике стола.

И эти документы у него появились.

Жил в том селе сапожник, который до этого был осужден за подделку документов на домашний скот и получил наказание — шесть месяцев тюрьмы. Срок он отбыл как раз перед тем, как фронт подкатился к их селу. Этот-то сапожник и стал головой сельской управы: все знали, что у него хороший почерк. Он достал соответствующие печати, бланки и тому подобное и стал выдавать направо и налево справки, кому какие нужны. Подписав такую справку, он дышал на печать, а затем ставил ее на бумагу. И не было в этом ничего плохого.

— Нужны справки, — попросил его Шандор.

— Справки, дядюшка Шандор? Сколько вам их нужно? — поинтересовался сапожник, доставая бланки.

— Четыре бы…

— Только-то?

— На четырех свиней.

— Хочешь загнать их?

— Трех, по крайней мере. Нужно покупать тягло.

— Нужно, на свиньях пахать не будешь, хе-хе-хе… — Он подышал на печать и шлепнул ее на бланк. — Знаешь, что я тебе скажу, дядюшка Шандор…

— Скажи, дорогой, скажи.

— Я тебе вот что хочу сказать… Жаль продавать этих свиней. В наше время не следует человеку распродавать то, что ему удалось сохранить.

— Верно, но что поделаешь? Лошадь мне нужна, о корове я уже не мечтаю, ее сейчас и за золото не купишь.

— Конечно, лошадь заполучить проще. Вскочил ей на спину, дернул вожжами, ударил кнутом, поехал — и след простыл.

У Шандора волосы зашевелились на голове.

— Чтобы я увел у такого же, как я, бедняка лошадь?

— Кто говорит, что у бедняка?.. Ты уведи лошадь, у которой нет хозяина. Знаешь, сколько их, таких, бродит сейчас по Австрии? Словно стаи ворон. Гитлеровцы увели отсюда наших лошадей, а ты езжай туда и поймай себе какую захочешь. И это не будет воровством. Ведь гитлеровцы у нас все подчистую забрали — и лошадей, и скот, и деньги, и золото…

Сапожник не говорил, а ораторствовал. Шандор не перебивал его.

— Я в жизни ни разу на лошадь не садился, все с коровами возился, — под конец проговорил он.

— Большого ума для этого не нужно, дядюшка Шандор. У человека есть две ноги, а у лошади спина, нужно только взгромоздиться на нее так, чтобы между ногами оказалась лошадиная спина… И все будет в порядке. Важно только сесть лицом к голове лошадки, а не к хвосту, а то тогда беды не миновать, — объяснял голова управы.

Шандор Сарка вышел на улицу. В доме напротив Янош Сава крыл крышу соломой. По середине улицы Кишкеси вел лошадь, которая так быстро переступала ногами, что хозяин почти бежал за ней. Шандор остолбенел. Да и как было не остолбенеть, когда ни у него самого, ни у его отца никогда не было лошади. И у деда тоже не было. Корова у Шандора была, он купил ее перед самой войной.

Шандор стоял и смотрел вслед удалявшемуся Кишкеси, и только тут обратил внимание на то, как сильно изменилось село. И не потому, что часть его сгорела, а часть домов лежала в развалинах… Изменились люди. Вот, например, идут два крестьянина, оба они еще совсем недавно были бедняками-поденщиками, а сейчас на одном из них кожаное пальто, правда, поношенное, да и второй одет так, как никогда раньше не одевался. Сейчас оба они опираются на палки и разговаривают.

— Завтра, товарищ, будет образована государственная комиссия, а уж после этого мы выберем у себя голову. А этого мошенника сапожника гнать надо из управы. Растратчик он! Разве для того мы боролись за демократию, чтобы власть была у таких, как он?

— А кого же мы тогда выберем головой, если не его? Он хорошо пишет. И не дурак. Господа его за решетку упрятывали… Так что он пострадал.

Остального Шандор уже не слышал, так как говорящие прошли мимо и слов их он уже не мог разобрать, только видно было, как они энергично жестикулировали.

Навстречу Шандору шел Балог Гербе, самый богатый человек в селе. Что это с ним стало? Боже милостивый! На одной ноге у него рваный солдатский ботинок, а на другой — женская туфля. Какие-то старые брюки и темное пальто, в каких цыгане-музыканты появляются на ярмарках. На голове — измятая шапка… Неужели это Балог Гербе? Тот самый Балог, у которого сто шестьдесят хольдов земли? А ведь у этого человека был такой авторитет, что Сарка ни за какие деньги не осмелился бы заговорить с ним, а теперь вот жалость берет на него смотреть.

— Куда путь держите, господин Балог? — спросил Шандор, сходя с тротуара, чтобы пропустить его.

— Я, братец? — переспросил Балог. Три месяца назад он так ни за что не сказал бы. И тут же Балог пошел дальше.

Один крестьянин открыл в своем доме корчму. Двери у нее еще нет, но не беда: важно, чтобы другие не обогнали в таком деле. Гонит палинку из кукурузы. Перед корчмой без дела толкутся крестьяне, разговаривают.

— Я мелкий хозяин, и у меня свое мнение о Гастоне Гале, — с жаром говорит один хриплым голосом, повернувшись к остальным с таким видом, словно готов вцепиться в горло каждому, кто с ним не согласен.

— Что? Кого ты собираешься поддерживать? — вступает с ним в спор другой, но его тут же перебивает третий.

— Место каждого крестьянина в крестьянской партии, — говорит один крестьянин тоном, не терпящим никаких возражений.

— Коммунистическая партия делит помещичью землю. Вот главное. — И говорящий размахивает газетой. (Удивительно, до чего же быстро распространяются эти газеты! Прямо уму непостижимо!)

— Что крестьянская партия, что коммунистическая — какая разница?..

— А зачем нам столько партий? Хватило бы и одной…

— Как бы не так…

Спорам и разговорам нет конца.

А вокруг, куда ни бросишь взгляд, разрушенные дома, сгоревшие кровли. И все же разговоры людей звучат по-весеннему весело.

Кишкеси ведет лошадь уже в обратном направлении. Догнав Шандора, он старается идти рядом с ним. Открыв рот, он что-то хочет ему сказать, но в этот момент кто-то из стоящих у корчмы крестьян кричит ему:

— Эй, Карой, что там у тебя в мешке?

— Вот ячменя немного дал отец, землю-то скоро поделят, тогда…

— Уж не ты ли собираешься делить землю? — крикнул ему тот, который выступал в защиту Гастона Гала.

— А что? Я не собираюсь, я ее уже делю.

— На базаре купил лошадку?

— А сейчас весь мир — базар. — Карой смеется необычным, загадочным смехом, словно давая понять, что он знает что-то такое, чего не знают они.

— Видишь ли, Карой, мы с тобой врагами никогда не были… Словом… у меня тоже все хозяйство пошло прахом. Самому впору в плуг впрягаться… Короче, мне во что бы то ни стало нужно достать лошадей. Денег у меня, конечно, нет. Разве что продам одну свинью… И жена в Пешт хочет ехать с барахлишком…

— Что ж, оно, конечно, и туда можно, если человеку нужны деньги.

— В общем, не знаю, как лучше сделать…

— Я тоже не знаю. И мне нужна еще одна лошадь. Две лошади — вот это дело! Словом, завтра после обеда двинемся, — предлагает Карой Шандору.

А на следующий день, когда начало смеркаться, Карой и Шандор тронулись в путь, толком не зная того, что их ждет. Им нужны лошадки, и они у них должны быть. Они знали, что на границе стоят пограничники, да еще вооруженные то ли винтовками, то ли автоматами. А у них что есть? Тощие котомки, в которых лежит по литровой бутылке палинки. Ее предложил взять Карой.

Но разве существует для человека препятствие, если у него в котомке лежит бутылка с палинкой? И если к тому же речь идет о лошадях, нужных в хозяйстве?

И пошли односельчане, обдуваемые весенним ветром, который помогает всегда обновляться земле.

Накануне войны в стране стали проводиться тренировочные затемнения, которые угнетающе действовали на людей. И хотя непосредственной опасности еще не было, воображение работало вовсю: картины одна страшнее другой вставали перед глазами. Кое-кто невольно вспоминал полузабытые ужасы минувшей войны. Позже, когда над головой появились самолеты, сеявшие смерть и разрушения, работа воображения поутихла, а то и совсем прекратилась, уступив место здравому смыслу, который задавал один вопрос: «Что же нам теперь делать?»

Однажды ночью, перед самой войной, ехал я поездом в Будапешт. В Сольноке поезд долго стоял на станции. На перроне появились офицер-полицейский, солдат, железнодорожник и еще несколько гражданских, которые о чем-то долго рассуждали, показывая руками в разных направлениях. Причем они были явно чем-то встревожены.

Я представления не имел, о чем они говорили. Может, расследовали какое-нибудь убийство? А может, уже началась война?

Наконец состав тронулся. Сначала я читал газету, а потом задремал. В купе у меня был один-единственный попутчик, совершенно мне незнакомый господин. Мы с ним даже не разговаривали. Временами я открывал глаза и, если поезд шел на поворот, отчетливо видел зеленый свет паровозного прожектора.

Вдруг свет в купе неожиданно погас. Весь состав погрузился в темноту. Небо было затянуто тучами, так что все вокруг поглотила тьма, Поезд несколько сбавил скорость. Настроение у всех упало. Меня охватило беспокойство. Это не ускользнуло от внимания моего попутчика, и он заговорил со мной.

— Ничего особенного… Это тренировочное затемнение, и только.

Когда свет снова загорелся, я немного успокоился. И подумал: «Если бы я был богат, тут же уехал бы отсюда, здесь наверняка готовятся к войне».

На следующий раз учебная тревога с проверкой затемнения застала меня уже в Будапеште. Я сидел в кафе, окна которого были завешены светомаскировочными шторами. У меня было такое чувство, будто меня арестовали, только посадили не в камеру, а в большой освещенный зал. Учебная тревога продолжалась довольно долго, и я с трудом дождался ее окончания. Я встал и вышел на улицу. Остановился и немного постоял. Вечер был свежий. Ни луны, ни звезд на небе не было видно. Весь город погрузился во тьму. Стояла удивительная тишина. На улицах не было ни машин, ни людей. Словно на кладбище. Я с ужасом подумал о том, что эта тренировочная игра со временем может перестать быть игрой, станет реальностью. И тогда тоже будет темнота, но вместо тишины будет слышен гул самолетов да разрывы бомб.

Бежать отсюда! Бежать! Люди, не потерявшие здравого смысла и имеющие возможность, вовремя должны бежать отсюда… Но куда бежать? Куда? В Южную Америку, в Капскую землю, бежать немедленно, пока еще не поздно. Ведь вслед за учебными тренировками придет горькая реальность.

Вскоре немцы начали войну. Мы продолжали идти по выбранному нами пути. Сначала война требовала от нас небольших жертв. Льстивое расшаркивание, и все. А за это они обещали нам прекрасное будущее. И снова учебные тревоги, проверки. Проверяли, как человеческий организм переносит действие яда. Затем во дворах зданий стали проводить занятия по противовоздушной обороне, тренировочные спуски в подвалы и убежища.

Различные инструктора читали нам лекции о том, как спасаться от бомбардировок противника. Начали обучать, как оказывать первую медицинскую помощь раненым, как тушить зажигательные бомбы. Тот, кому выпадала участь изображать раненого, а хохотом ложился на носилки, и двое других несли его.

На одном из занятий по тушению зажигательных бомб докладчик поджег большой ком скатанных газет, а несколько человек из слушателей должны были погасить огонь чем-то похожим на большую хлопушку для мух. Потом мы выстроились в очередь и стали по цепочке передавать из рук в руки ведро, представляя, что оно наполнено водой. Последний в цепочке, получив ведро, делал движение, будто выливает воду на горящие бревна. Это выходило у него легко и красиво. Все это было похоже на забаву. А наши преподаватели то и дело твердили нам, что самое главное — спокойствие, самое важное — не терять головы. Заикающиеся лекторы и докладчики-не раз повторяли слово «паника», которой мы не должны были допустить. Мы могли петь, танцевать, умирать, делать все, что угодно, только не поддаваться панике!..

Самая простая горничная, когда ее спрашивали, что она должна делать, когда от зажигательной бомбы в комнате загорится занавеска, отвечала: «Самое главное, чтобы не было паники».

Каждый раз мы с нетерпением ждали конца этих занятий. В газетах мы уже читали о бомбардировках Варшавы и Берлина и хорошо знали, что, если на жилой дом упадет полутонная бомба, тогда не будет никакого смысла махать хлопушкой для мух и вряд ли удастся «организовать» цепочку для передачи ведер с водой.

Читая нам очередную лекцию по противовоздушной обороне, докладчик довольно часто поглядывал на часы. Выплеснув все свои знания наружу, он облегченно вздохнул, а в заключение порекомендовал время от времени закреплять полученные знания на практике, так как мы, по его словам, должны быть готовы к самому худшему, хотя он надеется, что господь бог, который до сих пор хранил нашу родину, и впредь не оставит ее без своей защиты.

Любопытно, что агрессивно настроенные люди начали изучать все эти премудрости серьезно в то время, как те, кто был настроен мирно и не собирался никого обижать, с отвращением смотрели на всю эту комедию.

Маришка, красивая восемнадцатилетняя девушка, работала официанткой в небольшом ночном ресторанчике. Она подавала посетителям спиртные и минеральные напитки, а когда ее приглашали, выпивала вместе с гостями. В черной юбке и темной блузке с белым кружевным фартуком, с белой астрой в волосах, она проворно сновала между столиками, приветливо улыбаясь посетителям.

Янош работал служащим в банке и потихоньку писал стихи. Это был симпатичный молодой человек с мечтательным взглядом. Однажды, когда Янош впервые пришел на открытую террасу ресторана, и огляделся, он встретился взглядом с Маришкой. Девушка улыбнулась ему приветливо и нежно. Перед такой улыбкой не мог устоять ни один посетитель. И Янош сел за стол Маришки.

После того как Янош заказал у официанта ужин, Маришка, подойдя к нему, спросила его ласково:

— Чего вы хотели бы выпить?

— Принесите какого-нибудь вина, дорогая!

— Бутылочку «Леаньки», хорошо?

— Хорошо, выпьем «Леаньку».

И Маришка выпила с Яношем «Леаньки», наполнив свой стакан немного вином и разбавив его содовой. Однако у нее было еще два столика, которые нужно было обслуживать. За одним из них сидела большая и шумная компания с дамами, за другим — пожилой господин потягивал вино. Выпив с Яношем первый стакан, Маришка извиняющимся голосом произнесла:

— Не сердись, дорогой, мне нужно обслужить этого гориллу. Он мой постоянный клиент. Я потом подойду к тебе. Знаешь, работа есть работа… Он обычно дает мне на чай по пять форинтов. Я сейчас вернусь…

Янош понимал, что Маришке действительно нужно подойти к клиенту, который к тому же одаряет ее каждый раз пятью форинтами. И все же, несмотря на это, его не покидало ощущение обмана… Он уже перешел с Маришкой на «ты», смотрел на нее влюбленными глазами, девушка смущенно отвечала ему тем же, ловя его жадный восхищенный взгляд. Ощущение обмана не покидало его, потому что точно такими же глазами Маришка смотрела и на других своих посетителей, так же обворожительно улыбалась им.

И так каждый вечер, веселая, с улыбкой на губах, Маришка порхала между своими столиками, присаживаясь на минутку то к одному, то к другому. Ее столики почти никогда не пустовали, так как она была самой красивой и молодой официанткой. Все обычно старались сесть именно к ней за столик. Вечерами после однообразной и тяжелой работы и шумного трудового дня люди приходили сюда из города, чтобы отдохнуть здесь от надоевших сослуживцев, приятелей, а некоторые даже, возможно, и от семьи.

Здесь они находили Маришку, сидели с ней, разговаривали, пожирая ее своими ненасытными глазами. Они жадно ловили ее улыбку, звуки мелодичного девичьего голоса, наслаждаясь ее приветливостью и даже лестью, да, можно сказать, и лестью. (Если нет ничего другого, то лесть тоже может служить пищей для души…) Иные мечтали о ее теле, другие вообще ни о чем не мечтали.

Мужчины приходили по вечерам, располагались на террасе, подыскивая здесь для себя подругу, затем следовала попойка, когда они направо и налево сорили деньгами, давали большие чаевые, ругались, скандалили, доходя порой чуть ли не до драки… Почти все они были хорошо одеты: богатые костюмы, макинтоши, золотые цепочки и кольца — все это у них было, хотя внутренне они были опустошены.

Маришка с большим искусством обслуживала их. Одному она улыбалась, у другого спрашивала о его делах; с легкостью и откровенностью рассказывала о себе, привязывая всех их к себе невидимой, тонкой, но крепкой нитью.

Молодой человек по имени Валер Иган задумал отправиться на пляж, искупаться в бассейне. Друзей, с которыми можно было бы пойти туда, у него не было. Однако он считал, что, раз человек захотел выкупаться, надо идти на пляж; если же хочешь побыть на солнце, то лучше всего погулять со шляпой в руке по окрестностям Буды. Да и вообще он придерживался мнения, что человек должен хорошо знать все достопримечательности родного города, хотя бы раз побывать и на скачках, и на Бастионе рыбаков, и, конечно, на пляже. Еще тогда, когда он был совсем малышом, родители однажды взяли его с собой для того, чтобы посмотреть на приехавшего в страну персидского шаха. С тех пор он из чувства собственной амбиции всегда старался шагать в ногу со временем.

В то время как счастливчики проносились мимо него кто в машине, кто в экипаже, он не спеша шел по острову пешком, рассматривая рекламы и объявления, расклеенные на спинках белых скамеек. Развалины старого женского монастыря он осмотрел особенно внимательно, простояв около них минут десять.

Подойдя к пляжу, он купил билет, цена которого показалась ему довольно-таки большой. Раздевшись и выйдя из кабинки, он бросил взгляд на весы-автомат. Взвесился. Стрелка весов показала восемьдесят два килограмма: одни мускулы! Увидев на стене зеркало, Валер прошелся перед ним, изучая себя в нем; отбросил назад упавшие на лоб пряди каштановых волос, повернулся перед зеркалом несколько раз и остался доволен собой. Мускулы напряглись до предела, обрисовав всю его атлетическую фигуру.

Да будет известно, что чертежник Валер Иган был известным гимнастом, чемпионом многих соревнований как у себя на родине, так и за границей. Оно и не удивительно, ведь спортом он начал заниматься с самого детства.

Валеру нравилось собственное тело, людей хилых, с длинными тонкими шеями, узкой впалой грудью, выступающими лопатками, ключицами и ребрами он не любил и смотрел на них с явным пренебрежением.

Медленно Валер направился к бассейну. Горячий песок жег ему подошвы ног. Солнце слепило глаза, он же, выпятив грудь, не торопясь шел к воде. Он не смотрел ни направо, ни налево, однако чувствовал на себе удивленные взгляды мужчин. Женщины, лежавшие на песке, окидывали его быстрыми взглядами, тотчас же опуская глаза и продолжая что-то рисовать на песке. Войдя по пояс в воду, Валер окунулся, лег на воду и, сделав несколько движений, вылез на берег. Затем он начал расхаживать взад и вперед по берегу у самой воды, словно торжествующий победитель.

Его беглый взгляд задерживался то на одной, то на другой женской фигуре. На глаза попадались то девицы, которые только и делали что прогуливались, то чрезмерно толстые мамаши, которые поспешно покидали свои кабинки, окунались в воду, доходившую им по пояс, откуда они не осмеливались вставать до самого ухода с пляжа, стыдясь показать свои толстенные зады.

При некоторой ограниченности Валер интуитивно с первого взгляда умел довольно точно оценить характер женщины.

Для детей здесь существовал только песок, они лепили из него куличики и забывали и про воду, и про солнце, и про небо, и про взрослых. Здесь были люди-тапиры с безобразными животами, они несли свой живот как особую драгоценность. В воде Валер заметил чернобородого уродца, похожего на бочку. Вокруг него крутились известные артистки.

В течение нескольких часов одиноко, надменно прохаживался подобным образом по пляжу молодой гимнаст. Лишь перед заходом солнца он оторвался от своего нового развлечения, доставившего ему столько удовольствия. Валер нашел, что лучше проводить время на пляже, чем слоняться по улице и растворяться в толпе прохожих, чем сидеть в какой-нибудь маленькой корчме или торчать в гимнастическом кружке, не говоря уже о работе, где чувствуешь себя совсем скверно.

Его потянуло сюда и на второй день, и на третий. Ничего особенного с ним не случилось, разве что услышал кучу новых анекдотов. Он понял, что на пляж женщины обычно приходят не одни — кто с мужем, кто с друзьями; приходят и целыми семьями; матери с дочерьми, сестрами. Женщины здесь завидуют друг другу и в то же время побаиваются друг друга. Сюда можно спокойно ходить вплоть до страшного суда, никто тебе на шею не сядет, если ты сам этого не захочешь. Хуже было то, что он уже не был здесь новым человеком и потому уже не вызывал особого интереса, иногда его вообще не замечали. Но он все равно расхаживал по берегу, словно девушка, боящаяся воды или не желающая даже ненадолго скрыть под водой свою красоту от тех, кто смотрит на нее своими жадными глазами.

Однажды после полудня, купаясь, Валер увидел прекрасную женщину, вышедшую из кабинки. Она шла медленно, покачивая талией и напоминая собой кошку, крадущуюся из-за угла. В Валере моментально проснулся охотник. Измерив глазами расстояние до того места, где она должна подойти к воде, Валер поплыл в том направлении.

Подплыв к ней, он решил поздороваться и заговорить с незнакомкой или сделать еще что-нибудь, чтобы как-то заявить о себе.

Незнакомка шла, медленно переставляя ноги, и в душе Валера все запело.

Их разделяло шагов десять, а она все еще не замечала Валера. Он не шевелился, стоя по щиколотку в воде, расправив грудь и выставив вперед правую ногу, держа руки на бедрах, словом, в позе, как на том плакате, который висел в раздевалке гимнастического общества. Он был сейчас олицетворением мужской красоты и силы.

Уверенно, гордо, настойчиво смотрел он на божество, сошедшее к нему на землю в образе этой женщины, желая всеми силами души, чтобы она заметила его. Женщина внезапно остановилась, обернулась и действительно заметила его.

Черт возьми! У Валера дрогнуло сердце. Лицо его оставалось неподвижным, но в этой неподвижности было что-то похожее на торжество и ликование. Незнакомка стояла перед ним, сжав губы и чуть-чуть прижмурив глаза. И вдруг ее рот тронула улыбка. Словно на призывный клич, Валер двинулся ей навстречу. Но в тот же самый момент, словно свалившись с неба, перед ней выросли двое мужчин, и она, улыбнувшись, протянула им руки.

Валер невольно сжал кулаки и чуть было не вскрикнул. Он понял, что незнакомка пришла на пляж в обществе этих двух мужчин, которые разделись раньше и ожидали ее около женских кабинок на берегу. Сейчас она направлялась прямо к ним. Валер не мог стоять рядом с ними, он прошел мимо, бросив на незнакомку сердитый взгляд. Мужчины все это заметили: и воинственную фигуру Валера, и удивление и улыбку женщины; они недовольно смотрели на Валера, желая, видимо, вмешаться, но, взглянув друг на друга, решили не делать этого.

Валер же был готов утопить их обоих в бассейне. Он начал нырять, плавая минут десять. Но перед глазами стоял образ незнакомки. Время от времени он разыскивал ее глазами, несколько раз прошелся вблизи, старался оказаться неподалеку от нее в воде.

На следующий день он опять был на пляже, но незнакомки, почему-то там не было. Он стал ходить туда ежедневно, а незнакомка все не появлялась. В один прекрасный день он опять увидел ее. Сердце Валера радостно забилось. Но незнакомка опять была не одна, ее сопровождали двое мужчин. Валер встретился с ней взглядом, и только.

На большее нельзя было и надеяться: мужчины (один из них вставил, очевидно чтобы придать себе строгость, монокль в глаз) зорко охраняли ее. И все же Валер заметил, что оказывает на незнакомку какое-то действие: в ней замечалось некоторое раздумье, иногда ее глаза издалека искали его глаза и находили их.

А однажды, когда он, как обычно, томился, находясь поблизости от ее спутников, она, лежа, на песке в весьма пикантной позе, словно позируя перед ним, подняв головку, подмигнула ему. Кровь в нем вскипела. Как бы он хотел броситься к ней в эту минуту, схватить ее, обнять и целовать, целовать. В нем заговорил молодой, красивый и сильный мужчина. И в своей силе, и в своем желании он был похож сейчас на первобытного человека, на дикого зверя из пустыни или на алчного льва. И вновь он не видел ее несколько дней, хотя ежедневно посещал пляж.

Однажды, устав после купания, Валер сел в экипаж. Экипаж еще стоял, поджидая желающих ехать. Валер сидел и читал газету. Затем он встал, уступив свое место какой-то даме; он стоял посредине экипажа, держась рукой за кожаное кольцо.

И вдруг он увидел свое божество. Она вошла вместе с какой-то женщиной, на которой было точно такое же, как и на ней, платье, да и сами они были очень похожи друг на друга. Валер, словно решаясь на что-то важное, набрал в себя побольше воздуха. Он чувствовал, что сейчас должно что-то произойти. И действительно произошло. Она заметила Валера. В первый момент это явилось для нее приятной неожиданностью, глаза ее заблестели, но потом на лице появилось замешательство. Она изучающе смотрела на Валера, взгляд ее скользил по всей его фигуре и наконец остановился на штиблетах. Валер, как простой чертежник, носил поношенное пальто, брюки у него были вытянуты на коленях, штиблеты пыльные после длительной ходьбы, заметно поношенные.

Незнакомка еще более пришла в замешательство, опять посмотрела Валеру в глаза, на этот раз холодно и с удивлением. Глаза Валера говорили ей о его радости, о его желании, о каком-то его праве на нее.

По лицу женщины разлился румянец гнева. Она еще раз скользнула взглядом по ногам Валера, в этом взгляде выражались стыд и ненависть. Словно жестоко обманувшись в человеке, она отвернулась и нарочно оживленно начала разговаривать со своей соседкой. В голосе ее слышалось раздражение.

Запыхавшись, Михайне остановилась у двери и позвонила. В правой руке она держала трамвайный билет; пусть Карасне, открыв дверь, увидит, какая она добрая женщина: не пожалела двадцати филлеров, чтобы навестить ее. Она не только отдаст ей две пары старой обуви, которую захватила с собой, но и, не скрывая своей усталости, даст понять, что она не поскупилась и сама пожаловала к ней на трамвае, истратив двадцать филлеров на билет. Более того, она даст бедняжке две кроны, так как считает своей обязанностью по мере возможности помогать бедным.

Нетерпеливо и с любопытством она ждала момента, когда перед нею распахнется дверь и на пороге появится Карасне. Как приятно будет увидеть бледное испуганное лицо женщины с меленькими бесцветными глазками и по выражению лица Карасне почувствовать прилив охватившей ее радости. Ведь ее приход означает для бедной женщины помощь. Бедняжка писала, что сейчас она находится в очень затруднительном положении: муж болен и лежит в больнице. Эммочка тоже заболела, и у нее нет денег даже на лекарство, А из еды у них бывает лишь суп да немножко мучного, но и это удается раздобыть с большим трудом. Все вещи давным-давно заложены.

Все так и случилось, как рисовала себе Михайне. Открылась дверь, и в нее просунулась голова женщины в сером платке, с худым измученным лицом. И тотчас же на лице заиграла радость. Благодарно улыбаясь, Карасне провела гостью в комнату, где уже сидела какая-то незнакомая Михайне толстая женщина, так и пышущая здоровьем. На столе стоял нераскрытый пузырек с лекарством, прикрытый розовой бумагой, а рядом с ним лежало темное женское пальто.

С приходом Михайне толстая женщина засобиралась идти домой, но хозяйка задержала ее словами:

— Что вы, что вы, дорогая! Не стесняйтесь! Посидите еще немного.

В разговор вмешалась Михайне, попросив женщину остаться. Та присела на стул и с любопытством уставилась своими большими красивыми голубыми глазами на Михайне. Она уже слышала о ней от хозяйки и знала, что это очень богатая женщина.

— Ну, бедная Карасне, — проговорила Михайне, — рада ты, что я зашла к тебе? Вот тут я тебе кое-что принесла.

И она стала разворачивать свой сверток, стараясь прочесть выражение лиц Карасне и незнакомой женщины. Развернув две газеты, она вынула и поставила на стол две пары старой обуви. Одна пара даже была разорвана сбоку. Михайне торжествовала, глаза ее победно блестели:

— Видишь, бедняжка, я принесла тебе две пары обуви. Нравится? Ты писала, что твои туфли совсем разорвались. Я вот и принесла тебе эти!

— Благодарю вас, благодарю…

— Ну а как Эммочка?

— Уже немножко лучше. Жар, правда, еще держится. Недавно заснула.

Михайне подошла к кровати Эммочки:

— Ах, как она мила, когда вот так спит! Бедняжка… А личико так и горит! Беречь ее нужно сейчас! На улицу — боже упаси, пока совсем не выздоровеет. Смотрите…

«Было бы что есть», — про себя подумала Карасне.

Толстая женщина, взглянув на старье, принесенное Михайне, презрительно скривила губы. Михайне заметила ее насмешку. Их взгляды встретились лишь на какое-то мгновение, но Михайне тотчас же поняла настроение толстухи. Она отвернулась и лихорадочно начала думать о том, как бы оскорбить эту чванливую отвратительную особу. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла очень красивая девочка лет семи-восьми, которая обратилась к толстой женщине:

— Мамочка, пойдем, а то тетя Ирма уйдет.

— Иду, доченька, иду.

Сказав это, женщина встала, попрощалась и вышла из комнаты крупными твердыми шагами. Михайне и Карасне переглянулись и улыбнулись.

— Какая здоровая женщина! — сказала Михайне, покачав головой.

— Очень добрая женщина, — сказала Карасне, взяв со стола темное пальто и показав его. — Взгляните только, какое пальто! Совсем хорошее и какое красивое. Это она его мне подарила.

— Очень хорошее. И красивое.

— Знаете ли, оно ей уже узко, совсем нельзя носить. Очень добрая женщина.

— Конечно, конечно.

— Чудесно, что она отдала мне его. Старьевщик с радостью мог купить бы его за две кроны. Очень сердечная женщина. Душа человек.

— Да, да…

— Вчера она дала мне целую крону, я на эти деньги целый обед приготовила. А это лекарство для Эммочки тоже она заказывала. Душевный человек!

— Да, верно, — пробормотала Михайне, и на миг в ее голове промелькнула мысль, что она даст Карасне не две кроны, как собиралась до этого, а целых четыре. Так и быть, даст четыре и переплюнет эту чванливую особу.

«А стоит ли вообще давать? — промелькнуло тут же в ее голове. — Лучше вообще не иметь дела с такими особами. Бог их знает, что они из себя представляют. С Карасне же довольно будет и одной кроны; ведь вот ей и другие еще помогают».

— А кто она такая? — спросила она.

— Простая, добрая женщина, благослови ее бог, очень добрая.

— Но кто она?

— Она живет в нашем доме, муж ее портной. Очень хорошие люди…

Наступила небольшая пауза. Михайне было очень неприятно слушать все эти похвалы женщине, которая была ей так неприятна. За это она даже несколько обиделась на Карасне.

Однако она продолжала любопытствовать и спросила:

— Наверное, богата, раз может дарить вам такие вещи?

— Да ну что вы! Какие они богачи!.. Живут у хозяина дома. Она убирает у него, а он за это сдает им одну комнату и кухню. Видите ли, сам хозяин старый холостяк…

— Ах вот как? — промолвила Михайне с подозрительным видом. — А девочка у нее очень красивая. Давно уж я не видела такого красивого детского личика.

Карасне так и просияла, она наклонилась к Михайне и почти шепотом сказала:

— Только не от мужа у нее дочка-то… А… от хозяина… Девочка — вылитый он!

— Да что вы говорите! — вскрикнула Михайне и сразу же повеселела.

— Ей-богу, правда. У нее и сын есть, и тоже от хозяина. Точная копия… Она сама мне говорила.

Михайне приятно было слышать это о женщине, которая пыталась надсмеяться над ее великодушием.

А Карасне совсем разошлась и продолжала разоблачать:

— Муж у нее совсем старый, безобразный, в гроб и то краше кладут. Целыми днями сидит в кафе да дуется в карты. Жена и содержит его за счет хозяина. Так-то…

— Ну и семейка!

Карасне продолжала преувеличивать дальше:

— Есть у нее и взрослый сын, работает продавцом в бакалейной лавочке. Этот бог знает чего только не тащит домой из лавочки. Дома у них всегда горы сахара, кофе, риса и бог знает чего еще. Вчера он сам мне дал полкило риса. Я накормила Эммочку ужином… Конечно, все это парень тащит из лавочки. Иначе и быть не может.

— Ну и народ… — сказала Михайне. — Да, мне, пожалуй, пора идти. Вот вам, бедная Карасне, немного денег, чтобы вам дожить как-нибудь, пока муж выздоровеет.

Улыбаясь, она достала свой кошелек и сунула в руку Карасне целых пять крон.

Между ними не было ничего общего, разве только то, что их комнаты были смежными, а тонкая перегородка, разделяющая их, позволяла слышать звуки фортепьяно, когда одна из них начинала играть. Да ничего между ними и не могло быть, Мальвин была порядочной девятнадцатилетней девушкой на выданье, дочерью состоятельных родителей, занимающихся торговлей. Бланка отнюдь не была порядочной. Хорошо одетые господа приходили к ней запросто наслаждаться ее любовью. Сегодня — один, завтра — другой, на третий день — третий…

Бланка получала от своих друзей довольно много денег. На них она содержала большую квартиру, имела роскошные туалеты, шикарные шляпки и вообще сорили деньгами направо и налево. Надев на себя богатое платье, она выглядела шикарно. Полная, гибкая фигура, упругая грудь, маленькие очаровательные ушки, густые черные волосы и блеск двух любопытных наивных глаз. Она нравилась и самой Мальвин.

Однако мать Мальвин пыталась отыскать в Бланке какие-нибудь недостатки, находя ее то слишком бледной, то слишком накрашенной, а иногда она казалась ей чересчур толстой, обрюзгшей и мягкотелой. Большие цветные шляпы Бланки, украшенные перьями, были похожи на маскарадные и вызывали нечто вроде отвращения, да и вся она казалась олицетворением бесстыдства и разврата. Однако, вопреки этому, она чувствовала себя счастливой, и мать Мальвин в душе это понимала и в минуты мрачной настроенности, сравнивая себя с Бланкой, находила свою судьбу чересчур жестокой.

Быть может, она раздумывала об этом просто от скуки. Отдать себя, свою молодость, свое тело, душу, все-все, что у нее было, пожилому торговцу с прозаическими взглядами на жизнь, каким она считала своего мужа, было в ее глазах жестокой несправедливостью. Радужные девичьи мечты о красивом, умном, сильном, элегантном мужчине рассеялись как дым. Вместо девичьего идеала — бесцветный, сгорбленный, одна кожа да кости, Герман, клюющий носом страницы «Пештер лойд». И ее здоровой чувственной красоте суждено было увянуть рядом с ним. Женщина в годах с удовлетворением начинает вспоминать часы, которые все же познакомили ее с прелестями любви. Не настоящей любви, о которой она так горячо мечтала, а той, другой, мимолетной. И лишь дети, как приятные и сладкие напоминания этой любви, приоткрыли ей счастье и наполнили ее жизнь содержанием. И все-таки это преступление, свершить которое можно было лишь под тяжестью огромного страха, а затем всю жизнь в страхе хранить эту тайну.

Если свет узнает об этом, то заклеймит ее презрением. Он назовет ее бесчестной. И ее несчастный, подло обманутый муж выбросит ее вон. А если бы на месте Германа, этой кроткой, старой калькуляционной машины, был кто-нибудь другой, с грубым голосом, красной рожей, выпученными глазами, «настоящий мужчина», то он бы наверняка убил ее.

Втайне она завидовала Бланке… Правда, мораль! Безнравственность! Больше всего кричат об этом те, кто сам далеко не чист. Умно поступает женщина, имеющая любовника, но не допускающая ничего серьезного и ничем себя не связывающая. По-настоящему она любит одного, остальных — только за деньги. Им она отдает тело, а душу, сердце свое дарит лишь тому, кого по-настоящему любит. Или же оставляет все себе. Если, правда, у таких женщин есть душа и сердце… А если нет? Тогда они еще счастливее.

Бланка не жалела денег и покупала много духов, шелков, кружев и шляпок. Иногда она возвращалась домой поздно ночью, слегка опьянев от выпитого шампанского, неся огромный букет цветов. Она приносила пестро раскрашенные коробки со сластями и южными фруктами, большую часть которых съедали служанка да маленький сын привратницы. Привратнику она обычно давала по форинту. Подпрыгивая и что-то насвистывая, она взбегала по лестнице к себе. Служанка открывала ей дверь, и она приветствовала ее: «Здравствуй, моя малышка».

В будни, если она была дома, то приводила в порядок свои туалеты, примеряя их, ухаживала за цветами, играла на рояле или же углублялась в чтение какого-нибудь романа. Иногда она заходила в комнату служанки, садилась на складную кровать и, болтая ногами, с серьезным выражением лица начинала длинные разговоры. Чаще всего на домашние темы. Однажды, застав служанку с сигаретой, она влепила ей пощечину. Подолгу твердила ей, чтобы она была порядочной, говоря, что как только она узнает, что та спуталась с кем-нибудь, то оттаскает ее за волосы. Она говорила это твердым и холодным голосом, взгляд ее выражал решимость.

Если ее навещал кто-нибудь из друзей, она сразу же становилась весела и шаловлива. Шутила, острила и много смеялась. Смеялась она очень звонко и как-то даже по-ангельски. Так умела смеяться только она.

Когда за стеной стихало, Бланка тихо опускалась в низкое, обитое красным бархатом кресло, закидывала ногу на ногу, закуривала и, погрузившись в меланхолию, прислушивалась. Спокойно выпуская изо рта сизые струйки дыма, она стеклянными глазами следила за причудливой спиралькой. Мысленно она уносилась в радужный мир мечты, пыталась его рассмотреть в затейливых струйках дыма. Что-то прекрасное, причиняющее боль, опьяняющее захватывало ее, влекло, приводя в состояние грустной подавленности.

В такие минуты она с симпатией думала о Мальвин. Ее уже не раздражал пренебрежительный, насмешливый взгляд Мальвин, которым та окидывала ее при каждой встрече в коридоре, когда она отвечала ей тем же. Так просто, по привычке, лишь бы не уступить.

И до чего же странная эта Мальвин вместе с ее матерью! Мать, которая всегда бросала на нее насмешливые взгляды, скорее полные иронии, чем ненависти. Правда, Бланку не очень раздражало все это. Она привыкла к подобным взглядам. Все это она парировала довольно бесцеремонно. По утрам, отправляясь на прогулку вместе со своей маленькой белой собачкой Пуки, она старалась пройти у самой двери Мальвин. Громко хохоча, она звала одуревшую от радости Пуки. Мальвин вместе с матерью считали это наглостью.

Когда же Бланка узнала, что толстый мужчина с красным лицом и двойным подбородком, бывающий у соседей чуть ли не каждый день, жених Мальвин, она чистосердечно пожалела молодую девушку. «Бедная Мальвин!» — думала она. Слушая игру Мальвин на фортепьяно, Бланка понимала, что та часто грустит. И она не ошибалась. Хрупкая, бледная, нервная Мальвин действительно часто грустила, она как будто была создана для грусти. Она была чувствительным, слабым, пассивным существом; женщины такого типа обычно расцветают после замужества, становятся олицетворением свежести, силы, затем блекнут и довольно быстро увядают. Вся их жизнь становится бесконечным, медленным, скучным умиранием, сопровождаемым бесчисленными вздохами и восклицаниями «О боже мой!..».

Да и что это за пара! Правда, они не сами выбрали друг друга. Отец Мальвин хотел для дочери прочного счастья, хотел, чтобы у нее была крепкая семья. Мать тоже хотела этого, но не столь рьяно. Отец же был тверд в этом вопросе, как ни в каком другом. «Вот еще глупость — любовь! Бред! Воображение! Зачем это? Главное — достаток». Так думал отец. Его Мальвин была не бедна, а у Тимара денег еще больше. Значит, дочь станет богатой, и это главное. А все остальное — глупости… К тому же Тимар и не урод вовсе. Разве только чуть-чуть толстоват… Зато здоров. Так чего же еще нужно этой глупой девчонке? Глупая! Еще совсем цыпленок, настоящий желторотый цыпленок. Выражение «желторотый цыпленок» понравилось отцу, и он расхохотался. Мальвин тоже улыбнулась, но нехотя, лишь из чувства смирения перед отцом…

Она не любит Тимара, но надеется привыкнуть к нему. Мать настойчиво убеждает ее в этом. А она и не сопротивляется. Ведь спорить с отцом — это напрасный труд. Вот почему у нее очень тяжело на душе. Она чувствует, что ей недостает кого-то, кого бы она полюбила восторженно, преданно, всеми силами своей болезненно-чувствительной души, недостает того, кто так же сильно полюбил бы ее. А поцелуи этого господина Тимара! Ах! Лучше не надо!..

Однажды вечером Мальвин сидела в своей комнате на диване. Было тихо, она читала. А потом в голову пришла мысль о Тимаре, и ее охватило чувство отвращения. Читать она больше не могла, теперь она ненавидела Тимара. Если бы она могла, то отравила бы его, лишь бы только не выходить за него… И она погрузилась в раздумье. Как она несчастна! И все это из-за родителей. Да, всему виной гнусный отец. А отец ли он?.. Мальвин хотела заплакать, но не смогла. Она разозлилась, разозлилась на отца, на мать, на Тимара… Они продают ее. И кто? Родители! Не она себя, как это делают распутные женщины, а ее собственные родители…

И вдруг Мальвин услышала через стенку сильный стук дверью. Это у Бланки. Перегородка вздрогнула, и в тот же миг раздались дикие, душераздирающие рыдания. Мальвин без труда узнала голос Бланки. Та плакала. Бланка, умеющая так заразительно смеяться, плакала так горько, что Мальвин невольно вздрогнула и в недоумении стала прислушиваться. Это было так странно. Бланка за стеной зарыдала еще сильнее. Что могло у нее случиться? Сердце Мальвин наполнилось жалостью. Как бы она хотела броситься к ней, спросить, что с ней случилось, кто ее обидел. Как бы она хотела утешить ее, обнять и вместе с ней заплакать навзрыд… И вмиг женщина, которой она постоянно завидовала, показалась ей такой несчастной… Мальвин еще долго слышала непрекращающиеся рыдания…

В тот вечер, лежа в постели, она долго не могла забыть эти рыдания, она не могла забыть их и на другой день, и на третий… А родившаяся в ее душе жалость и любовь к соседке не проходили.

Теперь, встречаясь друг с другом, обе девушки обменивались такими задушевными взглядами, словно разговаривали между собой как две хорошие подруги, которые пережили вместе большое несчастье.

Товарный поезд, который, сердито отдуваясь, тащил маленький допотопный паровоз, остановился у площади, пропуская колонну советских танков, двигавшуюся в сторону Уйпешта. Состав был небольшой. На каждом вагоне мелом было написано: «Картофель для голодающего населения столицы!» Из последнего вагона спрыгнул на землю худой черноголовый мальчуган лет двенадцати. На нем было коричневое не по размеру длинное пальто, из-под которого виднелись полосатые бело-синие брюки из грубой материи, и круглая шапочка, сшитая из такой же материи с черными цифрами лагерного номера «27059».

Перед разбитым зданием Западного вокзала рабочие разбирали развалины под наблюдением двух полицейских с национальными повязками на рукавах. Тут же стоял коренастый широкоплечий советский солдат. И полицейские и солдат заметили паренька.

Не обращая внимания на рабочих и прохожих, которые с любопытством смотрели на него, мальчуган, с трудом поднимая ноги в тяжелых солдатских ботинках, перебежал через площадь и ступил на тротуар.

Русский солдат поднял руку и крикнул:

— Малыш, иди-ка сюда!

Полицейские, опершись на винтовки, стояли неподвижно, не спуская глаз с лагерной шапочки мальчика.

— Мальчик, иди сюда! — еще раз позвал солдат, бросив на землю наполовину недокуренную папиросу.

Худое лицо мальчика, казалось, окаменело. В больших темных глазах мелькнул страх, губы и подбородок задрожали. Подтянув ремень висевшей на плече сумки, он медленно подошел к солдату.

Он стоял молча, опустив голову, и неподвижным взглядом смотрел на выпачканные грязью сапоги солдата.

— Из концлагеря? — спросил солдат.

Мальчик на мгновение поднял голову.

Солдат пробормотал что-то непонятное, по лицу промелькнула смущенная улыбка. Вытащив из кармана пол-плитки шоколада, он протянул ее мальчику.

— Бери, — подбодрил паренька полицейский. — Бери и скажи: «Спасибо, товарищ!»

Мальчик молчал. Шоколад он сунул в сумку и снова уставился на сапоги солдата.

Солдат полез в карман телогрейки и, нахмурив лоб, вытащил из него маленький облезлый будильник, сунул его мальчугану в руку.

Паренек едва заметно улыбнулся и сказал:

— Спасибо, товарищ!

Солдат рассмеялся, потом вдруг обнял мальчика за худые плечи и по-дружески похлопал его.

— Гитлер капут! — воскликнул он. — Фашисты капут! Браво, молодец!

— Тебе есть куда идти? — спросил у мальчика один из полицейских.

Паренек кивнул и пошел прочь.

Солдат снова закурил. Сдвинул меховую шапку на затылок, выругался. Лицо его помрачнело.

Полицейские взглядом провожали мальчика, а тот быстрыми шагами шел по тротуару, перепрыгивая через ямы и выбоины. Перебежав через перекресток улицы Подманицкого, паренек скрылся из виду.

Остановился он перед домом на улице Сонди. Дом этот, как ни странно, уцелел: его не задел ни один снаряд. Крыша была цела, сохранились даже две скульптурные фигуры, украшавшие фасад. Сохранилась и цветная стеклянная вывеска над входом: «Парфюмерный магазин Микши Ротмана. Парижские товары. Во дворе налево».

Чуть пониже вывески мелом было написано: «За решетку всех спекулянтов!»

Прочитав по слогам вывеску, мальчик улыбнулся и почти бегом побежал в ворота. Вбежав на пятый этаж, он, запыхавшись, пошел по круговому балкону. Потом остановился, прислонился к перилам.

Во дворе с длинной метлой в руках стояла женщина и наблюдала за мальчиком, который вдруг испугался ее взгляда. Быстро семеня ногами, он промчался по балкону и, остановившись у одной двери, позвонил. На двери была прикреплена медная табличка с надписью: «Имре Новак».

Дверь почти сразу же отворили. На пороге стояла хрупкая женщина с красивым лицом. Она удивленно смотрела на мальчика.

Несколько мгновений они молча почти испуганно смотрели друг на друга. От волнения мальчуган трогал ремень своей сумки.

— Целую ручки, тетушка Магда.

Женщина молчала. Она была бледна как полотно. Потом вдруг схватила паренька и втащила его в прихожую. Казалось, она не верила своим глазам и все время недоверчиво качала головой. Но вот по лицу ее разлилось выражение радости и изумления.

— Андриш! Андришка! — наконец прошептала она.

Прижав к себе разгоряченное личико мальчика, она стала целовать его.

Андриш закрыл глаза, уголки губ опустились. Он боялся, что сейчас расплачется, и в замешательстве начал снова теребить ремень сумки.

— Имре! Габор!.. — всхлипнув, крикнула женщина. — Идите скорее сюда! Посмотрите только!.. — И, снова прижав к себе мальчугана, женщина начала покрывать его поцелуями.

В дверях появился маленький мужчина с круглым лицом и светловолосый мальчик лет семи с игрушечным паровозиком в руках.

— Посмотрите-ка, — расплакавшись, запричитала женщина, — это Андриш. Вернулся вот…

Мужчина обнял мальчика и ввел его в комнату. Женщина, прислонившись к стене, плакала, вытирая слезы рукой. Габор, крепко зажав в руке паровозик, растерянно поглядывал то на мать, то на комнату, в которой исчез мальчуган.

— Кто этот мальчик? — спросил он.

— Это Андриш, — всхлипывая, произнесла женщина. — Андриш, твой двоюродный брат. Неужели ты его не узнал?

— Но ведь говорили, что он умер, — удивленно сказал Габор. Открыв дверь в столовую, он остановился на пороге.

Отец Габора присел на корточки перед мальчуганом. Оба весело смеялись.

— Я ему сказал: «Спасибо, товарищ!..» — рассказывал Андриш.

Будильник стоял на паркете и звонил.

Габор смотрел на худого черноволосого мальчугана в смешном наряде и постепенно узнавал в нем Андриша Новака, своего старшего двоюродного брата, с которым так любил раньше играть. Габор не раз жалел, что Андриш и его родители довольно редко приходили к ним в гости, а сами они и вообще никогда у них не были.

«Как странно! — думал Габор. — Как он попал сейчас сюда? И почему про него говорили, что он умер?» Он подбежал к брату.

— Андриш, привет! Какая некрасивая у тебя одежда!

— Привет, — ответил мальчуган и, встав, с серьезным видом пожал Габору руку. — Это пальто мне дали американцы. Оно некрасивое, но очень теплое. А костюм у меня полосатый.

«Ведь он же был рабом, — подумал Габор и покраснел. — Его вместе с родителями фашисты забрали из Сольнока. Когда мы узнали об этом, то очень плакали». Смутившись, Габор часто заморгал глазами, он понял, что расспрашивать об этом не следует.

— В лагере все носят такую одежду, — с серьезным видом начал объяснять Андриш. — Знаешь, где находится Берген-Бельзен? Я был там. Не знаешь? Это в Германии.

Мужчина печально улыбнулся и погладил Андриша по щеке.

— Об этом потом расскажешь. Ты ведь, наверное, голоден.

Все четверо сели за стол. Женщина украдкой вытирала слезы. Мужчина смотрел неподвижным взглядом прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядом с Андришем. Мальчуган тоже молчал. Он сосредоточенно занялся едой.

Беззаботно болтал один Габор.

— После обеда поиграем в железную дорогу, хорошо? Папа мой такой умный и ловкий. Он сделал мне столько путей, что их можно разложить по всей комнате. Мы построим станцию и сторожку обходчика. Я их всегда строю из кубиков.

— А обходчик у тебя есть? — спросил Андриш.

— Конечно есть. У меня, наверно, целых сто человечков есть! Я их собрал из разных игр. Они у меня и пассажиры, и железнодорожники.

Габору понравилось изумление Андриша: играть с ним в железную дорогу было даже интереснее, чем с отцом. Отцу, откровенно говоря, эта игра немного надоела.

— Оставайся у нас на несколько дней, — сказал мужчина Андришу. — Да, так будет лучше. Отдохнешь здесь.

Андриш замотал головой.

— Завтра я уже поеду. Очень хочу увидеть родных. Поезда в Сольнок уже ходят?

— Ходят, конечно, — ответил мужчина и, отодвинув тарелку, начал сворачивать цигарку.

После обеда женщина открыла шкаф с одеждой, сказала:

— Сейчас найдем тебе приличную одежду, Андриш. Хватит тебе в этой ходить. Выкупаешься в ванной и переоденешься.

Мальчуган помрачнел.

— Я не буду ни во что переодеваться, — твердо произнес он. — Не сердитесь только, тетушка Магда…

— Но ведь… — возразила было женщина, — эта одежда…

— В ней я хочу встретиться с папой и мамой.

Наступило молчание.

— Так, — хрипло произнес мужчина. — Я тебя понимаю. Оставь его, Магда, он прав.

Женщина испуганно посмотрела на мужа, потом перевела взгляд на мальчика. Закрыла шкаф.

— Тогда хоть помойся, — шепотом сказала она. — Я согрею тебе воды.

— А я пока уложу рельсы, — выпалил Габор и бросился в другую комнату.

Когда Андриш пошел мыться, женщина с испугом уставилась на мужа:

— Как мы ему обо всем скажем?

— Скажем потом, попозже. Пока этого делать не следует.

— Это ужасно, — прошептала женщина. — Бедняжка. Боже мой, какой он бедняжка!

— Ну ладно! Хватит! — резко сказал мужчина и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Из ванной доносились звуки — там плескался Андриш. Мужчина, немного поколебавшись, постучался и вошел туда. Андриш, нисколько не стесняясь своей наготы, весело посмотрел на вошедшего.

— Ты когда мылся в последний раз? — спросил его мужчина, пытаясь улыбнуться.

Усевшись на ящик с грязным бельем, он старался не смотреть на мальчугана.

— Недавно, — ответил Андриш. — В американском санатории большие и красивые ванные. Была там одна сестра. Звали ее Мэй. Она меня очень любила и купала каждый день.

— И тебе не было стыдно? Ведь ты же уже большой.

Во взгляде Андриша появилось удивление.

— Нет. В лагере фрейлейн Лизе и докторша заставляли нас раздеваться донага и били нас.

Мужчина не смел взглянуть на мальчугана, боясь увидеть на его тельце незажившие рубцы и раны. Он закурил.

— А как ты сюда приехал?

— Сел на поезд. Потом на другой. — Паренек на миг умолк. — Из американского санатория я сбежал. Кто знает, когда бы нас оттуда выпустили? Я хотел поскорее увидеть папу и всех своих родных.

Мужчина покашлял, разглядывая неровно горевшую цигарку.

— Черт возьми, — выругался он, — надеюсь, ты еще не куришь?

— Один раз курил, — усмехнулся Андриш. — Выпросил сигарету у американского солдата. Но мне не понравилось: дым щиплет горло…

Когда Андриш, выкупавшись, вошел в комнату, по всему полу уже были разложены игрушечные рельсы.

Габору Андриш уже не казался таким чужим. На нем был синий банный халат матери Габора. Она хотя и подшила на скорую руку рукава и подол, но он все равно доставал до самых пят. На ногах у мальчугана были большие, как корабли, домашние тапки хозяина дома. Андриш казался Габору совсем своим, прежним. Правда, он точно уже не помнил, как выглядел он прежде, так как он весьма смутно помнил то время. Одно было ясно Габору, что это и есть настоящий Андриш, прежний веселый Андриш, с которым ему было так хорошо играть…

Габору хотелось, чтобы его двоюродный братишка рассказал, как ему жилось в плену, однако попросить об этом он не решался.

А Андриш думал о нем: «Хорошо тебе с отцом и с матерью. И плакать не из-за чего. И бояться никого не нужно. Ни фрейлейн Лизе, ни докторши. Что ты знаешь об этом?»

Ему хотелось рассказать, как он жил в постоянном страхе. Докторша делала ему уколы в руку и ногу. Сначала это должно было вызвать у него паралич, а потом смерть. Однако Андриш стеснялся рассказывать об этом. Еще подумают, что он хвастается! К тому же он и сам узнал об этом только в санатории. Совершенно случайно узнал из разговора каких-то дядь и никак не хотел этому верить.

«Что ты обо всем этом знаешь? — подумал он снова с превосходством взрослого человека. — Ты совсем маленький. Просто ребенок. А если узнаешь, то еще испугаешься и будешь всю ночь видеть страшные сны и реветь».

— Иди сюда, будем играть, — предложил Габор и с гордостью показал на свою железную дорогу. — Хороший паровозик, да? Как самый настоящий! Крестный мне подарил.

«Это немецкий поезд, — мелькнуло в голове у Андриша, и сердце его больно сжалось. — Немцы называют поезд «цуг»…»

Андриш взял в руку один товарный вагончик, на котором стояли совсем маленькие буковки «RB». Точно такие же буквы стояли и на настоящих вагонах. А под ними было написано: «Внимание! Евреи! В Берген-Бельзен!»

На душе сразу стало еще тяжелее.

Когда стали загонять в вагоны, Андриш потерял из виду отца. Мать же ни на секунду не выпускала его руку. Она прижала его к себе и своим телом защищала от ударов прикладами и толчков. Люди толпились, давили друг друга. Раздавались крики, плач. И все это перекрыл чей-то сильный властный голос: «Тихо!»

«Папа, где ты?» — выкрикнул Андриш, когда его заталкивали в вагон. По лицу матери текла кровь. Она крепко обняла его. «Он едет не вместе с нами, — шепнула Андришу мать. — В этом вагоне едут только женщины и дети».

Больше он ничего не помнил. Андриш осторожно поставил вагончик на рельсы и стал разглядывать фигурки человечков. Фигурки были разных цветов: красные, зеленые, синие, черные. Их было много, может быть штук сто. Это из игры, которая называется «Бег наперегонки». Андриш знал эту игру.

Уже смеркалось.

Габор на четвереньках ползал по паркету. С серьезным выражением лица он строил из разноцветных кубиков здание вокзала. От напряжения он даже высунул кончик языка, прядь светлых волос упала на лоб.

«Ты что думаешь, там были настоящие вокзалы? — продолжал рассуждать про себя Андриш. — С залами ожидания, с носильщиками, с железнодорожниками? Нет, возле путей стоял простой барак, на котором развевался флаг со свастикой. Кругом забор из колючей проволоки. Его охраняли солдаты в черной эсэсовской форме и собаки-овчарки…»

Андриш потянулся к фигуркам. Выбрал из них одну, черного цвета. Поставил ее себе на ладонь. Это была совсем маленькая, хорошо выточенная фигурка.

«На фуражках у эсэсовцев красовался череп, — вспомнил он. — «Выходи! Выходи!» — кричали солдаты, когда дверь вагона открыли. Играл оркестр. Громко тявкали собаки. Мама, схватив меня, спрыгнула, потом спрятала меня за спину. К ней подошел эсэсовец и вырвал нас обоих из общего ряда…»

— Смотри сюда! Смотри сюда! — радостно воскликнул Габор. — Правда, красивый вокзал? Давай ему башню пристроим. Я сейчас сделаю!

В старинном подсвечнике горели три свечи. Ребята даже не заметили, как в комнату вошла хозяйка дома и поставила свечи на радиоприемник.

— Ты что, не слышишь? — спросил Андриша Габор. — Я тебе говорю про башню. Сделать, а?

— Нет, не надо.

«Не было на той станции никакой башни, — подумал он. — Башня была на другом здании, которое стояло недалеко от путей. Стройная такая, башенка с петушком-флюгером на шпиле. Над воротами надпись готическими буквами: «Каждому свое!»

Хозяйка подошла к маленькой железной печке, в которой весело горел огонь.

— Построй вот здесь дом. Возле путей, — Андриш показал, где именно. — Пусть он будет с башенкой и трубой.

«В тот дом гитлеровцы увели маму, — вспомнил Андриш. — Солдат в черной форме выхватил нас из толпы. Он хотел оторвать меня от мамы. Но мама не отпускала меня. Она упала на колени, громко закричала. Две тети в военной форме подняли ее на ноги и поставили в очередь. Эта очередь шла к тому дому с трубой. Меня подвели к какому-то столу. Там стояла толпа мальчишек и докторша в белом халате. «Не бойся, мальчик», — сказала она по-венгерски и улыбнулась. За столом сидела и тоже улыбалась тетя в военной форме с лошадиным лицом. Это и была фрейлейн Лизе. «Твоя мама пошла сейчас мыться, она вернется к тебе после бани», — объяснила докторша».

Ладонь у Андриша вспотела. Он поставил черную игрушечную фигурку на пол к остальным.

— Не нужно играть в поезд, — прошептал он. — Это плохая игра. Очень плохая. У меня дома тоже есть игрушечная железная дорога, но я никогда больше не буду в нее играть.

— Готово! — воскликнул Габор. — Я уже построил маленький домик! Здорово? И с трубой!

«Нужно будет спросить у мамы, когда приеду домой, почему она тогда не вернулась ко мне. Наверное, ее просто не пустили, а меня они обманули, и все. Я плакал-плакал. Меня поставили в очередь, в которой стояли все остальные дети. Нас повели в лагерь. «Ну, что же ты, — бранила меня тогда докторша, — такой большой мальчик, а ревешь как теленок…» Нужно было тогда броситься на нее, ударить, поцарапать!»

— Поезд отправляется! — крикнул Габор. — Внимание! Поезд отправляется! Пассажирам занять свои места!

Оба мальчика до отказа набили вагончики маленькими фигурками.

«Они же там задохнутся, — подумал Андриш. — Тогда в вагоне умерла старушка. Меня мама подняла к самому потолку вагона, где было маленькое окошечко с решеткой… А поезд все ехал и ехал. И колеса выстукивали тук-так, тук-так! Казалось, что ехали очень долго… Ни есть, ни пить не давали… У меня совсем пересохло в горле… «Воды… — все время просил я. — Мамочка, я хочу пить!» — «Скоро приедем, — шептала мне мать. — И там будет много воды… Потерпи немного». Эти слова она повторяла много раз».

На лбу у Андриша выступил пот.

Габор нажал кнопку отправления и дал гудок. Маленький состав тронулся. Пробежал один круг, выстукивая на стрелках тук-так, тук-так.

Андриш сидел не двигаясь, плотно сжав губы.

«Какой он странный, — подумал, глядя на него, Габор. — У него сейчас такое лицо, будто он за что-то сердится на меня».

— Хочешь, дам поуправлять поездом? — участливо предложил Габор. — Ты будешь стрелочником, хорошо? Вот видишь рычажок, его только нужно повернуть вправо или влево.

Игрушечный состав проворно шел по рельсам. Фигурки в вагонах стукались друг о друга.

Андриш все еще сидел и не шевелился. Губы его едва заметно шевелились.

— Давай не будем в это играть, — прошептал он.

Но Габор ничего не слышал. С горящими от возбуждения глазами он кричал, подражая громкоговорителю:

— Внимание, внимание! Поезд прибывает на станцию! Просьба приготовиться к выходу из вагонов!

Он нажал кнопку, и поезд, замедлив ход, плавно подкатил к станции.

— Не будем играть в это! — крикнул вдруг Андриш, вскакивая на ноги. — Слышишь? Хватит!

Худое лицо мальчугана исказила гримаса, в глазах появились злые искорки.

— Но пассажиры… — пролепетал Габор. — Их же нужно высадить…

— Нет!

Андриш подскочил к рельсам и со всей силой ударил ногой по зданию станции. Кубики разлетелись во все стороны. Затем он ударил по домику со стройной башенкой и короткой, но толстой трубой.

— Что ты делаешь?! — Габор с ужасом посмотрел на Андриша и заплакал.

Андриш дрожал всем телом.

— Ты сумасшедший! Я с тобой больше никогда играть не буду!.. — выкрикивал, рыдая, Габор.

А Андриш схватил паровозик и с силой ударил его об стену. Тот разлетелся на мелкие куски.

Закрыв лицо руками, Андриш истерично зарыдал.

Пастух, пожилой мужчина, лет шестидесяти — шестидесяти пяти, рубил дрова на широком и высоком пне. Возле него собирал нарубленные дрова мальчик лет восьми-девяти.

Оба они слышали стук лошадиных копыт, слышали, как всадники остановились у них за спиной, слышали, как кто-то чиркал спичками, закуривая, но ни один из них даже не обернулся, а молча продолжал делать свое дело, словно ничего не слышал.

Два вооруженных всадника выехали из ельника; сначала они остановились в тени деревьев и долго наблюдали за пастухом и подпаском, за стадом, за маленькой хижиной и бегающей взад-вперед собакой. Затем всадники пересекли выгон и остановились позади пастухов. Они стояли молча и курили. На поясе у каждого висел пистолет, за плечами — винтовка на ремне.

Минуты текли в тишине. Казалось, здесь нет ни души.

Когда сигареты были докурены, один из всадников снял с седла резиновую палку и крикнул пастуху:

— Эй ты, старик!

Пастух в этот миг как раз замахнулся топором. Услышав окрик, он быстро опустил топор, стащил с головы шляпу, повернулся и, склонившись в низком поклоне, молча, не поднимая взгляда, пошел на зов и остановился перед всадником все так же с низко наклоненной головой, держа в руках шляпу. Ветер шевелил его легкие седые волосы.

Бежали секунды, всадники молчали, а старик застыл перед ними в низком поклоне.

После долгой паузы, нарушаемой лишь стуком подков (лошадь переступала с ноги на ногу и крутила головой), один из всадников спросил у пастуха:

— Видел ты здесь кого-нибудь?

Старик быстро ответил:

— Я никого не видел!

Другой всадник подъехал ближе к старику:

— Тебя спрашивают, видел ли ты тут человека?!

— Не видел я тут никого! — ответил старик, не поднимая взгляда от земли. Он видел только ботинок всадника, траву да лошадиные ноги.

— Подойди ближе! — приказал тот, что был с резиновой дубинкой.

Старик подошел.

— Еще ближе!

Пастух оказался около ног лошади.

— Еще!

Теперь старик был у самых ног всадника. Он видел носок сапога, стремя, часть лошадиного живота и траву на земле.

Всадник дубинкой коснулся подбородка старика и приподнял его. Старик изогнулся в пояснице, откинул голову назад, однако глаз не поднял, глядя на колени всадника да на стремя. Ему хотелось сглотнуть слюну, но задранный дубинкой кверху подбородок мешал сделать это.

Всадник уставился на старика, дубинкой все выше задирая ему голову. Внезапно он ударил ею по плечу пастуха и сказал:

— Можешь идти!

Старик повернулся и, надев шляпу, быстро пошел прочь. Он снова взялся за топор и начал рубить дрова.

Когда он раскалывал четвертый или пятый по счету чурбак, всадник снова окликнул его:

— Эй, старик!

Пастух повернулся, снял шляпу, склонился в поклоне, уставившись взглядом в землю.

— Сколько лет парнишке?

— Восемь…

— У тебя живет?

— У меня.

— С какого времени? — поинтересовался другой всадник.

— Год.

— Так сколько лет парню?

— Восемь.

— Значит, с тобой живет?

— Со мной!

Один из нацистов подъехал к старику ближе.

— Видел ты здесь человека?

— Не видел.

— А ну, парень! — позвал подпаска тот, что был с дубинкой.

Мальчик держал в руках охапку дров, которую собирался отнести к поленнице. Услышав окрик, он остановился, бросил дрова на землю, быстро сорвал с головы шапку, поклонился и, так и не разгибаясь, повернулся в сторону нациста. Ветер трепал его волосы.

— Сколько тебе лет?

Парнишка, быстро ответил:

— Восемь!

— У старика живешь?

— У старика.

— С какого времени?

— Год.

— Старик твой дед? — спросил другой нацист.

— Дед.

— Подойди сюда! — приказал нацист с дубинкой в руке.

Паренек подошел, как старик, к самой лошади.

— Ближе!

Паренек оказался около сапога всадника, но он был так мал ростом, да еще согнулся в поклоне, что головой не доставал до сапога и оказался чуть ли не под брюхом у лошади.

Нацист пошевелил ногой и подцепил носком сапога подбородок мальчугана, приподнял его вверх.

— А ну, смотри не меня!

Паренек задрал голову вверх. Он еще не видел лица нациста и теперь с любопытством смотрел, на него. Потом закрыл глаза.

— Открой глаза!

Мальчуган открыл глаза и увидел прямо перед собой смятую кожу сапога.

— Видел ты здесь человека?

— Не видел.

Во рту у мальчика собралась слюна.

— Говоришь, живешь у старика?

— Да, — сказал он тихо.

Было слышно, как лошади били копытами да старик рубил топором дрова.

— Повернись кругом! — приказал нацист и убрал сапог из-под подбородка мальчика.

Парнишка повернулся.

— Смотри вперед!

Мальчуган поднял голову.

— Что ты там видишь?

— Что вижу? Горы вижу, небо, деревья, потом хижину, перед ней частокол, на нем посуда, козу, печку…

— Ну, пошел вперед, прямо!

Нацисты ехали за мальчиком. Они приблизились к самой хижине. Это была простая низкая пастушья хижина, на частоколе, окружавшем ее, висело несколько горшков, тут же рядом была привязана коза, белая словно снег. В очаге между камнями тлели угли.

Нацист с дубинкой остановился возле мальчика и ногой повернул его в сторону козы.

— Это что? — спросил он.

— Это коза!

— Посмотри получше!

— Я хорошо посмотрел!

— Ну и что же это? — спросил у мальчика второй нацист.

— Коза! — ответил мальчик.

Нацист ногой повернул мальчика в сторону, сказав:

— Повернись!

В той стороне паслось стадо коров, однако ни у одной коровы на шее не было колокольчика.

— Позови сюда собаку!

Мальчик позвал собаку, та нехотя подошла и уселась у его ног.

— Слушай меня внимательно! — сказал нацист. — Здесь, у твоих ног, кто лежит?

— Собака, — ответил мальчик.

— Нет. У твоих ног лежит не собака, а коза, большая белая коза! Понял?

Мальчуган молчал.

Нацист положил резиновую дубинку на голову мальчика. Второй нацист подъехал и остановился так близко от мальчика, что касался сапогом его плеча.

— Ну как?

Мальчуган посмотрел на собаку.

Нацист, подъехав к пареньку, слегка ударил его дубинкой по плечу.

— Ну… Ну как?.. Кто же лежит у твоих ног?

Мальчуган снова посмотрел на собаку.

— Коза… — ответил он, помедлив.

— Большая белая коза!

— Большая белая коза! — повторил мальчик.

Нацист снял с плеча мальчика дубинку и ногой повернул мальчика к козе.

— А это… собака, — сказал он, показывая на козу. — Понятно?

— Да!

— Ни большая, ни маленькая, средняя такая собака темно-коричневой масти!

— Да, — ответил ребенок.

— А как ее зовут?

Мальчуган молчал.

— Как зовут эту собаку?

— Цезарь…

— Ну, иди! — приказал мальчику второй нацист. — Погладь ее хорошенько, как ты это всегда делаешь, и назови ее по имени…

Другой нацист поднял ногу и слегка подтолкнул ею мальчика в спину.

— Цезарь! — назвал мальчик, положив руку козе на голову. — Цезарь!

— А что ты ей обычно говоришь?

— Собачка моя… — тихо произнес он.

Стало тихо.

— Иди сюда!

Мальчик подошел. Нацист носком сапога приподнял подбородок мальчика. Ребенку захотелось сглотнуть слюну, но мешал сапог гитлеровца, державший его подбородок.

— Можешь идти!

Когда же мальчуган оказался на полпути к старику, фашист окликнул его. Мальчуган повернулся, снова согнувшись в поклоне.

— Ты видел здесь людей?

— Не видел! — ответил мальчуган.

Гитлеровцы закурили.

— Можешь идти!

Все это время старик пастух ни разу не обернулся, он рубил дрова, словно вблизи не было ни души.

Оба гитлеровца стояли за спиной пастуха и его внука и курили. Они молча наблюдали за пастухом и мальчиком. Бросив курить, один из нацистов дернул за вожжи, за ним дернул и другой, и они поехали дальше.

В конце января 1945 года меня срочно вызвали в штаб, где подполковник Агаев, седовласый, с выражением усталости на лице, коротко сказал:

— Возможно, нам придется временно отойти на новые позиции. Мы должны быть готовы к этому.

Вместе со мной был командир взвода Лайи Родан, по выражению лица которого я догадался, что он очень зол. Шея под воротником шинели была багровой. Оно и не удивительно: гитлеровская артиллерия здорово нас обстреливала, фашистские танки не раз прорывали и без того слабую линию обороны, а сосредоточение советских войск, казалось, навсегда остановилось. Дыры в обороне «штопали» одними и теми же частями, которые перебрасывали с одного участка на другой. Если кого-нибудь из штабных офицеров спрашивали о том, не случилось ля какой беды, тот только махал рукой, ронял традиционное «все в порядке», добавляя, что причин для беспокойства никаких нет.

Теперь это «все в порядке» и давало о себе знать. Родан нервно трогал рукой оружие, которым он весь был обвешан, как ружейная пирамида. Спереди у него висел автомат, по бокам два «фроммера» и несколько ручных гранат, которые колотились друг о друга во время ходьбы. По-русски он не говорил, но зато говорил по-сербски, и к тому же довольно бегло, а когда волновался, то так и строчил как из пулемета.

— Как же это получилось? — спросил он у Агаева.

— А что?

— Почему нам ни одного слова не сказали, пока дело не дошло до такого состояния?

— Мы и сами раньше ничего не знали.

— Что? Нам и то все ясно! Вот уж какой день не подходит подкрепление!

Агаев вынул платок и вытер воспаленные веки.

— Позавчера еще прибыло, — сказал он. — А вчера на рассвете ледоход снес у Хароша временный мост, и, пока не наведем новый, придется пережить несколько трудных деньков. На лодках через Дунай в крайнем случае можно перебросить только боеприпасы, живую силу не перебросишь, а технику тем более. — Сложив платок, Агаев спрятал его в карман. — Удовлетворены вы моим сообщением?

Родан выругался по-венгерски, чтобы не поняли.

— К сожалению, — начал я, — это не меняет того, что мы находимся перед неразрешимой проблемой.

— Почему?

— Большинство солдат из венгерских частей уроженцы здешних мест. Если нам придется отсюда уходить, все они разбегутся, как вы себе представляете. Не затем же они дезертировали из хортистской армии, чтобы бросить здесь все, своих родных и бежать неизвестно куда, а?

— Ничего я не представляю. Я выполняю приказ. В штабе дивизии считают, что гитлеровцы сейчас предприняли сильное контрнаступление, которое может смести советские части, окружающие Буду. Вот поэтому-то я и не рекомендую вам здесь оставаться. Гитлеровцы с вами чикаться не станут.

— До сих пор об этом речи не было!

— О чем?

— О том, что вы здесь не твердо закрепились. А если даже и временно, то о том, что гитлеровцы могут вас потеснить.

Я высказал подполковнику все. Говорил о нашем разочаровании, о том, что такой поворот дела для нас абсолютная неожиданность. Как мы могли объяснить своим солдатам, что, несмотря на все наши обещания, нам на некоторое время придется двигаться не вперед, а назад? А ведь наше соединение рассчитывало на успех, на победу. Провалами, отступлениями и поражениями мы были по горло сыты в хортистской армии. Ребята не хотели снова брать в руки оружие. И не из-за страха перед опасностями, к которым большинство из них уже привыкло, а из-за того, что перейти на сторону правды легко только теоретически. На самом же деле нашим противником были не нацистские фюреры и гитлеровские генералы, а такие же, как мы сами, простые венгерские солдаты. Они кричали нам, чтобы мы не стреляли в них, так как они тоже венгры, обзывали нас скотами. Мы со своей стороны кричали им то же самое. Иногда, когда мы оказывались друг против друга и нужно было открывать огонь, не раз бывало и так, что мы стреляли из автоматов поверх голов, пуская пули «за молоком».

Не знаю, все ли понял Агаев из моих слов.

С мрачным видом он сказал:

— На фронте не бывает твердых позиций. Твердая позиция возможна лишь после заключения мира. Разве вы этого не знаете? Докладывайте мне каждый час. Если произойдет что-нибудь чрезвычайное, я свяжусь с вами через связного, который и сообщит вам путь отхода и место сбора.

Когда мы вышли из штаба, Родан в сердцах сплюнул на землю.

— Черт возьми! — пробормотал он. — И тут не везет. С кем ни говоришь, бьют себя в грудь, говорят, что они не остановятся, пока не дойдут до самого Берлина. Ну вот и остановились, в такой неразберихе это возможно, но почему именно здесь?

Я ничего не ответил на это. Родан обычно не расходился. За глаза его обычно звали Смельчаком, так как он, несмотря на должность командира взвода, всегда охотно шел на самое опасное дело, взяв с собой одного-двух добровольцев. А если он когда и расходился, то вовсе не из-за того, что боялся опасности.

— Давай поспорим, — предложил он мне, — что наши уже разбежались.

— Глупости.

— Ну давай! На литр палинки, а?

— Я спорить не стану. Я своих людей знаю.

— Может, поэтому и не хочешь? Боишься проиграть?

И Родан грубо выругался. Ему только стоило начать ругаться, как он так и сыпал то по-венгерски, то по-сербски. Однажды на спор он без остановки ругался целых десять минут. И откуда только у него бралось столько скверных слов?

— Они уже давно почуяли, откуда ветер дует, — сказал он и снова сплюнул. — Хорошо еще, если половина не разбежалась. Я прекрасно знаю, кто из них чем дышит.

Однако Родан тоже ошибся. От нашей части осталась только одна треть. Комната, в которой размещался штаб, была забита брошенным оружием. Через час я должен был докладывать Агаеву, но сам я на доклад не пошел, а послал связного. Идти сам я не осмелился, так как нужно было рассказывать о том, что случилось у меня в роте.

Однажды в середине января сорок пятого года под вечер перед зданием школы остановилась колонна беженцев. Явление для того времени довольно обычное. Тут были и мужчины, и женщины, и дети, всего человек сто двадцать. У них уже не было сил идти дальше.

Со стороны Секешфехервара гитлеровцы пытались прорвать линию фронта и разорвать кольцо окружения советских войск вокруг Буды. Колонны беженцев — за день иногда попадалось три-четыре такие колонны — устремлялись на север, на территорию, освобожденную советскими войсками, подальше от готовящих контрнаступление гитлеровцев.

Из стоящего напротив школы дома, где совсем недавно разместилось местное партийное руководство, мы с жалостью смотрели на беженцев. Надо было где-то достать картошки и фасоли, чтобы накормить несчастных хотя бы горячим супом.

Отделившись от группы беженцев, сухонький старичок небольшого роста с любопытством разглядывал вывеску, вырезанную из крышки картонного ящика и повешенную на стену: «Местное руководство Венгерской коммунистической партии». Затем он направился прямо в дом. Старичок был налегке, в руках у него не было ни чемодана, ни даже узелка. Шел он, заметно прихрамывая на левую ногу. Чувствовалось, что он сильно истощен: старика шатало даже от слабого ветерка.

— Добрый день, — поздоровался старик, войдя в комнату и по очереди переводя взгляд на каждого из нас. И тут же разрыдался.

Мы молча уставились на столь странного пришельца. На нем было старое грубое шерстяное пальто, подпоясанное бечевкой и доходившее ему почти до пят. В это пальто смело можно было всунуть двух таких стариканов. На голове — видавшая виды солдатская шапка, на ногах — галоши. По обвислым усам и задубевшей от ветра коже его можно было принять за крестьянина, однако смущала насмешливая улыбка на губах, какая обычно бывает у господ. Мы не знали, что нам с ним делать…

Наконец старик успокоился.

— Я товарищ Сюч, — представился он и стал по очереди пожимать всем нам руки.

Он так и сказал: товарищ Сюч.

Йожеф Теглаш, старый металлист, который, собственно говоря, на свой страх и риск без каких-либо указаний сверху возглавил нашу парторганизацию, внимательно рассматривал «товарища Сюча». Но никаких вопросов ему не задавал. Вынув из кармана своего пальто кусок хлеба, он протянул его старику, сказав:

— Ты, наверное, голоден?..

Товарищ Сюч стал с жадностью есть, откусывал большие куски и глотал, почти не разжевывая. На него сразу же напала икота. Застеснявшись, старик перестал есть, и, не спуская взгляда с куска хлеба, стал ждать, когда пройдет икота, затем несколько медленнее снова принялся за еду.

— Я из гитлеровского концлагеря, — сказал он, не переставая жевать, словно отвечая этим на не заданный Теглашем вопрос.

Стоило ему произнести слово «концлагерь», как его зеленовато-коричневые глаза заметно пожелтели, словно в них вспыхнул ужас пережитого. Однако никаких подробностей старик касаться не стал.

Доев хлеб и проглотив собранные в ладонь крошки, старик спросил:

— На Сабольч дорога свободна?

Теглаш пожал плечами:

— Быть может, если приложить побольше ловкости и если просто повезет, то как-нибудь и можно проскользнуть. Но ручаться за это никак нельзя. Подождать бы надо…

Сюч молчал, кивая головой. Он долго смотрел на пол, потом, хлопнув в ладоши, как человек, который смирился с обстоятельствами, подошел вплотную к Теглашу и сказал:

— Тогда, товарищи, дайте мне какую-нибудь работу.

Старому металлисту понравилось такое поведение недавнего узника фашистского концлагеря. Едва успев освободиться, проделав путь в триста с лишним километров и узнав, что дальше ему пока проехать не удастся, он просит работу. Значит, Сюч прошел неплохую школу жизни. Сам товарищ Теглаш прошел «университеты», последним из которых была будапештская тюрьма на проспекте Маргит. На всякий случай он решил устроить Сючу экзамен.

Прямо, в лоб поставленные вопросы, нескладные ответы, за которыми скрывается целое море страданий, — такова суть подобных экзаменов, столь частых в начале сорок пятого года.

— Почему тебя забрали в концлагерь?

— Я же сказал, что я коммунист.

— С какого времени?

— В ноябре восемнадцатого года я вернулся домой с итальянского фронта, тогда и вступил в партию.

— Так…

— Затем служил в венгерской Красной Армии. Был ранен, потом попал в плен. Били меня там, и не раз… Потом работал, как мог.

— Профессия?

— Слесарь по сельхозмашинам.

— Ну, тогда скажи, как ты понимаешь демократический централизм?

— А кто его знает.

— А что такое пролетарская диктатура?

— Это когда все принадлежит нам… Ну и… под зад дать буржуям.

— В основном правильно… Ну а пролетарский интернационализм?

— Да здравствуют Советы!

— Хорошо, правильно. Ну а во что ты веришь?

— Во что нужно.

— Ну а все же?

— Ну… что нам уже недолго осталось служить господам.

Вот в таком духе и продолжался этот импровизированный экзамен, то трогательный, то смешной. Ответы товарища Сюча были, конечно, весьма наивными… А просил он послать его не на какую-нибудь работу, а на пропагандистскую, агитатором.

— Видишь ли, товарищ, — начал было отговаривать его Теглаш, — для этого нужно очень многое знать…

Сюч возразил:

— Почему? Разве я не могу разъяснить людям, кто друг и кто враг? Лучше могу, чем те, кто всему этому учился по книжкам!

Теглаш, пожалуй, и согласился бы со стариком, и стал бы Сюч агитатором, если бы не приближавшийся к тем местам фронт.

Теглаш разрешил старику спать в парткоме на старом диване, на обед и ужин он должен был получать картошку или фасоль. И вдруг секретаря срочно вызвали в штаб фронта. Вскоре он вернулся, весь в грязи, так как идти ему пришлось по обочине дороги, по которой сплошным потоком шли в сторону фронта батальоны из резерва командования.

Теглаш был сосредоточен и хмур.

— От нас требуется помощь, — кратко сказал он. — Временно, пока не подойдет подкрепление… Все солдаты ушли на фронт, некому даже охранять комендатуру… Кто согласен пойти в военизированную охрану?

Нас всего было восемнадцать человек. Вызвались все восемнадцать. Но пока мы шли получать оружие, нас осталось только одиннадцать… Семеро словно сквозь землю провалились. Так бывает: тот, кто слишком много говорит о своей готовности к самопожертвованию, нередко, когда доходит до дела, трусит.

Теглаш так и кипел от негодования. Попадись эму эти мерзавцы на глаза, он бы их убил. Всю дорогу до комендатуры он ругался на чем свет стоит. Товарищ Сюч по этому поводу не высказывался. Только почему-то рассказал о том, что на одном поле картошка родится по-разному: под одним кустом много картофелин, под другим — мало, а под третьим — и вообще ничего…

— Картошка, картошка! — перебил его Теглаш. — Тут война, а не картошка!

Сюч ничего не ответил, лишь потуже затянул бечевку на своем грубошерстном пальто.

В комендатуре Сючу поручили охранение в селе Мехешпуста амбара с зерном, в котором хранилось тридцать вагонов семенной пшеницы. По тем временам это был настоящий клад.

— Знаешь, в чем твоя задача? — спросил Теглаш старика.

— Если кто будет приближаться к амбару, буду стрелять.

— Стрелять! Эх ты, стрелок! Тебе поручают охранять этот амбар, понятно? Чтобы никто не растащил зерно, понял?

— Понял. Эта пшеница принадлежит уже не буржуям, а…

— Правильно. В общем, будешь стоять, пока тебя не сменят.

Сюч пошел на свой пост. Винтовка неуклюже болталась у него за спиной, а набитый хлебом карман пальто топорщился.

На следующий день фронт пришел в движение. Рвались снаряды, свистели пули. Чего греха таить, некоторые из нас не без зависти вспомнили о тех, кто оказался в тылу…

Под вечер Теглаш увидел группу беженцев из Мехешпусты. «Ого, значит противник уже там? Что же с нашим стариком?» — подумал я.

Среди беженцев из Мехешпусты старика не оказалось. Правда, многие говорили о том, что они видели старика в длинном до пят пальто, с винтовкой, но никто не мог сказать, куда он девался.

Решили, что, может, он и на самом деле пустился в далекий путь, в свой родной Сабольч.

В полночь прибыло подкрепление. Сначала на шоссе загрохотали русские танки, за ними двигались грузовики, подводы и конница… Под утро артиллерийская канонада стихла. Крестьяне стали расходиться по своим селам. Спустя часа два один из них пришел к нам и сказал, что старик в длинном пальто нашелся.

Сюч лежал возле амбара. Все патроны расстреляны, солдатская шапка надвинута на глаза, в кармане — кусок хлеба.

Теглаш молча смотрел на убитого и думал: «Вот он, самый трудный экзамен. Ты выдержал его с честью. Ты оказался настоящим героем, товарищ Сюч!..»

О том, куда девается душа после смерти, лучше всего можно понять, если вспомнить случай с Бироне… Ночью в наш подвал залетел шальной снаряд, покрутился и, не взорвавшись, закатился под нары, на которых спали дети. После этого случая мы сразу же решили заложить все окна кирпичами, которые брали из развалин дома, стоявшего на другой стороне улицы.

Утром следующего дня мы все, мужчины и женщины, больные и полуголодные, но еще способные держаться на ногах, вместе с нашим командиром (им был назначен пожилой полковник в отставке) вышли из подвала, где мы скрывались, на улицу, образовали живую цепочку, и из рук в руки стали передавать кирпичи. Самолеты в тот день еще не начали свою работу, лишь с пештской стороны иногда залетали мины. Где-то поблизости бил пулемет, но от него мы были надежно защищены горами развалин. Работали споро. Когда работа была сделана наполовину, довольно далеко от нас разорвалась мина, на которую мы, может быть, даже не обратили бы никакого внимания, если бы в тот же миг не упала Бироне. Она упала лицом вниз, а пока мы подбежали к ней, она была уже мертва. Платье на спине у нее оказалось порванным осколком, хотя крови не было видно. Наша живая цепочка вмиг разрушилась, все сбежались к убитой. Однако продолжалось это не больше минуты, так как тут же раздался не терпящий возражения зычный голос полковника:

— Все по своим местам!

Все разошлись, а Бироне так и осталась лежать на земле.

— Замкнуть цепочку! — приказал полковник.

Цепочка замкнулась, и кирпичи стали передавать над телом погибшей из рук в руки.

Очень хорошо, что мы заложили все окна кирпичами, так как в тот же день был очень сильный обстрел нашей улицы и мы, быть может, все погибли бы, если бы из-за случая с Бироне бросили работу.

У всех мужчин, скрывавшихся в подвале, отросла борода. До этого бороду носил только восьмидесятилетний переписчик нот. Теперь лицо его совсем заросло и покрылось грязью. То же было и с другими. Ведь мы находились не в бомбоубежище, а всего лишь в подвалах для угля. Стенки, разделявшие подвальчики, мы разобрали, чтобы нам было посвободнее. Под ногами скрипела притоптанная угольная пыль.

Под сильным артиллерийским огнем старик-переписчик нот начал философствовать на тему о том, куда девается душа умершего.

— Да прекратите вы эту ерунду!.. — нервно оборвал его кто-то.

Окрик этот раздался из темного угла подвала, не освещенного светом масляной коптилки. Никого не интересовало, кто же именно это крикнул. В подвале нас было человек девяносто, и лишь немногие знали друг друга. Больше всего знакомых было у председателя суда, личности довольно примечательной. И еще у уборщицы, которая повсюду совала свой нос и отличалась тем, что мазала волосы керосином, уверяя, что это прекрасное средство от насекомых. Поблизости от полковника расположилась девица, про которую говорили, что она попала сюда из какого-то притона.

— Было бы лучше, если бы все мы чаще думали о своих грехах, — продолжал философствовать старик-переписчик.

Несколько недель назад он уговорил нас послать в Буду делегацию к ее защитникам с просьбой, чтобы они сдали этот несчастный город русским. Он предлагал, чтобы старики, женщины и дети собрались вместе и пошли бы к гитлеровскому самому старшему начальнику, иначе все здесь погибнут. Сейчас он снова завел разговор о том же. Большинство обитателей подвала охотно слушало старика. Говорил он просто и понятно, тихо, очень правильно выговаривая слова. Вообще он производил впечатление очень хорошего человека. Он был единственным человеком, который за все девять недель пребывания в подвале ни разу не выругался и не пожаловался на что-нибудь, хотя питался впроголодь. И всегда помогал всем, кому только мог. Особенно тем, кто просил пить. Он выходил за водой даже во время самых сильных обстрелов.

Когда мы закончили передавать кирпичи, старик помог перенести труп Бироне под уцелевшую чудом арку разрушенного дома. Ему помогала девушка, которую председатель суда называл гетерой.

Полковник набросился на старика со словами:

— Что вы себе в голову вбили? Странный человек! Тут вам не игрушки. Придумали какую-то процессию!

— Здесь сражаются друг против друга два мира, а вы собираетесь закончить это сражение крестным ходом, — заметил председатель суда.

— Все кругом рушится, — вмешалась в их разговор уборщица. — Весь город скоро превратится в гору развалин.

— Какое это имеет значение? — возразил председатель суда, и, обращаясь к полковнику, спросил: — Вы можете себе представить, какой здесь будет построен город, когда после войны сюда вложат свои денежки американцы? И вообще, какое государство будет здесь создано на американский капитал?

Полковник и судья с уважением относились друг к другу, больше здесь не было никого, к кому бы они могли относиться так же. И все-таки довольно часто между ними возникали споры. Особенно когда их слушала аудитория.

— Как вы изволили сказать?.. — спросил полковник. — При чем тут американский капитал?..

Воспользовавшись замешательством, кто-то из угла осмелился заметить:

— Будет совсем не так, как вы говорите!

В глубине подвала зажгли свечку, там снова принялись играть в карты. Пока было что выпить, эти люди, в углу, никогда не вмешивались в разговор. Но когда выпивка кончалась, они иногда вступали в общий разговор.

— Чего сейчас ломать голову над такими вопросами? Сидим здесь, и на нас все рушится.

— У тех, кто командует всем, находясь в подземелье дворца, тоже есть душа. Они ведь тоже люди.

— Ну, опять о душах!

Теперь обитатели подвала слышали слова о том, что спасения надо ждать от тех, кто сейчас укрывается в подземелье дворца.

— У них ведь тоже есть семьи. Матери, дети, — проговорила уборщица.

— При чем тут семьи?! — разозлился полковник.

— Нет у них никакой души, и бога они не признают, — возразил кто-то.

— Они себя там неплохо чувствуют! — раздался голос из угла.

— Они там — как сыр в масле!..

— Как сыр в масле! Да у них там столько вина и палинки!

— Убежище у них что надо! Над головой тридцать метров земли!

И обитатели сырого подвала представили себе картину великолепного подземного замка-убежища. Все сразу оживились. Казалось, они обсуждали какой-то сказочный сон, увиденный сразу всеми.

— В Буде все сокровища хранятся.

— И женщины там есть. Самые красивые, — проговорила «гетера».

— Туда забрали и мой гобеленовый диван, — сказала какая-то дама.

— Говорят, там у них и музыканты есть, — сказал кто-то неуверенным голосом, видимо побаиваясь полковника.

— Как бы там ни было, — сказал старик с бородой, — но там есть человек, который всеми ими командует, и у него тоже есть душа.

— Хватит вам рассказывать эти сказки о душе! С ума сойти можно! — закричал председатель суда.

От этого крика нам почему-то живо представилось, что в подземном дворце взад и вперед нервно прохаживается мужчина в больших сапогах; он много пьет, чтобы хоть вином заглушить в себе проблески совести, так как никак не может освободиться от кровавых картин, свидетелем которых ему приходилось быть. Так казалось нам, измученным, голодным и больным обитателям подвала.

— Наверняка и у того человека есть совесть, только нужно ее пробудить, — вмешалась в разговор уборщица. — Давайте пойдем туда!

— Какая глупость! — воскликнул председатель суда.

Обитатели подвала будто только и дожидались призыва пойти в крепость. Все заволновались, зашумели.

Переписчик нот встал. Он приободрился, подтянулся, и все увидели, как он красив: белые зубы, длинная борода лежит на груди, глаза сверкают.

— Тогда пошли, люди! — крикнул он, обращаясь к нам. — Пошли все!

На улице уже начало темнеть, а в такое время, по обыкновению, затихала и артиллерийская канонада. И действительно, на улице царила абсолютная тишина. Такая тишина со времени осады города бывала редким и недолгим явлением, продолжавшимся лишь часок-другой. Гора Геллерт была озарена багряным отблеском заходящего солнца. В подвале остались только самые немощные. Даже полковник с судьей и те проводили нашу процессию до ворот…

Сначала мы спустились по улице Донати. Наш седовласый вожак посылал гонцов во все попадавшиеся нам по дороге убежища и подвалы с предложением присоединиться к нам. Большую активность при этом проявляла «гетера». Мы шли и пели, и, услышав наши голоса, из подвалов показывались бледные, изможденные люди. Наша процессия все росла.

Петь мы перестали только тогда, когда стали подниматься в крепость по изуродованной снарядами лестнице. Трудно было идти по ступеням и петь. Одолев подъем, мы снова запели и шли так до площади Венских ворот. Через развалины на улице Ури шли молча.

— Кто этот старик? — спрашивали только что приставшие к нам люди. — Кто такой этот красивый старик?

— Это непорочный человек, праведник, — ответил один из тех, кто играл в подвале в карты.

— Что значит непорочный? — послышались голоса со всех сторон.

— Очень хороший человек, — начала женщина, — каких больше нет.

— Он всем помогал в подвале, поэтому мы его и выбрали руководителем.

— Его не берут ни пули, ни болезни.

— Он ухаживал за тифозными и ходил за водой при самом сильном обстреле.

Какими только достоинствами мы не наделили старика, когда говорили о нем!

— Вот уже больше двух месяцев он почти ничего не ест, — сказала женщина с ребенком на руках.

Пока мы вышли на площадь Матьяша, старик из наших рассказов превратился чуть ли не в настоящего святого. На площади мы подвергли себя осмотру. Набралось нас несколько сот человек, и потому мы чувствовали себя силой. По пути мы несколько раз встречались, с гитлеровскими и венгерскими солдатами, но все они недоуменно уступали нам дорогу. Мы покорно шли за стариком, не имея ни малейшего представления о том, куда он нас ведет. Не знали мы и того, где находится вход в подземный дворец, о котором мы так много говорили. Когда мы шли по площади, кое-кто начал говорить о том, что нам следовало бы идти в тоннель. Мы вспомнили, что посреди тоннеля справа и слева действительно имелись загадочные двери…

Старик повел нас вниз. Мы снова запели. Поступь наша стала смелее и тверже. Когда мы спускались по широкой лестнице Рыбацкого бастиона, кто-то вдруг запел «Интернационал». Из толпы гимн подхватили несколько голосов, потом еще и еще. Казалось, что поют все. Однако не допели мы его и до середины, как послышались шикающие голоса. Несколько человек, испугавшись, сбежали из процессии.

— Ну, на эшафот идем! — воскликнул кто-то нервно.

— Ну а если и на эшафот?..

Вскоре пение прекратилось. Наступила тишина. Она подействовала на нас удручающе. И тут запела уборщица. Это было как нельзя более кстати. Все стали подпевать ей. Это опять сплотило нас. Эхо отзывалось в развалинах, мимо которых мы проходили. Наш старик словно вырос, шаги его стали больше.

Путь нам освещали только звезды да иногда прожекторы, обшаривавшие время от времени ночное небо. Когда мы остановились возле какого-то памятника, я заметил, что вместе с нами оказался и председатель суда, и полковник. Они, наверное, и сами не ожидали от себя того, что сделали. А может быть, им просто не хотелось отставать от толпы.

Когда мы были у подножия горы, наш старик рукой оттолкнул вставшего на его пути солдата с автоматом, который щелкнул затвором, вытаращив глаза на нашу странную процессию.

Тоннель был забаррикадирован, и мы не без труда перелезли через заграждение. Те, у кого были фонарики, зажгли их. Так мы и шли, распевая песни. Я и до сих пор не знаю, что именно было за двумя дверями, которые располагались посредине тоннеля: то ли они вели к важному штабу, расположенному глубоко под землей, то ли за ними находилась каморка, в которой хранился немудреный инструмент дворников.

Когда старик с шедшей рядом с ним «гетерой» достигли середины тоннеля, их ослепил сильный свет. Тут стояло много машин, рядом с ними толкались гитлеровские и венгерские солдаты. Но яркий свет слепил нас недолго, через несколько секунд он погас. Около двери направо стоял часовой, дверь налево прикрывал тупорылый грузовик. Переписчик нот подошел к часовому в кожаном пальто. Мы не могли разобраться, немец он или венгр. Старик заговорил с ним по-немецки.

Часовой был громадного роста. Он смотрел на нас сверху вниз, затем исчез за дверью, которую охранял. Потом дверь отворилась, и луч яркого света прорезал темноту. Затем глухо прогремел выстрел. Старик, не издав ни звука, свалился на землю. В глубине тоннеля затараторил автомат, однако звук у него был несколько необычным, каким-то расплывчатым. Толпа с криками бросилась бежать из тоннеля.

Белокурая «гетера» схватила меня за руку.

— Давайте унесем его отсюда, — сказала она мне.

Мы с ней были самыми здоровыми, самыми крепкими из всех. Наверное, поэтому она и обратилась ко мне. Но когда я поднимал старика, почувствовал, как болит моя недавно зажившая рана. Старик еще дышал. Мы перенесли его через заграждение. Вышли на площадь. Она была пуста и безмолвна. Положили старца на снег. Девушка хотела идти за носилками, но старик сделал знак рукой. Мы оба склонились над ним.

— Все это было не напрасно, — прошептал он. — Я сейчас отойду от вас.

— Я же вам говорила, что нам всем нужно думать о своих грехах, — раздался вдруг чей-то голос за нашими спинами. В тот же миг мы почувствовали запах керосина, а когда обернулись, то увидели уборщицу. Старик был мертв. Уборщица пошла за киркой и лопатой, а мы с девушкой перенесли труп на холм и там вырыли ему могилу на склоне. Это была далеко не первая могила, которую нам приходилось рыть. Стояла тишина. Лишь где-то далеко-далеко слышалось жужжание самолета, и это было на руку нам, так как по небу тотчас же забегали юркие прожекторы, они-то и светили нам… Ночные самолеты мы уже привыкли определять по звуку их моторов. С них на больших красных парашютах гитлеровцы сбрасывали своей окруженной группировке оружие и боеприпасы, однако тех, кто должен был собирать их, уже не было в живых: они мертвыми лежали то тут, то там на улицах.

Свежий воздух стекал с гор.

— Эта тишина что-то значит, — заметила уборщица.

Когда мы, ступая по скрипящему снегу, возвращались в свое убежище, гитлеровцы как раз сыпали с самолетов «посылки», и на земле уже распластались красные покрывала парашютов.

Спустившись в подвал, мы рассказали о последних словах старика. Мы были готовы услышать какое-нибудь язвительное замечание полковника, но он не проронил ни слова.

— Это верно, что грехи за нами водятся, — сказал председатель суда и добавил: — Грехи у нас есть…

— Все у нас есть, — перебила его уборщица, к нашему неудовольствию, не дав полковнику высказаться до конца.

— Почему вы это говорите? — спросил кто-то.

Мы все посмотрели на председателя суда.

— Нам нужно быть умнее, — продолжал председатель суда с важным видом…

— Добрее нужно быть! — перебила его уборщица.

Председатель суда и полковник сидели рядом на какой-то доске. Все ждали от них каких-нибудь слов, но они, опустив голову, сидели, словно обвиняемые на скамье подсудимых.

Заговорила молодая женщина. Голос ее отчетливо был слышен в тишине.

— Сколько я мучила бедного мужа из-за ребенка, сколько ругалась с ним…

С улицы уже не доносился обычный ночной грохот, лишь слышны были шаги многих ног. Но среди нас уже не было старика, который отважился бы выйти посмотреть, что там делается. Тогда на улицу выбежала белокурая девушка. Вскоре она вернулась и, тихо закрыв за собой дверь, сказала:

— Гитлеровцы отступают. Бегут поголовно все.

Все молча выслушали ее.

— Так… — неожиданно нарушил тишину полковник. — Спасают свою шкуру.

И наступила тишина.

Вдруг дверь в подвал распахнулась, и по лестнице почти кубарем скатился вниз безоружный гитлеровский солдат. Он был молод, с легким пушком на подбородке.

— Спасите меня! — умоляюще попросил он по-немецки и тут же начал сбрасывать с себя шинель, френч. Через минуту он остался в одной нижней рубахе.

— Наверху ведь еще есть ваши, почему вы не идете вместе с ними? — спросил немца председатель суда.

— Все они идут на верную смерть! — выкрикнул солдат, испуганно озираясь по сторонам.

Мы молча смотрели на него.

— Нельзя! — закричал вдруг полковник. — Люди, не разрешайте ему оставаться здесь, ведь всех нас строго покарают за него!

— Мне только восемнадцать лет!.. — взмолился немец.

— Выходи! Выходи отсюда! — закричал полковник, подскакивая к солдату. — Может быть, именно он и застрелил нашего старика!

Все молчали. Солдат как был в нижнем белье, так и выскочил из подвала на улицу.

И тогда белокурая девушка, схватив мой плащ, побежала вслед за солдатом. Мы не знали, как эта девушка попала к нам, и теперь не знали, куда она так неожиданно побежала…

Постепенно ее шаги замерли вдали, а мы молча сидели в своем подвале.

Вскоре настал рассвет.

На рассвете по проспекту Яноша Хуняди с ужасным грохотом промчались огромные русские танки. На улицах все еще лежали большие красные полотнища парашютов. Одна из машин остановилась перед нашим домом. Это был не танк, а похожий на него тягач, на котором приехали солдаты, каких мы еще не видели ни разу в жизни. Большие и маленькие колеса вращали гусеницы тягача. Он был похож на какого-то невиданного исполина. Какие руки строили его? Какие руки управляют им? Нам казалось, что он излучает какую-то немыслимую силу и энергию. Такое под стать только народу-великану…

Человек, копавший землю, был горбат. Наиболее тяжелое зрелище представляет собой горбатый; когда он копает землю. А если в довершение ко всему этот горбатый — женщина! Платье топорщится у нее на горбу, делая ее похожей на страшное, неуклюжее пугало.

Горбатая Тера рыла узкую яму длиной шага в два, удивительно похожую на могилу. Ветер полоскал складки ее платья. В конце зимы в горах всегда свирепствуют сильные ветры. Проносясь между обрывистых скал, ветер как бы стонет и плачет. Весной, на масленицу, в горах каждую ночь можно слышать протяжный тоскливый вой. Особенно сильно ветер завывал наверху, у подножия скал, где и жила Тера Гач.

Земля, в которой Тера копала нечто похожее на могилу, была твердой и каменистой. Лопата медленно поворачивалась в слабых женских руках, все глубже и глубже уходя в землю. Когда колокол на деревенской церкви возвестил полдень, из ямы был виден лишь один горб Теры. Земля, выброшенная наверх, напоминала собой какую-то зловещую черную птицу. Колокол все еще гудел, наполняя звуками яму, когда к ней тихо подошел мальчик.

— Тетя Тера, ты кого похоронишь в этой яме?

Горбунья на миг выпрямилась и неожиданно залилась таким громким смехом, который заглушил даже колокольный трезвон. Она смеялась до тех пор, пока не умолк колокол.

— Глупыш, что ты мелешь? Кого ж я могу хоронить? — Она оперлась на лопату и продолжала: — Мы ведь, глупенький, и маму-то твою не здесь похоронили. Помнишь, какой красивый венок был у нее на могилке?

Словно вспомнив о том, что должен делать человек, когда он говорит о смерти недавно умершего родственника, Тера поднесла к глазам край передника: слезы мигом навернулись у нее на глаза.

— Бедняжка! Скоро у нее на могиле цветы расцветут…

А голос малыша уже опять звенел, как колокольчик. В конце концов ему просто хотелось поговорить с кем-нибудь.

— А я знаю! Знаю! Сюда ты зароешь моего папу, да, тетя Тера?

Горбунья, уже успев вытереть слезы, снова рассмеялась.

— И что за глупости ты говоришь! Ты же знаешь, что папа твой далеко, в русском плену.

Сказав это, она копнула еще несколько раз, затем на миг остановилась и уже весело продолжала:

— Подожди, Яника. Русские уже разбили фашистов, гонят их на запад. Вот увидишь, скоро твой папка вернется домой.

— Может, тогда и мама вернется?

— Нет, Яника, мама твоя уже никогда не вернется. Но ты не бойся, малыш, мы и втроем заживем на славу. С хозяйством я, пожалуй, справлюсь не хуже, чем твоя мама. Ну-ка, подойди ко мне, я вытру тебе мордашку, весь-то ты в грязи. Вот так. Ну беги, играй. Я скоро приду и накормлю тебя, голубчик ты мой.

Тера продолжала копать. Вскоре лопата стукнулась обо что-то твердое. Женщина почувствовала прилив новых сил, а через несколько минут перед ней лежало заколоченное досками большое корыто. На дне ямы оно и на самом деле было похоже на гроб.

Доски подгнили и легко поддались нажиму лопаты. Холщовая простыня, в которую было завернуто содержимое корыта, покрылась легкой плесенью. Тера развязала узел, и перед ней, словно новехонький, лежал черный костюм зятя, сшитый на свадьбу. Руки Теры нетерпеливо шарили по углам корыта. Но и там было сухо, а вещи — целехоньки. Она еще раз погладила рукой ткань костюма, затем, словно испугавшись нахлынувшей на нее радости, проворно выскочила из ямы и побежала к разрыдавшемуся вдруг ребенку.

— Иду, Яника, иду, милый. И накормлю тебя.

Фасолевый суп был уже сварен, оставалось только разогреть его. Огонь в печи лизал сухую виноградную лозу, и суп быстро разогрелся. Съели его жадно-торопливо, прямо у порога.

А когда женщины, носившие своим мужьям обед на виноградники, спускались с горы, звеня пустой посудой, на веревке, растянутой между двумя миндальными деревьями, уже висела одежда Ференца Коша. Ветер трепал черный свадебный костюм Ференца, пропавшего без вести где-то на фронте. Никто не знал, жив он или нет. Белое подвенечное платье Анны Гач тоже трепыхалось на ветру. Казалось, она никогда и не умирала. Но Анны уже давно не было в живых, а это лишь горбатая Тера суетилась у белья с колотушкой и щеткой в руках.

Женщины, спускавшиеся с виноградников, крикнули ей:

— Эй, Тера, и ты барахло просушиваешь?

— Просушиваю. Плесень бы не завелась от земли-то. — И руки Теры еще проворнее засновали с щеткой. — Ну ладно, хватит, пойду повешу в шкаф…

Тера весело сновала между деревьями, приводя все в порядок. Когда же ветер разорвал тучи на небе и угнал прочь легкие весенние облачка, выглянуло солнце. Тера даже что-то запела протяжным, резковатым голосом.

Жаркое солнце быстро просушило одежду. Из нее выветрился тяжелый запах сырости, от костюма слегка запахло табаком; казалось, он хотел напомнить о своем хозяине, который был сейчас далеко-далеко. Когда Тера, собрав вещи в охапку, несла их в дом, ей казалось, что Ференц Кош уже здесь и она идет вслед за ним.

В самый разгар жатвы, в воскресенье, под вечер, вернулся домой из плена хозяин. Небритый, оборванный, он вошел в комнату, которая так и светилась чистотой и уютом. Ребенок в белоснежной рубашке сидел за столом.

У стола сиротливо стояла табуретка, будто на нее давным-давно никто не садился. Тихо опустившись на нее возле онемевшего ребенка и оцепеневшей Теры, он коротко спросил:

— Умерла, значит…

— Да, — вымолвила Тера, бледная как полотно.

Мальчик не выдержал, заплакал и потянулся своими ручонками к отцу. И вмиг комната, похожая на склеп, наполнилась теплом и жизнью. Засуетилась Тера, налила в таз воды, Ференц умылся и надел чистое белье.

Приспособив зеркало поближе к лампе, он стал бриться. Побрил одну щеку, а вторую не смог: задрожали руки, сперва еле заметно, а потом все сильнее и сильнее. Бритва выпала у него из рук, а голова ткнулась в край стола.

Влив Ференцу в рот несколько глотков палинки, Тера привела его в чувство, но есть он не смог — кусок не лез в горло. Тера уложила его в кровать на перину, и он тут же уснул.

На другой день утром Тера побрила Ференца: небритый, с серым землистым лицом и заостренным носом он был похож на скомороха. Когда отец Теры, разбитый параличом, два года лежал в постели, никто из семьи не решался побрить его. У Теры оказалась самая легкая рука и больше всех смелости. Тогда-то она и научилась так ловко орудовать бритвой.

Полтора месяца провалялся в кровати Ференц. Выздоровел он лишь благодаря стараниям Теры, которая, несмотря на бедность в доме (война опустошила последние запасы), каким-то чудом ухитрялась доставать для больного все, что ему было нужно.

Она ухаживала за ним с такой заботой, с таким терпением, на которое способны лишь самая преданная жена и самая любящая мать. В доме, как всегда, царили чистота и порядок. На плечах Теры лежал еще и виноградник, требовавший немало труда.

Работа спорилась у Теры в руках. Целый день она хлопотала, напевая что-то своим надтреснувшим голосом. Цветы во дворе и в плошках на окнах буйно цвели. Казалось, в дом ждут невесту. Если приходили гости, Тера показывала им больного, словно бесценное сокровище, спрятанное от чужого глаза в дальний ящик комода. Когда же появлялась мать Ференца с большой корзиной в руке, Тера испуганно отступала в угол, словно боялась, что его украдут. Если мать пыталась убедить сына встать с постели, чтобы немного размяться, лицо Теры искажала гримаса страха… Обычно мать Ференца начинала этот разговор, доставая из корзины снедь, один запах которой вызывал у Теры такое отвращение, что она охотно выбросила бы все это собакам. Ей казалось, что вместе с домашними печеньями старуха приносила в дом что-то ядовитое.

— Послушай меня, сынок, постарайся встать и сесть к столу, — уговаривала Ференца мать. — Сразу почувствуешь себя лучше. Потом тебе уже пора выходить на солнце, на свежий воздух. Это тоже даст тебе силы.

Тера же обычно занавешивала окно в комнате Ференца, будто боялась, что дневной свет отнимет у нее то, что дарит ей темнота комнаты.

Однажды, когда Тера вернулась из деревни домой, она застала Ференца во дворе. Он сидел на обрубке в тени миндального дерева. Рядом с ним сидела мать, она держала перед ним на тарелке свежую лепешку. Горбунья сделала вид, будто не заметила их, прошла в комнату, бросилась на еще неостывшую от Ференца кровать и в отчаянии залилась слезами. Она понимала, что теперь бессильна что-то изменить и могла только рыдать.

Спустя две недели Ференц уже работал в саду, а через месяц стал таким же крепким, каким был при жизни Анны. Тера же снова превратилась в свояченицу, не знающую усталости. Она не только обстирывала Ференца и его сынишку и готовила, но и распоряжалась деньгами, которые зарабатывал Ференц.

Дух умершей жены незримо жил в доме, вечера были безмолвны и тяжелы.

Все шло тихо и гладко до уборки урожая. Все лето жители гор работают в поте лица, да и вина у них в доме уже нет. И пока виноградная лоза набирает силы, дремлют или накапливаются страсти виноградарей и медленно бродят, как виноградный сок в чане. Осенью же, в пору сбора урожая, когда стаканы наполняются первым молодым вином, вспыхивают страсти. Нередки в эту пору даже убийства.

В доме у родителей Ференца давили красное вино, а белое уже бродило в бочках. Молодое вино хотя и быстро ударяет людям в голову, но имеет такой приятный вкус, что его пьют с удовольствием даже женщины.

У старухи Кош руки были по самый локоть в красном сусле, передник заляпан грязью, и от нее попахивало молодым вином. В таком виде она и выбежала навстречу Тере, когда та возвращалась из деревни, неся на голове огромную корзину с кукурузой. Эту кукурузу заработал в конце лета Ференц, когда он совсем окреп.

— Постой-ка! — закричала ей старуха, когда Тера, бросив ей обычное «Здравствуйте», попыталась поскорее пройти мимо.

Тера медленно и плавно обернулась, как это делают женщины, несущие на голове корзину. Старуха, важно подбоченясь, приняла позу человека, готового вот-вот вступить в ссору. Она даже не замечала, что пачкает грязными руками юбку.

— Послушай-ка, Тера, чего тебе нужно от моего сына?

Вопрос был глупый, однако прозвучал он угрожающе. Чего хотела Тера? Видит бог, ничего другого, лишь бы только прислуживать Ференцу. Сказать это она не осмелилась, да если бы и решилась, то ответ ее прозвучал бы так же глупо, как и вопрос.

— Ничего не хочу! — ответила она.

Старуха зло засмеялась.

— Эге! Значит, ты ничего не хочешь! Так зачем же ты тогда живешь с ним в одной комнате, раз ничего не хочешь?

— А где же мне еще жить? — Каждое слово Теры звучало веско, движения были сдержанны, плавны. — Ведь второй комнаты у нас нет. Кухни и той нет…

— Если бы у тебя была хоть капля стыда, ты бы убралась куда-нибудь подальше!..

Язык горбуньи тоже стал острее. Кому-кому, а ей еще в детстве не раз приходилось защищаться от насмешек окрестных озорников.

— Никуда я не уйду, третья часть дома — моя. И ты меня оттуда не выгонишь, и сын твой тоже, даже если он этого захочет. Да он и не собирается меня выгонять. У него доброе сердце и ума побольше, чем у тебя.

С этими словами Тера повернулась и уже пошла, но старуха подбежала к ней сзади и дернула ее за юбку.

— Ну подожди же, горбатая шлюха! Вот я тебе всыплю!

В этот же миг она дернула корзину, которая упала с головы старой девы, початки покатились по земле.

— Ах ты уродка! Прибираешь к рукам моего сына и его заработок! — прокричала старуха и стала собирать кукурузные початки себе в фартук. Хорошо еще, что, наклонившись, она не видела выражения глаз Теры, а если бы видела, то перепугалась бы не на шутку.

Если бы в это время со двора не вышел старый Кош, дело дошло бы до драки. Дрожащей рукой он схватил жену за плечо, выбил у нее из рук кукурузу и толкнул в сторону дома.

— Уймись, старая дура! Или совесть потеряла? — И, не глядя на Теру, он затолкнул жену в дом.

Тера нагнулась, чтобы поднять корзину, которая закатилась под сухой куст, собрала кукурузу и пошла дальше.

— Подожди, уродина! Я тебе покажу! — кричала ей вслед расходившаяся старуха.

В тот вечер сын впервые замахнулся на мать и, если бы не отец, наверное, ударил бы ее.

В день святого Николы Ференц отправился на смотрины в город, до которого от дома было километров пятнадцать. Невесту ему подыскал один зажиточный торговец, объезжавший зимой на санях окрестные деревеньки и скупавший по дешевке вино у крестьян, которых нужда приперла к стенке. В тот год на николин день земля уже была покрыта толстым снежным покровом.

Ехали на санях. По случаю столь ответственного момента на Ференце был черный праздничный костюм, который сохранила ему Тера. Поверх костюма длинная серая шинель, оставшаяся в доме у матери от умершего гитлеровского солдата, стоявшего у нее на постое.

Будто важный господин, сидел Ференц на быстрых санях. Лошади, то и дело подгоняемые торговцем, звенели бубенцами. Сватовство Ференца торговец почему-то принимал слишком близко к сердцу. Он довез жениха до самого дома невесты на окраине города и сам проводил его во двор.

Фасад дома полуразвалился, и лишь убогое оконце да слепая стеклянная дверь говорили о том, что здесь живут люди. Дверь, скрипнув, отворилась, и на пороге показалась женщина лет двадцати пяти. Она выплеснула на снег грязную воду из лоханки. Заметив приехавших, она поставила лохань на землю, вытерла о фартук мокрые руки и равнодушно ждала, пока гости подойдут ближе.

— Ну вот мы и приехали. Видишь, бог словно создал вас друг для друга. — Так откровенно торговец приступил к сватовству.

Они вошли в маленькую чистенькую комнатку, в углу которой молча сидела испуганная приходом неожиданных гостей мать невесты. Здесь Ференц узнал, что девица, которую ему сватали — звали ее Жужей, — шесть лет проработала у торговца служанкой.

— Шесть лет она уживалась с моей женой, — захохотал торговец, — лучшей похвалы человеку быть не может. — Казалось, что он расхваливает продаваемый товар.

Ференц узнал, что у Жужи был ребенок, маленькая слабенькая девочка, которая родилась темное непогожей ночью и умерла, даже не дожив до рассвета. Ференца это успокоило, да и Жужа была довольна тем, что станет женой вдовца и приемной матерью пятилетнего мальчика.

Впервые Жужа встретилась с Терой на пороге кухни, когда вместе со своей молчаливой матерью пришла посмотреть хозяйство будущего супруга. Когда Тера подала Жуже руку, Жуже показалось, что она пожимает холодную голую кость.

Руки у Жужи были полные, круглые и проворные; лицо разрумянилось от ходьбы. Старая дева стояла бледная, полная подозрительности. Тера подала руку и старухе, но в комнату не вошла. Взяв в руки мотыгу, она пошла скалывать лед под навесом.

Мать Жужи сразу же заявила:

— Нельзя, чтобы эта девица жила с вами под одной крышей. Не нравится мне она. Как бы беды какой не случилось.

Дело уладилось само собой. Несколько дней спустя Тера заявила, что переезжает к тетке в деревню. Детей у тетки все равно нет, и она будет рада, если Тера будет жить у нее. Все, что было припасено на зиму, Тера поделила честно пополам, в том числе и поросенка. Погрузила все свои пожитки на повозку и уехала до наступления рождества.

Свадьбу Ференц и Жужа справили в середине масленицы. И в доме Ференца произошло чудо. Бывая на людях, Ференц обычно молчал, и застывшая улыбка бродила по его лицу, как у верующего, наставленного на путь праведный, или как у человека, скрывающего ценное сокровище. Как белый снег покрывает зимой землю, так и в комнате Ференца все покрылось ажурными кружевами, скатерками и вышивками. Окно было занавешено муслиновой занавеской, на стене висело зеркало в позолоченной раме.

Десять лет проработала Жужа горничной у разных господ. В своем большом сундуке она привезла в дом Ференца предметы чужого мира, милые сердцу трудового человека, как нежные объятия женских рук.

А вечера… Какие были вечера!

Несколько минут, пока Жужа раздевалась, прежде чем лечь в постель, были полны сказочной прелести! Жужа была удивительно хороша: каштановые волосы, белая, как алебастр, кожа и зеленые глаза цвета ели, выглянувшей из-под снежного покрывала. Белье как у настоящей госпожи, снимет — так все его можно спрятать в горсть. На ночь она надевала длинную шелковую сорочку.

Старуха Кош, увидев однажды это белье, завела с сыном разговор о снохе. Но Ференц будто и не слышал слов матери. В голове у него бродили совсем другие мысли.

«Милостивый боже, — думал он, — пошли мне силы и работу, чтобы, пока я жив, у нее всегда было такое белье: она создана для того, чтобы носить только такое белье!»

В глубине души, однако, он чувствовал, что для бедняка такое счастье не может продолжаться долго. Так оно и случилось.

Поселившись в деревне у тетки, Тера словно с ума сошла. Работала весь день, изо всех сил старалась забыться, но это ей не удавалось. Все так и валилось у нее из рук. Порой, остановившись посередине двора, она подолгу неподвижно смотрела вверх на гору, где, тесно прижавшись к скалам, стояла их хижина. Стоило кому-нибудь заговорить с ней в этот момент, слезы градом начинали катиться у нее из глаз. Она убегала в кладовку и просиживала там иногда по полдня. Бедняжка сильно страдала.

Однажды вечером пришлось выломать дверь в кладовке, которую Тера никак не хотела открыть, боялись, что она наложит на себя руки. Муж тетки выломал дверь кладовки, вытащил оттуда Теру и даже пригрозил ей мотыгой.

— Слушай, Тера, выбрось ты эти глупости из головы! Не устраивай у меня сумасшедший дом, а то, смотри, я приведу тебя в чувство!

Но обезумевшая Тера сама лезла под мотыгу:

— Убей меня лучше, убей, все равно мне здесь не жить! Там я родилась, там выросла! Не могу я в деревне, не могу… Лучше умереть… Как вы не понимаете?

Слово «умереть» она произнесла таким тоном, что муж тетки испуганно отступил назад.

— Ладно, раз ты так хочешь, я отвезу тебя обратно. По крайней мере не будешь устраивать мне здесь истерик. Но учти, больше ноги твоей здесь не будет, черт бы тебя побрал!..

На другой день все имущество Теры было вновь погружено на повозку, и корова, запряженная в нее, медленно и степенно ступая, побрела в гору. В тот день Ференц первый раз в жизни ударил женщину…

Несколько часов подряд он и Жужа умоляли Теру не губить их жизнь, не превращать их хижину, где до этого царили мир и любовь, в гнездо зла. Упрашивали по-хорошему, обещали помочь, потом грубо ругали. А горбунья молча стояла в дверях, словно какой-то мрачный символ. Стояла, показывая своим худым и твердым пальцем, похожим на огрызок кости, в угол, и твердила одни и те же слова:

— Я хочу поставить туда мою кровать, уберите оттуда эту картину.

На картине, висевшей в углу, художник изобразил Жужу с большим букетом роз у изящного столика в стиле рококо. На заднем плане виднелся кусок леса, охотник и убитая им косуля.

Видя, что ни Ференц, ни Жужа в ответ на это не пошевелились, Тера подошла к картине и сама сняла ее; она держала картину брезгливо, как какую-то заразу, и бросила на кровать. Ференц схватил кочергу и замахнулся на Теру.

— Убирайся сейчас же прочь отсюда, пока дело не дошло до греха.

— Не уйду я никуда, хоть убей — не уйду! Третья часть дома — моя, если не больше. Уж этот-то угол точно мой, и я в нем хозяйка!

И Ференц ударил Теру, даже не кочергой, а просто рукой, но для слабой женщины и этого было достаточно. Она, совсем сгорбившись и громко зарыдав, выбежала из дому. Муж тетки тем временем уже уехал в село; барахло Теры валялось посреди двора.

На третий день Тера все-таки переселилась в домик под скалами, сопровождаемая судьей и нотариусом, которые объяснили Ференцу, что закон на стороне Теры и потому она имеет полное право жить в этом доме, а тому, кто будет мешать этому, может не поздоровиться.

Когда же Ференц и этому не хотел внять, судья не выдержал и, ударив кулаком по столу, заявил:

— Имей в виду, Кош, если с ней что-нибудь случится, мы тебя тут же арестуем.

Эти слова оказали магическое действие. Ференц смирился, и кровать Теры была вновь поставлена в комнату, где она родилась и где прожила всю свою жизнь, за исключением нескольких последних недель.

Отгородить угол, где обосновалась Тера, не было никакой возможности. Разгородить такую крохотную комнатушку было просто нельзя. Готовили они на одной плите, ели за одним столом. Тера снова стала верной прислугой Ференца. Жизнь, казалось, вошла в нормальную колею, но так только казалось.

Каждый раз, когда женщины накрывали стол к обеду, Ференцу казалось, будто на него клали холодную скользкую змею. Жужа так раскладывала пищу по тарелкам, что каждую минуту мог вспыхнуть скандал. Так было за столом, не лучше было, когда дело доходило до сна.

Тера спала с мальчиком. Яника был привязан к ней больше, чем к мачехе. Она что-то нашептывала ему на ухо до тех пор, пока он не засыпал; это было похоже на тайный заговор против Ференца и Жужи, спящих на кровати, которая стояла в противоположном углу комнаты.

Неподвижно и молча лежали молодожены на спине, друг возле друга, похожие на две мумии. Уставившись широко раскрытыми глазами в бревенчатый потолок хижины, они продолжали смотреть в него даже тогда, когда гасла лампа и уже ничего нельзя было разглядеть. Так и лежали до тех пор, пока не затихал шепот в противоположном углу. Казалось, супруги ненавидели друг друга. Отодвинувшись один от другого, они словно боялись прикоснуться друг к другу, хотя обоих так и сжигала страсть.

И как бы поздно ни было, стоило им только прижаться друг к другу или пошевельнуться, как кровать под горбуньей начинала скрипеть. Если же супруги не обращали на это внимания, Тера садилась на кровати, поправляла одеяло на Янике или шепотом обращалась к ребенку со словами:

— Спи, маленький, спи, мой ангелочек!

И так каждую ночь. Ференца начало трясти от бешенства. Все больше и больше росли в нем ненависть и отвращение к Тере. Иногда он пробовал не обращать внимания на выходки Теры, но тщетно. Только он начинал обнимать Жужу, как тут же чувствовал, что весь каменеет. В страшной злобе он скрипел зубами.

Самым же страшным было то, что иногда в такие минуты Жужа вдруг ни с того ни с сего начинала смеяться. Не то это был злорадный смех женщины, желающей унизить мужчину, не то простая истерика.

В такие минуты Ференцу казалось, что в сердце ему вонзили острый нож, и он доходил до такого состояния, что на него было жалко смотреть. А Жужа продолжала смеяться все веселее и веселее. Было жалко и смешно смотреть, как большой и сильный мужчина страдал от собственной беспомощности.

Мужчина никогда не должен выглядеть жалким, особенно если у него молодая жена.

Ненависть Ференца к Тере выросла до таких размеров, что даже смерть не пугала его больше. Его сынишка продолжал спать в кровати с тетей Терой, обнимая ее за шею, как он раньше обнимал мать. Ференц слышал, как Тера ласкала его, слышал и молча терпел. А что остается, делать рядом с таким мужчиной молодой красивой женщине с горячей кровью? Что ей остается делать? Только смеяться. И Жужа смеялась, смеялась так, что иногда казалось, будто она рехнулась.

Жужа старалась укоротить ночи, потому что они были похожи на ночи, проведенные в подвале с тяжелым, спертым воздухом.

Задолго до рассвета она уже была на ногах. Выходила во двор. На небе виднелся холодный серп месяца. Широкий мартовский ветер безжалостно расправлялся с остатками зимы. Надев коротенький полушубок, она отправлялась в лес за дровами — как можно раньше, чтобы не попасть на глаза объездчику, а самое главное — чтобы охладить холодным ветром свое молодое разгоряченное тело. Рядом с их домиком располагались огромные каменные осыпи, а еще выше громоздилась крутая скала высотой метров в восемьдесят. За ней тянулся лес, откуда местные жители, по обыкновению, воровали топливо под покровом темноты. Да и где еще могли взять дрова эти люди? А если бы и нашли где-нибудь в другом месте, то все равно им нечем было заплатить за перевозку.

Между двумя скалами бежала на вершину горы тропка. Идя как-то по этой тропке, Жужа зашла глубоко в лес. Дальше, чем следовало. Она облюбовала стройный молодой ясень, который под силу срубить женщине. Опустилась на колени, отгребла от корня прошлогоднюю листву и, чтобы не оставить бросающихся в глаза следов, начала пилить дерево почти на уровне самой земли. Пила с мелкими зубьями пилила медленно. Да Жужа особенно не спешила. Попилив немного, она остановилась, потянулась. Ее руки не привыкли к такой работе, однако она с удовольствием ходила за дровами. С тех пор как в их домик вернулась Тера, Жужа с радостью ходила за дровами. Особенно по утрам, когда в лесу так хорошо. Свалив и очистив дерево от сучьев, она взвалила его себе на спину. Внизу, над гладью зеркального озера, еще виднелся серебряный серп месяца. Новый день только готовился к вступлению в свои права. Есть в этих предрассветных минутах какое-то особое очарование, которое трогает даже душу браконьера. Неожиданно за спиной Жужа почувствовала чье-то присутствие. Оглянувшись, она увидела выходящего из-за куста лесника.

Жужа бросила дерево на землю и пустилась бежать. Громко рассмеявшись, лесник бросился за нею. На краю обрыва он догнал ее. Схватив одной рукой за талию, другой потянул за платок. Пил и топоров, отобранных у браконьеров, в его коллекции и так хватало. У женщины лучше всего забрать платок. Платок был уже в руках лесника, а он все еще крепко держал ее за талию. Жужа продолжала отбиваться, однако она успела почувствовать, что ей приятны прикосновения этих сильных мужских рук.

Чувство наслаждения своей победой охватило лесника, когда женщина перестала сопротивляться… Правда, сопротивление было упорным и долгим, не менее долгим был и путь до избушки лесника. Но тогда Жужа уже слушалась рук, которые держали ее за талию.

Сторожка лесничего, в которой он обычно укрывался на ночь, представляла собой маленькую избушку с покатой на одну сторону крышей. Внутри очаг, сложенный из камней, убогая деревянная кровать, покрытая соломой и старой шубой. На стенах картинки, вырезанные из старых журналов, изображающие охотничьи сцены. В очаге еще с ночи тлели угли. Подкинув в него сухих веток, Жужа разожгла огонь, и вмиг убогая сторожка наполнилась веселым треском.

Начиная с того дня ежедневно на рассвете под скалой, в укромном местечке, для Жужи было припрятано спиленное и очищенное лесником от веток и сучьев бревно. Жужа же чуть ли не бегом мчалась в сторожку лесника. Сторожка преобразилась, приняла праздничный вид, как когда-то было и с комнатой Ференца: Жужа была чистоплотной женщиной, и приют любви, по ее понятиям, всегда должен сверкать. Она была готова украсить каждое дерево в лесу, превратить весь лес в одну громадную нарядную елку.

С приходом весны на виноградниках начались весенние работы, и Ференц от зари до зари пропадал на своем участке. Он уже не был похож на человека, который прячет от посторонних глаз имеющееся у него сокровище. Он помрачнел, а в голове его теснились мысли, не дававшие ему покоя.

Таким он был на работе. Когда же приходил домой, набрасывался с бранью по мельчайшему поводу, а то и без повода на женщин, но, странно, чаще не на Теру, а на Жужу. Так они прожили лето и осень.

Незадолго до рождества лесничество разрешило жителям села вырубить молодые деревья и кустарник на скале, потому что на его месте планировалось посадить хвойный молодняк. Ференц Кош тоже взялся расчистить один участок: по крайней мере не нужно будет воровать лес зимой для топки. Участок себе он выбрал как раз над своим домиком. Душистая вишня, ясень, терновник и кизил да попадавшийся то тут, то там орешник росли здесь так густо, что между ними могла проползти лишь лисица. Все трое пришли на участок на заре и принялись за корчевание и рубку. Вырубленные деревья сложили в две кучи, а вечером лесник замерил работу. Месяц стоял уже высоко в небе, склонившись к западу. Короткий зимний день близился к концу. Тера предложила продолжать работу и в сумерки. Ференц, всегда охотно остававшийся допоздна, на этот раз начал отказываться, говоря, что еще и завтра будет день, да и ужинать уже пора. Нет, ни за что на свете он не остался бы здесь, если бы Жужа не накричала на него: последнее время она часто грубила мужу.

— Ты что, совсем раскис? Может, поясница болит? — насмехалась она. — Иль темноты испугался, а? Эх ты!

«Эх ты!» В эти два коротких слова было вложено столько презрения! Они как нож вонзились в сердце Ференца. Может быть, если бы он не услышал этих двух слов, ничего и не случилось бы.

Срубленный кустарник и молодые деревца связывали в вязанки и сбрасывали с верхушки скалы, чтобы подобрать их на каменной осыпи, уже неподалеку от дома. Солнце уже давно скрылось за небосклоном, и лишь луна скупо освещала своим бледным призрачным светом скалы и лес. Осталось сбросить лишь несколько длинных ясеневых стволов.

Жужа в обход уже направилась к спуску. Тера с Ференцем несли на плечах к краю обрыва последнее бревно. Впереди шла Тера, неся более тонкую часть ствола. Остановившись перед обрывом, она положила ствол на землю и поправила его так, чтобы Ференцу легко было столкнуть его вниз.

— Давай! — сказала она и отошла в сторону. Один из сучков в палец толщиной зацепился за раздувающуюся юбку Теры, стоявшей спиной к Ференцу и смотревшей на позолоченную лунным светом гладь озера.

Мускулы Ференца были напряжены. Он закрыл глаза и с размаху толкнул ствол дерева.

Казалось, прошло много, очень много времени, час, два, несколько часов, — так по крайней мере показалось ему, — пока он не услышал страшный, душераздирающий крик.

Но это был не крик Теры. Это кричала Жужа.

Жужа в тот момент стояла на осыпи и собственными глазами видела ужасную смерть Теры.

В то время полиция была по уши занята разбирательством более важных дел, имевших отношение к только что закончившейся войне; несчастными случаями ей некогда было заниматься. К тому же это был не первый случай, когда люди, сбрасывая со скалы деревья, сами срывались вниз.

Теру похоронили как полагается. В последний путь ее провожали родные, знакомые и соседи. Весть об ужасной смерти несчастной Теры быстро облетела и взбудоражила, не только село, но и жителей окрестных деревень, поэтому за гробом шло много народа. Шла в похоронной процессии и старуха Кош. Вся в черном, она держала в руках носовой платок, молитвенник и четки. Многие плакали, но самым неутешным было горе сынишки Ференца Яники, который так любил свою тетю Теру.

Мальчуган по дороге с кладбища так расстроился, что старухе Кош пришлось нести его на руках. С этого дня он стал жить в доме бабушки.

Так Ференц и Жужа остались в домике под скалой одни.

В первую ночь раскаяние Жужи и ее намерения были искренними. Она льнула к мужу, ей хотелось показать ему вновь проснувшуюся в ней любовь… А Ференцу все казалось, что он слышит скрип кровати горбатой Теры. На лбу выступал пот, он сразу же, казалось, старел на много лет и становился совершенно бессильным.

Тогда-то и случилось, что Жужа расхохоталась острым, металлическим смехом, от которого Ференц так сильно страдал. Этот смех опять сковал его на всю ночь. А на рассвете, лежа на спине и смотря неподвижными глазами в потолок, Ференц рассказал жене о совершенном им преступлении.

— Знаешь, это я столкнул Теру со скалы.

Он чувствовал, как Жужа вздрогнула, затем вскочила с постели. Он услышал шлепанье босых ног по полу. Жужа остановилась возле печки. Он не видел ее, но чувствовал, что она стоит у печки и не шевелится. Самое страшное уже было сказано, теперь легче признаться до конца, чем молчать. Ференц рассказал жене все, как было.

Днем Жужа застлала чистым бельем постель Теры, а вечером легла спать на нее; она испытывала отвращение к мужу. Ночью Ференца терзали страшные муки. Жужа же спала глубоким сном. И так каждую ночь.

Вставал Ференц очень рано, когда еще было совсем темно, и отправлялся на работу. Как только он уходил из дому, Жужа тотчас же, повязавшись платком, уходила из дому в сторожку лесника.

Неделя шла за неделей, как вдруг начались сплетни. Соседи начали нашептывать Ференцу о том, что жена не верна ему. Он поверил и однажды подстерег Жужу, когда она разговаривала с лесником, стоя у кустарника, неподалеку от осыпи. Лесник, заметив Ференца, продолжал стоять как ни в чем не бывало. Он был похож на человека, который только что кончил говорить и теперь собирается уйти.

— Ах ты шлюха! — закричал Ференц, схватил жену и замахнулся, чтобы ударить. Однако не ударил, словно ему было противно прикасаться к ней, лишь с силой оттолкнул ее от себя на куст терновника, острые шипы которого разорвали платье и больно впились в тело Жужи. Она упала. Ветка задела ее и расцарапала до крови ей шею. Она не закричала, лишь в глазах ее вспыхнули злые огоньки. «Ну ладно, Ференц, подожди, ты еще увидишь…» И, зная, что вонзает в сердце мужа острый нож, сказала с ненавистью:

— Убийца! Вот ты кто!

Спустя несколько дней Жужа, лежа на топчане в сторожке лесника, обиженным голосом поведала ему о признании мужа.

— Не плети ерунду! — оборвал ее лесник.

— Это правда! Он сам мне все рассказал.

И она спокойно и просто, словно это была обычная маленькая житейская сплетня, рассказала о трагической гибели Теры. Наступило долгое молчание, после чего лесник встал и, теребя перо на шляпе, неопределенно промолвил:

— Ну что ж, тогда мне следует кое-что предпринять…

— Никакая сила не может заставить меня жить с убийцей, — решительно заявила Жужа.

На следующий день лесник пошел в полицейский участок. Его там хорошо знали, так как он не раз приводил туда самовольных рубщиков леса.

— Не могу я, господин унтер-офицер, носить на сердце одну тайну. До сих пор молчал, а теперь, убей бог, не могу… Я стоял тогда там шагах в двадцати за кустами. Знаете, я всегда слежу, чтобы люди брали только то, что им положено, и ничего больше. И правда, в тот день ни одного лишнего полена не было сброшено вниз. Но лучше, если бы я был на другом участке, лучше если бы не видел собственными глазами тот ужасный случай… Все до сих пор так и стоит у меня перед глазами, преследует меня… Вот я вам все и рассказал, остальное уж ваше дело. Ну я пойду!..

Полиции было не трудно разобраться в этом деле, так как Ференц Кош сразу же во всем сознался сам.

Спустя некоторое время Ференца Коша осудили, а у Жужи и лесника стало два прибежища: маленькая сторожка в лесу и домик под скалами.

Вот уже несколько дней подряд продолжался ожесточенный бой. И зима рассвирепела не на шутку. Безумствуя, она закрутила такой буран, что в снежном вихре почти ничего нельзя было разглядеть, передвигаться было тоже очень трудно. Она почти сбивала с ног солдат в белых маскхалатах, которые на одних участках успешно продвигались вперед, на других, повинуясь неумолимому закону изменчивого военного счастья, отходили под надежное прикрытие своего огня. Однако непогода была так груба не только с русскими солдатами и солдатами, одетыми в черную и мышиного цвета военную форму, но и с мирным гражданским населением. Она не обращала никакого внимания на то, что солдаты в белых маскхалатах кляли ее на русском языке, гражданское население и солдаты в темно-желтой форме — по-венгерски, а те, которые были в черной и линяло-зеленой форме — на лающем немецком языке. Шум снежного бурана заглушал не только ругательства, но и слова мольбы, обращенной к богу, и даже грохот пушек, барабанную дробь автоматов и ружейно-пулеметную стрельбу. Война противопоставила концерту непогоды свою собственную музыку, дирижируя которой невидимый дирижер начисто забыл о существовании анданте и весь свой концерт проигрывал в крещендо. В такие моменты шум боя заглушал неистовство природы, а онемевший город снова начинал умирать: рушились стены домов, языки пламени лизали низкое, покрытое линялыми тучами небо, рушились этажи домов, погребая под собой обломки мебели, осколки стекла. Колокола на соборе с двумя башнями звонили, словно заманивая на молебен, посвященный этим безумствам войны…

Собор с двумя башенками и почти до основания разрушенный монастырь находились между двумя фронтами, на ничейной земле. Обе воюющие стороны независимо от того, наступала ли одна из них или же отходила, использовали каменные стены, которыми был обнесен собор и монастырь, как надежное укрытие, хотя они и были полуразрушены. И собор и монастырь казались пустыми, и в том и в другом обитали лишь голуби, которые то испуганно взлетали в небо, то садились на землю, чтобы поклевать снега или полакомиться чей-нибудь съедобным. Когда голуби взмывали в небо, за ними испуганно следили и русские, и немцы, и венгры. Присутствие голубей говорило о том, что оба здания были пусты.

В сильно разрушенном здании монастыря, не без труда неся свое тучное тело, бродил гонимый страхом отец Маркуш, лет пятидесяти, оставленный сбежавшей братией охранять монастырское имущество. До обеда вместе с ним делили страх два послушника; около полудня, во время небольшого затишья, они ушли за водой да так и не вернулись. Вот отец Маркуш и сторожил один запрятанное по тайникам монастырское добро, провизию и библиотеку, а заодно и самого себя. И хотя он изнемогал от жажды, страх оказался сильнее, и отцу Маркушу пришлось обратиться к молитвеннику, который он привез с собой лет тридцать назад из Инсбрука…

Читая вслух молитву, даже не вдумываясь в смысл слов, священник немного успокоился. Не обращая внимания на сваленные в углу столы, скамьи, печки и десятки простых железных коек, теперь совершенно свободных, потому что после большого обстрела, случившегося несколько дней назад, монахи сбежали, Маркуш смотрел на большое распятие и к нему обращал свою молитву.

— Господи, — вздохнул отец Маркуш и захлопнул молитвенник, — внемли моей мольбе и спаси меня от этих мучений…

Он молился до тех пор, пока не наступила тишина. Полная, глубокая тишина, от которой мурашки бегут по коже, — настолько она непривычна.

Пастору Маркушу хотелось пить. В горле пересохло, язык чуть не прилип к небу, желудок стянуло. Желание пить превратилось в столь сильную потребность, что даже заглушало страх.

«Ну, теперь пересиль себя, — словно издевался над ним чей-то голос, — пересиль и докажи, что ты не трус!»

И с патером происходит нечто необыкновенное: он берет ведро, вешает на шею крест-распятие и выходит во двор. Идет так, как идут в далекий путь, хотя идти вовсе недалеко. Он знал, что рядом с собором находится колодец с водой, рядом с колодцем моток скрученного провода, с помощью которого местные жители вытаскивают ведро с водой.

Патер дошел до тяжелой дубовой двери монастыря и вздохнул: «О господи, помоги мне!» Затем он возвратился в помещение и, взяв палку от метлы, привязал на нее полотенце, соорудив нечто подобное белому флагу…

Во дворе глаза патера ослепила яркая белизна снега, лицо пощипывал холод. Вокруг, куда ни кинь взгляд, одни развалины, а дальше пушки и прочее оружие, свое и германское, перемешанное в этом аду.

Каждый шаг дается с большим трудом. Требуется огромное усилие, чтобы победить самого себя. Каждый метр кажется частью бесконечности, а какой-то внутренний голос безжалостно приказывает: «Вперед, Маркуш, вперед! Вот проволока, нагнись, привяжи к ней ведро и спусти в колодец. Уже наполнилось? Тогда набери в легкие побольше чистого морозного воздуха и вытащи ведро». А кругом тишина, мягкая, словно вата, и глубокая, словно морское дно…

Патер, тяжело дыша, переступает с ноги на ногу, ему приятно видеть, что из ворот дома напротив осторожно выглядывает старая женщина. «Не придет ли она сюда? Может, она что-нибудь знает?» В доме, где расположились русские солдаты, кто-то бренчит на балалайке, слышны голоса поющих. Патер разбирает только три слова: «…на берег Катюша…» А там дальше, из громкоговорителя, неслась искаженная венгерская речь: «Гонведы! Переходите на сторону советских войск!» На стороне, занятой гитлеровскими и хортистскими войсками, стояла мертвая тишина.

Маркуш приглядывается, ждет, не идет ли старуха. Оглядывается он, только сделав шагов десять — двадцать, вбежав в ворота. Чуть повернув голову, он видит причину испуга, но уже поздно: навстречу ему идет русский солдат в белом маскхалате с ведром в руке. На шее у него висит автомат. «Это он за мной идет. Ведро у него только для отвода глаз», — с ужасом думает Маркуш.

Руки патера задрожали, вода выплеснулась на землю, горло перехватила спазма, ноги налились свинцом, а сердце в груди забилось, словно испуганная птичка. А солдат в белом маскхалате тем временем подошел к нему еще ближе.

— Вода, — сказал солдат и зачерпнул ведро, а потом спросил: — Бабушка, что варишь на ужин?

Маркуш, живший долгое время по соседству со словаками, понял русского. Ему уже не страшно, как прежде, ему скорее обидно: в своей сутане он, наверное, и правда похож на толстую старую женщину.

— Вода, — говорит патер, и вдруг до него доходит, что если русский догадается, что он поп, то его расстреляют.

Солдат еще раз спросил Маркуша, что он собирается готовить на ужин, по-видимому решив, что тот не расслышал его вопроса, а потом сказал:

— Война скоро капут, бабушка. — И пошел по направлению к своим.

Маркуш, оглядевшись, тоже хотел было направиться к себе, но в этот момент с немецкой стороны раздался выстрел. Сначала патер увидел яркую вспышку и крикнул:

— Не стреляйте!

Но было уже поздно. Русский солдат рухнул на снег, который тут же под ним окрасился кровью. Солдат выругался сквозь зубы, а потом сказал Маркушу:

— Беги, бабушка, беги! Быстрей, быстрей!

Однако патер с ведром в руке застыл как каменное изваяние. В голове бились самые противоречивые мысли. На колокольню взлетел голубь. Он так отчаянно махал крыльями, что они напоминали парус на судне, попавшем в бурю. Вслед за одиночным выстрелом началась беспорядочная стрельба, а утихший было ветер снова закрутил снежные вихри. Патер все стоял на одном месте, пока у него не созрело твердое решение.

— Сынок, я отнесу тебя к себе и перевяжу.

— Не надо. За мной придут наши, — простонал раненый в ответ.

Однако автоматные очереди и все более разрастающаяся лужица крови требовали действий.

Раненый с трудом поднялся на ноги. Это был высокий молодой человек с волосами цвета льна.

С трудом они добрались до монастырских ворот. По пути их догнала пуля — она продырявила ведро. Вода струйкой вытекала на снег, Пока они дошли до места, вода из ведра вытекла наполовину. Оставшаяся вода ушла на промывание раны на плече. Старик начал перевязывать раненого. Тот старался держаться молодцом, все время что-то говорил, чтобы не закричать от боли…

— Спасибо, тетя, — поблагодарил раненый. — Как тебя зовут?

— Маркуш мое имя, а тебя как зовут?

— Митрофан…

«Сказать, что-ли, кто я такой? — думал патер. — Лучше сказать, а то может быть хуже…»

«Да никакая это не бабушка, — дошло вдруг до раненого. — На стене большое распятие, коврик для моления, да и платье такое странное…»

Раненый положил правую руку на автомат.

— Митрофан, я не тот, за кого ты меня…

Губы раненого вздрогнули, и он резко спросил:

— Ты поп?

— Священник… монах… понимаешь?..

— Понимаю… у меня бабка живет в Загорске, недалеко от Троице-Сергиевской лавры… Там живут монахи…

В этот момент патер, бинтуя раненую руку, стянул потуже бинт, и раненый, не выдержав боли, громко застонал:

— Не так сильно… ой!.. ой!..

Раненый посмотрел на патера с некоторым недоверием.

«Боже ты мой… — Маркуш вспомнил многочисленные рассказы о том, что якобы русские превращают церкви в конюшни… убивают священнослужителей. — Если это только наполовину правда, то и тогда это ужасно…» Однако эти мысли не рождают в нем никакой ненависти к русскому солдату.

— Послушай, ой!.. Осторожнее… — Раненый вскакивает и тут же, крича от боли, падает на железную кровать. Повязка его набухает от крови.

В этот момент крыша над их головой вздрогнула, пол заходил ходуном…

«Зачем он привел меня? Неужели действительно пожалел? Старый человек, с таким кротким лицом… Наверное, он не причинит мне зла», — думал раненый о Маркуше.

«Он еще так молод… С тех пор как он здесь, я не чувствую себя одиноким… Его, конечно, забрали бы товарищи. А что сделали бы с ним немцы? Ведь рассказывал же мне патер Сакисло, что в Рейнской области гитлеровцы вешают даже священников, да не где-нибудь, а прямо в церкви перед алтарем…» — думает Маркуш.

Страшной силы взрыв потряс монастырь, одно крыло которого еще больше обвалилось.

— Не сердись, Митрофан, что я сделал тебе больно… Наверное, у врачей это получается лучше.

— Как тебя зовут, отец?

— Маркуш… Прихожане называют меня патером, отцом по-вашему… Если бы огонь прекратился, я мог бы сходить за водой!

В этот момент началась минометная дуэль.

— Митрофан!..

— Да, патер…

— Кем ты был до войны?

— Изучал немецкий язык… Отец, ты не боишься идти за водой?

— Боюсь.

— Боишься и все-таки хочешь идти?

— Да, потому что я верю в господа бога, Митрофан. А ты не веришь?

— Я верю в людей…

Несколько томительно долгих часов пришлось ждать, пока затихла стрельба. И погода за это время несколько утихомирилась. Митрофан съел банку кисловатого вишневого компота и задремал. Во сне его начало лихорадить.

Он звал какую-то Ольгу, вспоминал какого-то профессора, а потом вдруг начал цитировать «Лесного царя» Гете:

Затем с трудом открыв усталые веки, солдат так тихо, что его с трудом можно было понять, попросил:

— Воды… отец… воды…

Маркуш нерешительно встал.

— Иду, Митрофан… сейчас принесу… ты только подожди немного… Лежи спокойно…

«Нужно бы компресс сделать раненому да и угля принести в очаг… надо идти… Надо преодолеть страх…»

Одно помогало патеру в борьбе со страхом — мысль, что он должен сделать это не для себя, а для своего ближнего. В те моменты, когда монастырская братия испытывала затруднения с продовольствием, настоятель, бывало, говорил: «Патер Маркуш выручит. Он хоть что достанет. У него это хорошо получается».

И Маркуш действительно все доставал. Если его с первого раза отсылали ни с чем, он уходил, но вскоре снова появлялся, просил, умолял до тех пор, пока не добивался своего. Он заходил даже в гетто. Если его выгоняли, он снова шел туда…

Набравшись смелости, патер вышел из помещения и принес угля для печки, а уж после этого отправился за водой, захватив с собой две посудины.

Было темно, как ночью. Пошел снег. Ветер шумел в развороченной крыше собора.

Патер наполнил водой первую посудину.

«А русский там лежит в горячке… — думал он. — Как хорошо быть сильным и молодым… А меня за бабку принял… Сказал, что верит в людей».

Когда священник наполнял водой вторую посудину, то услышал скрип снега. Он оглянулся. Метрах в пяти от него стоял эсэсовец в черной форме, на спину которого была наброшена белая простыня вместо маскхалата. Двое других ползли по-пластунски.

— Это ты, поп, унес отсюда раненого русского?

Ноги у патера чуть не подкосились, но он ответил:

— Так точно, господин офицер!

Безукоризненное немецкое произношение патера удивило эсэсовца и уже более мягким тоном он сказал:

— Пошли быстрее, мы его заберем и допросим. Он нам расскажет о расположении русских частей!

— Нет, господин офицер… он ведь раненый… стены монастыря всем дают убежище…

Эсэсовец выхватил из кобуры пистолет и сухо хихикнул:

— Убежище большевику?.. Безбожнику?

— Я не позволю вам, господин офицер… Извините меня, но… это просто невозможно…

Двое гитлеровцев тем временем подползли ближе.

— Ладно! Хватит! Заткнись! — крикнул офицер, грозя пистолетом…

— Пошли! Быстро, быстро!

Страх словно парализовал патера; споткнувшись, он упал. «Скажу-ка я ему, что не могу идти, — мелькнуло в голове у Маркуша, но смелости произнести эти слова у него не хватило. — Ведь он меня сразу же убьет на месте!» И он забормотал вполголоса молитву.

— Пошли, пошли, церковная крыса!

— Господин офицер, вы верите в бога? — взмолился патер.

— Фюрер — мой бог! — Эсэсовец пнул священника ногой. — Вставай!

В этот момент над головой Маркуша просвистели пули: это русские дали очередь из автомата, стараясь, видимо, попасть в гитлеровцев. Двое фашистов, не вставая о земли, поползли назад. Офицер-эсэсовец, выругавшись, свалился на землю. Он был ранен. Маркуш с трудом встал.

— Унеси меня отсюда… не бросай здесь… — простонал раненый офицер. — Не бросай меня, святой отец, я ведь тоже католик…

Патер поволок раненого по снегу. За ними тянулся кровавый след. Затащив раненого во двор, патер потел забрать ведра с водой. Вернувшись, он почувствовал страшную усталость, будто нес на себе целый мир. Воздух из легких вырывался со свистом. Страх все еще не прошел, но отдыхать долго было некогда.

— Обхвати меня за шею и старайся идти, а то я один не справлюсь с тобой, — попросил патер гитлеровца, таща его через двор.

Услышав шаги, раненый Митрофан спросил:

— Принес воды, патер?

— Принес, Митрофан, принес, но наберись немного терпения, тут еще один раненый…

Увидев, что что за раненый, русский вытащил из-под подушки автомат, но затем, словно передумав, засунул его обратно и жадно припал ртом к посудине с водой.

Маркуш тем временем перевязывал стонущего гитлеровца. Он оказался совсем еще зеленым юнцом.

Несколько глотков холодной воды освежили Митрофана. Раненый гитлеровец впал в беспамятство, лежал рядом, всего в трех-четырех метрах от него. Между ними на табуреточке молча сидел священник. Часы с боем показывали десять часов.

— Скажи, отец, на чьей ты все-таки стороне? — вдруг спросил Митрофан.

— Я сам по себе, сын мой…

— Не понимаю я тебя, хотя ты и хороший человек…

Проговорив это, русский затих. Земля под ним время от времени дрожала мелкой дрожью, крыша над головой тоже.

В бреду Митрофан снова звал свою Ольгу, а гитлеровец призывал своих солдат идти в атаку. Маркуш, склонив голову на грудь, похрапывал, сидя на табуретке.

«К оружию! К оружию!» — взывали расклеенные на афишных тумбах, стенах домов, заборах и деревьях плакаты, на которых был нарисован бегущий солдат с высоко поднятой винтовкой в руках. Рот солдата был широко раскрыт. Казалось, он кричал: «К оружию! К оружию!»

На защиту Венгерской Советской Республики вставали рабочие Чепеля и Андьялфёльда, шахтеры, учителя и служащие. С оружием в руках отправлялись они на защиту своей пролетарской родины. Собираясь на сборных пунктах, они пели марши Ракоци и Кошута, «Марсельезу» и «Интернационал».

На многочисленных собраниях и митингах с речами выступали Бела Кун, Самуэли, Корвин и Салаи, Ландлер и Гамбургер[28]. Они призывали жителей Будапешта отразить наступление интервентов. За два дня в венгерскую Красную Армию вступило более десяти тысяч рабочих.

Лозунг «К оружию!» звал людей на борьбу.

Через несколько часов я совершенно случайно встретился на улице с Имре Бейтошем. Удивлению моему не было границ. Мы разговорились.

Имре вытащил из кармана первое постановление правительства республики и стал читать:

— «Пункт первый. Мира, хлеба, свободы! Пункт второй. Национализация заводов, земли, банков. Пункт третий. Снижение квартирной платы. Пункт четвертый. Социальное страхование жизни рабочих. Теперь каждый из вас работает на самого себя…»

— А что значит «национализация»? — спросил он у меня.

— Национализация — это значит, что отныне все фабрики, заводы и земля будут принадлежать народу, государству.

— Это значит, и земля станет нашей? — не унимался Имре.

— Правильно, и земля тоже!

— Но когда? — Имре смерил меня взглядом. — Мой дед и прадед в свое время тоже мечтали получить землю. Получит ли ее мой отец?

— В первую очередь нужно выбросить из страны интервентов и прячущихся за их спинами графов и баронов, которые готовы ободрать нас как липок, — начал объяснять я.

Имре молча сложил бумагу и спрятал ее в карман. Лицо его помрачнело.

— Потому-то я и пошел в Красную Армию…

Позже я узнал, что в Красную Армию ушли Калла и Цегледи. Каллу даже назначили командиром отряда моряков.

Бойцом венгерской Красной Армии стал и я, покинув свой дом. Домом я называю комнатку, которую мы с Шарикой сняли на улице Пожони. Мы были бесконечно счастливы. Но долг звал меня туда, где шел бой с врагом.

— Я сестра милосердия, и мое место на фронте, — заявила мне однажды Шарика. — Там я смогу принести пользу.

Мне с большим трудом удалось отговорить ее от этого шага, убедить, что и здесь, в тылу, она тоже нужна.

Меня назначили редактором газеты «Красный солдат» («Вёрёш катона»). По долгу службы я часто бывал на передовой, откуда присылал в редакцию статьи и репортажи.

Войска интервентов продвигались вперед, сжимая республику тесным кольцом. Румынские войска приближались к Сольноку и Будапешту. На севере страны готовились нанести удар белочешские войска. В Сегеде находились французские воинские части.

Четыре долгих года Гейнц воевал на русском фронте. Он был для фюрера хорошим и послушным солдатом, послушным подчиненным для унтер-офицеров, которые именно поэтому никогда не забывали о нем, когда посылали какой-нибудь отряд с заданием «охотиться» на партизан или же в какое-нибудь русское село с карательными целями. А у Гейнца это вызывало чувство еще большего воодушевления и преданности. По указанию одного эсэсовского унтер-офицера он вел точный учет отправленных на тот свет ради приобретения гитлеровцами «жизненного пространства» русских стариков, женщин, детей, занося их в специальную тетрадь большими, разбегавшимися в разные стороны буквами. Эту тетрадь Гейнц уничтожил лишь накануне того дня, когда он попал в плен. Он приобрел большой опыт стрельбы по живым целям и уже в конце второго года службы мог без промаха попасть в затылок бегущего зигзагами человека. Однако больше всего он любил стрелять по приговоренным к смерти.

— Тут человек стоит не шелохнется, — объяснял ему унтер-эсэсовец. — Работа не тяжелая, не вспотеешь. А главное — знаешь, что, пока ты из-за кустов целишься в одного русского партизана, другой партизан не свалится тебе на шею сзади. Тут ты можешь работать со всеми удобствами и научишься владеть винтовкой не хуже сибирского охотника.

Гейнц полностью был согласен со своим командиром. На базарных площадях он ставил к стенке людей, которые действительно стояли неподвижно, так что он вполне мог набить руку на стрельбе. Очень скоро он стал смотреть на людей, особенно на женщин и детей, которые стояли у него под мушкой, как на бездушных кукол. Усердствуя, он сам себе ставил задачу — всадить ли пулю в сердце, в голову или в живот своей жертве. Он чувствовал приятное удовлетворение, даже какую-то дрожь, когда сразу после выстрела его очередная жертва с глухим стуком падала на бок или на спину. Несколько позже, когда такой способ расправы над мирными сельскими жителями надоел ему, он по совету своих командиров и друзей и, поддавшись какому-то внутреннему побуждению, стал регулярно тренироваться в бросании тесака. Не удивительно, что за время, пока гитлеровская армия наступала, Гейнц был дважды награжден.

В конце четвертого года войны, при отступлении, полузамерзший и полуголодный Гейнц попал в плен к русским. Некоторое время, пока не поправился и не набрал сил, он жил в лагере для военнопленных, а затем его забрали на сельскохозяйственные работы. В деревне, в поле, на пашне он чувствовал себя как-то странно. У него было такое чувство, будто вокруг него двигались сотни живых целей, и он первое время то и дело хватался за несуществующую винтовку. В минуты отдыха и даже во время косовицы или уборки кукурузы ему вдруг приходила в голову мысль о том, как одним выстрелом, без промаха, можно было бы уложить кого-нибудь из работавших неподалеку. Все это было только игрой воображения, не находившего для себя другой пищи. Постепенно Гейнц привык к новой нелегкой работе: он ведь и сам происходил из крестьян. Он снова почувствовал себя здоровым, радовался свежему воздуху, солнцу, ветру и тому, что русские обращаются с ним как с человеком, добры к нему, весело подшучивают над его плохим произношением. Радовался он и хорошему ломтю хлеба и еде, придававшей ему силы.

Тогда у него появилось такое чувство, будто он во второй раз родился на свет. Прошлое, детские и юношеские годы, воспоминания и события военных лет, все это окутал туман.

После трехлетнего пребывания Гейнца в плену перед ним открылся путь в новую жизнь. Однажды его посадили на поезд и отправили на родину. На дорогу русские надавали ему еды, снабдили одеждой. А одна старая русская женщина, у которой он изредка покупал молоко и фрукты, прощаясь с ним, даже всплакнула. Дорогой Гейнц грыз яблоки, которые старуха сунула ему как гостинец и, вспоминая ее слезы, даже расчувствовался.

В родном селе Гейнц не нашел особых изменений. Правда, за это время умер отец, но дом сохранился в целости и сохранности. Мать Гейнца умело вела хозяйство: приобретенная за бесценок в период «молниеносной» войны корова голландской породы дважды отелилась, а выращенная в венгерской степи крепкая коренастая кобыла принесла красивого жеребенка; словом, хозяйство разрасталось, расцветало и богатело.

Правда, Гейнца вызывали в районный центр, где действовала специальная судебная комиссия, занимающаяся розыском крупных нацистов и военных преступников, но он отделался легким испугом, так как против него не было прямых улик. Он же выдал себя за маленького оловянного солдатика, одного из многих в гигантской гитлеровской армаде слепо выполнявших свой, долг, и не больше. Гейнца оправдали. Вернувшись в родное село, он заботливо завернул в платок свои награды и положил вместе с портретом фюрера и цветными фотографиями, снабженными подписью «Казнь через повешение советских партизан», вырезанными им из журнала, который уже перестал существовать, в маленький сундучок, стоявший под кроватью.

Оказавшись в родном селе, Гейнц начал приглядываться к девицам, полагая, что для него настало время жениться. Мать сильно стала сдавать: видно, сказались волнения и переживания, которые ей пришлось перенести в войну, опасаясь за жизнь единственного сына. А растущее хозяйство настоятельно требовало заботливых рук. Однако Гейнц с женитьбой не спешил. Он вернулся с фронта целым и невредимым и теперь прекрасно знал себе цену. Семьи, которые отвернулись от него, он ненавидел; встречаясь с этими людьми на улице, делал вид, что не замечает их, однако запоминал их имена и фамилии, словно ждал того времени, когда сможет рассчитаться за нанесенное ему оскорбление. Однако его чувство собственного достоинства нисколько от этого не страдало. Он прекрасно знал, что сельские девицы, которым было пора выходить замуж, и молодые вдовушки с удовольствием приняли бы его ухаживания и каждая из них охотно стала бы его любовницей, уже не говоря о том, чтобы соединиться с ним законным браком перед богом и людьми.

Он сошелся с женщиной, которая была надзирательницей в гитлеровском концлагере во Франции. После войны ее судили за это, и она отсидела два года в тюрьме. Она была уже немолода и не годилась для тяжелой работы по хозяйству. Гейнца не могла привязать к ней даже ее страстность в любви.

«Грета, все равно, что граната, у которой выгорела середина, — думал Гейнц. — В свое время она была хорошая, а теперь только дымит. Пора ее бросать».

Он пропустил через любовное «сито» чуть ли не всех местных женщин. Удержаться удалось только двум. Одной из них была вдова Дительне, унаследовавшая от мужа большой дом и виноградник, но у нее был серьезный изъян. Несмотря на восемь лет супружеской жизни, она оставалась бесплодной. А Гейнц не терпел даже на скотном дворе яловых коров. Скрепя сердце ему пришлось отказаться от этой выгодной невесты с ее доходным хозяйством. Второй подходящей женщиной была двадцатисемилетняя Эмма Пау, ближайшая соседка Гейнца. Она была некрасивой, с толстыми, сильными руками и ногами, которые были для Гейнца убедительным свидетельством того, что ему не нужно будет бояться за свое хозяйство. С ней не надо было бояться бесплодности. За время войны Эмма прижила ребеночка от одного отпускника-солдата. Правда, малыш заболел какой-то инфекционной болезнью и умер, дожив до двух месяцев.

Итак, Гейнц решил остановить свой выбор на Эмме. Свадьбу справили веселую. Родители невесты не ударили в грязь лицом: в саду были установлены столы, которые ломились от различных домашних печеностей, мяса, фруктов и прочего, по бутылкам разлили полторы огромных бочки вина. Старшие члены авторитетной семьи по мужской линии прославляли всевозможные достоинства Гейнца, бравого германского солдата, рачительного хозяина, смогущего обеспечить процветание своего дома. Гейнц, по горло насытившись жирным мясом и щедрыми похвалами, раскрасневшийся, расстегнул пиджак и пошел танцевать. Эмма, не говоря ни слова, однако с выдержкой, достойной удивления, кружилась в танце, а когда гости затянули тирольские песни, начала хлопать в такт своими огромными ладонями по мощным ляжкам.

Звезды на небе уже начали бледнеть, когда потный Гейнц с покрасневшими глазами по-военному подошел к своему кузену и, попросив лихо крутящуюся с ним в вальсе невесту, обнял ее за талию и торжественно повел в дом.

За шумным празднеством пошли трудовые будни. Эмма оправдала все возлагаемые на нее надежды.

В доме, в кладовой, на птичьем дворе — повсюду царил самый строгий порядок. С раннего утра и до позднего вечера она была на ногах, сама лично проводила утреннюю и вечернюю дойку коровы, умело ухаживала за домашней птицей и быстро подрастающими поросятами, следила за ягодником, копала, поливала, стирала, гладила, готовила обед, а по ночам она без устали отдавала свое тело Гейнцу. И здесь она безукоризненно выполняла свои супружеские обязанности. Ее, казалось, не удивляли даже кое-какие странности Гейнца. Она старалась во всем угождать мужу, а странности повидавшего мир мужчины принимали все более своеобразные формы.

Спустя ровно девять месяцев после свадьбы у них родился ребенок, красивый здоровенький мальчик, сучивший ножками по белоснежной пеленке. На крестинах счастливый отец упился, выкрикивая тосты за ребенка, за отечество и фюрера. Гости осторожно старались утихомирить его. Гейнц замолчал, но через несколько минут начал горланить военные марши, под звуки которых гитлеровцы маршировали из одной страны в другую. На следующий день, протрезвев, он уже ничего не помнил. С удвоенной энергией он принялся за работу, так как теперь ему нужно было заботиться не только о себе и жене, но и о маленьком Гейнце.

Эмма оказалась безукоризненной матерью. Ее и без того пышные груди так распухли от молока, что она согласилась прикармливать слабенького малыша, сына бывшего обер-лейтенанта, переселившегося сюда из Берлина. По хозяйству она сновала с прежней живостью.

Дни в работе бежали быстро. Никакие потрясения не нарушали обычного хода их семейной жизни. Увеличивалось состояние. Рос и креп маленький Гейнц, на которого приятно было смотреть. Вскоре он подрос и стал ползать на четвереньках, стараясь схватить маленькими ручонками пробегавших мимо цыплят или же степенно проходившую кошку. Он тащил себе в рот резиновые игрушки, тяжелые металлические ключи, пальцы взрослых. Скоро во рту у него прорезались спереди маленькие зубки, похожие на белые зерна риса. В один прекрасный день он ухватился за край выставленного на двор табурета, встал на ноги и после долгих нерешительных попыток выпустил из ручонок опору и сделал несколько первых робких шагов.

Жизнь текла спокойно и счастливо. И так бы она и текла по своему руслу и дальше, если бы не началось нечто такое, что нарушило гармонию жизни и спокойный и прямой ход событий.

Но оно началось.

Однажды Гейнц сидел перед домом на низенькой крашенной зеленой краской табуретке и, прищурив голубые глаза, смотрел на заходящее солнце, часто мигая ресницами. Сынишка, широко раскинув ручонки, чтобы не упасть, осторожно переставлял свои полные ножки. Видимо, он хотел дойти до бочки с дождевой водой. В этот момент Гейнца охватило странное чувство. Ему вдруг показалось, что он находится не дома, а во дворе у русского крестьянина. Во дворе того самого дома, где он когда-то… Там так же робко переставлял ножки хозяйский сын, и там тоже была бочка. Подол синей рубашонки мальчугана развевался сзади, а из-под него было видно здоровое крепкое тельце и сильные ножки ребенка. Гейнц на глаз определил расстояние, которое отделяло его от ребенка. В руках у Гейнца был тесак, который он вынул из кожаных ножен, висевших у него на поясе. Он вытянул руку и прицелился. Мальчик, вытянув вперед ручонки, подошел к бочке почти вплотную. Тесак со свистом рассек воздух и врезался ребенку прямо в позвоночник, пригвоздив малыша к пузатой, покрытой плесенью бочке. Маленькие ручонки и ножки мальчика несколько мгновений как-то странно подергивались. В этот момент раздался душераздирающий крик: из глубины двора выбежала молодая женщина. Молнией она подскочила к малышу, наклонилась над ним, раскинув руки, прижала его к себе.

«Словно лягушка», — презрительно подумал Гейнц и рассмеялся.

Мать мальчика схватилась руками за голову, словно хотела поправить светлые волосы, собранные венцом на голове. Рот у нее был так широко открыт, что были видны два ряда безукоризненных белоснежных зубов. Слегка повернувшись, она, не проронив ни звука, упала на утоптанную землю двора. Гейнц подошел к женщине, тронул ее ногой — она не пошевелилась. На лице ее застыла страшная гримаса.

«Разрыв сердца», — подумал Гейнц и еще раз пнул женщину носком сапога. С чувством приятного опьянения он посмотрел на свой тесак, который все еще торчал в спине малыша.

Вот и сейчас, глядя на своего сына, Гейнц невольно подумал о том, крепка ли его рука, как прежде, и попал ли бы он сейчас ножом в сына, как некогда в русского мальчика. Сумел ли бы он сейчас пригвоздить его к бочке, как того?

«Что за черт! — выругался Гейнц, отгоняя от себя навязчивую мысль. — Ведь это же Гейнц, мой маленький Гейнц!»

Однако навязчивая мысль по-прежнему не давала ему покоя, как он ни старался избавиться от нее. Мысленно Гейнц видел нож в розовой спине мальчика, как раз между лопатками. В этот момент Эмма вышла с огорода и, подойдя быстрыми шагами к сыну, наклонилась и поцеловала его.

«Сейчас самый момент», — промелькнула в голове Гейнца бредовая мысль… И он почувствовал, как руку его свела судорога. Правда, судорога скоро прошла. Гейнц недоумевающе огляделся по сторонам.

«Я дома, дома, — повторил он несколько раз про себя, — а это мой сын и Эмма».

Однако ночью во сне он видел русского мальчика и его мать и вновь пережил то, что чувствовал, когда бросал в него тесак.

На следующий день, когда сынишка играл возле бочки, Гейнца снова одолевала мысль: «А могу ли я с такой же точностью достать его ножом, как тогда русского мальчишку?»

В кухне на столе лежал нож с длинным лезвием, которым обычно резали хлеб. И вновь руку Гейнца свела судорога. Внезапно он встал и неверной походкой (ноги у него дрожали) подошел к бочке. Вылив из нее дождевую воду, он закатил бочку в сарай. Вернувшись, снова сел на табуретку и немного успокоился. Перед его глазами уже не было цели, а видение русской крестьянки и ее сына исчезло.

Однако ночью все началось сначала. Гейнц, скрипя зубами, проснулся в холодном поту. Во сне он видел русскую женщину, но только она была почему-то похожа на Эмму. И на лице у нее застыла беззвучная, страшная улыбка. Весь день Гейнц работал как сонный, с трудом ворочая лопатой. Тесть даже подшутил над ним, сказав, что медовый месяц давно прошел и по ночам нужно спать. Гейнц угрюмо промолчал, ничего не ответив на шутку старика.

Под вечер он снова сидел на табуретке, присматривая за сыном. Эмма в это время ежедневно поливала грядки. С удивлением Гейнц увидел, что бочка стоит на старом месте, а сынишка ковыляет около нее.

«Наверняка попал бы, — подумал Гейнц, чувствуя, как внутри у него растет страстное желание услышать звук летящего ножа, увидеть, как лезвие ножа врезается в тело ребенка. — А неплохая вещь война, — продолжал думать Гейнц, — очень неплохая. Человек на ней многому учится и многое способен вынести».

От этих дум его отвлекла Эмма, которая шла по двору, шлепая тапками. Она подошла к бочке и заглянула в нее.

— Куда девалась дождевая вода? — недовольным голосом спросила она. — Какой дурак надумал вылить ее, а бочку закатить в сарай? Дождевая вода так хорошо отстирывает белье.

Гейнцу пришлось отказаться от мысли снова закатить бочку в сарай. Тогда он решил, что больше не будет сидеть на этой табуретке. Однако после тяжелой ночи, во время которой его снова мучили кошмары, его снова неудержимо тянуло к этой низкой табуретке. А бочка упрямо возвышалась посредине двора, словно она была равноправным членом семьи, от которого невозможно отделаться даже в мыслях.

Сынишка топтался возле бочки. Внезапно Гейнц схватил кухонный нож с длинным лезвием, прицелился. Мысли были сосредоточены только на острие ножа да на коричневой пузатой бочке. Гейнца охватило радостное чувство, словно с плеч у него гора свалилась. Эмма, стоявшая в дверях палисадника, удивленно смотрела на мужа.

— Хочу попробовать, тверда ли у меня еще рука! — бросил он жене.

Эмма кивнула как бы в знак согласия. Она знала, что Гейнц у нее — боевой мужчина. Когда-нибудь она заставит его надеть свои боевые награды. А пока пусть хоть потренируется в бросании ножа.

Спать в тот вечер Гейнц лег с приятным чувством усталости. Однако сон был тяжелым. Казалось, грудь его сжимали какие-то чудовища. И снова он видел во сне русскую женщину с венцом волос на голове, видел ее сынишку, который извивался в предсмертных конвульсиях возле бочки.

На следующий день, тренируясь в бросании ножа, он уже не чувствовал прежней радости. Чего-то не хватало Гейнцу, чего-то такого, что придает всему смысл. Проснулся он с каким-то безрадостным чувством, с тоской по тому дикому, кровожадному удовольствию, которое чувствовал в тот момент, когда пригвоздил к коричневому пузу бочки мальчугана, испытав тем самым остроту своего зрения и твердость руки.

«Интересно, попаду ли я в маленького Гейнца? Смогу ли распластать его как лягушку?.. — Гейнц заскрежетал зубами. — Но ведь Гейнц мой сын! Все равно… И он распластается, как тот мальчишка… А почему мне так хочется этого? — И Гейнц содрогнулся от ужаса. — Потому что это приятно. Я помню, как было тогда, и хочу этого опять. Эмма мне до чертиков надоела. И теперь только это принесет мне удовлетворение».

Между тем Гейнц молча бросал нож в бочку. От усердия на лбу у него даже пот выступил. Один раз нож пролетел над головой сына, который с визгом протянул за ножом свою пухлую руку. Гейнц подбодрил сына. Со свистом рядом с малышом пролетел брошенный в бочку нож, затем еще и еще.

В углу двора появилась Эмма. Мгновение она стояла остолбенев, а затем крикнула мужу:

— Осторожно, не задень ребенка!

Гейнц искоса бросил взгляд на жену, но ему показалось, что он видит высокую светловолосую русскую женщину. Его охватило бешенство.

— Не бойся, — сказал он. — Не бойся, я его даже не оцарапаю.

Брызгая слюной, он рассмеялся и, подняв руку, с силой бросил нож. Ребенок застонал и забился в конвульсиях, пришитый ножом к бочке.

Гейнца охватила радость. В спине малыша сверкало острие ножа.

«Словно лягушка», — подумал Гейнц, повернув искаженное гримасой лицо в сторону Эммы, которая сидела на земле и, прижав кулаки к вискам, протяжно выла. Гейнц тупо посмотрел на нее и засмеялся. Он смеялся странным визгливым голосом и брызгал при этом слюной. Он не перестал смеяться даже тогда, когда к нему подошли соседи и связали его.