Красной нитью всей истории России так или иначе стало ее противостояние с Западом. Сперва Москва боролась с силившимися задушить ее Литвой и Польшей. В XVII в. царь Алексей Михайлович вдребезги разгромил их. Наша страна стала лидером в Восточной Европе, расширила границы до Тихого океана. Но в лидеры Западной Европы выдвинулась Франция. Втягивала под влияние захиревшую Польшу, а Россию сочла соперницей. Взялась натравливать на нее и поляков, и своих давних союзников — Швецию, Османскую империю. Хотя русские одолевали всех врагов. Шведы лишились Прибалтики, а потом и Финляндии, турки — Причерноморья, Крыма, Кубани, а Польшу в результате трех войн Екатерина II вообще разделила с Австрией и Пруссией. Ну а прямое столкновение с Францией завершилось полной катастрофой Наполеона.

Однако после этого Россия стала соперницей для Англии, формировавшей величайшую колониальную империю и претендовавшей на мировое лидерство. Британцы взяли под покровительство проигравшую Францию, перетянули под себя ослабевшую Турцию. Пакостить нашей стране взялись вместе. Разжигали восстания в Польше. Подстрекали и снабжали оружием немирных горцев на Северном Кавказе. Англичане успешно освоили и «бизнес на революциях», организуя и используя подрывные движения в тех или иных государствах. В России этому способствовало увлечение верхушки общества и интеллигенции западничеством, «прогрессивными» либеральными учениями. Невзирая на неоднократные запреты монархов, плодились масонские ложи.

Но и с такими проблемами наша страна справлялась. Восстание декабристов, которое курировал британский посол Чарльз Стрэдфорд Камминг, Николай I подавил, как и очередной польский мятеж. Персию и Турцию, полезших при подстрекательстве англичан воевать, крепко вразумил. Отобрал часть Закавказья, Бессарабию. Добился автономии для подвластных султану Греции, Сербии, Валахии, Молдавии. Россия начала наступление на хищных соседей в Средней Азии (опять столкнувшись здесь с англичанами). Под властью Николая I в стране развернулась промышленная революция. Были созданы технически передовые текстильная, легкая промышленность, родилось отечественное машиностроение. Прокладывались первые железные и шоссейные дороги, линии телеграфа. Производство хлопчатобумажных тканей увеличилось в 30 раз, объем продукции машиностроения — в 33 раза! Хотя тем самым Россия становилась и серьезным экономическим, торговым конкурентом для западных держав.

А в 1848–1849 гг. всю Европу охватил пожар революций. Спасла ее Россия. Ввела войска, утихомирив бушевавшие Молдавию и Валахию. Русские эскадры остановили германских революционеров от захвата Дании. Русские полки раздавили восстание в Венгрии. Смутьяны в других странах перепугались, что к ним тоже нагрянут «казаки», и ситуация стала успокаиваться. Это чрезвычайно подняло авторитет царя, наша страна показала себя стабилизирующей силой для всей Европы, удержав ее от обвала в полный хаос. Но это стало и последней каплей — на революциях грели руки те же британцы, и Россия проявила себя помехой для их закулисной политики.

В одиночку выступать против нашей страны уже никто не осмеливался. Однако Лондон тайно сколотил мощнейшую международную коалицию. Для затравки опять выпустили Турцию, и неожиданно к ней присоединились Англия, Франция, Сардинское королевство (Северная Италия), бригады добровольцев из Германии и Швейцарии. Официально в войну не вступили, но поддержали врагов России Австро-Венгрия, Пруссия, Дания. Строились грандиозные планы — разгромить и расчленить нашу страну. Возродить Польшу (отдав ей Правобережную Украину, Белоруссию, Литву), отторгнуть Прибалтику, Финляндию, Крым, Закавказье, а на Северном Кавказе создать государство Шамиля…

Но Россия выдержала даже удар почти всей Европы. Неприятели понесли колоссальные потери, положили свои элитные соединения, истекли кровью и такой ценой сумели захватить лишь беззащитные Евпаторию, Керчь и… отнюдь не Севастополь, а южную его сторону со скороспелыми земляными укреплениями. После чего на Северную с долговременными каменными фортами лезть даже не пытались. Завязли, больше ни на что не способные. Все атаки врагов на Балтике, Дальнем Востоке, на Белом и Азовском морях, на Одессу, Николаев, Тамань были отбиты. В Закавказье русские распотрошили несколько турецких армий, взяли Карс, Ардаган, Баязет, вышли к Эрзеруму. А попутно Россия сумела присоединить и начала осваивать Приамурье, Приморье, утвердилась на Тихом океане.

Можно ли тут было говорить, что она проиграла войну? Но исключительно «вовремя» умер Николай I, который никогда не признал бы поражения, которого не было. А наследника Александра заблаговременно окружили либеральные советники, убедившие его, что выхода нет и надо мириться любой ценой. Впрочем, и цена стала совсем не такой, как изначальные проекты лорда Палмерстона и Наполеона III. О расчленении России больше никто не заикался. Но главным в Парижских трактатах стало именно то, что наша страна признала себя побежденной! Это рушило всю систему международных отношений, существовавшую с Наполеоновских войн! Россия свергалась с роли одного из лидеров международной политики! Уступала ее англичанам и французам! Черное море признавалось нейтральным, с запретом любым военным кораблям заходить туда. Россия лишалась права иметь флот и военные базы на берегах Черного моря — но и Турция лишалась тех же прав. Также Россия лишалась исключительного права покровительства христианам в Османской империи, протектората над Молдавией, Валахией, Сербией.

А внутри нашей страны как раз пропагандистские штампы «поражения» и «осталости» стали отличным инструментом для манипулирования царем, открыли дорогу либеральным реформам. Некоторые из них были нужными и полезными. Освобождение крестьян, перевод армии с рекрутской системы на всеобщую воинскую повинность. Но и то, и другое готовил еще Николай I, только не успел или не сумел осуществить. Однако грянула натуральная «перестройка». Триединую формулу «Православие — Самодержавие — Народность» сменили другие приоритеты «Устность — Гласность — Гражданственность». Была порушена цензура, сохранившись лишь формально. Выплеснулся мутный поток либеральной литературы с оголтелым критиканством, оплевыванием прошлого, национальным самоуничижением. Амнистии выпустили на свободу политических преступников с возведением их в ранг героев.

Земская реформа породила либеральные говорильни по всей стране, кузницы «прогрессивных» кадров, причем получившие под контроль сельские системы образования и здравоохранения. Суды присяжных замутили правосудие. Зато промышленный подъем сменился кризисом и упадком отечественной экономики. На наш рынок хлынули иностранные, в первую очередь британские товары, удушая российское производство. Даже оружие для армии стали закупать за рубежом. Американцам за бесценок продали Аляску, японцам за «просто так» подарили Курильские острова…

На международной арене теперь рулили Англия и Франция. Оголтело ринулись захватывать колонии, покорять «дикарей». Опиумными войнами влезли в Китай, заваливая его наркотиками и тем самым ослабляя его, подрывая хозяйство. Реализовали давний масонский проект на Балканах. До Крымской войны в Молдавии и Валахии население относилось к русским как к братьям, а правительствами рулили царские уполномоченные. Теперь их объединили в Румынию, профранцузскую и враждебную России. Под влияние Парижа и Лондона активно втягивали и интеллигенцию Сербии, Греции, Болгарии.

Англо-французским проектом стало и объединение Италии: поощрили Сардинское королевство за войну с Россией и ликвидировали Неаполитанское за симпатии к нашей стране. Но заявила о себе и Пруссия. «Германский мир», официально называвшийся «Священной Римской империей», представлял собой несколько десятков королевств, княжеств, вольных городов. Номинально возглавлял их австрийский император из династии Габсбургов. А в Пруссии умер либеральный король Фридрих Вильгельм, шедший на поводу у западных держав. На трон взошел его брат Вильгельм, давний сторонник союза с Россией. Он реорганизовал армию, нашел подходящего канцлера Бисмарка и ценнейший капитал дружбы с нашей страной использовал в полной мере. Пруссия спровоцировала конфликт и вдребезги разгромила Австрию. Агрессивная Франция сама полезла в драку и нарвалась на то же самое. Вильгельм отобрал у нее Эльзас и Лотарингию, наложил контрибуцию в 5 млрд франков. А главное, победы объединили Германию. В пышных декорациях захваченного Версаля Вильгельм был провозглашен императором.

Россия в обеих войнах очень помогла ему. Расквиталась с Австрией за ее позицию в Крымскую войну, выдвигая войска к границам и оттягивая на себя силы, не позволив вмешаться на стороне французов. Вильгельм слал Александру II благодарственные телеграммы. Русские тоже были в выигрыше, они разорвали Парижский трактат с запретом иметь черноморский флот. Но… сразу после победы начальник прусского генштаба Мольтке начал разрабатывать план войны против России… Германская империя, родившаяся под грохот пушек, вообще стала чрезвычайно воинственной. Теперь она уже нацеливалась на роль европейского лидера. В 1875 г. Бисмарк вздумал окончательно добить Францию. Французы в панике обратились к России. В Петербурге отдавали себе отчет, что нарастание германской агрессии представляет угрозу и для нашей страны. Заступились за Францию, и немцы не осмелились напасть. Хотя вскоре отомстили.

В Османской империи под влиянием англичан и французов начались демократические реформы. Но они резко ухудшили положения христиан, на них перекладывали повинности, поборы, местные суды не защищали их, и грабежи, убийства, похищения женщин оставались безнаказанными. В 1875 г. восстали Босния, Герцеговина, Болгария. Турецкие каратели устроили массовую резню. Россия взывала к «оркестру мировых держав», требуя вмешаться, но Англия блокировала ее предложения. Тогда Александр II объявил султану войну, заверив западные державы, что не будет присоединять балканские области. Турок разбили, в пригороде Константинополя Сан-Стефано подписали мир.

И тут-то против России снова вздыбился объединенный фронт всей Европы! Вооружались Англия, Австрия, к ним примкнули недавно спасенная Франция, Италия, даже союзная Румыния. Но Бисмарк изобразил, будто поддерживает царя, выступил посредником, созвав конгресс в Берлине. А на заседаниях вдруг принял сторону англичан. Конгресс стал чудовищным дипломатическим поражением русских. На них нажали совместными силами, заставив изменить мирный договор. Правда, за Россией оставили занятые ею на Кавказе Карс, Ардаган, Батум. Но для нашей страны был весьма болезненным вопрос о черноморских проливах. Она не стремилась обладать Босфором и Дарданеллами, как нередко изображала западная пропаганда. Ей требовалось всего лишь право свободного прохода через проливы, через них шел экспорт российского зерна. Нет, западные державы подтвердили право султана закрывать проливы. Боснию и Герцеговину вместо автономии номинально оставили в составе Турции, но «временно» отдали Австро-Венгрии. Румыния, Сербия и Черногория получили независимость, Болгария — автономию, но их территории урезали, границы перекроили, перессорив балканские народы между собой.

Берлинский конгресс имел и другие последствия. Турецкий султан Абдул-Гамид обиделся на англичан. Забрали «за услуги» Кипр, а от войны с русскими уклонились. А немцы выступили «бескорыстными» друзьями. Османская империя стала сближаться с Берлином. (Британцы отреагировали. Оккупировали у турок еще и Египет — немцы и этим не преминули воспользоваться, занимая все более прочные позиции в Константинополе). Ну а Австрия, хапнув Боснию и Герцеговину, теперь боялась русских. И Бисмарк повернул ее от вражды к дружбе, предложив альянс. Постарался вовлечь и Италию, и в 1882 г. был образован Тройственный союз.

В XIX в. «величие» той или иной державы определялось в первую очередь колониальными владениями. Их ограбление как раз и обеспечивало развитие европейской науки, техники, искусства, образования. Считалось само собой разумеющимся, что белая раса призвана господствовать над миром, а прочие народы — всего лишь «дикари». Поэтому колонизаторы ничуть не считали себя хищниками. Официально утверждалось, что они выполняют благую миссию управлять «неполноценными» народами, а взамен выкачиваемых богатств «дикари» получают западную культуру.

Исключением была Россия. Она развивалась и богатела за счет собственных ресурсов. Ее пространства, раскинувшиеся от Балтики до Тихого океана, являлись не колониями, а органическими частями империи. Грузины, литовцы, якуты в составе государства были полноправными «русскими» — в отличие от индусов в Британии или вьетнамцев во Франции. Держава была многонациональной и многоконфессиональной, царь выступал покровителем всех традиционных религий, хотя ранг государственной занимало Православие. Кстати, внутри империи вообще не было разделения по национальностям, только по вероисповедениям. Быть православным автоматически подразумевало быть русским. А Самодержавие и Православие обеспечивали монолитность и несокрушимость Отечества.

Но либеральные реформы расшатывали национальное самосознание. Космополитизация, ориентация на западную, материалистическую систему ценностей, на западные взгляды и оценки. Европа объявлялась идеалом для подражания с отвержением своего, русского. В учебных заведениях делался упор на западные труды. Зараза распространялась все шире. На все традиционное, патриотическое, направленное на укрепление государства, стали вешать ярлык «реакционного», а деструктивное объявлять «прогрессивным». А такая система провоцировала соскальзывание ко все более «прогрессивным» учениям. От либерализма и земской «демократии» — к кружкам нигилистов, анархистов, социалистов.

А на разгуле революционеров умело играли и либералы в окружении царя. Внушали, что силовые меры ничего не дают, только раздражают «общественность». Что нужны новые уступки, новые витки реформ. Дошло до проработок конституции. Однако накануне подписания соответствующего Манифеста Александр II пал от руки террористов.

На престол взошел Алексндр III, резко выправил курс накренившегося корабля России. Издал Манифест о незыблемости Cамодержавия. Реформаторов из правительства разогнал. Во главу угла возвратилась триада «Православие — Самодержавие — Народность». Революционеров решительно разгромили. Ужесточилась цензура. Усиливался контроль за органами самоуправления и общественными организациями. А ориентацию на Запад Александр III вообще отверг, поставив на первое место национальные ценности. Твердое наведение порядка в стране сказалось и в экономике. Кризис опять сменился бурным подъемом промышленности и сельского хозяйства. Производство чугуна, стали, нефти, угля подскочило рекордными темпами. Армия получала новейшее в то время вооружение. Строился могучий флот — по количеству боевых кораблей он снова вышел на третье место в мире после Англии и Франции.

Высокими темпами развивалась и Германия, направившая на развитие своей промышленности средства от французской контрибуции. Немецкое производство вышло на второе место в мире после Англии, а по некоторым направлениям и на первое. А фанфары недавних побед по-прежнему кружили головы. Военно-морской министр Каприви заявлял, что следующей «войной у нас будет война на два фронта — с Россией и Францией». Начальник генштаба Мольтке в 1875 г. составил второй план войны против русских, а в 1879 г. третий. Впрочем, он трезво оценивал могущество нашей страны. По его расчетам совместными ударами немцев и австрийцев получилось бы отобрать только Польшу, и сражаться пришлось бы 7 лет. Пожалуй, дороговато за Польшу.

А Бисмарк учил, что воевать с Россией вообще нельзя. Можно интриговать, столкнуть ее с кем-то, но самим — ни в коем случае. Он хорошо знал нашу страну, успел послужить послом в Петербурге и указывал: главная сила России не в территориях и армиях, а в народе. Именно народ и есть Россия. Поэтому сокрушить ее невозможно. Даже если добьешься успеха, потом придется жить под угрозой ответного удара. Бисмарк немало напакостил русским, но не был их врагом. Он искал выгоды для Германии — в том числе за счет России. Однако в борьбе за колонии соперницей немцев становилась не Россия, а Англия. Которая и для нашей страны была главным врагом. Поэтому немецкий канцлер совершил резкий поворот. Обратился в Петербург, и в 1887 г. был заключен тайный «договор перестраховки» о мире и дружбе на 3 года.

Хотя союз оказался недолгим. В 1888 г. умер кайзер Вильгельм. Вскоре ушел в мир иной его сын и наследник, на престоле оказался внук Вильгельм II. Ему не повезло уже при появлении на свет. При родах ребенку нанесли серьезную травму, у него не работала рука. Он рос с комплексами, вздорным и неуравновешенным. А детство прошло в атмосфере военного угара, торжества побед над австрийцами и французами, и маленький инвалид тоже грезил о сражениях. Путешествуя по европейским дворам, в Петербурге он познакомился со своим кузеном, наследником престола Николаем Александровичем, они подружились.

Но Александру III очень не понравились планы Вильгельма перекроить мир и постоянная болтовня об этом. Его проекты отвергли, и кайзер обиделся. Он был вообще обидчивым. Бисмарк пробовал поправлять его в политических вопросах, но кайзер счел такую опеку унизительной. В 1890 г. обвинил канцлера в «слишком русофильской политике» и отправил в отставку. Назначил на его место русофоба Каприви, расторгшего «договор перестраховки». Сотрудничество между «тевтонами и славянами» он называл «исторически неуместным», заявлял об «удовлетворении народно-психологической потребности в войне с Россией». Союз с Австрией преобразовали из оборонительного в наступательный. Стали сближаться с Англией. Что ж, Петербург отреагировал. В 1893 г. был заключен оборонительный союз с Францией.

В борьбу за колонии Германия вступила «на новенького», но очень активно. Спешила захватить что еще оставалось независимым в Африке, Океании, зацепиться в Китае. Но при попытке прибрать к рукам Филиппины немецкую эскадру прогнал американский флот. А во время Англо-бурской войны Вильгельм загорелся принять буров под свой протекторат. Но ему объяснили, что этого делать нельзя — британский флот господствует на море и не позволит перевезти в Южную Африку германские войска.

Отсюда следовал вывод: чтобы вести полноценную колониальную политику, надо иметь мощный флот. Германия приняла одну за другой несколько судостроительных программ. Однако на вопросы морского могущества очень болезненно реагировала Англия. Ее колонии были связаны с метрополией только морем, нарушение коммуникаций грозило распадом всей Британской империи. По мере наращивания германского флота отношения с англичанами становились все более натянутыми.

А в дополнение к балканскому узлу противоречий завязался еще один. В Османской империи проживало около 2 млн армян. После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Берлинский конгресс постановил, что султан Абдул-Гамид обязан провести реформы по обеспечению их прав. Турки спустили эти решения на тормозах, армяне жаловались на притеснения. Кое-где возникли и отряды сопротивления. Султан решил покарать строптивцев, в 1894 г. устроил резню армян в высокогорном Сасуне. Россия, Франция и Англия заявили совместный протест. Абдул-Гамид рассвирепел. От Османской империи уже отпала западная часть, греки, сербы, болгары, а теперь еще и армяне захотят отделиться с восточной частью?

Султан решил просто истребить армян или так запугать, чтобы пикнуть не смели. Организовал банды «гамидие» из добровольцев и уголовников, к ним подключились полиция и войска, и было перерезано 300 тыс. человек, 100 тыс. бежали за границу. Разразился скандал на весь мир, в прессу выплеснулись жуткие подробности. Усилиями международной дипломатии бойню удалось остановить. Но от решительных мер западные державы уклонились, на Турцию не было наложено никаких санкций.

А единственным «другом» султана выступила Германия, не поддержав никаких протестов — и получив за это щедрые благодарности: концессии, торговые и экономические привилегии. В 1898 г. Вильгельм нанес визит в Константинополь, ему устроили пышную встречу. Было подписано соглашение о строительстве Багдадской железной дороги — она должна была протянуться от Берлина и Вены через Балканы, через Малую Азию до Ирака. А в Дамаске кайзер разразился речью, объявив себя… покровителем всех мусульман. Пояснял, что через эту дружбу возникнет «военная держава, которая может стать угрозой не только для Франции, России и Великобритании, но и для всего мира». А в Петербург было направлено предупреждение: «Если Россия выступит в защиту турецких армян», то и Германия двинет в Турцию войска.

В международных отношениях стали сказываться и другие явления. К рубежу XIX–XX вв. сложился «финансовый интернационал». Крупные банкиры в разных странах переплетались родственными узами, деловыми связями. Но банкирские круги через подконтрольную им прессу определяли и «общественное мнение» различных государств. Они имели огромное влияние на правительства — ведь победа на выборах определялась финансовыми возможностями сторон. Связи между политическими и деловыми кругами даже не скрывались, и сама политика направлялась в зависимости от интересов американских, британских, французских банков и промышленных корпораций. А кроме родственных и деловых связей, бизнесмены и политики переплетались другими — масонскими. Это обеспечивало поддержку, знакомства, координацию действий. В британских и французских органах власти, армиях, спецслужбах для человека, не принадлежащего к «вольным каменщикам», карьера стала вообще невозможной. Причем масонские связи, как и родственные, были наднациональными, позволяли взаимодействовать структурам в разных странах, объединять усилия на тех или иных направлениях. Возникла система, которую русский философ И. А. Ильин впоследствии назвал «мировой закулисой».

А в мировое соперничество включались новые державы. Традиционной политикой США был изоляционизм. Согласно доктрине Монро, американцы не допускали европейцев вмешиваться в дела своего континента, но и сами в европейские хитросплетения не лезли, грабили латиноамериканских соседей. А со временем они освоили обширные пространства до Тихого океана, отвоевали огромные территории у Мексики. Аппетиты стали расти, и США развернули планы широкой экспансии в Тихоокеанском регионе.

Из феодальной самоизоляции вышла и Япония, встала на путь промышленного развития. Ее бурная энергия быстро нацелилась в агрессивное русло. В 1894–1895 гг. она нанесла сокрушительное поражение Китаю, заставив уступить права на Корею и ряд территорий: Маньчжурию, Ляодунский полуостров. А в перспективе нетрудно было угадать дальнейшее покорение всей страны, как и случилось в 1930-х. Но Токио решительно осадили Россия, Франция, Германия. Поддержали Англия и США, их аппетиты Японии никак не устраивали. Ей пришлось отказаться от своих завоеваний.

А в России после смерти Александра III взошел на престол Николай II. Он помог не только Китаю. Спас и Эфиопию, с русской поддержкой она отбилась от итальянских захватчиков. Но Николай Александрович сумел осознать и гибельность подобной борьбы за переделы земного шара, опасность ее перерастания в глобальную войну. В 1899 г., впервые в истории, он предложил провести всемирную конференцию по сокращению вооружений и мирному урегулированию конфликтов. Однако в ту эпоху «цивилизованные» страны сочли идею царя полным абсурдом. Николая II подняли на смех, газеты с издевкой писали, что «российское правительство решило сэкономить на своих военных расходах».

Правительства вынуждены были согласиться — на словах-то все были «за мир». Но отнеслись к конференции, созванной в Гааге, как к пустому фарсу. Вильгельм II говорил: «Я согласен с этой тупой идеей, только чтобы царь не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться только на Бога и на свой острый меч! И чихал я на все постановления!» Британское военное министерство выражало те же мысли более деликатно: «Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны». Конференция закончилась ничем.

Хотя для России мирное развитие сулило гораздо большие выгоды, чем победы в любых гипотетических войнах. Она набирала силу, богатела. С 1891 г. строила Транссибирскую магистраль, открывающую возможности к освоению богатств Сибири, широкие двери к Тихому океану. Да и миротворчество давало вполне ощутимые плоды. По договору с Китаем наша страна обязалась защищать его, за что получила концессии на строительство Китайско-Восточной железной дороги, в аренду на 25 лет Ляодунский полуостров (пустынный, местных жителей японцы вырезали). Там началось строительство военно-морской базы Порт-Артур.

От международного сотрудничества Россия не отказывалась. В 1900 г. в Китае вспыхнуло восстание ихэтуаней. Мятежники видели все беды своей страны в засилии иноземцев, убивали европейцев, продавшихся им соотечественников. На их сторону перешла китайская армия. Они захватили Пекин, осадили квартал иностранных миссий. Для подавления формировали экспедиционный корпус из немцев, англичан, японцев, французов, итальянцев. Пригласили и русских. Царь согласился — китайцы погромили поселки русских железнодорожников, банды хунхузов нападали на российскую территорию. Причем наши войска сыграли решающую роль. Раскидали мятежников еще до прибытия контингентов из Европы.

Но могущество России и укрепление ее позиций в Китае, на Тихом океане делали ее слишком сильной конкуренткой западных держав. В «старой» зоне соперничества, на Черном море, Балканах, Кавказе они привыкли использовать Турцию, натравливая ее на русских. На Дальнем Востоке аналогичным инструментом стала Япония. После завоеваний в Китае великие державы окорачивали и выпроваживали ее вместе. Однако обиды японцев принялись перенацеливать исключительно на русских.

По заказам Токио на британских и американских верфях спускались на воду новейшие броненосцы, крейсера, миноносцы. В 1902 г. Англия заключила с Японией военный союз против России. Их сторону приняли США. Усилиями американских банкиров японцы получили колоссальные военные займы и в феврале 1904 г. вероломно напали на русских. А наша страна… снова очутилась в международной изоляции! К ее врагам примкнула Турция. Закрыла проливы, и мощный Черноморский флот оказался запертым. Абдул-Гамид начал сосредотачивать войска на границе, натравливать на русских племена Северного Ирана — царю пришлось ввести туда воинские части. Франция считалась официальным союзником России, но она в 1904 г. заключила соглашение с Англией, родилась Антанта (от французского «антант кордиаль» — «сердечное согласие»). И направлена она была против нашей страны. Франция запретила русским кораблям заходить в свои порты, пресса и парламент поливали нашу Россию грязью.

Единственным «другом» вроде бы выступила Германия. Продавала снабжение, предоставляла базы. Вильгельм демонстративно поддерживал царя. Но совсем не бескорыстно. За это России навязали кабальный торговый договор на 10 лет. Немцы получили возможность чуть ли не беспошлинно ввозить свои товары и массу других привилегий. Вильгельм был не против и углубить альянс. В Бьерке, в финских шхерах, состоялась их встреча на яхтах с Николаем II. Кайзер предоложил царю союз для «поддержания мира в Европе» — нацеленный в первую очередь против Англии. Николай Александрович согласился с рядом оговорок — что договор будет более широким и направленным именно на «поддержание мира».

Но как только оба монарха вернулись в свои столицы, их окружение постаралось разрушить достигнутые соглашения. Российский МИД доказывал царю, что ни о каком «поддержании мира» речи не идет, договор означает войну с Францией. А большинство германских политиков и военных полагало, что воевать надо в другом союзе — с англичанами против русских. В 1905 г. начальник генштаба Шлиффен разработал окончательный план войны — последовательно сокрушить Францию и Россию.

Тем временем пал Порт-Артур, под Цусимой погибла эскадра Рожественского, Куропаткину в Маньчжурии пришлось отступать. Но Россия отнюдь не проиграла войну. Японию измотали в оборонительных боях, ее армия была обескровлена. На Дальний Восток непрерывным потоком шли русские подкрепления. К лету 1905 г. на фронте стояли уже 38 полнокровных свежих дивизий — против 20 вражеских, потрепанных и повыбитых. Потери японцев были вдвое больше, резервы иссякли, пополнения прибывали необученные, из зеленой молодежи и старших возрастов. Наступление царских войск должно было стать однозначно победным.

Но… враги России играли наверняка. Ещё накануне войны при поддержке западных спецслужб по Европе настоящим «конвейером» покатились съезды революционеров, создавались партии социал-демократов, эсеров, анархистов, польских социалистов, либералы организовывались в костяки будущих партий кадетов и октябристов. Тылы России взорвали революцией. Она парализовала пути сообщения, закупорила мятежами Транссибирскую магистраль, от которой целиком зависела армия. В таких условиях царское правительство предпочло прекратить войну. Но и в Токио отлично понимали, что их положение очень незавидное, если бы не революция… Едва прозвучали предложения о мире, ухватились двумя руками. Удовлетворились самыми скромными уступками — получили спорный Ляодунский полуостров, право утвердиться в Корее, а из российских территорий лишь Южный Сахалин…

Однако и рядом с царем, в правительстве уже сформировалось мощное либеральное крыло, действовали агенты влияния западных держав и «мировой закулисы». Революцию они использовали для возобновления реформ в самой России. Премьер-министр Витте, великий князь Николай Николаевич и их единомышленники сумели внушить царю, что это единственный путь успокоить умы и нормализовать ситуацию. Продавили Манифест от 17 октября 1905 г., даровавший стране демократические свободы, учредивший парламент — Государственную думу, объявивший политическую амнистию. Но никакого примирения это не принесло. Наоборот, открылась легальная дорога на атаки на власть. Начались вооруженные восстания, ширился терроризм — и действенными оказывались отнюдь не уступки, а жесткие силовые меры.

Западный мир дружно поддерживал революцию. Вся зарубежная пресса дружно выла и гневно клеймила подавление мятежей, казни террористов. Отметим, по приговорам военно-полевых судов было казнено 683 человека, в 15 раз меньше, чем погибло от рук террористов, и в 30 раз меньше, чем расстреляли французы при усмирении Парижской коммуны. Но кого интересовали подобные «мелочи»? В Англии царя величали «обыкновенным убийцей», а Россию провозглашали «страной кнута, погромов и казненных революционеров». Французские и британские банки отозвали из России свои капиталы, обвалили российские ценные бумаги и кредиты выделять отказывались.

Но увлекшиеся западные державы забыли про Германию. А она сочла, что Россия выбыла из строя — значит, можно действовать. Кайзер, совершая круиз по Средиземному морю, сошел на берег в Марокко, французской полуколонии, и сделал ряд громких заявлений. Указал, что готов всеми силами поддержать суверенитет Марокко, потребовал для Германии таких же прав в этой стране, как у французов. Вот тут-то в Париже перепугались. Поняли, что дело не в Марокко, что Вильгельм ищет повод для ссоры. А германский генштаб настаивал, что даже и повода не надо — надо просто шарахнуть по французам. Призадумались и в Англии. После гибели в Порт-Артуре и под Цусимой двух русских эскадр главной ее соперницей на морях становилась Германия. Если она раскатает Францию, то будет полной хозяйкой в континентальной Европе. В общем, получалось, что Россия еще нужна.

Финансовые потоки из-за рубежа, питавшие революцию, резко пресеклись. Франция быстренько изменила отношение к русским, ее правительство заключило со своими банкирами и парламентариями особое соглашение: «Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости». Царю немедленно выделили необходимые кредиты. Англия тоже заявила о готовности поддержать Францию, и Вильгельму пришлось пойти на попятную. Британская «общественность» все еще продолжала вопить, что «руки царя обагрены кровью тысяч лучших его подданных», но правительство Англии принялось налаживать связи с русскими, заключило конвенцию о разграничении сфер влияния в спорных регионах. В 1908 г. король Эдуард VII прибыл на яхте в Ревель (Таллин), встретился с Николаем II и красноречиво возвел его в звание британского адмирала. В ответ последовал визит Николая Александровича в Лондон…

Вот так к союзу Англии и Франции примкнули русские. Впрочем, Антанта и Тройственный союз не были монолитными военно-политическими блоками. Соглашения между государствами обеих коалиций имели массу оговорок, позволявших при желании отказаться от них. Альянс России и Франции даже не был ратифицирован французским парламентом. А не взяла на себя никаких обязательств, обещала разве что «учитывать интересы» партнеров. Ну а для царя гораздо важнее была его старая идея мирного урегулирования. К ней снова вернулись. В 1906 г. в Женеве была принята международная конвенция об обращении с ранеными, больными и пленными. В 1907 г. в Гааге состоялась вторая конференция по проблемам мира и разоружения. Но принципы международного арбитража отвергла Германия. А сокращение вооружений заблокировала Англия — объяснила, что это подорвет экономику и вызовет массовую безработицу. Конференция только выработала нормы ведения войны и создала международный Гаагский суд для решения спорных вопросов.

Бурный экономический подъем, начавшийся при Александре III, продолжался и при Николае II. За 13 предвоенных лет объем промышленного производства вырос втрое. Огромная страна покрылась сетью железных дорог, были освоены угольные месторождения Донбасса, нефтепромыслы Баку и Грозного. Россия создала крупнейшую и лучшую в мире нефтеперерабатывающую промышленность. Быстро развивалось машиностроение. 63 % оборудования средств производства изготовлялись на отечественных предприятиях. Были построены такие гиганты, как Путиловский, Обуховский, Русско-Балтийский заводы, сформировались крупнейшие текстильные центры в Подмосковье, Иваново, Лодзи и др. Текстильная продукция полностью обеспечивала саму Россию, широко шла на экспорт.

Но и сельское хозяйство, пищевая промышленность ничуть не уступали. В стране насчитывалось 21 млн лошадей (всего в мире — 75 млн). 60 % крестьянских хозяйств имели по 3 и более лошади. От продажи за рубеж одного лишь сливочного масла Россия получала столько же прибыли, сколько от продажи золота. На мировом рынке продовольствия она являлась абсолютным лидером. Занимала первое место в мире по производству и экспорту зерна, сахара. Половина продуктов, продававшихся в Европе, были российскими. Между 1890 и 1914 г. объем внешней торговли утроился.

Объем зарубежных вложений в отечественную промышленность составлял 9–14 %, примерно столько же, сколько в западных странах. Это было нормальным явлением, привлекать иностранные инвестиции. Внешний долг России к 1914 г. (8 млрд франков — 2,996 млрд руб.) был вдвое меньше, чем внешний долг США. В отношениях с зарубежными партнерами исключением являлся лишь договор с Германией, навязанный в японскую войну. Немцы с лихвой пользовались полученными односторонними выгодами. Их товары составляли половину импорта в Россию, подавляли аналогичные отечественные отрасли. Приходилось покупать даже не нужное нашей стране прусское зерно. Причем оно выращивалось руками русских — немцы нанимали в западных губерниях десятки тысяч сезонников. Германский капитал захватил под контроль половину российских торговых фирм, часть банков, судостроительных и судоходных компаний, две трети электротехнических предприятий. Но в 1914 г. срок договора истек, и продлять его Петербург отказался. Немцев поставили в равные условия с другими государствами.

По темпам роста промышленной продукции и роста производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив США — которые также переживали период бурного подъема. По объему производства наша страна занимала четвертое, а по доходам на душу населения — пятое место в мире. Впрочем, эти цифры являются некорректными. Потому что в системы экономики западных держав были включены и колонии (или, у США, сырьевые придатки). За счет этого обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие валовые показатели. Но «души населения» колоний в расчет не принимались. И если бы к жителям Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана и т. д., то реальная цифра «доходов на душу» оказалась бы куда ниже российской.

Средняя заработная плата рабочих в России была самой высокой в Европе и второй по величине в мире (после США). В 1912 г. (раньше, чем в США и ряде европейских стран), Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. Реформы Столыпина улучшили положение крестьян. Из районов, где не хватало земли, началось широкое переселение на просторы Сибири, Казахстана, Дальнего Востока — землю там получили 3 млн человек.

Население России достигло 160 млн и быстро росло. Рождаемость была очень высокой — 45,5 детей на 1000 жителей в год. И не за счет инородцев, а за счет русских. Иметь 5, 6, 8 детей в крестьянских семьях было обычным. По подсчетам Менделеева, во второй половине ХХ в. численность жителей России должна была перевалить за 600 млн. 30 % детей получали среднее образование — заканчивали гимназии, реальные училища, земские школы. Практически все деревенские мальчики и девочки ходили в церковно-приходские школы, обучаясь там закону Божию, чтению, письму. А в 1912 г. был принят закон о всеобщем начальном образовании. К началу ХХ в. достигли высочайшего расцвета русская наука и культура.

Царский Манифест от 17 октября 1905 г. дал России те же самые политические свободы, какие были в западных государствах (только сравнивать надо с началом XX в. — всеобщего избирательного права еще не было нигде, оно везде ограничивалось социальными, имущественными, половыми и т. п. барьерами). Но в нашей стране имелась и своя специфика. Десятилетия западных влияний и обработки общества как раз сейчас проявлялись в полной мере. Либеральная Дума постоянно находилась в оппозиции императору и правительству, добиваясь неких еще больших «свобод», а поддержку искала за рубежом. Оппозиционные настроения царили и среди интеллигенции. Особенно она тянулась к дружественной (и развращенной) Франции, видела в ней некий идеал. Все чужое, иноземное начинали приравнивать к «прогрессивному», а исконное, национальное — к «реакционному».

Постоянно раздувались страсти и по «еврейскому вопросу». Указами Ивана Грозного, Екатерины I, Елизаветы Петровны проживание иудеев в России запрещалось. Но Екатерина II присоединила Правобережную Украину, Белоруссию, Литву, часть Польши, где было много евреев. Им сохранили права поддерживать свои обычаи, исповедовать веру. Однако и исконным российским землям сохранили их прежние права, в том числе право жить без евреев. Так появилась «черта оседлости», за ее пределами постоянное проживание иудеев не разрешалось. Хотя данное ограничение фактически не действовало. Существовало множество способов обойти его — принять фиктивное крещение, поселиться «временно», закон не распространялся на целый ряд профессий, на учащихся, лиц с высшим образованием. Много евреев было в банковской, промышленной верхушке, в Думе они имели свою национальную группу. Однако формально «черта оседлости» существовала, и на этом усиленно играли враги России за рубежом, им вторили отечественные либералы, поднимая шум об «антисемитизме» царя и властей, о «притеснениях». Периодически устраивались крупные провокации.

Войны наша страна не желала. А возможности столкновения с немцами Николай II и его правительство до 1910 г. вообще всерьез не рассматривали. Да и Дума весьма неохотно и скупо выделяла средства на вооруженные силы. Однако обстановка в Европе стала очень нестабильной. В 1908 г. произошла революция в Османской империи. Организовала ее запрещенная либеральная партия «Иттихад» («Единение и прогресс»), тесно связанная с масонской ложей «Молодая Турция», поэтому членов партии называли и «младотурками». Они провозглашали необходимость парламентаризма по западным образцам, а союзниками привлекли армянские партии «Гнчак» и «Дашнакцутюн».

Абдул-Гамида свергли. Марионеточным султаном провозгласили старика Мехмеда Решада V. А. реальную власть захватил триумвират младотурок — Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша. Но союзников они обманули. Начали реформы, утверждая права только для турок, остальные же нации решили поставить на место. Дошло до столкновений, и в Адане младотурки полностью повторили методы Абдул-Гамида, перебив 30 тыс. человек. Хотя при перевороте забурлили и восстания албанцев, македонцев, арабов, курдов. Их жестоко подавляли.

Раздраем в Османской империи воспользовалась и Австро-Венгрия. Объявила о полном присоединении Боснии и Герцеговины, отданных под ее управление в 1878 г., но юридически считавшихся турецкими. Но на эти области издавна претендовала и Сербия. Возмутилась, начала мобилизацию. К её границам выдвинулись австрийские войска. А кайзер Вильгельм вдруг предъявил царю ультиматум. Требовал безоговорочно согласиться на действия Вены, еще и надавить на Сербию — иначе угрожал выступить «во всеоружии». Тут уж вскипели русские министры, военные, Дума. Негодовали, что на Россию цыкнули, как на второсортное княжество. Но твердую позицию занял председатель Совета министров Столыпин. Доказал царю: войны нельзя допускать ни в коем случае. Надо поступиться державной гордостью, принять все условия.

В 1910 г. противоречия с Германией попытались разрулить. Царь встретился с «кузеном Вилли» в Потсдаме, предложил договориться о взаимных уступках. Россия обещала не участвовать в английских интригах против Германии, принимала на себя обязательства ненападения, признавала немецкие интересы в Турции. А взамен просила не поддерживать австрийцев на Балканах и признать Северный Иран сферой влияния русских. От участия в союзах, враждебных друг другу, стороны должны были отказаться. Кайзер по-прежнему сохранял личные симпатии к «кузену Никки». С ним беседовал и Столыпин, объясняя, что война может закончиться катастрофой для обеих империй. Вильгельм вроде бы осознал, предложения одобрил. Но… от монархов зависело не всё. Окружение кайзера (как и многие лица в окружении Николая II) было настроено совершенно иначе. Когда стали вырабатывать письменное соглашение, немцы убрали из него все конкретные пункты, в том числе неучастие во враждебных союзах. И поддержку австрийцев не прекратили. А миротворец Столыпин вскоре был убит в Киеве — и тайны преступления остались не раскрытыми до сих пор.

Курс на европейскую войну в Германии фактически не скрывали. Англия предложила ей договориться об ограничении военных флотов — за это немцы потребовали обязательств не вмешиваться в их грядущую схватку с Францией. В 1910 г. Берлин посетил бельгийский король Альберт и был просто шокирован. На балу Вильгельм представил ему генерала Клюка, пояснив, что это тот самый военачальник, который «должен будет возглавить марш на Париж». А начальник генштаба Мольтке (младший) говорил Альберту, что «война с Францией приближается», так как эта держава «провоцирует и раздражает» немцев.

В 1911 г. французы под предлогом наведения порядка окончательно захватили Марокко, и Вильгельм принялся бряцать оружием. Но и Франция, восстановив дружбу с русскими, чувствовала себя уверенно, по ней разлились воинственные манифестации, звучали требования всыпать немцам, вернуть Эльзас и Лотарингию. Кое-как усилиями России и Англии удалось примирить стороны. Но германские военные были очень недовольны, что «пропал» такой предлог к войне. Мольтке писал австрийскому начальнику генштаба фон Конраду: «Остается подать в отставку, распустить армию, отдать всех нас под защиту Японии, после чего мы сможем спокойно делать деньги и превращаться в идиотов».

Не успело успокоиться в одном месте, как заполыхало в другом. Османская империя после революции и восстаний пребывала в плачевном состоянии, и итальянцы полезли захватывать у неё Триполитанию (Ливию). Причём военными они оказались отвратительными, турки с арабами били их. Но младотурецкое правительство запросило о мире, поспешило отдать Триполитанию — потому что над Османской империей нависла куда более серьезная опасность. Против нее сколачивалась Балканская лига из Сербии, Черногории, Болгарии и Греции. Россия силилась предотвратить конфликт, ее МИД направил в Белград ноту: «Категорически предупреждаем Сербию, чтобы она отнюдь не рассчитывала увлечь нас за собой…» Куда там! Балканские страны сочли, что они и сами справятся.

И действительно, в октябре 1912 г. начали войну, а уже в ноябре разгромленная Турция взывала к великим державам о помощи и посредничестве. Но тут же объявила мобилизацию Австрия, подняла армию Италия — против победителей. Россия и Англия все же добились созыва международной конференции. Она открылась в Лондоне и превратилась в дипломатическую баталию. Сербия и Черногория претендовали на часть Албании и порты на Адриатике. Австрия и Италия при поддержке Германии заявляли, что это будет означать войну.

Президент Франции Пуанкаре подзуживал Николая II поддержать сербов, парижская биржа предлагала ему большой заем на войну. Но царь, к великому разочарованию французов, не поддался. Он считал главным сохранить мир. Сербия и Черногория были вынуждены отказаться от своих требований. Албанию признали автономной. Но быть или не быть войне решалось не в Лондоне, не в Петербурге, а в Берлине. Австрия не соглашалась на предложенные компромиссы, и Вильгельм поощрял ее.

8 декабря он созвал военное руководство. Тема совещания была сформулирована предельно откровенно: «Наилучшее время и метод развертывания войны». По мнению кайзера, начинать надо было немедленно. Австрия должна предъявить Сербии такие требования, чтобы Россия уже не могла не вступиться, а Германия обрушится на Францию. Мольтке соглашался, что «большая война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше». Но указывал, что надо сперва провести пропагандистскую подготовку, возбудить народ против русских. Лишь гросс-адмирал Тирпиц возразил, что моряки еще не готовы: «Военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года». В конце концов с его мнением согласились. А полтора года — это получалось лето 1914-го.

Что ж, если надо подождать, германский МИД обратился к Вене уже в другом тоне, надавил на нее, и австрийское правительство сразу стало сговорчивым, приняло решения конференции. Но только-только договорились великие державы, как опять подрались малые. Поскольку Сербия и Черногория лишились значительной части завоеваний, они потребовали переделить приобретения Болгарии. Та отказалась, и на нее обрушились вчерашние союзники. К Сербии и Черногории примкнули Греция, Румыния и даже Турция. Наступление на Болгарию развернулось со всех сторон, она за месяц была разбита и капитулировала. Уступила не только завоеванные земли, но и некоторые собственные. А обиделась… на Россию, что не защитила. Не преминули воспользоваться немцы с австрийцами, перетягивая болгар под себя.

Но и туркам война показала, насколько слаба их армия. Они уже безоглядно ринулись под покровительство Германии. Немецкие банки выделяли деньги — получая взамен сказочные привилегии в Турции. Для реорганизации османских вооруженных сил кайзер послал миссию фон Сандерса из 42 генералов и офицеров. Каждый из них получил турецкий чин на ступень выше германского, Сандерс стал фельдмаршалом и командующим в Константинополе.

Россия выразила резкий протест. Она напомнила и о притеснениях армян в Турции, потребовала для них обещанных реформ для них. Но на этот раз Англия и Франция ее не поддержали. Они не теряли надежды восстановить в «демократической» Турции собственное влияние и не желали ссориться. Иттихадисты умело играли на этом, выражали готовность сотрудничать. Для помощи в реорганизации флота пригласили британскую миссию, для реорганизации полиции — французскую.

Царю и его правительству повторяющиеся кризисы показывали, что уступки не помогают, угроза нарастает. Тогда и Россия стала предпринимать меры, чтобы не оказаться неготовой. В 1912 г. была принята судостроительная программа, хотя и гораздо более скромная, чем у немцев, — так, на Балтике предполагалось иметь 4 дредноута и 4 линейных крейсера. Для обороны этого было достаточно, а нападать русские не собирались. А в марте 1914 г. Дума приняла большую военную программу. Предусматривалось увеличить армию, модернизировать вооружение. Завершение обеих программ намечалось к 1917 г.

Облик и дух Германии в начале ХХ в. определялись тремя составляющими — идеологией пангерманизма, культом кайзера и культом армии. Пангерманизм «логически» завершал западные колониальные теории. Ведь превосходство «белых людей» над «дикарями» считалось общепризнанным. А кто должен занимать первое место среди «белых людей»? Германская нация легко крушила противников в войнах, в короткий срок добилась блестящих успехов в экономике — значит, она самая умная, самая деловая, развитая, и ей по праву должно принадлежать господство в мире.

Строились планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Прибалтика, Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Все это соединялось с колониями, которые предстояло отобрать у англичан, французов, бельгийцев, португальцев. Предусматривалось создание обширных владений в Китае, распространение влияния на Южную Америку.

Одна за другой выходили книги идеологов пангерманизма: профессора Г. Дельбрюка — «Наследство Бисмарка», П. Рорбаха — «Немецкая идея в мире», «Война и германская политика», Т. фон Бернгарди — «Германия и следующая война». Отметим, что в кайзеровской милитаризованной Германии подобного рода пропаганда могла быть только официальной. И авторы были официальными лицами, Рорбах и Бернгарди — действующими генералами.

Книга Бернгарди, начальника военно-исторического отдела генштаба, вышла в 1911 г. и стала бестселлером, переиздавалась огромными тиражами. Он писал: «Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать. Германия… стоит во главе всего культурного прогресса», но «зажата в узких, неестественных границах». Откуда следовало — надо не избегать войны, а стремиться к ней. «Мы должны сражаться за то, чего мы сейчас хотим достигнуть», «завоевание, таким образом, становится законом необходимости».

Бернгарди указывал и на то, с кем предстоит сражаться: «С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом». «Нынешние русские балтийские провинции были прежде процветающими очагами германской культуры… Только слабые меры предпринимаются, чтобы остановить этот поток славянства. Но остановить его требуют не только обязательства перед нашими предками, но и интересы нашего самосохранения, интересы европейской цивилизации». «На нас лежит обязанность, действуя наступательно, нанести первый удар».

По всей стране действовали соответствующие общественные организации — «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Флотское товарищество», «Морская лига», «Союз обороны», и председатель «Пангерманского союза» генерал-лейтенант фон Врохем провозглашал: «Нации, которая быстрее развивается и мчится вперед, подобно нации немцев, нужны новые территории, и если их невозможно приобрести мирным путем, остается один лишь выход — война».

По указаниям кайзера и министра образования создавались студенческие, юношеские, детские военизированные организации — «Вандерфогель», «Югендвер», «Юнгдойчланд бунд». Эти общества в своих изданиях внушали детям: «Война прекрасна… Мы должны встречать ее мужественно, это прекрасно и замечательно, жить среди героев в церковных военных хрониках, чем умереть на пустой постели безвестным». В германских магазинах пользовались большим спросом фотографии кронпринца с его изречением: «Только полагаясь на меч, мы можем добиться места под солнцем. Места, принадлежащего нам по праву, но добровольно нам не уступленного». Повторялось высказывание Мольтке: «Вечный мир — некрасивая мечта». Провозглашалось, что на немцах лежит «историческая миссия обновления дряхлой Европы» и утверждалось «превосходство высшей расы».

Да-да, еще тогда. Франция объявлялась «умирающей», а славяне — «этническим материалом». Мольтке (действующий начальник генштаба!) писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более ввести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством. Под правлением кнута Европа обратилась бы вспять, в состояние духовного варварства. Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий». «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами». «Мы должны отбросить все банальности об ответственности агрессора. Только успех оправдывает войну».

Нетрудно увидеть, что славянофобия и русофобия были важнейшими элементами пангерманизма. Сам кайзер заявлял: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их». В 1912 г. он писал: «Глава вторая Великого переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». Пангерманист В. Хен доказывал, что души русских пропитал «вековой деспотизм», у них «нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться. Все, что у них есть, ввезено из-за границы». Поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов».

Была популярна идея Бернгарди, как надо поступать с этим «этническим материалом»: «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов». А Рорбах в книге «Война и политика» рассуждал: «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности, ибо русская политика в течение продолжительного времени служит угрозой миру и существованию двух центральных европейских держав, Германии и Австро-Венгрии». А миролюбие царя и его готовность идти на уступки воспринимались кайзеровской верхушкой как доказательства слабости и «трусости».

Конечно, не все немцы были пангерманистами. В стране были очень сильны и позиции социалистов, они занимали третью часть мест в парламенте. Но ведь и Маркс с Энгельсом были ярыми русофобами, главным препятствием для победы социализма в Европе считали «реакционную» Россию и учили, что любая война против нее заслуживает безусловной поддержки. Их последователи, лидеры германской социал-демократии А. Бебель, В. Либкнехт тоже призывали «встать на защиту европейской цивилизации от ее разложения примитивной Россией», «опередившей всех в терроре и варварстве».

Стремление к войне в Германии стало в полном смысле слова общенародным. Эти настроения как нельзя лучше соответствовали натуре кайзера с его комплексами, жаждой славы, склонностью к эффектам. Юридически он был конституционным монархом, но фактически ему не смел перечить никто. В парламенте правые и левые могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру, и вопрос решался единогласно. Вильгельм заявлял: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». Он имел чрезвычайно высокое мнение о своих способностях, был крайне тщеславным. Генерал Вальдерзее писал: «Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как “ура” ревущей толпы».

Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Его портреты висели не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье. Ваялись его статуи, художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что «кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону». Историк Лампрехт утверждал, что Вильгельм — это «глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника». Перед войной вышла книга «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества», где в предисловии указывалось, что Вильгельм — «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».

Высочайшим статусом обладали в Германии и военные. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду вооруженных сил. Школьники и студенты оценивали сами себя главным образом по способности к военной службе. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, ее представители были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник генштаба имел к нему доступ в любой час дня и ночи. Но и армию кайзер воспитывал по-своему.

Еще во Франко-прусской войне немцы отличились чрезмерной жестокостью. Жгли мирные деревни, казнили заложников. Эти качества культивировались и дальше. В речи перед новобранцами Вильгельм поучал: «Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родствеников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно». В 1900 г., отправляя экспедиционный корпус в Китай, он приказывал: «Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти». Германские военные приучались действовать именно так. В 1904–1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. При их «усмирении» немецкими войсками генерала фон Тротта из 200 тыс. человек в живых осталось около 15 тыс., да и тех загнали в пустыни Намибии. Нацизма еще не было, а это уже было.

Но военные приготовления Германии велись по двум направлениям, плохо согласованным между собой. Армия готовилась для войны с Францией и Россией — для чего желательным был нейтралитет Англии. А флот наращивался для борьбы с Британией. Гросс-адмирал Тирпиц и его единомышленники отстаивали другой вариант: для достижения мирового господства надо заключить союз с Россией и Японией, а сражаться с Англией. Но они были в явном меньшинстве. Кайзер, правительство во главе с канцлером Бетманом-Гольвегом, армейское командование, промышленники, общественное мнение нацеливались против России и Франции. Надеялись, что Англия все же не вмешается. А задача флота — заставить ее сохранить нейтралитет и после победы захватить французские колонии.

Хотя и против русских с французами Германия в одиночку воевать не могла, должна была держаться за союзников. Главным из них являлась Австро-Венгрия — империя Габсбургов, где занимал трон дряхлый старичок Франц Иосиф. Зоной своих «жизненных интересов» австрийцы видели Балканы. Но эту державу лихорадили и внутренние проблемы. Кроме двух «главных» наций, немцев и венгров, ее населяли хорваты, босняки, сербы, словенцы, румыны, чехи, словаки, поляки, итальянцы, галицийские русины. В империи они стали «второсортными» народами, среди них зрело недовольство. Решение предлагал наследник престола Франц Фердинанд — преобразовать Австро-Венгрию в «триалистическую» Австро-Венгро-Славию. Но немцы и венгры категорически противились, чтобы их уравняли в правах со славянами.

А главной головной болью австрийцы считали Сербию. Причем опасались даже не каких-либо ее враждебных акций, а «плохого примера». Если усилится, будет процветать, вдруг славяне империи Габсбургов, глядя на нее, выйдут из-под контроля, и многонациональная держава развалится? Поэтому в Вене приходили к выводу: необходимо при первом же удобном случае разгромить Сербию, обкорнать ее территории и посадить на престол собственних ставленников. Австро-Венгрия хотела только короткой и локальной войны — побаивалась, что и большая война может привести ее к распаду. Но для Германии локальная война требовалась для розжига глобальной. Она успокаивала союзницу: бояться нечего, вместе победим в два счета. А продвижение австрийцев на Балканы Берлин всемерно поощрял, рассчитывая через них подмять этот регион под себя и соединиться с Турцией.

Хотя отношения Германии и Османской империи были далеки от искренности. Обе стороны темнили и намеревались лишь использовать друг друга. Немцы заверяли турок в лучших чувствах, но замышляли «мирное экономическое завоевание» их страны. Оно уже шло полным ходом. Англичан и французов вытеснили. В Турцию внедрились немецкие банки, фирмы, множились немецкие школы, миссионерские общества, продолжалось строительство Багдадской дороги. В 1913 г. в Берлине под руководством кронпринца Вильгельма было создано особое делопроизводство по закреплению германского влияния в Османской империи.

Ну а правительство младотурок верило, что покровительство Берлина требуется им только ради собственного усиления, а потом от немцев можно будет избавиться. Оно насаждало идеологию пантюркизма и панисламизма, провозглашая превосходство «тюркской расы». Правда, среди самих лидеров «Иттихада» почти не было чистокровных турок. В большинстве это были выходцы из Салоник, «отуречившиеся» греки, евреи, славяне, эмигранты с российского Кавказа. Масонов-младотурок трудно было назвать и правоверными мусульманами, они жили по-европейски, сплошь и рядом нарушали исламские законы. Панисламизм служил для них политическим инструментом. Доказывалось, что первенство в мире должно принадлежать мусульманам, а внутри исламского сообщества — «тюркской расе».

Турецкий идеолог Сами Заде Сурея поучал: «Цивилизация до ХХ в. принадлежала только мусульманам; европейцы украли ее у мусульманского мира, присвоили себе, а мусульмане на определенное время, благодаря своей беспечности, отстали от них». Отсюда следовал призыв ко всем мусульманам объединиться вокруг халифа, т. е. турецкого султана. «Когда мы достигнем этой цели, мы, без сомнения, станем нацией, господствующей над миром». В Константинополе содержали политических эмигрантов из Египта, Туниса, Йемена, Индии — чтобы в нужное время поднять эти страны на «священную войну».

А главной целью младотурки видели создание Великого Турана. Вспоминали, что древние тюрки в VI в. образовали гигантский каганат, простиравшийся от Черного до Желтого морей, — и объявляли себя их наследниками. Один из главных теоретиков пантюркизма Зия Гекальп утверждал: «Политические границы родины турок охватывают всю территорию, где слышна тюркская речь и где имеется тюркская культура». Патетически вопрошал: «Где ныне Туран? Где же Крым? Что стало с Кавказом? От Казани до Тибета везде только русские».

Турки провозглашались «чистокровной высшей расой», призванной господствовать над другими народами. В 1910 г. на съезде «Иттихада» видный деятель партии Назым говорил: «На Востоке в Азии имеются беспредельные просторы и возможности для нашего развития и расширения. Не забывайте, что наши предки пришли из Турана, и сегодня в Закавказье, как и к востоку от Каспийского моря, на просторных землях тюркоязычные племена составляют почти сплошное население, находящееся, увы, под ярмом нашего векового врага — России. Только в этом направлении открыты наши политические горизонты, и нам остается выполнить наш священный долг: осуществить объединение тюркских племен от Каспийского до Желтого моря…»

Некоторые идеологи шли еще дальше, через древних тюрок устанавливали свои «родственные связи» с гуннами, угорскими народами, и включали в Великий Туран все Поволжье, Венгрию, Финляндию и с какой-то стати Японию, Тайвань. Один из лидеров партии «Иттихад» Текин Альп в книге «Туран» выдвигал программу-минимум и программу-максимум. Минимум был от Стамбула до Байкала и Казани, а максимум, на втором этапе — до Ледовитого океана, Скандинавии, Японского моря. Все это предстояло завоевать «огнем и мечом», провозглашалась эра «новой чингизиады». Правда, в правительстве осознавали, что для «чингизиады» их страна слабовата, и начало глобальной войны планировали где-то в 1925 г. Но ведь ждать было так долго. А в союзе с немцами можно действовать уже сейчас!

Тот же Текин Альп писал: «Если русский деспотизм… будет уничтожен храбрыми армиями Германии, Австро-Венгрии, Турции, тогда от 30 до 40 млн тюрок получат независимость. Вместе с 10 млн османских турок они образуют нацию… которая так продвинется вперед к великой цивилизации, что, вероятно, сможет сравняться с германской цивилизацией… Она достигнет превосходства над вырождающейся французской и английской цивилизацией». Программа пантюркистского общества «Тюрк гюджю» («Тюркская мощь») восторженно взывала: «Железный кулак турка вновь опустится на планету, и весь мир будет дрожать перед ним». Солдат воспитывали в духе мести «неверным», грядущей «чингизиады». Газета «Азм» наставляла: «Каждый солдат должен вернуться к дням варварства, жаждать крови, быть безжалостным, убивая детей, женщин, стариков и больных, пренебрегать имуществом, честью, жизнью других».

В Берлине о химерах иттихадистов, разумеется, знали, но они немцев вполне устраивали. Кайзер не отказался от роли «покровителя мусульман» — колоссальные людские ресурсы исламского мира он намеревался использовать для Германии. Конечно, фантастические идеи дойти до Желтого моря всерьез не воспринимали, но отделить от России Кавказ считали реальным. Пусть перейдет под власть Турции, а эксплуатировать его будет Германия. Самые горячие немецкие теоретики вроде адмирала Лобея раскатывали губы и на большее: захватить «мост» на Кавказ — Украину. Дескать, через нее будет ближе, чем через Турцию. Другой идеолог, Де Лагард, прорабатывал проекты, что от русских надо «очистить» Польшу, Прибалтику, Украину, Крым и район Саратова, где проживают «этнические немцы».

Более трезвые берлинские политики все же учитывали силы России и столь широкие запросы оставляли «про запас». Не для ближайшей войны, а для следующих. Сама же необходимость войны сомнений не вызывала. В 1912–1913 гг. донесения русских военных агентов в Германии и Швейцарии, Базарова и Гурко, сходились на том, что война начнется в 1914 г., причем со стороны Германии. К этому были все основания. Германские военные расходы с 1909 по 1914 г. возросли на 33 % и составили 2 млрд марок в год. В 1911–1912 гг. были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии и программа модернизации вооружений. Рассчитана она была на 5 лет, до 1916 г. Но вскоре постановили, что программа должна быть выполнена раньше — к весне 1914 г.

К войне готовились и немецкие спецслужбы. Одним из их руководителей стал крупнейший из немецких банкиров Макс Варбург. Он курировал деятельность «Коммиферейна», профессионального объединения немецких приказчиков и коммивояжеров в разных странах. Для них специалистами военного министерства была разработана форма отчетов, которые они обязаны были регулярно посылать в правление союза. Эти отчеты превратились в полноценные разведдонесения. Циркулярами генштаба № 2348 от 7 апреля 1908 г. и № 2348-бис от 22 июня 1913 г. в представительства германских фирм в России были направлены профессиональные разведчики. Генерал Рорбах предпринял путешествие по России, исследуя разные районы на предмет сепаратистских настроений. Была создана «Лига инородческих народов России» во главе с бароном Экскюлем. А общее руководство подрывной деятельностью было возложено на статс-секретаря германского МИДа Циммермана.

Кавказ и Среднюю Азию в 1911–1914 гг. наводнили турецкие эмиссары, действующие под видом купцов, паломников, путешественников. Вели пропаганду, искали связи с антирусскими силами, организовывали подпольные центры. Донесения жандармерии в этот период пестрят известиями о создании панисламистских школ в Шемахе, Агдаме, Геокчае, Темирхан-Шуре, Баку, Балаханах, Сабунчах, Елисаветполе, Шуше, Петровске, Эривани, о появлении панисламистских газет, типографий, прокламаций, о шпионаже, приезде под чужими именами турецких офицеров. Особый отдел канцелярии наместника на Кавказе представил доклад, посвященый панисламизму как новой опасности, угрожающей этому краю. «Учение панисламизма представляет при многочисленности магометанского населения края несоменную политическую опасность для России, так как оно идет к нам из Турции и находится в самой тесной связи с успехами младотурецкого движения в Османской империи». 23 марта 1914 г. наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову доложили: распространяются слухи о близком разрыве между Турцией и Россией, а влиятельный курдский шейх Абдул-Кадыр разослал из Константинополя письма курдским бекам в Персии — чтобы они готовились напасть на русских, когда начнется война, обещал турецкую помощь деньгами и оружием.

Принятие Россией своей военной программы в марте 1914 г. подхлестнуло ее врагов. Мольтке писал: «После 1917 г. мощь России окажется неодолимой», она будет «доминирующей силой в Европе». В мае 1914 г. в Карлсбаде состоялось совещание генштабов Германии и Австро-Венгрии, были окончательно согласованы планы, а насчет сроков войны Мольтке заявил Конраду: «Всякое промедление ослабляет шансы на успех союзников». Началась и психологическая подготовка. Еще не гремели выстрелы, а германские газеты писали о предстоящей «расовой битве». А генерал Брусилов, приехавший в мае 1914 г. на курорт в Киссинген, был поражен городским праздником — на площади построили большой макет московского кремля и подожгли его под радостные крики народа.

Франция считалась в начале ХХ в. центром мировой культуры и финансов. Но собственную промышленность развивала слабо. Германские банки действовали по указаниям правительства и вкладывали деньги в основном на родине, а у французов они пользовались полной свободой, ссужали кому угодно. 60 % всех французских капиталов вкладывались за границей, в том числе в Германии — там процент прибыли был вдвое выше, чем в своей стране. А то, что французские толстосумы помогали вооружать будущих врагов, никого не смущало, «деньги не пахнут».

Франция была богатой, легкомысленной. Правда, взбучку от немцев помнили и войны опасались. Но хотели и расквитаться, утрату Эльзаса и Лотарингии называли «национальным позором». А германские провокации, придирки и угрозы вызывали ответное озлобление. Союз с Россией вселял уверенность, что теперь-то победа обеспечена, надо лишь «привести в движение русского гиганта». Тем не менее политика Парижа шарахалась туда-сюда. Демократия разгулялась вовсю, с 1912 по 1914 г. сменилось 7 кабинетов правительства. Одни партии ратовали за войну, другие урезали военные статьи расходов, а левые социалисты во главе с Жоресом вообще намеревались в случае войны начать всеобщую стачку, и в департаментах составлялись списки опасных лиц, при столкновении с немцами их предполагалось арестовать, чтобы не сорвали мобилизацию.

Постепенно становилось ясно, что сражаться все же придется. Президентом был избран воинственный Пуанкаре — уроженец потерянной Лотарингии. В ответ на наращивание германских вооруженных сил Франция в 1913 г. приняла закон об увеличении срока службы с 2 до 3 лет — армия должна была вырасти на 50 %. Хотя выяснилось, что для новых частей нет оружия и снаряжения. Решили вводить реформу постепенно, к 1916 г. Углублялось сотрудничество между французским и русским командованием, генштабистами. В 1913 г. достигли окончательного соглашения о взаимодействии. При объявлении войны Франция начинала действовать на 11-й день мобилизации, а Россия — после 15 дней.

Другая союзница, Великобритания, была самой большой мировой державой — и по площади, и по населению она значительно превосходила Россию. Ведь англичанам принадлежали колонии, разбросанные по всему земному шару. Идея империи, созданной трудами многих поколений, понималась как сверхзадача, однозначно увязывалась с честью, благополучием и самим существованием Англии. Объявлялось о великой миссии британцев, нести «свет культуры и цивилизации» отсталым народам. Но к началу ХХ в. англичане начали осознавать, что удерживать такие владения трудновато. Некоторым колониям, где значительная доля населения состояла из «белых», предоставили права самоуправляемых доминионов — их получили Канада, Новая Зеландия, Австралия, Южная Африка.

Британия уже не стремилась к новым захватам, поэтому стремления к войне не испытывала. Но только при условии — что за ней останется господствующее положение в мире и никто не покусится на ее существующие владения. Претензии Германии на мировое первенство и усиление ее военного флота воспринимались англичанами как жизненная угроза. Многие политики предпочитали все-таки уклониться от схватки — пусть немцы дерутся с французами и русскими. Но вдруг они победят? Тогда британцы останутся с Германией один на один. А если победят русские и французы — без англичан? И без них поделят плоды успехов? В 1912 г., после безуспешных переговоров с Берлином об ограничении флотов, Англия наконец-то взяла на себя конкретные союзные обязательства, заключила морское соглашение с Францией. Обещала при нападении Германии прикрыть атлантическое побережье. В 1914 г. начались переговоры о военно-морском соглашении с Россией.

Но среди англичан были сильны русофобские настроения. Постоянный подсекретарь МИДа Николсон говорил: «Для меня это такой кошмар, что я должен почти любой ценой поддерживать дружбу с Россией!» А другие британские деятели сомневались: стоит ли выполнять обещания союзникам? Министр иностранных дел Грей заявлял: «Русские ресурсы настолько велики, что в конечном итоге Германия будет истощена даже без помощи Англии». Немцы старались поддерживать пацифистские настроения англичан, вели у них подрывную работу, чтобы увязли в собственных проблемах. Разжигали в Ирландии гражданскую войну между католиками и протестантами, причем продавали оружие тем и другим.

Но Англия была тесно связана и с «родственной» Америкой. А заокеанские круги вели собственную политику. В 1912 г. в Нью-Йорке состоялся международный сионистский съезд. Он проходил открыто и торжественно. Газета «Нью-йорк сан» оповестила, что банкир Герман Лоеб провозгласил задачу «поставить Россию на колени». Для этого был создан специальный фонд, в деле приняли участие крупнейшие финансисты — Ротшильды, Шифф, Барух, Варбурги, президент лондонского банка «Джойнт Сток» (и глава «Великой ложи Англии») лорд Мильнер.

Резко активизировалась революционная работа — «мировая закулиса» раскручивала ее через своих агентов Парвуса, Троцкого, Свердлова и др. А чтобы достичь разрушительных целей, война была очень кстати. В США тоже готовились к ней. В 1912 г. тузы Уолл-стрита провели на пост президента свою креатуру Вудро Вильсона. В 1913 г. он добился отмены закона, запрещавшего вывоз американских капиталов за рубеж. Была учреждена Федеральная резервная система, аналог Центробанка, она получила право печатать доллары, но стала не государственным учреждением, а кольцом частных банков. Финансовые магнаты США заранее готовились наживаться на займах и поставках сражающимся сторонам.

Особо стоит коснуться и третьей российской союзницы, Сербии. Простые сербы относились к русским с искренней и горячей любовью. Но в политике было сильно влияние Франции, ее банки и фирмы подмяли сербскую экономику, предоставляли средства на вооружение. Кроме того, в стране существовала «вторая власть». В 1903 г. в Сербии произошел переворот, радикальные офицеры свергли и убили короля Александра Обреновича, возвели на престол Петра Карагеоргиевича. Участники этого путча заняли высокие посты. Их лидер Драгутин Дмитрович стал начальником сербской разведки и сформировал тайную организацию «Черная рука». Она ставила целью создание «Великой Сербии», которая вобрала бы Хорватию, Македонию, Боснию, Герцоговину, Словению.

Мирным путем достичь этого было невозможно, значит, требовалась война — такая, чтобы вовлечь в нее Россию. Офицеры-заговорщики были убежденными патриотами. Они верили, что действительно готовят для своей страны достойное будущее. Но… они были и масонами. А зарубежные центры подогревали и направляли их деятельность в собственных целях. Король Петр и правительство во главе с премьер-министром Пашичем занимали куда более умеренную позицию, стремились сохранить мир. Но они ничего не могли поделать с «Черной рукой». Радикалы имели огромное влияние в армии, парламенте, у них были могущественные покровители за границей, в той же Франции. По всем Балканам они создали сеть террористических организаций — «Млада Босна», «Народна Одбрана», «Свобода», смыкались с анархистами, социалистами. Велась пропаганда, гремели теракты.

В 1914 г. заговорщики Дмитровича с помощью несовершеннолетних юнцов из Боснии начали готовить покушение на австрийского наследника престола Франца Фердинанда — поборника равноправия славян в Австро-Венгрии и одного из главных противников войны с Россией. Об этом узнал премьер Пашич, через сербского посланника в Вене предупредил австрийское правительство. Узнали и русские, тоже передали в Австрию сообщение об опасности. Но и там в правительстве, в спецслужбах, в армейском командовании действовали скрытые силы и влияния. От Франца Фердинанда предостережения утаили.

Он отправился с визитом в Боснию. В июне «Черная рука» произвела в Сербии очередной переворот, заставила короля Петра передать власть сыну, принцу-регенту Александру — заговорщики надеялись, что он станет для них более удобным монархом. А в Сараево прозвучали выстрелы Гаврилы Принципа, сразившие Франца Фердинанда и его жену. Это было именно то, что требовалось всем сторонникам войны. И произошло именно в нужное время. В Вене шутили, что убийцам надо поставить памятник за такой «подарок». Когда Вильгельм II получил донесение о теракте, он на полях начертал: «Jetzt oder niemals» — «Теперь или никогда».

Сараевские выстрелы всполошили весь мир, но быстро отодвинулись на второй план — теракты случались и раньше. У всех государств были свои проблемы. Англичанам пришлось в июле подавлять междоусобицу в Ирландии. В Петербурге разразилась массовая забастовка. А внимание Франции заняло сенсационное дело мадам Калло, жены министра финансов — за клевету на мужа она застрелила редактора газеты «Фигаро».

Но начались интенсивные консультации. Германские дипломаты прощупывали позицию Англии, Италии. Правящий триумвират Турции разъехался вдруг с визитами: Джемаль в Париж, Талаат в Петербург, Энвер в Берлин. Но переговоры с Францией и Россией были лишь маскировкой, они еще не собирались воевать и ничего не могли предложить туркам. А немцев подразнили этими переговорами, чтобы были пощедрее, и в Берлине Энвер достиг нужного соглашения. В Россию отправились и президент Франции Пуанкаре с премьером Вивиани. Когда им представили дипломатический корпус в Петербурге, Пуанкаре намекнул послу Австрии, что «у Сербии много друзей», а посла Сербии успокоил — дескать, может и обойдется.

Нет, не обошлось. В Берлине и Вене кипела работа. Вырабатывали ультиматум Сербии — такой, чтобы она не могла принять. Австрийский император Франц Иосиф писал Вильгельму II: «Нужно, чтобы Сербия, которая является нынче главным двигателем панславянской политики, была уничтожена». Вильгельм соглашался, поучал: «Надо покрепче наступить на ноги всей этой славянской сволочи». Текст ультиматума утвердили 14 июля, но вручение задержали. 23 июля французская эскадра с президентом и премьер-министром отчалила из Петербурга. С русскими расстались, а до Франции ее руководству еще предстояло добраться. И тогда-то ультиматум был предъявлен.

От Сербии потребовали чистки офицеров и чиновников, замеченных в антиавстрийской пропаганде, ареста подозреваемых в содействии терроризму. Согласно одному из пунктов, австрийцев должны были допустить к расследованию на сербской территории и к наказанию виновных. Принять этот пункт Сербия никак не могла. Официально — он нарушал суверенитет страны. Но премьер Пашич знал и другое: если даже дать согласие, австрийцы виновных найдут. Террористы были арестованы, от них следы вели к офицерам из «Черной руки». Вена все равно получит повод к войне, но Сербия окажется в еще более невыгодных условиях. А на ответ давалось всего 48 часов, дипломатическое урегулирование заведомо исключалось.

Принц-регент Александр воззвал к Николаю II, прося защиты. Царь заверил его: «Пока остается хоть малейшая надежда на избежание кровопролития, все мои усилия будут направлены к этой цели», но в любом случае Россия «не окажется равнодушной к участи Сербии». Русский государь и Англия предложили вынести вопрос на международную конференцию. Франция и Италия согласились, Германия отказалась. 25 июля, не дожидаясь сербского ответа на ультиматум, она начала скрытую мобилизацию — без официального ее объявления рассылались повестки резервистам. Флоту, находившемуся в Норвежском море, кайзер приказал возвращаться на базы — он намеревался бросить все корабли на Балтику, против России.

А 26 июля, когда ни одна из держав Антанты еще не приступала к военным приготовлениям, немецкое правительство заблаговременно утвердило ультиматум… нейтральной Бельгии. Дескать, Германия получила «надежную информацию», будто Франция намерена напасть на нее через Бельгию. А поскольку бельгийская армия не сумеет остановить французов, немцы вынуждены «в целях самосохранения» ввести в Бельгию войска. Если она согласится, то обещают после войны уйти с ее территории и возместить убытки. А если откажется, «будет считаться врагом» Германии.

Тем временем сербский премьер Пашич проявил чудеса дипломатического искусства, составляя ответ. Он принял все пункты, кроме одного. Вместо разрешения австрийцам вести расследование в Сербии предлагал передать вопрос Гаагскому международному трибуналу, заранее обещая подчиниться его решениям. Но для Австрии было достаточно хоть какого-нибудь несогласия. 26 июля она разорвала отношения с Сербией.

Николай II реагировал очень осторожно, чтобы не спровоцировать столкновение. 26 июля царь согласился на подготовительные мероприятия к мобилизации — но не саму мобилизацию. Он пытался использовать свою, как он считал, личную дружбу с «кузеном Вилли». Одну за другой слал ему телеграммы, умоляя помешать австрийцам «зайти слишком далеко». Но Вильгельм воспринимал миролюбие царя как доказательство его слабости. А на ноте российского МИДа, что наша страна не бросит Сербию на растерзание, оставил заметки на полях: «Что ж, валяйте», «Это как раз то, что нужно!»

Конечно, достаточно было одного намека из Берлина, чтобы Австро-Венгрия склонилась к примирению, но направлялись совершенно другие инструкции. Мольтке требовал от австрийцев: «Отвергните мирные предложения Великобритании. Европейская война — это единственный шанс на спасение Австро-Венгрии. Поддержка Германии вам абсолютно обеспечена». А канцлер Бетман-Гольвег, наоборот, просил, чтобы не отвергали мирных инициатив, а делали вид, будто собираются их рассмотреть, иначе «будет трудно возложить на Россию вину за пожар в Европе».

28 июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Вене и Будапеште это вызвало общее ликование. Горожане заполонили улицы, пели песни, дамы засыпали цветами военных, которым предстояло отлупить проклятых сербов. Война воспринималась как недолгая победоносная прогулка. 29 июля на Белград посыпались снаряды с кораблей австрийской Дунайской флотилии и с батарей крепости Землин, расположенной на другом берегу Дуная.

В этот же день германскому послу в Брюсселе привезли пакет с ультиматумом для Бельгии. Но вскрыть его следовало позже, по особому указанию. А Франции и России Бетман-Гольвег направил угрожающие ноты. В Париж — что «военные приготовления, которые Франция собирается начать, вынуждают Германию объявить состояние угрозы войны». А нота в Петербург «очень серьезно уведомляла»: «если Россия будет продолжать свои военные приготовления, даже не приступая к мобилизации», эти меры «заставят нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны».

Важную роль в развитии событий могла сыграть Англия. Министр иностранных дел Сазонов и президент Пуанкаре неоднократно обращались к ней, просили сделать официальное заявление и твердо поддержать союзников. Глядишь, подействовало бы на немцев или хотя бы австрийцев, как это уже бывало в прошлых кризисах. Но нет, на этот раз Грей разводил руками: «Мы должны сохранять полнейшую свободу действий». В британском кабинете министров и парламенте развернулись дебаты, консультации с США: стоит ли вспоминать о взятых обязательствах или лучше забыть о них? Немцы оценили эти колебания по-своему, и канцлер Бетман-Гольвег открытым текстом предложил Англии купить ее нейтралитет. Уже подразумевалось, что будет война с Францией, хотя она никак не была причастна к «сербскому вопросу», и канцлер обещал — если британцы не вмешаются, Германия не станет присоединять собственно французские территории, а французские колонии согласна поделить.

Лишь первый лорд адмиралтейства Черчилль уже серьезно опасался, как бы грянувшая война не застала корабли врасплох. Он приказал флоту перебазироваться на север, в Скапа-Флоу, подальше от баз немецких миноносцев и подводных лодок, уговорил премьер-министра Асквита подписать приказ о «предварительном военном положении». Во Франции такое же беспокойство проявлял начальник генштаба Жоффр. По французским законам, солдатам предоставлялись отпуска на время жатвы, половина армии разъехалась по деревням. Жоффр доказывал, что немцы могут ворваться без единого выстрела, убеждал начать мобилизацию. Но даже вчерашние сторонники войны в правительстве осаживали его. Стоит ли спешить, навлекая на себя удар? Может, немцы и австрийцы навалятся на сербов и русских? Жоффру разрешили лишь отозвать солдат из отпусков и изготовить 5 приграничных корпусов. Но одновременно приказали отвести их на 10 км от границы. Показать: Франция не будет атаковать первой.

А в Петербурге, когда загрохотали австрийские пушки, Николай II решил припугнуть Вену военной демонстрацией. Распорядился начать частичную мобилизацию Киевского, Одесского, Казанского и Московского округов, но не Варшавского, граничившего и с Австро-Венгрией, и с Германией. Однако такого плана в генштабе не существовало — все военные прекрасно понимали, что в одиночку, без немцев, австрийцы против России не выступят. А сами русские нападать на них не собирались. Но на полную мобилизацию царь не согласился. Если частичная была невозможной, решил пока вообще не объявлять мобилизации.

К государю стекалась самая противоречивая информация. Прикатилась вызывающая и оскорбительная нота канцлера Бетман-Гольвега, но и после этого германский посол в Петербурге Пурталес передавал миролюбивые заявления, одна за другой приходили обнадеживающие телеграммы от Вильгельма II: «Я прилагаю последнее усилие, чтобы вынудить австрийцев действовать так, чтобы прийти к удовлетворительному пониманию между вами. Я тайно надеюсь, что Вы поможете мне в моих стремлениях сгладить трудности, которые могут возникнуть. Ваш искренний и преданный друг и брат Вилли». Особо кайзер просил не начинать военных приготовлений — это, мол, помешает его посредничеству. Царь отвечал, благодарил за помощь, предлагал вынести конфликт на рассмотрение Гаагской конференции.

Но Австрия отказалась от любых переговоров. В следующих телеграммах тон кайзера изменился, он повторял ту же ноту Бетман-Гольвега. А от русских дипломатов и военных хлынули тревожные сведения, что в Германии военные мероприятия идут полным ходом, немецкий флот из Киля перемещается в Данциг на Балтике, к границе выдвигаются кавалерийские соединения, уже в полевой форме. А России для мобилизации требовалось на 10–20 дней больше, чем немцам. Становилось ясно, что они просто морочат голову, хотят выиграть еще и дополнительное время…

А кайзеровское правительство еще и специально провоцировало, чтобы русские первыми дали повод к конфликту. Газета «Берлинер Локаль Анцайгер» вышла с заголовком, что в Германии объявлена мобилизация. Российский посол в Берлине Свербеев немедленно сообщил об этом в Петербург. Буквально через несколько минут германский МИД известил его, что это ошибка журналистов и тираж приказано изъять. Посол тотчас отправил второе донесение. Но вторая телеграмма, посланная через несколько минут, загадочным образом опоздала на несколько часов.

Царь, получая такие доклады, задумался. Сказал: «Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! Как не остановиться перед таким решением». Но потом, взвесив все факты, добавил: «Вы правы. Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения…» 31 июля Россия объявила мобилизацию. При этом российский МИД разослал разъяснения, что она будет сразу остановлена в случае прекращения боевых действий и созыва конференции.

Но Германия как раз и ждала этой зацепки. Кайзер телеграфировал Николаю II, что царь еще может «предотвратить конфликт, если отменит все военные приготовления». Хотя Вильгельм даже не намеревался ждать ответа. Через час после отправки телеграммы он въехал в Берлин на коне и под восторженный рев толпы объявил с балкона, будто его «вынуждают вести войну». Тотчас были направлены два ультиматума, Франции и России. А одновременно с ультиматумами утвердили тексты объявления войны. Зачем лишний раз собирать правительство, если все решено?

От французов потребовали в течение 18 часов ответить, останется ли Франция нейтральной в случае войны с Россией, а если да, то… передать Германии «в залог» мощные крепости Туль и Верден, прикрывавшие границу, — с пояснением, что они «сначала будут оккупированы, а после окончания войны возвращены». В общем, не хотите воевать — откройте нам свободную дорогу в свою страну. От такой наглости ошалело не только французское правительство, а даже германский посол, вручавший ноту. А об ультиматуме России в Петербурге сперва узнали… из прессы. Его опубликовали в немецких газетах, но посол Пурталес получил инструкцию вручить его в только полночь с 31 июля на 1 августа, чтобы русским было невозможно что-либо предпринять. Требовалось отменить мобилизацию и «дать нам четкие разъяснения по этому поводу», но немцы все еще темнили, слова «война» избегали: «Если к 12 часам дня 1 августа Россия не демобилизуется, то Германия мобилизуется полностью».

Среди ночи царские министры пытались консультироваться с союзниками. Но в Лондоне Грей заявлял, что «конфликт между Россией, Австрией и Германией не затрагивает интересов Англии». Оставалось неясным даже то, поддержит ли русских Франция — ведь союзный договор не был ратифицирован французским парламентом. В Париже царил полный разброд. В одном из кафе патриот застрелил лидера пацифистов Жореса, призывавшего сорвать мобилизацию. Правительство впало в панику, ждало восстания левых. Готовилось ввести в действие план «Карне-Б», арестовать по спискам всех левых социалистов, анархистов, экстремистов.

Но позицию Франции определили не ее союзные обязательства, а немцы. Утром 1 августа они без всякого объявления войны вторглись в нейтральный Люксембург. Французы в этот день отклонили ультиматум о сдаче крепостей, объявили мобилизацию. Вторжение обеспокоило и Бельгию. По международным договорам 1839 и 1870 гг. она обязана была соблюдать полный нейтралитет, а гарантами выступали все великие державы. Теперь ее правительство обратилось к немецкому послу фон Белову за разъяснениями по поводу Люксембурга. Оно получило заверения: «Бельгии нечего опасаться Германии». «Может гореть крыша вашего соседа, но ваш дом будет в безопасности».

А Николай II все еще делал попытки избежать столкновения. Направил в Берлин заявление, что мобилизация — это еще не война, настаивал на переговорах. Но по истечении срока ультиматума к Сазонову явился Пурталес, официально спросил, отменяет ли Россия мобилизацию, услышал «нет» и вручил ноту: «Его Величество кайзер от имени своей империи принимает вызов» и объявляет войну. Хотя посол допустил грубейшую накладку. Дело в том, что ему из Берлина передали две редакции ноты, в зависимости от ответа России. Война объявлялась в любом случае — варьировался только предлог. А Пурталес переволновался и отдал Сазонову обе бумаги сразу…

Между тем в Берлине шли споры. Мольтке и Тирпиц настаивали, что вообще нельзя заниматься глупыми формальностями с ультиматумами, объявлениями войны. Надо напасть — и все. Противники ответят, тогда-то и назвать их «зачинщиками». Иначе получается глупо: Германия провозглашает себя миротворцем, хочет возложить вину на Россию, а объявляет войну первой. Но кайзер слишком любил красивые жесты. Он лишний раз покрасовался перед публикой и торжественно провозгласил войну. Со 2 августа начиналась мобилизация.

Впрочем, здесь требуется уточнение. Германия была единственным государством, где слово «мобилизация» автоматически означало «война». Призыв резервистов шел еще раньше. А приказ о мобилизации давал старт плану Шлиффена. Он считался чудом военной мысли и основывался на разнице сроков мобилизации в Германии (10 дней) и России (30 дней). Следовало кинуть все силы на Францию, молниеносно разгромить ее, пока русские не успели сосредоточиться, а потом перебросить войска на восток. Любое промедление грозило сорвать план, и он многократно отрабатывался на учениях. На железных дорогах вводился военный график, на узловые станции направлялись офицеры генштаба, начинали дирижировать перевозками: в короткие сроки требовалось перебросить для наступления 40 корпусов, а для каждого требовалось 140 поездов. В общем-то ситуация получилась далекой от логики. Пока объявили войну только России, которая якобы угрожала Германии и Австрии, а немецкие армии двинулись на запад! Каждый офицер уже имел карту с маршрутом своего полка по Бельгии и Франции.

2 августа посол в Брюсселе получил указание вручить ультиматум Бельгии. Тот самый, где требовалось впустить германские войска, на размышления давалось 12 часов. Бельгийское правительство пребывало в трансе — только вчера оно получило противоположные обещания. Насчет обязательств немцев, что они будут вести себя хорошо и уйдут после войны, иллюзий уже ни у кого не было, Берлин показал, чего стоят его слова. Король Альберт и его министры приходили к выводу: остается только защищаться.

А Англия еще не определилась. К ней взывали французы, напоминали о морском соглашении. Но из 18 членов кабинета 12 были против того, чтобы поддерживать Францию. Грей откровенно намекнул французскому послу Камбону, чтобы в Париже «не рассчитывали на помощь». Камбон в интервью газете «Таймс» прокомментировал — не пора ли выбросить слово «честь» из английского словаря? Но угроза Бельгии изменила настроения. Не из-за того, что Британия считалась главным гарантом ее нейтралитета. Это был плацдарм, с которого немцы могли блокировать берега Англии, наносить удары по ней самой. Хотя даже теперь в правительстве и парламенте многие считали нужным остаться в стороне от войны. Ллойд Джордж и ряд других политиков доказывали: если немцы захватят не побережье Бельгии, а только ее восточную часть, нарушение нейтралитета стоит считать «незначительным» и не вмешиваться. И все-таки возобладала другая точка зрения. Из Лондона в Берлин посыпались требования не задевать бельгийцев.

Зато Турция уже определилась полностью. 2 августа в Константинополе она подписала тайную конвенцию с Германией. Текст составлялся в июле, во время визита Энвера-паши в Берлин, и он успел устареть. Пункт 1 предусматривал, что «в австро-сербском конфликте» Германия и Турция обязуются держать нейтралитет. Пункт 2 гласил: если в конфликте примут участие Россия и Германия, Турция выступит на стороне Германии. Но в момент подписания Россия и Германия уже находились в состоянии войны — иттихадистов это ничуть не смутило. Заключив договор о войне с Россией, они продолжали пускать пыль в глаза. На следующий день опубликовали декларацию о нейтралитете. Но одновременно с ней начали мобилизацию резервистов с 23 до 45 лет — фактически всеобщую. А статс-секретарь германского МИДа Циммерман 3 августа направил в Стамбул просьбу поднять против русских народы Кавказа.

В этот день Германия объявила войну Франции. Текст тоже составляли заранее, 31 июля, но в словоблудии немцы не стеснялись. Заблаговременно придумали для французов обвинения в воздушных бомбардировках германских деревень, даже в нарушении «бельгийского нейтралитета». Хотя картина оказывалась обратной. Бельгия ответила отказом на германский ультиматум, и первый секретарь посольства фон Штумп удивленно записал: «Почему они не уйдут с дороги?.. Мы не хотим делать им больно, но если они окажутся на нашем пути, мы втопчем их в грязь, смешаем с землей. О, несчастные глупцы…»

4 августа лавина войск хлынула через бельгийскую границу. Британское правительство предъявило ультиматум — прекратить вторжение. Немцы этим очень возмутились, подняли шум о «расовом предательстве», о «враждебном окружении». Рейхстаг единогласно проголосовал за военный кредит в 5 млрд марок на «защиту страны». Кайзер, узнав о столь единодушной поддержке, удовлетворенно отметил, что «отныне в Германии нет никаких партий, а только немцы». На ультиматум Лондона еще не ответили, но германские газеты вопили: «Англия объявила войну!» А когда его срок истек, Черчилль приказал флоту открыть боевые действия.

Италия и Румыния, несмотря на союзные договоры с Германией и Австрией, предпочли заявить о нейтралитете. В Берлине были уверены, что немецкой союзницей станет Япония или займет благожелательный нейтралитет, поэтому русским придется держать значительные контингенты на Дальнем Востоке. Но она осталась верна дружбе с Англией, да и почему бы не поживиться за счет Германии? 15 августа, совершенно неожиданно для немцев, Япония предъявила ультиматум. Потребовала передать ей германскую базу в Китае Циндао, отозвать из китайских и японских вод военные корабли. А когда немцы отказались, объявила войну.

Началась Первая мировая. Могла ли Россия уклониться от нее? Агрессия была предрешена в Берлине и нацеливалась именно на русских. Царь был честным и благородным человеком, он никогда не пошел бы на нарушение союзнического долга. Но даже в гипотетическом случае, если бы Россия разорвала альянс с Францией, пожертвовала Сербией, реализовался бы именно тот вариант, который случился в 1941 г. Сломив противников на западе, неприятели обрушились бы на восток. Россия осталась бы в одиночку против Германии, Австро-Венгрии и Турции. При подобном раскладе к ним наверняка примкнули бы Италия, Румыния, могли соблазниться и Япония, Швеция. В Петербурге это понимали и строили политику соответствующим образом. И было так, как было.

В начале ХХ в. в армиях различных государств примерно 70 % солдат составляла пехота, 15 % — артиллерия, 8 % — конница. Аэропланы использовались в основном для связи и разведки. Бомбы бросали вручную, они были разные, до 10 кг. Авиация, связь, автомобильный транспорт еще не выделились в самостоятельные рода войск (в России они входили в инженерные войска вместе с саперами). А границы всех стран прикрывались линиями мощных крепостей. Во Франции — Мобеж, Седан, Верден, Туль, Эпиналь, Бельфор. В Германии вдоль французских границ — Кельн, Майнц, Мец, Страсбург, вдоль русских — Кенигсберг, Летцен, Данциг, Торн, Позен, Бреслау. У австрийцев — Краков, Перемышль, Галич, Миколаев. У русских — Ковно, Гродно, Осовец, Новогеоргиевск, Брест.

По технической оснащенности лучшей армией была германская. Она насчитывала 2,5 млн штыков и сабель. Солдаты у немцев 2 года служили на действительной, 4,5 года числились в резерве, потом переходили в ландвер (территориальные войска), а допризывники в возрасте от 17 до 20 лет, лица от 35 до 45 лет и непригодные к службе по состоянию здоровья составляли ландштурм (ополчение). В других государствах служба в запасе была формальностью, но в Германии она понималась буквально. С запасниками регулярно проводились сборы, учения, и войска резерва не уступали кадровым. Германский пехотный корпус насчитывал 45 тыс. человек, состоял из 2 дивизий и специальных частей. В дивизии (17 тыс.) было 2 бригады, в бригаде — 2 полка, в полку — 3 батальона по тысяче человек. В дивизии имелось 24 пулемета и 72 орудия, из них 12 тяжелых. А корпусная артиллерия состояла из 16 тяжелых орудий (калибр 150 мм). Кавалерийский корпус состоял из 2–3 дивизий по 4200 сабель.

Профессиональные качества командиров были высокими. Действовал строгий порядок «синих конвертов» — под Новый год нерадивый офицер находил на столе извещение, что он уволен. Но и доверие было высоким. Командир в рамках поставленной задачи мог не оглядываться на начальство и выполнять ее так, как считает нужным. В обучении войск важная роль отводилась идеологии, вбивались в головы все те же теории о «расовых особенностях», «особой исторической миссии».

Но у германской армии имелись серьезные уязвимые стороны. Тактика очень отставала от современных требований. Обороне отводилось недостаточное внимание. При наступлении предусматривались атаки в полный рост густыми цепями, с интервалами в 2 шага, а то и сомкнутыми колоннами. Цепь должна была держать равнение. Отрабатывался и такой архаичный прием: через определенное число шагов цепь останавливалась, прицеливалась, давала залп и маршировала дальше (под огнем противника). Кавалерия тоже готовилась к атакам в плотных строях. А германская стратегия по опыту прошлого века нацеливалась на победу в одном генеральном сражении. Отрицалась необходимость стратегических резервов, следовало бросить в бой все сразу — и выиграть.

Основой стратегии был план Шлиффена. 7 армий направлялось на французов, а против русских оставались лишь 2 корпуса и ландвер. Граница Франции по географическим условиям была неудобной для массированного наступления, вдоль нее тянутся лесистые горы — Арденны, Аргонны, Вогезы, проходы в них запирались крепостями. Поэтому вторжение предполагалось через нейтральные Люксембург, Бельгию и Нидерланды. Здесь, на правом фланге, сосредотачивался ударный кулак, а левый, в Лотарингии, прикрывали довольно слабые силы. Шлиффен допускал, что в начале войны будет временно потеряна Восточная Пруссия, придется отступать в Лотарингии. Но атакующие французы сами втянутся в мешок. А тем временем мощный правый фланг проломит оборону, выйдет в долину Сены, обойдет Париж и весь французский фронт, прижмет французские армии к границе и устроит им разгром, грандиозные «Канны». Затем войска быстро перекидываются на Россию. Наносятся сходящиеся удары, немцы с севера, а австрийцы с юга, от Кракова. Окружают русских в Польше и громят.

Мольтке, преемнику Шлиффена, план показался чересчур рискованным. Что толку в прорыве ударной группировки, если русские в это время выйдут к Берлину, а французы вторгнутся за Рейн? По Германии покатится паника, массы беженцев парализуют дороги, и все замыслы рухнут. Мольтке ослабил ударную группировку на 5 корпусов, 2 переместил в Восточную Пруссию, а 3 в Лотарингию. При этом стало возможным не нарушать нейтралитет Голландии — уменьшенная группировка могла развернуться в одной Бельгии. Но все равно успех казался обеспеченным. Операция была расписана по суткам. На 12-й день мобилизации предстояло взять Льеж, на 19-й — Брюссель, а на 39-й — Париж. Верховным главнокомандующим являлся кайзер, а фактическое руководство осуществлял его начальник штаба — Мольтке.

Армия Австро-Венгрии насчитывала 1,5 млн штыков и сабель. Ее структура была близка к германской, но вооружение было слабее, на корпус приходилось 132 орудия (у немцев — 160). Хуже была и подготовка солдат, командный состав. Австрийские офицеры, в отличие от германских, активно отдавали дань «житейским радостям», любили сверкать мундирами по балам, театрам, ресторанам, увлекались дамами (или мужчинами, в австрийском «свете» это было модно). Войска ослабляла и национальная неоднородность. Лучшими частями были венгерские, в бою они ничуть не уступали германским. Отличными воинами были немцы, хорваты, босняки. Но у поляков, русинов, словаков, а особенно у чехов и румын, воинский дух и дисциплина были заметно ниже.

Императору Францу Иосифу исполнилось 74 года, а наследником после смерти Франца Фердинанда стал эрцгерцог Карл, далекий от политики и военных вопросов. Верховным главнокомандующим поставили другого родственника императора, эрцгерцога Фридриха. Разумеется, номинальным. А фактическим стал начальник генштаба Франц фон Конрад фон Гетцендорф. Планы австрийцев представляли собой некую вариацию плана Шлиффена. Войска развертывались тремя группировками. Эшелон «А», 50 % сил, — против России. Эшелон «В», 25 % сил, — против Сербии. А эшелон «С» в центре страны — для усиления той или иной группировки. Конрад тоже учел разницу сроков мобилизации в 15 дней между Россией и Австро-Венгрией. Эшелон «А» должен был атаковать в Галиции и бить русских, еще не успевших сосредоточиться. А эшелон «С» направлялся на Балканы. Вместе с эшелоном «В» они мгновенно давили Сербию, потом их перебрасывали на восток. К этому времени подтягивались германцы, разгромившие Францию, и австрийцы наносили главный удар в Польше, навстречу им.

Планы развертывания Австро-Венгрии стали известны русским, завербовавшим начальника австрийской контрразведки полковника Редля. Но в 1913 г. он попался. В то время методы агентурной работы были еще довольно примитивными, и Редль (профессионал!) получал вознаграждение по почте, ходил туда, переодевшись и напялив парик. Полиция обратила внимание на странного получателя переводов. Конрад поступил хитро — не поднимая шума, Редля вынудили застрелиться, а план развертывания изменили, о чем русские не знали.

К вооруженным силам Турции в странах Антанты относились пренебрежительно, помнили, как легко ее громили в Балканской войне. Но в 1912 г. терпели поражения разложившиеся революционные войска, а к лету 1914 г. с помощью немцев возникла практически новая армия. Было сформировано 13 корпусов и 2 отдельные дивизии. Турецкий корпус (45 тыс. бойцов) состоял из 3 пехотных дивизий, кавалерийской бригады, артдивизиона, истребительного и санного батальонов. В дивизии было 3 полка по 3 батальона, пулеметная рота, кавалерийский эскадрон, дивизион тяжелых и дивизион легких орудий. Турция готова была выставить армию в 800 тыс. человек и имела еще 1 млн обученного резерва. Эти силы дополнялись иррегулярной конницей курдов и арабов (200 тыс. сабель).

Слабым местом турок было вооружение, его закупали за границей. Но к началу войны немцы построили в Стамбуле патронные заводы. Части, стоявшие на главных направлениях, перевооружили современными германскими винтовками «маузер». А старые винтовки «маузер», однозарядные «пибоди» и «мартин» пошли на вооружение курдских племен. Но артиллерии еще не хватало. Корпусные и дивизионные тяжелые батареи оснащались немецкими орудиями калибра 105 мм, в легких батареях имелись пушки и гаубицы разных систем, Круппа, «Шкоды», «Крезо».

Турецкие солдаты были очень выносливыми, стойкими и дисциплинированными, офицеры имели отличную подготовку, многие учились и стажировались в Германии, на командных постах находились 70 немецких военных специалистов. А планы во многом определялись идеологией «туранизма» и панисламизма. Предполагалось два удара. На Кавказ, отобрать его у русских, и на Суэц, перекрыть англичанам ближайшую дорогу в Индию. Считалось, что эти удары вызовут восстания мусульман в России и Северной Африке.

Самой отсталой из великих держав была армия Франции. Из уроков франко-прусской войны она сделала весьма своеобразные выводы — надо двигаться не вперед по пути прогресса, а… назад, к традициям Наполеона. Была принята теория «жизненного порыва». Чья воля сильнее, тот выиграл. Добиться напора, и враг побежит. Особенности местности, фортификация, вооружение — все это объявлялось ложными теориями «низшей части воинского искусства». Оборона вообще сбрасывалась со счетов. Полевой устав, принятый в 1913 г., учил: «Французская армия, возвращаясь к своей традиции, не признает никакого другого закона, кроме наступления».

Временный переход к обороне допускался только для «экономии сил» на второстепенных участках, откуда снимались войска для наступления. Для укрытия предполагалось использовать лишь складки местности. Окапываться солдат не только не учили, но и запрещали, чтобы не испачкали форму, не утратили бодрого вида и наступательного духа. В приказах писалось: «Никогда французская армия не будет рыть окопы, она будет всегда решительно атаковать и не унизит себя до обороны». Стратегических резервов не предусматривалось — все должно решиться в первых сражениях.

Требовалось «сразу, без оглядки пускать в бой все средства». Атаковать «змейками», а лучше, для пущего напора, сомкнутыми строями. Разведка считалась несущественной мелочью — нельзя задерживаться, раздумывать. «Важнее воспитать в себе дух, необходимый для победы, нежели разбирать способы ее достижения». А роль артиллерии сводилась к «огневому шквалу» — проложить дорогу броску пехоты. Французы оснащали войска легкими пушками калибра 75 мм, но тяжелой артиллерии не было совсем. Полагали, что она замедлит темпы наступления. Правда, на французских заводах производились отличные тяжелые орудия, но их изготовляли не для своей армии, а по иностранным заказам.

Дивизии по численности примерно соответствовали германским, в пехотной 17 тыс., в кавалерийской 4 тыс. Но орудий в пехотной дивизии было всего 36. А корпусная артиллерия составляла 48 стволов. В сумме на корпус приходилось 120 орудий — все легкие. Связь осуществлялась через посыльных. Такую новинку, как радио, не принимали в расчет. А телефоны предусматривались разве что для старшего начальства — ведь телефонные провода в ротах и батареях «привяжут» их к месту, помешают стремительному продвижению. Не было даже полевых кухонь. Тоже из «наполеоновских традиций». Солдат в походе должен был получать еду сухим пайком и готовить на кострах, каждый для себя.

Немцы, русские и англичане уже давно переодели войска в защитную форму, но французы начинали войну в красных штанах, красных кепи (у офицеров с белыми плюмажами), в синих мундирах и шинелях. Кавалерия красовалась в сверкающих кирасах, в касках с хвостами из конского волоса, султанами из перьев. Когда военный министр Мессими предложил ввести защитное обмундирование, сочли, что это подорвет воинский дух, и бывший военный министр Этьен восклицал в парламенте: «Ле панталон руж се ля Франс!» — «Красные штаны — это Франция!»

Подготовка войск велась только на плацу — чтобы не портить крестьянских полей. Стрельбой занимались мало (для кавалерии курс составлял 3 дня). Основными должны были стать штыковые и сабельные удары. Пехоту тренировали в «наполеоновских» маршах по 40 км. Отрабатывали нормативы штыкового броска — 50 м следовало преодолеть за 20 секунд. Считалось, что врагу нужно 20 секунд, чтобы перезарядить винтовку, прицелиться и выстрелить. Лишь одна из крепостей, Мобеж, была оборудована железобетонными укреплениями. Остальные были кирпичными, давно устарели. Их не совершенствовали — зачем, если все решится в наступлении? Крепость Лилль на бельгийской границе упразднили совсем, там немцев не ждали.

Верховным главнокомандующим стал начальник генштаба 62-летний маршал Жозеф Жак Сезар Жоффр. Герой войн на Мадагаскаре, человек волевой, крайне консервативный и самоуверенный. По французским законам, с начала войны главнокомандующему передавалась полная власть в военных вопросах, и ни президент, ни правительство не имели права вмешиваться в его распоряжения. А командующим армиями не предоставлялось ни малейшей самостоятельности, каждый шаг они должны были согласовывать с верховным.

Прохождение службы во Франции подразделялось на действительную и службу в запасе. Но на подготовку резерва внимания не обращалось. Французы были убеждены, что войну должна вести только кадровая армия. У резервистов не может быть нужного «порыва», и разбавлять ими регулярные части нельзя, чтобы не ослабить «дух». Тем, кого призовут из запаса, оставляли охрану тыловых объектов, патрулирование. Мало того, французское командование переносило собственные взгляды и на противника. Пребывало в полной уверенности, что немцы тоже не станут использовать резервистов. У немцев почти все корпуса существовали «в двух экземплярах», полевые и резервные, причем с таким же номером. Но французы считали их за один. Разведка многократно докладывала, что это не так, однако начальство ее информацию отметало. Дескать, иначе не может быть.

В результате силы противника преуменьшались чуть ли не вдвое! Французские шпионы за огромную сумму купили у германского генштабиста план Шлиффена, но его признали фальшивкой! Прикинули по собственным оценкам численность немцев (получалось 26 корпусов), и выходило, что на всю протяженность фронта, на обход через Бельгию, этого не хватит. Заместитель председателя военного совета Мишель поверил, что план Шлиффена истинный, настаивал на усилении обороны, но Жоффр заявил: «Нет смысла обсуждать это предложение. Генерал Мишель не в своем уме». Для французской армии был разработан План-17. Вдоль границ с Германией развертывались 5 армий. Главный удар наносился на правом фланге, в Лотарингии, второй удар — в Арденнах. Предполагалось прорвать неприятельскую оборону и двигаться за Рейн, на Берлин. А левый фланг на границе с Бельгией оставался вообще неприкрытым. Именно тот участок, куда нацеливались стрелы немецкого генштаба.

В Берлине о недостатках французской армии знали, более опасным противником считали англичан. Но британцы, наращивая флот, экономили на сухопутных войсках. Ассигнования на них за 10 лет сократились втрое. Тех армий, которые Англия выставляла в начале века против буров, уже не существовало. В самой Англии располагались лишь 6 пехотных и 1 кавалерийская дивизии. Это были прекрасные профессиональные соединения, они состояли почти из одних сержантов. Но развернуть их за счет призыва пополнений было невозможно. У англичан не было воинской повинности, армия формировалась по принципу добровольного найма — соответственно, не было обученных резервистов. Правда, имелись многочисленные колониальные войска, но они были разбросаны по всему миру и привыкли нести лишь полицейскую службу.

У англичан тоже хватало анахронизмов. Например, наставлениями предусматривалось, что на третий день мобилизации должна производиться заточка офицерских сабель. Некоторые высшие офицеры пренебрегали даже пулеметами, считая их «пустой игрушкой». А войны в колониях, легкие победы над «дикарями» выработали у британцев весьма легкомысленное отношениение к войне. Когда Англия вступила в мировую схватку, военным министром был назначен покоритель Судана и буров фельдмаршал Китченер. Главнокомандующим экспедиционными силами стал Джон Френч. Четких планов у англичан не было. Одни политики и военачальники полагали, что армия должна быть придатком флота и использоваться для десантов. Другие намечали воевать на континенте вместе с французами.

Вторжение немцев толкнуло в лагерь Антанты и Бельгию. Ее армия состояла из 6 пехотных и 1 кавалерийской дивизий и насчитывала 175 тыс. человек (вместе с жандармами). Главнокомандующим был король Альберт. Но эта страна долго прожила мирной и нейтральной. Бельгийцы считали собственную армию лишней, сборищем дармоедов. Служили те, кто не нашел другую работу. Только в 1913 г. ввели воинскую повинность, народу это очень не нравилось. Части были расхлябанными, солдаты даже не умели ходить в ногу. Стрельбы проводились изредка, по выстрелу на человека. Границы прикрывали две сильные крепости, Льеж и Намюр, но у полевой армии было мало артиллерии, пулеметов.

А в Сербии была милиционная система комплектования армии. Она являлась общенародным ополчением и насчитывала 12 пехотных, 1 кавалерийскую дивизии и отдельные отряды (250–300 тыс. чел.) Армия была плохо организована, слабо вооружена. Но она приобрела немалый боевой опыт в Балканских войнах. Очень высоким был воинский дух, войска горячо поддерживало все население. Главнокомандующим, или «воеводой», в Сербии являлся генерал Радомир Путник.

Русская армия достигала 1,5 млн человек. По уровню подготовки она значительно превосходила другие державы, а по технической оснащенности уступала лишь германской и австрийской — но ведь они целенаправленно готовились к войне. В России солдаты 3 года служили на действительной, 7 лет числились в запасе I разряда, 8 — в запасе II разряда. Те, кто не служил, но был пригоден к строевой, входили в состав ополчения двух разрядов и назывались ратниками. Пехотный корпус по численности примерно соответствовал германскому, но дивизия была больше — 21 тыс. Она состояла из 2 бригад, бригады — из 2 полков, полк — из 4 батальонов (по 1 тыс.), а батальон — из 4 рот. Кавалерийская дивизия состояла из 4 полков по 6 эскадронов (один полк драгунский, один уланский, один гусарский и один казачий). Она насчитывала 4 тыс. шашек, но, в отличие от германской и французской, русская кавдивизия включала еще пулеметную команду и дивизион из 12 орудий.

Оружие было не хуже зарубежных аналогов: трехлинейная винтовка Мосина, револьвер Нагана, пулемет Максима, усовершенствованный тульскими оружейниками. Пулеметов было по 8 в полку — так же, как у немцев и французов. Одними из лучших в мире были скорострельные трехдюймовые (76 мм) орудия Барановского. В дивизии имелось 48 пушек (у немцев — 72, у французов — 36). А всего в русской армии было 7030 орудий (из них 240 тяжелых). Для сравнения: в Германии — 9398 орудий (1300 тяжелых и 996 осадных), в Австро-Венгрии — 4083 (960 тяжелых и 338 осадных), во Франции — 4800 (легких).

Первые полевые радиостанции, созданные А. С. Поповым и капитаном Троицким, были введены еще в 1900 г., и к началу мировой войны во всех корпусах существовали «искровые роты». Широко использовалась телефонная и телеграфная связь. В войсках насчитывалось более 3000 автомобилей (у немцев — лишь 83 штуки, они недооценивали автотранспорт, предназначали его только для передовых отрядов). Воздушные силы составляли 263 самолета и 14 дирижаблей. Опять же, для сравнения: в Германии 232 самолета и 15 дирижаблей (их еще называли цепеллинами), во Франции — 156 самолетов и 5 дирижаблей (когда Жоффру доказывали пользу авиации, он отмахнулся: «Ну, это для спорта!»).

Впрочем, авиация была совершенно новым видом техники, самолеты сильно различались по своим качествам. На флоте в России были великолепные гидропланы М-5 и М-9, сконструированные Д. П. Григоровичем, они считались лучшими в мире. В 1913 г. на Русско-Балтийском заводе был создан многомоторный самолет Сикорского «Русский витязь», а на его базе — бомбардировщик «Илья Муромец», на нем уже имелись специальные подвески для бомб, сбрасыватели и прицелы. Для летчиков на этом самолете применялся парашют Котельникова. Но большинство аэропланов в сухопутных войсках были иностранного производства и устаревших моделей, ненадежные и невооруженные.

Русские конструкторы Федоров, Токарев, Рощепей уже создали первые образцы автоматических винтовок. В 1904 г. мичман Власов и капитан Гобято изобрели миномет. Появились образцы ручных пулеметов, «противосамолетных» орудий. Они оставались еще на уровне разработок, но к началу войны их не было и в других странах. Кстати, в европейских армиях не было и ручных гранат, их считали сложным и опасным оружием. У немцев гранаты изготовлялись не на заводах, а саперами, и ими же применялись. У русских гранаты уже производились, начали поступать в войска. Новое Наставление для пехоты предусматривало забрасывать противника гранатами перед штыковым ударом. Но на практике войска этому еще не обучали.

Русская военная наука учитывала опыт японской войны. Главным видом боевых действий признавалось наступление, но должное внимание уделялось и обороне. Атаковали в более редких порядках, чем на Западе (интервалы до 5 шагов). Применялось переползание, движение перебежками, выдвижение отделениями или одиночными солдатами под прикрытием огня товарищей. Не только в обороне, но и в наступлении от солдат требовалось окапываться. Армию обучали встречному бою, действиям в ночных условиях, вместо штыковой вводилась огневая тактика. Пехота показывала очень высокие результаты в стрельбе, а артиллеристы не знали себе равных — в их среде считалось делом чести не просто метко стрелять, но и досконально, вплоть до винтиков, знать свое орудие. Русская артиллерия в японской войне впервые применила стрельбу с закрытых позиций с помощью угломера и панорамы, а для корректировки огня использовала аэростаты. Прекрасно была подготовлена и кавалерия, ее учили действовать как в конных, так и в пеших порядках.

Важная роль отводилась индивидуальному обучению солдат и командиров. Русские офицеры и унтер-офицеры были настоящими мастерами военного дела. Классик военной педагогики М. И. Драгомиров в своих работах требовал: «Близко общаться с подчиненными»; «ставить службу выше личных дел»; «не бояться самостоятельности». Кадровая русская армия превосходила германскую и по качеству бойцов. Россия содержала гораздо меньшие вооруженные силы, чем позволяли ее человеческие ресурсы. Из призывников медицинские комиссии отбирали лишь 52 %! Самых здоровых и сильных. (В Германии отсеивали всего 3 %, явных инвалидов.)

Слабые стороны имелись и у русских. Со времен Петра I сохранялась практика назначать офицеров и генералов на гражданские административные посты. Чины и выслуга при этом шли, и потом их, забывших о строевой службе, могли вернуть в армию. Плохо была поставлена подготовка резерва. Сборы и учения запасников проводились только у казаков. А 48 % призывников, которые не попадали на действительную службу и числились в ополчении, оставались вообще необученными. С офицерским резервом дело обстояло еще хуже. Это были выпускники вузов, получавшие с дипломом чин прапорщика запаса, но о службе не имевшие понятия, или офицеры, уволенные по возрасту, состоянию здоровья, за проступки.

В военной области негативно сказывалось и западничество. Французы, несмотря на грубейшие недостатки собственной армии, были уверены, что она подготовлена лучше всех. Самоуверенно поучали коллег из Петербурга, и русские генштабисты перенимали глупые теории «борьбы воль», «порыва». Под влиянием французов недооценивали тяжелую артиллерию. Позже, правда, спохватились, по новой военной программе артиллерию предполагалось значительно усилить. На корпус должно было приходиться 156 орудий, из них 24 тяжелых. Но реализация этих планов только начиналась, и в августе 1914 г. на корпус приходилось 108 пушек, из них 12 тяжелых (122 или 152 мм).

Военное министерство возглавлял генерал от кавалерии Сухомлинов. Он был толковым администратором, много сделал для подготовки к войне. Но чрезмерным рвением не отличался. На январь 1914 г. из ассигнований, выделенных военному ведомству, накопилась огромная сумма в 250 млн руб., их просто не удосужились использовать. Министерство не следило за сроками выполнения заказов, графики поставок срывались. Вместо того чтобы развивать отечественную промышленную базу, Сухомлинов размещал заказы в Англии, Франции, даже в Германии. За рубежом изготовлялись тяжелые орудия, самолеты, часть боеприпасов. Иностранцы совершенно окрутили министра. Сделать это было не трудно. Сухомлинов, вдобавок ко всему, был человеком легкомысленным, в 60 лет женился на 28-летней красавице. Она была ветреной и расточительной, муж всячески ублажал ее и постоянно нуждался в деньгах. Представители зарубежных фирм подмазывали его взятками, получая заказы. А среди тех, кто наставлял ему рога с супругой, был резидент австрийской разведки Альтшиллер.

Русский План-19 предусматривал два варианта действий. Вариант «А» — если первый удар немцев обрушится на Францию, и вариант «Г» — на Россию. По первому варианту, который и начал осуществляться, 4 армии Юго-Западного фронта (52 % всех сил) сосредотачивались против Австро-Венгрии. Встречными ударами из Польши и с Украины они должны были уничтожить неприятельские силы в Галиции и развивать наступление на Вену и Будапешт. Против Германии действовали 2 армии Северо-Западного фронта (33 % сил). Сходящимися ударами с востока, из Литвы, и с юга, из Польши, предусматривалось разгромить немцев в Восточной Пруссии и тем самым оттянуть на себя войска из Франции. Кроме того, развертывались две отдельные армии (15 % сил) — 6-я, для прикрытия Петрограда и побережья Балтики, и 7-я — для защиты румынской границы и берегов Черного моря.

Сперва считалось, что Верховным Главнокомандующим будет царь, но его уговорили не принимать на себя руководство войсками. Этот пост занял 58-летний генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич. Он в свое время отличился на Русско-турецкой войне, был награжден орденом С в. Георгия IV степени. С 1905 г. командовал Петербургским военным округом, возглавлял военный совет по реорганизации армии после японской войны. Знал и помнил всех офицеров, с которыми когда-либо встречался, и многих солдат. А по своим взглядам был убежденным англофилом, видел в Британии идеал для подражания.

Начальником штаба Ставки автоматически становился начальник генштаба. На эту должность в 1914 г. прочили талантливого генерала М. В. Алексеева. Но Сухомлинов придрался, что он, будучи выходцем из низов, не знает языков — как же он будет общаться с союзниками? В результате был назначен Янушкевич, прежде возглавлявший Академию генштаба, а должность генерал-квартирмейстера, отвечавшего за оперативную работу, занял генерал Данилов. Они звезд с неба не хватали, но по уровню подготовки не уступали зарубежным коллегам.

Ставка Верховного Главнокомандующего разместилась в Барановичах. Здесь все было устроено без какой-либо роскоши, даже без «лишних» бытовых удобств. Николаю Николаевичу выделили лучший дом в городе, но он находился далеко от станции, где имелись линии связи и обосновались оперативный и разведывательный отделы. Великий князь предпочел жить в вагоне. Большинство служб также располагались в вагонах на запасных путях. Хотя не обошлось без казусов — Николай Николаевич был очень высокого роста и, задумавшись, несколько раз набивал себе шишки в низких вагонных дверях. Тогда его сотрудники догадались наклеивать бумажки на верхние притолоки, чтобы обратить внимание великого князя и заставить вовремя нагибаться.

Всего к началу войны в странах Антанты имелось 6,2 млн солдат и офицеров и 13 тыс. орудий, у Центральных держав, Германии и Австро-Венгрии — 4,4 млн штыков и сабель, 15 тыс. орудий. Но английские и французские войска были рассредоточены по колониям, русские — по просторам своей страны. Если же брать те силы, которые готовы были вступить в сражение, то на Западе французским, английским и бельгийским частям (1,6 млн при 4640 орудиях) противостояли равные по численности германские армии. На восточном театре действовало более 1 млн германских и австро-венгерских солдат при 2,7 тыс. стволов артиллерии, русских — 850 тыс. при 3,2 тыс. орудий.

2 августа 1914 г. люди стекались к Зимнему дворцу. Масса народа запрудила Дворцовую площадь. Реяли флаги, транспаранты — «Да здравствует Россия и славянство!» Собирались рабочие, студенты, чиновники, гимназисты. Но все были сдержаны, торжественно строги. Были одеты по-праздничному, хотя шли совсем не на праздник. Из разных уст звучали одни и те же слова: «Германия… Вильгельм… сербы…» Все уже знали: немцы объявили войну, по толпам порхали листки с царским Манифестом.

В залах дворца тоже было людно. Мундиры военных, фраки дипломатов и сановников. Рокотали басы священников, стройно и возвышенно пел хор. К небесам возносился молебен о даровании победы русскому оружию. По стране начиналась мобилизация — и первым из воинов принимал присягу сам государь. Это была старая присяга, такая же, какую приносил его прадед Александр I в грозном 1812 г. Отблески свечей играли на золотом окладе Евангелия, в напряженной тишине звучали проникновенные и волнующие слова… Николай Александрович обратился к присутствующим. Он не желал этой войны. До последней возможности старался предотвратить ее. Но теперь, когда она уже началась, государь говорил другое. Говорил, что никогда не согласится закончить войну, пока хоть одна пядь русской земли будет занята неприятелем.

Тишина взорвалась громовым «ура». Оно будто переполнило дворец, покатилось по залам, коридорам, из окон перехлестнуло на площадь — людское море не слышало слов царя, но тоже подхватило, и могучее «ура», нарастая, расплеснулось во все стороны. Николай II вышел на балкон, за ним появилась императрица. Когда люди увидели государя, бесчисленную массу будто пронизала электрическая искра, и воздух сотрясся новым «ура». Склонились знамена, и толпы в общем порыве упали на колени. Царь хотел что-то сказать, поднял руку. Передние ряды затихли, но задние не видели этого, оттуда опять накатывалось «ура» непрерывными волнами. Николай Александрович понял, что его все равно не услышат. Но нужны ли были слова? Он просто стоял, склонив голову, пряча растроганные слезы. В трудный час они были едиными — царь и народ. Это чувствовалось и сердцем государя, и всеми русскими сердцами, тянувшимися к нему…

Да, народ встретил войну с единодушным патриотическом подъемом. Все осознавали — не мы ее начали. Враги угрожают и нашей стране, и братьям-сербам. Санкт-Петербург был переименован в Петроград — символически открещиваясь от всего «немецкого», даже в названиях. В стране на время войны объявлялся сухой закон, и люди восприняли его с полным пониманием. А сама война не называлась тогда мировой (и уж конечно — не Первой мировой). Этот термин утвердился значительно позже. В народе говорили «германская», официально ввели формулировку «Великая война». А поскольку опасность нависла над самим Отечеством и война началась при общей народной поддержке, то появилось и другое наименование — Вторая Отечественная. Или Великая Отечественная.

Политические партии прекратили свою обычную грызню, либералы «заключили мир» с правительством. В Думе левый Милюков и правый Пуришкевич публично обменялись рукопожатием. А национальные фракции — поляки, латыши, литовцы, татары, евреи и т. п. — приняли общую декларацию, выражали «неколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания… все народы России объединены единым чувством к родине, твердо веря в правоту своего дела, по призыву своего государя готовы стать на защиту Родины, ее чести и достоинства». Хотя при этом… далеко не все были искренними. Либералы и демократы восторгались именно тем, что мы действуем в союзе с Англией и Францией. Строились прогнозы, что в подобном альянсе и России придется меняться, ориентируясь на союзников. А в кулуарах, втихаря, откровенно поговаривали, что победа в войне должна стать «победой не царизма, а демократии».

А пока в Петрограде и других городах произносились речи и устраивались манифестации, моряки Балтфлота уже начали боевые операции. Командовал им вице-адмирал Николай Оттович Эссен. Это был замечательный флотоводец, отличившийся в японской войне, сподвижник и друг адмирала Макарова. На Балтике у русских было 4 старых линкора, 10 крейсеров и 49 эсминцев. Германский флот имел колоссальное численное превосходство, мог нанести удар и по Кронштадту, и по столице. Чтобы предотвратить угрозу, самая узкая часть Финского залива от Ревеля (Таллина) до Поркала-Удд перегораживалась 8 линиями минных заграждений. А корабли Балтфлота и береговые батареи прикрывали их и должны были дать бой, если враг попытается протралить проходы.

Авторами плана были сам Эссен и капитан I ранга Александр Васильевич Колчак — известный полярник и герой Порт-Артура. Когда стало ясно, что назревает война, Эссен несколько раз просил разрешения ставить мины, но царь запрещал это делать, пока остается надежда на мир. 31 июля поступили агентурные данные, что германский флот двинулся на Балтику. Нападение могло стать внезапным, как в Порт-Артуре. Эссен доложил: «Считаю необходимым тотчас же поставить заграждения, боюсь опоздать. Если не получу ответа сегодня ночью, утром поставлю заграждения».

Он решился действовать на свой страх и риск, готов был пожертвовать карьерой. Вывел в море корабли, но как раз в эту ночь Россия получила германский ультиматум. В 4.15 Эссен получил радиограмму: «Разрешаю поставить главные заграждения. Николай». Позже стало известно, что Вильгельм действительно намеревался начать войну ударом с моря. Но в это время британский флот по команде Черчилля перемещался в Скапа-Флоу. Кайзера обеспокоили эти маневры. Он счел, что англичане могут атаковать побережье Германии, и приказа о рейде на Петроград не отдал.

На период развертывания главных сил обе стороны выставляли по границе завесу из кавалерийских частей. 4–5 августа у городка Кибарт в Восточной Пруссии произошли первые стычки между ними. А 12 августа возле литовского местечка Торжок пост из 5 казаков 3-го Донского им. Ермака Тимофеевича полка заметил вражеских драгун, заехавших на русскую территорию. Немцев было 27, но казаки их атаковали с гиком и посвистом, хотели загнать под огонь другого поста. Однако соседи уже отошли, а противник разобрался, что казаков мало, завязалась схватка. Особенно отличился приказной (ефрейтор) Кузьма Крючков. Отстреливался, рубился, а когда враги насели и выбили шашку, желая взять в плен, выхватил у немца пику и отмахивался, как оглоблей. Сразил 11 неприятелей, получив 16 ран. Уцелевшие драгуны удрали.

Крючков первым в этой войне был награжден Георгиевским крестом. (Орден С в. Георгия предназначался для офицеров, был очень престижным, им награждали только на фронте. А нижним чинам за подвиги давали Знак отличия ордена С в. Георгия (крест) и Георгиевскую медаль. Полный бант состоял из 8 наград, 4 крестов и 4 медалей.)

А мобилизация уже шла вовсю. Современники отмечали, что на японскую призывники шли неохотно, не понимая, зачем нужно ехать в какую-то Маньчжурию. Но войну с Германией сразу восприняли как справедливую. Крестьяне осеняли себя крестным знамением и шагали на призывные пункты, не дожидаясь повесток. Было много добровольцев. Записывались в армию рабочие, даже те, кто имел броню. Вставали в строй студенты, интеллигенция. В числе добровольцев были писатель Александр Куприн, поэт Николай Гумилев, стал медбратом Сергей Есенин. Перешел из студентов на курсы гардемаринов Иван Исаков — будущий адмирал. Ученики Костромской духовной семинарии попросили сдать экзамены экстерном, чтобы идти воевать, — среди них был будущий маршал Василевский. Под Одессой, тайком забравшись в воинский эшелон, сбежал на фронт 16-летний Родион Малиновский — тоже будущий маршал. Уговорил, чтобы его приняли, как сироту.

По русским планам, западную часть Польши оборонять не предполагалось. Она глубоко вклинилась между Австрией и Германией, и войска тут было легко окружить. Развертывание главных сил велось по линии река Неман — Брест — Ровно — Проскуров (Хмельницкий). А «Завислянский край» с началом войны эвакуировался, сюда сразу вошли германские части ландверного корпуса генерала Войрша. Заняли Калиш, Ченстохов. С ходу отметились жестокостью. Брали и казнили заложников, накладывали контрибуции, а мужчин, не успевших или не захотевших уехать, объявили пленными и отправляли в лагеря.

Навстречу немцам выдвигалась наша конница. Большинство поляков симпатизировали русским, и добровольцев здесь тоже хватало. Когда 5-й Каргопольский драгунский полк сделал привал в селе Гроец, к командиру явились два парня с просьбой принять на службу — Вацлав Странкевич и Константин Рокоссовский, еще один будущий маршал. Ему было лишь 17, и он добавил себе 2 года, чтобы взяли. Их зачислили в полк, а через несколько дней обнаружили немцев в селе Ново-Място. Рокоссовский вызвался в разведку. Переоделся в штатское, сходил в село и узнал, что там расположились кавалерийский полк и рота велосипедистов. На переправе через р. Пилицу их встретили огнем и разгромили. Рокоссовского наградили Георгиевским крестом IV степени.

А на австрийской границе сперва было тихо. Ситуация сложилась вообще парадоксальная. Германия объявила русским войну, якобы защищая Австро-Венгрию, но сама Австро-Венгрия войны России не объявляла! В Берлине серьезно занервничали: а что, если вообще не объявит? Николай II тоже на австрийцев не нападал, выжидал, как они себя поведут. Но Вена лишь тянула время, пока не подтянет достаточно войск, и только 6 августа объявила русским войну. А Франция и Англия объявили о войне с Австро-Венгрией лишь 12 августа, крайне неохотно, после категорических требований России.

Русско-австрийскую границу первым нарушил все же противник. В полосе 8-й армии генерала Брусилова возле местечка Городок (ныне в Хмельницкой обл.) разместилась 2-я сводная казачья дивизия. Переправившись через пограничную реку Збруч, на нее внезапно налетела австрийская кавалерийская дивизия. Казаки от неожиданности побежали, начальник их дивизии растерялся. Но командир бригады Павлов приказал четырем приданным ротам пехоты занять оборону, выдвинул пулеметы и артдивизион, а свою бригаду укрыл в сторонке. Австрийская конница сомкнутым строем, без разведки, неслась на Городок. Первые ряды скосили шквалом огня, разогнавшиеся задние налезали на них, сами падали под пулями и снарядами. А во фланг ударили казаки, и враг покатился обратно. Брусилов отстранил от должности прежнего начдива, назначил на его место Павлова.

А на юге пришлось принимать меры предосторожности пока еще «мирному» Черноморскому флоту. 2 августа его командующий Эбергард доложил в столицу о перехваченных радиограммах — между Турцией и Германией заключен союз, стало известно о мобилизации в Османской империи. Вскоре добавилась еще одна угроза. В Средиземном море находились два новейших германских корабля, линейный крейсер «Гебен» (махина в 23 тыс. тонн водоизмещения, с экипажем из 1013 человек и мощным вооружением — 10 орудий по 280 мм, 12 — по 152 мм и 12 — по 88 мм) и легкий крейсер «Бреслау» (4,5 тыс. т водоизмещения, 373 чел. команды, 12 орудий по 105 мм). При угрозе войны от них требовалось идти на Сицилию, соединиться с флотами Австро-Венгрии и Италии. Но Италия объявила нейтралитет, немецкие крейсера оказались одни против французской и английской эскадр.

Тирпиц радировал командиру отряда контр-адмиралу Сушону: «2 августа заключен союз с Турцией. «Гебену» и «Бреслау» идти немедленно в Константинополь». У французского адмирала Лаперера было 11 линкоров, 14 крейсеров и 24 эсминца. Но они не рискнули сразиться с немцами. «Гебен» и «Бреслау» безнаказанно обстреляли французские африканские порты и двинулись на восток. Английский адмирал Милн тоже имел подавляющее превосходство, но от решительного боя уклонился. После стычки с британскими кораблями немцы благополучно оторвались от них и 10 августа вошли в Дарданеллы.

А в Константинополе в эти же дни Энвер-паша обсуждал с германским послом Вангенгеймом, что получит Турция за участие в войне. Ему было обещано «исправление восточной границы, которое даст Турции возможность соприкосновения с мусульманскими элементами в России». При этом посол поощрял Энвера: «Отдавая вам Кавказ, мы хотим открыть дорогу на Туран». Кроме того, Германия предоставила туркам заем в 100 млн франков золотом. А тут и корабли Сушона пожаловали. Хотя Турция-то в войну еще не вступила, а по международным законам нейтральное государство обязано интернировать корабли воюющей страны, оказавшиеся в его порту. Но с немцами договорились о фиктивной сделке, Османская империя как бы «купила» их крейсера.

Россия все еще пыталась удержать турок от войны. Министр иностранных дел Сазонов предложил Англии и Франции сделать совместное заявление, что нападение Турции на одну из трех держав будет означать войну против всех, потребовать от нее отмены мобилизации. А за нейтралитет отдать ей после заключения мира все германские концессии и предприятия на ее территории. Но заявления уже не играли роли. 15 августа «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги, немецких матросов нарядили в фески, а Сушон стал командующим османским флотом.

Особо стоит остановиться на судьбах иностранцев, которых война застала на чужбине. Русских среди них было очень много. Стояло лето, время отпусков. Кто-то их проводил в «веселой» Франции. В Германию приезжали отдохнуть на недорогих курортах, в горных пансионатах, подлечиться на водах и в немецких клиниках. Ехали на экскурсии по «стране Гете», поступать на учебу в германские университеты. В Пруссию, как обычно, хлынули тысячи сезонников из Русской Польши, Литвы, Белоруссии. А политический кризис развивался стремительно — еще 23 июля все было мирно и спокойно, а через неделю Европа была перечеркнута фронтами…

В Англии и Франции подданных враждебных держав сразу интернировали. А сотни русских в патриотическом порыве ринулись в посольство в Париже — раз уж не получалось быстро вернуться на родину, они желали сражаться в рядах французской армии. Такая договоренность была достигнута. Но французы зачислили русских в Иностранный легион. Это была особая часть, проявлявшая чудеса храбрости. Хотя она формировалась из всякого сброда, а высокие боевые качества достигались крутым мордобоем. Когда с русскими интеллигентами стали обращаться таким же образом, они возмутились и отлупили своих сержантов. А французы церемониться не стали, арестовали «бунтовщиков» и по законам военного времени расстреляли. Да так быстро, что дипломаты не успели вмешаться.

В Австро-Венгрии русских отправляли в лагеря. Исключение делали только для большевиков и прочих экстремистов, Ленина и Троцкого взяли под опеку политики, высокие полицейские чины. Со всеми удобствами отправили за границу — а то как бы возбужденные граждане не наделали беды столь полезным людям. В Германии в одном лишь Берлине оказалось 50 тыс. русских. Еще до объявления войны у них вдруг перестали принимать рубли, и многим стало не на что уехать. Больных, даже послеоперационных, начали выкидывать из клиник на улицу.

А потом покатились аресты. На улицах разразилась массовая истерия, озверевшие толпы ловили «русских шпионов», избивали и убивали. Кого-то успевала спасти полиция, собирала помятых мужчин и истерзанных дам. Для русских не хватало тюрем, их свозили в воинские части. Мужчин призывного возраста объявляли не интернированными, а вообще военнопленными. Били, глумились. Свидетель рассказывал, что в казармах драгунского полка под Берлином офицеры «обыскивали только женщин, и притом наиболее молодых» — ощупывали, заставляли раздеваться. Один из русских пытался защитить свою дочь, дал пощечину лейтенанту, «обыскивавшему» ее. «Несчастного отца командир полка приказал схватить, и тут же, на глазах русских пассажиров его расстреляли».

При посредничестве нейтральных стран женщинам, детям и людям в возрасте все же позволили выехать. В их числе был режиссер Станиславский, он вспоминал, как массу людей, измученных и голодных, гоняли с поезда на поезд, высаживали на станциях. Лупили, подгоняли пинками. Конвоиры, сопровождающие их до границы Швейцарии, не уставали издеваться. Солдаты сопровождали дам в туалет, запрещая закрывать за собой дверь. Офицеры и здесь развлекались «обысками» женщин. Когда велели раздеться жене Станиславского актрисе Лилиной, она медлила исполнять приказ, и ей разбили лицо рукояткой револьвера. С ними ехала старушка-баронесса, и офицеры хлестали ее по щекам. Она кричала: «Что вы делаете? Я же приехала к вам лечиться, а вы меня избиваете…» Так обращались с «культурной публикой». С массами батраков в Пруссии условности были вообще отброшены. Мужчин зачислили в пленные. Женщин отправили на работу в те же прусские поместья, но уже без оплаты, на рабских условиях.

В России некоторые антигерманские эксцессы тоже имели место — возбужденная толпа погромила особняк немецкого посольства, откуда уже выехал весь персонал. Но подобные взрывы эмоций были стихийными, пресекались полицией. В нашей стране находилось 170 тыс. германских и 120 тыс. австрийских подданных — ни убийств, ни арестов не было. Россия стала единственной воюющей державой, где гражданам враждебных государств позволили свободно уехать. Руководство и сотрудники многих фирм покинули страну заранее. А кое-кто позаботился сменить гражданство и преспокойно остался в России.

В Германии царило праздничное настроение — победить предстояло быстро и легко. Пресса взахлеб писала о «войне до осеннего листопада», повторяла выражение кронпринца Вильгельма «frischfrolich Krieg» — освежающая веселая война. Против Франции разворачивались 7 армий. 1-я, 2-я и 3-я (700 тыс. человек) готовились к вторжению через Бельгию, центральная группировка, 4-я и 5-я армии (400 тыс.) должна была поддержать их ударом через Арденны, а на левом фланге 6-й и 7-й армиям (320 тыс.) предписывалось лишь удерживать перед собой французов, чтобы не перебрасывали сил против основной группировки.

А французские 1-я и 2-я армии (620 тыс.) как раз на этом участке, в Лотарингии, собирались нанести главный удар. Левее 3-я и 5-я (450 тыс.) должны были наступать через Арденны. 4-я (125 тыс.) располагалась несколько сзади, во второй линии. Левый фланг фронта опирался на крепость Мобеж, а еще левее, от Мобежа до моря, граница оставалась неприкрытой. Правда, там предполагалось разместить британские войска. Но в Англии опять спорили. Часть руководства не желала, чтобы их небольшие силы стали придатком французской армии, предлагала высадить их в Бельгии или даже десантом в Восточной Пруссии. Все же постановили воевать во Франции, но послать туда лишь 4 пехотные и 1 кавалерийскую дивизии, чтобы не оголять саму Англию до прибытия войск из колоний. Мало того, англичане не должны были подчиняться французскому командованию, получили инструкции принимать решения самостоятельно. Военный министр Китченер настоял, что главное — сохранить армию. При серьезной опасности главнокомандующему Френчу предписывалось запрашивать свое правительство.

А бельгийцы уже воевали. Ключевым пунктом их обороны была крепость Льеж, построенная по последнему слову техники. По опыту Порт-Артура, державшегося 9 месяцев, специалисты считали, что Льеж будет вообще неприступным. Длина его обвода достигала 50 км, а укрепления состояли из 12 главных фортов и 12 промежуточных — 400 орудий, пулеметы. Каждый форт сам по себе представлял крепость с гарнизоном в 400 человек, железобетонными укреплениями и подземными казематами. Промежутки между фортами прикрывала дивизия генерала Лемана, его назначили начальником обороны.

Но вырыть траншеи и установить заграждения не успели, а остальные бельгийские соединения опаздывали выйти на рубеж реки Маас, им приказали строить позиции под Брюсселем, по р. Жет. Колонны, потянувшиеся сюда, выглядели совсем не воинственно. В маленькой Бельгии все было «по-домашнему». Войска провожали на позиции родственники, поили и угощали солдат. Пулеметы везли на тележках молочников, запряженных собаками. Ни у кого не оказалось лопат, да окапываться и не умели.

А в планах немцев Льеж занимал особое место. Здесь находились основные мосты через Маас, важный железнодорожный узел. Не захватив крепость, нельзя было начинать развертывание всей ударной группировки. 4 августа, сразу с объявлением войны, сюда были брошены 33 тыс. солдат генерала Эммиха и кавалерийский корпус Марвица. Сбив жандармские посты, они ринулись занимать переправы. К вечеру кавалерия форсировала Маас, а отряд Эммиха вышел к Льежу. 5 августа он пошел на штурм, но батареи и пулеметы буквально смели передовые части. Бельгийский офицер вспоминал: «Они даже не старались рассредоточиться. Они шли плотными рядами, почти плечом к плечу, пока мы не валили их на землю. Они падали друг на друга, образуя страшную баррикаду из убитых и раненых».

Вся Бельгия ликовала — штурм отбит! Предлагали даже перейти в наступление. Но ситуацию изменил германский генерал Людендорф. Он считался одним из самых талантливых военных, рвался на пост начальника оперативного управления генштаба. Но был «слишком молод» (49 лет) и «низкого» происхождения, не «фоном», у немцев такие не котировались. Его отослали на фронт. Под Льежем он заменил убитого командира бригады, среди ночи провел ее между двумя фортами и послал парламентеров к Леману, потребовал сдать город. Тот ошалел — враг был внутри кольца укреплений. Вместо того чтобы контратаковать и выбить немцев, приказал своей дивизии отступать…

Мосты через Маас взорвать забыли, немцы сразу заняли их. Людендорф поехал к центральной цитадели, думал, что бельгийцы ушли и оттуда. Но гарнизон оставался на месте. Генерал не растерялся, лихо стал барабанить кулаком в ворота и потребовал сдачи. Цитадель капитулировала перед одним лишь Людендорфом и несколькими сопровождающими. В славе победителя он принялся уже распоряжаться вместо Эммиха. Штурмовать оставшиеся форты он не собирался, затребовал осадную артиллерию.

Бельгийский король Альберт взывал о помощи к союзникам. Но англичане еще только перевозили войска во французские порты, а Жоффр упрямо не желал считаться с действительностью и в наступление через Бельгию не верил. Комендант Мобежа Фурнье доложил, что на этом направлении выдвигается 5–6 германских корпусов (преуменьшил втрое) — главнокомандующий обвинил его в панике и отстранил от должности. Жоффр увлеченно готовил собственный удар. Сосредоточение его армий еще не завершилось, но, по французским доктринам, главным было захватить инициативу.

Начали частное наступление в Эльзасе — полагали, что это вызовет восстание французской части населения. 5 августа корпус генерала Бонне смял немецких пограничников, штыковыми атаками взял Альткирк и Мюлуз. Устроили праздник «освобождения». Валили пограничные столбы, многие жители и впрямь радостно встречали французов, закидывали цветами. Но германцы подтянули свои части и вышибли Бонне. А другая часть населения, немецкая, позаботилась переписать тех, кто приветствовал неприятеля, их расстреливали и вешали на площадях целыми семьями.

Ну а в Бельгию Жоффр послал кавалерийский корпус Сорде — больше для моральной поддержки. Бравый командир совершил «наполеоновский» бросок, преодолел за 3 дня 180 км. Ради скорости сокращали привалы, не поили лошадей. На жаре половина их пала в пути. Корпус вышел к Льежу в плачевном состоянии и столкнулся с отрядом немцев на велосипедах и машинах. Пробовал атаковать, но пулеметы и винтовки легко побили французов, их остатки покатились к своим границам. Впрочем, германский кавалерийский корпус Марвица, наткнувшись на бельгийские позиции по р. Жет, тоже ринулся всей массой в конную атаку, и его покосили огнем. В Бельгии снова ликовали, газеты писали, что произошла «решающая битва войны», и «отступление германской кавалерии следует считать окончательным».

Но 12 августа к Льежу прибыла осадная артиллерия — монстры, один вид которых приводил в ужас. Гигантские орудия марки «Шкода» калибром 350 мм и Круппа калибром 420 мм. Перевозили их несколькими секциями, имеющими собственные двигатели, или упряжками по 36 лошадей, а на месте собирали. Снаряд весил 520 кг, орудие обслуживали 200 артиллеристов. Выстрел производился с помощью электрозапала — прислуга отходила от пушки на 300 м, ложилась на землю и закрывала глаза, уши и рты специальными повязками. Эти махины называли «Толстыми Бертами» — их под Льеж доставили 4 штуки. Кроме того, привезли 16 мортир калибром 210 мм, 16 дальнобойных пушек и тяжелые минометы. Форты брали поочредно, сосредотачивали обстрел на одних, потом на других. Снаряды рушили любые перекрытия. Через пару дней крепость замолчала. И тогда-то через Льеж хлынули основные потоки германских войск. 1-я армия фон Клюка двинулась на Брюссель. Слева от нее пошла к французской границе 2-я армия фон Бюлова, еще левее — 3-я фон Хаузена.

А тем временем французы начинали «генеральное» наступление в Лотарингии, готовили вспомогательный удар в Арденнах. Но сыпались все новые сигналы о крупных германских силах в Бельгии, и Жоффр все же отреагировал. Снял с арденнского направления 5-ю армию Ларензака, приказал переместить ее на 80 км западнее. Туда же, на левый фланг, перевел три территориальные (ополченские) дивизии д`Амада. Но менять прежние планы Жоффр даже не думал, самоуверенно заявлял: «У нас сложилось впечатление, что у немцев там ничего не готово».

Действительно, как только 1-я и 2-я французские армии перешли в атаку, противник начал отступать. Потому что он имел такой приказ. Германские 6-я армия Руппрехта и 7-я Хеерингена должны были завлекать французов в мешок, который захлопнут армии другого фланга. Они отходили очень неохотно, обижались, что им не дают себя проявить. Отыгрывались налетами тяжелой артиллерии: французы двигались колоннами, и крупнокалиберные снаряды производили в их рядах страшные опустошения. Но наступление развивалось вроде успешно, были взяты Шато-Селен, Саребур. Во Франции это вызвало взрыв восторгов, уже говорили о победе! А бельгийцев, моливших о помощи, успокаивали, что против них действуют только «заслоны».

17 августа передовые отряды немцев вышли к бельгийским позициям на р. Жет и с ходу атаковали. Их отразили, но король Альберт видел, какая масса войск валит на него, распорядился отступать к Антверпену. Это спасло его дивизии. Фон Клюк и Марвиц бросили подвижные части в обход, чтобы окружить и уничтожить бельгийскую армию, но она ускользнула. 20 августа немцы вступили в Брюссель. Через бельгийскую столицу они двигались сплошным потоком три дня и три ночи. Жителей особенно поразили полевые кухни, готовившие пищу на ходу, — казалось, будто эти полчища могут дойти куда угодно, вообще не нуждаясь в остановках (кухни кайзер перенял у русских — увидел на маневрах в Царском Селе).

На Брюссель немцы наложили контрибуцию в 500 млн франков. Бельгийская армия в Антверпене была теперь отрезана от французов. На ее преследование Клюк отрядил один корпус, а остальные войска повернул на юг. У бельгийцев еще оставалась сильная крепость Намюр, такая же, как Льеж. Полагали, что она продержится до подхода французов. Но Жоффр не посылал сюда своих соединений, германские армии обтекали Намюр с двух сторон…

В этот период разыгралось сражение и в Сербии. 12 августа 5-я и 6-я австрийские армии ринулись в наступление. Поначалу имели успех, но уперлись в подготовленную оборону на р. Ядар. Австрийские солдаты впервые попали в бой, легкомысленно настроились лишь на карательную экспедицию. А сербы были обстрелянными бойцами, сражались на высочайшем патриотическом подъеме. Они нанесли контрудар и прорвали фронт. Враг побежал, к 24 августа его выбросили с сербской земли. Разгром был впечатляющий, захватили 50 орудий и 50 тыс. пленных. А австрийский начальник генштаба Конрад допустил серьезную ошибку. Он рассчитывал, что мобилизация в России займет 30 дней. Но русские перед войной интенсивно строили железные дороги, сосредоточили войска гораздо раньше и уже 17–18 августа перешли в наступление. Австрийский эшелон «С», 2-ю армию, поначалу направили на сербский фронт. Но она там ничего не успела сделать, пришлось срочно перебрасывать ее в Галицию.

Планы России предусматривали не одну, а сразу две наступательные операции, против Австро-Венгрии и Германии. Но это было оптимальное решение. Если направить все силы против австрийцев, немцам только это и требовалось — без помех раздавить Францию, а потом перенацелиться на восток. А если бы наши армии были брошены на Германию, они получили бы мощный удар во фланг и тыл со стороны Австро-Венгрии. Кроме того, подобный вариант обрекал на гибель Сербию. Не только союзники были заинтересованы в русской помощи, но и сама Россия была заинтересована, чтобы выручить их, не остаться в одиночестве против нескольких врагов.

Серьезной проблемой нашей страны были сроки сосредоточения войск — попробуй-ка перевези все полки, разбросанные по бескрайним просторам. Но генштаб нашел мудрый выход: поэтапное развертывание частей. На 15-й день мобилизации на фронте сосредотачивалась 1/3 всех войск. Через 8 дней добавлялась еще 1/3. К 30–40-му дню мобилизации вводилось еще 15–17 %. А потом прибывали войска из Сибири. Германия и Франция все еще использовали примитивную стратегию прошлых веков, а русские впервые применили эшелонирование боевых порядков. Ведь на самом деле вовсе не обязательно давить массой. Для начала операции достаточно лишь части сил, а остальные можно вводить по мере их подхода. Это позволяло маневрировать войсками, наращивать удары в глубину. Поэтому Северо-Западный фронт должен был перейти в наступление на 18-й день мобилизации — 17 августа, а Юго-Западный — на 20-й день, 19 августа.

К сожалению, не все военачальники соответствовали возложенным на них задачам. Главнокомандующим Северо-Западного стал 61-летний генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. В строю он прослужил лишь 3 года, единственный командный опыт — год командовал драгунским полком. Карьеру он сделал в Генштабе, дипломатических миссиях. Перед самой войной возглавил Варшавский округ, не успел освоиться с этой должностью и во главе фронта чувствовал себя очень неуверенно.

Силы он получил немалые, на фронте предполагалось развернуть 30 пехотных и 9,5 кавалерийских дивизий, из них к началу наступления — 17,5 пехотных и 8,5 кавалерийских. План действий диктовался самой картой Восточной Пруссии. У побережья располагался мощный Кенигсбергский укрепрайон. Южнее — система Мазурских озер и крепость Летцен. 1-я армия должна была с востока, с рубежа реки Неман наступать в промежуток между этими препятствиями. 2-я армия шла с юга, с рубежа реки Нарев, обходила Мазурские озера и Летцен с другой стороны. Они должны были соединиться у г. Алленштайн, расчленить таким образом вражескую группировку и разгромить ее.

Но в полосе 1-й армии, в Прибалтике, была развитая сеть железных дорог, сюда можно было быстро направить войска из столичного округа. В Польше, в полосе 2-й, с транспортом было хуже, полки подвозились издалека. Срок готовности получался разным, и командование допустило ошибку, приказало армиям открыть боевые действия по очереди. Кроме того, поступили разведданные, что главные силы немцев собраны в Пруссии, а границу в Польше прикрывает лишь один ландверный корпус. В Ставке великого князя Николая Николаевича возник импровизированный план — собрать новую, непредусмотренную группировку, а когда Северо-Западный и Юго-Западный фронты свяжут противника на флангах, ударить прямо на Берлин. Вместо того чтобы направлять прибывающие части на усиление 1-й и 2-й армий, из них под Варшавой стали формировать новую, 9-ю армию.

В Восточной Пруссии нашим войскам противостояла 8-я армия фон Притвица, в ней было 4,5 пехотных корпуса и кавалерийская дивизия — 200 тыс. штыков и сабель. В дополнение к ним в распоряжении Притвица были местные территориальные части — 3 дивизии и 7 бригад ландвера. Русское командование, как и французское, их не учитывало. А ополченцев из ландштурма немцы посадили в крепостях Кенигсберга и Летцена, кадровые гарнизоны вывели и присоединили к полевым войскам. В итоге получалось, что численным превосходством русские почти не обладали. У Притвица было 15 пехотных дивизий, а в обеих противостоящих ему армиях — 17,5. Но после того, как часть сил раздергали в 9-ю армию, осталось 13 дивизий. Правда, у русских был заметный перевес в кавалерии, 196 эскадронов против 89, но в лесах и болотах Восточной Пруссии действовать ей было очень неудобно.

А изначальные планы у немцев тоже нарушились. Директива Мольтке разрешала оставить Пруссию, не принимать бой с превосходящими силами противника и отходить за Вислу. Но… Кенигсберг являлся как бы сердцем империи, местом коронации прусских королей! Здесь была родина большинства генералов, их поместья. Личный состав 8-й армии был в основном местным. А с начала войны в Германии развернулась бешеная пропагандистская кампания, русских изображали кровожадными дикарями, всюду расклеивались плакаты с ужасными рожами казаков, призывами «спасти Пруссию от славянских орд». Их читали солдаты, население уповало на них. Как же тут отступать без боя? Да и из Берлина пошли новые указания, что бросать Пруссию все же не стоит. Решение подсказали офицеры штаба 8-й армии Грюнерт и Гоффман. Они верно определили, что русские армии будут действовать не одновременно, и предложили разбить их по очереди.

Первой должна была выступить 1-я, или Неманская, армия. Командовал ею генерал от инфантерии Павел Карлович Ренненкампф. Это был умелый и боевой военачальник. Отличился в китайской войне. С несколькими сотнями казаков дерзкими налетами брал города, разоружал огромные гарнизоны. На японской прекрасно командовал казачьей дивизией и сводным корпусом. Потом с небольшим отрядом решительно подавил революционные беспорядки на Транссибирской дороге, разгромил «Читинскую республику» (за что его возненавидели либералы).

С 1913 г. Ренненкампф командовал Виленским округом, хорошо знал свои войска и театр предстоящих действий. Армия у него была небольшая, 3 пехотных корпуса, но много конницы — 5,5 дивизий. 14 августа кавалерийская дивизия генерала Гурко совершила разведывательный рейд в Пруссию. Хотя оказалось, что у немцев отработана система оповещения, в ней участвовало все население. То там, то здесь поднимались дымы — жители зажигали кучи соломы, показывая продвижение русских. А мальчишкам 12–14 лет были выданы велосипеды, они служили посыльными. Дивизия неприятелей не встретила — предупрежденные, они уходили. Поймали лишь нескольких солдат-разведчиков, переодетых в крестьянские и женские костюмы. Гурко докладывал, что многих наверняка не поймали: «Нельзя же было задирать юбки каждой женщине в Восточной Пруссии».

17 августа пересекла границу вся 1-я армия. Она наступала на 60-километровом фронте, на северном крыле — 20-й корпус, южнее — 3-й, еще южнее — 4-й. Кавалерия двигалась по флангам. На правом — цвет гвардии, корпус Хана Нахичеванского из 4 дивизий. Там же шла конная бригада Орнановского. Левый фланг прикрывала группа Гурко из кавалерийской дивизии и стрелковой бригады. Но если немцы позаботились о системе оповещения, то разведка у них была поставлена плохо. Каковы русские силы, они не знали. Притвиц мог ударить первым и сорвать наступление, пока наши войска выдвигались на исходные рубежи. Однако немцы пассивно выжидали, и только после того, как 1-я армия устремилась вперед, выступили навстречу.

Против 2-й русской армии был оставлен заслон, 20-й корпус генерала Шольца и ландверные бригады. По расчетам Грюнерта и Гоффмана этой армии требовалось 6 дней, чтобы изготовиться и дойти до расположения немцев. Значит, за 6 дней нужно было разбить 1-ю, а потом перенацелиться на 2-ю. Бой было решено дать возле городка Гумбиннена в 40 км от границы. На северный фланг вышел 1-й корпус Франсуа с кавалерийской дивизией, правее его — 17-й Макензена, еще правее — 1-й резервный фон Белова. Но самонадеянный и взбаламошный командир 1-го корпуса Франсуа вздумал блеснуть поярче, у Гумбиннена не остановился и рванул вперед, загорелся сам атаковать русских. Притвиц слал ему приказы вернуться, он не слушался. Заявлял: «Чем ближе к России, тем меньше опасность для германской территории».

Наши части он обнаружил у городка Шталлупенен в 8 км от границы. 3-й русский корпус опередил остальные. Неприятель не показывался, немецкие деревни были брошены жителями. Командиры расслабились, полки шли колоннами, без разведки и охранения. Для Франсуа это стало настоящим подарком, он нацелился во фланг 27-й пехотной дивизии. Причем был убежден, что наносит удар по северному флангу всего русского фронта (хотя правее 27-й шла 25-я дивизия того же корпуса, а еще правее — 20-й корпус). Авангардный Оренбургский полк попал вдруг под шквальный огонь пулеметов, броневиков и 5 артиллерийских батарей, на него обрушилась бригада германской пехоты. Погиб командир полка, подразделения покатились назад.

В штабе 8-й армии узнали, что Франсуа самовольно ввязался в драку, и были в бешенстве, приказывали немедленно отойти. Он заносчиво ответил: «Сообщите генералу фон Притвицу, что генерал Франсуа прекратит бой, когда разобьет русских». Донес о победе, 3 тыс. пленных. Это он в несколько раз преувеличил количество наших раненых, оставшихся на поле боя. Но отступавшие русские опомнились от неожиданности. Остановились и ринулись в контратаку. А соседняя 25-я дивизия, о которой Франсуа не подозревал, поспешила на шум сражения и ударила ему во фланг. Взяли Шталлупенен, отбили раненых. Противник бежал, бросив собственных раненых. Нашим воинам достались 7 немецких орудий, большие обозы.

Обнаружив, что дальнейшая дорога открыта, Ренненкапмф 19 августа отправил в тылы врага конный корпус Хана Нахичеванского, поставил ему задачу погромить коммуникации. Но замысел сразу скомкался. Немцы узнали о кавалерии, по железной дороге перебросили наперерез ландверную бригаду. А Хан Нахичеванский, вместо того чтобы обойти ее и как следует прошерстить неприятеля, полез в бой. Ведь это была лейб-гвардия! В ней служили представители самых знатных семей, они с молоком матерей и родословными отцов впитали традиции воинской славы. Разве могли они пройти мимо немцев? На пространстве 10 км четыре дивизии спешились и атаковали в лоб. В полный рост, не пригибаясь, каждый демонстрировал презрение к опасности. Кавалергарды маршировали, как на параде, без выстрелов, командир полка князь Долгоруков возглавил атаку с сигарой в зубах.

Побили их крепко. А 1-я бригада гвардейской кавалерийской дивизии вообще попала в беду. Она взяла деревню Краупишкен, но противник с 2 орудиями закрепился в соседнем селе Каушен и поливал картечью. Атака на Каушен захлебнулась, а немцы пристрелялись — хоть на месте оставайся, хоть отступай под огнем, будут расстреливать. Чтобы подавить пушки, начальник дивизии Казнаков поднял резерв, 3-й эскадрон Конногвардейского полка. Командир, ротмистр Врангель, был опытным офицером, на японской войне добровольцем командовал казаками. Понял, что наступать по открытому полю в пешем строю безнадежно. Единственный шанс — проскочить на скорости. Врангель повел эскадрон в конную атаку. Шквал пуль и картечи выбил всех офицеров, многих солдат, под Врангелем убило коня, но доскакали, артиллеристов порубили и пушки взяли.

Врангель первым на этой войне был награжден офицерским орденом С в. Георгия. Но потрепанный корпус пришлось вместо рейда отводить во второй эшелон. Хана Нахичеванского за неумелые действия Ренненкампф отстранил от должности. Хотя тот был любимцем гвардии, офицеры обратились с ходатайством к Верховному Главнокомандующему, и великий князь упросил Ренненкампфа отменить приказ.

Главные силы Притвица ожидали русских на удобной позиции по речке Ангерапп. Но корпус Франсуа оставался несколько впереди, он снова предлагал атаковать. Уверял, что можно обойти северный фланг русских. В это время к Притвицу поступили донесения: 2-я наша армия уже вышла к границе. И вдобавок немцы перехватили шифрованную радиограмму Жилинского. Он нервничал. Подумал, что противник бежит перед 1-й армией, оставляет Пруссию без боя, и срывается план окружения. Жилинский приказывал Ренненкампфу остановиться. Подождать, пока 2-я выйдет во вражеские тылы. В штабе Притвица имелся профессор математики, он разобрал шифровку. И тут-то занервничали немцы. Оставаясь на позициях, они как раз и попадали в клещи между двух армий! Хочешь не хочешь, а Притвицу пришлось согласиться с идеей Франсуа. Самим нанести удар.

Враги имели значительное превосходство. Против русских 6,5 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизии (63,8 тыс. бойцов, 380 орудий, 252 пулемета) развернулись 8,5 пехотных и 1 кавалерийская дивизий (74,5 тыс. человек, 408 легких и 44 тяжелых орудия, 224 пулемета). 8 августа на рассвете загрохотало на северном фланге, там бросился в атаку Франсуа. Он полагал, что наносит удар во фланг 20-го корпуса, хотя ошибался и вышел прямо в лоб. Но был настолько уверен в своем превосходстве, что сразу, без разведки, бросил в бой все силы. Как вспоминал очевидец, немцы шли «густыми цепями, почти колоннами, со знаменами и пением, без достаточного применения к местности, там и сям виднелись гарцующие верхом командиры».

Целый корпус навалился на 28-ю русскую дивизию. А кавалерийскую дивизию с тремя батареями Франсуа послал в обход. Корпус хана Нахичеванского был отведен в тыл после горе-рейда, и фланг прикрывала только кавалерийская бригада Орнановского. В жестоком встречном бою германцы ее отбросили. Но углубиться в наши тылы им не позволили, остановили. А 28-я дивизия отчаянно отбивалась от вражеской пехоты. Немецкий полковник Франц писал: «Русские показали себя как очень серьезный противник. Хорошие по природе солдаты, они были дисциплинированы, имели хорошую боевую подготовку и были хорошо снаряжены. Они храбры, упорны, умело применяются к местности и мастера в закрытом размещении артиллерии и пулеметов. Особенно же искусны они оказались в полевой фортификации: как по мановению волшебного жезла вырастает ряд расположенных друг за другом окопов».

Участник боя лейтенант Гессле вспоминал: «Перед нами как бы разверзся ад… врага не видно, только огонь тысяч винтовок, пулеметов и артиллерии. Части быстро редеют. Целыми рядами уже лежат убитые. Стоны и крики раздаются по всему полю. Своя артиллерия запаздывает с открытием огня, из пехотных частей посылают настойчивые просьбы о выезде артиллерии на позиции. Несколько батарей выезжают на открытую позицию на высотах, но почти немедленно мы видим, как между орудий рвутся снаряды, зарядные ящики уносятся во все стороны, по полю скачут лошади без всадников. На батареях взлетают в воздух зарядные ящики. Пехота прижата к земле русским огнем… никто не смеет даже приподнять голову».

А вот описание того же боя из уст русского артиллериста: «Утром на 28-ю дивизию обрушился удар германского корпуса… Долго и упорно держалась наша пехота. Отдельных выстрелов слышно не было, казалось, что все кипело в каком-то гигантском котле. Все ближе и ближе, и вот на батарее стали свистеть немецкие пули. Под страшным огнем, наполовину растаявшая и потерявшая почти всех офицеров, медленно отходила 28-я дивизия на линию артиллерии 4-й, 5-й и 6-й батарей. Меньше, чем в версте от батареи тянулось шоссе, и через минуту, насколько хватало глаз, по шоссе хлынула серая волна густых немецких колонн. Батареи открыли огонь, и белая полоса дороги стала серой от массы трупов. Вторая волна людей в остроконечных касках — снова беглый огонь, и снова все легло на шоссе. Тогда до дерзости смело выехала на открытую позицию германская батарея, и в то же время над нашими батареями пролетел немецкий аэроплан с черными крестами. На батареях стоял ад. Немецкая пехота надвигалась на батареи и обходила 4-ю, которая била на картечь, а в ее тылу уже трещал неприятельский пулемет, она погибла. С фронта немецкая пехота подошла к нашей батарее на 500–600 шагов и, стреляя, лежала. Батареи били по противнику лишь редким огнем, ибо уже не было патронов. Понесшие большие потери немцы дальше не пошли».

28-я дивизия потеряла до 60 % личного состава. Впрочем, не только погибших. В Первую мировую при определении потерь учитывали всех выбывших из строя. В том числе легко раненых, которые вскоре возвращались в части. Но и немцы, сумев всего лишь потеснить русских, заплатили за это слишком дорого. Их повыбитые соединения были неспособны больше атаковать. А к полудню на помощь 28-й подтянулась 29-я дивизия, и они перешли в контрнаступление. Германские части перемешались и бросились наутек, Франсуа вообще утратил управление войсками…

Его соседям досталось еще круче. 17-й корпус Макензена, наступавший в центре германских боевых порядков, выдвинулся на исходные рубежи к 8 часам утра. Но русские обнаружили его и открыли огонь первыми. Пехоту прижали к земле и не давали подняться. Рвались зарядные ящики. Войска нашего 3-го корпуса стали теснить неприятелей атаками. Потери Макензена достигли 8 тыс. солдат и 200 офицеров. Во второй половине дня побежала сперва одна рота, бросая оружие, потом другая. Потом целый полк, потом дивизия… А офицеры штаба опережали их на машинах — позже оправдывались, что хотели остановить подчиненных. Русские захватили 12 орудий.

Ну а на южном фланге 1-й резервный корпус фон Белова промешкал, сбился с маршрута и вышел на рубеж атаки лишь к полудню. Он встретил плотную и жесткую оборону, а вскоре узнал о разгроме Макензена и начал отступать. Ренненкампф поначалу дал команду преследовать врага, но потом отменил. Артиллерия расстреляла боекомплект, тылы отстали. По данным воздушной разведки Ренненкампф знал о рубеже обороны на р. Ангерапп — лезть туда очертя голову, без снарядов, было рискованно. Да и Жилинский приказывал остановиться.

А наутро противник… исчез. Потому что немцы удирали очень резво, некоторые части остановились лишь через 20 км. В штабе 8-й армии царила паника. Корпуса Франсуа и Макензена потеряли до трети личного состава. А по Пруссии уже двигалась и 2-я русская армия. Притвиц решил отступать за Вислу. Мало того, доносил в ставку, что в Висле из-за жары мало воды, он сомневается, получится ли удержаться на этой реке. В ставке кайзера его донесения вызвали настоящий шок. В первом же сражении немцы были разбиты! Стало ясно и другое. Отход за Вислу, который раньше вроде бы допускался, легко может превратиться в дальнейшее бегство. Замаячил призрак русских армий, идущих на Берлин…

Притвица решили снять, передать 8-ю армию более способному начальнику. Лучшей кандидатурой был Людендорф, герой Льежа. Но… оставалась проблема с его возрастом, происхождением. Вышли из положения, назначив его начальником штаба, а командующего подобрали такого, чтобы не мешал Людендорфу. Им стал 67-летний генерал-полковник Пауль фон Гинденбург, с 1911 г. пребывавший в отставке. Мольтке лихорадочно выискивал, каким образом срочно усилить Восточный фронт? Стратегических резервов у немцев не предусматривалось, а значит, усилить можно было только за счет Западного. И именно за счет ударной группировки, нацеленной на Париж. 23 августа было принято решение направить в Пруссию корпуса, которые освободятся после взятия Намюра, и ряд других соединений…

В 1930 г. Черчилль писал: «Очень немногие слышали о Гумбиннене, и почти никто не оценил ту замечательную роль, которую сыграла эта победа». А солдаты и офицеры, одержавшие ее, не знали, что своим героизмом они уже сорвали блестящий план Шлиффена… Кстати, Гумбиннен вы сейчас на картах не найдете. Теперь он называется Гусев — по имени командира батальона капитана С. И. Гусева. А Шталлупенен называется Нестеров — в честь заместителя командира корпуса С. К. Нестерова. Они погибли здесь в другую войну, в 1945 г. Но какая, собственно, разница? Они тоже были русскими офицерами и сражались, по сути, с тем же врагом.

Что же представляли собой морские силы воюющих держав? В то время самыми мощными кораблями были дредноуты — бронированные громадины в десятки тысяч тонн водоизмещения, с паротурбинными двигателями, позволявшими развивать приличную скорость, с крупнокалиберной артиллерией. Британский «Дредноут», по имени которого был назван этот класс кораблей, имел 10 орудий калибром 305 мм и скорость 21 узел (узел — морская миля в час). Следующими по значению были линейные крейсера, с одним из них читатели уже знакомы на примере германского «Гебена» — фактически облегченные дредноуты. Броня и артиллерия послабее, но радиус действия и скорость больше.

Дальше по нисходящей шли додредноутные линкоры, или броненосцы. Они ходили на угле, были тихоходными, имели меньше орудий главного калибра (на русских броненосцах — по четыре 305-мм пушки). За ними шли броненосные (или тяжелые) крейсера, легкие крейсера. Эсминцы и миноносцы предназначались в основном для торпедных ударов. Для масштабных минных постановок служили минные заградители. А для того, чтобы проделывать проходы в минных заграждениях, — мелкие тральщики. В войну использовались и вспомогательные крейсера — ставили орудия на обычные грузопассажирские пароходы. Подводные лодки были последним словом техники и очень отличались по своим возможностям. Ранние модели, с керосиновыми двигателями, были ненадежными, погружаться могли ненадолго — экипаж угорал от выхлопных газов. Новейшие, дизельные, были уже достаточно совершенными.

Сильнейшей морской державой была Англия. Ее флот насчитывал 20 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 40 старых линкоров, 25 броненосных и 83 легких крейсера, 289 эсминцев и миноносцев, 55 подлодок (хотя в открытом море могли действовать лишь 7). Но британское морское ведомство было крайне консервативным. На любые новинки смотрело враждебно, к авиации и подводным лодкам относилось пренебрежительно, а мин к началу войны у англичан не было вообще. Общее руководство флотом осуществлял первый лорд адмиралтейства Уинстон Черчилль, эскадры базировались в гаванях Хумбергга, Скарборо, Ферт-оф-Форта и Скапа-Флоу. Корабли стоили дорого, ими старались не рисковать. Вступишь в генеральное сражение с немцами, даже победишь их, а сколько они потопят? При больших потерях первенство на морях могут перехватить США, Япония. Англичане прикидывали, что и без морских сражений русские с французами быстро раздавят Германию, а при капитуляции она все равно лишится флота. Поэтому ограничились частными операциями, высылали корабли для прикрытия своих берегов, военных перевозок.

Германский флот располагал 15 дредноутами, 4 линейными крейсерами, 22 старыми линкорами, 7 броненосными и 43 легкими крейсерами, 219 эсминцами и миноносцами и 20 подлодками (из них 9 новых). На технические достижения немцы обращали куда большее внимание. Их корабли превосходили британские по степени непотопляемости, скорости хода. Главные силы называли Флотом Открытого моря и предназначали специально против англичан. Русских или французов не считали достойными противниками, и в кают-компаниях офицеры поднимали тосты за «Дер Таг» — за «День», когда они сойдутся в битве с британцами.

Корабли базировались в Вильгельмсхафене, Киле, Данциге. Но в германском флоте было слишком много начальников. За постройку кораблей отвечал гросс-адмирал Тирпиц. Флотом Открытого моря командовал фон Ингеноль, общие директивы издавал начальник генерального морского штаба фон Поль, а важные решения принимал сам кайзер. Флот был его любимым детищем, подставлять его под удары Вильгельм не желал. Предписывалось вести против Англии «малую войну» миноносцами, субмаринами, минами, а главным силам разрешалось вступить в бой лишь при угрозе побережью Германии.

Франция (3 дредноута, 20 броненосцев, 18 броненосных и 6 легких крейсеров, 98 миноносцев) и Австро-Венгрия (3 дредноута, 9 броненосцев, 2 броненосных и 10 легких крейсеров, 69 миноносцев, 7 подлодок) вообще не хотели подвергать риску свои корабли. Первая убрала флот на средиземноморские базы, а вторая «защищала Адриатику» — ее линкоры и крейсера всю войну бесцельно дымили трубами в гаванях Триеста и Катарро.

В России судостроительная программа 1912 г. предусматривала создание 7 дредноутов и 4 линейных крейсеров, но они еще стояли на стапелях заводов. Русские располагали 9 старыми линкорами, 8 броненосными и 14 легкими крейсерами, 115 эсминцами и миноносцами и 28 подлодками (все старые). Наши корабли базировались в Гельсингфорсе (Хельсинки), Ревеле, Кронштадте, Севастополе. А планы были чисто оборонительные. Устье Финского залива перекрыли заграждениями, за годы войны тут было выставлено 39 тыс. мин. Из-под их прикрытия крейсера, эсминцы и субмарины совершали вылазки на морские просторы.

Но нехватку линейного флота старались компенсировать другими видами вооружения. Появились превосходные эсминцы типа «Новик», соединяющие в себе качества как миноносца, так и крейсера, — высокую скорость, маневренность и довольно сильное артиллерийское вооружение (4 орудия по 100 мм). Немцы впоследствии учли этот опыт для своих эсминцев. В России появились первые в мире авианосцы (тогда их называли гидрокрейсерами), первый в мире подводный минный заградитель «Краб». В минном деле наши моряки не имели себе равных. Британский флот, запустивший это направление, в 1914 г. был вынужден купить в России тысячу мин для защиты своих баз. Еще больше технических достижений перенимали американцы. Они закупили все образцы русских мин и тралов, гидросамолеты М-5 и М-9, приглашали инструкторов из России.

Первое сражение на море разыгралось 23 августа. Англичане разведали подступы к германским базам, легкий крейсер и несколько эсминцев напали на охранение, потопили миноносец и повернули прочь. Адмирал Ингеноль выслал в погоню легкие крейсера «Майнц», «Кельн» и «Ариадна». Но возле острова Гельголанд их поджидала эскадра адмирала Битти, в том числе 4 мощных линейных крейсера. Удирающий британский отряд вывел немцев прямо на нее, и в неравном бою 3 германских крейсера отправились на дно. Кайзер очень расстроился, и последовали очередные указания беречь флот.

А на Балтике в ночь на 26 августа немецкие легкие крейсера «Магдебург» и «Аугсбург» с миноносцами погнались за русскими сторожевиками. Но у тех была малая осадка, они заманили преследующих на мелководье у острова Оденсхольм, и «Магдебург» наскочил на камни. Эссен, узнав об этом, тотчас выслал крейсера «Богатырь» и «Паллада» с несколькими эсминцами. Немцы перевозили команду с поврежденного корабля на миноносец, но не успели. От наших крейсеров этот миноносец удрал, а «Магдебург» подорвали, он стал тонуть. Были взяты в плен капитан, 56 человек экипажа. Но самым ценным оказался другой трофей — водолазы сумели достать сигнальные книги и шифры. Наш флот смог читать вражеские радиограммы. Немцы обратили внимание на странную осведомленность русских, но сочли, что у них под носом действует шпион. Искали его в штабах, требовали от агентуры в России узнать о нем. А сменить коды так и не догадались…

На сухопутном фронте продолжалось наступление 1-й и 2-й французских армий в Лотарингии, 4-я и 3-я готовились поддержать их ударом через Арденны. Отмахнуться от сообщений о немцах в Бельгии уже не получалось, но Жоффр все еще недооценивал их силы. Даже строил радужные планы, как прорыв через Арденны эту группировку отрежет. Командующий 3-й армии де Лангль докладывал — перед фронтом его войск германские колонны движутся на запад, в Бельгию. Может, врезать им во фланг? Жоффр запретил — пусть идут! Пусть их поменьше останется на направлении удара, и побольше будет отрезано!

А левый фланг прикрывали 3 слабенькие территориальные дивизии и остатки кавалерии Сорде. Правда, сюда уже маршировала по страшной жаре 5-я армия Ларензака. И англичане перевезли на континент свои дивизии. Договорились, что они пристроятся к 5-й армии слева. Британцы шли на фронт, как на прогулку. Французские крестьяне щедро поили союзников вином, солдаты Френча менялись с ними сувенирами, раздаривали ремни, фуражки и шагали в крестьянских колпаках. Позиции предполагалось занять по реке Самбре, рядом с крепостью Намюр. Ее обороняла дивизия бельгийцев. Французский генштаб прикидывал, что на этом направлении у немцев наступает 17–18 дивизий. А против них собирались 15 французских, 5 английских и бельгийская. Вполне достаточно… На самом деле здесь действовали 3 германские армии, 38 дивизий. А по соседству, в Арденнах, 4-я армия герцога Вюртембергского и 5-я кронпринца ждали только момента, когда они выйдут к французско-бельгийской границе, чтобы вместе с ними ринуться вперед.

Да и в Лотарингии положение вдруг изменилось. 6-я и 7-я немецкие армии по приказам вынуждены были отступать, но командующий, принц Руппрехт, жаловался в Ставку, что солдаты от таких приказов падают духом. Доказывал, что отдавать французам всю Лотарингию не стоит, а если нужно связать их силы, гораздо эффективнее это сделать контратаками. В Ставке подумали и ответили, что «контратаковать не запрещено». Французы уже разохотились беспрепятственно занимать села и города, но 20 августа под Моранжем наткнулись на подготовленную оборону. Лихо атаковали, как их учили — в штыки, сомкнувшись плечом к плечу. То, что случилось, назвали «бойней у Моранжа». Ливни снарядов и пулеметных очередей перемолотили их, а потом на них устремилась германская пехота.

«Контратаковать не запрещено» Руппрехт использовал в полной мере! Вышиб неприятелей со своей территории, а когда они пробовали закрепиться на границе, обрушил на их позиции огонь всех батарей. Бомбардировка продолжалась 75 часов, и немцы ворвались во Францию. Остановить их смогли только тогда, когда французские части откатились к линии своих крепостей, и заговорила крупнокалиберная артиллерия Бельфора, Эпиналя и Туля. Жоффр встревожился, начал выдергивать дивизии с других направлений, формировать из них новую, Лотарингскую армию.

Однако наступление на центральном участке, в Арденнах, он не отменил. Хотя германская ударная группировка уже изготовилась к броску. И обе стороны наметили удар на одно и то же число, 21 августа. Но немцы знали о французском наступлении, а французы были уверены, что против них крупных сил нет — они ушли в Бельгию. Жоффр даже запретил вести разведку! А вдруг ее заметят и будет потеряна внезапность? Колонны 4-й и 3-й армий зашагали наобум по горным лесным дорогам. Что ж, внезапность получилась совсем иная. В густом утреннем тумане французы нарвались на вражеские позиции. Первые ряды смели пулеметами — по красным штанам и синим мундирам даже в тумане было удобно целиться. Но у французского командования и мысли не возникло перейти к обороне, разведать силы неприятеля. Да и как занять оборону, если окапываться не умели, лопат не было? По мере подхода свежих частей их бросали в штыковые.

Это продолжалось два дня. В бессмысленных атаках почти полностью погибла 3-я колониальная дивизия из алжирцев. Худо пришлось и остальным соединениям. А офицеры храбро кидались в первых рядах, и их выбивали, как в тире — они выделялись белыми перчатками и плюмажами на красных кепи. Немцы тоже несли значительные потери. Ведь и они действовали в плотных строях. Когда их накрывала французская корпусная артиллерия, картины были ужасающие. Очевидцы описывали овраг под Виртоном, где сотни, а то и тысячи мертвецов стояли и не падали, поддерживая друг друга. Но французам досталось не в пример круче. Ошалевшие, они надломились и потекли назад. 4-я и 5-я германские армии двинулись следом. Жоффр не верил случившемуся, требовал остановиться, опрокинуть врага. Лишь вечером 23 августа он нехотя заявил: «Наступление временно приостановлено, но я предприму все усилия, чтобы возобновить его».

А на левом фланге англичане и 5-я французская армия к началу сражения только добрались до рубежа, который им предназначался. Ждали, что противник появится дня через три. В селе Суаньи британский конный разъезд столкнулся с германским, и капитан Хорнби был представлен к награде как «первый английский офицер, убивший немца кавалерийской саблей нового образца», его поздравляли и чествовали. Но на дивизии Френча уже надвигалась 1-я армия фон Клюка, а 2-я фон Бюлова и 3-я фон Хаузена вышли к Намюру. Задерживаться у крепости не стали. Оставили для ее блокады по корпусу, Гвардейский резервный и 11-й и нацелились на французов, беря 5-ю армию Ларензака в клещи.

По берегу Самбры был развернут 10-й французский корпус. Никаких позиций он не оборудовал, намеревался отбиваться контратаками. Немцы с ходу сшибли его и форсировали реку. 22 августа разыгрались беспорядочные бои. Когда атаковали германцы, их косил огонь французских пушек. А французов засыпали немецкими снарядами, бомбами с аэропланов. Алжирский батальон, доведенный обстрелом до бешенства, бросился в штыки на вражескую батарею, переколол расчет — но в этой атаке из 1030 человек осталось двое. Части начали пятиться. Удерживался только корпус генерала д`Эспере — он единственный догадался собрать у местных жителей лопаты, кирки и окопаться. Но Ларензак получил известие, что его соседи в Арденнах отброшены далеко назад, и скомандовал общее отступление — заслужил гнев Жоффра и спас армию от окружения.

У англичан дело обстояло лучше. Их еще бурская война научила строить полевые укрепления. Они подготовили на канале Монс две линии обороны, отражали немецкие атаки. Когда слишком прижали, взорвали мосты и отошли на вторую линию (французы о возможности взрывать за собой мосты вообще забыли). Настроены были бодро. Френч полагал, что против него действует всего 1 германский корпус, распорядился на следующий день контратаковать, скинуть переправившихся немцев в канал. Но неожиданно узнал, что по соседству Ларензак отступает, и пришла телеграмма от Жоффра, что перед англичанами 4 корпуса. Френч тоже приказал отходить.

Жоффр наконец-то прозрел. Он не побоялся признать грубые ошибки в подготовке войск, 24 августа издал «Записку для всех армий», требуя срочно переучиваться. Запрещалось атаковать в плотных строях, предписывалось окапываться, организовывать артподготовку, вести воздушную разведку. Но катастрофа уже грянула. В пограничном сражении французы потеряли 140 тыс. человек, англичане — 1600. Германские армии широким потоком вторглись во Францию. Ее правительство отчаянно взывало к русским, посол в Петрограде Палеолог то и дело мчался к царю: «Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной».

Мощнейшая крепость Намюр осталась уже в тылу противника. Из Льежа к ней подвезли осадные чудовища. 23 августа взревели их жерла. Блокада была неплотной, и бельгийские части стали уходить из крепости. 25 августа Намюр пал. Но освободившиеся Гвардейский резервный и 11-й германские корпуса в свои армии не вернулись. Поражение под Гумбинненом заставило немцев менять планы. Оба корпуса получили приказ грузиться в эшелоны и следовать в Пруссию. Туда же перебрасывалась 8-я кавалерийская дивизия. Еще один корпус, 5-й из 5-й армии, был задержан в районе Меца — вдруг на Востоке этих сил не хватит? Против русских перенацеливались и два новых корпуса, формирующихся в Германии и предназначенных для подкрепления во Францию.

Основные силы 2-й русской армии пересекли границу 21 августа. В этот день произошло солнечное затмение. В частях специально разъясняли небесное явление, но солдаты сочли его дурным знаком. Да и офицеры вспомнили «Слово о полку Игореве». 2-я армия вообще получилась «невезучей». Штаб Варшавского округа стал штабом Северо-Западного фронта, штаб Виленского округа — штабом 1-й армии. А штаб 2-й собирали с миру по нитке. Командующий тоже был случайный, 55-летний Александр Васильевич Самсонов. В молодости он командовал эскадроном на турецкой войне, на японской возглавлял Уссурийскую бригаду и Сибирскую казачью дивизию. Был начальником штаба Варшавского округа. Но дальше пошел по административной части: служил наказным атаманом Войска Донского, туркестанским генерал-губернатором. Он был болен астмой, летом 1914 г. лечился в Пятигорске. В начале войны шли должностные перетасовки, вспомнили, что он служил в Варшавском округе, вызвали с курорта к царю и дали армию. А он не посмел отказаться, раз ему доверили.

Раньше командовал лишь дивизией в 4 тыс. шашек — и получил вдруг 7 корпусов. Но и тут начались перетасовки. Штаб фронта рассудил, что войск у Самсонова в избытке, забрал в формирующуюся 9-ю армию 2 корпуса, часть артиллерии и конницы. А фланговые корпуса должны были прикрывать стыки с соседями, их запретили передвигать. Потом спохватились, что для наступления остается слишком мало. Вернули один корпус из 9-й армии, разрешили использовать фланговые соединения, но они уже отстали от главных сил, а 2-й корпус на правом фланге оторвался слишком далеко, его переподчинили Ренненкампфу.

Участок наступления был трудным. К границе вела лишь одна железная дорога. Части выгружались далеко от исходных позиций, несколько дней топали пешком по плохим дорогам, по жаре. Колеса вязли в песке, обозы и артиллерия отставали. Жилинский подгонял, указывал, что противник бежит перед Ренненкампфом, надо перехватить его. Самсонов в непривычных делах сразу запутался и только передавал приказы Жилинского, подгонял корпуса. Они шли без привалов, все дальше отрываясь от тылов. А Ренненкампфу штаб фронта подтвердил приказ остановиться, чтобы немцы совсем не сбежали.

Железная дорога была на левом фланге, и здесь в городке Зольдау скопилось много войск — 1-й корпус генерала Артамонова, пехотная дивизия 23-го корпуса, две кавалерийские дивизии, отставшая артиллерия. Разбирать эту массу Самсонов не стал, просто переподчинил ее Артамонову. Правее далеко углубились в прусскую территорию 15-й корпус Мартоса, занявший без боя город Найденбург, 13-й Клюева, их догоняла 2-я дивизия 23-го корпуса, а правый фланг прикрывал 6-й корпус Благовещенского. Эти начальники очень отличались по своим качествам. Николай Николаевич Мартос был храбрым и умным генералом, его корпус считался одним из лучших. Артамонов еще в японскую проявил себя трусом и паникером, выкрутился благодаря знакомствам и подвизался в дипломатических миссиях. Клюев прежде служил «генералом для поручений», а Благовещенский — по линии военных сообщений, необходимых навыков они не имели.

А штаб армии отстал от войск на 120 км, находился в Остроленке — там имелась телефонная линия с Белостоком, с командованием фронта. Разведки Самсонов не организовал, сведения о противнике получал от Жилинского, который и сам ничего не знал. Телефонной связи с корпусами не было, немцы резали провода. Передавали распоряжения по радио, а чаще слали конных нарочных. Пока доскачут, ох сколько времени пройдет… Германия к вторжению была готова. Припасы вывезли или уничтожили. В Найденбурге подожгли большие склады и магазины, русским пришлось их тушить. Часть жителей, поляки, встретили наших солдат как лучших друзей. Большинство немцев эвакуировались. Оставшиеся держались любезно, но… сообщали своим о передвижениях русских. Попросту звонили в соседний город по телефону, линии работали.

Разведка Мартоса обнаружила противника севернее Найденбурга. Там стоял 20-й корпус Шольца, который Притвиц оставил заслоном против армии Самсонова. У деревень Орлау и Франкенау немцы построили укрепленные позиции, выставили 16 батарей. Корпус был усилен ландверными соединениями и по численности соответствовал двум русским. Мартос этого не знал, 23 августа развернул части к атаке. После артподготовки Симбирский, Полтавский, Черниговский полки ринулись на штурм и ворвались в Орлау. Но Шольц ввел в бой резерв, отбросил русских. Черниговский полк побежал, его командир Алексеев остановил солдат, с поднятым знаменем повел в штыки. Он был убит. Вокруг знамени (Георгиевского — за 1812 г.) завязалась рукопашная. Три раны получил знаменосец, погиб заменивший его поручик. Немцам удалось окружить полк, и лишь ночью он прорвался к своим.

Но Мартос организовал новый удар. Пехота в темноте подползла к вражеским позициям, на рассвете артиллерия накрыла германцев, и солдаты кинулись на них. Немцы не выдержали, побежали, бросив пушки. Русские потеряли 2,5 тыс. убитых и раненых, но 37-я германская дивизия была полностью разгромлена, остальные потрепаны, 15-й корпус двинулся преследовать их. Это усугубило панику в Германии. После Гумбиннена еще одно поражение! Оберпрезидент Пруссии помчался к кайзеру, умоляя о спасении. Мольтке намеревался снимать с Запада аж 6 корпусов. Поразмыслив, все же ограничился теми, которые уже снял.

Да и в 8-й германской армии потрясение Гумбиннена успело пройти. Полки приводили в порядок. Собирались разбежавшиеся и отставшие солдаты. Новые начальники, Гиндербург и Людендорф, еще с дороги рассылали приказания. Было решено оторваться от 1-й армии и разбить 2-ю. Изобретать новых планов не требовалось. По географическим особенностям Пруссии немцы представляли, как будут наступать русские. На учениях отрабатывались разные варианты. В том числе, если русские прорвутся с юга. Через Пруссию проходили три рокадные железные дороги (вдоль линии фронта), их связывали поперечные ветки, это позволяло свободно маневрировать войсками. Нужно было собрать две группировки и ударить по флангам, под основание прорыва. Против Ренненкампфа оставляли 3 дивизии. Корпуса Макензена и Белова должны были повернуться к 1-й армии спиной и навалиться на 2-ю с востока. А корпус Франсуа отводили в Кенигсберг, грузили в вагоны и кружным путем перебрасывали на другой фланг, чтобы атаковать с запада.

Русская разведка засекла эти перемещения, однако Жилинский не понял их и наломал дров. Он счел, что разгромленные немцы хотят укрыться в Кенигсберге. Приказал Ренненкампфу продолжить движение, но не на соединение со 2-й армией, а повернуть севернее, на Кенигсберг. А к Самсонову поступали данные, что враг накапливается у него на левом фланге. 24 августа он запросил разрешения остановиться, уточнить расположение неприятеля. Жилинский обругал его: «Видеть противника там, где его нет, — трусость, а трусить я не позволю генералу Самсонову».

После такого оскорбления Самсонов отбросил всякую осторожность. Подтвердил войскам приказ «вперед» и велел перенести свой штаб в Найденбург. А его соединения действовали сами по себе, на фронте в 200 км расходились веером в разные стороны. На левом фланге кавалерийская дивизия генерала Любомирова, подчиненная 1-му корпусу, порубила немецкие ландверные части и взяла город Уздау. 15-й корпус Мартоса, гонясь за разбитым противником, поворачивал на запад. 13-й, не встречая врага, продвинулся далеко на север. А 6-й занял Бишофсбург и шел на северо-восток, навстречу Ренненкампфу (который к нему уже не шел).

В штабе 8-й германской армии в Остероде атмосфера тоже была нервозной. Гинденбург и Людендорф получали неточные сведения о движении Ренненкампфа, слали противоречивые приказы корпусам — то идти на Самсонова, то развернуться обратно против 1-й армии. Гоффман доказывал, что между русскими армиями 125 км, если быстро ударить на Самсонова, Ренненкампф все равно не успеет помешать. Наконец, перехватили две радиограммы. Командующий 1-й армией извещал 2-ю, где он находится. А Самсонов передавал приказ корпусам, указав их расположение. Шифровальное дело в то время было еще слабо отработано, нередко возникала путаница. Как в русских, так и в германских войсках порой отбрасывали шифры, передавали открытым текстом. Сейчас для немцев это оказалось очень кстати, вся картина прояснилась.

Тем не менее окружать всю 2-ю армию сочли слишком рискованным. Наметили задачу поскромнее. Оттеснить фланговые русские корпуса от Уздау и Бишофсбурга, а окружать лишь центральную группировку. Хотя и это было непросто — требовалось восстановить оборону в центре. Что толку предпринимать фланговые маневры, если корпус Мартоса разорвет германский фронт надвое? Отступающему корпусу Шольца приказали занять позиции у села Мюлен, на усиление ему направили 2,5 дивизии. Но на эти позиции наскочили не части Мартоса, а догоняющая их 2-я дивизия 23-го корпуса. Ее начальник генерал Мингин не подозревал, что противник вшестеро превосходит его, атаковал с ходу. Одна из бригад даже добилась успеха, вклинилась в германскую оборону. Но вторая, Эстляндский и Ревельский полки, была разбита и бежала.

Мартос узнал, что левее идет бой, повернул на Мюлен свой 15-й корпус. Присоединил остатки дивизии Мингина, послал записку к правому соседу, в 13-й корпус Клюева, просил помочь. Тот откликнулся, выделил два полка. Мартос доложил Самсонову, что обозначилась крупная германская группировка, просил направить к нему весь 13-й корпус. Однако командование фронта опять внесло путаницу. Оно обратило внимание на разброс корпусов 2-й армии, приказало собрать их вместе. Дальше всех вырвался 13-й — а значит, требовалось ориентироваться на него. Жилинский издал директиву, пусть 15-й корпус слева и 6-й справа подтягиваются к 13-му. Поэтому Самсонов в просьбе Мартоса отказал. Слепо и дисциплинированно повторил директиву Жилинского — не Клюев должен идти к Мартосу, а наоборот, Мартос и Благовещенский должны идти к Клюеву.

Непонятная ситуация в Пруссии обеспокоила и Ставку. Великий князь Николай Николаевич сам прихал в штаб Северо-Западного фронта и приказал нацелить 1-ю армию, чтобы она установила связь со 2-й. Но Жилинский его распоряжений не выполнил. Он остался при своем мнении — немцы укрылись в Кенигсберге. Ренненкампф к этому моменту занял Инстербург (ныне Черняховск) и вышел к Балтийскому морю в 50 км от Кенигсберга. Штаб фронта подтвердил ему задачу, начать осаду столицы Пруссии.

А 6-й корпус Благовещенского получил приказ идти на соединение с 13-м. 26 августа он выступил из Бишофсбурга на запад двумя колоннами. Впереди дивизия Рихтера, за ней — Комарова. Но Комарову вдруг сообщили: сзади, с северо-востока, надвигается скопление противника. Он счел: это те самые немцы, которые бегут от 1-й армии и которых надо перехватить. Развернул дивизию и повел навстречу. Но это выходил для флангового удара корпус Макензена. У села Гросс-Бессау завязался жестокий бой. На дивизию Комарова навалились две германские. Он послал просьбу о помощи к дивизии Рихтера. Она уже ушла на 14 км. Получив известие о сражении, немедленно повернулась, форсированным маршем зашагала на выручку и… столкнулась с еще одним германским корпусом, фон Белова. Он двигался на русских параллельно с Макензеном.

Обе наши дивизии понесли большие потери, стали отступать. Неприятеля все-таки притормозили. У станции Ротфлис занял оборону резервный отряд генерала Нечволодова из 2 полков, 7 сотен казаков и дивизиона 152-мм мортир, встретивших врага губительным огнем. По калибру артиллерии немцы сочли, что против них стоит весь корпус, и не решились лезть напролом. Но командир корпуса Благовещенский повел себя совершенно беспомощно, остановить войска не сумел, они протекли через Бишофсбург и отступали дальше. А ночью поползли слухи о германской погоне, от случайных выстрелов поднялась паника. Солдаты беспорядочными толпами хлынули к границе. Утром 27 августа немецкие летчики обнаружили, что 6-го корпуса на месте нет, в русском правом фланге образовалась дыра. В нее стали вливаться соединения Макензена и фон Белова.

А на левом фланге этим же утром генерал Франсуа атаковал Уздау. В городке находились командир 1-й стрелковой бригады Савицкий и полковник генштаба Крымов. Они организовали оказавшиеся под рукой части и встретили противника достойно. Гумбиннен немцев еще ничему не научил. Маршировали сплошными шеренгами, в ногу, останавливались для ружейных залпов — первая шеренга с колена, вторая стоя. Русские пулеметы, винтовки, шрапнель косили их, как траву. Потом два полка ударили в штыки, и враг обратился в бегство. Удирали в таком ужасе, что один из своих батальонов Франсуа нашел лишь на следующий день, за 45 км от поля боя…. Но командир 1-го корпуса Артамонов струсил, переполошился и приказал отступать к Зольдау. А в докладе Самсонову солгал: «Все атаки отбиты, держусь, как скала. Выполню задачу до конца». Франсуа после полученной взбучки не верил, что ему отдали город за здорово живешь. Ждал какого-то подвоха, запретил двигаться вперед, велел окапываться.

Тем временем Мартос вел сражение под Мюленом. У Шольца было в 1,5 раза больше сил, но русские выигрывали. Прорвали укрепления, опрокинули противостоящие части и взяли Мюлен. Германское командование срочно перебросило дивизию с другого участка — бегом, бросив для скорости ранцы, и контратакой кое-как выправило положение. Попробовало обойти русских с фланга. Его прикрывали два полка 23-й дивизии, Либавский и Кексгольмский, но они сражались так героически, что Гинденбург пришел к выводу: на этом направлении у русских больше корпуса.

А штаб Самсонова находился в Найденбурге и реальной обстановки не представлял. Со всех сторон сыпались тревожные донесения, но на них не реагировали, рассылали прежние приказы — наступать. Наконец, в Найденбург пришли солдаты разбитых Эстляндского и Ревельского полков, рассказали, что творится под Мюленом. От случайных кавалеристов узнали, что Артамонов сдал Уздау. Только тогда Самсонов отдал приказ 13-му корпусу идти на помощь к Мартосу. А на Артамонова разгневался за вранье, отстранил от командования и назначил вместо него генерала Душкевича. Хотя Душкевич находился на передовой, руководство принял инспектор артиллерии Масальский. Так что в левофланговой группировке, вдобавок ко всему, стало трое начальников.

В общем-то ситуацию еще можно было исправить, даже переломить в свою пользу. Для этого Самсонову стоило поехать на левый фланг, где скопилась без толку третья часть армии, наладить там управление и нанести контрудар по группировке Франсуа. Можно было поступить проще, отвести центральные корпуса назад. Самсонов не сделал ни того, ни другого. Он принял единственное решение, которого не должен был принимать. Лично ехать на передовую, в 15-й корпус. Приказал штабу разделиться, канцелярским службам — эвакуироваться в тыл, а сам с группой офицеров и конвоем казаков отправился в эпицентр боев. С этого момента армия лишилась единого руководства. Курьеры с донесениями безуспешно искали командующего, он потерял связь и с тылом, и с корпусами.

В штабе фронта тоже вдруг поняли: немцы вовсе не удирают за Вислу, а атакуют. Только теперь полетел приказ Ренненкампфу — помочь Самсонову. Части 1-й армии выступили без промедления, 28 августа, но заведомо опаздывали к развязке — между армиями было 95 км… Ну а для 13-го корпуса генерала Клюева, глубже всех забравшегося на германскую территорию, настоящая война еще не начиналась. Он вошел в Алленштайн. Второй по величине город Пруссии выглядел вполне мирно. Работали магазины, кафе. Жители вежливо кланялись даже рядовым. На больницах висели плакаты с просьбой не беспокоить пациентов… О соседе справа, 6-м корпусе Благовещенского, Клюев ничего не знал. Оттуда получили радиограмму, но на этот раз она была шифрованной. Расшифровать не сумели. А с аэроплана заметили, что с востока приближаются войска, около корпуса. Решили, что это и есть 6-й.

Согласно приказу, Клюев двинул свои дивизии на подкрепление Мартоса, а в Алленштайне оставил «до подхода Благовещенского» по батальону от Дорогобужского и Можайского полков. Но к городу шел корпус не Благовещенского, а фон Белова. Два батальона он смял мгновенно. Ему активно помогли горожане, стреляли из окон, а с чердака больницы, которую «не беспокоили», ударили пулеметы. Немцы устремились вдогон за ушедшими русскими. Преследование обнаружили, но Клюев счел, что за ним увязались небольшие отряды. Велел арьергарду, неполному Дорогобужскому полку, отогнать их. Полку не оставили артиллерии, запасы патронов ушли с обозами, а на него обрушилась лавина германцев. Отбивались из пулеметов, пока были боеприпасы. Потом дрались штыками. Но дорогобужцы заняли дефиле между двумя озерами, враг не мог развернуться широким фронтом, и его раз за разом осаживали контратаками. Погиб командир полка Кабанов, редели батальоны, но удержали неприятеля до вечера. Лишь с наступлением темноты остатки полка снялись и пошли искать своих, унося тело командира.

Под Мюленом 28 августа наседали уже не русские, а немцы. Войска Мартоса они обтекали со всех сторон. Германская дивизия генерала Зонтага попыталась ночью обойти с юга, захватить господствующие высоты. Но ее заметили, изготовились. На рассвете штурм высот был встречен дружным огнем. Враги покатились назад, по ним ударила своя же артиллерия, приняв за русских, а штыковая контратака довершила разгром, было взято 2200 пленных, 13 орудий. Гинденбург и Людендорф нервничали, выдернули еще одну дивизию из группировки Франсуа. Она уперлась в оборону Кексгольмского полка, и обход с юга так и не удался.

На северном фланге немцы рвались обойти через городок Хохштайн. Здесь отбивались Нарвский и Копорский полки. Они попали в полуокружение, оборона простреливалась с трех сторон, они отвечали огнем трех батарей и отразили все атаки, усеяв окрестности германскими трупами. На высоты недалеко от Хохштайна вышел и 13-й корпус Клюева. Но он не мог разобраться, что происходит вокруг, приказал войскам остановиться и ждал приказов свыше. А в 15-м корпусе кончались боеприпасы, не было продовольствия. Оставалось только отступить.

Вечером сюда прибыл Самсонов со своими штабными. Оценив положение, он разрешил отход к Найденбургу. Но начал распоряжаться и окончательно все погубил. Штаб Самсонова предложил чересчур сложный план «скользящего щита» — пусть соединения по очереди перемещаются с северной оконечности фронта на южную. Сперва обозы, потом 13-й корпус, потом 15-й, потом 23-й. Потом все повторяется, и весь фронт будет постепенно «скользить» на юг. А Мартосу со штабом корпуса приказали ехать в Найденбург, заранее выбрать позиции для обороны. Лучший корпус был обезглавлен. Но и Самсонов с войсками не остался. Сказывались болезнь, перенапряжение, рывок на передовую выплеснул остатки его сил. Штабные офицеры уговорили его уехать, организовывать управления на новом месте, а командование всеми отходящими корпусами поручили Клюеву.

«Скользящий щит» сразу рухнул. Как можно было регулировать движение в лесах, без связи? Соединения хлынули, как придется. Немцы сунулись было в погоню, но корпус Мартоса даже без начальства был еще боеспособен. У села Кунхенгут Кременчугский и Алексопольский полки устроили засаду. Промерили расстояния, навели заранее пулеметы и в темноте расстреляли колонну, двинувшуюся за ними. А Гинденбург после бесплодных атак и огромных потерь уже вообще отказался от окружения русских! Выгнать их, и то хорошо! Слал приказы Шольцу и Франсуа отменить прежние планы, просто преследовать и вытеснять отступающих. А Белову и Макензену — разворачиваться против Ренненкампфа.

Но его приказы запоздали. Пока суд да дело, Франсуа продолжал атаки и уже взял Зольдау. Открылась дорога вглубь расположения русских. У Франсуа был заблаговременно подготовлен летучий отряд — кавалерия, пехотная бригада на машинах и повозках, велосипедисты. Теперь его бросили на Найденбург, перерезая нашим частям пути отхода. Самсонов, уезжая из этого города, не позаботился организовать оборону. В Найденбурге скопились обозные, лазареты с ранеными. Здесь находился командир раздерганного 23-го корпуса Кондратович с одной бригадой, этого было достаточно против бригады немцев. Но Кондратович предпочел спасать бригаду (и себя), бросив обозы и раненых. Летучий отряд захватил город почти без боя, навстречу ему двигались части Макензена, замыкая кольцо.

А часть штаба Самсонова, которая эвакуировалась на свою территорию, утром 29 августа доложила Жилинскому: армия отступает. Он рассудил, что напрасно послал туда 1-ю армию, телеграфировал Ренненкампфу: «2-я армия отошла к границе. Приостановить дальнейшее выдвижение корпусов на поддержку». Хотя Ренненкампф угадал ситуацию лучше, отдал своим частям приказ «ввиду тяжелых боев 2-й армии» идти ей на помощь. Действительно, бои еще продолжались. Клюев оставил в Хохштайне арьергард, Каширский полк, к нему примкнули подразделения Нарвского. Их окружили, против 16 орудий гремели 86 германских, но солдаты дрались до вечера, в последней рукопашной пал командир полка Каховский со знаменем в руках.

Еще один арьергард, Софийский полк, встретил преследующих немцев между двумя озерами у села Шведрех. Сражался отчаянно, поредел, но и неприятели отстали. Сплошного окружения не было. Сквозь жиденькую цепочку германских застав вполне можно было прорваться. Но ночью на лесных дорогах части перемешались, тащились из последних сил, голодные — 15-й корпус четверо суток не выходил из боев, 13-й за двое суток прошагал больше 80 км. А прусский лес не был надежным укрытием. Через каждые 2 км тянулись просеки, было много речушек и болот с дамбами. Немцы следили с аэропланов, где находятся русские, устраивали на пути засеки, ставили заслоны с пулеметами и пушками.

У каждой дамбы или перекрестка просек встречал огонь. Вся масса солдат останавливалась, передовые подразделения атаками прогоняли врага. А через пару километров ждал новый заслон, и все повторялось… Около села Саддек, попав под очередной обстрел, Клюев решил «во избежание ненужного кровопролития» сдаться. Правда, предоставил желающим спасаться самостоятельно. Одни отделились, пошли на прорыв (и в большинстве выбрались). У других больше не было сил, они подчинились решению начальника. Некоторые предпочли погибнуть в бою, группа смельчаков из 13-го корпуса захватила 4 немецких орудия, заняла круговую оборону и дралась до последнего.

Мартос, посланный вперед своих войск, нарвался на немцев. Офицеры его штаба погибли или рассеялись. Мартос с тремя спутниками сутки блуждал в лесу. Ночью услышали рядом солдат и подумали, что свои. Но вспыхнул немецкий прожектор, ударил пулемет, под Мартосом убило коня, и его схватили. Так же блуждал Самсонов. Попал в хаос отступления. Пробовал командовать на дорогах ротами и батальонами, но понял, что восстановить управление уже невозможно, и впал в полную прострацию. Ехали с офицерами штаба, несколько раз натыкались на немцев. Направились через лес. Лошади выбились из сил, и зашагали пешком. Самсонова измучила астматическая одышка, сделали привал. Командующий тяжело переживал случившееся, говорил: «Царь доверился мне. Как я встречусь с ним после такого разгрома?» Отошел в сторону, и его спутники услышали выстрел. Все поняли, что это значит. Тело Самсонова не смогли найти в темноте, а утром появились немцы. Офицеры штаба бежали, а через час встретили казачий патруль — вышли к своим.

Командование фронта уяснило картину только вечером 29 августа. Забило тревогу. Ренненкампфу приказали организовать поиск конницей. Но направление дали неверное — на Алленштайн, где русских давно не было. А 1-му и 6-му корпусам велели нанести удары по флангам, чтобы облегчить выход окруженной группировке. Куда там! Благовещенский боялся, что немцы пойдут на него. Выделил для операции лишь отряд Нечволодова, Ладожский полк с двумя батареями. В 1-м корпусе царило безвластие, Артамонов, Душкевич и Мосальский разбирались, кто же из них начальник. После понуканий определили для наступления генерала Сирелиуса с Варшавской гвардейской дивизией.

Тем не менее даже небольшие силы прорвали вражеское кольцо. 30 августа Нечволодов вышиб немцев из Вилленберга. Как раз на этом участке пробивалась из окружения русская конница, атака помогла ей пересечь линию фронта. Сирелиус разметал неплотные германские заслоны и занял Найденбург. У немцев поднялся переполох. Только утром Гинденбург доложил в ставку о блестящей победе, и на тебе! Но удары были слишком слабыми и разрозненными. Против Сирелиуса стягивалось 5 дивизий, ему пришлось отступить. Нечволодов тоже получил приказ отходить.

Только войска Ренненкампфа, громя выставленные против них части кавалерии и ландштурма, неудержимо продвигались вперед. К 31 августа они вышли на ближние подступы к Кенигсбергу, заняли Фридланд (Правдинск) и городишко Растенбург (пока еще неприметный — он станет знаменитым лишь во Вторую мировую как Ставка Гитлера). А конный корпус Хана Нахичеванского и кавалерийская дивизия Гурко докатились до Алленштайна. Снова увидели чистенький, вполне мирный город. Жители вежливо раскланивались, а на вопросы о русских недоуменно пожимали плечами — вроде, тут их и не было. Жилинский уже направил Ренненкампфу новый приказ. Писал, что Самсонова постигла неудача, требовал вернуть кавалерию из рейда. Но командующий армией рассудил иначе: раз уж его конница очутилась в тылах противника, велел ей погулять как следует, взрывать железнодорожные пути, дамбы, порушить станции и линии связи.

Эти прорывы вызвали у немцев изрядный переполох. Поднимались ложные тревоги — «Русские идут!» Открывали огонь по своим, были жертвы. При ночном шуме в Найденбурге генерал Моргентау удрал босиком, надев ремень с кобурой поверх белья. Зато на окруженцев началась настоящая охота. К солдатам подключились полиция, егеря, штатские добровольцы с ружьями и собаками. Очевидцы описывали, как тяжелораненых пристреливали, забивали прикладами, «стрельба по нашим санитарным отрядам и полевым лазаретам стала обычным явлением». Над пленными измывались, избивали их, впрягали в трофейные пушки вместо лошадей. В плен попало 9 генералов. В штабе 8-й армии Людендорф грубо насмехался над Мартосом. Гинденбург повел себя благородно, пожал руку, сказал: «Я желаю вам более счастливых дней». Приказал вернуть наградную золотую саблю, но так и не вернули. С Клюевым, сдавшим подчиненных, обращались куда лучше.

Германская пропаганда непомерно раздула масштабы победы, трубила сперва о 70, потом о 90 тыс. пленных, о 20 тыс. убитых русских, а число трофейных орудий постепенно росло от 300 до 600. Реальные потери наших войск были скромнее. Погибло 6 тыс. воинов, попало в плен 50 тыс. (из них 20 тыс. раненых), немцам досталось 200 орудий (часть подбитых или выведенных из строя). 20 тыс. окруженных сумели вырваться. Как сообщалось в докладе, «большинство офицеров, пробивавшихся в одиночку или с нижними чинами, выдержали ряд самых тяжелых испытаний и опасностей и выказали незаурядное личное мужество и храбрость, преодолевая на своем пути превосходного по силе противника, борясь с бронированными автомобилями… и даже артиллерией противника, уничтожая то и другое».

Немцы громогласно объявляли о «гибели 2-й армии», но и это было далеко от истины. Им удалось разгромить 5 русских дивизий, и победа обошлась недешево — они потеряли 30 тыс. убитыми и ранеными. Мало того, за успех на Востоке пришлось заплатить стратегическим проигрышем на Западе, откуда снимались подкрепления. А 2-я русская армия была жива, большая часть ее сил просто отступила. Новым командующим стал энергичный генерал Шейдеман. Он очень быстро привел армию в порядок, и всего через неделю она снова вела активные боевые действия.

Для расследования причин поражения была назначена правительственная комиссия. Жилинский пытался свалить вину на Ренненкампфа. Дескать, струсил и вовремя не помог Самсонову. Но великий князь Николай Николаевич представлял истинное положение, хорошо знал командующего 1-й армией и возмутился клевете. Заявил: «Жилинский сам потерял голову и не способен управлять боевыми действиями». Для проверки в 1-ю армию направили генерала Янушкевича, и доклад его был очень лаконичным: «Ренненкампф остался тем, кем был». По результатам расследования сняли командиров корпусов Артамонова, Кондратовича, Благовещенского и самого Жилинского. Его вернули «по специальности» на дипломатическое поприще, послали российским представителем в Париж. Там он оказался на своем месте, неплохо отстаивал интересы страны.

Главнокомандующим Юго-Западного фронта стал 63-летний генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов. В молодости, будучи поручиком, он отличился в турецкой войне. Но с той поры утратил пыл, талантами не выделялся, его считали в большей степени хозяйственником, чем полководцем. Был близок к придворным кругам, стал крестным наследника престола Алексея. Отвратительно командовал корпусом в Маньчжурии, но 1905 г. сумел утихомирить мятеж в Кронштадте — не оружием, а увещеваниями. Перед войной он командовал Киевским округом.

Зато Иванову достался отличный начальник штаба — генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. Отец его был крепостным, попал в солдаты и дослужился до штабс-капитана. Сам Михаил Васильевич поступил в Московское юнкерское училище, но не закончил его. Началась война с турками, и он ушел на фронт прапорщиком. Под Плевной был ординарцем у Скобелева (а у Скобелева сменилось несколько ординарцев, генерал посылал их с приказами в самое пекло). Алексеев был ранен, награжден орденом Святого Георгия IV степени, но, не имея полного образования, 9 лет не мог дослужиться до ротного. Его трудолюбию мог позавидовать любой, он учился самостоятельно и поступил в Академию генштаба. Великолепно проявил себя, стал профессором военной истории. На япошел генерал-квартирмейстером 3-й армии, был награжден несколькими орденами и Золотым оружием. Потом служил в генштабе и в Киевском округе, на маневрах понравился царю детальным разбором операции.

Брусилов отмечал, что это был «человек очень умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег». Алексеев был глубоко верующим. В трудной обстановке становился перед иконой на колени, молился долго и истово. Считал, что именно тогда к нему приходят правильные решения. Вот только характер у него был слишком мягким. Он не умел стукнуть кулаком по столу, «нажать». Не любил спорить, убеждать других в своей правоте. Поэтому старался избегать совещаний, всю работу предпочитал делать один. Но Иванов ему, собственно, и не мешал. Разработку Галицийской операции осуществлял Алексеев, он же руководил войсками, а Иванов лишь подписывал документы.

Австрийская территория дугой вдавалась в русскую, и предусматривалось несколько концентрических ударов. С востока, на Украине, 3-я и 8-я армии наступали на Львов. С юга их прикрывал небольшой Днестровский отряд. Второй удар наносился с севера, из Польши. 5-я армия от Ковеля тоже нацеливалась на Львов, а 4-я располагалась западнее и наступала от Люблина и Холма — на Перемышль. В составе фронта должно было собраться 47 пехотных и 18,5 кавалерийских дивизий. Хотя к началу сражения имелось лишь 34,5 пехотных и 12,5 кавалерийских — около 650 тыс. бойцов. Остальные войска ожидались позже.

Но и австрийцы готовились опередить русских, разбить до того, как сосредоточатся все соединения. Силы врага превосходили, у него было 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий (около 750 тыс. шыков и сабель). По мере развития операции должны были подойти еще 250 тыс. Главный удар наносился на север, в Польше. Тут австрийцы создали двойной перевес, против наших 4-й и 5-й армий развертывались 1-я и 4-я австрийские, с левого фланга их прикрывали армейская группа Куммера и германский корпус Войрша. На восточном участке, в Галиции, превосходство было у русских. Против 3-й и 8-й наших армий выдвигались 3-я австрийская и армейская группа Кавеса. Предполагалось, что они измочалят русских в активной обороне и тоже перейдут в наступление.

Дух нашей армии был высочайшим. Прекрасно было налажено снабжение. Пайку русского солдата мог позавидовать боец любой другой армии. На день полагалось 3 фунта хлеба, фунт мяса, полфунта сала (фунт — 400 г), 18 золотников сахара (77 г.). Плюс масло, крупа, овощи. Однажды командиру Каргопольского драгунского полка даже пришлось отдавать приказ: каждый нижний чин обязан съедать выданное продовольствие, «дабы иметь силы в предстоящей ему боевой работе».

Впрочем, стоит упомянуть и о других особенностях русской армии. Пехотные и кавалерийские полки, кроме номеров, имели названия по городам. Это не означало места их дислокации. Название указывало на место рождения полка или было символическим. Но города «шефствовали» над «своими» полками, поддерживали связи, присылали подарки. Казачьи полки назывались по месту формирования, а номер означал очередность призыва. Скажем, 1-й Лабинский полк формировался в кубанском Лабинском округе и был кадровым, а 2-й Лабинский состоял из резервистов.

В войсках были очень сильны боевые традиции. Любой офицер и солдат знал историю своей части так детально, будто речь шла о собственных предках. Очень престижными были коллективные отличия, заслуженные полками за подвиги прошлых войн, — это могли быть наградные знамена, добавка к названию, серебряные трубы, особые значки или отклонения формы одежды (скажем, Апшеронскому полку полагались красные отвороты на сапогах в память о том, что в битве при Кунерсдорфе он выстоял «по колено в крови»). Такими отличиями гордились все солдаты части.

Очень высоко ставилось понятие офицерской чести. Но и понятию солдатской чести придавалось важное значение. Устав гласил: «Солдат есть имя общее, знаменитое, имя солдата носит всякий военный служащий от генерала до последнего рядового». Огромную роль в армии играли унтер-офицеры. Это были профессионалы высочайшего уровня, костяк любого полка, «отцы родные» солдат и наставники. Армия воспитывалась в строгой духовности, священник в полку был далеко не последним лицом. Хотя при этом допускалась широкая веротерпимость — мусульманам, католикам, лютеранам, даже язычникам из народов Поволжья и Сибири разрешалось отправлять свои обряды, присягу каждый принимал по обычаям своей веры.

В подготовке пехоты важное значение все еще имел штыковой бой, учили ему основательно, существовало настоящее искусство фехтования на штыках. А конницу, соответственно, учили мастерски владеть шашками. Пулеметчики были «элитой» и даже в пехотных полках обижались, если их путали с пехотой — сами они причисляли себя к коннице. Пулеметы появились недавно, и расчет «максима» состоял не из 2, как впоследствии, а из 9 человек. Командир, наводчик, его помощник, дальномерщик-наблюдатель, подносчик патронов, пулеметная и патронная двуколки с ездовыми, двое верховых — разведчики и связные. Полковая пулеметная команда из 8 пулеметов, 80 человек и 16 легких повозок была сама по себе сильным и мобильным подразделением. А военным музыкантам приходилось не только играть марши — в боях на них возлагались обязанности санитаров и похоронной команды.

На Юго-Западном фронте сроки развертывания тоже получались разные, поэтому 8-я армия выступала 18 августа, 3-я — 19-го, а 4-я и 5-я — 23 августа. 8-й армией командовал Алексей Алексеевич Брусилов. В юности он был изрядным повесой, из Пажеского корпуса его отчислили за неуспеваемость, и экзамены пришлось сдавать экстерном. Драгунским поручиком отважно сражался в турецкой войне, заслужил 3 ордена. Со временем изжил недостатки молодости, закончил Офицерскую кавалерийскую школу. Командовал различными соединениями, дослужившись до чина генерала от кавалерии. У него было 3 неполных корпуса (139 тыс. штыков и шашек при 472 орудиях). Должны были догнать еще один, 24-й корпус, и 3 казачьих дивизии с Кавказа.

Австрийцы попытались сорвать наступление упреждающим ударом. 17 августа их части вторглись на русскую территорию, захватили Каменец-Подольский, под угрозой артиллерийской бомбардировки потребовали от города уплатить большую контрибуцию. Обеспокоенный Иванов потребовал от Брусилова направить войска и выбить врага. Но Брусилов и Алексеев возразили, что не надо разбрасывать силы — начнется операция, и австрийцы сами уйдут, чтобы их не отрезали от своих. На следующий день 8-я армия двинулась через пограничную реку Збруч, отбросила прикрывающую берег кавалерийскую дивизию противника. Приказ Брусилова гласил: «Поздравляю славные войска армии с переходом границы. Приказываю объяснить нижним чинам, что мы вступаем в Галицию, хотя и составную часть Австро-Венгрии, но это исконная русская земля, населенная главным образом русским же народом, для освобождения которого война ведется…»

Его предположения оправдались. Едва узнав о форсировании Збруча, австрийцы сразу убрались из Каменец-Подольска, а контрибуцию вернули до копейки — ведь русские на их земле могли ответить тем же. Генерал фон Конрад рассчитывал, что Юго-Западный фронт сможет завершить мобилизацию только недели через две, и наступление стало для врага полной неожиданностью. С Балканского фронта спешно повернули в Галицию 2-ю армию. А навстречу Брусилову, чтобы задержать его на рубеже реки Серет, выслали 3 кавалерийские дивизии и несколько пехотных бригад. Но конница, продвигавшаяся в авангарде 8-й армии, обнаружила врага и опрокинула одной атакой. Кого порубили, кого обратили в бегство, взяли Тарнополь.

Справа от Брусилова вступила в бой 3-я армия. Командовал ею генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский. Он успел повоевать на турецкой и японской, но славился в основном как теоретик, был одним из авторов новых уставов и наставлений. Войск у него было побольше, чем у Брусилова, — 4 корпуса (215 тыс. человек и 685 орудий). Кавалерия Рузского с налета заняла приграничные города Лешнюв, Станиславчик, Броды. С ней схлестнулась венгерская конница, потеснила во встречных боях. Русских решили остановить на реке Стырь. Подтянулась австрийская пехота, бросилась в контратаки. Но казачьи батареи встретили их шрапнелью, наши командиры умело разместили пулеметы, поливавшие неприятеля фланговым огнем. Атаки захлебнулись. А русская 11-я кавалерийская дивизия форсировала Стырь в стороночке, южнее, вышла в тыл противнику и заставила его бежать. 3-я армия устремилась на Злочев и Каменку-Струмилово.

На северном участке дело пошло далеко не так гладко. Вот здесь-то австрийцы сумели использовать задержку в сосредоточении русских, как следует изготовились. Они первыми перешли границу, навстречу 4-й армии Зальца (3 корпуса — 109 тыс. бойцов при 426 орудиях) выдвинулась 1-я австрийская армия (228 тыс. человек и 468 орудий). Поблизости расположились группа Куммера (2 корпуса), германский корпус Войрша. 23 августа наша 4-я армия перешла в наступление. Казалось, побеждала. Но перед ней находились лишь мелкие отряды и преднамеренно отступали. Австрийцы обманули Зальца, их группировка поджидала западнее. Когда русские подставили ей правый фланг, она смяла боковое охранение и обрушилась на 14-й корпус. В жестоком сражении под Красником его разбили, он покатился прочь. В боевых порядках 4-й армии образовалась брешь в 25 км.

Австрийцы кинули в нее пехотный корпус и 3 кавалерийские дивизии. Нацеливались выйти в тылы Зальца, захватить Люблин с проходящей там железной дорогой, отрезать наши корпуса от коммуникаций. Неприятельское командование наметило и второй обход, более глубокий, от Кракова на Люблин заходила группа Куммера. 4-я армия смогла спастись только быстрым отступлением. Зальца за грубые ошибки сместили, на его место назначили 57-летнего Алексея Ермолаевича Эверта. Он поучаствовал и в турецкой войне, и в японской начальником штаба армии. Два года возглавлял Главный штаб Российской империи, успел покомандовать и корпусами, военными округами. Эверт славился крайним педантизмом — например, перед началом операции высчитывал необходимое количество снарядов даже не до сотен, а до единиц. В ситуации с 4-й армией его деловитость и колоссальный опыт пришлись очень кстати. Эверт сумел восстановить управление войсками, наладить их боепитание. К армии прибывали новые соединения, не успевшие к началу наступления. 27 августа она заняла позиции южнее Люблина, и все попытки австрийцев прорвать оборону успеха не имели.

Но из-за 4-й армии попала в тяжелое положение и соседняя, 5-я. Ее возглавлял 64-летний генерал от кавалерии Павел Адамович Плеве. Это был удивительно скромный человек, но волевой, энергичный — и талантливый военачальник. Молодым офицером сражался с турками, служил в строевых частях и штабах, а перед войной командовал Московским округом. У него было 4 корпуса (147 тыс. человек и 456 орудий), а ловушку ему готовила 4-я австрийская армия (250 тыс. человек и 462 орудия). На его участке местность была очень удобной для засад — леса, поймы рек. Противник расположился скрытно, разведка крупных сил не обнаружила.

5-я армия наступала слева от 4-й. Когда на войска Зальца напали австрийцы, Плеве получил приказ помочь ему. Повернул свои соединения на запад, и тут же, на марше, получил фланговый удар. Одна австрийская группировка вклинилась в стык между 4-й и 5-й армиями, чтобы не дать им соединиться, другая навалилась на арьергард Плеве, 35-ю пехотную и 7-ю кавалерийскую дивизии, отшвырнула их и прорвалась в русские тылы. Противник стал обтекать армию с двух сторон. Замышлялся такой же сценарий, как у Самсонова, — оттеснить фланговые корпуса и окружить два центральных.

26 августа австрийцы добились успеха на правом крыле 5-й армии, заставили отступить фланговый 25-й корпус, а 19-й попал в кольцо. Но здесь неприятель столкнулся с совсем иным командующим, чем Самсонов и Жилинский. Плеве осуществил быстрый маневр — в тыл к врагам, окружавшим 19-й корпус, он вывел свой 5-й корпус. На австрийцев ринулась в атаку лавина сразу из двух донских дивизий, 8 тысяч казаков. Дивизию противника, оказавшуюся у них на пути, почти полностью уничтожили, кольцо прошибли. Но силы русских оказались стянуты к правому крылу армии, а последовал удар и на левом, его тоже обходили. Плеве приказал отступить. Огрызаясь огнем и контратаками, его войска отошли к Холму и сомкнулись в обороне с 4-й армией.

А между тем, австрийцам уже припекало на другом участке, в Галиции. Армии Рузского и Брусилова углублялись на их территорию, приближались к Львову. Тылы северной вражеской группировки, наступавшей на Люблин и Холм, тоже оказались под угрозой. Австрийское командование занервничало. Против Плеве оставило лишь 2 корпуса и кавалерию, натиск на его части сразу ослабел. Другие 2 неприятельских корпуса спешно перебрасывали под Львов. Сюда начали прибывать и эшелоны 2-й австрийской армии из Сербии.

Львов, по сути, был крепостью, его окружали сильные форты. Брать его планировалось совместными силами двух армий, Брусилов с юга, Рузский с севера и востока. Но наше командование не знало, что крепость перед войной была упразднена, орудия с фортов сняты. Австрийцы рассчитывали отстоять Львов в полевом сражении на подступах. Главный рубеж обороны готовили по притоку Днестра Гнилая Липа и по Бугу — он близко примыкает к Гнилой Липе, образуя как бы одну линию. Чтобы получше оборудовать позиции, враги решили задержать 8-ю армию чуть раньше, на реке Коропец. Бросили в атаку 2 дивизии. Задержать не получилось. 8-й корпус Радко-Дмитриева и 12-й Леша опрокинули противника во встречном бою. Захватили всю артиллерию, много пленных.

Но тем временем по соседству 3-я армия Рузского уже вышла к Бугу, к основной линии неприятельской обороны. А австрийцы хорошо умели ее строить. Добросовестно окапывались, каждый солдат носил в ранце 5–6 м колючей проволоки, чтобы быстро поставить заграждения. Русских остановили сильным огнем. Мало того, посыпались жесточайшие контратаки. На некоторых участках русских отбросили назад, на других враги отчаянно наседали. Несколько раз венгерская конница прорывалась до наших батарей, начинала рубить прислугу. Спасать положение бросали резервы, и прорвавшиеся сами гибли под русскими шашками.

Иванов приказал 8-й армии помочь соседям. Но Брусилов узнал от своих летчиков, что и прямо перед ним, на Гнилой Липе, поджидают крупные силы противника. Он послал распоряжение 24-му корпусу Цурикова, догонявшему армию, — ускорить движение и прикрыть южный фланг со стороны Галича. А остальным войскам поставил задачу сдвинуться вправо, примкнуть к 3-й армии. Сделать это требовалось быстро и ночью, а уже утром атаковать. Два корпуса должны были нажимать в лоб, но Гнилую Липу не переходить и дальше не продвигаться. А 7-й, на правом фланге, получил приказ форсировать реку, прорвать австрийские позиции и обойти противостоящую группировку.

29 августа по берегам Гнилой Липы и Буга закипело общее сражение. Местность была крайне неудобной для наступления — болота, речушки, а все мосты и гати простреливались. Особенно тяжело пришлось 8-му корпусу Радко-Дмитриева. 24-й, который должен был прикрыть его слева, все еще отставал. Этим воспользовались вражеские части, засевшие в Галиче. Стали прорываться в наши тылы. Войска Радко-Дмитриева загнули левый фланг, отбивали яростные атаки с двух сторон. Но командир 24-го Цуриков догадался выслать вперед одну бригаду, она спешила ускоренными маршами, без привалов, и все-таки подоспела, с ходу вступила в бой и оттянула на себя части галичского гарнизона.

Тяжко было и 7-му корпусу на стыке с 3-й армией. При попытках вклиниться в оборону австрийцев он нес большие потери, но продвигался по сотням, а то и десяткам метров. Лишь через 2 дня он пробился к Гнилой Липе и стал переправляться. Но когда оказался за рекой, возник разрыв с соседями. Противник это сразу заметил и бросил в брешь значительные силы — отрезать 7-й корпус от своих. Спасла положение 12-я кавалерийская дивизия Алексея Максимовича Каледина. Он сам, без приказа начальства, выдвинул полки наперерез прорвавшимся австрийцам. Спешенная конница залегла, развернулись дивизионные батареи. Раз за разом накатывались цепи неприятеля, их встречали огнем. Доходило до рукопашных, и продержались, пока на подмогу не прибыла бригада пехоты.

А между тем 7-й корпус все глубже проникал в расположение австрийцев, угрожал обходом. Они не выдержали, начали пятиться. Брусилов, угадав этот момент, приказал всем остальным войскам «наподдать». Его корпуса с новой силой навалились на неприятелей. Их отступление принимало все более беспорядочный характер, наши части по всему фронту форсировали Гнилую Липу и устремилась в преследование, захватывали пленных, пушки, обозы. А левофланговый 24-й корпус подступил к Галичу. Город был сильно укреплен, ощетинился тяжелыми орудиями. Но гарнизон, причинивший столько неприятностей, сам растрепал силы в полевом сражении. Когда рухнула оборона по Гнилой Липе, защитники Галича запаниковали, и его взяли одной атакой.

Левее Брусилова наступал Днестровский отряд Павлова из 2-й сводной казачьей дивизии и пехотной бригады. 2 сентября он с ходу захватил Станислав (Ивано-Франковск), и казаки ринулись в рейд по тылам противника на Калуш и Стрый. Австрийцы стали отступать и перед 3-й армией Рузского, она тоже двинулась ко Львову. Авиаразведка доложила, что к Львовскому вокзалу стягивается масса войск и набитые поезда отходят один за другим. Позже выяснилось, что прорыв 8-й армии оказался очень опасным для врага. Австрийское командование испугалось, что русские захватят железнодорожный узел и отрежут их войскам пути отхода, поэтому решило оставить Львов.

Для российских генералов это стало неожиданным. 3 сентября Брусилов со штабными офицерами ехал к Рузскому на совещание. Одна из машин, в которой находились полковники Гейден и Яхонтов, отстала и сбилась с дороги. Офицеры увидели, что от Львова идут крестьяне, местные русины. Поинтересовались: «А что, много там войска?» Им ответили: «Нема никого, все утекли». Гейден и Яхонтов сперва не поверили, но уж очень соблазнительной показалась возможность блеснуть с истинным офицерским шиком. Поехали во Львов. У предместий обогнали свои передовые части и направились к центру города. Солдат противника и впрямь не было. Полковники не отказали себе в удовольствии позавтракать в лучшей гостинице Жоржа, купили львовских конфет и поехали обратно — докладывать.

С юга в город вступила дивизия Каледина, с севера — части 3-й армии — 9-й корпус Щербачева. Его полки стали занимать пустые форты, и Рузский, узнав об этом, был очень озадачен. Приказал Щербачеву соблюдать сугубую осторожность: не приготовил ли враг какой-нибудь ловушки? Но ловушек не обнаружилось. Сражение было выиграно. Рузский за эту победу был произведен в генерал-адъютанты, его и Иванова наградили орденами С в. Георгия III степени, Брусилова — IV степени.

Из тюрем и лагерей в Галиции были освобождены десятки тысяч интернированных русских и местных жителей, арестованных за «русофильство» (часто всего лишь за неосторожное слово). Встречали наших воинов по-разному. Русины — с искренней радостью. Они в большинстве были православными и даже говорили тогда на другом языке. Офицеры с удивлением отмечали, что язык русин гораздо ближе к великорусскому, чем украинский (что не удивительно — в Поднепровье славяне смешивались с тюркскими народами, а в Прикарпатье сохранялось наречие Киевской Руси). Простые галичане воспринимали приход русских как «своих». Дружески были настроены и поляки. Но униатская церковь, немцы, евреи — совсем не дружески. Хотя стрельбы в спину и перерезания телефонных проводов, как в Пруссии, здесь не было — не осмеливались.

Русские власти отнеслись лояльно ко всем категориям населения. Была создана гражданская администрация во главе с генерал-губернатором Галиции графом Бобринским, взялась налаживать нормальную жизнь. Никаких контрибуций на взятые города не накладывалось, репрессий не было. Свободно дозволялось униатское и иудейское богослужение. Запрещались лишь антироссийские акции и призывы к ним. А для поляков великий князь Николай Николаевич издал воззвание, обещал после войны объединить русскую, австрийскую и германскую части Польши и предоставить ей автономию, поляки это восприняли с восторгом.

Первые сражения преподнесли и неприятные сюрпризы. По сравнению с прошлыми войнами, оружие значительно усовершенствовалось, и потери оказались гораздо больше, чем можно было ожидать. Медицинские структуры не справлялись с наплывом раненых. Военное ведомство и Красный Крест действовали не согласованно между собой. Тысячи раненых копились в лазаретах и на станциях — наспех перевязанные, без подстилок, на голой земле. Тревожные доклады об этом посыпались из всех армий, корпусов. Начальник санитарно-эвакуационной части Евдокимов, допустивший безобразие, был снят. На его место назначили принца Александра Петровича Ольденбургского, предоставив ему диктаторские права по отношению к любым, военным и гражданским службам. Он энергично взялся наводить порядок.

К помощи раненым подключились императрица Александра Федоровна, члены царствующей фамилии, на свои средства снаряжали санитарные поезда, создавали госпитали. А в Москве был создан Всероссийский Земский союз помощи больным и раненым — на эти цели земцы собрали 600 тыс. руб. Набирали медперсонал, оборудовали дополнительные медицинские учреждения, транспорт. Для тех же задач возник Всероссийский Союз городовгородов, обе организации объединились в Союз земств и городов (Земгор) под председательством князя Г. Е. Львова. Царь с благодарностью принял инициативу общественности. Министерство внутренних дел предписало губернаторам оказывать содействие Земгору, он начал создавать фронтовые и губернские комитеты. Ситуация с пострадавшими воинами быстро выправилась.

Бои выявили и серьезное преимущество врага в тяжелой артиллерии. Но в России крупнокалиберные орудия не производились, их закупали за границей. Чтобы срочно подкрепить войска, стали снимать и отправлять на фронт орудия береговой обороны калибра 152 и 254 мм. Кроме того, нехватку крупных калибров придумали компенсировать, применять массированно обычные полевые орудия. В армии начали формировать артиллерийские бригады из 8 батарей по 8 орудий.

Во Франции германские армии подступили к Вердену, заняли брошенный без боя Лилль, вышли к лучшей французской крепости Мобеж. Возле нее оставили один корпус, ждать осадную артиллерию. 1-я армия Клюка должна была совершить глубокий обход — двигаясь от бельгийской границы, пройти мимо Парижа с запада и лишь после этого развернуться, окружая французскую столицу и выходя в тылы всему фронту. 2-я и 3-я нацеливались прямо на Париж. Восточнее их развернулись 4-я и 5-я. А за ними на фланге — 6-я и 7-я под общим командованием Руппрехта, 24 августа они нанесли новый удар. Но на этом участке французские части поддержала мощная артиллерия пограничных крепостей, а солдаты наконец-то начали окапываться. Немцев в Лотарингии тормознули.

Жоффр получил возможность снимать отсюда войска, их срочно перевозили под Амьен, собирая там новую 6-ю армию Монури. С других участков выдернули 6 дивизий, они составили еще одну новую армию Фоша, в неразберихе ей дали 9-й номер, хотя 7-й и 8-й у французов не было. Но на перегруппировки требовалось время. Чтобы выиграть его, Жоффр задумал задержать врага контрударом на реке Сомме, у Сен-Кантена. Наметил, что 5-я армия Ларензака и англичане должны с двух сторон зажать углубившуюся на юг 2-ю немецкую армию Бюлова, а потом изготовится 6-я армия, врежется во фланг группировке фон Клюка.

Но уже и сорганизовать контрудар было трудно. Ларензак протестовал, хотел отступать дальше. Жоффр сам приехал к нему и устроил скандал, угрожая судом. А англичане наотрез отказались атаковать. Их главнокомандующий Френч впал в панику, писал в Лондон, настаивал на эвакуации. Из Англии прислали подкрепление, 1,5 дивизии, но Френч счел их лишней обузой, придется больше войск грузить на корабли. Его штаб бежал далеко впереди своих частей. Два британских корпуса, Хейга и Смит-Дорриена, потеряли друг друга.

Корпус Хейга наткнулся на два заблудившихся германских полка и просил помощи, уверял, что «положение очень критическое». Получив это донесение, начальник британского штаба Мерэй упал в обморок, а Френч решил, будто это обход, приказал спасаться. Другой корпус, Смит-Дорриена, случайно встретил у Ле-Като всю 1-ю германскую армию Клюка — и вступил в бой. Но и Клюка его дерзость сбила с толку. Он счел, что перед ним вся британская армия. Вместо того чтобы прихлопнуть корпус одним махом, начал маневрировать, послал свои силы в глубокий обход. Тем временем Смит-Дорриен получил от Френча разъяснение о положении, в котором он очутился. Еле-еле выбрался из ловушки, бросив 38 орудий. Приказ об отходе не смогли довести до всех частей, они погибали, потери англичан достигли 15 тыс. человек. После этого отступление британцев стало вообще беспорядочным. Многие подразделения отстали от своих полков, перемешались на дорогах с французами. В Сен-Кантене 2 батальона побросали оружие и настроились ждать немцев — сдаваться. Командиры чрезвычайными усилиями уломали их не сражаться, а хотя бы идти дальше.

Во французском правительстве паника усугубилась склоками. Министры обвиняли во всех бедах Жоффра, требовали сместить его. Для спасения страны всплыла вдруг кандидатура престарелого генерала Галлиени — когда-то Жоффр был его подчиненным. Ссоры в верхах и перемены в командовании грозили полной катастрофой, и президент Пуанкаре отправил кабинет в отставку. А Галлиени был назначен военным губернатором Парижа. Но укреплять город было поздно и бессмысленно, германская осадная артиллерия уже показала свои способности. Защищать Париж надо было на дальних подступах, а Жоффр не давал Галлиени войск. Заявлял: «Да какое значение имеет Париж! Потеря Парижа еще не означает конца борьбы». После споров сошлись на том, что в подчинение Галлиени перейдут какие-то войска, если им придется отступить в Парижский укрепрайон.

Помочь союзникам пытались бельгийцы. Их армия предпринимала вылазки из Антверпена, но германский 3-й резервный корпус загонял ее обратно. А Англия 27 августа высадила 3 батальона морской пехоты в Остенде. Предполагалось, что сюда отойдет 30-тысячный гарнизон крепости Намюр, можно будет создать фланговую группировку, которая отвлечет на себя часть немцев. Но те, кто вырвался из Намюра, разбредались в разные стороны. В Остенде собралось всего 6 тыс. бельгийцев, совершенно деморализованных и мечтающих только об эвакуации. Через 3 дня десант вывезли назад в Англию.

Однако в эти критические дни уже сказывалось влияние русского фронта. Вместо того чтобы наращивать ударную группировку, сотни эшелонов с германскими соединениями потянулись на восток. Хотя французы этого еще не почувствовали. Их 5-я армия под личным руководством Жоффра нанесла контрудар у Сен-Кантена. Не тут-то было! 2-я германская знала о приготовлениях и ждала атаки. Опрокинула шквальным огнем и сама ринулась вперед. Французы побежали, на мостах через Уазу целые полки давились в пробках. Командиры метались в хаосе, стараясь остановить их, и все же повернули на немцев. Генерал д`Эспере повел корпус в атаку с оркестром, под музыку. Французов исхлестало пулями и снарядами, но врага они отбросили и погнали.

Рядом находился британский корпус Хейга, он готов был помочь, противник неосторожно повернулся к нему открытым флангом. Но Френч запретил ему ввязываться в бой, велел отступать дальше. А в это же время 4-я и 3-я немецкие армии проломили французскую оборону на Маасе. Получилось, что под Сен-Кантеном контратакующие войска побеждали, продвигались на север, а справа и слева от них неприятель маршировал на юг. Чтобы не влезть в мешок, 5-й армии Ларензака тоже было приказано отступать.

А 6-я армия Монури так и не успела подготовиться к контрнаступлению. Она представляла собой «сборную солянку» из надерганных отовсюду дивизий и бригад, на нее вышли 2 корпуса из войск фон Клюка и смели ее первым же натиском. Она даже не смогла оказать серьезного сопротивления, разбитые части покатились к Парижу. Французский фронт стал распадаться. Немцы казались неудержимыми. За неделю в их руки попало 70 городов и территория, где проживало 1/6 населения Франции. Армия фон Клюка, вступив в Шантильи, оказалась в 40 км от Парижа, а ее кавалерийские разъезды — в 30 км.

Напуганные известиями о германских зверствах, дороги запрудили массы беженцев. Вперемежку с гражданскими толпами, бесконечными обозами, шагали воинские части. Многие уже и сами не знали, куда они идут. Солдаты по 5 дней не видели горячей пищи, множились панические слухи. Банды дезертиров грабили деревни. Англичане бросили фронт. Френч жаждал лишь одного — поскорее убраться домой. Распорядился держаться «на значительном расстоянии от противника» и выбросить из обозов «все боеприпасы и другие предметы, не являющиеся абсолютно необходимыми». Его приказы усилили переполох. Из фургонов летели на дорогу ящики со снарядами и патронами, солдаты грузились сами, чтобы удирать быстрее.

Переполошившийся военный министр Франции Мильеран упросил британского коллегу Китченера о совместном совещании и с большим трудом добился решения, чтобы англичане хотя бы отступали не на запад, к ближайшим портам, а к Парижу, вместе с французами. Штаб Жоффра тоже несколько раз перебазировался. Но верховный главнокомандующий наводил порядок жесточайшими мерами. Выставлялись патрули. Дезертиров, мародеров, паникеров расстреливали на месте без всякого суда. Под горячую руку гибли и невиновные, просто поддавшиеся страху. Современники вспоминали, что вдоль дорог валялись трупы солдат с запиской на груди — «предатель». Один командир роты собственноручно застрелил двух командиров взводов за «пораженчество». А Жоффр за «утрату боевого духа» поснимал с должностей 2 командармов, командиров 10 корпусов и 39 дивизий. Заменял их теми, кого считал решительными. И его железная воля, суровейшие расправы в самом деле смогли уберечь войска от разложения.

Хотя немцы считали, что противник уже окончательно разгромлен. Безудержно гнали вперед, чтобы выдержать график «блицкрига». Но сам план Шлиффена начинал давать сбои. Ударная группировка была ослаблена. 2,5 корпуса направили в Россию, 2 осталось в Бельгии против Антверпена и для поддержания порядка, 1 осаждал Мобеж, несколько соединений — крепость Живе. Да и в боях германцы несли серьезные потери. Изначальная плотность боевых порядков снизилась вдвое. Между армиями возникали разрывы. А резервов не было, приходилось маневрировать одними и теми же частями, гоняя их туда-сюда. Войска проходили по 30–40 км в день, были страшно измучены. То, что хорошо получалось на карте и на маневрах, в реальных условиях оказывалось на пределе человеческих возможностей.

Французы при отступлении портили железные дороги, телефонные и телеграфные линии. Быстро протянуть телефонную связь на дальние расстояния было невозможно, радиостанции были еще ненадежными. Армии теряли контакты между собой. Ставка в течение 1–2 суток не имела сведений о той или иной армии. Повозки застревали в пробках у взорванных мостов, а несколько десятков автомашин, с которыми немцы начали войну, сломались еще в Бельгии. Отстала тяжелая артиллерия, начались перебои с боеприпасами, некоторые части для облегчения бросали лопаты и кирки — зачем их тащить, если французы уже не боеспособны?

Отстали обозы, кухни, солдаты шли голодными. Дать им время найти и приготовить еду было нельзя: сорвется жесткий график. Единственной пищей становились сырая капуста или свекла, добытые у дороги. Набивали живот сорванными фруктами, страдали поносом. Лошадей выпускали пастись на ближайшие поля. А усталость и голод снижали скорость. Время отнимали и обходы, задержки. Его наверстывали за счет отдыха. На ночлег колонны укладывали прямо вдоль дорог — по команде «подъем» сразу шагать дальше. На привалах люди падали и вырубались на голой земле. Бывало, что и на марше шли с закрытыми глазами, а чтобы не заснуть, пели песни. 2-я и 3-я армии двигались через Шампань, солдаты разбивали винные погреба и напивались. Офицеры им не мешали, только этим поддерживались силы. Взбадривали себя и кличем «Nach Paris!» Еще чуть-чуть, и французская столица будет наша…

1-я армия фон Клюка, раздавив слабую 6-ю французскую армию, вырвалась далеко вперед. А 2-я фон Бюлова отстала, отражая контрудар у Сен-Кантена, просила соседа помочь. 30 августа в Компьене войска Клюка нашли груды имущества, шинелей, боеприпасов, брошенных англичанами. Это еще раз доказывало: противник бежит сломя голову. Поэтому Клюку пришла идея изменить план. Не совершать дальнейший марш на юг, не обходить Париж, зачем топать лишние 100 км? Повернуть на восток перед Парижем, выйти во фланг и тыл французским армиям, которые противостоят Бюлову и Хаузену. Окружить их и уничтожить. Правда, при этом оставались за линией окружения 6-я армия и англичане, но их уже не брали в расчет. Мольтке одобрил предложение Клюка. Оно позволяло сузить фронт, ликвидировать опасные разрывы между армиями. 1-я германская армия начала разворот влево.

Эпицентр боевых действий смещался в бассейн Сены и ее притоков. Ниже Парижа в эту реку впадает с правой стороны Уаза. Ее притоком является Эна, она образует естественный рубеж на дальних подступах к французской столице. А чуть выше Парижа в Сену впадает Марна. Она течет между Эной и Парижем, получается как бы промежуточный рубеж. Войска Клюка, перейдя Уазу, двинулись к Марне — вдогонку за англичанами, отступавшими на восток.

А Жоффр уже готов был пожертвовать Парижем. Он полагал, что с военной точки зрения это всего лишь «географическое понятие» и не стоит разбрасывать войска на оборону. 1 сентября издал приказ армиям об отходе за Сену. Немцы рано или поздно должны выдохнуться, растянут силы, а французы передохнут за широкой рекой, придут в себя и через недельку перейдут в новое наступление. Ну а правительство Франции дошло до того, что слало в Россию вообще фантастические просьбы — срочно прислать через Архангельск аж 4 корпуса.

Информация об этом просочилась в народ, по Франции и Англии поползли слухи, будто уже приехали 500 тыс. казаков. Находилось множество людей, которые «сами их видели». Дескать, они стояли на перроне на такой-то станции и сбивали снег с сапог (в августе). Но верили! А подробности насчет снега казались еще более убедительными. Один британский офицер, «лично видевший» казаков, описывал, что они одеты в «длинные ярко расшитые шинели и большие меховые шапки, с луками и стрелами вместо винтовок». Но на самом-то деле «казаков» не было, а германские самолеты начали бомбежки Парижа — всего по 2–3 бомбы в день, чтобы вызвать панику. Горожане хлынули на юг. Тайно, среди ночи, уехало и правительство. В русском и британском посольствах жгли документы. Многие политики и общественники взывали, что надо объявить Париж «открытым городом», спасти культурные и архитектурные ценности. Попросту говоря, сдать без боя.

Но генерал Галлиени готовился драться. Возводились баррикады, рылись траншеи, «волчьи ямы» с кольями против кавалерии, сносились здания, закрывающие сектора обстрела. Был реквизирован транспорт, на случай осады завозили скот — его пасли в Булонском лесу. На строительство укреплений Галлиени мобилизовал всех жителей пригородов, «даже самых старых и немощных». Нет, когда речь шла о защите государства, «свободная» Франция не церемонилась со своими гражданами. Было объявлено осадное положение, и парижская полиция произвела капитальную «чистку» тюрем и города. Бандитов, воров и прочих преступников выгребали из камер, вывозили в Венсенский лес и расстреливали. Всех без разбора — и осужденных на разные сроки, и только что пойманных.

У Галлиени наконец-то появились войска — к нему отступила растрепанная 6-я армия, прибыли морская бригада, дивизия зуавов (африканских стрелков). Но генерал понимал, что этого слишком мало. В возможность остановить немцев на Сене он не верил. Предсказывал, что армии, набрав инерцию отступления, не сумеют закрепиться на водном рубеже, будут легко сбиты и покатятся дальше. Он готовился не выстоять, а с честью погибнуть, и был убежден, что погибнет. Мосты и прочие важные объекты в Париже готовились к взрыву — ставилась задача, если враг ворвется в столицу, он должен «найти лишь пустоту».

Но стали вдруг поступать донесения, что германские авангарды повернули на восток. У убитого неприятельского офицера даже нашли карту с точными маршрутами корпусов армии Клюка. И в это… не поверили. Казалось просто невероятным, что немцы, находясь рядом с Парижем, поворачивают, чтобы пройти мимо. Однако 3 сентября авиаразведка подтвердила: армия Клюка движется на восток, подставив Парижу фланг… Галлиени загорелся. Во французской армии не допускалось ни малейшей инициативы без разрешения верховного главнокомандующего, да и сил у генерала не хватало. Он отдал предварительные распоряжения 6-й армии Монури готовиться к атаке, а сам ринулся уговаривать начальство.

Даже связаться с Жоффром, и то было непросто. Он был настолько консервативен, что не терпел телефонов, принципиально не брал трубку и поручал разговоры мелким сошкам. Галлиени кое-как, со скрипом добился разговора с бывшим подчиненным, растолковал выгоднейшую ситуацию. Жоффр тоже воспрянул, операцию назначили на 6 сентября. Тем не менее она висела на волоске. Наличных войск в районе Парижа хватало лишь в том случае, если получится привлечь англичан, иначе некем было закрыть брешь в боевых порядках. Но никто не знал, где находится Френч. А когда отыскали, он отказался, приказал своим корпусам продолжать отступление. Уже 5 сентября вместо организации контрудара Жоффру пришлось бросить все дела и на ехать машине 180 км в Мелен, в английский штаб.

Главнокомандующий тащился с черепашьей скоростью, стоял в пробках в потоке беженцев. Френча он застал чудом — тот уже упаковал чемоданы, чтобы перебираться еще дальше. Произошла безобразная сцена. Жоффр стучал кулаком по столу, кричал: «Господин маршал, вы рискуете честью Англии!» Лишь после этого Френч расплакался и сказал «да». Но его соединения ушли слишком далеко, могли возвратиться на фронт только через несколько дней. Вечером Жоффр подписал приказ о наступлении. Главный удар наносили 5-я, 6-я и британская армии, вспомогательные — 9-я и 3-я. Приказ был жестким: «Если случится, что какое-нибудь подразделение не сможет продвигаться вперед, оно должно любой ценой удержать свои позиции и скорее погибнуть, чем отступить». В этот же день, 5 сентября, Англия, Франция и Россия подписали договор не заключать сепаратного мира, как бы трудно ни приходилось кому-то из них.

Между тем разгорелось ожесточенное сражение и на восточном фланге, в Лотарингии. Жоффр снял отсюда 2 корпуса, и Руппрехт с 6-й и 7-й германской армиями снова полез вперед. Французский командующий Кастельно просил разрешения отступить. Немцы побеждали и на центральном участке фронта, взяли Реймс. К Парижу приблизилась уже не только 1-я армия Клюка, с севера навстречу ей надвигались 2-я Бюлова и 3-я Хаузена. Но в кайзеровской Ставке успели разобраться — доклады о полном разложении и паническом бегстве французов преувеличены, они еще могут сражаться. Мольтке изменил задачу Клюку. Приказал защитить фланг со стороны Парижа и Марну не переходить. Остановиться и ждать армию Бюлова, пристроиться к ней.

Для прикрытия со стороны Парижа Клюк выдвинул 4-й резервный корпус и кавалерийскую дивизию. Но удиравшие англичане выбросили взрывчатку, не уничтожили за собой мосты через Марну. Как было не воспользоваться? Остановиться на 2 дня — противник опомнится, займет оборону. Клюк двинул силы на левый берег Марны. Доложил, что сейчас важно гнать неприятеля, не давая передышки. Тем временем немецкие летчики засекли перевозки французских войск. Мольтке сделал правильный вывод: готовится контрудар. Вечером 4 сентября из Ставки полетела новая директива. Указывалось на угрозу контрнаступления, 1-й и 2-й армиям предписывалось развернуться фронтом на Париж и отбить его, 3-й двигаться им на поддержку.

Эта директива чуть-чуть запоздала. Клюк получил ее по радио утром 5 сентября. 4-го его корпуса уже были за Марной, шагали на восток, растянувшись на 50 км. Разворачивать их сразу же, чтобы уставшие солдаты шагали тот же путь назад, Клюк не стал. А вечером передовые части 6-й французской армии, выдвигаясь на исходные рубежи, нарвались на немцев. Завязались беспорядочные потасовки. Ночью Клюк принялся возвращать ушедшие корпуса. Но его приказам еще нужно было догнать соединения, им еще нужно было дошагать обратно…

6 сентября загрохотало по всему фронту. Вступили в бой все французские армии. Сам по себе фланговый удар 6-й армии Монури не принес успеха. Один лишь германский 4-й резервный корпус, оставленный на правом берегу Марны для прикрытия, отбросил ее. А к 4-му резервному стали подтягиваться части 2-го германского корпуса, он ушел ближе всех и вернулся раньше. Уже наоборот, на Монури сыпались атаки, он с трудом сдерживал их. Теперь немцы нацелились охватить французскую группировку с флангов и раздавить ее. Клюк сосредоточил усилия на западном крыле, против Монури. А с другой стороны готовились проломить фронт 2-я и 3-я германские армии. На Сен-Гондских болотах они столкнулись с 9-й армией Фоша.

Эта армия, как и 6-я, представляла собой смесь разрозненных и уже битых дивизий. Но Фош был настроен весьма решительно, никакой обороны не строил и об окопах даже не вспоминал, отбивался яростными контратаками и артогнем. Местность тут была открытая, равнинная, и возникали жуткие поля, заваленные мертвецами в несколько слоев. Немцы наступали плотными строями, французская артиллерия накрыла их мелинитовыми снарядами, и они полегли, как шли, взводами и ротами. Но телефонов на французских батареях не было, орудия били по заранее выставленному прицелу. Когда тех же рубежей достигла своя контратакующая пехота, ее накрыл следующий шквал снарядов. И тоже полегли, как бежали, взводами и ротами. Единственным укрытием от огня были придорожные канавы, солдаты набивались туда впритирку, и при попадании снаряда канавы превращались в братские могилы.

Сражения кипели и на других участках. У Витри-ле-Франсе схлестнулись во встречных атаках 4-я французская и 4-я германская армии. Ни та, ни другая одолеть не смогли. Под Верденом 5-я германская армия навалилась на 3-ю французскую. Но ее командующий Саррайль умело маневрировал силами, гарнизон Вердена совершал вылазки, и противника остановили. А две армии Руппрехта продолжали атаки в Лотарингии, они постепенно выдыхались, опрокинуть французов не смогли.

7 сентября настал критический момент. К двум корпусам Клюка, дравшимся против 6-й армии, подошел еще один. Войска Монури были разбиты, он молил о подкреплениях. В Париж в этот день прибыла Марокканская дивизия. Чтобы она успела спасти положение, Галлиени мобилизовал парижские такси. 600 машин совершили по 2 рейса и перебросили бригаду, она с ходу кинулась в штыковые, и немцев отразили. Повыбитую армию Фоша противник тоже смял и обходил. Возле Фер-Шампенуаза германские части Хаузена вклинились между ней и 4-й. Фош лично поднял остатки дивизий в общую атаку и последними силами сдержал прорыв.

В этот же день пала крепость Мобеж. Гарнизон был деморализован бомбардировкой и капитулировал. Немцам досталось 450 орудий и 33 тыс. пленных. Но главным выигрышем они считали другое — освободился 7-й резервный корпус. Германское командование писало, что это «весьма кстати. Сейчас и один корпус имеет уже значение». Мольтке понимал, что в сложившейся ситуации даже ничтожный перевес может сыграть решающую роль, начал снимать войска из Лотарингии — но добираться до Марны и Фер-Шампенуаза им было слишком далеко.

Французам и без того приходилось худо. Поредевшая армия Монури едва отбилась от трех корпусов Клюка, а к ним подходили еще два. От армии Фоша мало что осталось. Но сказалась именно нехватка сил у немцев. Когда Клюк послал свои корпуса на восток, они «сдвинули» в том же направлении 2-ю германскую армию. Теперь эти корпуса возвращались, и между двумя армиями возник разрыв в 35–40 км. Фон Бюлову было нечем закрыть его, он направил сюда только конницу. А 8 сентября на фронт наконец-то вернулись англичане. Вместе с частями французской 5-й армии они вошли на оголившийся участок. Перед тремя британскими корпусами была лишь кавалерийская завеса. Они вполне могли устроить неприятелю серьезный разгром, ударить по тылам Клюка или во фланг Бюлову. Британцы о такой возможности не задумались. Они продвигались чрезвычайно осторожно, с оглядкой на соседей. При каждом мелком обстреле сразу же останавливались, занимали оборону. Но само их углубление в стык между армиями разрезало германские боевые порядки.

9 сентября Клюк собрал уже все свои корпуса и обрушил на армию Монури. Готов был добить ее, а тем самым сокрушить весь левый фланг французского фронта. 6-я армия погибала, пятилась, оставляя позиции. Но в это же время фон Бюлов узнал, что англичане и 5-я французская армия далеко проникли в расположение немцев, обходят его с фланга. Он приказал своим войскам отступить. Его соседям, Клюку и Хаузену, тоже пришлось скомандовать отход. Три германские армии стали откатываться на север. Они были измотаны до крайности, повыбиты, держались с неимоверным напряжением — и отступление надломило их. Было множество случаев, когда немцев брали в плен спящими. Упав где придется, они спали так крепко, что французы, находя их, не могли разбудить.

Французской армии победа тоже обошлась дорого. С начала войны она потеряла 300 тыс. убитыми, ранеными и пленными. А после битвы на Марне была в таком состоянии, что не могла наладить преследование. Но Франция была спасена. Хотя спас ее героизм не только своих солдат и офицеров. Ее спасли и русские. Тирпиц писал: «Осенью 1914 г. в главной квартире держались того мнения, что война с Францией была бы выиграна, если бы мы располагали еще двумя корпусами». Теми самыми, которые немцы вынуждены были перебросить на Восток.

Это признавали и французы. Начальник их разведки генерал Дюпон в своей книге «Германское высшее командование в 1914 г.», вышедшей с предисловием Жоффра, писал: «Воздадим должное нашим союзникам — наша победа достигнута за счет их поражения… Два корпуса сняты с французского фронта… Гвардейский резервный отнимают от армии фон Бюлова, а 11-й армейский корпус от армии фон Хаузена. Их сопровождает 8-я кавалерийская дивизия… Представьте себе, что Гвардейский резервный корпус находился на своем месте 7 сентября между Бюловом и Клюком, а 11-й армейский корпус с 8-й кавдивизией оставался в армии Хаузена у Фер-Шампенуаза. Какие последствия!..» А маршал Фош делал вывод: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России».

Правда, отправленные в Пруссию войска не успели к сражению. Благодаря ошибкам Жилинского и Самсонова Гинденбург сумел разгромить 2-ю русскую армию еще до их подхода. Германские генералы потом сокрушались: эх, зачем же сняли два с лишним корпуса! На востоке и без них обошлись. Но при этом деликатно «забывали»: кроме 2-й, была и 1-я русская армия, она наступала и одерживала победы. Да и 2-я очень быстро восстановила боеспособность, и Гинденбург никак не смог бы их остановить без значительных подкреплений.

7 сентября 5-я и 6-я австрийские армии под командованием генерала Потиорека начали второе наступление в Сербии. Но они встретили стойкую оборону, а все резервы Австро-Венгрия направляла в Галицию. Операция вылилась в тяжелые бои без каких-либо результатов. Отстоять Сербию помогали и русские. Моряки Дунайской флотилии доставляли в Белград оружие, боеприпасы, продовольствие. В составе сербской армии воевал батальон русских добровольцев, в основном из студентов, прибыло несколько русских госпиталей.

А на морях во весь голос заявило о себе новое оружие — подводные лодки. 5 сентября немецкая субмарина U-21 впервые потопила боевой корабль — английский легкий крейсер «Патфайндер». 13 сентября британцы расквитались, их подводная лодка Е-9 отправила на дно германский легкий крейсер «Хель». 14 сентября немецкие подводники уничтожили несколько русских транспортных судов возле устья Финского залива. А 22 сентября английские броненосные крейсера «Абукир», «Хог» и «Кресси» несли дозорную службу между устьем Темзы и голландским берегом. Ходили на малой скорости без каких-либо мер предосторожности. Лейтенант Веддиген на субмарине U-9 (причем устаревшей конструкции) подобрался вплотную и расстрелял их торпедами. Погибли сразу 3 корабля, 4 тыс. моряков! Это было полной неожиданностью как для британского, так и для германского командования. Рухнули все прежние теории морской войны…

На Западном фронте французы и англичане не сумели развить свой успех. Отступающим немцам еще целую неделю не удавалось закрыть разрыв между 1-й и 2-й армиями. Но их противники были измучены, дивизии поредели. Шли следом потихонечку, немцы оторвались от них и заняли оборону по рекам Эна и Вель. Французские и британская армии настигли их 13 сентября, начали атаки. Три дня гремели ожесточенные лобовые столкновения, снова ручьями лилась кровь. Наконец, обе стороны выдохлись и стали зарываться в землю. В немецких ротах осталось по 50 человек вместо 300, не хватало боеприпасов. У французов и англичан дело обстояло не лучше.

После сражений на Марне и Эне фронт сдвинулся к востоку, пространство в 200 км между позициями на Эне и морем осталось никем не занятым. Французское командование задумало обойти с запада открытый фланг неприятеля. Бросило на участок у реки Уаза каваллерийский корпус и несколько пехотных соединений. Но и у немцев возникла такая же идея, обойти фланг французов, сюда уже двигались пехотный корпус и кавалерия. 16 сентября произошел встречный бой. Он длился 2 дня, атаковали, контратаковали, измочалили друг друга и принялись закрепляться на достигнутых рубежах.

Французы стали сколачивать новую группировку, еще раз обойти фланг. Немцы занимались тем же. Опять грянул встречный бой и завершился «вничью». Эти операции получили название «бег к морю». Французское и германское командование снимали войска с пассивных участков, перебрасывали на западный фланг, они сталкивались в жарких схватках и, обессиленные, переходили к обороне. А командование уже готовило новый «скачок». Как немцы, так и французы спешили, кидали в бой небольшие контингенты и победить не могли.

Из горького опыта боев всем державам пришлось делать выводы. Англичане теперь ломали головы над средствами противолодочной обороны. Французы учились окапываться. Переодевали свою армию в защитную форму, тускло-голубую. Наверстывали и отставание в тяжелой артиллерии. Причем делали это… за счет России. Министерство Сухомлинова для собственной военной программы разместило заказы на французских заводах, и союзники прибрали к рукам готовые орудия.

Переучивались и немцы. Увеличили интервалы в атакующих цепях, перенимали у русских движение перебежками, а у австрийцев — науку обороны. Вместо отдельных окопов стали рыть траншеи, выставлять ограждения из колючей проволоки, строить не одну, а несколько позиций. Марна, тяжелые бои в Пруссии, поражения австрийцев похоронили все германские расчеты на «веселую и освежающую войну». Потери оказались неожиданно огромными. Замаячила угроза затяжной войны, которая потребует от армии и народа еще больших жертв. Чтобы оправдать провал обещанных блестящих перспектив, требовались козлы отпущения. Им стал Мольтке. Его отправили в отставку, а начальником штаба кайзера назначили бывшего военного министра, энергичного Фалькенгайна.

Он разработал новый план войны. На Востоке отказаться от обороны, вместе с австрийцами нанести сокрушающий удар русским. А на Западе выиграть «бег к морю», занять порты на севере Франции, пресечь перевозки из Британии и разместить в этих портах базы субмарин и миноносцев, напустить их на англичан. Прорвать фронт предполагалось в двух местах, на приморском фланге и под Верденом — подвезти «Толстые Берты», крепость падет, и во фронте образуется дыра. Фалькенгайн выискивал дополнительные силы. Объявил внеочередной призыв новобранцев, подлежавших мобилизации лишь в следующем году. Отменил льготы и отсрочки ряду категорий резервистов. Набирались добровольцы, и не только в Германии. В армию вступали многие шведские офицеры, зараженные пангерманизмом, приезжали американские немцы. Социалист Пилсудский создавал польские легионы. Сформировали 6 новых корпусов.

Но после того, как развеялись радужные иллюзии, требовалось каким-то образом поднять «дух нации». Дать стране не только козлов отпущения, а «героев». Немцы одержали единственную «чистую» победу, над армией Самсонова. Через 3 недели после сражения в Пруссии о нем вдруг снова заговорили. Вспомнили, что неподалеку от места боев расположена деревня Танненберг, возле которой в 1410 г. «славяне», поляки, литовцы и русские разгромили крестоносцев (у нас эта битва называется Грюнвальдской, а у немцев — битвой при Танненберге). Победу 1914 г. окрестили так же: «битва при Танненберге». Вот, мол, расквитались за поражение предков! Германская пресса подняла шумиху, объявляя «Танненберг» величайшей победой в истории всех войн, «новыми Каннами». По городам вывешивали флаги, звонили колокола, устраивали праздничные шествия (с трехнедельным опозданием). Задирали и без того дутые цифры русских потерь — дескать, сперва плохо сосчитали. К пленным солдатам приплюсовали гражданских лиц, захваченных в начале войны в Германии, в оккупированных районах Польши.

При этом на полную катушку стал раскручиваться образ народного героя — Гинденбурга, спасшего страну от «диких славянских орд». Правда, престарелый флегматичный военачальник талантами не отличался, операцией руководил Людендорф. Язвительный Гоффман, показывая гостям свой штаб, даже ерничал: «Вот здесь фельдмаршал Гинденбург спал перед битвой при Танненберге. И после битвы при Танненберге. И, между нами говоря, во время битвы при Танненберге». Но в газетах этого, разумеется, не писали. Для сентиментального немецкого обывателя очень уж хорошо подходил в качестве кумира «дедушка Гинденбург» — мужественный и мудрый, ворчливый и грубоватый. Раздувался культ Гинденбурга. Ему ставили памятники и бюсты, присваивали почетные степени университетов, в его честь переименовывали улицы, городки. К нему пошли потоки писем, ехали делегации, а школьникам задавали сочинения на тему «Любимый добрый Гинденбург».

Корректировались и прочие пропагандистские установки. Изначально провозглашалось, что Германия вступила в войну благородно и бескорыстно, только для спасения Австрии. Но ведь не помогла ей. А жертвы получались слишком большими, стоило ли класть столько жизней за интересы союзницы? Внедрялось иное разъяснение — речь идет о самом существовании Германии, которую взяли «в окружение» Англия, Россия и Франция. Ну а для избранных, для деловых и политических кругов, были отброшены маски бескорыстия. Канцлер Бетман-Гольвег представил промышленникам, банкирам и депутатам рейхстага «Памятную записку о целях войны».

Предусматривалось уничтожить Францию как великую державу, Англию лишить флота, отобрать у нее Индию и Египет. Указывалось, что Россия должна была «изгнана из Европы» и «надломлена», чтобы никогда «славянская угроза не нависала над Европой». К Германии присоединялись Бельгия, Люксембург, переходили французские шахты, железные дороги, часть промышленности. От России отчленялись Прибалтика, Финляндия, Польша, Кавказ. В результате возникнет «Срединная Европа». К ней «будут присоединены постепенно» Нидерланды, Швейцария, Дания, Швеция, Норвегия, Финляндия, Италия, Румыния, Болгария, она включит в себя «Австрию как опосредованный протекторат». Запад и Восток должны будут подчиниться «Срединной Европе», а «Юго-Восточная Европа окажется лежащей у наших дверей культурной колонией».

Более детальные разработки правительство поручило фон Шверину и видному теоретику Науманну. Они считали главной задачей «расчленение России и отбрасывание ее к границам, существовавшим до Петра I, с последующим ее ослаблением». «Россия должна быть отброшена назад настолько далеко от германской границы, насколько это возможно, а ее доминирование над нерусскими вассальными народами должно быть сокрушено…». Ну а государства Западной, Центральной, Северной Европы предстояло объединить в «экономическую ассоциацию», где они формально сохранят самостоятельность, «но на практике будут находиться под германским руководством».

Германским олигархам проекты очень понравились. Тиссен и Ассоциация промышленников Рура на всякий случай уточняли, чтобы правительство ничего не упустило: «Россия должна лишиться балтийских провинций, части Польши, Донецкого угольного бассейна, Одессы, Крыма, Приазовья и Кавказа». Вот теперь все стало четко и понятно — ради чего идет война. Цели были солидными, уважительными, вполне оправдывали и жертвы, и затраты, и лишения народа.

В XIX в. на Западе возобладали масонские теории о грядущем торжестве разума. Внушалось, что просвещение, развитие науки и техники приведут человечество к изобилию всех благ. Не будет голодных, нищих, и исчезнут преступность, социальные конфликты. Народам не из-за чего будет воевать. Вместо труда ради хлеба насущного люди смогут предаваться искусствам, культуре, философии. Настанет эпоха всеобщего процветания…

Но «прогресс» разума достигался за счет разрушения религиозных устоев. И его последствия становились далекими от благих утопий. Скорее, обратными. Накопление богатств вело не к общему «золотому веку», а к всесилию финансовых группировок. Преступность не снижалась, а росла. Войны не прекращались. Искусство и философия вырождались в извращенные формы. Но это как раз и было торжеством человеческого разума. Если можешь хапнуть дополнительные богатства, зачем же стесняться?

Материальный расцвет сопровождался духовным упадком. Тем не менее «цивилизованный» человек видел себя неизмеримо выше «диких». Разве он не ценнее их — образованием, культурой или хотя бы принадлежностью к «цивилизованной» нации? А чтобы обосновать свое превосходство (и колониальную политику), множились мифы о «культурных» людях и свирепых «варварах». Кстати, русских тоже не причисляли к «цивилизованным». И действительно, Россия еще сохраняла духовные устои, стержень Православия. А это раздражало Запад, было для него «диким». Власти нашей страны пытались противодействовать губительным влияниям — это объявлялось нарушением «свободы» (разрушать Россию). И в потоках информационных войн нагромождались пропагандистские штампы о «русском рабстве», «отсталости». Исключение делалось для космополитизированной интеллигенции, которая тянулась к западной культуре и «свободам».

В Англии даже нравственность подменили наукой. Чтобы девочки вели себя пристойно, в состоятельных семьях их подвергали интимной операции, отсюда и холодная чопорность британских дам. А на разврат среди бедноты закрывали глаза, она же «некультурная». В Германии нравственность подменили идеологией. Внушали, что долг немцев — быть хорошими супругами и плодить кайзеру солдат. Во Франции поступили еще более рационально, просто снимали моральные барьеры. На сценах парижских театров уже прыгали полуголые (хотя еще не голые) актрисы. Свободно продавали соответствующие открытки, журналы. Как раз такая культура соблазняла и русских интеллигентов. Это тоже было торжеством разума. Зачем отказывать себе в удовольствиях, если они естественны? Или противоестественны, но на то и разум, изобретать что-то особенное.

Разум открывал дорогу и жестокости. Первые концлагеря учредил во время Англо-бурской войны британский фельдмаршал Китченер. В ответ на партизанскую борьбу приказал уничтожать скот, поля, селения, а жителей сгонять за колючую проволоку. Это объявлялось не наказанием, а «превентивной мерой», чтобы буры не помогали воюющим сородичам. В лагерях оказались женщины, дети, старики — все боеспособные мужчины сражались. Только по официальным британским данным от голода и болезней умерло 20 тыс. человек. Буры насчитывали куда больше. Китченера никто и не думал наказывать, чествовали как победителя.

А в «цивилизованной» германской армии жестокость внедрялась целенаправленно, подкреплялась теоретической базой. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне «теорию устрашения». Писал: «Нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия». Доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — и оно начнет давить на свое правительство, вынуждая капитулировать. В 1902 г. германский генштаб издал «Kriegsbrauch im Andkriege», официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы Kriegsraison — военной необходимости — и Kriegsmanier — законы и обычаи военных действий. Подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых.

Очень популярными в Германии были труды Ницше. Хотя по своей сути работы душевнобольного философа являлись антихристианскими. Евангельские заповеди выворачивались наоборот. «Война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему», «добей упавшего», «отвергни мольбу о пощаде»… Во время войны книгу Ницше «Так говорил Заратустра» нередко находили в сумках немецких офицеров и ранцах солдат.

А террор на оккупированных территориях внедрялся из чисто рациональных соображений. Действуя по плану Шлиффена, немцы не могли оставлять в тылу крупных сил. Значит, надо было сразу запугать население, чтобы оно и думать не смело о сопротивлении. Были заранее отпечатаны большими тиражами листовки, угрожающие смертью за порчу дорог, линий связи, за спрятанное оружие, укрывательство солдат противника. Объявлялось, что в случае «враждебных актов» деревни «будут сожжены», а если таковые произойдут «на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры». Листовки расклеивались передовыми частями во всех селах и городах.

В русской Польше немцы вошли в Калиш, наложили на него контрибуцию и взяли 6 заложников до ее уплаты — православного священника, 2 католических ксендзов, раввина и 2 купцов. Деньги внесли немедленно, но заложников все равно казнили, а ночью 7 августа по неизвестной причине германская артиллерия открыла огонь по жилым кварталам, выпустила 423 снаряда. Очевидец писал: «Картина Калиша после бомбардировки была ужасна, на улицах валялись сотни трупов… Немецкие солдаты арестовывали все мужское население и угоняли на прусскую территорию». Примерно то же — расстрелы заложников, грабежи, захват мужчин как военнопленных — происходило в Ченстохове и других местах, куда вступили немцы.

В Бельгии, как и в Польше, партизанского сопротивления не было. Наоборот, правительство предписало гражданам безоговорочно подчиняться оккупантам, чтобы не дать повода к репрессиям. Но немцы злились. Они надеялись промаршировать эту страну без выстрелов, а пришлось вести бои. Их задерживали мосты, тоннели и дамбы, взорванные отступающей бельгийской армией. Начали отыгрываться на мирном населении. Предлог придумали сами: объявили, будто сопротивление существует. В первый же день вторжения стали расстреливать католических священников, якобы организующих борьбу, хватали других жителей. 4 августа перебили заложников в Варсаже, сожгли деревню Баттис. Разрушили городок Визе — часть жителей расстреляли, 700 человек угнали на работу в Германию.

Командование об этом не только знало, но и требовало таких действий. Мольтке писал Конраду: «Разумеется, наше наступление носит зверский характер, но мы боремся за нашу жизнь, и тот, кто посмеет встать на нашем пути, должен подумать о последствиях». В приказах Ставки и командующих армиями предписывались «жестокие и непреклонные меры», «расстрел отдельных лиц и сжигание домов». Но и сами по себе эти приказы раздували истерию. В войсках шли слухи о «бельгийских снайперах». Караулам что-то чудилось, они палили среди ночи, а их выстрелы приписывали «снайперам», и масштабы репрессий нарастали. По приказу фон Клюка сперва части его армии брали в каждом населенном пункте 3 заложников, судью, бургомистра и священника. Потом он предписал брать по 1 человеку с каждой улицы. Потом по 10 с улицы. 19 августа в Аэршоте казнили 150 человек. После массовой расправы был сожжен город Вавр.

Командующий 2-й армии фон Бюлов вел себя аналогично. В Льеже было вывешено его объявление, что население Анденна «наказано с моего разрешения как командующего этими войсками путем полного сожжения города и расстрела 110 человек». Его части устроили бойню в Тамине, в Белгстуне казнили 211 человек, в Сейле — 50. В Тилине учинили грабеж и пьяную оргию, на второй день население согнали на площадь и открыли огонь, раненых добивали штыками — погибло 384 человека.

Приказ командующего 3-й армии фон Хаузена требовал карать за любое проявление непокорности «самым решительным образом и без малейших колебаний». Иногда его войска даже не трудились назначать заложников, а собирали жителей деревни или городка и, в зависимости от настроения, расстреливали каждого десятого, второго или всех. Хаузен считал преступлением саму «враждебность бельгийского народа». Граждан Динана он обвинил в том, что они «мешали восстановлению мостов» (их заставили чинить мосты, а они плохо работали). Согнали в центр города всех, кто не догадался сбежать. Хаузен приехал лично, позже пояснял: дескать, почувствовал, что от горожан «исходила неукротимая враждебность», и он решил их «наказать». Мужчинам велели отойти на одну сторону площади, а женщинам и детям на противоположную, встать на колени лицом друг к другу. Между ними вышло две шеренги солдат и открыли огонь, одна по мужчинам, другая по женщинам. Потом было опознано и погребено 612 тел, от стариков до трехнедельного младенца Феликса Феве.

Намюр был большим городом, после его взятия Гвардейский резервный и 11-й германские корпуса взяли по 10 человек с каждой улицы, прокатились массовые расстрелы. Но особую известность получило разрушение Лувэна. Этот старинный городок военного значения не имел, славился лишь памятниками архитектуры и уникальной библиотекой, хранившей тысячи средневековых рукописей, редчайших книг. Части 1-й армии Клюка вошли в него без боя, как обычно, взяли заложников. Потом якобы кем-то был ранен солдат, 25 августа заложников расстреляли. Но в этот же день бельгийская армия предприняла вылазку из Антверпена, некоторые немецкие подразделения обратились в бегство и удирали до Лувэна. Возникла паника, солдаты палили кто куда, попадали и друг в друга. Все это свалили на «снайперов», и на город обрушилась кара.

Такая же, как в Вавре, Визе, но Лувэн расположен рядом с Брюсселем, оттуда прибыли журналисты нейтральных стран. Повсюду чадили пожары. Пьяные солдаты, ошалевшие от вседозволенности, шли от дома к дому, выгоняли жителей, грабили и поджигали. Один стал взахлеб орать корреспонденту: «Мы разрушили три города! Три! А будет еще больше!» На глазах журналиста нью-йоркской «Трибюн» расстреливали женщин и священников. Мечущихся в ужасе людей походя, между делом, кололи штыками, проламывали головы прикладами.

Разразился международный скандал, президент США Вильсон озаботился судьбой знаменитой библиотеки. 28 августа Лувэн посетили американские, шведские и мексиканские дипломаты. Библиотека погибла, город полыхал, от пожаров накалились мостовые. Везде валялись трупы. Иностранцы отметили, что многие женщины и маленькие девочки лежали обнаженные или в порванной одежде, с явными следами насилий. Немцы принялись оправдываться. Полетела инструкция послу в Вашингтоне: разъяснять, что «Лувэн был наказан путем разрушения города» за преступления самих жителей. Кайзер направил послание Вильсону, будто его «сердце обливается кровью» по поводу страданий Бельгии «в результате преступных и варварских действий бельгийцев». Германский МИД выпустил коммюнике в том же духе, а по поводу надругательств уклончиво заявлял, что «женщины и девушки принимали участие в стрельбе и ослепляли наших раненых, выкалывая им глаза».

Ну а во Франции почти все крестьяне держали дробовики для охоты на зайцев, портящих виноградники. Однако было объявлено, что ружья им «присланы из Парижа», стрелять в спину кайзеровским солдатам. Стали хватать даже тех, кто добровольно сдавал оружие. Террором отметились все командующие армиями. Части 4-й армии герцога Вюртембергского учинили расправу в Бразейле. Войска Хаузена сожгли Рокруа. По приказу Клюка перебили заложников в Санлисе. По приказам командующего 5-й армии кронпринца Вильгельма — в Монмеди, Этене, Конфлане. В полосе 6-й и 7-й армий Руппрехта пачками казнили эльзасцев и лотарингцев, имевших неосторожность радостно встретить французов. Сожгли деревню Номени, 50 жителей расстреляли и перекололи штыками.

Право распоряжаться жизнями распространялось и на командиров батальонов, рот, эскадронов. Лейтенант фон Блом писал, как о чем-то обыденном: в любом населенном пункте, где останавливалось их подразделение, он «от каждого двора по приказу ротмистра фон Клейста брал по мужчине, а если мужчин не было — то женщин». Когда чудились какие-то враждебные действия, «заложников казнили». Кстати, упомянутый фон Клейст прославится уже в следующей войне. Дослужится до фельдмаршала, будет командовать группой армий и закончит жизнь в тюрьме как военный преступник. А в Гвардейском резервном корпусе, расстрелявшем множество жителей Намюра, служил адъютантом полка лейтенант Манштейн, еще один будущий фельдмаршал и военный преступник, известный злодеяниями на Украине и Юге России. Опыт таких акций они приобретали в Первую мировую…

Но при всем при том германская пропаганда подняла грандиозный хай о… «русских зверствах». Газеты взахлеб стращали читателей, как русские режут всех подряд, жгут, секут кнутами. Статьи порождали кошмарные слухи, а потом эти же слухи обратным эхом тоже попадали в газеты. Особо смаковали «животную похоть» — будто русские поголовно насилуют женщин, включая старух. На митингах добродетельные немки под общие аплодисменты давали клятвы удавиться или отравиться, но не даваться в лапы «чудовищам». «Диких казаков» объявили даже людоедами — дескать, любят лакомиться детским мясом. И верили! При наступлении 2-й армии в Омулефоффене некая дамочка с ребенком встретила на улице оренбургских казаков, упала перед ними в слезах и что-то лопотала. Те не могли понять, в чем дело, но подошел офицер и перевел: она умоляет не кушать ее киндера, а если казакам очень уж хочется человечинки, пусть лучше кушают ее саму, она согласна. Пораженные оренбургцы плюнули и пошли прочь.

Да, реальные факты несколько расходились с пропагандой. Приказы русских командующих были очень не похожи на распоряжения Клюка или Хаузена. Например, приказ Брусилова при переходе границы гласил: «Русская армия не ведет войны с мирными жителями, русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности ни принадлежал, не враг, а защитник… Я выражаю глубокую уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирными жителями и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращаться так же, как это было бы в родной России».

Брусилов в своих воспоминаниях не скрывает, что в Восточной Галиции были случаи грабительства, мародерства — в семье не без урода. Но командиры вели разъяснительную работу, а преступников предавали военно-полевому суду и расстреливали, ко времени вступления в Западную Галицию подобные безобразия удалось полностью искоренить. Никаких заложников русские войска не назначали. Были, правда, настоящие, а не выдуманные враги. Во Львове ярым русофобом был униатский митрополит Шептицкий. Его всего лишь взяли под домашний арест. Потом и совсем освободили под честное слово не вести антироссийской агитации. Он слово не сдержал, в проповедях открыто возбуждал паству против «москалей». И его отправили в ссылку. Но не в Сибирь, а в… Киев. Позже он выставлял себя мучеником, пострадавшим от «схизматов», а русофобскую деятельность продолжал еще долго, стал одним из идейных вдохновителей ОУН.

А немцы крупно оскандалились с пленным генералом Мартосом. Ему было предъявлено обвинение в бомбардировке из орудий мирного Найденбурга, «грабежах и насилиях над жителями, осуществлявшихся подчиненными ему войсками». Развернулась бешеная травля Мартоса в германской прессе, а Людендорф лично пообещал ему, что его будут судить и обязательно расстреляют. Нападки объяснялись не только злобой к генералу, доставившему немцам немало неприятностей. Дело было политическим. В практике международного права действовал принцип «to quoque» — «как и другой». Если одна сторона нарушала те или иные нормы или конвенции, ее противники могли делать то же самое, и преступлением это уже не считалось.

Для немцев было крайне важно устроить показательное судилище над Мартосом — тогда их собственные злодеяния вроде Калиша и Лувэна получали оправдание. Осудить его требовалось и для правительства, и для дипломатов, и для германской армии. Копали, подтасовывали, выискивали и… ничего не нашли. Выяснилось, что никакой бомбардировки вообще не было. А вдобавок еще пастор Найденбурга оказался слишком честным, опубликовал в «Берлинер Тагеблатт» статью «Пребывание русских в Найденбурге», подчеркивал высокую дисциплину солдат и подтверждал, что «никому из жителей не было причинено никаких обид и имущественного ущерба». В марте 1915 г. следствие над Мартосом было прекращено «по недоказанности обвинения».

После отступления русских из Пруссии германские журналисты ринулись искать и обесчещенных дамочек — это было так остро, пусть расскажут о своих переживаниях, проклянут врагов… Не нашли. Ни одной! На германской земле побывали две наши армии, и не удалось зафиксировать ни одного изнасилования. Сами немцы в данном плане не церемонились. При поражении Самсонова жертвами насильников стали некоторые медсестры, взятые в плен вместе с ранеными. В оккупированных районах Польши глумились над «славянками», хватали их на забаву. А на француженок многие немцы вообще смотрели как на публичных женщин, обязанных выполнять их желания. Отказавшая рисковала попасть в число заложников, читай — на смерть.

«Культурная» нация вытворяла и другие неприглядные вещи. В Лотарингии (в немецкой ее части, на своей территории) разрыли могилы предков французского президента Пуанкаре, и офицеры (!) испражнялись на их останки. В отместку за Марну по приказу фон Бюлова подвергли жестокой артиллерийской бомбардировке город Реймс (находившийся в германском тылу и оккупированный), разрушили знаменитый Реймский собор. А в отместку за очередное поражение от русских разгневанный кайзер распорядился уморить голодом всех пленных, захваченных в Пруссии. Правда, этот приказ все-таки не выполнили, спустили на тормозах.

Но содержание русских пленных было ужасным. На день полагалось 100 г эрзац-хлеба с примесью отрубей, желудей и прочей дряни и жиденькая баланда из картофельной шелухи и кормовой брюквы. Изредка давали тухлые селедочные головы. Бараки не отапливали, людей размещали вповалку на голой земле, выдавали соломенный матрац на троих. Санитарного и медицинского обслуживания не было, и первые умершие пленные отмечены уже в сентябре 1914 г. в Виттенбергском лагере (50 км от Берлина). За побег переводили в штрафные лагеря и тюрьмы, за неподчинение приказам лагерного начальства расстреливали.

А вдобавок к голоду, холоду, болезням направляли на тяжелые работы, в том числе запрещенные по нормам международного права, — на военные заводы, строительство укреплений во Франции. Некоторым удавалось перемахнуть через фронт, они и рассказали о положении пленных. Причем так обращались только с русскими. Англичане и французы жили в куда более сносных условиях, на работы их не гоняли, они могли получать письма и продовольственные посылки через Красный Крест. Русским посылки тоже отправлялись, но не доходили никогда. Их съедали сами немцы. А пленным внушали, будто Родина от них отказалась и при возвращении домой их ждет Сибирь…

Минует четверть века, грянет Вторая мировая, и все повторится, только в других масштабах — террор, бесчинства. Повторятся и мифы о «советских зверствах», «советских изнасилованиях», будут морить советских пленных и точно так же лгать им: «Родина вас предала». Для русофобии придумают новое объяснение: «коммунизм». Но в 1914 г. на земле еще не было ни нацизма, ни коммунизма, воюющими странами правили не Гитлер и Сталин, а Вильгельм и Николай II. Тем не менее закономерности уже прослеживались те же самые.

Великий князь Николай Николаевич пришел к выводу, что нужно разгромить Австро-Венгрию, пока немцы связаны во Франции. После поражения в Пруссии и германских перебросок на восток Ставка отказалась от идеи броска на Берлин, передала формирующуюся 9-ю армию Юго-Западному фронту. Ее командующим стал генерал от инфантерии Платон Алексеевич Лечицкий — один из двух командармов, не имевших академического образования (как и Брусилов). Он выдвигался только собственными способностями. На японской войне выделили трех лучших командиров полков — это были Юденич, Леш и Лечицкий. Да и в мирное время его части всегда были в числе лучших. Соединения 9-й армии сосредотачивались под Люблином, справа от 4-й армии Эверта.

На этот раз главный удар намечался из Польши, с северного фаса «Галицийской дуги» силами 9-й, 4-й и 5-й армий. С восточной стороны велись вспомогательные действия — 3-я армия поворачивала на северо-восток, на Раву-Русскую, и выходила в тыл австрийской группировке, противостоящей трем северным армиям. А 8-я должна была занять оборону возле Львова и прикрывать левый фланг фронта.

Но и австрийское командование составляло новые планы. Конрад сильно переоценивал степень поражения, которое удалось нанести 4-й и 5-й русским армиям. Его сбила с толку и германская шумиха, будто армия Самсонова уничтожена. Он был уверен, что русским придется снимать контингенты с Юго-Западного фронта, закрывать дыру в Пруссии. Получалось, что удара с севера можно не опасаться. А с востока войска Брусилова и Рузского прошли с боями 100–200 км, не успели пополниться личным составом и боеприпасами, вот их и шарахнуть! Под Люблином и Холмом против армий Лечицкого, Эверта и Плеве Конрад оставил 1-ю армию Данкля, германский корпус Войрша и группу эрцгерцога Иосифа Фердинанда из 2 корпусов. Они принялись строить прочную оборону. А 4-я вражеская армия перебрасывалась отсюда на Львовское направление. Присоединялась к 3-й, здесь же разворачивалась 2-я, прибывающая из Сербии, они раздавят армию Брусилова и отобьют Галицию.

Новое сражение начиналось, когда еще не завершилось предыдущее, и торжествующие русские части вступали во Львов. В прошлых атаках 10-й австрийский корпус глубоко вклинился между соединениями Эверта и Плеве. 2 сентября наши войска провели частную операцию, окружили этот корпус и разбили, взяли 5 тыс. пленных. А 4 сентября три армии северного участка перешли в общее наступление. Но австрийцы уже успели оборудовать укрепленные позиции с проволочным заграждением, многочисленная артиллерия и пулеметы встретили наших солдат лавиной огня, атаки захлебнулись.

Второй штурм готовили более тщательно. Заранее выверяли цели для артиллерии. Ограничили участок прорыва, стянув на него побольше орудий. 5 сентября 8 дивизий 9-й и 4-й армий атаковали на фронте 45 км. Тяжелых орудий почти не было, но русские артиллеристы превосходили врага меткостью, точно поражали огневые точки. Хотя и теперь за 2 дня боев удалось продвинуться лишь на 1–3 км, захватить первую линию окопов, а за ней оказалась вторая. Снова сузили участок наступления. 7 сентября после мощной артподготовки из 264 орудий 5 дивизий ринулись вперед на фронте 12 км. И опять застряли. Вместо прорыва получалось медленное продавливание позиций, войска несли большие потери — именно на это рассчитывали австрийцы.

Преодолевать такую оборону нашим армиям пришлось впервые. Мировая военная наука еще не знала методов прорыва. Требовалось учиться в ходе боев. Командование сосредотачивало на участках прорыва более крупные силы, 5 тыс. штыков на 1 км фронта (у противника 3 тыс.). Плотность артиллерии в начале наступления достигала 5–8 орудий на километр, теперь ее доводили до 17–22 на километр (у противника 7,5). Там, где наметился успех, было решено атаковать непрерывно, даже ночью — иначе, пока русские брали одну линию, австрийцы сзади нее уже строили следующие. Полкам переподчинили по 1–2 батареи дивизионных орудий, чтобы непосредственно помогали пехоте. 8 сентября штурм возобновился, и нововведения сыграли свою роль. Врага стали теснить. В 7-й дивизии пехотинцы вообще выкатили приданные пушки в атакующие цепи, они прямой наводкой расстреливали австрийские пулеметы, и была взята высота, казавшаяся неприступной.

Успех наступления должна была обеспечить 3-я армия Рузского, выйти в тыл обороняющемуся неприятелю. Она выступила на Раву-Русскую. Но у австрийцев как раз перемещалась под Львов 4-я армия Ауфенберга, и они столкнулись лоб в лоб. Завязались тяжелые бои. Рузский задумал хитрость. Пехота демонстративно атаковала в одном месте, а в другом, у Шевель, скрытно были собраны несколько кавалерийских дивизий и артиллерия — прорвать фронт и погромить австрийские тылы. Однако ливанул дождь, и командующий отложил атаку на день. А враг обнаружил скопление войск, оставил окопы и отошел на 6 км. Артиллерийский налет пришелся по пустому месту. Масса конницы бросилась вперед, и тогда-то на нее из засад хлестанул огонь орудий и пулеметов. Русских крепко побили и прогнали.

В этих боях совершил подвиг Петр Николаевич Нестеров. Это был настоящий энтузиаст авиации. Летал на аэростате, планере, потом пересел на самолет. Совершил ряд рекордных перелетов, придумывал фигуры высшего пилотажа и в 1913 г. выполнил знаменитую «мертвую петлю». Был за это наказан арестом на 30 суток, но одновременно произведен в штабс-капитаны. На фронте он командовал 11-м авиаотрядом 3-й армии, вел воздушную разведку, бомбил гранатами обозы противника. 8 сентября у города Жолква он встретил большой австрийский самолет, бомбивший нашу пехоту. «Моран» Нестерова не имел вооружения, и летчик впервые в истории авиации пошел на таран. Сбил противника, но и сам погиб. Посмертно был награжден орденом С в. Георгия IV степени. (В советские времена Жолкву переименовали в Нестеров. Самостийщики это похерили, назвали город «Жовква».)

Российское командование предполагало, что участок Брусилова будет спокойным, боевые порядки его армии растягивались, у нее забрали бригаду на усиление Рузского. Но австрийцы ушли от Львова недалеко, остановились в 30 км у Гродека, по линии притока Днестра Верещицы, разрушив за собой мосты. Численность их быстро увеличивалась — против 9,5 русских дивизий стягивалась 21. Конрад уже предвидел, как сокрушит весь левый фланг нашего фронта. Брусилов обнаружил опасность, тоже начал собирать силы. Приказал вернуться 2-й сводной казачьей дивизии, ушедшей в рейд на Стрый, а 24-му корпусу Цурикова идти из Галича к основной части армии.

В состав этого корпуса входили 48-я, 49-я пехотные дивизии и 4-я Железная стрелковая бригада. 48-й командовал Лавр Георгиевич Корнилов, сын сибирского казака. Рос в бедной семье, после церковно-приходской школы доучивался самостоятельно, зато потом успешно окончил кадетский корпус, юнкерское училище и Академию генштаба. Отличился в Туркестане. Прекрасно зная восточные языки, вел разведку на территории враждебных афганских племен. Прославился как путешественник и ученый-востоковед, совершил ряд экспедиций на Памир, в Персию, Китай, Индию. В японскую, будучи начальником штаба бригады, вывел ее из окружения и был удостоен Георгия IV степени.

А 4-й стрелковой бригадой командовал Антон Иванович Деникин. Отец его был крестьянином, сданным в рекруты, сумел выслужиться в офицеры и в отставку вышел майором. Мать — швея, полька по национальности. После реального училища Антон пошел вольноопределяющимся в полк, сдал экзамены на офицера, закончил Академию генштаба. На японской был начальником штаба в казачьих дивизиях, прекрасно себя проявил в рейдах и сражениях. В начале войны стал генерал-квартирмейстером 8-й армии, но в штабе служить не хотел и получил стрелковую бригаду. В русской армии они отличались от пехотных бригад. Их комплектовали из отборных солдат, в них было не 2, а 3 полка, больше пулеметов. А 4-я прославилась в боях на Шипке. Рота поручика Боуфала примчалась вторыми седоками на крупах казачьей сотни, спасла положение, когда турки уже прорвались на русские позиции. За стойкость на Шипке бригада получила название Железной. А прежним начальником, у которого ее принял Деникин, был генерал Боуфал — тот самый.

Левый фланг 8-й армии прикрывала 12-я кавалерийская дивизия Каледина. Она подступила к сильно укрепленному городу Миколаеву. У спешившей к фронту бригады Деникина Каледин попросил помочь пехотой, и тот выделил полк. После артиллерийского обстрела австрийцы запаниковали. Побежали прочь, сдавались. Крепость взяли почти без потерь, и очень вовремя. Теперь ее могли использовать русские, опереть на нее свой левый фланг.

А на других участках враг уже начал атаки. Брусилов прикинул, что в пассивной обороне ему не удержаться. При подавляющем превосходстве противника он сможет выбирать направления ударов — прорвется не в одном, так в другом месте. Командующий 8-й армией решил атаковать самому. Если не победить, то хотя бы спутать планы неприятеля. Доложил Алексееву, и тот убедил Иванова согласиться. Австрийцы наседали на правофланговый 12-й корпус, но Брусилов был убежден, что русских пытаются обмануть, а главный удар будет на другом участке. Он дал дивизион тяжелой артиллерии одному из центральных корпусов, 8-му Радко-Дмитриева, и 10 сентября бросил его в бой.

Но и австрийцы назначили общее наступление на 10 сентября. Обе стороны схлестнулись во встречном сражении. Брусилов действительно смешал карты Конраду. Он готовился обрушить все силы на левый фланг 8-й армии, на корпус Цурикова, а контрудар оттянул часть его войск к центру. Но и без того сказывалось двойное превосходство врагов. Они лезли напролом по всему фронту, русские еле-еле отражали их, контрудар сразу захлох. Брусилов колебался, не отвести ли армию назад, ко Львову. Но неприятели могли насесть на плечи, не дать остановиться, это кончилось бы бедой. Командующий приказал держаться, чего бы это ни стоило. Собирал подкрепления где только можно. Торопил 2-ю казачью дивизию, требовал вернуть свои бригады из Днестровского отряда и армии Рузского, экстренно отправить к нему пополнения.

На следующий день напор на 12-й корпус стал слабеть. Центральные, 7-й и 8-й, закрепились и стойко отбивали атаки. Но на левом фланге положение стало критическим, на 24-й корпус навалились два вражеских. Левым крылом он зацепился за укрепления Миколаева, тут натиск сдерживали. Зато австрийцы прорвались справа, в стык между корпусами Цурикова и Радко-Дмитриева, обтекали 48-ю дивизию, простреливали с нескольких сторон. Она редела. Когда очередная лавина австрийцев ринулась на русские позиции, Корнилов лично повел в штыки последний резервный батальон и отшвырнул врага. Но противник снова обошел повыбитую дивизию и ворвался в ее расположение, захватил 26 орудий.

Перемешавшиеся части 48-й откатились за позиции 4-й Железной бригады. Корнилов кое-как собирал солдат по ротам. А у Деникина оказался открытым левый фланг, он тоже выдвигал сюда последние резервы, отбивал атаки с двух сторон. Одновременно австрийцы обошли Миколаев с юга. 24-й корпус очутился в полуокружении, массы неприятельской пехоты вливались в русские тылы. А у Брусилова свободных сил почти не было, только дивизия Каледина. Командующий отдал ей весьма выразительный приказ: «12-й кавалерийской дивизии — умереть. Но умирать не сразу, а до вечера».

Что ж, Каледин понял. Погибнуть, но задержать врага. Но попробуй задержи! Он оставил при себе 7 эскадронов Ахтырского гусарского и Белгородского уланского полков, остальную конницу спешил и послал в контратаку. Не тут-то было. Жиденькие цепи кавалеристов остановили и попятили, вот-вот готовы были смять. Тогда Каледин решился на отчаянный шаг — среди бела дня, невзирая на огонь пулеметов и артиллерии, бросил свои последние эскадроны в конном строю. Прямо в лоб наступающим австрийцам. И помогло. Солдаты противника не выдержали вида несущихся на них всадников, повернулись и побежали…

Как раз подоспела и 2-я казачья дивизия Павлова, Брусилов прикрыл ею разрыв между 24-м и 8-м корпусами. А к вечеру авиаразведка доложила: большие колонны австрийцев двинулись вдоль фронта. По этим перемещениям стало ясно — не добившись успеха на левом фланге, неприятель хочет проломить центр. Брусилов принял дерзкое решение. Срочно перебрасывал силы с других участков, сосредоточил в центре больше половины своих войск, большую часть артиллерии. Приказал этой группировке с утра 12 сентября перейти в наступление. Риск оправдал себя. Арподготовка и атака ошеломили австрийцев, они стали зарываться в окопы, отбиваться. Их массированный удар сорвался. А на левом фланге 8-й армии после вчерашних тяжелых драк они вообще не ожидали какой-либо русской активности. Но там вдруг «ожила» бригада Деникина, ринулась вперед, овладела вражескими позициями. И самое главное, отчаянными контрударами был выигран еще один день. Последний день. В это время неприятелю уже приходилось туго на северном участке.

9-я армия Лечицкого и 4-я Эверта продолжали атаки, за двое суток непрерывных боев вклинились в оборону на 7–9 км. Командующий 1-й австрийской армии Данкль стягивал к опасному месту все больше своих соединений. Командующий 4-й Ауфенберг увлекся схваткой с 3-й армией Рузского, теснил ее. Но этим воспользовался генерал Плеве. Главная задача досталась не ему, и он не лез, выжидал. Неприятель привык, что русские угрожают не здесь. Хотя Плеве дождался удобного момента, и его 5-я армия внезапным броском прорвала фронт. А после этого он осуществил блестящий маневр, пустил два своих корпуса по расходящимся направлениям. Один на север, в тыл группировки, противостоящей Лечицкому и Эверту, другой на юг — в тыл австрийцам, дерущимся с армией Рузского.

И тут-то стал ломаться весь вражеский фронт. Обе группировки испугались окружения, начали отходить. Русские устремились в преследование. 9-я и 4-я армии за сутки продвинулись уже не на километр-другой, а на 30 км. Части 3-й армии погнались за только что атаковавшими их корпусами Ауфенберга. Запахло обходом и для ударной группировки, налегавшей на войска Брусилова. Вечером 12 сентября перед его армией австрийцы открыли бешеный огонь, шумели, выскакивали в атаки, хотя вперед не шли, быстро прятались обратно в окопы. Брусилов уже получил сведения о победе северных соседей и догадался — враг хочет замаскировать совсем другие действия. Предупредил подчиненных: ночью австрийцы начнут отход. Приказал следить и сразу выступить за ними.

Действительно, под покровом темноты колонны противника потянулись на запад, разрушая за собой переправы через Верещицу. Но войска 8-й были настолько измучены, что не смогли этому помешать. Командующий требовал не давать отступающим передышки, выслать хотя бы конницу. В штабе фронта тоже понимали важность погони, передали Брусилову из 3-й армии свежую 10-ю кавалерийскую дивизию, она кинулась за австрийцами, захватила много орудий и пленных.

Одновременно с битвой за Галицию возобновилось сражение в Восточной Пруссии. К Гинденбургу прибыли 2,5 корпуса с запада, и он развернул все силы против 1-й русской армии. Жилинский нацелил ее на осаду Кенигсберга, и войска Ренненкампфа стянулись к этому городу. Южный фланг прикрывали лишь 2-й пехотный корпус и конница. А у Гондербурга теперь было двойное превосходство, он как раз и наметил прорвать слабый фланг, обойти всю армию, отрезать ей дороги в Россию, прижать к Балтийскому морю и уничтожить. Ренненкампф учитывал такую опасность, приказал кавалерии вести неослабное наблюдение за противником. Но немцы вели перегруппировку в 2–3 переходах от линии фронта, на исходные рубежи выдвигались скрытно, выставили перед собой сильные заслоны, и кавалерийская разведка не смогла обнаружить их.

9 сентября германская армия всей массой хлынула на 2-й русский корпус, ему пришлось отходить. Но в этот же день, 9 сентября, с юга перешла в наступление 2-я русская армия Шейдемана! По вражеским реляциям она всего неделю назад была уничтожена. На самом же деле быстро оправилась от поражения, пополнилась двумя свежими корпусами и опять вторглась на территорию Пруссии. Для немецкого командования это стало совершенно неожиданным. Вместо общего удара пришлось поворачивать часть сил назад.

Но и отступающие части 1-й армии жестоко отбивались. Завязались упорные бои за город Гольдап, где находился узел дорог. Германский корпус Франсуа сумел овладеть городом. Однако Ренненкампф уже направил на усиление южного фланга 20-й корпус генерала Булгакова. Ускоренными маршами он преодолел 100 км, 11 сентября подоспел к Гольдапу, с ходу контратаковал и выгнал немцев. А пока 2-й и 20-й корпуса сдерживали врага, Ренненкампф благополучно вывел войска из наметившегося мешка.

Поняв, что 1-ю армию упустили, Гинденбург и Людендорф изменили направление удара, 14 сентября обрушили атаки на армию Шейдемана. Но русские отразили их. Немцы понесла серьезные потери, не добившись ничего. А тем временем рухнул фронт Австро-Венгрии. Войска нашего Юго-Западного фронта выходили на подступы к Силезии. Тут уж всполошилась кайзеровская Ставка, потребовала от Гинденбурга спасать положение. 15 сентября опять последовали атаки против армий Ренненкампфа и Шейдемана, но уже чисто демонстративные. Немецкое командование старалось ввести русских в заблуждение, а само отводило дивизии в тыл для переброски на помощь австрийцам.

Главнокомандующим Северо-Западного фронта вместо Жилинского был назначен Рузский. Правда, победы в Галиции обеспечили Брусилов и Плеве, зато Рузский был в чести у великого князя Николая Николаевича. Его очень любила и либеральная «общественность», газеты дружно объявили его «героем Львова», соревновались в восхвалениях. На новом посту он повел себя чрезвычайно осторожно. Стоило ли рисковать славой? Основная цель наступления в Пруссии была уже достигнута, план Шлиффена сорвали. Рузский приказал 1-й армии закрепиться на рубеже Немана, 2-й на рубеже Нарева. А между ними, в районе Августова, стала формироваться новая, 10-я армия генерала Сиверса. В нее вошли 5 корпусов, которые еще подтягивались из отдаленных частей России — из Туркестана, Сибири, с Кавказа.

Между тем отступление австрийцев становилось все более беспорядочным. Бежали уже без боев, бросали орудия, обозы, сдавались в плен. Хотя окружить и уничтожить их не удавалось. В Галиции и Польше было мало дорог, их не хватало, чтобы обогнать и обойти противника. Наши растянувшиеся по дорогам колонны шли за растянувшимися неприятельскими колоннами. Конрад наметил стабилизировать фронт по Карпатам, рекам Сан и Висла. Но и на Сане австрийцы не удержались.

15 сентября на берег вышла Петровская бригада Гвардейского корпуса из Преображенского и Семеновского полков. Мост через реку прикрывали сильные укрепления. А за мостом увидели железнодорожную станцию, забитую эшелонами. Гвардейцы атаковали вдоль реки, под основание предмостного плацдарма. Австрийцы могли держаться долго, но запаниковали, как бы их не отрезали от переправы, и кинулись за мост. Удирая, подожгли его. 2-й батальон семеновцев ринулся в огонь, по горящему мосту проскочил реку и захватил станцию. Одним из офицеров, возглавивших эту атаку, был подпоручик Михаил Тухачевский, будущий «красный маршал». А в Преображенском полку в том же бою отличился штабс-капитан Александр Кутепов — будущий лидер Белого движения.

5-я кавалерийская дивизия Скоропадского, будущего гетмана Украины, вышла к Сандомиру, захватила переправы через Вислу. Вокруг города австрийцы понарыли траншей, остановили нашу пехоту сильным огнем. Скоропадский помог ей, послал в атаку спешенный 5-й Каргопольский драгунский полк. Он ворвался в окопы, захватил 6 орудий. Неприятель сразу пал духом, бросил оборону, и Сандомир был взят.

В крепости Перемышль австрийцы оставили большой гарнизон, ее обошли и блокировали. А казачью дивизию Павлова Брусилов послал в Карпаты, перехватить горные перевалы. Отряды донских казаков проникали и на Венгерскую равнину, наводя панику. Но русские войска были на пределе возможностей, крайне устали, нарушился подвоз боеприпасов, снабжения: в России и Австрии была разная ширина железнодорожной колеи, от границы грузы приходилось везти на лошадях, обозы застревали в пробках. 21 сентября штаб фронта распорядился прекратить преследование.

Государь высоко оценил одержанные победы. Генералы Иванов и Рузский были награждены орденами С в. Георгия II степени, Алексеев и Брусилов — III степени. Удостоились орденов и медалей десятки тысяч офицеров и солдат. В ходе Галицийской битвы наши войска продвинулись на 200–300 км на территорию Австро-Венгрии. Успехи обошлись недешево, наши войска потеряли 230 тыс. человек (впрочем, 90 % ранеными), 94 орудия. Но Австро-Венгрия была разгромлена, ее потери достигли 400 тыс. солдат и офицеров (из них 100 тыс. пленными), 400 орудий. Оправиться самостоятельно она уже не могла. Отныне Германия должна была поддерживать ее.

В 8-ю немецкую армию прибывали подкрепления из Франции, Германии, она разрасталась, и из нее выделили новую, 9-ю. Ее развертывали в Польше, у Кракова и Ченстохова, смыкаясь с австрийцами. Командующим 9-й стал Гинденбург, произведенный в фельдмаршалы, но он возглавил и все германские силы на Востоке — в его подчинении осталась 8-я армия, переданная под начало генерала Шуберта. Между русскими Северо-Западным и Юго-Западным фронтами существовал значительный промежуток, прикрытый только конницей. Сюда наметили нанести мощный удар кулаком из 9-й германской и 1-й австрийской армий (310 тыс. штыков и сабель, 1600 орудий). Они должны были прорваться на Ивангород (Демблин) и выйти в тылы Юго-Западному фронту. А с линии Карпат и реки Дунаец должны были нажать 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии. Русских зажимали в клещи, устраивали «Канны» — и Австрия спасена.

Российское командование действительно замышляло новое наступление на Австро-Венгрию. Но разведка обнаружила сосредоточение противника в Польше. «Герой Львова» Рузский оказался явно не на высоте. Он занервничал, предлагал без боя оставить Польшу, отвести войска к Брест-Литовску. Хотя тем самым открывался фланг Юго-Западного фронта, ему тоже пришлось бы отступать, бросив Галицию. Однако великий князь Николай Николаевич предложения Рузского отверг. Было решено встретить врага ударами наших войск, разгромить и самим перейти в наступление на Германию. Таким образом главное направление менялось, с австрийского на германское, но и обстановка изменилась. Выбранный вариант позволял и противника отбросить, и территорию удержать, а заодно и помочь союзникам, на Западе продолжались тяжелые бои.

Правда, для встречного наступления требовалось провести грандиознейшую перегруппировку войск, причем быстро. Армии Северо-Западного фронта сдвигались. Место 1-й на Немане занимала 10-я, 1-я перемещалась на место 2-й на Нарев, а 2-я перебрасывалась к Варшаве. А Юго-Западному фронту было приказано переместить на направление вражеского удара 3 армии. 5-я должна была с фронта идти к Люблину, а оттуда по железной дороге перевозилась к Варшаве, чтобы примкнуть ко 2-й с юга. Еще южнее разворачивалась 4-я, она пешим маршем направлялась к Ивангороду, за ней выдвигалась 9-я.

Общее руководство возлагалось на командование Юго-Западного фронта, ему на время операции передали и 2-ю армию. Там, где ожидали неприятельский прорыв, предполагалось собрать 470 тыс. штыков, 50 тыс. сабель и 2400 орудий. Три наши армии встречали немцев и австрийцев в лоб, а 2-я с севера наносила фланговый удар. Остальные армии Юго-Западного фронта, 3-я и 8-я, должны были перейти к обороне, удержать Галицию. А Северо-Западный фронт, в котором оставались 10-я и 1-я армии, начинал вспомогательное наступление в Пруссии, оттягивая на себя германские резервы.

Но для этих перегруппировок требовалось время. Дорог в Польше было мало, шли дожди, началась осенняя распутица. Судьба сражения зависела от скорости и выносливости сотен тысяч солдат. По непролазной грязи они шагали к новым местам дислокации, понукали выбивающихся из сил коней, помогали вытаскивать из колдобин застрявшие пушки… Выступили они только 24–26 сентября, а 28-го Гинденбург дал команду начинать. Основной удар нацеливался правым крылом 9-й германской армии на Ивангород и левым крылом 1-й австрийской на Сандомир. Никаким нашим превосходством на данном участке еще и не пахло, 250 км прикрывали конный корпус генерала Новикова (5 кавалерийских дивизий), гвардейская кавалерийская бригада, 80-я пехотная дивизия и 2 стрелковые бригады.

Однако Новиков великолепно маневрировал. Выстраивал оборону, начинал контратаки. Противник останавливался, подтягивал артиллерию, разворачивался к бою. А русская конница снималась и отходила на новый рубеж, где повторялось то же самое. Многократно превосходящего противника задержали на четверо суток! Возле Опатова, защищая мосты через Вислу, занимали позиции 80-я пехотная дивизия генерала Дельсаля и стрелковые бригады. Вместе с ними сели в окопы спешенные кавалеристы. 3 октября на них навалились 3 корпуса, засыпали их снарядами, поднимались в атаку за атакой. Но наши солдаты держались трое суток! Лишь после того, как перебили защитников на флангах и неприятель стал обходить русские части, отрезая от Вислы, они отступили за реку и взорвали за собой мосты. 6 октября немцы и австрийцы вышли к Висле и устью Сана. Чуть-чуть опоздали… Сюда уже подоспели воины 9-й и 4-й армий, заняли оборону. Три дня враги силились форсировать реку — и не смогли.

Одновременно с наступлением в Польше кайзер приказал флоту активизировать операции на Балтике. 11 октября субмарина U-26 в устье Финского залива потопила русский крейсер «Паллада», погибло 579 моряков. Командующий Балтфлотом Эссен принялся усиливать противолодочную защиту. У входов на базы выставляли мины, специальные сети. На дозорную службу стали высылать не крейсера, а эсминцы. А наш флот ответил немцам минной войной. Под руководством Эссена и Колчака ставили мины на коммуникациях, а иногда прямо под носом противника, возле его баз. На них подорвалось несколько кораблей, в том числе крейсер «Фридрих-Карл». Германские морские силы были заперты в собственных портах, вынуждены были вести разведку, раз за разом тралить проходы. Огорченный кайзер писал: «Война на Балтийском море очень богата потерями без соответствующих успехов».

Начались бои и в Пруссии. Чтобы сковать 8-ю немецкую армию, не давать перебрасывать войска в Польшу, 27 сентября 10-я армия Сиверса форсировала Неман. Переправу тщательно подготовили, тренировались на тыловых речках. Левый берег накрыли шквалами снарядов. Пулеметы были установлены на плотах, на плаву подавляли германские огневые точки. Плацдармы захватили с ходу. Немцы пытались сбросить русских в реку, устроили общую контратаку. Но шли опять плотными цепями, второй эшелон — вообще взводными колоннами. Цепи перечеркнули пулеметными очередями, по колоннам упражнялись в меткости артиллеристы. А потом русские ринулись в рукопашную, смяли повыбитых немцев и погнались за ними.

Но навстречу уже спешили главные силы 8-й германской армии. Столкнулись с ними у Красного Багна. Противник атаковал каждый день. То на одном, то на другом участке дело доходило до штыков. Врага отбрасывали, сами шли вперед — и напарывались на жестокий огонь. Чтобы уменьшить потери от германской артиллерии, командование стало на ночь отводить полки в тыл, оставлять на позициях лишь прикрытие. Но утром надо было возвращаться в окопы, отбивать атаки, а немцы быстро раскусили уловку, начали бить по тыловым рубежам. По утрам преодолевали дорогу на позиции под суровым обстрелом. Тылы отстали за Неманом, солдаты голодали. Добровольцы по ночам ползли на нейтральную полосу, обшаривали трупы немцев, они носили в ранцах «железный паек»: 2 банки консервов, плитка шоколада, галеты и фляжечка шнапса (употреблять паек разрешалось лишь по особой команде). Хотя тела добытчиков нередко оставались лежать рядом с неприятельскими. Сражение у Красного Багна продолжалось 9 дней, однако потеснить 10-ю армию противник так и не смог.

А на южной оконечности русского фронта, в Галиции, оставшимся двум армиям пришлось растянуть боевые порядки. Ко всему прочему в тылу у них находилась крепость Перемышль. Ее осадила 3-я армия. После повышения Рузского ее возглавил Радко-Дмитриев. Он был болгарским генералом, прославился на балканских войнах, но возмутился, что правительство Болгарии сближается с немцами, и перешел на службу России. Брусилов советовал ему брать Перемышль сразу, пока защитники деморализованы отступлением австрийских войск. Но Радко-Дмитриев на новом посту чувствовал себя неуверенно, промедлил, и гарнизон изготовился к обороне, а он насчитывал 150 тыс. штыков.

Для осады крепостей наше командование использовало второочередные и ополченские части. Они прибывали под Перемышль, и из них Ставка решила создать новую 11-ю армию. Командующим назначили генерала Селиванова, «ополченского» старичка, призванного из запаса. А пока армия сформируется, руководить осадой поручили командиру 9-го корпуса Дмитрию Григорьевичу Щербачеву. Он 30 лет прослужил в гвардии, командовал Павловским полком. 9 января 1905 г., когда из колонн манифестантов начали стрелять в солдат и натравили на них толпу, без колебаний приказал открыть огонь. Столь же решительно подавлял восстание в Москве. В Мировую прекрасно проявил себя под Львовом и Рава-Русской.

Внимание штаба фронта было теперь занято сражением на Висле, поэтому группировку из 3-й, 11-й и 8-й армий подчинили Брусилову. Разведка сообщала, что враг готовился наступать, и Щербачев предложил штурмовать Перемышль. Указывал, что при этом будут немалые потери, зато вся 11-я армия освободится для активных действий. Брусилов согласился с ним. Но обстановка резко изменилась. 4 октября 2-я Сводная казачья дивизия, действовавшая на карпатских перевалах, была вдруг атакована и отброшена. В это же время запросил помощи Радко-Дмитриев, доносил, что крупные силы противника выступили на него от реки Дунаец. Это перешли в наступление 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии.

Брусилов послал Радко-Дмитриеву свой 7-й корпус, а 12-й направил Щербачеву — все-таки попытаться взять Перемышль. 5 октября начался штурм. Артиллерии, особенно тяжелой, чтобы раздолбить укрепления, было мало. Ее нехватку старались компенсировать точностью стрельбы, батареи прицельно били по крепостным орудиям и пулеметным точкам. За 3 дня боев наши части сумели взять 2 форта. Но с запада австрийцы быстро продвигались. Они оттеснили 3-ю русскую армию к Сану, а южнее Перемышля, до Днестра, отбивались всего два корпуса — 8-й и 24-й. Да еще за Днестром, на его правом берегу, прикрывали фланг армии недавно присланные соединения: три кавказские казачьи дивизии и 71-я пехотная — их объединили в 30-й корпус. Брусилов оценил, что для взятия Перемышля понадобится еще 5–6 дней, а их уже не было. Приказал прекратить штурм.

12-й корпус он вернул в состав 8-й армии, а слабой армии Селиванова приказал занять позиции между 8-й и 3-й. Между тем Радко-Дмитриев уже хотел отступить за Сан. Из-за осенних дождей начался разлив реки, она была за спиной его войск. Командующий 3-й армией боялся, что вода разрушит переправы, и он не сумеет отойти. Брусилов возражал. Армия и впрямь прикрылась бы от противника рекой, но и сама лишалась возможности контратаковать. Австрийцы могли оставить против нее заслоны и перебросить дополнительные силы на участок 8-й армии. Но Радко-Дмитриев, получив отказ Брусилова, обратился напрямую к Иванову, и тот разрешил уйти за реку.

Наступающие австрийцы жестоко карали собственное население. Поляков и русинов, которые приветствовали русских, арестовывали и вешали. «За сотрудничество с врагом» казнили православных священников — ведь наши солдаты и офицеры ходили в их храмы, заказывали требы. А немцы и евреи, когда в село или город вступали австрийские части, заваливали их доносами, списками, кто вел себя «нелояльно». Нередко попросту сводили личные счеты, отправляя на виселицы конкурирующего лавочника, обругавшую их женщину, заимодавца.

Опасения Брусилова оправдались, противник стал снимать контингенты с участка 3-й армии и сдвигать южнее. Вдвое превосходящие силы отбросили корпуса 8-й армии, навалились на позиции 11-й. Ей пришлось жарко. Полки были недавно сформированными, из запасников, а с фланга их обстреливала тяжелая артиллерия из Перемышля. На одну из второочередных дивизий целый корпус австрийцев нахлынул среди ночи. Она бросила окопы и побежала, фронт был прорван. Но неприятели в темноте сбились с ориентиров, заблудились в лесу. Брусилов успел погнать туда резерв, 9-ю и 10-ю кавалерийские дивизии. А бойцы запаниковавшей дивизии устыдились. Встретили скачущую к прорыву конницу, разговорились, и выяснилось — в дивизии было мало офицеров, да и те неопытные. Солдаты без руководства растерялись. Кавалеристы выделили им своих офицеров, а австрийцы все еще тыкались туда-сюда по лесу. Русская конница и воспрянувшая пехота дружно ударили на них, помог своей атакой соседний 12-й корпус Леша, и позиции вернули. Оправившись, враг снова и снова рвался вперед, но его уже удерживали прочно, каждый раз осаживали.

Опасность обозначилась и на крайнем левом фланге. Мощная группировка противника спускалась с карпатских перевалов, обтекала и пыталась окружить 24-й корпус Цурикова. По приказу Брусилова он совершил дерзкий маневр. Оставил с фронта заслон, собрал в кулак все силы, перекинул их южнее и сам перешел а атаку — в обход обходящих. Австрийцы переполошились и попятились, перешли к обороне. Но другая их группировка скрытно выходила еще южнее, в обход всего русского фронта. Она перевалила Карпаты у Сколе и Болехова и неожиданно устремилась на Стрый — с юга открывалась прямая дорога на Миколаев и Львов, в тылы 8-й армии. Здесь, за Днестром, располагались части 30-го корпуса. Но он вообще находился еще на стадии формирования. У Стрыя стояли несколько батальонов 71-й пехотной дивизии, только что прибывших на фронт и необстрелянных. Враг смял их, они отступали на Миколаев, казачьи дивизии откатывались в другую сторону, на Дрогобыч.

Ближайшие к месту прорыва 24-й и 8-й корпуса сами вели жестокие бои и помочь не могли. Резервов не было. Главнокомандующий фронтом Иванов уже счел, что Львов обречен, распорядился начать его эвакуацию. Но севернее Перемышля нашелся спокойный участок, Брусилов снял отсюда 58-ю пехотную дивизию 11-й армии. От места прорыва она находилась слишком далеко — более 100 км. Но, как писал командущий, «8-й железнодорожный батальон сделал невозможное». В России железнодорожных войск было немного, всего 40 тыс. человек. Однако немцы во Франции очень долго не могли пользоваться железными дорогами, которые порушили отступающие. А в Галиции русским достался такой же хаос, вдобавок отличалась ширина колеи, и все-таки военные железнодорожники сумели всего за месяц наладить перевозки.

А в критической ситуации они перекрыли все нормы загрузки, сверх предела цепляли в составы вагоны, быстро отправили всю пехоту. Артиллерию погнали по шоссе аллюром. Умело действовал и начальник 58-й генерал Альфтаг. Прибыв к Миколаеву, он не ждал, пока соберется вся дивизия. С передовыми подразделениями сразу же вышел севернее Стрыя и атаковал австрийцев во фланг. Они остановились, стали осматриваться, и время было выиграно. Альфтаг сорганизовал отступавшие части, подтягивались его полки, и в двухдневных боях врага отогнали обратно к Карпатам.

Тем временем продолжалось и главное сражение, на Висле. Но изначальный германский замысел потерял смысл. Те армии, которые Гинденбург хотел обойти, находились уже перед ним. Чтобы выйти им в тыл, теперь нужно было прорывать фронт в Галиции, где они располагались раньше. Именно поэтому австрийцы так нажимали на Брусилова. А в Польше Гинденбург поставил более скромную задачу — хотя бы одержать «громкую» победу, захватить Варшаву. Отменил наступление на Ивангород. Из 3 корпусов 9-й германской армии создавалась ударная группа Макензена. 9 октября она вдруг повернула на северо-восток, через Радом и Белобржеж устремилась к Варшаве.

Немцы рассчитывали, что у польской столицы нет крупных русских сил. Они грубо ошиблись. Как раз от Варшавы русское командование планировало нанести фланговый удар по германским войскам, вышедшим к Висле. Тут были собраны 3 корпуса 2-й армии, начали прибывать передовые эшелоны 5-й армии. Тем не менее маневр Макензена оказался неожиданным. Его войска форсировали Вислу у Гуры Кальварии, Козенице, Новой Александрии. Но бригада 3-го Кавказского корпуса удержала у Козенице плацдарм за Вислой. Немцы яростно атаковали его, силились сбросить бригаду в реку, но она отчаянно отбивалась. За несколько дней группа Макензена понесла огромные потери, натиск стал слабеть. А силы русских, напротив, росли. На фронт все еще подходили полки, отправленные из Галиции. Грандиозная перегруппировка, начатая три недели назад, завершалась.

Великий князь Николай Николаевич провел в Холме совещание с командованием фронтов и наметил общее наступление. Основной удар возлагался на Северо-Западный фронт, ему вернули 2-ю армию. Хотя немцы все еще атаковали. Козеницкий плацдарм стал для них «занозой», Макензен стягивал к нему новые и новые силы. Но на плацдарм переправлялись и наши свежие части, перемалывали наседающих неприятелей. А 18 октября русские армии обрушились на врага. Контингенты Макензена оказались сосредоточены возле Козенице и на своих плацдармах южнее Варшавы, а 2-я армии Шейдемана прорвала его северный фланг, стала углубляться на запад. Над противником нависла угроза окружения.

Гинденбург и Людендорф придумали хитрость. Передали второстепенные участки австрийцам, снимали с них германские соединения, и севернее, в районе Лодзи, начали собирать еще одну группировку из 3 корпусов. А Макензену приказали отступить на 3 перехода — пусть русские кинутся за ними, тут-то и попадут под фланговый удар. Эта идея обернулась полным провалом. Части Макензена отступили, но и на новом рубеже зацепиться не сумели. Наши преследующие войска с ходу сшибли их и погнали дальше. А корпуса, предназначенные для контрудара, так и не успели собраться в кулак. На северном русском фланге продвигались на Лович и Лодзь 23-й корпус и кавалерийские соединения. Они встретили немцев на марше, разбили их корпуса по очереди и тоже погнали.

21–23 октября перешли в наступление 4-я и 9-я русские армии. Против них стояли австрийцы, и Конрад тоже хитрил. Оставил по берегу Вислы заслоны, а основные силы отвел поглубже. Пускай часть русских переправится, а когда их разделит река, навалиться и скинуть в Вислу. Собрал побольше солдат и артиллерии вблизи тех мест, где будут происходить переправы. Но наши воины порушили его расчеты. Они форсировали Вислу широким фронтом, повсюду.

Так, на участке 83-й пехотной дивизии генерала Гильчевского не было бродов, а понтонных парков ей не дали. Ширина реки достигала 500 м, но на ней были острова. А солдаты, обшаривая берег, нашли несколько лодок — хозяева их спрятали, затопив на мелководье. Гильчевский велел свозить в одно место бревна, доски: показывал, будто хочет строить мост. А лодки собрали в сторонке и ночью стали перевозить бойцов от острова к острову. Когда противник обнаружил их, было поздно. От последнего острова солдаты кинулись в атаку по отмели, по грудь в воде, захватили плацдарм. К ним сразу бросили подкрепления. А соседу Гильчевского дали понтоны, и как раз там австрийцы собрали большие силы. Но переправившаяся 83-я ударила им во фланг.

Подобное происходило и на других участках. Преодолев Вислу, русские на едином порыве смели врага. 4-я армия взяла город Радом, южнее опрокинула австрийцев 9-я. Еще южнее, пользуясь их успехами, перешла в наступление и 3-я армия Радко-Дмитриева. Неприятелей погнали по всему фронту. В этих боях отличился будущий генерал, а в то время сотник Андрей Шкуро — со взводом из 17 казаков порубил австрийский гвардейский эскадрон. Потом, командуя уже сотней, захватил в плен две роты пехоты и артиллерийскую батарею, был награжден Георгиевским оружием.

А на правом фланге 2-й армии наступала на Калиш Кавказская кавалерийская дивизия. 8 ноября разъезды 16-го Тверского, 17-го Нижегородского и 18-го Северского драгунских полков обнаружили на шоссе у местечка Бжезины немецкие обозы с пехотой и артиллерией. Лихо налетели на них, пехота не успела развернуться к бою, кого порубили, кто сдался. Взяли 200 пленных, 35 повозок. За этот бой был награжден своим первым Георгиевским крестом унтер-офицер 18-го Северского полка Семен Буденный.

Сплошного фронта в Польше уже не было, возникала мешанина. Уссурийская казачья бригада наступала на Цеханов, а в тылу у нее, в местечке Сахоцин, скопились обозы разных полков. Внезапно нагрянула немецкая кавалерийская бригада. Пленила обозных, захватила массу трофеев, знамя 1-го Нерчинского полка. Повернула вслед за уссурийцами, чтобы напасть на них сзади, растянулась по дороге колонной. Но в Сахоцин возвращался с 10 казаками из разведки хорунжий Григорий Семенов, будущий Забайкальский атаман. Узнав о случившемся, он мгновенно сориентировался. Налетел с казаками на заставу, оставленную в местечке. Порубил, обратил в бегство, и произошло невероятное. Немцы не разобрались, какие силы преследуют их. Удирая, догнали свою бригаду, заразили ее паникой. Нарастая, паника покатилась от хвоста к голове колонны, вся бригада бросила добычу и поскакала прочь. В результате 11 человек отбили знамя полка, 150 повозок, артиллерийский парк, освободили 400 пленных и сорвали вражеский удар в тыл своей бригады. Семенов был награжден орденом С в. Георгия IV степени, все его казаки — Георгиевскими крестами.

В Пруссии к нашим частям, сражавшимся у Красного Багна, подходили подкрепления, Подтянулись тылы, наладилось снабжение, и 10-я армия предприняла общий штурм неприятельских позиций. А с юга ударила 1-я армия Ренненкампфа, захватила Зольдау и Липно. Германская оборона была взломана. В 30–35 км от границы у немцев были оборудованы запасные позиции, но на них остановить русских не удалось. Противника сбили с ходу, заняли Видминен, Гумбиннен, Гольдап. Вышли к Мазурским озерам и внешним обводам крепости Летцен. Между озерами, по речкам и каналам были устроены доты, траншеи с проволочными заграждениями, их прикрывала артиллерия крепости, курсировали бронепоезда. Атаковать этот мощный узел войска Сиверса не стали, закрепились на достигнутых рубежах.

А в Галиции австрийцы, наращивая удары против 8-й и 11-й армий, сняли слишком много сил с фронта армии Радко-Дмитриева. Она легко форсировала Сан и двинулась на Краков. Чтобы задержать ее, неприятельское командование начало обратные переброски. 11-я армия Селиванова снова осадила Перемышль. 8-й армии Брусилов приказал наступать, но сделать этого не получалось. Наоборот, противник продолжал атаки на нее. Железная бригада Деникина возле Самбора 9 дней отражала ожесточенный натиск. 6 ноября генерал заметил, что австрийцы ведут какие-то переброски и на одном участке ослабили войска. Их позиции отстояли от русских на 500–600 шагов, и Деникин тут же, без артподготовки, поднял бригаду в стремительную атаку. Неприятели ошалели от неожиданности и побежали.

Впереди лежало большое село Горный Лужок, и русские влетели в него на плечах отступающих. А в селе располагался штаб командующего армейской группы эрцгерцога Иосифа Фердинанда. Он как раз собирался завтракать. Ему донесли, что русские близко, он не поверил. Но услышал на окраине характерный стук «максимов» и едва успел удрать. Деникин и его офицеры нашли накрытый стол с кофейным сервизом, украшенным вензелями эрцгерцога. Не отказали себе в удовольствии выпить еще горячий кофе. Доложили о взятии Горного Лужка, и в штабе корпуса не поверили. Переспрашивали: «Не произошло ли ошибки в названии?» Но захват села изменил обстановку перед всей армией. На соседних участках австрийцы тоже начали откатываться к Карпатам, русские выступили преследовать их.

Деникина за достигнутый успех наградили орденом С в. Георгия IV степени, а великого князя Николая Николаевича за Варшавско-Ивангородскую операцию — Георгием III степени. Россия одержала внушительную победу. Гинденбург отдал любопытный приказ об «отступлении широким фронтом». 9-я германская и 1-я австрийская армии были разбиты и бежали, остальные армии понесли серьезнейшие потери. В Берлине и Вене были в ужасе, ждали русского вторжения. Чтобы затруднить продвижение наших войск, немцы начали повсеместно разрушать железные и шоссейные дороги, мосты.

Людендорф сам разъезжал по Польше и следил, как бы подчиненные не халтурили, портили основательно. Оставляя российскую территорию, взрывали фабрики, шахты, калечили лошадей, угоняли в Германию всех мужчин и юношей — не дать русским пополнений. Из своих приграничных районов эвакуировали запасы продовольствия, военные склады, людей. По Германии хлынули беженцы, разнося панику, жуткие слухи о «казаках». Но наступающие русские армии оторвались от тылов, израсходовали боеприпасы. Разрушение немцами дорог тоже сыграло свою роль. Продвижение стало тормозиться, и 8 ноября операция была прекращена. Фронт замер по линии река Варта — Ласк — Мехов — река Дунаец — Карпаты.

Турция к вступлению в войну готовилась тайно. Хотя на Востоке такой секрет скрыть было невозможно, о нем знали на всех базарах. От русской агентуры, от консулов в разных городах сыпались донесения о передвижениях войск, о пропаганде «священной войны против России». Но наша страна вела тяжелую борьбу с Германией и Австро-Венгрией, всячески старалась избежать еще одного фронта. По крайней мере отсрочить. 29 августа министр иностранных дел Сазонов направил в Ставку и в штаб Черноморского флота циркуляр: «Нам нужно сохранить мирные отношения с Турцией, пока не определится решительный перевес русско-французских войск над австро-германскими». Признавалось «нежелательным какое-либо вызывающее действие против турок», предписывалось не поддаваться на провокации.

План войны с Турцией генштаб составлял в 1908 г. и корректировал в 1912 г., он был чисто оборонительным. России нападать на южную соседку было незачем, но считалось вероятным, что Германия подстрекнет турок нанести удар. Указывалось, что даже их поражение будет немцам выгодно — они подомнут ослабевшее государство. В случае войны Черноморский флот должен был блокировать Босфор легкими кораблями, минами. Если вражеская эскадра атакует, главные силы флота давали ей бой вблизи Севастополя — это позволяло вывести больше кораблей (в основном устаревших), обеспечить эвакуацию и ремонт подбитых, использовать подводные лодки. А три Кавказских корпуса защищали Закавказье.

Позже внимание генштаба переключилось на растущую угрозу со стороны Германии, а армия турок представлялась слабой, ее били все кому не лень, и были допущены серьезнейшие ошибки. Не учли, что Османская империя может выступить вместе с немцами, что к 1914 г. она реорганизовала армию. С началом войны вступил в действие план, нацеленный только против Германии и Австро-Венгрии. Для прикрытия границы с Румынией и Черноморского побережья была растянута на сотни километров 7-я армия из 7 пехотных и 2 кавалерийских дивизий. А из 3 корпусов Кавказского округа два отправились на австро-германский фронт. В Закавказье остался лишь 1-й Кавказский корпус. Потом спохватились. 21 августа генштаб распорядился вместо уходящих Кавказских корпусов перебросить из Средней Азии 2-й Туркестанский. Но на это требовалось немалое время — в Закавказье вела всего одна железная дорога, по берегу Каспия.

Сазонов и российский посол в Константинополе Гирс упорно продолжали переговоры с Турцией. Но она вела и другие переговоры, с Болгарией и Румынией, о союзе против России или хотя бы их нейтралитете. Иттихадисты обратились и к грузинскому эмигрантскому «Комитету независимости», армянской партии «Дашнакцутюн», предлагали поднять восстания на Кавказе, а за это после победы обещали автономию (в составе Османской империи). Грузины откликнулись, они сговорились и с немцами, в Трапезунде началось формирование Грузинского легиона под командованием капитана фон Шуленбурга. Но дашнаки помнили, как их надули после свержения Абдул-Гамида. Отвечали уклончиво, что армяне будут добросовестно служить в османской армии, но от подрывных акций в России отказались.

Да и как было не отказаться, большинство армян и других христиан в Османской империи симпатизировали русским, присылали делегации через границу, в консульства. Начальник разведотдела Кавказского округа Драценко представил доклад, что в случае войны в Турции наверняка начнется резня христиан. С ним был согласен начальник штаба округа Юденич, предлагал вооружить для самообороны турецких армян, айсоров и дерсимских курдов, просил выделить 25 тыс. винтовок, 12 млн патронов. Однако лишнего оружия в России не было, все запасы израсходовали на мобилизацию. А Сазонов снова предупреждал — «надежда на мир пока не утрачена», поэтому следует избегать всего, «что может вызвать конфликт». Предписывал остерегать дружественных турецких подданных от восстаний. Чтобы не давать туркам придирок, Россия даже вывела свои отряды из Северного Ирана.

Куда там! Немцы торопили союзников. Кайзер писал: «Сейчас важна каждая винтовка, которая может стрелять по славянам». Мольтке требовал от своего представителя в Константинополе фон Сандерса: «Желательно, чтобы Турция возможно скорее выступила». Младотурки нисколько не возражали, они были уверены в победе Центральных Держав. В официальных документах «Иттихада» указывалось: «Наше участие в Мировой войне оправдывается нашим национальным идеалом. Идеал нашей нации ведет нас к уничтожению нашего московского врага, для того, чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые включат в себя и объединят все ветви нашей расы». Но турки вели свою игру — ждали, пока побольше русских войск из Закавказья будет переброшено против друзей-немцев. Да и дороги в Турции были отвратительными, мобилизация занимала много времени.

В Османскую империю прибывало из Германии все больше офицеров, вагоны с орудиями, боеприпасами. В сентябре по турецким городам глашатаи с барабанами стали собирать для призыва в армию всех мужчин, знающих немецкий язык. Отменили льготы тем, кто прежде получил отсрочки от службы. А правительство младотурок вело себя все более дерзко. 9 сентября отменило привилегии и особые права иностранцев. Французы и англичане протестовали, но вынуждены были проглотить. Вскоре в российских водах задержали турецкий пароход, он курсировал под русским флагом и явно вел разведку. Даже в этом случае царское правительство предпочло замять дело, судно и команду отпустили, протест составили в крайне вежливых тонах. А 13 октября наместник на Кавказе Воронцов-Дашков доложил царю: банды курдов стали нарушать границу, угонять скот, на сопредельной территории растет число войск. В Эрзеруме вдруг арестовали товары наших купцов, закидали камнями секретаря русского консульства. Николая II эти выходки возмутили, на докладе он оставил резолюцию для Сазонова: «Сделать резкое представление Турции».

Но иттихадистам было уже плевать на любые представления. Они сочли — пора. 21 октября Энвер-паша вступил в должность верховного главнокомандующего, получил права диктатора. Первый свой приказ он отдал адмиралу Сушону: «Турецкий флот должен добиться господства на Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его без объявления войны, где бы вы его ни нашли». Оба, Энвер и Сушон, были сторонниками «сценария Порт-Артура». Напасть внезапно, первым же налетом подорвать силы Черноморского флота и сбросить его со счетов.

У России на Черном море имелось 7 старых линкоров. Два из них в море уже не выходили, были приклепаны на мертвом якоре — «Георгий Победоносец», где размещался штаб флота, и учебное судно «Синоп». В строю оставались «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Пантелеймон», «Ростислав» и «Три святителя». Кроме того, в составе флота было 2 крейсера, «Кагул» и «Память Меркурия», 26 эсминцев и миноносцев (из них 9 новых), 4 лодки (устаревших), 6 минных заградителей, 2 посыльных судна, несколько транспортов, канонерских лодок и тральщиков.

Полагали, что против Турции этого достаточно. У нее было 3 старых линкора — «Хайреддин Барбаросса», «Торгут-Рейс» и «Мессудие», 4 крейсера — «Меджидие», «Гамидие», «Пейк» и «Берк», 2 минных заградителя и 10 эсминцев. Но добавка в виде «Гебена» и «Бреслау» сразу изменила соотношение сил. На русских линкорах стояло по 4 двенадцатидюймовых орудия, а на одном лишь «Гебене» 10 одиннадцатидюймовых и 12 шестидюймовых. Если же учитывать большую скорострельность и дальнобойность его артиллерии, то получалось, что по огневой мощи он равен всем нашим линейным кораблям вместе взятым.

Германия реорганизовала командование союзным флотом, на турецкие линкоры назначили по два капитана, турка и немца, капитанами остальных кораблей стали немцы. Чтобы избежать утечки информации, Сушон вывел флот в море и лишь там 27 октября отдал боевой приказ. Корабли разбивались на отряды. На Одессу направлялись крейсер «Меджидие», минный заградитель «Самсун» и 2 эсминца. «Пейк» должен был рвануть важный кабель Севастополь — Варна. На Севастополь нацеливались «Гебен», минный заградитель «Нилуфер» и 2 эсминца, на Южный берег Крыма — «Гамидие» с эсминцами, на Керчь и Новороссийск — «Бреслау» и «Берк». Все отряды должны были выйти к своим целям 29 октября к 6.00 утра и нанести удары одновременно. Атаковать все важнейшие русские порты.

А наш флот уже три месяца пребывал в напряженном ожидании. Тревожные сигналы поступали изо дня в день, но ничего не случалось. Это притупило бдительность. Адмирал Эбергард держал линкоры в Севастополе, в едином кулаке — с одним или двумя из них «Гебен» справился бы. Дивизия эсминцев ушла в Евпаторию на учебные стрельбы. В Одессе находились канонерские лодки «Донец», «Кубанец» и минный заградитель «Бештау». В Очакове — заградитель «Дунай», в Батуме — заградитель «Духтау». А из Ставки приказали помочь — в Ялте отстал батальон 62-й дивизии, отправляемой на фронт, его нужно было побыстрее перевезти в Севастополь, к железной дороге. Следовало бы выделить транспорт, но его пока загрузят углем, подготовят. Чтобы ускорить дело, Эбергард послал минный заградитель «Прут», стоявший под парами.

28 октября линкоры выходили в море, но от купеческого судна поступило сообщение — в море видели «Гебен». Корабли получили команду вернуться на базу. Ведь положение оставалось непонятным, все еще требовалось не поддаваться на провокации. В море остались бригада тральщиков и дозорный дивизион миноносцев — «Лейтенант Пущин», «Живучий» и «Жаркий». А вечером пришла телеграмма от Янушкевича: «По полученным сведениям Турция решила объявить войну не позднее 24 часов». Эбергард послал приказы минной дивизии в Евпаторию, «Пруту» в Ялту — идти в Севастополь. Ночью доложили с наблюдательного пункта на мысе Сарыч: замечен прожектор большого судна. Подумали, что это возвращается «Прут». В 5.58 сообщили с мыса Лукулл: приближается корабль. А вскоре уточнили: «Вижу “Гебен” в 35 кабельтовых…»

И тотчас последовал залп пяти гигантских орудий, за ним следующие. Снаряды падали в бухту, рвались в городе. Один попал в Морской госпиталь, другой на Корабельную слободку, зажег домишки бедноты. Бригада тральщиков спешно уходила с моря под прикрытие берега. А из кораблей, находившихся в гавани, «Гебену» начал отвечать старый, доживающий свой век на приколе «Георгий Победоносец». Остальные растерялись, ждали приказа либо стояли так, что не могли стрелять. Вступили в бой и батареи береговой обороны. На батарею № 16 имени генерала Хрулева попал снаряд, вывел из строя орудие, вспыхнул пожар в пороховых погребах. Штабс-капитан Миронович увлек за собой солдат, бросился тушить пламя и чудом предотвратил катастрофу. Хотя другого вреда городу и порту «Гебен» причинить не смог. Русские снаряды ложились к нему все ближе, и он развернулся прочь.

Самым обидным оказалось то, что вражеский корабль безнаказанно прогулялся… по минным заграждениям. Они имели систему централизованного электрического включения, и их обесточили — ждали возвращения «Прута». Офицер, ведавший главным рубильником, оказался тупым педантом, без приказа не включал. А пока в суматохе спохватились, «Гебен» уже сошел с минных полей. На батарее Хрулева было 6 убитых и 12 раненых, в Морском госпитале погибло 2 и было ранено 8 человек.

Но и в море находились русские корабли — дозорный дивизион капитана I ранга Трубецкого из трех миноносцев, и из Ялты возвращался минный заградитель «Прут». По счастью, он не успел взять на борт злополучный батальон — а при подходе к Севастополю нарвался. Трубецкой попытался спасти его. Ринулся в атаку, фактически жертвуя собой. Три маленьких кораблика устаревшей конструкции, стреляя из малокалиберных пушчонок, устремились на гигантский крейсер. Но головной миноносец «Лейтенант Пущин» попал под шквал снарядов. Они пробили кубрик, рубку, сбили трубы, разворотили палубу. Горящий «Лейтенант Пущин» пустил торпеду издалека, без шансов попасть, и вышел из строя.

А весь вражеский отряд встретил «Прут», практически беззащитный. Сушон потребовал от него сдаться. Капитан 2-го ранга Быков отказался. Открыл огонь — по сути, чисто символический, на его корабле были только 47-мм и 37-мм пушечки. «Гебен» шарахнул с дальней дистанции, за пределами досягаемости русских снарядиков. Ничем не рискуя, как по мишени. «Прут» загорелся, а у него на борту было 750 мин. Быков приказал поднять флаг и открыть кингстоны, а команде спасаться. Немцы и турки разъярились. Продолжали расстреливать корабль. Разбило часть шлюпок, погибли 28 офицеров и матросов. Судовой священник, иеромонах Бугульминского монастыря о. Антоний (Смирнов) не захотел занимать место в шлюпке, уступил его раненым, а сам остался на тонущем корабле и благословлял моряков, подняв Евангелие. «Прут» пошел на дно.

Но в это время и к Севастополю из Евпатории подошла минная дивизия, повернула к месту боя. А стойкость и самоотверженность русских Сушон оценил. Обнаружив эсминцы, предпочел убраться полным ходом. Сопровождавшие «Гебен» турецкие миноносцы начали было хватать моряков, набившихся в лодки и плавающих в воде. Набрали 76 человек, но русские приближались, и турки кинулись вслед за «Гебеном». Подоспевшие к месту трагедии наши корабли спасли остальных, более 200 человек.

Вражеский флот наделал бед и в Одессе. Была потоплена канонерская лодка «Донец», повреждены канонерка «Кубанец», минный заградитель «Бештау», четыре гражданских парохода. Неприятельские снаряды попали в сахарный завод, трамвайную станцию, нефтяной резервуар. Береговая артиллерия в Одессе была слабой, но начала отвечать, было несколько попаданий в турецкие корабли, и они ушли. Крейсер «Гамидие» обстрелял Феодосию — абсолютно беззащитную и не имевшую никаких военных объектов. «Бреслау» и «Берк» потопили в Керченском проливе рыбачьи лодки и набросали мин, на них потом подорвались два парохода. А крейсера противника проследовали к Новороссийску и обстреляли его — сгорел хлебный амбар, сбило трубу цементного завода. При этом на берег в одиночку высадился турецкий офицер (видать, обкурившийся анаши) и потребовал сдать город. Его арестовали, а корабли убрались.

В общем, никакого «Порт-Артура» у Сушона не получилось. Его флот только набезобразничал, не сумев нанести русским никаких значимых потерь. Но это была уже не провокация, а военное нападение. И даже в такой ситуации турки пытались юлить. Великий визирь пожелал встретиться с российским послом Горсом, выражал «горькое сожаление» и сваливал вину на немцев — дескать, Османская империя здесь вообще ни при чем. Турецкий посол в Питере явился к Сазонову, заверял, что его правительство готово начать переговоры о компенсациях за ущерб, может пообещать, что больше не будет. Сазонов не отказывался от переговоров, но потребовал для начала удалить немцев из армии и флота. Иттихадистов это «почему-то» не устроило.

А турецкий посол в Париже представил министру иностранных дел Франции Делькассе вообще сногосшибательное заявление. Что их эскадра встретила «к северу от Босфора» русский отряд, в «огневом контакте» потопила минный заградитель и случайно «нанесла повреждения одному из русских портов», но Турция великодушно соглашалась… простить России ее агрессивные действия, «не считать инцидент поводом к войне» и даже вернуть пленных. Однако наша страна сочла «инцидент» уже войной, 31 октября царь подписал Манифест: «С полным спокойствием и упованием на помощь Божью примет Россия это новое против нее выступление старого утеснителя христианской веры и всех славянских народов».

На брошенный вызов Черноморский флот ответил адекватно, эскадра из 5 линкоров бомбардировала Трапезунд. Эсминцы прошлись до Босфора, потопили 3 неприятельских транспорта, набрали 224 человека в плен. Англия и Франция медлили, русским пришлось напоминать им о союзнических обязательствах. Но турки, несмотря на дипломатические клоунады, с ними тоже не церемонились. Без предупреждения открыли огонь по британскому эсминцу, патрулировавшему вблизи Дарданелл. 5 ноября Париж и Лондон объявили войну Османской империи. Зато Турция играла в «миролюбие» еще неделю. Лишь 12 ноября обнародовала фирман, что на нее коварно напали, и провозгласила «священную войну» с «неверными».

В 1914 г. в Российскую империю входили не только нынешние Грузия, Армения и Азербайджан, но и северо-восточная часть современной Турции — Зачорохский край (лежащий за р. Чорох) и широкая полоса от Черного моря до Ирана с городами Артвин, Ардаган, Карс, Сарыкамыш, Кагызман, Игдырь и др. Для боевых действий этот театр был очень сложным. Высокие горные хребты шли в различных направлениях, крупные контингенты могли продвигаться лишь по долинам. Из одной долины в соседнюю можно было попасть по перевалам, а они были наперечет. Основная дорога, связывавшая Турцию и российское Закавказье, шла от Пассинской до Араратской долины. С турецкой стороны ее запирала мощная крепость Эрзерум, с российской — крепости Карс и Александрополь (позже Ленинакан, ныне Гюмри). В Аджарию и Западную Грузию вела дорога по берегу Черного моря. Здесь стояла русская Михайловская крепость. Существовал и обходной путь через Иранский Азербайджан. На этом направлении османские рубежи охраняла крепость Баязет.

Турция располагала 4 армиями общей численностью 800 тыс. штыков и сабель. 1-я и 2-я (вместе 250 тыс.) должны были защищать от возможных атак Константинополь, Босфор и Дарданеллы. 3-я развертывалась вдоль русских границ и наступала на Закавказье. 4-я базировалась в Сирии для действий на Суэц и Египет. Кавказское направление считалось главным. 3-я армия состояла из 3 корпусов, 2 отдельных пехотных и 5,5 кавалерийских дивизий (180 тыс. штыков и сабель, 112 пулеметов и 224 орудия). Кроме регулярных войск, турки подняли 130 тыс. курдской конницы. Позже должны были подойти арабы, войска из Месопотамии, Константинопольский корпус.

Планировалось ударить от Эрзерума на Карс, уничтожить обороняющиеся русские части и двигаться на Эриван. На флангах готовились вспомогательные удары. На левом — на Батум и Ардаган с последующим выходом на Тифлис, на правом — через Иранский Азербайджан на Нахичевань и Баку. Дальше следовало наступать на Северный Кавказ. Турки были уверены, что их поддержат местные мусульмане, заранее назначили наместника, эмигранта из России Мехмеда Фазыл-пашу Дагестани. А командование оставил за собой сам Энвер-паша, он никому не хотел уступать победных лавров. Но в горах не хватало дорог, сложно было снабжать массу войск, и 3-ю армию разбросали по разным населенным пунктам, первый эшелон в 100–200 км от границы, второй — в 250–350 км, третий — в 450–500 км. Чтобы собрать их, требовалось 30–40 дней. Именно поэтому турецкие дипломаты тянули время, старались выиграть недельку-другую.

В России Кавказский округ был преобразован в отдельную армию. Ее главнокомандующим (с правами главнокомандующего фронтом) стал наместник на Кавказе Воронцов-Дашков, старый и опытный администратор. Но на нем же оставалось управление краем. А фактическое командование перешло к его помощнику по военной части генералу Мышлаевскому. Он был теоретиком, а не практиком, преподавателем Академии генштаба. Но начальником штаба армии стал 52-летний генерал-лейтенант Николай Николаевич Юденич. Сын московского чиновника, он окончил Александровское училище и академию. Прославился в японскую. Под Мукденом 18-й стрелковый полк, которым он командовал, выдержал удар 2 дивизий, сорвал охват всей русской армии. Юденич, дважды раненный, был награжден Георгиевским оружием. Перед войной он возглавлял штаб Кавказского округа, досконально изучил местные условия. Подчиненные вспоминали, что это был «строгий, но справедливый отец-начальник»: «Удивительно простой, он быстро завоевал сердца. Всегда радушный, он был широко гостеприимен. Его уютная квартира видела многих сотоварищей по службе».

На бумаге в армии числилось 153 пехотных батальона, 175 казачьих сотен и 350 орудий, но части 2-го Туркестанского корпуса взамен ушедших Кавказских корпусов только начали прибывать. Великий князь Николай Николаевич даже допускал, что турки поначалу возьмут верх и Закавказье придется временно оставить. Но это пагубно сказалось бы на настроениях народов Кавказа, Турции, Ирана. А пассивная оборона на протяжении 720 км была гибельной, противник получал возможность сконцентрировать силы и прорваться где угодно. Поэтому решено было все же наступать. Перехватить инициативу, занять ключевые пункты и перевалы. Из-за нехватки сил командование было вынуждено импровизировать, вместо корпусов и дивизий для прикрытия тех или иных направлений составлялись смешанные группы и отряды.

Основная, 1-я группа под началом командира 1-го Кавказского корпуса генерала Берхмана сосредотачивалась у Сарыкамыша и должна была наступать на Эрзерум. Левый фланг Сарыкамышского отряда прикрывал небольшой Ольтинский, а правый — Кагызманский. Общий состав группы определялся в 54 батальона, 56 сотен конницы и 160 орудий. 2-я группа насчитывала 30 батальонов, 66 сотен и 74 орудия и действовала восточнее. Командовал ею генерал Абациев, старый вояка, выслужившийся из рядовых, имевший три степени солдатского Георгия. Его войска разделялись на Эриванский, Макинский и Азербайджанский отряды. Они должны были наступать на юг, на Баязет, Ван и Котур, преградить туркам путь в Иранский Азербайджан и Российскую Армению. 3-я группа (16 батальонов, 6 сотен и 32 орудия) прикрывала Аджарию и черноморское побережье Грузии. 4-я охраняла границу с Ираном, в ней было всего 4 батальона, 14 сотен и 4 орудия. 5-я группа составляла армейский резерв в Тифлисе и охраняла тылы.

1 ноября, на следующий день после объявления войны, Эриванский и Макинский отряды с двух сторон двинулись на Баязет. Основой Эриванского была 2-я Кавказская казачья дивизия Абациева, а в авангарде шла 2-я пластунская бригада генерала Гулыги. Пластуны, казачья пехота, были особыми частями. Они славились исключительной выносливостью, могли двигаться почти без привалов, без дорог и на маршах нередко опережали конницу. Отличались боевым мастерством, меткостью в стрельбе. Но предпочитали драться холодным оружием, причем молча — без криков, без выстрелов, с ледяным спокойствием. Врагов такое поведение вгоняло в страх. Из-за своих маршей и переползаний пластуны всегда были обтрепанными, но это считалось шиком, было их привилегией — выглядеть оборванцами. Они сохранили и старинный дух казачьей вольницы, важные вопросы решали на кругу, а командиры у них были настоящими «батьками». Кстати, одним из батальонов бригады командовал наследник иранского престола Амманула Мирза, и считал это за честь.

Турки знали, что у русских мало войск, и не ожидали столь быстрого вторжения. Они сосредотачивались на тыловых рубежах, а в бои вступили лишь передовые заслоны и курдское ополчение. Пластунов пробовали остановить на Чингильском перевале. Первого раненого Гулыга публично расцеловал и поздравил «с Георгием». Подвезли орудия, сбили противника и заняли перевал. В селе Аграпат армяне встретили казаков с радостью. Есаул Куркин вспоминал: «Старые крестьяне. Бьют себя кулаками в грудь и каждому пластуну сообщают: “Кристун!.. Кристун!” — то есть христиане. “И мы кристуны!” — отвечают пластуны». На следующем, Мысунском перевале, оборона была уже сильнее, 2 батальона турок. Пластуны атаковали в лоб, а с фланга Абациев направил 1-й Лабинский казачий полк Рафаловича. 200 врагов изрубили, остальные сдались. У наступающих было 6 убитых и 5 раненых. Дорога на Баязет открылась, конница ринулась вперед.

Макинский отряд составляла Закаспийская казачья бригада генерала Николаева. В авангарде двигалась сотня 1-го Таманского полка, и курды устроили ей засаду. Они снайперски владели устаревшими 10-зарядными винтовками, крупнокалиберные свинцовые пули без оболочки наносили жуткие раны. Для многих казаков первый бой стал последним. Николаев послал в атаку две сотни 1-го Кавказского полка (сотня — 135 шашек). Курдов обошли, а когда они стали отступать, понеслись вдогон и порубили. 4 ноября авангарды Абациева и Николаева вышли к Баязету. Это была внушительная крепость, в прошлой войне она сыграла важную роль. Но турки не успели подвести достаточно войск для обороны. Увидев, что русские окружают, гарнизон бросил Баязет, его заняли без боя. 2-я Кавказская казачья дивизия и Закаспийская бригада соединились и повернули на запад, в Диадинскую долину. Лавина из 7 тыс. шашек в двух боях смела курдов и турецкую пехоту, взяла Диадин. Захватила много пленных, склады оружия и боеприпасов.

А на главном, Эрзерумском направлении части Берхмана, громя противостоящие заслоны, продвигались по Пассинской долине. На правом фланге Ольтинский отряд генерала Истомина вышел к турецким позициям у горы Ардап, устроил атаку ночью, и неприятель в панике бежал. На левом по берегу Аракса устремилась 1-я Кавказская казачья дивизия Баратова, с налета захватила важный Кеприкейский мост, Кара-Дербентский проход. Еще левее шел Кагызманский отряд — 1-я пластунская бригада генерала Пржевальского. Она преодолела хребет Агри-даг, штурмом овладела городом Ахты, спустилась в Алашкертскую долину и неожиданной ночной атакой взяла Алашкерт.

Тем временем центральная группировка Берхмана, полки 1-го Кавказского корпуса, достигли сильной линии турецкой обороны, она располагалась на господствующих высотах у городка Кеприкей. Но войск на позициях было мало, 7 ноября их атаковали с ходу и захватили. Казалось, что путь на Эрзерум открыт. Русские тремя колоннами выступили к нему. Однако командующий 3-й турецкой армией Изет-паша уже направил навстречу два корпуса и части Эрзерумского гарнизона. На Кавказе началась ранняя зима, похолодало, повалил снег. 8 ноября из мглы и метели вдруг показались полчища турок, опрокинули наши авангарды, навалились на основные силы. А когда обе стороны увязли в сражении, на северном фланге появилась свежая вражеская дивизия и стала обходить его. Берхман перебросил туда войска с других участков, они отразили неприятеля. Но силы турок значительно превосходили, их натиск не ослабевал. Отбиваясь контратаками, русские пятились, 11 ноября оставили Кеприкей. А противник теснил их дальше, все-таки обошел правый фланг, у Караургана прорвался к русской границе. Обходил и с юга по долине Аракса.

Но по соседству группа Абациева продолжала одерживать успехи. Казачья конница заняла Баязетскую, Диадинскую долины, вошла в Алашкертскую, встретившись с пластунами Пржевальского. Вслед за конницей двигалась пехота, 66-я дивизия, закрепляя занятые рубежи. Абациев выслал отряды, с боями занявшие перевалы Клыч-Гядук и Тапаризский. Противнику были перекрыты пути для ударов с юга. А 1-ю пластунскую бригаду Пржевальского соседи сменили, ее теперь можно было перебросить на главное направление. Она совершила тяжелейший форсированный марш от Алашкерта обратно через горы на Кагызман, оттуда ее направили в прорыв на левом фланге Берхмана, на Араксе.

15 ноября пластуны обрушились атакой на 33-ю турецкую дивизию, остановили ее и откинули назад. Пржевальский решил дополнительно потрепать турок, в ночь на 17 ноября оставил на позициях один батальон, а с остальными четырьмя пошел в рейд за Аракс. Подавая пример, генерал первым, не раздеваясь, вошел в ледяную реку, за ним пластуны. Держались за руки, чтобы не снесло бурным течением. В тылу у противника в темноте возникли вдруг невесть откуда мокрые казаки и молча, по-пластунски, ударили в штыки и кинжалы. Устроили жуткий переполох, перевернули все вверх дном и… исчезли. Тем же путем вернулись назад. К месту боев начали подходить и части прибывающего на Кавказ 2-го Туркестанского корпуса. Они контратаковали на правом фланге, ликвидировали прорыв у Караургана. Вражеский натиск выдохся, фронт стабилизировался. В Кеприкейском сражении турки потеряли 15 тыс. убитыми, ранеными и пленными, русские — 6 тыс. убитыми и ранеными (пленных турки не брали).

Иран в начале войны заявил о нейтралитете, и Россия вывела оттуда свои гарнизоны. Но там активно развернулись турецкие эмиссары. Возбуждали против русских местные племена, сеяли смуту на городских базарах. Германия и Турция насели на шахское правительство, требовали выступить против России. Угрожали, что иначе «уважение нейтралитета будет невозможно». Впрочем, они не считались ни с каким нейтралитетом. В западные районы Ирана вошли турецкие пограничные и жандармские части, курдские отряды. Россия направила в Персию Азербайджанский отряд генерала Чернозубова из 4-й Кавказской казачьей дивизии и 2-й Кавказской стрелковой бригады при 24 орудиях. Одно лишь его появление заставило присмиреть готовые восстать племена, отряд развернулся вдоль турецко-иранской границы, разбил и выгнал вторгшихся турок и сам вступил на османскую территорию с востока. С боями взял города Сарай, Баш-кале, хотя для развития успеха войск у него было слишком мало.

А на Чёрном море противник повторял налёты на наши города. Турецкий крейсер «Гамидие» с отрядом миноносцев бомбардировал Туапсе, выпустили по городу 125 снарядов. 18 ноября «Гебен» и «Бреслау» решил нанести ещё один удар по Крыму. Но возле мыса Сарыч их встретили все 5 русских старых линкоров. Правда, они растянулись, в сумерках и тумане было плохо видно. Огонь открыл только первый из них, «Евстафий». «Гебен» стал лупить по нему из всех орудий. Несколько раз попал. 34 моряка было убито и 24 ранено. Но русские стреляли лучше. Линейный крейсер получил 14 тяжёлых снарядов, загорелся. Сушону доложили, что убитых больше 100, раненых тоже много. Ждать, когда вступят в бой ещё 4 русских линкора, он не стал. Немецкие корабли на полной скорости рванули подальше.

В ноябре Кавказский фронт посетил царь. Он побывал в Севастополе, а потом на крейсере «Кагул» отправился в Батум. Плавание было опасным, но Николай Александрович не посчитался с этим. Специально показал: Черное море остается русским, и Кавказ тоже. Государь объехал Зачорохский край, прибыл в Сарыкамыш. Здесь опять презрел опасность, поехал на передовые позиции и в селе Меджингерд вручил награды отличившимся. Правда, не обошлось без курьезов. Пластуны принялись решать на кругу, кого представить к Георгиевским крестам. Героев-то было сколько угодно, но озадачились, кто сможет достойно предстать перед царем. Называли одного — раздавались голоса: «Так вин же босый!» Предлагали другого: «У нього штанив чорт ма!» В результате снаряжали кандидатов всем кругом, кто бешмет даст, кто шапку.

Немцы и иттихадисты строили расчеты, что вступление в войну Турции вызовет восстания мусульман в колониях Британии и Франции. Султан все еще формально значился халифом, духовным лидером ислама. Но эти надежды не сбылись. Мусульмане разных стран не особо считались с авторитетом марионеточного Мехмеда Решада V. В. самой Турции возникла оппозиция, ее называли «старотурками». Обвиняла младотурков в отходе от исламских традиций, политических авантюрах, в засилье немцев. Получалось, что «священная война» с «неверными» идет под руководством других «неверных». Такие настроения поддержала Англия. Под ее крылом в Египте собрался совет старших улемов, постановил, что «образ действий Турции находится в резком противоречии с главными интересами ислама». Англичане умело использовали и национальное неравенство в Османской империи. Начали заигрывать с племенами Аравии, подбивая их отделиться.

На Западном фронте немцы решили покончить с бельгийской армией, подвезли осадные орудия к Антверпену. Понимая, что это смертный приговор городу, бельгийцы пошли на вылазку. Старались пробиться к «Толстым Бертам» и уничтожить их. У германцев не нашлось резервов. Спасая орудия, бросили в бой все, что можно. Погубили элитные десантные части — полки морской пехоты, но бельгийцев отогнали. Англичане пытались помочь союзникам, прислали подмогу, хотя это было уже бесполезно. На Антверпен падали огромные снаряды. Но и немцы не достигли своей цели. Артиллерия британской эскадры прикрыла бельгийскую армию, 9 октября она оставила Антверпен и отступила вдоль берега.

Французское и германское командование продолжало «бег к морю», попытки обойти друг у друга открытый западный фланг. Происходили встречные сражения то на р. Скарп, то у Лилля. Фронт растягивался к западу и достиг заливных лугов Фландрии. Но французские возможности истощились. Снимать войска с пассивных участков становилось все труднее, чтобы не оголить их. К англичанам начали прибывать канадцы и индусы, но их было еще мало. Бельгийцы оказались очень кстати. В их армии осталось всего 82 тыс. человек, у Остенде она сомкнулась с союзниками. Фронт дотянулся до моря.

А Фалькенгайн, по своим планам, уже готовился его прорвать. Огонь и атаки обрушились на Верден. Но форты крепости и полевые части сдерживали немцев, а у «Толстых Берт» иссяк запас заготовленных снарядов, для гигантских орудий не хватало пороха, и штурм прекратили. Зато другой прорыв, во Фландрии, Фалькенгайн полагал вполне реальным. Сюда он направил свежую армию, «новую 4-ю» из только что призванной молодежи. 20 октября она хлынула в наступление. Лезла напролом. Бельгийцев смяли и отшвырнули к французской границе. Они зацепились за речку Изер, но уж тут-то решили стоять до конца — это был последний еще не оккупированный клочок бельгийской земли. Король Альберт приказал взорвать шлюзы каналов у Ньюпора. Вода разлилась огромным озером длиной 12 км, шириной 5 км и глубиной около метра. Позиции немцев затопило, им пришлось отходить на сухое место. То же самое сделали французы, затопили часть побережья у Дюнкирхена и Берга. И бельгийцы все же удержались на своей территории, их «столицей» стала деревня Фюрн, где разместилась штаб-квартира короля.

Германское командование перенесло удар к городу Ипр, на участок англичан. Юношей «новой 4-й» бросили в бой необученными, но они горели воодушевлением, были преисполнены «германским духом». Под Лангемарком несколько полков добровольцев, студентов и гимназистов, установили круговую поруку — чтобы не дрогнуть под огнем, сцепились под руки и пошли в атаку с песней «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес» (эта песенка уже существовала и была популярной). Погибли почти полностью. Сперва англичан смешили такие выходки, их пулеметы исправно косили наступающих. Дальше стало не до смеха. За одной атакой следовала другая, немцы не считались ни с какими потерями. Обороняющиеся тоже редели, еле держались.

В этих боях участвовал и рядовой Гитлер. Войну он считал необходимой, писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Но он был подданным Австро-Венгрии и не желал сражаться за разношерстную империю Габсбургов, по его мнению зараженную «славянством» и «еврейством». Уклонился от призыва в австрийскую армию, перебрался в Мюнхен и подал прошение принять его добровольцем в баварскую часть. В октябре он с другими новобранцами попал под Ипр. В армии Гитлеру очень понравилось. Один из офицеров вспоминал, что полк стал для него «словно дом родной». А сам он писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». Он считался образцовым солдатом, выполнял обязанности связного и доставлял донесения даже под самым жестоким огнем. Был награжден Железным крестом II степени.

Под Ипром с обеих сторон полегло и было переранено 238 тыс. человек. В Германии из-за погибшей молодежи сражение назвали «избиением младенцев». Но и британский экспедиционный корпус потерял 80 % личного состава. Прорвать фронт немцы не смогли. А потом начались дожди, влажная почва Фландрии превратилась в сплошное болото. 15 ноября битва заглохла. От границ Швейцарии до Ла-Манша обескровленные противники зарывались в землю, опутывались колючей проволокой. Началась позиционная война. Всего же в 1914 г. немцы потеряли на Западе 757 тыс. человек, французы — 955 тыс., англичане и бельгийцы — 160 тыс.

На Балканах сербская армия два месяца сдерживала австрийцев. Но силы были неравными. Одолеть сербов стало уже для Австро-Венгрии «делом чести». Невзирая на удары русских, войска отсюда не снимали. Сербских солдат некому было сменить на позициях, они изнемогали от усталости. У них не хватало оружия, боеприпасов. А австрийцы собирали группировки артиллерии, подавляли их градом снарядов — отвечать было нечем. Постепенно неприятель вклинился в оборону, форсировал Дрину и Саву. Возникла угроза окружения, и 7 ноября сербы начали отступать. Торжествующая армия Потиорека вступила в Белград. Сербское правительство перебралось в Ниш. Русский посланник Трубецкой сообщал: «Переутомление физическое и нравственное после четырех месяцев непрерывной борьбы овладело сербскими войсками до такой степени, что в середине ноября катастрофа кажется мне неизбежной».

Австро-венгерские войска повели себя еще и похлеще, чем немцы в Бельгии. Солдаты, ворвавшиеся в Белград, не стеснялись грабить, насиловать, убивать попавшихся под руку жителей. В любом захваченном населенном пункте сразу же появлялась шеренга виселиц. У австрийцев они строились профессионально, военными саперами по типовым чертежам. Они никогда не пустовали. Импровизированные военно-полевые суды из случайных офицеров выносили повальные смертные приговоры. Это называли местью за Франца Фердинанда. Объявлялось, что каждый серб — бандит. Или родственник бандита.

Все взрослые мужчины были в армии, и вешали подростков, стариков, женщин. За «помощь противнику», «враждебное отношение», «неисполнение приказов». Хватали заложников, они оказывались уже заранее приговоренными, придумывался лишь повод. Над обреченными глумились, избивали, держали на холоде полураздетыми. Американский корреспондент Шепперт был свидетелем этих зверств и обратился к офицерам штаба Потиорека: зачем же казнят мирных женщин? Ему, не подумавши, ляпнули — ничего подобного, из мирного населения уничтожают только мужчин. Пошутили, что женщинам находят другое применение. Ну а по деревням австрийцы обходились без всяких приговоров, там шли просто резня и грабеж.

От таких ужасов вслед за отступающей армией потекли массы беженцев, запрудили дороги. Возле складов Красного Креста, где выдавали продовольствие, собирались бесконечные очереди. Обессиленные люди даже не сидели, а лежали, по нескольку дней дожидаясь куска хлеба. В кочующих таборах возникла и другое бедствие — тиф. Большинство беженцев в надежде на помощь тащились в Ниш, к своему правительству. Город превратился в главный очаг эпидемии. Многие приходили еще здоровыми, заболевали и умирали прямо на улицах. Зато в солдатах поднималась волна ненависти к оккупантам. Они забывали о собственном состоянии, ожесточенно отбивались.

Благородно повела себя и соседка, Черногория. В критический момент она объявила Австро-Венгрии войну. Армия у нее была совсем маленькая, но дерзко атаковала противника во фланг, отвлекла на себя и заставила приостановиться. А тем временем Сербия через черногорские и албанские порты получила от союзников орудия, боеприпасы. У России с оружием было уже туго, но она прислала 150 тыс. винтовок. Воевода Путник подписал приказ: «Лучше смерть, нежели стыд оккупации». 3 декабря 1-я сербская армия абсолютно неожиданно для австрийцев перешла в наступление. Против нее принялись перекидывать свои соединения, ослабили другие участки, но на врага ринулись 2-я и 3-я армии. Дрались отчаянно, не щадя себя. Понимали, что речь идет о существовании народа. К 15 декабря войска Потиорека во второй раз разбили и выбросили из Сербии. Освободители с развернутыми знаменами вошли в Белград…

А японцы в сентябре высадились в Китае на Шаньдунском полуострове, где располагалась германская база Циндао. Немцы построили там сталелитейный завод, разрабатывали угольные копи, и в порту корабли заправлялись углем. Циндао считали «немецким Порт-Артуром». Еще во время восстания ихэтуаней вокруг города возвели вал длиной 5 км, в крепости было много артиллерии, с моря ее прикрывали береговые батареи. С началом войны построили редуты, вырыли траншеи с проволочными заграждениями. Но предполагалось обороняться только от британских и русских десантов, мятежей китайцев. О схватке с Японией германское руководство не подумало, гарнизон крепости насчитывал всего 2 тыс. штыков. К ним присоединили 1,5 тыс. добровольцев — клерков, мастеров, гимназистов.

С такими силами о полевых сражениях нечего было и думать. Японцы смогли беспрепятственно высадиться, обложить Циндао. Первый штурм 6 октября был отбит мощной крепостной артиллерией. Но японцы довели численность войск до 30 тыс., устраивали оживленные перестрелки, демонстрации атак и заставили немцев расстрелять боеприпасы. 9 ноября начался второй штурм. Губернатор Циндао понял, что защитников перебьют, да и населению достанется в уличных боях. Предпочел капитулировать. Японские десанты захватили ряд тихоокеанских островов, принадлежавших Германии — Каролинские, Марианские, Маршалловы. Япония была совсем не против прибрать к рукам остальные немецкие владения в этом регионе: Соломоновы острова, Самоа, Новую Британию, Новую Гвинею. Но их увели из-под носа, там высадились англичане и новозеландцы.

В Африке у Германии было четыре колонии — Того, Камерун, Юго-Западная и Восточная Африка. На них развернулось наступление из британских, французских, бельгийских колоний. У всех держав войск там было мало. Формировались отряды из служащих, фермеров, плантаторов, их слуг. Война вылилась в стычки по саваннам и джунглям, иногда происходили бои за те или иные населенные пункты. В 1914 г. странам Антанты удалось занять лишь Того. Но на морях господствовал британский флот, и колонии немцев оказались отрезаны от метрополии, могли сопротивляться лишь собственными силами. А Германия утратила возможность использовать ресурсы заморских владений. Хотя ее противники активно качали из колоний сырье, продовольствие, людские пополнения.

В какой-то мере немцы готовились к подобной ситуации. Они запланировали масштабные крейсерские операции на морских трассах. С началом войны на Тихий океан отчалила эскадра вице-адмирала Шпее. От нее отделились для самостоятельных действий легкий крейсер «Эмден», вспомогательный крейсер «Эйтель-Фридрих». В другие моря вышли отряды, возглавляемые легкими крейсерами «Карлсруэ» и «Кенигсберг». Британский флот блокировал немцам выходы в Атлантику. Но германские крейсера, успевшие проскочить на открытые просторы, наделали союзникам немало бед.

«Кенигсберг» громил грузовые суда в Индийском океане. «Карсруэ» с четырьмя вспомогательными судами наводил ужас в Атлантике, потопил и захватил 17 пароходов. А «Эмден» в Тихом океане пиратствовал в прямом смысле слова. Он приближался к судам противника под британским флагом, уничтожил и захватил 25 транспортов. 28 октября «Эмден», выдавая себя за «англичанина», нагло вошел в малайский порт Пенанг, потопил стоявшие там русский легкий крейсер «Жемчуг» и французский миноносец «Муспэ». А эскадра Шпее из 2 броненосных крейсеров и 3 легких 11 ноября у берегов Чили встретила английскую эскадру Крэдока из броненосных крейсеров «Гуд Хоуп», «Монмаут» и легкого «Глазго». Немцы, не потеряв ни одного корабля, отправили на дно оба броненосных крейсера, ускользнул лишь «Глазго».

В Англии это восприняли как плевок в лицо. Выслали крупные силы, и развернулась охота по всем морям. «Карлсруэ» был самым быстрым в мире крейсером, каждый раз удирал от погони, но взорвался сам по неизвестной причине — накануне купил на Кубе взрывчатку, видать, подсунули некондиционную. «Эмден» на Кокосовых островах высадил часть команды, чтобы уничтожить британскую радиостанцию, тут-то его поймал английский крейсер «Сидней» и расстрелял на якоре. А эскадру Шпее обнаружил у Фолклендских островов вице-адмирал Стрэди. Теперь у англичан был явный перевес, 2 линейных крейсера, 3 броненосных и 1 легкий, и они рассчитались за поражение. Своих кораблей не потеряли, а германскую эскадру потопили, скрылся только легкий крейсер «Дрезден».

А командующий германским флотом Ингеноль решил повторить то же самое, что противник сделал у Гельголанда. Трижды выводил флот в море, высылал легкие корабли обстрелять британские базы, вызвать погоню и навести ее на главные силы. В декабре англичане клюнули, отправили эскадру. Но Ингеноль получил вдруг приказ кайзера возвращаться без боя. Вильгельм испугался за свои корабли, счел действия Ингеноля слишком рискованными и снял его, назначил вместо него осторожного фон Поля.

После победоносной Варшавско-Ивангородской операции русская Ставка распорядилась дать войскам 12-дневную передышку, подтянуть тылы, пополнить боеприпасы и продолжить наступление. Наши части нуждались в более серьезном отдыхе, но верховное командование понимало: немцы используют паузу куда более полно, чем русские. Оправятся, как после Гумбиннена и Марны, построят такую оборону, что не одолеть.

Удар возлагался на Северо-Западный фронт, ему передавались 4-я и 5-я армии Юго-Западного. На правом фланге 10-й и 1-й армиям предстояло разгромить противника в Пруссии и выйти на Нижнюю Вислу. 2-я наступала на Калиш. А главная группировка, 4-я и 5-я армии, нацеливались на Ченстохов, куда отступила 9-я германская армия. Юго-Западному фронту ставились вспомогательные задачи. Его 9-я армия прикрывала левый фланг основных сил и двигалась на Краков. 3-я и 8-я наступали на Краков и к Карпатам, 11-я осаждала Перемышль. Великий князь Николай Николаевич учитывал и опасность фланговых контрударов неприятеля. Его директивы настойчиво требовали обратить особое внимание на крепость Торн (Торунь), она оставалась справа от ударной группировки, «принять самые энергичные меры», чтобы узнать точное расположение противника. Начать предполагалось 14 ноября.

Вторжение в Силезию с ее угольным бассейном стало бы катастрофой для германской промышленности, взятие Кракова угрожало обходом всему австро-венгерскому фронту. На наступлении настаивали и союзники. Они бросали последние резервы в сражение у Ипра, умоляли нажать, чтобы немцы не сняли соединений с Востока на Запад. Хотя на самом деле ситуация была совершенно иной. Атаки во Фландрии уже выдыхались, а переход к позиционной войне позволял Фалькенгайну снимать войска на Западе. Он отправил из Франции против русских почти всю конницу, готовил переброску 7 пехотных корпусов.

У немцев было реорганизовано руководство войсками, создано общее командование на Востоке — Обер-Ост. Возглавил его Гинденбург (конечно, в паре с Людендорфом). 8-ю армию принял фон Белов, а 9-ю — Макензен. Противник знал расположение русских. Определил, что удар будет направлен на 9-ю армию, и ее немедленно перебазировали, от Чентохова и Калиша перевозили севернее, к Торну. Именно туда, откуда наша Ставка предусматривала угрозу. Сюда же прибыла кавалерия из Франции, собирался кулак из 5,5 корпусов и 5 кавалерийских дивизий — 155 тыс. человек, 450 пулеметов и 960 орудий. Из гарнизонов крепостей и местного ополчения сформировали 4 свежих корпуса «Грауденц», «Познань», «Бреслау», «Торн» — 124 тыс. солдат, 250 пулеметов и 480 орудий. Они составили вторую, вспомогательную группировку. 1-ю австрийскую армию усилили четырьмя германскими дивизиями, она передвигалась севернее, примыкая к немцам. На север перебрасывали и 2-ю австрийскую армию.

Русский фронт выгнулся дугой, и армия Макензена должна была атаковать правый фланг, в стык между 1-й и 2-й русскими армиями, прорваться на Лодзь. Вторая группировка била в стык между 2-й и 5-й русскими армиями. Тоже нацеливалась на Лодзь, соединялась с частями Макензена, и 2-я армия Шейдемана попадала в кольцо. А двум австрийским армиям предписывалось навалиться на 5-ю армию Плеве, разбить ее и помочь успеху немцев.

Главнокомандующий фронтом Рузский указаниями Ставки пренебрег и противника «потерял». Пребывал в уверенности, что армия Макензена все еще находится у Ченстохова. Разведка доносила совсем другие сведения, снова всплывал район Торна, но Рузский оставил эту информацию без внимания. Войск у него было больше, чем у противника. Только в трех армиях, оказавшихся на участке предстоящей битвы, 1-й, 2-й и 5-й, насчитывалось 367 тыс. штыков и шашек, 740 пулеметов, 1300 орудий. Но Гинденбург благодаря беспечности Рузского сумел создать на направлениях главных ударов многократный перевес.

Немцы имели возможность достичь еще большего успеха — позволить русским начать наступление, двигаться прямо в мешок. К этому времени к Гинденбургу успели бы подойти дополнительные контингенты. Но он рассудил, что столь масштабные перевозки войск скрыть невозможно. Полагал, что русское командование о них уже знает (не мог же он представить, что Рузский отверг сообщения разведки). А значит, будут предприняты меры противодействия, как уже случилось в прошлом наступлении. Решил начать пораньше, чтобы русские не успели отреагировать.

11 ноября, на 3 дня опередив удар Северо-Западного фронта, загромыхала массированная артподготовка, немцы и австрийцы ринулись в атаки. 2 германских корпуса наступали на 2-ю армию Шейдемана в лоб, сковали ее боями. А 3 пехотных и 1 кавалерийский корпуса вклинились вдоль берега Вислы у Влоцлавска, обрушились на 5-й Сибирский корпус армии Ренненкампфа — он прикрывал стык с войсками Шейдемана. Макензен намеревался окружить его и уничтожить. Однако ни неожиданность, ни подавляющее численное превосходство немцам не помогли. Сибиряки стояли упорно и дрались умело. Германские части накатывались волна за волной и разбивались о них, как о скалы. Командиры соединений группировки Макензена действовали несогласованно между собой, общий план нарушался. Русские это использовали, перебрасывали силы с одного угрожаемого участка на другой и врага задержали на 2 дня. Хотя и наши потери росли. Повыбитый корпус начал отступать — организованно, отбиваясь контратаками. Смять и окружить его неприятель так и не сумел.

Но перед ним открылась дорога в расположение русских. Продвигаясь вперед, противник возле Кутно налетел на 2-й, правофланговый корпус армии Шейдемана. Он тоже оказал жестокое сопротивление, оборонялся 2 дня, но был разбит и отброшен. Немцы перерезали железную дорогу Варшава — Познань, одну из трех, связывающих 2-ю армию с тылом. Шейдеман пытался выправить положение. Снял с позиций 2 корпуса и бросил на правый фланг, где обозначился прорыв. Рузский мог направить сюда куда большие силы, времени для этого было достаточно. Но он упрямо действовал по прежнему плану. 14 ноября 5-я и 4-я русские армии перешли в наступление на Ченстохов, где основных сил противника уже не было. Лишь 15 ноября вмешалась Ставка, наступление было отменено, и штаб фронта тоже начал перегруппировку.

К этому времени выявилось второе опасное направление. Германские корпуса «Познань», «Бреслау», 3-й кавалерийский и соединения 2-й австрийской армии пробивались обойти левый фланг Шейдемана. Львиная доля сил нашей 2-й армии оказалась стянута против Макензена, для вспомогательной вражеской группировки это было очень кстати. Перед ней оставался только конный корпус Новикова, прикрывавший стык между 5-й и 2-й армиями. Под напором многократно превосходящих неприятелей он начал отходить, и в русские тылы стала углубляться вторая половина клещей. Но здесь положение спас Плеве. Самостоятельно, без команд, он развернул на север войска своей 5-й армии. Ударил во фланг прорвавшегося врага, разбил и отбросил, а потом прикрыл своими частями брешь во фронте.

На фланге у группировки Макензена тоже находились значительные русские силы, 1-я армия Ренненкампфа. Но немцы вели на нее демонстративные атаки, отвлекая от прорыва. А армию разделяла Висла. 5-й Сибирский корпус, принявший на себя первый натиск, располагался на левом берегу, остальные корпуса на правом, и между ними — единственный мост. Отправишь войска на левый берег, а вдруг немцы навалятся на правом? И попробуй верни их назад. Впрочем, сказался и другой фактор. Сам Ренненкампф очень изменился. Сказалась клевета Жилинского после трагедии Самсонова. Добавил лжи изрядный склочник Хан Нахичеванский, отомстил за попытку снять его с должности, а он был вхож в «высший свет». Клевету подхватила либеральная «общественность», имевшая на Ренненкампфа зуб за подавление революции в Забайкалье. Его обвиняли в трусости, измене, даже мародерстве.

Официальное расследование без труда установило полную невиновность генерала, но материалы дела — оперативные документы, приказы командования фронта и армии — были секретными, их нельзя было опубликовать. Газеты продолжали травлю Ренненкампфа, о нем распространялись слухи в светских салонах. И он «сломался». Потерял прежнюю решительность, инициативу. Издергался, чтобы не дать повода к новым обвинениям, стал осторожничать, действовать строго по приказам начальства. Вот и теперь медлил, пока не получил указаний Рузского. А они запоздали…

Армия Шейдемана отступила к Лодзи, фронт вокруг города изогнулся дугой. На правом фланге отбивался 1-й корпус, немцы навалились на него и оттеснили, перехватили еще одну железную дорогу, Лович — Лодзь. Открылась дорога в русские тылы, и 16 ноября Макензен запустил в прорыв группу генерала Шеффер-Баяделля из 3 пехотных и 2 кавалерийских дивизий — 48 тыс. штыков и сабель. Она обошла Лодзь с юго-востока. Перерезала и взорвала последнюю железную дорогу, ведущую к войскам Шейдемана, армия очутилась в кольце.

Гинденбурга уже поздравляли со «вторым Танненбергом», немцы прикидывали количество поездов, которые понадобятся для пленных. В окруженных русских частях кое-где началась паника. Как это обычно бывает, в первую очередь в тылах, лазаретах, где люди не знают реального положения дел и обстановка нагнетается слухами. В Лодзи в этот момент находился с санитарным поездом А. И. Гучков, отъявленный авантюрист, депутат Думы и лидер партии октябристов. Он тут же постарался разнести панику по всей России, сообщал знакомым: «Только чудо может спасти нашу армию». Вернувшись в столицу, принялся «бить тревогу». Мол, на фронте сплошные катастрофы, а от «общественности» скрывают…

В действительности до катастрофы было далеко. Фронтовых частей 2-й армии паника не коснулась — они видели перед собой врага, которого можно бить. И били, переходили в контратаки, не позволяя Макензену снимать войска для усиления обходящей группировки. Русское командование не повторило ошибок Жилинского и Самсонова. Отреагировало позже, чем требовалось, но четко и грамотно. А глубокие обходы — маневр очень опасный для самих обходящих. Против них стягивались силы с других участков. Прибыли кавалерийский корпус Новикова, из 1-й армии — гвардейская кавалерия Хана Нахичеванского. Им приказали атаковать, не считаясь с потерями. Массы русской и германской конницы сшиблись в жарких встречных рубках. Наши кавалеристы не досчитались многих солдат и офицеров, но задержали врага. Тем временем 2-я армия успела выдвинуть на направление прорыва 2 пехотных корпуса. А на фланг германского клина, в район Ловича, перебрасывались 2 корпуса армии Ренненкампфа.

Неприятель не оставлял попыток вбить вторую половину «клещей», которую сломал Плеве. Немецкие корпуса «Познань» и «Бреслау» с коницей и австрийцами настойчиво лезли на позиции 5-й русской армии, силились прорваться навстречу группе Шеффер-Баяделя. Не тут-то было. Все атаки осаживали, замкнуть кольцо не позволили. А 4-ю русскую армию после отмены общего наступления вернули Юго-Западному фронту, вместе с 9-й она насела на 1-ю австро-германскую и не дала Гинденбургу брать отсюда войска на главные направления.

20 ноября гулявшая по тылам группа Шеффер-Баяделя встретила оборону пехотных соединений, перекрывших ей движение. А на следующий день части 1-й армии, собранные у Ловича, проломили фланг углубившихся германцев и соединились у Лодзи с войсками 2-й армии. 5 дивизий Шеффер-Баяделля сами очутились в кольце. До 24 ноября они вели жестокие бои в окружении, пробивались назад. Чтобы помочь им, Макензен бросил свои корпуса в отчаянные лобовые атаки на фронте 1-й армии. В одном месте они потеснили русских, овладели позициями. И Ренненкампф попался на хитрость. Забрал часть войск из-под Ловича, послал ликвидировать опасность.

Окруженным немцам только это и требовалось. Ночной атакой они опрокинули боевые порядки 6-й Сибирской дивизии и вырвались. За ними бросилась наша кавалерия, но они уже уходили и добрались до своих. Точнее, из 48 тыс. добрались лишь 6 тыс. Остальные погибли или угодили в плен. Вместо «второго Танненберга» германское командование с огромным трудом и потерями вытащило из мешка жалкие остатки ударной группы. Но и это преподносилось немецкой пропагандой как блестящий успех.

Гинденбург приказал перейти к обороне, но не угомонился. К нему начали прибывать обещанные корпуса из Франции, и фельдмаршал ждал, когда они соберутся, намеревался снова наступать. Рассчитывал, что 2-я армия Шейдемана и 5-я Плеве ослаблены боями, надеялся прорвать их фланги и окружить уже не одну, а две армии. Но русское командование в это же время приняло решение отвести войска несколько назад — сократить линию фронта, уплотнить боевые порядки и приблизиться к тыловым базам.

Чтобы подготовить позиции на новых рубежах, требовалось выиграть время, отвлечь противника. Для этого 1-й армии было приказано предпринять частное наступление у Ловича. Наши солдаты поднялись в атаки и… спутали все планы противника. Они уже были утверждены, армия Макензена тоже готовилась атаковать, и участок прорыва ей определялся именно здесь, у Ловича. Свежие корпуса еще не подошли, но когда русские начали бой, Макензен принялся действовать по готовым планам, бросил свои силы вперед раньше срока. 1 декабря закипело встречное сражение. А 2-я австрийская армия с германскими соединениями должна была осуществить второй прорыв, обойти с юга 5-ю русскую армию. Опасаясь, что она выступит в разнобой с Макензеном, Гинденбург и ей велел атаковать раньше срока.

Русская Ставка и штаб Северо-Западного фронта старались оттянуть немцев от эпицентра возобновившейся битвы. Для этого в Восточной Пруссии 10-я армия предприняла штурм крепости Летцен. Взяла несколько высот, но оборона была слишком сильной. Промежутки между озерами и каналами простреливались артиллерией, были перекрыты траншеями с пулеметными гнездами, перепутаны колючей проволокой и спиралями Бруно. Принялись готовиться более тщательно. В тылу построили похожие укрепления, тренировались преодолевать их.

Когда ударили морозы и появилась возможность пройти по льду, атаку повторили. Но тяжелой артиллерии было мало, подавить орудия крепости не сумели. А вдобавок морозы вдруг сменились оттепелью. 64-я дивизия бросилась на штурм, а шквальный огонь заставил ее залечь в болоте перед заграждениями. Солдаты и офицеры пролежали целый день, вжимаясь в грязь. Вечером захолодало, шинели вмерзли в землю, и их откалывали штыками. Под покровом темноты возвращались в свои блиндажи. Для оказания помощи собрали всех врачей, фельдшеров, санитаров, людей оттирали денатуратом, от переохлаждения давали пить пивные дрожжи. Но все равно было много обмороженных.

А на стыке 1-й и 10-й армий действовала Уссурийская бригада. В ней опять прославился хорунжий Семенов. С 10 казаками он отправился на разведку. Немецкая застава на шоссе несла службу неважно, ночью собралась греться у костров. Казаки обстреляли ее с нескольких сторон, побили и разогнали. Бегущие солдаты переполошили роту, державшую оборону в соседнем селе. Налет казаков приняли за крупное вторжение. Рота бросила позиции и покатилась к городу Млава. Там ее появление навело панику, гарнизон стал срочно эвакуироваться. А Семенов незаметно двигался следом. Периодически посылал гонцов с донесениями, и в Млаву въехал вдвоем со своим вестовым Чупровым. Пристроившись за углом, из единственной винтовки подбили 2 машины, ранили нескольких немцев, это вызвало полный ужас, неприятели кинулись кто куда. Русское командование знало о сильных укреплениях врага и недоумевало, получая донесения Семенова. Для проверки послали взвод драгун. Когда они появились в Млаве, два героя, взявших город, спокойно ужинали в ресторане на главной улице. Вскоре подошла вся бригада. Семенова за этот подвиг наградили Георгиевским оружием.

К Гинденбургу один за другим прибывали воинские эшелоны с Запада, теперь у него было ощутимое численное превосходство. Но удары 1-й и 10-й русских армий, контратаки на других участках перемешали его замыслы. Новые соединения ему пришлось вводить в бой по очереди, разбрасывать по разным направлениям. Противник наседал две недели, но решающего перелома так и не добился. Наши части понесли большие потери, израсходовали боеприпасы, и 13 декабря Верховный Главнокомандующий приказал отвести войска на уже подготовленные позиции по рекам Бзура, Равка и Нида. А немцы с австрийцами были настолько измочалены, что даже не смогли выступить вдогон. Русские отошли беспрепятственно и заняли указанные им рубежи. Стали закрепляться на зиму, приводить себя в порядок, принимать пополнения. На Восточном фронте, как и на Западном, установилась позиционная война.

По поводу серьезных просчетов в Лодзинской операции Рузский сумел выкрутиться, козырял репутацией «героя Львова», а думская «общественность» и газеты дружно славили его, приписали ему все успехи. Зато на Ренненкампфа опять катились бочки, «общественное мнение» яростно обрушилось на «немца» (хотя среди наших офицеров было 9 % немцев, и сражались они ничуть не хуже русских, их Отечеством была Россия, а не Германия). Не без содействия Рузского, ловко переложившего вину, его отстранили от командования. По грязным наветам было начато следствие об «измене». Оно полностью оправдало генерала, выявило лишь ошибки. Но материалы расследования снова были секретными. А враги Ренненкампфа в руководстве фронта и при дворе постарались, чтобы официальное оправдание не было опубликовано. Он вышел в отставку.

В то время, когда грохотали пушки у Лодзи и Летцена, 3-я армия Радко-Дмитриева продвигалась к Кракову, а 8-я Брусилова входила в предгорья Карпат. Карпатский хребет сам по себе представляет мощную естественную крепость. Он имеет форму подковы, выгнутой в сторону России и прикрывающей Венгерскую равнину. Точнее, это не один хребет, а несколько, тянущихся один за другим и прорезанных лишь «воротами» перевалов. Горы тут очень крутые, высотой 1000–3000 м, поросшие лесом и кустарником. Дорог мало, после дождей они превращаются в месиво непролазной глины. В долинах часто садятся густые, тяжелые туманы. А на вершинах рано выпадает снег, начинаются метели.

Австрийцы, отступившие в горы, в любой момент могли нанести оттуда удар, как они уже попытались сделать. Брусилов и штаб Юго-Западного фронта полагали, что надо самим занять перевалы и прикрыться Карпатами от врага. Но возникли разногласия. По планам Ставки основным направлением для фронта считался Краков — поддержать правым крылом наступление Северо-Западного фронта. 8-й армии приказали частью сил занять горные проходы, а основную группировку двинуть к Кракову, помочь 3-й армии. Брусилов доказывал, что это нереально. У него было 4 корпуса, и у противника в Карпатах находилось не менее 4 корпусов. Если выделить против них мало войск, враг сомнет их и ударит в тыл. Сошлись на компромиссном решении, для операции в горах выделялось 2 корпуса, 24-й и 8-й, им ставилась задача овладеть главным хребтом от Ростокского до Лупковского перевалов.

Сил и впрямь не хватало. 8-я армия в боях понесла большие потери, а все подкрепления направлялись на Северо-Западный фронт, где разворачивалось главное сражение. Только после настойчивых просьб Ставка прислала 2 дивизии, одна для 8-й, другая для 3-й армии. Плохо было и со снабжением. По разнарядке зимним обмундированием сперва обеспечивался Северо-Западный фронт, где зима начиналась раньше. Но в горах уже выпал снег, и Брусилов приказал приобретать теплые вещи, минуя интендантство.

20 ноября его войска пошли на штурм перевалов. 48-я дивизия Корнилова наступала на Ростокский, правее — 49-я и 2-я Сводная казачья дивизии выходили на дорогу к местечку Цисну, еще правее двигалась 4-я Железная стрелковая бригада, перед ней перевалов не было. А части 8-го корпуса генерала Орлова наступали на Лупковский перевал. Противник ожесточенно сопротивлялся. Особенно упорно дрались венгерские части, защищая подступы к своей родине. Но Корнилов в жарком бою взял перевал. Преследуя неприятеля, он спустился с гор, захватил город и важный железнодорожный узел Гуменне (ныне в Словакии). 49-я дивизия тоже сбила врага с позиций, перевалила Карпаты и заняла станцию Кошнац, перерезала шоссе и железную дорогу Гуменне — Медзилаборце, главные коммуникации австрийского фронта. Казачья дивизия Павлова и ринулась в рейд по Венгерской равнине, наводя панику.

8-му корпусу и 4-й стрелковой бригаде пришлось труднее. У станции Лупково австрийцы организовали сильную оборону, атаки корпуса Орлова захлебнулись. Деникин решил помочь соседу и повернул туда своих железных стрелков. 3 дня его бригада вела бой за Лупково, и противника разгромили, некоторые части были почти уничтожены. Но 48-й и 49-й дивизиям помогла внезапность, а пока шли схватки за Лупково, противник успел укрепить Лупковский перевал, собрал войска. Штурм сулил мало шансов на успех, но огромные потери. Тогда Деникин решился на отчаянный шаг — без дорог, козьими тропами обойти перевал и ударить в тыл его защитникам. Оставил у Лупкова батальон с артиллерией и обозами, приказал навьючить имеющихся лошадей патронами и сухарями и повел бригаду в горы.

Ударил двадцатиградусный мороз, на высоте было еще холоднее, бушевала вьюга. Солдаты и офицеры пробивались через снежные заносы. Поддерживая съезжающих коней и цепляясь за кустарник, карабкались по обледенелым склонам. Австрийцы считали, что в таких условиях по бездорожью пройти невозможно, отсиживались в теплых блиндажах. Но деникинцы внезапно обрушились на них в клубах метели, сжимая в замерзших руках винтовки и греясь в рукопашной. Раскидали и погнали вниз, не давая опомниться и зацепиться на тыловых рубежах. Опрокинули отряд, прикрывавший станцию и город Медзилаборце, и взяли его. В бригаде было всего-то 4 тыс. штыков, а она в дерзком прорыве захватила 3700 пленных, 9 орудий, эшелоны с грузами. Сама потеряла 164 человека убитыми, 1100 ранеными и обмороженными. Узнав об этом подвиге, железным стрелкам прислали восторженные телеграммы и Брусилов, и великий князь Николай Николаевич.

Но как раз в это время немцы прорвались у Лодзи. На Юго-Западный фронт полетели приказы — усилить наступление на Краков, оттянуть неприятеля на себя. Все наличные войска 8-й армии стягивались к северу, на правое крыло. Подкрепить прорыв за Карпаты стало нечем. А австрийцы быстро опомнились. Им даже не требовалось времени для перегруппировки. Они сами готовились к контрудару со стороны Карпат, войска были под рукой. Корнилов, преследуя врага, продвигался на юг. Чтобы прикрыть свой фланг и шоссе, ведущее в тыл, к Ростокскому перевалу, он оставил один полк с батареей у села Такошаны. А возле Ужгорода выдвигалась к фронту венгерская гонведская дивизия. Ее срочно повернули назад, и она с востока навалилась на заслон у Такошан.

Первые атаки полк отразил, но на него наседали 4 полка. 24 ноября его смяли и отбросили к перевалу. Враг перехватил шоссе, 48-я дивизия оказалась отрезанной от тылов и своего отступившего полка. 25 ноября к австрийцам подтянулись другие подкрепления, начали атаки на Гуменне еще и с запада. На помощь к 48-й подошли части 49-й дивизии, Корнилов передал им оборону города, а свои 3 полка бросил на Такошаны, расчистить шоссе. Но противник и здесь наращивал силы, русских встретили 6 полков. Тяжелые бои продолжались двое суток. 27 ноября 48-я дивизия дралась уже почти в окружении. У нее оставалась свободной лишь одна горная дорога, вьющаяся крутым серпантином над ущельями и занесенная снегом.

Командир корпуса Цуриков приказал Корнилову отступать. Осаживая врага контратаками, солдаты уходили в горы. Растянулись по единственной узкой дороге, кое-как тащили повозки, пушки. Выяснилось, что у селения Сины враг перерезал и ее. Обойти было нельзя. Чтобы вывезти артиллерию, приходилось прорываться через поселок. Завязалась схватка на улицах, между домами. Корнилов собрал все резервы: роту саперов, штабных писарей, оказавшиеся рядом подразделения, сам повел их в атаку — и пробились. Вышли к своим, не потеряли ни одного орудия, вывели 2 тыс. пленных.

Отчаянные бои, которые вела 48-я дивизия, сковали австрийцев, прикрыли соседей. 49-я дивизия и 4-я бригада смогли отойти с равнины беспрепятственно, закрепились на перевалах. Однако рейд за Карпаты стал не напрасным. Неприятелю нанесли серьезный материальный урон и потери, перепугали его, заставили австро-венгерское командование путать и менять планы. Добавило паники и наступление 3-й армии Радко-Дмитриева. Она одолела оборону противника по реке Дунаец, взяла города Бохня, Лепанов, Добчица и очутилась в 15 км от Кракова. К северу от нее, за Вислой, так же успешно продвигались на запад 9-я и 4-я армии. Но на этих рубежах операция застопорилась. Соединения Радко-Дмитриева вышли к внешним обводам Краковской крепости, и все атаки разбивались о сильные укрепления.

А на начало декабря Гинденбург запланировал очередное общее наступление. На Северо-Западном фронте хотел окружить 2-ю и 5-ю русские армии. А на Юго-Западном 3-я армия, углубляясь на Краков, обтекала Карпаты, и линия фронта образовала длинный выступ. Австрийцы наметили ударить под его основание, отрезать армию Радко-Дмитриева от Брусилова, прижать к Висле и уничтожить. Одновременно атаковать с Карпат, проломить растянувшиеся боевые порядки 8-й армии и деблокировать Перемышль. Таким образом, все южное крыло русского фронта оказалось бы разрушенным. Для этого стягивались ударные группировки, пополнялись свежими соединениями, сюда прибыл и германский корпус.

Радко-Дмитриев узнал об этом, встревожился, требовал поддержки. Штаб фронта нацеливал к нему 8-ю армию. Брусилов спорил. Указывал, что прикрыть весь выступ у него не хватит сил, в дивизиях вместо 15–16 тыс. оставалось по 5–6 тыс. бойцов, а в некоторых и 3 тыс. А польские Западные Карпаты (Бескиды), в отличие от Восточных, не представляли серьезной преграды, вражская пехота с горной артиллерией могли пройти где угодно, без всяких перевалов. Но альтернативное решение было только одно — отступить от Кракова, оставить опасный выступ. В этом случае пришлось бы отходить и 9-й, 4-й армиям. Сохранялась и главная задача фронту, отвлекать на себя побольше австро-германских сил. Пусть Гинденбург шлет подкрепления сюда, а не снимает их отсюда.

Брусилову подтвердили приказ идти к 3-й армии. К Кракову он направил 8-й и 24-й корпуса, на перевалах их сменил один лишь 12-й. Сам Брусилов перенес свой штаб в Кросно, а его войска растягивались на 200 км вдоль Бескид, с востока на запад. Чтобы облегчить положение Радко-Дмитриева, 8-му корпусу Орлова было приказано срочно выдвинуться к городку Новый Сандец и с ходу наступать на Лиманов, во фланг краковской группировки противника. А 24-й корпус отправился к фронту другими, тыловыми дорогами. Но Брусилову стали поступать данные разведки, что противник накапливается за горами, явно готовит контрудар. Предпринять он почти ничего не успел.

Австрийцы скрытно вывели из Краковской крепости части своей 4-й армии и обходными путями перебросили к Лиманову. Здесь собралась группировка из 2 пехотных корпусов, 2 кавалерийских дивизий и германской пехотной дивизии. На нее-то и ринулся корпус Орлова. Разумеется, успехов он не добился. А 2 декабря, одновременно с наступлением Гинденбурга, Конрад нанес удар под Краковом. Но само выдвижение соединений 8-й армии заставило его срочно перенацеливать войска, и удар получился размазанным по нескольким направлениям. На север, к Висле, чтобы отрезать 3-ю армию, двинулся только один корпус. Он захватил город Лепанов, разбил левофланговые части Радко-Дмитриева и вышел ему в тыл. Остальные дивизии ударной группировки развернулись на запад, против атакующего корпуса Орлова, смяли его и погнали назад.

А за Карпатскими горами уже изготовилась 3-я австрийская армия Бороевича. Перевалы прикрывал 12-й корпус Леша, вынужденный раскидать 3 дивизии на широком пространстве. На него двинулись 4 неприятельских корпуса. Отбросили его и хлынули в тылы 8-й армии. В городе Санок располагался резерв Брусилова, недавно присланная 12-я Сибирская дивизия. Она была еще необстрелянной, офицеры неопытными. А к Саноку неожиданно прорвались огромные колонны противника, атаковали, дивизия не выдержала и побежала. Австрийцы, захватив город, перерезали важнейшее шоссе Новый Сандец — Кросно — Санок — Самбор, оно связывало между собой корпуса 8-й армии.

Да и штаб Брусилова в Кросно находился на том же шоссе, противнику стоило лишь повернуть на запад — от Санока до штаба было всего 35 км хорошей дороги, и никаких войск. Брусилов, узнав об этом, отправил все службы в глубь своей территории, в Ржешув. Но сам покинуть Кросно не мог, чтобы в критический момент не потерять управление армией — вдруг нарочные с донесениями будут искать штаб там, где его нет. Требовалось и время, чтобы перекинуть линии связи. А вокруг царил хаос. Куда отступили 12-й корпус и 12-я Сибирская дивизия, было неизвестно. 8-й корпус откатывался в полном беспорядке. Орлов растерялся, выпустил из рук управление, его части шли куда-то сами по себе. А 24-й все еще находился на марше, по старому приказу окольными дорогами шагал на запад.

Брусилов остался почти уже во вражеском тылу. Готовясь к бою, выдвинул на шоссе все, что у него было, — конвойную сотню казаков и полуроту охраны. Рассылал гонцов, пытаясь найти и сорганизовать свои войска. К счастью, разведка у австрийцев была поставлена отвратительно, они не представляли, где находится штаб армии, и повернуть на Кросно не догадались. На следующий день Брусилов благополучно выбрался в Ржешув. Высланные им офицеры и генералы собирали по дорогам отступающие части. В неразберихе они перемешались, растеряли свои подразделения, а это усиливало разброд. Казалось, что наши войска полностью разгромлены. Но потом находились отбившиеся роты и батальоны, и потери оказывались гораздо меньше, полки снова становились боеспособными.

Командование фронта, 3-й и 8-й армий, выискивали любые возможности выправить ситуацию. В армии Радко-Дмитриева сняли с северного фланга, из-за Вислы, 10-й корпус, экстренно перебросили на юг, он контратаками задержал прорвавшегося врага, и войска выбрались из наметившегося мешка. Чтобы ликвидировать прорыв на участке 8-й армии, 24-й корпус повернули на юг, он сомкнулся с отступающей 3-й армией. Для 12-го нашли выгодную позицию — чтобы он прикрывал Перемышль, а наряду с этим угрожал с фланга продвижению австрийцев. Штаб фронта выделил Брусилову свой единственный резерв, 10-ю кавалерийскую дивизию, она прикрыла брешь между 24-м и 12-м корпусами. Одну дивизию взяли из 11-й осадной армии, приказали ей атаковать Санок и выбить оттуда противника. Целостность фронта восстановилась. 8-й корпус пришлось отвести в тыл на переформирование, Орлова отстранили от должности, на его место назначили генерала Драгомирова.

3-я армия 14 декабря отошла за Дунаец и заняла позиции по берегу. Австрийцы пытались форсировать реку на плечах русских, но их отразили. А о прорыве Бороевича из Карпат Люденодорф записал, что он «наткнулся на превосходящие силы противника, который не замедлил перейти в атаку». Никаких «превосходящих сил» перед ним не было. 4 корпуса Бороевича наткнулись на 3 корпуса 8-й армии, с которыми уже неоднократно встречались, — 7-й, 24-й и потрепанный 12-й. Но они контратаковали, в упорных встречных боях остановили зарвавшихся австрийцев и немцев и принялись теснить обратно. К концу 1914 г. войска Юго-Западного фронта снова вышли к Карпатам и заняли перевалы.

Кавказское командование старалось пополнить малочисленные войска за счет местных ресурсов. Было создано 11 казачьих полков третьей очереди, из казаков старших возрастов, хотя это были опытные воины, могли дать фору молодежи. В России жило много армянских эмигрантов из Османской империи. А с началом войны стали приезжать турецкие армяне, рассеявшиеся по другим странам, желали вместе с русскими освобождать свою землю. Из них было сформировано 4 добровольческие дружины, в каждой около тысячи штыков и разведэскадрон в 70 сабель. 1-ю возглавил Андраник Озанян, народный герой армян. В юности он собрал отряд гайдуков, партизанил в горах, во время резни в Сасуне организовывал самооборону, потом эмигрировал, в балканской войне командовал армянскими добровольцами в составе болгарской армии.

По мере того как армия пополнялась, ее штаб стал возвращаться от отрядов и групп к нормальным армейским структурам. Эриванский и Макинский отряды объединили в 4-й Кавказский корпус под командованием генерала от инфантерии Огановского. Но и турки получали пополнения. Сперва стала обостряться обстановка на флангах. На участке Огановского появились арабские части. Атаковали и захватили перевал Клыч-Гядук. Отбить его поручили Лабинскому казачьему полку. Стоял сильный мороз, казаки спешились и полезли на кручи, увязая в снегу. Лишь к вечеру добрались до исходной позиции. Обмороженных оттирали спиртом, поили коньяком — на Кавказе его хватало. Боролись между собой, чтобы согреться. А ночью пошли в атаку. Но оказалось, что для арабов такие условия стали вообще гиблыми. 300 человек уже замерзли, остальные были не в состоянии драться и сдались.

Наутро полк, а за ним вся 2-я Кавказская казачья дивизия ринулись за перевал, в Дутахскую долину. Турки не ожидали этого, их погромили, взяли город Дутах и устремились вслед за бегущим противником. Но 3-й Волгский полк Тускаева вырвался далеко вперед, и курды устроили ему ловушку. Пропустили и перебили головные разъезды, и на полк внезапно налетело 5 тыс. всадников. Захлестнули со всех сторон, прижимали к реке Евфрат. Наши пушки едва успели развернуться, в упор били картечью, офицерам-артиллеристам пришлось отстреливаться из револьверов. На помощь подоспел Лабинский полк, атакой отбросил противника, и волгцы вырвались из окружения. Но курды опомнились, всей массой насели на лабинцев. Казаки пятились, рубились. Выручил товарищей подъесаул Борисенко. Отчаянно проскакал с пулеметом на фланг курдам и полил их свинцом. Врага отогнали, но дивизия потеряла 130 человек, 2 орудия, оставила Дутах и отошла обратно за перевал Клыч-Гядук. Курдский бек, руководивший операцией, получил от германского кайзера Железный крест.

А на противоположный, западный фланг морем перебрасывался отборный 1-й Константинопольский корпус. Одну бригаду 16 ноября скрытно высадили у села Хопа, она внезапно перешла русскую границу, сбила посты. Батумский отряд генерала Ельшина состоял всего лишь из 19-го Туркестанского полка, 2 сотен казаков и 16 орудий. Командир собрал эти силы для защиты Батума. Но неприятели дошли до реки Чорох и повернули вверх по течению — оказалась открытой дорога на Артвин. На турецкой территории высадились остальные соединения корпуса и двинулись навстречу своей бригаде по другим дорогам.

У Артвина они соединились, оставили несколько частей против Батума и стали углубляться дальше на восток, захватили Ардануч. Среди аджарцев распространяли воззвания. Подбивали «мусульманский народ Кавказа… восстать против врагов нашей веры и крови — русских и объявить им священную войну». Поучали: «Вооружайтесь ружьями и кинжалами… всячески препятствуйте прибывающим войскам из России; разрушайте железные дороги, мосты, телеграфы и телефоны; организуйтесь, нападайте на врага и преследуйте его. Слушайтесь прибывших из Турции организаторов». Из аджарцев начали формировать отряды четников по 500–600 человек. Резервов у русского командования почти не было. Побережье охраняла 3-я пластунская бригада генерала Геника, и ее разделили надвое, половину послали для обороны Батума, половину — для прикрытия Ардагана.

24 ноября враг возобновил атаки и на центральном участке, у Кеприкея. Сюда продолжали прибывать части 2-го Туркестанского корпуса, и Берхману удавалось сдерживать натиск. Но группировки наших войск, раскиданные на огромных расстояниях, действовали несогласованно, связь в горах была плохой, а командование армии из Тифлиса не могло руководить операциями. Начальник штаба Юденич предлагал переместиться в Карс или Сарыкамыш. Однако Воронцов-Дашков заболел, а замещавший его Мышлаевский был против переезда.

Тем временем Энвер-паша и его начальник штаба генерал фон Шеллендорф прибыли на фронт лично. Против группы Берхмана они собрали превосходящие силы и готовили русским сокрушительные «Канны». В самом деле, чем они хуже Гинденбурга с Людендорфом? Среди горных теснин 2 наших неполных корпуса, сражавшихся под Кеприкеем, были связаны с тылом всего двумя дорогами. Одна вела от Ольты на Ардаган, ее прикрывал русский Ольтинский отряд. Хребет Турнагел отделял от нее соседнюю долину, там проходили шоссейная и железная дороги Сарыкамыш — Карс — Александрополь. Сарыкамыш был конечной станцией, а позиции наших частей располагались в горах, в 70–100 км от нее.

Энвер задумал глубокий обход. 11-й турецкий корпус и 2-я кавалерийская дивизия удерживают русских с фронта, а 9-й и 10-й корпуса скрытно выходят севернее. С нескольких направлений окружают и уничтожают Ольтинский отряд, переходят через горы и захватывают Сарыкамыш в тылу у группировки Берхмана. Она оказывается в кольце, отрезанной от российского Закавказья, ее с разных сторон теснят на юг и сбрасывают в ущелье Аракса. Под Кеприкеем собралась треть Кавказской армии, когда она погибнет, рухнет весь русский фронт. Турки триумфально войдут в Закавказье, соединятся с Константинопольским корпусом, наступающим из Аджарии. Подготовку завершили 19 декабря. Энвер сам решил возглавить поход, вся слава должна была достаться ему. Он обратился к войскам с речью: «В скором времени вы вступите на Кавказ. Там вы найдете всякое продовольствие и богатства. Весь мусульманский мир с надеждой смотрит на ваши последние усилия». 90 тыс. солдат оставили тяжелую артиллерию и обозы, снабжение предполагалось «за счет местного населения» — и зашагали в бой.

На пути у них стоял Ольтинский отряд генерала Истомина, всего 2 полка пехоты, Терско-Моздокский казачий полк и 24 орудия. К тому же они были разделены, прикрывали среди гор два прохода у селений Ардос и Ид. 22 декабря на каждый из этих участков обрушилось по дивизии. Еще дивизии обходили их фланги. И еще две пошли чуть южнее без дорог, пробираясь в стык Ольтинского и Сарыкамышского отрядов, чтобы занять перевал Бардус и отрезать их друг от друга. Под напором массы врагов наши полки отступили в Ольты, но Истомин вовремя обнаружил, что его обходят, и отвел их дальше, по дороге на Ардаган.

В это же время 11-й турецкий корпус старался сковать части Берхмана, повел лобовые атаки. Их успешно отразили. Неприятели пробовали обойти и южный фланг, пробились в долину Аракса, но их остановили казаки 1-го Горно-Моздокского полка подполковника Кулебякина. А в Тифлисе не могли понять, что же происходит? Истомин докладывал о мощном прорыве, просил помощи. А Берхман браво доносил, что разбил турок и начинает новое наступление на Кеприкей! Очень кстати к исполнению своих обязанностей вернулся Воронцов-Дашков, он велел Мышлаевскому и Юденичу ехать в Сарыкамыш, разобраться на месте.

А там положение было уже критическим. Передовые отряды 9-го турецкого корпуса оседлали перевал Бардус в 5 км от Сарыкамыша и появились на подступах к городу. Войск в нем не было. Все силы, как и Берхман с его штабом, находились на передовой. К счастью, в Сарыкамыше оказался проездом начальник штаба 2-й пластунской бригады полковник Букретов, он возвращался из отпуска. Сам взял на себя командование, собрал отряд из 100 мальчишек-подпоручиков, выпускников Тифлисского училища, только что прибывших на фронт. Букретов присоединил к ним несколько взводов солдат, охранявших станцию и склады, занял позиции севернее города и отбросил турок, готовых войти в него.

24 декабря приехали Юденич и Мышлаевский, воочию убедились в обстановке. Но в тылах — ни в Карсе, ни в Александрополе, резервов не было. Берхману был отправлен приказ прекратить наступление, перебросить часть сил на направление прорыва. Но пока распоряжение дошло до Берхмана, его наступление уже началось, войска еще больше удалялись от Сарыкамыша. А узнав об обходе, он совершенно потерял голову. Вместо того чтобы организовать какие-то контрманевры, просто разослал подчиненным приказ — отступать.

Правда, приехавшее из Тифлиса начальство изменило структуру управления. Общее руководство группировкой принял Мышлаевский, Берхман остался командиром только 1-го Кавказского корпуса. А Юденич временно вступил в командование «сводным корпусом» из соединений 2-го Туркестанского и тыловых отрядов, принялся рассылать собственные указания. Вызвал 1-ю Кавказскую казачью дивизию Баратова, пластунскую бригаду Пржевальского. Требовал срочно сняться с позиций и идти к Сарыкамышу. Приказ дошел не сразу. 1-я пластунская бригада наступала, одолевала турок. Но Пржевальский, получив такой приказ, сразу понял: случилось нечто особенное. Не медлил ни минуты, повернул пластунов назад. Противник обрадовался, кинулся вдогон, пришлось остановиться и отбиваться…

Сражения кипели уже по всему фронту. Возле Черного моря части Константинопольского корпуса вышли к Батуму, обтекали его. А одну дивизию пустили на восток, она выбила пластунские батальоны из Ардагана. В Тифлисе резервов тоже не было. Но 2-й Туркестанский корпус растянулся в дороге, и прибыли эшелоны 1-й Сибирской казачьей бригады генерала Калитина. Ее и послали под Ардаган. Турки нажимали и на восточном фланге, лезли на Тапаризский перевал. Их осаживала в жестоких боях Закаспийская казачья бригада с двумя армянскими дружинами.

А Энвер отправил на преследование Ольтинского отряда свою 30-ю дивизию. После падения Ардагана три полка Истомина оказались отрезанными с двух сторон на горной дороге, но и сами стали «пробкой», не позволяя частям Энвера соединиться с Константинопольским корпусом. Остальные турецкие силы повернули на юг. Дивизии 9-го корпуса собрались у Бардуса, готовые ринуться на Сарыкамыш. 10-й совершал более глубокий обход, переходил хребет Турнагел, чтобы перехватить железную дорогу и шоссе, ведущие в тыл. Энвер отдал приказ атаковать. Теперь он сулил аскерам не славу, а более близкое и конкретное: теплые квартиры, еду.

Это и впрямь было не лишним. Стояли морозы до 30 градусов, а обмундирование у турок было куда хуже русского, насчитывались сотни обмороженных. «Самоснабжение» работало вовсю, грабили подчистую деревни, поджигали, чтобы погреться. 26 декабря начался штурм. Лавины врагов рвались к вожделенному теплу, крышам над головой. Сборные команды Букретова стояли насмерть. В ремонтных мастерских нашли несколько орудий и пулеметов, еле отстреливались. Энвер записал: «Если русские отступят, то они погибли».

Но подоспел 1-й Запорожский казачий полк Кравченко из дивизии Баратова, Юденич сразу направил его прикрыть район вокзала. Начали подходить и отступающие туркестанские стрелки, подразделения 1-го Кавказского корпуса, их тоже ставили в оборону. А 27 декабря наши разведчики добыли уникального «языка», ранили и утащили начальника штаба 29-й турецкой дивизии. То, что он рассказал, вогнало Мышлаевского в шок. Он узнал настоящую численность наступающих. Узнал, что атаки с севера — еще «цветочки», целый корпус выходит к железной дороге намного восточнее. Мышлаевский чуть не сделал именно то, на что рассчитывал Энвер. Решил, пока возможно, уходить к Карсу. Юденич доказывал, что зимой, под ударами неприятеля, отступление погубит войска. Он не был напрямую подчинен Мышлаевскому, тот являлся лишь помощником главнокомандующего, и в данном случае неопределенная субординация стала полезной. Юденич наотрез отказался бросить город. Но Мышлаевский вспылил, надулся и повел себя вообще не по-офицерски.

Утром 28-го, ничего не сказав Юденичу, он послал Берхману приказ отступать, а сам уехал в Тифлис. В Кагызмане он встретился с командиром 4-го корпуса Огановским. Распорядился не ждать результатов боев под Сарыкамышем, оставить Алашкертскую долину и отступать к границе, а то и дальше — на Эривань. Огановский не стал спешить с исполнением приказа, предпочел сперва разобраться. Но дальше по пути Мышлаевскому попался командир Азербайджанского отряда Чернозубов. Вторгшись из Ирана в Турцию, он вышел во фланг и тыл неприятельского фронта, поэтому приехал хлопотать о подкреплениях, развивать успех. Мышлаевский отдал совсем иной приказ: дескать, под Сарыкамышем катастрофа, дорог каждый солдат, отряду надо срочно отступать на свою территорию, чтобы защищать ее. Чернозубов проникся ответственностью, ринулся выполнять…

Хотя Юденич в этот день доложил в Тифлис: наступление отбито, город удержали. Но самые тяжелые дни были впереди. С гор спустился 10-й турецкий корпус, перерезая железную дорогу. А в русском командовании продолжались склоки. Берхман не желал подчиняться Юденичу, ссылался на Мышлаевского и упрямо выводил части из боя. Тогда Юденич, минуя его, начал передавать приказы прямо в части — как распоряжения «штаба армии». Ну а Мышлаевский добрался до Тифлиса, выложил Воронцову-Дашкову, что войска погибают, и главнокомандующий издал свой приказ. Он назначил Юденича во главе окруженной группировки, требовал уничтожить склады и прорываться из Сарыкамыша.

Это назначение оказалось весьма своевременным. Но не для того, чтобы отступать. Юденич видел реальную возможность… победить. Теми же силами, которые уже находились в окружении, он задумал подрубить под основание длинный язык вражеского прорыва. Берхмана, снова пытавшегося спорить, он теперь просто отстранил от должности. Вечером 28-го подошла 1-я пластунская бригада Пржевальского. Она совершила беспримерный марш «20 часов похода, 4 часа отдыха» — по пояс в снегу, по горам и бездорожью. Юденич поручил Пржевальскому оборону города, а сам занялся организацией контрудара.

Между тем Воронцов-Дашков обратился в Ставку. Указывал, что совмещать гражданское и военное руководства невозможно. Своих помощников он оценивал вполне справедливо, поэтому просил передать всю Кавказскую армию Юденичу. Ставка поступила осторожнее. Воронцов-Дашков остался главнокомандующим, но в дополнение ввели пост «командующего» армией, его получил Юденич. Хотя он об этом не знал. Снаряд разбил радиостанцию на вокзале, единственная связь с Тифлисом оборвалась. Выйдя на железную дорогу и шоссе, турки хлынули к Сарыкамышу уже не только с севера, а и с востока. 29 декабря их дивизии, не считаясь с потерями, атаковали и захлестнули ключевую высоту, Орлиное гнездо. Ворвались в город. Захватили вокзал, казармы, пробивались к центру. В контратаках сложили головы командир Запорожского полка Кравченко со многими казаками. Один из начальников докладывал: «В ротах осталось по 70–80 человек, офицеры командуют 3–4 ротами… Страшные потери в людях… Пулеметов нет».

Энвер уже объявил о победе. Ему казалось, что русских остается только чуть-чуть дожать. Но дожать-то не получалось. Защитники дрались по-прежнему, дома и улицы переходили из рук в руки. Каждый шаг вперед аскеры устилали своими телами, изнемогали от усталости. Но снова остервенело бросались вперед. Казалось, еще чуть-чуть… Когда ситуация балансировала на грани полной беды, Пржевальский вызвал полковника Термена. Сказал: «У меня остался последний резерв — две сотни… Возьми их, иди туда и действуй по обстоятельствам. Теперь пришла твоя очередь спасать Сарыкамыш. Больше ни на какие подкрепления рассчитывать нельзя». Две сотни 6-го пластунского батальона пошли в атаку ночью — молча, без выстрелов. Ударили и… турки побежали. Сперва те, кого опрокинули пластуны, за ними соседи. Враг надломился, его погнали из города.

Вот тут-то задергался Энвер. Идти назад было еще хуже — через те же снежные горы, по морозу, по местам, которые сами же разграбили. Он гнал части в новые атаки. Но Пржевальскому приходилось тяжко как раз из-за того, что Юденич забрал значительные силы на другой фланг. Он уже начал свой маневр. Когда дивизии 10-го турецкого корпуса навалились с востока, на северном направлении отряды Букретова, Попова и Барковского нацелились на 9-й. Он вступил в сражение раньше 10-го, был основательно повыбит. Теперь русские оттесняли его фланговые части и продвигались к перевалу Бардус.

А к Сарыкамышу подтягивались новые подкрепления, полки казачьей дивизии удалого генерала Баратова, 2-я пластунская бригада Гулыги. Сейчас Юденич смог усилить и участок Пржевальского. На восточном направлении отряды Баратова, Габаева и Фесенко тоже попятили турок от городских окраин, сбивали с железной дороги. 2 января перевал Бардус во вражеском тылу удалось захватить. 9-й неприятельский корпус оказался в окружении. 4 января наши войска перешли в общее наступление. Им было не легче, чем противнику. Казаки атаковали, а снег доходил до брюха лошадей. Но голодные, обмороженные и поредевшие в боях турки уже не выдержали, отступали. Рота капитана Вашакидзе из 154-го Дербентского полка прорвалась в штыки на стыке двух соединений и захватила в плен командира 9-го корпуса Исхан-пашу с его штабом. Другие подразделения насобирали по лесам 3 командиров дивизий, всю артиллерию корпуса, 7 тыс. пленных. Им повезло. Те, кто сумел убежать или спрятаться, замерзали в горах.

После этого и 10-й вражеский корпус бросил злосчастную для него долину с железной дорогой, покатился в горы. Спешил через Ольты выскочить из ловушки, пока русские не перехватили и эту дорогу. Энвер оставил 32-ю дивизию, чтобы прикрыла отступление двух других. Ее разгромила конница Баратова. Остальные турецкие части спасались кто как может. Кто-то пытался отбиваться, кто-то уходил без оглядки, обессилевшие ложились отдохнуть и замерзали. Их преследовали, громили. В руки русских чуть не попал сам Энвер, но подоспели аскеры и отбили его. Наши войска захватывали караваны верблюдов, пушки. Прочесывая район Чатаха, набрали 5 тыс. пленных.

Перешли в наступление и те части Юденича, которые держались с фронта против 11-го турецкого корпуса. Теснили его лобовыми атаками, по бездорожью проникали в обход. Под Зевином отряд туркестанских стрелков полковника Довгирда, чтобы преодолеть 15 км, шел 5 суток — снег был глубже человеческого роста. Но пробрались там, где это казалось невозможным, заняли ключевую позицию в тылу противника. 11-й вражеский корпус тоже стал отступать.

Пока разворачивалось сражение под Сарыкамышем, оторвавшийся от своих Ольтинский отряд Истомина дрался самостоятельно. Турок, которые преследовали его, он остановил в боях у селений Мерденек и Демер-Кап. Юденич приказал Истомину не пробиваться обратно в Ольты, а наступать в противоположную сторону, на захваченный в русском тылу Ардаган. Отряд своими атаками отвлек часть сил, занимающих город, а тем временем из Тифлиса подошла Сибирская казачья бригада Калитина. Она сразу с марша ринулась на штурм. Полковник Семенов писал: «Сибирская казачья бригада, словно возникнув из-под земли, сомкнутым строем, с пиками наперевес, широким наметом, почти карьером, так неожиданно и резко атаковала турок, что они не успели защититься. Это было что-то особенное и даже страшное, когда мы смотрели со стороны и восхищались ими, сибирскими казаками. Покололи пиками, потоптали конями турок, а остальных забрали в плен. Никто не ушел от них». Ардаган был освобожден.

Внесли вклад в победу и моряки. На минах, выставленных у Босфора, подорвался «Гебен». Получил 2 пробоины и надолго встал в док на ремонт. Турки рассчитывали морем доставлять подкрепления в Аджарию, теперь эти планы рухнули — русский флот стал на море полным хозяином. А Энвер-паша удрал в Эрзерум, но еще попытался нанести контрудар, 7 января бросил в атаку 11-й и остатки 10-го корпусов. Их не просто отразили, а еще раз разгромили встречной атакой. 2-я пластунская бригада Гулыги опрокинула неприятелей штыками, захватила штаб турецкой дивизии и 4 тыс. пленных.

Из 90 тыс. аскеров, ушедших на прорыв, назад вернулось 12.400, да и те были небоеспособны — истощенные, обмороженные, больные. Остальные погибли или попали в плен. Только вблизи города Сарыкамыша похоронные команды закопали 28 тыс. турецких трупов. Наши войска потеряли 20 тыс. (из них 6 тыс. обмороженными). Франция и Англия поздравляли Россию с грандиозной победой. Юденич был произведен в генералы от инфантерии, награжден орденом С в. Георгия IV степени. Высоких наград удостоились многие другие генералы, офицеры, казаки, солдаты. Командиром 1-го Кавказского корпуса был назначен Калитин. Пржевальский стал командиром 2-го Туркестанского корпуса. 1-ю пластунскую бригаду принял Гулыга, а 2-ю Букретов, произведенный в генералы.

Энвер спасал разваливающийся фронт, экстренно собирал войска. Если бы Юденич имел резервы, он мог развивать наступление на Эрзерум. Но резервов не было, а губить армию, подобно Энверу, он не собирался. На время суровой горной зимы оставил на передовых позициях лишь авангарды, а главные силы расположил в городах и больших селах.

Из всех воюющих держав Россия в 1914 г. добилась самых впечатляющих успехов. Разгромила Австро-Венгрию и Турцию, нанесла серьзные поражения немцам, заняла Галицию, в то время как западные союзники отдали Бельгию и часть Франции. Престиж нашей страны поднялся очень высоко. Перед ней заискивали, чтобы она и дальше помогала партнерам. Россия не отказывала. Но она считала себя вправе выдвигать проекты послевоенного переустройства мира.

Царь изложил их в ноябре в беседе с французским послом Палеологом. Главным он считал «обеспечить на долгое время спокойствие в мире», иначе «наше дело не будет правым перед Богом и историей». Указывал, что агрессоры должны быть наказаны территориальными утратами. Франции следовало вернуть Эльзас и Лотарингию. Некоторые германские районы отдать Бельгии в компенсацию за ущерб. Немецкие колонии Николай Александрович предоставлял поделить англичанам и французам по их усмотрению. К России должна была отойти Галиция. Государь предлагал восстановить автономную Польшу, присоединить к ней германскую и австрийскую части (под российским протекторатом). Из австрийских владений выделить независимую Хорватию и автономную Чехию. Сербии отдать Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную Албанию. Турецким армянам самим решить свою судьбу, войти в состав России или создать автономную Армению.

Особо стояла проблема черноморских проливов. Лидер партии кадетов Милюков и ряд других политиков объявляли, что историческая миссия России — овладеть Константинополем, «поднять крест над святой Софией». Но правительство и генштаб выступали против такой идеи. Доказывали, что Константинополь — перекресток международных противоречий, присоединение проливов возбудит против России всю Европу, но никакой практической выгоды не даст: проливы в любой момент можно блокировать со Средиземного моря. Другой вопрос — добиться их открытия для русских судов. Во время балканских войн, когда Турция перекрыла проливы, Россия понесла колоссальные убытки. Николай II выдвигал компромиссное предложение — предоставить Константинополю статус «свободного города» со свободным проходом судов через проливы.

Но войну еще предстояло завершить. А она для всех участников оказалась совершенно не такой, как ожидали. Новое вооружение и техника изменили характер боевых действий. Крепости, которые должны были держаться годами, брались в считанные дни. Зато обычные окопы и траншеи взять не получалось. Все без исключения державы планировали скоротечную войну. Сошлись в решающем сражении — и все. Но война стала затяжной. Потери получались такими, каких не предвидели даже крайние пессимисты.

Во всех армиях повыбило кадровые части, начинавшие войну. Французы, желавшие обойтись вообще без резервистов, теперь были рады и запасникам, но их не хватало. Набирали солдат в Африке, Вьетнаме. В Англии вербовали добровольцев, и их было много, британцы до сих пор считали войну чуть ли не видом спорта. Но у них не существовало срочной службы, новобранцы были абсолютно необученными. А колониальные британские части отвлекли турки, их стали направлять не в Европу, а для прикрытия своих владений в Египте, Кувейте, нефтяных концессий в Иране. Дополнительные призывы проводили и немцы, австрийцы, турки.

Россия тоже призывала запасников, они забыли службу, учились по старым методикам. А ратники ополчения вообще впервые становились в строй. Когда пополнения прибывали в кадровые части, солдаты довольно быстро подтягивались к опытным товарищам. Но новые полки и дивизии, второочередные и ополченские, были гораздо слабее кадровых. Со временем учились, начинали действовать успешно. Но ведь это со временем, а сперва воевали хуже, урон несли куда большие, чем умелые бойцы.

Остро сказывались и потери офицеров. Не обязательно убитыми. В российской армии за всю войну погибло 8,3 % офицеров и выбыло по ранению или болезни около 20 %. Но ведь и тех, кто покинул строй на время, был ранен, требовалось заменить. Офицеры нужны были и для формирующихся частей. Брали офицеров запаса, в лучшем случае старшего возраста, в худшем — уволенных из-за их непригодности или неумелых интеллигентов, получивших офицерский чин с дипломом (военных кафедр в то время не существовало). Но и таких не хватало. В декабре мобилизовали некоторые категории студентов. Их и отличившихся солдат, имевших необходимое образование (4 класса гимназии, реального училища или семинарии), направляли на ускоренные курсы училищ, в школы прапорщиков. А с унтер-офицерами допустило грубый просчет военное министерство. Их учет в запасе вели скопом, вместе с рядовыми. В начале войны и призвали скопом, как «нижних чинов». В войсках они оказались в избытке, многие как рядовые солдаты. А потом их стало не хватать. Пришлось создавать унтер-офицерские школы и курсы.

Возникли трудности и со снаряжением. В боях и походах рвалось обмундирование, сапоги. Добавилось легкомыслие новобранцев. Среди них пошло настоящее поветрие — пока эшелоны тащились до фронта, они продавали или меняли на спиртное сапоги, шинели. Все равно на фронте дадут новые, босиком в бой не пошлют. Однако новых уже не хватало. Председатель Думы Родзянко предложил привлечь к снабжению войск земства — они могли организовать на местах мастерские, привлечь кустарей. Верховный Главнокомандующий охотно согласился. Действительно, с помощью земств кризис с обувью и одеждой быстро преодолели. А во Всероссийском Земском союзе помощи больным и раненым последняя часть названия сама собой затерлась, он начал расширять сферу деятельности.

Но во всех странах обозначился более опасный кризис. К затяжной войне не готовился никто, ни немцы, ни французы, ни русские. А она требовала оружия, боеприпасов. Создать заранее безграничные запасы снарядов было вообще невозможно. Артиллерийские пороха и запальные трубки не подлежали длительному хранению. Пройдет какой-то срок, и куда их девать? Заготовить излишки боеприпасов могли только те государства, которые заведомо собирались воевать летом 1914 г. Немцы в самом деле пытались это сделать. Они взяли за основу цифры расхода боеприпасов в Русско-японской войне и к 1914 г. заготовили по 1500 снарядов на орудие (у французов — 1300, у русских 1000–1200). А патронов по 3 тыс. на винтовку (у русских — 1 тыс.). Но когда начались бои, все военные ведомства с ужасом обнаружили, что расход боеприпасов гораздо выше, чем они рассчитывали.

Во Франции острый дефицит выявился в сентябре. Военный министр Мильеран вызвал промышленника Рено и поставил ему задачу — срочно наладить широкий выпуск снарядов. В общем-то, французам и англичанам помогло то, что они торговали оружием по всему миру. Правительства привлекли фабрикантов, те охотно согласились наращивать производство. Еще бы не согласиться: они и цены задрали соответствующие. Начали перепрофилировать заводы, выпускавшие другую продукцию. Дополнительно размещали заказы в США и других нейтральных странах.

Хуже всего приходилось немцам. Хотя и заготовили больше всех, но уже в сентябре, в боях на Эне, в войсках не хватало патронов. В октябре из-за отсутствия снарядов прекратили штурм Вердена. «Толстые Берты» решили временно не использовать, они потребляли слишком много пороха. А его не было. Нитратов, необходимых для его производства, запасли всего на 6 месяцев. Они были импортными, завозились из Латинской Америки. Англичане пресекли коммуникации через Атлантику — и все. Кстати, наша разведка знала о состоянии с нитратами, и как раз на этом строил расчеты русский генштаб. Нужно ли планировать более долгую войну, если через полгода противнику будет нечем стрелять? У немцев было плохо и с винтовками. Для новых соединений их забирали у флота, тыловых частей, вооружали солдат трофейными ружьями, французскими, бельгийскими, русскими. Но все равно не хватало. В дивизиях скапливались по тысяче и больше безоружных новобранцев. Ждали, когда убьют или ранят товарищей.

Германия предпринимала экстренные меры, спасая положение. О поставках высококачественной железной руды для производства оружия договорилась со Швецией. Другие виды сырья закупали через Швейцарию, Италию, Румынию. При военном министерстве был создан «отдел военного сырья», он стал штабом, куда вошли крупные промышленники. С порохом армию спас флот, отдал ей все запасы, 2000 т. Германский флот предусмотрел и длительную войну (ведь если разгромить англичан, предстояло еще драться за их колонии с американцами, японцами). Заводы, осуществлявшие поставки для флота, были обязаны подготовиться увеличить выпуск продукции во время войны. Эти заводы стали базой для развертывания остальной промышленности. А немецкие ученые совершили открытие — нашли способ получать азот из воздуха. Теперь порох можно было производить без импортных нитратов. Но ситуация выправлялась далеко не сразу. Пороха, полученного от моряков, хватило лишь на пару месяцев. В декабре в германской армии выделялось по 30–50 артиллерийских выстрелов в день на дивизию. А в январе из-за нехватки снарядов немцы вообще не могли отвечать на огонь противника.

Перед русскими стояли аналогичные проблемы. Фронт ежедневно расходовал 45 тыс. снарядов, а заводы производили лишь 13 тыс. Требовалось 60 тыс. винтовок в месяц, а производилось 10 тыс. Уже с сентября пошли приказы об экономии боеприпасов. С ружьями стало особенно напряженно, когда 150 тыс. отправили в Сербию. Так же, как немцы, изымали винтовки у флота, тыловых и запасных частей. Новобранцев обучали на ружьях старых образцов. Правда, с этими трудностями справлялись. Наши армии наступали, захватывали массу трофеев. Целые дивизии переводили на австрийские винтовки «манлихер», пулеметы «шварцлозе». А инженерные части были централизованно перевооружены германскими винтовками «маузер».

Но заменить подбитые или испорченные орудия было нечем, их количество сократилось на 25 %. Артиллерии производилось мало. Чтобы обеспечить пушками новые соединения, начали переформировывать батареи из 8-орудийных в 6-орудийные. Хотя и для оставшихся пушек было мало снарядов. Правда, положение было лучше, чем в Германии. Немцы применяли массированный огонь, а наши артиллеристы предпочитали бить прицельно. Меткостью они значительно превосходили противника. Германские штабы по опыту боев даже выработали неофициальное соотношение: чтобы уравнять возможности, надо на 1 русское орудие выставлять 3. А расход боеприпасов у русских получался меньше. Тем не менее, запасы иссякали…

Однако военное министерство не особо озадачивалось. Оборонные заводы медленно выполняли заказы, нарушали сроки. А расширением производства министерство всерьез не занималось. Вокруг Сухомлинова было «все схвачено». Подрядчики и посредники прекрасно знали, с какой стороны подъехать к министру, с какими суммами, какие знаки внимания оказать его жене, чтобы на сорванные графики не обратили внимания, чтобы заказы распределились нужным образом. Уже позже, во время следствия, оценили гердероб Сухомлиновой, шубки, вечерние туалеты, груды парижского белья. Оказалось, что стоимость этих тряпок втрое превышала все заработки мужа. А в итоге вместо мобилизации отечественной промышленности министр пошел по старому, испытанному пути. Недостающее оружие и боеприпасы купить за границей.

Но для этого требовалась валюта… О, вот тут-то англичане и французы отыгрались! На фронтах их достижения были сомнительными, но едва речь зашла о деньгах, увидели возможность поставить русских «на место». Принялись возить представителей России мордой по столу. Ах, так вы оказались не готовы к войне? О чем же вы раньше думали? Правда, Англия начала войну вообще без армии, а Франция хапнула изготовленную для наших войск артиллерию и авиацию, но о таких «мелочах» не вспоминали. Ломались, увязали в обсуждениях, на какие русские заказы стоило бы выделить кредиты, а на какие нет.

Подала свой голос и финансово-политическая «закулиса». В США банкир Яков Шифф точно так же, как в японскую войну, развернул агитацию против предоставления кредитов России, призывал бойкотировать русские ценные бумаги. Когда в западной прессе начались публикации о зверствах немцев в Бельгии, Шифф объявлял, что это мелочь по сравнению с «жестоким обращением царя с еврейским населением». Англии и Франции для закупок вооружения в США тоже требовались кредиты. Шифф соглашался выделять их лишь в том случае, если Лондон и Париж дадут обязательство: ни копейки из этих сумм не давать русским. Но другие банкиры на поводу не пошли, кредиты и поставки державам Антанты были слишком уж выгодным делом.

Министр финансов России Барк трижды вел переговоры с англичанами и все же достиг соглашения. Но на чудовищных условиях! Запрашивали 100 млн руб., а Англия выделила лишь 40 млн. Под 6 % годовых. При этом банкиры Сити и британский министр финансов Ллойд Джордж требовали обеспечить кредит русским золотом. И его надо было доставить в Англию. Русские возражали, что золото перевозить по морю опасно, лучше отложить расчеты до конца войны. Куда там, настояли на своем. Фактически получились не займы, а сногосшибательная спекулятивная сделка! Россия покупала вооружение за собственное золото (по заниженному, навязанному ей курсу), с нее еще сдирали проценты и диктовали ряд дополнительных условий!

Зато военное министерство получило возможность выправить кризис. С британской компанией «Армстронг и Виккерс» оно заключило контракты на 5 млн снарядов, 1 тыс. аэропланов, 250 тяжелых орудий, 27 тыс. пулеметов, 1 млн винтовок, 1 млрд патронов, 8 млн гранат, 200 тыс. тонн взрывчатки. Заказали и оборудование, чтобы довести отечественное производство снарядов до 40 тыс. в день. Заказ приняли, по самым важным пунктам продукцию должны были отгрузить уже к весне. Сухомлинов заверил царя и Думу, что в марте нехватку боеприпасов и оружия удастся преодолеть.

Уверенно строились планы на следующую кампанию. Командование Юго-Западного фронта, Иванов и Алексеев, предлагало нанести удар по более слабому звену вражеской коалиции, Австро-Венгрии. Добить ее, и Германия, оставшись в изоляции, тоже падет. Указывали, что «путь на Берлин лежит через Вену». Рузский и генерал-квартирмейстер Ставки Данилов отстаивали другое решение — разгромить немцев в Пруссии и наступать по кратчайшему пути на Берлин. Это было гораздо тяжелее, но в случае удачи и война закончилась бы быстрее. А значит, общие потери оказались бы меньше. Великий князь Николай Николаевич согласился с таким вариантом. У немцев-то с боеприпасами было совсем плохо, а наши войска еще могли кое-что наскрести. Сочли, что надо использовать момент, пока противник не нормализовал положение, не накопил резервов.

Зато Франция и Англия резко изменили стратегию. Успехи России выручали их, но и встревожили. А ну как после победы русские станут лидировать в Европе, диктовать условия? На 1915 г. союзники вообще не стали планировать крупных операций. Предполагали отсидеться за укреплениями, наращивать силы, перестроить промышленность, накопить вооружение. Френч заявлял, что на Западе «надо только выстоять до тех пор, пока русские не смогут завершить дело». Но русские, сражаясь в одиночку, надорвутся. А у союзников к этому времени будут могущественные, великолепно оснащенные армии. Кто тогда станет диктовать условия мира?

Австро-Венгрии досталось так крепко, что она самостоятельных планов уже не строила, отдалась под покровительство Германии. А немецкая военная промышленность набирала обороты. Дефицит боеприпасов надеялись ликвидировать к апрелю. Фалькенгайн формировал новые дивизии и корпуса. Он нашел способ не допустить ухудшения их качества по сравнению со старыми. Начал реорганизацию всей армии, упразднял структуры бригад. В дивизии вместо 4 полков оставалось 3, но прежнее количество артиллерии. Огневая мощь сохранялась, удельный вес пехоты снижался. А офицеры из штабов бригад и четвертые полки направлялись в новые соединения, становились их костяком, передавали опыт. Эти мероприятия проводились не сразу, а по мере производства орудий и пулеметов.

Гинденбург и Людендорф предложили в 1915 г. перенести главные усилия на Восток. Убеждали, что надо разгромить русских, принудить царя к капитуляции, а уж потом навалиться на западных противников. В этом случае можно будет черпать из России необходимое сырье, продовольствие. Фалькенгайн был против. Он сомневался, можно ли окончательно разгромить русских, ссылался на пример Наполеона. Его поддержал Тирпиц, он по-прежнему считал, что с Россией надо мириться, а воевать с Англией и Францией. Но Гинденбург и Людендорф доказывали: если русских не сломить, последуют очередные вторжения в Германию, а Австро-Венгрия следующего удара уже не выдержит. Большинство генералов и министров приняли их сторону. Их позицию однозначно разделяли промышленники и финансисты, они-то рассчитывали поживиться как раз за счет России. В результате план был принят, вся германская военная мощь разворачивалась на Восток.

Перед войной Россия была уже серьезно больна. «Общественное мнение» определяли либеральные газеты, принадлежащие гинзбургам, бродским, рубинштейнам. Они выражали точку зрения ничтожной части населения, но выступали от лица всей России, никак не меньше. В «образованных» слоях общества оппозиция царю и правительству стала нормой. Позиции Православия слабели. Многие считали его в лучшем случае «красивыми народными обычаями», в худшем — «реакционным» институтом, препятствием для мнимого «прогресса». Что уж говорить об устоях веры, если весной 1914 г. из 16 выпускников Иркутской духовной семинарии принять священнический сан согласились лишь 2, а из 15 выпускников Красноярской семинарии — ни одного. Решили стать учителями, служащими, чиновниками.

Русская культура блистала, но вырождалась. Кумирами молодежи были Бальмонт, Брюсов, Ходасевич, Блок, Андрей Белый, Соллогуб, за их стихами гонялись, переписывали друг у друга. Хотя Брюсов был сатанистом, служил «черные мессы» на животах поклонниц, Соллогуб отвергал Бога и в стихах взывал к нечистому, Белый погряз в теософии и антропософии, Блок был членом ложи розенкрейцеров. Другие декадентствовали, выворачивая духовную пустоту и коллекционируя любовниц. Публика зачитывалась романами со слегка замаскированной порнографией, восхищалась «смелыми» постановками театров, абы поскандальнее.

Казалось, что общий патриотический порыв в начале войны оздоровил страну. Как бы не так! Произошло расслоение — на патриотов, стремящихся оказаться поближе к передовой, и шкурников, старающихся быть от нее подальше. Страна стала жить в двух разных измерениях. Одна часть населения сидела в окопах, лечила раненых, пыталась чем-то помочь армии или просто молилась за ушедших на фронт, с волнением ждала от них весточек. Другая развлекалась, интриговала, а войну воспринимала как болельщики. Тыл наслаждался иллюзией благополучия и безопасности. В «свободных» Франции и Англии все увеселительные заведения сразу были закрыты. В России же рестораны, кафешантаны, театры сияли огнями, гремели музыкой. Разве что соблюдалась видимость сухого закона, водку подавали не в бутылках, а в чайниках. Ни о каком затягивании поясов даже речи не было. Тот, кто в мирное время ездил в «Яр» и снимал ложу в Мариинке, продолжали это делать и в военное. И тот, кто отплясывал под гармошку в пивнухе, остался при своих радостях.

Сам царь перешел на весьма строгий образ жизни, но не хотел без нужды стеснять подданных. Впрочем, это было непросто. Против ограничений взбурлила бы Дума и прочая «общественность». Согласно «Положению о полевом управлении войск» военное положение было введено только в прифронтовых губерниях, власть передавалась командующим фронтами, армиями, в городах назначались коменданты. Но и то покатился шквал возмущений и претензий — дескать, грубые солдафоны издают для жителей глупые распоряжения.

Либеральных политиканов уже тяготил «союз» с властью. Конструктивно работать они попросту не умели, они создавали свой авторитет на фрондерстве, критике. Начали поворачивать в привычное русло. Война пошла не так победоносно, как ожидалось, значит, виноват «режим». Раздувались известия о недостатках нашей армии, распускались слухи о «катастрофах». Военное ведомство сообщало Думе сведения о потерях, но пересказывали другие цифры, из германской прессы, ничего общего не имеющие с действительностью. Зато французам и англичанам в рот заглядывали, и любовь оказывалась взаимной. Западные политики и дипломаты поощряли оппозицию, подзуживали ее настроения.

Напрямую нападать на царя пока не смели, но началась бешеная травля Распутина. Это был простой сибирский мужик, глубоко верующий, и к тому же обладал даром целительства. Наследник престола Алексей страдал гемофилией, у него не свертывалась кровь, даже незначительная рана была опасной. Григорий Ефимович молитвами останавливал ее, когда лучшие врачи были бессильны. Он появлялся во дворце редко, раза четыре в год, когда требовалась его помощь. Но Николай II и его супруга очень ценили эти встречи. Простая и искренняя вера Григория Ефимовича оказывалась созвучной их собственным устремлениям. Укрепляла и поддерживала их. Распутина искренне полюбили и царские дети.

О государственных делах, политике, назначениях при этих разговорах даже речи не было. Григорий Ефимович давал чисто духовные советы (он был малограмотным, но Священное Писание знал наизусть!), рассказывал о жизни русской деревни, о впечатлениях в своих путешествиях, если царь интересовался его мнениями по тому или иному вопросу — отвечал прямо, откровенно, как он делал всегда. Государь замечал, что в таких разговорах развеиваются душевные сомнения, тревоги.

Но либералы выбрали его в качестве удобного объекта для атак. Распускались сплетни про оргии, пьянки. (Распутин вообще не пил водки, иногда употреблял лишь виноградное вино.) Царь клевете не верил. Наезды на Григория Ефимовича он оценивал правильно — как подкоп под себя, попытки залить грязью его собственную личную жизнь. Каждый раз, когда вбрасывались серьезные обвинения против Распутина, Николай Александрович назначал проверки, и они неизменно вскрывали ложь.

Один из самых информированных людей в империи, начальник Охранного отделения генерал Глобачев свидетельствовал: «Влияние Распутина на императрицу объяснялось исключительно верой ее в Распутина как в молитвенника и охранителя драгоценного здоровья ее сына, наследника престола…» И даже ярый враг царя Милюков впоследствии признал: «Распутина у трона не было». Но это он признал позже, уже после революции. А во время войны либералы повернули атаки именно в то русло, будто Григорий Ефимович заправляет государственными делами! Сплетни с удовольствием подхватила германская пропаганда, дополняла их своими выдумками. Распутина объявляли демонической личностью, захватившей Николая II под свое влияние. В омерзительные фантазии впутывали честь царицы, царевен.

А уж революционные российские партии точно так же, как в японскую войну, признали ситуацию благоприятной для собственных целей и взялись откровенно подыгрывать врагу. Правда, вождь социал-демократии Плеханов занял оборонческую позицию, но после этого от него отвернулись и большевики, и радикальные меньшевики. Ленин созвал в Берне совещание, принявшее резолюцию: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск». Выдвигались лозунги превращения «империалистической» войны в гражданскую, «беспощадной борьбы с шовинизмом и патриотизмом», «за освобождение угнетенных великорусами народностей» и т. д. В Париже стали выходить газетенки Мартова «Голос», Троцкого «Наше слово» — в союзном государстве, но открытым текстом поливали нашу страну грязью и желали ей поражения.

А в России большевистская фракция Думы не только отказалась голосовать за военные кредиты, но и стала гнездом подрывной деятельности. В прокламациях, распространявшихся «народными избранниками», открытым текстом писалось: «Для России было бы выгоднее, если победит Германия». В ноябре 1914 г. фракцию арестовали. При обысках нашли наборы подложных паспортов, шифры, листовки. Во Франции людей, виновных в таких преступлениях, однозначно ждала смертная казнь. Но российский суд был очень мягкий, приговорил всего лишь к ссылке. Хотя возмущенно завопила вся Дума! Из-за такой мелочи, как работа в пользу противника, «самодержавие» нарушило депутатскую неприкосновенность!

Враг делал ставку и на сепаратистов. В Германии возникли «Лига вызволения Украины» под руководством пангерманиста Хайнце, особый «украинский» штаб, который возглавил регирунгс-президент Шверин. Разрабатывалась задача «создания независимого украинского государства», но «под германским верховенством». Через Румынию на Украину засылались эмиссары, агитационная литература. Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь. В общем-то, даже слова «украинцы» в ходу еще не было. Жители Малороссии называли себя русскими. А если нужно было выделить место рождения, говорили «малороссы».

Но в лагеря военнопленных поехали агитаторы сепаратистов, их называли «мазепинцами». Внушали уроженцам Малороссии, что они принадлежат к совершенно другой нации и их интересы коренным образом отличаются от русских. А в Киеве проявил активность профессор-националист Грушевский. Принялся вербовать добровольцев в «Легион сичевых стрельцов», воевать в составе австрийской армии. Хотя сами же руководители «Лиги вызволения» признавали, что работали впустую, жители Малороссии на их пропаганду абсолютно не поддавались. Грушевского взяли. Наказали лишь ссылкой, даже не в Сибирь, а на Волгу, в Симбирск. И снова взорвалась вся «общественность». По ходатайствам Думы и либеральных профессоров ссыльного перевели… в Москву.

Куда более успешно, чем на Украине, агитаторы противника действовали в Финляндии. В составе Российской империи она имела собственную конституцию, законы, самоуправление. Но здесь были сильны сепаратистские настроения и симпатии к немцам. В августе 1914 г. Берлин пообещал финнам независимое государство, развернул среди них тайную вербовку добровольцев. Под Гамбургом для них был создан специальный лагерь, готовили десантные части для «освобождения» родины. Об этом стало известно российским правоохранительным органам, сообщалось финским властям. Но в их «внутренние» дела русские не имели права вмешиваться, в Финляндии была своя полиция, и все сигналы спускались на тормозах.

«Еврейский вопрос» в германском руководстве считали «третьим по значению после украинского и польского». Был создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с професором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпустило совместное обращение, призывавшее евреев к борьбе против русских и обещавшее «равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные державы».

Развернулся и обычный шпионаж. В феврале 1915 г. много шума наделало «дело Мясоедова». Впрочем, сам он был лишь пешкой. Жандармский полковник, еще до войны служил на границе, был завербован немцами, но засветился. Доказать его вину не удалось, он вышел в отставку, выгодно женился на дочери владельца «Северо-западной судовой компании» в Либаве. Эта фирма тоже была тесно связана с немцами. В войну полковника призвали, он служил в тыловых частях 10-й армии. Вражеская разведка через жену и ее родных снова передала ему задание — достать схему позиций 10-го корпуса. За это обещали 30 тыс. руб. (что любопытно, за вычетом 10 % посреднику, родственники Мясоедова были почтенными коммерсантами и без комиссионных не работали).

В это время наша контрразведка напала на след широкой агентурной сети. Операцией руководили начальник контрразведки генштаба М. Д. Бонч-Бруевич и ас сыскного дела полковник Батюшин, были привлечены лучшие сотрудники — Орлов, Матвеев, Жижин, Мантейфель и др. Шпионские структуры вскрыли, от одних тянулись нити к другим. Одновременные обыски и аресты прошли в 80 городах. Мясоедова взяли с поличным в Ковно (Каунасе), когда он передавал заказанные материалы агенту Фрайбергу. Было возбуждено несколько уголовных дел. По одному из них, которое касалось резидентуры в Либаве, суд приговорил к смертной казни Мясоедова, его жену Клару, Фрайберга, барона Грутурса, Фрайнарта, Фалька, Ригерта и Микулиса. Верховный Главнокомандующий пятерым утвердил приговор, Фрайнарту и Грутурсу заменил каторгой, а Кларе Мясоедовой — пожизненной ссылкой. Но «общественность» как раз и обратила внимание только на одно это дело. По причине… национальности осужденных. О шпионаже как бы и забылось, возмущались — «в России евреев вешают»!

У контрразведки хватало и других хлопот. В результате успешных операций были арестованы завербованный еще до войны ротмистр Бенсен, двойные агенты Сентокоралли, Затойский и Михель, австрийская шпионка Леонтина Карпюк. Успел сбежать с секретными документами штабс-капитан Янсен, комендант штаба корпуса. Но такие направления шпионажа были лишь «цветочками». Куда большую опасность представляли вполне легальные коммерческие предприятия Германии. В одной Москве было свыше 500 немецких фирм! К началу войны некоторые из них переоформились на фиктивных российских владельцев. В других руководители-немцы выехали за границу, оставив вместо себя доверенных лиц.

С немцами были прочно связаны или контролировались ими Внешнеторговый банк, Сибирский, Петроградский международный, Дисконтный, Азовско-Донской банки, несколько крупнейших страховых компаний, резиновая компания «Треугольник», обувная фабрика «Скороход», транспортные компании «Герхардт и Хай», «Книп и Вернер», филиал американской компании «Зингер». Ну а русские электротехнические фирмы даже сохранили названия тех, чьими дочерними предприятиями они являлись, — «Сименс и Хальске», «Сименс Шукерт», АЕГ. Обо всем этом контрразведка знала. Но ничего не могла поделать в рамках существующего законодательства!

Русские управляющие выезжали в нейтральные страны, встречались с германскими шефами, получали указания. Контролировал эту сеть крупный германский банкир и один из руководителей разведки Макс Варбург. Причем два его брата были американскими банкирами (Пол Варбург — вице-президентом Федеральной резервной системы). Еще один брат, Фриц Варбург, устроился в Швеции. А родственниками Варбургов были российские банкиры Гинзбурги, Бродские. Мощным узлом темных международных сделок стал шведский «Ниа-банк» Олафа Ашберга, тоже связанный с немцами.

Причем силы и структуры, казалось бы, разнородные, переплетались между собой. Видный большевик Красин стал директором филиала германской фирмы «Симменс-Шуккерт» в России и членом правления «Ниа-банка». В это правление вошел и подручный Ленина и Парвуса Ганецкий. Хотя владелец банка Олаф Ашберг выступал доверенным лицом российского министра финансов Барка, вел от его лица переговоры с иностранцами о займах. Тесные отношения у него были и с хозяином крупнейших военных заводов и «Русско-Азиатского банка» Путиловым. А партнером Ашберга и Путилова, совладельцем «Русско-Азиатского банка» был солидный коммерсант и масон Абрам Животовский, родной дядя Троцкого. Из двух братьев Менжинских один был большевиком, второй членом правления Московского Соединенного банка. А думские либералы, стелившиеся перед Англией и Францией и поднимавшие бури против Распутина, с какой-то стати горой защищали германских шпионов и революционеров.

В начале 1915 г. русские армии располагались следующим образом: 6-я прикрывала Петроград и Балтийское побережье, 10-я находилась в Восточной Пруссии. В Польше, по рекам Нарев, Бзура, Равка и Нида с севера на юг стояли 1-я, 2-я, 5-я, 4-я, 9-я, по реке Дунаец — 3-я. В Галиции вдоль Карпатского хребта занимала позиции 8-я, а 11-я осаждала Перемышль. На Румынской границе и Черноморском побережье растянулась 7-я, а в Закавказье — Кавказская.

Балтийский флот усиливался, начали вступать в строй новейшие дредноуты и линейные крейсера. Но велика была опасность от подводных лодок, мин, и линейные корабли берегли. Они стояли на главной базе в Гельсингфорсе и изредка выходили «размяться», патрулируя с внутренней стороны вдоль минной позиции в устье Финского залива. Вступить в бой им предстояло лишь в том случае, если вражеский флот попытается прорваться к Петрограду. А удары по противнику балтийцы продолжали наносить минами, ставили их на германских морских трассах.

На сухопутном фронте в Польше, у Болимова, немцы 3 января впервые применили химическое оружие. Выпустили ксилилбромид (газ «T-Stoff»). Но стоял сильный мороз, и газ сконденсировался, превратился в кристаллы. Первую в истории химическую атаку русские даже не заметили. Они готовились к наступлению. На стыке 10-й и 1-й создавалась новая, 12-я армия, которую возглавил Плеве. В ее состав передавались вновь сформированные части и соединения с других участков. 10-я армия должна была нажать с фронта, противник стянет силы к Летцену, а 12-я и 1-я прорвут фланг, обойдут эту группировку, разгромят ее — и откроется дорога в глубь Германии.

Чтобы улучшить позиции перед общим наступлением, 10-я армия Сиверса в третий раз штурмовала Летцен. Снова части отводили в тыл, тренировали на макетах, учили форсировать каналы. Но русская легкая артиллерия не могла разбить долговременных укреплений, и атаки захлебнулись под шквальным огнем. (Позиции на Мазурских озерах нашим войскам суждено было одолеть ох как не скоро, в январе 1945 г. Когда Сталину принесли на подпись поздравительный приказ о прорыве этой линии, он собственноручно вписал — «считавшейся у немцев с времен Первой мировой войны неприступной системой обороны»).

Германское командование знало, что Северо-Западный фронт собирается наступать. Но оно и само планировало на Востоке грандиозную операцию — нанести мощные удары в Пруссии и Карпатах, прорвать, окружить и уничтожить весь русский фронт. Гинденбург и Людендорф решили опередить наши войска. Разгромить их до того, как они сосредоточатся. В конце 1914 г. из Франции сюда прибыло 7 корпусов и 6 кавалерийских дивизий. Добавили 4 свежих корпуса, сформированных в Германии, они составили новую 10-я армию генерала Эйхгорна. Русскую 10-ю армию задумали взять в клещи. Эйхгорн обходит ее с севера, со стороны моря. А 8-я армия фон Белова проламывает стык с 12-й армией и обходит с юга. Армию Сиверса уничтожают.

Для вспомогательного удара создавалась Наревская группа фон Гальвица. Ей вместе с 9-й армией Макензена предстояло разгромить 12-ю армию Плеве. Весь северный фланг русского фронта ломался — и следовало общее наступление, охватывая с севера русские армии в Польше. Правда, с боеприпасами у немцев было еще неважно. Но накопили запас за счет передышки в боях, забрали снаряды со второстепенных участков и отдали ударным группам.

Сперва постарались отвлечь русское командование, пусть перебросит резервы с главных направлений. 31 января у Болимова немцы вторично применили химическое оружие. На этот раз обстреляли наши позиции снарядами, начиненными смесью хлора и брома. Но опять ничего не вышло, ветер вдруг переменился и понес отраву на германцев. Они побежали, а русские погнались и побили их. Потом вернулись назад — здесь к наступлению не готовились, зачем же оставлять обжитые и укрепленные блиндажи?

А через день 9-я немецкая армия перешла в демонстративное наступление на реках Бзуре и Равке. У наших войск половина находилась в окопах, а половину отводили в тыл отдохнуть, помыться, отогреться. Через 2 недели менялись. На тех, кто оставался на позициях, обрушился шквальный огонь, завязались жестокие бои. На участке 5-й кавалерийской дивизии удар принял Александропольский гусарский полк, его теснили атаками. Вдобавок грянула оттепель, Бзура в тылу полка вздулась, снесла мост, отступать стало некуда. Сменой александрийцев был Каргопольский драгунский полк. Он отдыхал в деревнях и как раз в этот день справлял свой полковой праздник.

Вдруг поступил приказ — выручать товарищей. Все понимали, что это будет за атака: через ледяную реку, без средств переправы. Командир, полковник Петерс, принял решение — 5-й Каргопольский погибнуть не должен. Приказал по жребию оставить от каждого эскадрона «на развод» по 1 офицеру и 10 нижних чинов. Остальных сам повел в бой в пешем строю. Берег простреливался артиллерией, под снарядами рубили деревья, вязали плоты. Гусары все еще держались на кромке у реки. Вечером драгуны начали переправу. Стремительное течение несло льдины, коряги, рвались снаряды. Чей плот переворачивало, тонули — выплыть без подручных средств было почти невозможно. Но полк не погиб. Форсировал реку, с остатками гусар ночью ринулся в контратаку. Немцы этого совершенно не ожидали и побежали. Одним из участников боя был рядовой Рокоссовский.

Противника отбили и на других участках. Но атаки на Бзуре и Равке были отвлекающими. 7 февраля началась операция в Пруссии. 10-я армия Сиверса была растянута на 170 км перед германскими укреплениями. После прежних боев она не успела пополниться, получить боеприпасы. Правый фланг упирался в болота Нижнего Немана, считался защищенным. На левом, у Мазурских озер, позиции оборудовались осенью, перекрывали промежутки между каналами, озерами. А зима 1914/15 г. была переменчивой, оттепели сменялись морозами. Немцы выбрали момент похолодания, болота и реки замерзли.

10-я германская армия Эйхгорна на Нижнем Немане сбила кавалерийское прикрытие и стала обходить войска Сиверса с севера. А 8-я армия фон Белова направила ночью штурмовые отряды по льду озер и болот, они вклинились в русское расположение. Но части 3-го Сибирского и 26-го корпусов грудью встретили противника. У села Яблоньске один батальон 256-го Елисаветградского полка с пулеметным взводом и приданной батареей целый день отражал атаки нескольких германских полков. К 10 февраля немцев здесь остановили. Еще одна неприятельская группировка прорывалась в стык между 10-й и 12-й русскими армиями — и уперлась в крепость Осовец.

Она стояла на реке Бобр, перекрывала переправы через нее, железную и шоссейную дороги в глубь русской территории. Она удерживала и рокадную дорогу вдоль фронта, связывающую участки 10-й и 12-й армий. Сама крепость была небольшой — несколько фортов и гарнизон из 5 тыс. Немцы не воспринимали ее всерьез. Мог ли им, легко бравшим Льеж, Намюр, Мобеж, противостоять какой-то Осовец? Подвезли «Толстые Берты», жабообразные осадные мортиры, пушки и минометы крупных калибров. Но предложение сдать крепость комендант, генерал Бржозовский, даже не рассматривал. По его приказу сводный духовой оркестр гарнизона каждый вечер выходил на крышу главной цитадели. Направил трубы в сторону врага, играл российский гимн и марши.

Сама эта цитадель из Центрального, Шведского и Нового фортов господствовала над местностью, имела бетонированные казематы. В крепости было 200 орудий, из них 69 тяжелых морских, калибром 152 и 204 мм, они стояли во вращающихся броневых башнях на фортах, Скобелевой горе, Ломжинском редуте. А перед крепостью лежала долина Бобра. В него впадало множество мелких речушек, и вся долина представляла сплошное болото. Доступ к крепости был возможен только с одной стороны, с запада. Но на этом направлении были выдвинуты вперед еще несколько позиций: Зареченская с сильным Заречным фортом, Сосненская с линиями окопов и блиндажей, и Передовая, или Бялашевская. Фланги всех позиций упирались в речки и болота.

Способ, которым немцы брали бельгийские и французские твердыни, здесь оказался непригодным. Окружить крепость и подтянуть к ней осадную артиллерию не получалось, через болото «Берты» не потащишь. А обстрел с дальней дистанции не давал нужного эффекта — попробуй-ка добиться раз за разом нескольких прямых попаданий в форты, чтобы разрушить бетонные перекрытия! Современники вспоминали, что крепость походила на вулкан, окутанная всплесками огня и клубами дыма от разрывов. Ее засыпали полутонными «чемоданами», оставляющими воронки диаметром 12 м. Но подавить Осовец не удавалось, он отвечал лавиной огня.

Чтобы передвинуть осадные орудия поближе, требовалось взять три передовые позиции. По очереди, одну за другой. А общая глубина обороны на этом направлении достигала 15 км! Вот и прорви ее… Германские орудия перепахивали передний край, но защитники отходили на следующую линию обороны. Пехоту бросали на штурм — и ее косили русские снаряды, все предполье было пристреляно. Когда немецы врывались в пустые окопы, их накрывало массированным огнем крепостной артиллерии. А с глубинных рубежей подходили наши солдаты, выбивали их остатки контратакой. Все возвращалось к изначальному положению.

Противник стал искать пути обхода. Выяснилось, что обойти можно только с юга, через обширное болото Лафки тянулась нитка Гончаровской гати. По ней могла пройти лишь пехота с легкими пушками. Но и Свешников ждал здесь врага. Выход из болот перекрывали позиции и три батареи. Немцы втянулись на переправу длинной колонной, тут-то им и всыпали. Гать простреливалась и с фронта, и с флангов, развернуться на ней было негде. Возникли заторы, неприятели метались, лезли в болото, погибая под ливнями шрапнели и пулеметными очередями. Осадный корпус под Осовцом безнадежно застрял. Повторял обстрелы, бесплодные атаки. А наши воины чинили укрепления, замазывали цементом трещины в бетоне от попаданий снарядов и продолжали бой.

Зато северная половина германских клещей, армия Эйхгорна, преодолев неманские болота, быстро углублялась в русские тылы. Войска Сиверса сняли осаду Летцена и начали отходить, выбираясь из наметившегося окружения. Осаживали преследующего врага арьергардными боями. Уничтожали армейские склады. Консервы, сахар, сухари раздавали солдатам, кто сколько унесет, остальное сжигали. Но дивизии Эйхгорна опередили, к 14 февраля вышли на фронт Сувалки — Сейки и отрезали русским путь на восток. В кольце очутились 3 корпуса — 20-й, 26-й и 2-й Сибирский стрелковый. Для плотной блокады сил у немцев не хватало. Они попытались повторить то же, что с корпусами Самсонова. Воспользоваться растерянностью окруженных, дезорганизацией, и сломить их напором, вызвать панику. Начали атаки с разных сторон без передышки, не давая опомниться. Но наши солдаты были уже опытными, офицеры руководили умело, противника встречали пулями и штыками.

В городе Августов скопились 64-я дивизия, 64-я артиллерийская бригада, 109-й Волжский полк, части сибирских стрелков. Немцы открыли вдруг ураганный огонь среди ночи, а потом напролом, прямо по шоссе, пустили массу конницы. В дозоре у дороги дежурил 16-летний пулеметчик Родион Малиновский. Он услышал, как из темноты накатывается гром копыт, чисто инстинктивно припал к своему «максиму» и застрочил вдоль шоссе, выпуская всю ленту. Там возникло месиво из падающих людей и коней, разогнавшиеся всадники спотыкались о тела и тоже падали. К пулемету подключилась пальба пехоты из окопов. Батарея, поставленная на прямую наводку, стала бить картечью. А раненых немцев добивал сильный мороз. Малиновский вспоминал: утром открылась картина, шоссе сплошь устилали груды трупов германских «черных гусар». Парню стало нехорошо — неужели это он натворил такое? Днем пошла вражеская пехота, но к этим атакам уже привыкли, отбили относительно легко…

Бои продолжались пять суток. Основные силы русской 10-й армии оставили Августов, отступали лесными дорогами и проселками. Навстречу им нанес удар гарнизон крепости Гродно. 2 наших корпуса отбросили немецкие части, выдвинутые наперерез и вышли из кольца. Но германская тактика беспрерывных атак все же дала плоды. Противнику удалось вклиниться в стык между отходящими соединениями и оторвать от них 20-й корпус генерала Булгакова. Его окружили в районе Липска и Сопоцкина (ныне в Белоруссии). И уж один-то корпус немцы постарались обложить покрепче. Заняли Липск, перекрыв дорогу на Гродно, установили на высотах артиллерию, оттеснили русских в болото и постепенно сжимали.

На выручку Ставка прислала 2 свежих корпуса, их нацелили отбить Липск. Но и германское командование решило добычу не упускать, стягивало дополнительные силы. Кроме внутреннего кольца создавалось внешнее, оборудовались укрепленные рубежи. Русские корпуса, направленные на прорыв, были только что сформированными из новобранцев. В них входили Алексеевский наследника Цесаревича полк, Николаевский императора Всероссийского полк, созданные из добровольцев. Повторилась та же трагедия, как с немецкими добровольцами под Ипром. Воодушевленная молодежь ринулась спасать товарищей, в полный рост на пушки и пулеметы… Повыбило их сильно, а спасти не смогли.

К новым корпусам присоединили старые, вышедшие из окружения. Опытные воины умело продвигались ползком, короткими бросками после артналетов. Кольцо окружения стало рваться. К тому же для окружения 20-го корпуса немцы перебросили войска с других участков, русские перешли в наступление севернее, в Литве. Неприятельская группировка под Липском сама оказалась под угрозой обхода. Чуть-чуть не успели. У окруженных кончились боеприпасы, не было еды, противник стеснил их на пятачке в 2 кв. км и расстреливал с высот. Погибло 7 тыс. человек. Одностороннее избиение подорвало дух корпуса, и он не дотерпел буквально один день. 21 февраля сдался.

После недельных боев наши части взяли Липск, но немцы уже поспешно уводили пленных в тыл — они и сами отступали, их обходили с севера. Их преследовали, они откатились к Августовскому каналу и на его рубеже сумели остановить русских. В Германии шумели о «втором Танненберге», «100.000 пленных». Чего ж мелочиться? На самом деле в плен попало 22 тыс. человек. Но и враг понес очень большие потери. Операция могла кончиться для него гораздо хуже, если бы Рузский и Сиверс вовремя сманеврировали и ударили во фланг прорвавшимся германцам. Да и Гинденбург оценивал свои успехи скромнее. Ведь 10-я армия не была уничтожена, контратаковала, получила подкрепления. Гинденбург счел ее слишком сильной. Вторую попытку взломать фронт перенес южнее. Решил окружать и уничтожать одну лишь 12-ю армию. Приказал армейской группе Гальвица обходить ее западный фланг, пробиваться на Прасныш, а армии фон Белова ударить на Осовец и обходить с востока. 21 февраля началось повторное наступление.

Но Осовец опять оказался неприступным. В общем-то здесь впервые в военной истории был применен принцип укрепрайона. Форты прикрывали огнем траншеи и блиндажи, а траншеи и блиндажи не позволяли взять форты. Надрывались жерла осадных махин, содрогалась земля от взрывов, атакующие пехотинцы оставляли тысячи мертвых тел по болотам предполья. А крепость устояла, прикрыла 50-километровый промежуток между 12-й и 10-й армиями.

На стыке 12-й и 1-й армий тоже гремели тяжелейшие бои, соединениям Гальвица все же удалось смять русскую оборону. 24 февраля они захватили укрепленный городок Прасныш. Но здесь немцы имели дело с таким военачальником, как Плеве. Он быстро перегруппировал войска и сделал примерно то же, что Юденич под Сарыкамышем. Вместе с частями соседней 1-й армии нанес контрудар не в лоб, а чуть западнее. Группа Гальвица, углубляясь в расположение наших войск, растянула свой фланг. Его и прорвали неожиданной атакой, дивизии Плеве начали выходить немцам в тыл. Противник бросил Прасныш, сломя голову ринулся назад, выбираясь из ловушки. Это удалось далеко не всем, 10 тыс. врагов попали в плен.

Кайзеровская Ставка намеревалась поддержать наступление и силами флота. На Балтику в Данцигскую бухту пришла эскадра принца Генриха Прусского. Но в феврале к этой базе отправились 4 русских миноносца под командованием Колчака. В море было много льдин, столкновение с ними грозило гибелью маленьким кораблям. Колчаку очень пригодился его богатый опыт полярника. Лавируя между льдинами, выискивая проходы в ледяных полях и массах шуги, он мастерски провел миноносцы к цели. На подступах к бухте поставили 200 мин и благополучно вернулись домой. А когда германская эскадра решила выйти в море, разразилось бедствие. Один за другим начали подрываться боевые корабли и транспорты. Принялись тралить мины, а потом эскадру убрали из Данцига подальше от русских берегов, в Свинемюнде.

Война шла и в воздухе. По милости военного министерства и союзников, прибравших к рукам русские заказы, наши летчики действовали на стареньких, невооруженных машинах. Но они творили чудеса. Садились и взлетали там, где это казалось невозможным. Доставляли донесения, вели разведку, бомбили. Ученик Нестерова командир авиационного отряда Крутень в начале 1915 г. наказал немецких летчиков за бомбежки русских госпиталей и санитарных поездов. Впервые организовал ночной групповой налет на вражеский аэродром и уничтожил там боевую технику. Авиация в это время бурно развивалась во всех странах. На самолетах устанавливалось вооружение, приборы, радиостанции. Но все это еще было очень несовершенным. Рации работали лишь на прямой видимости, и для корректировки дальнобойной артиллерии пилот наблюдал за разрывами, а потом летел назад, докладывать. У немцев и французов изобрели пулеметы, стрелявшие через винт, однако синхронизировать не получалось, часто пули рубили винт.

Русские летчики и техники тоже изобретали, экспериментировали, зачастую кустарным способом. Для борьбы с самолетами противника придумывали даже такие приспособления, как пила на костыле. Или трос с привязанным к нему якорьком, пироксилиновой шашкой. Эти опыты, конечно, не прижились. Зато оказались очень эффективными, особенно против конницы, металлические стрелы (или просто большие гвозди), высыпаемые вниз. А против самолетов стали брать в кабину пулеметы, их устанавливали на турели или на обычном шкворне. Хотя такие примитивные конструкции нередко бывали надежнее зарубежных заводских новинок. С другой стороны, иностранцы все еще бомбили на глазок, а в России уже были приняты на вооружение авиационные прицелы.

Были и четырехмоторные бомбардировщики «Илья Муромец», они имели скорость 100–115 км/ч, сильное бортовое вооружение: 5–8 пулеметов. Могли лететь до 5 часов, нести 1,5 т груза. Но… военные ведомства Англии, Франции, Германии к тяжелым самолетам относились скептически. И в России тоже. Полагали, что они бесперспективны, что нужны легкие универсальные аэропланы — и для разведки, и для связи, и для бомбежки. «Отцом» бомбардировочной авиации стал штабс-капитан Георгий Горшков. Он был увлечен «Ильей Муромцем», перед войной совершал на нем рекордные перелеты. После нелегких споров и обиваний порогов он все же добился, чтобы эскадру этих самолетов послали на фронт.

Сам возглавил ее, и 28 февраля бомбардировщики Горшкова 3 часа утюжили немецкие батареи. Нанесли им такой ущерб, что германское командование подняло всю наличную авиацию — найти аэродром «Муромцев» и уничтожить их. Сделать этого немцы не смогли. Вскоре Горшков продемонстрировал и другие возможности машины. Взял на борт запас бензина, фотоаппараты, наметил ряд железнодорожных узлов в глубине обороны противника, за 4 часа пролетел 500 км и привез командованию 50 снимков. По распоряжению Ставки на фронт было направлено 7 отрядов «Муромцев». Общее командование ими возложили на Горшкова. А в тылу профессором Николаем Егоровичем Жуковским была научно разработана теория бомбометания, началось серийное производство авиабомб ФАБ-16 и ФАБ-82.

Тем временем на фронте немцы еще пытались нажимать. 255-й Аккерманский полк формировался в торговых южных городах, в него попало много инородцев и прочего сброда (писари военного присутствия даже пустили слух, что полк остается в тылу, и торгаши несли взятки, чтобы попасть в него). В составе 10-й армии полк воевал плохо, среди солдат ходили разговоры, что русских все равно разобьют. А при очередной атаке немцев эта публика подняла руки вверх. На участке полка возникла брешь, в нее устремился противник. Соседним нашим частям пришлось снова пятиться от Августовского канала к Липску.

А на позициях 12-й армии завалили метели. Снег засыпал дороги, прервал связь с тылами. Передовые подразделения отрезало и от начальства, некоторые офицеры лейб-гвардии запустили службу и просиживали за болтовней в блиндажах. Немцы подобрались ночью к 6-й роте Семеновского полка — она спала. Неприятель свалился ей на головы. Ротный командир Веселаго дрался до конца, на его теле потом насчитали более 20 ран. Погибло и большинство солдат. Других увели в плен — в их числе был сдавшийся без единой царапины поручик Тухачевский. Но потуги Гинденбурга развить эти мелкие успехи стали безрезультатными. Фалькенгайн записал: «Немецкие силы дошли до пределов боеспособности. При своем состоянии… они не могли уже сломить сопротивление скоро и искуссно брошенных им навстречу подкреплений».

А 2 марта перешли в наступление 1-я, 12-я и 10-я русские армии. Маршал Малиновский вспоминал, как это было в 64-й дивизии 10-й армии: «Говорят, в Сувалках немцы собрали много русских пленных. Надо было их выручать. Между нашими и немецкими окопами проходил глубокий овраг с очень обрывистыми берегами, а его скаты были заплетены колючей проволокой и забросаны колючими “ежами”. Перебраться через овраг, чтобы овладеть позициями немцев, нечего было и думать. Но начальство отдало приказ: оборону немцев прорвать и овладеть Сувалками. К операции готовились скрупулезно: прямо в передовые окопы установили трехдюймовые пушки, чтобы они буквально на воздух поднимали немецкие траншеи, каждая рота получила пополнение… Ранним утром в предрассветном тумане наши орудия открыли огонь. Под прикрытием пушек и пулеметов наша пехота по-муравьиному полезла через глубокий овраг. И произошло почти невероятное: солдаты овладели-таки передними окопами противника, вернее тем, что осталось от этих окопов после обстрела прямой наводкой».

12-я армия Плеве связала группу Гальвица фронтальными боями, а 18 марта под Праснышем нанесла ей еще один сокрушительный фланговый удар и одержала блестящую победу. Разгромила 2 корпуса, они бросили всю артиллерию, их остатки в полном беспорядке отступали к границе. Русских пленных стали перегонять во внутренние области Германии, и немцы отыгрывались на них за поражения. Били, отбирали сапоги и заставляли идти по снегу босыми.

Победа была одержана и на берегу Балтики. Здесь в российскую территорию вдавался немецкий «аппендикс» с городом Мемелем (ныне Клайпеда). До сих пор его обходили стороной — он был очень сильно укреплен, его могла прикрыть артиллерия кораблей. Но германский флот парализовал Колчак. А гарнизон Мемеля пришлось забрать для подкреплений армии, в городе оставили лишь ландштурм. Русская Ставка узнала об этом, скрытно перебросила сюда войска. Внезапно они пошли на штурм, одной атакой разнесли ополченцев и овладели Мемелем. Всю Германию это вогнало в состояние шока.

Но и русское наступление к успеху не привело. В двухмесячных сражениях части поредели. Заготовленные запасы снарядов иссякли. Немцы отступили на тыловые рубежи и остановили дальнейшее продвижение наших армий. Хотя и германский план генерального прорыва был сорван. 31 марта гросс-адмирал Тирпиц подвел итог: «Русская армия дерется очень хорошо, а руководят ею гораздо лучше, чем можно было ожидать». «У нас начинают сдавать нервы. Гинденбург, видимо, дошел до предела».

План Гинденбурга предусматривал не один, а два широких пролома русского фронта. Одновременно с Пруссией готовился удар в Карпатах. Здесь создавалась новая Южная армия генерала Линзингена из 3 германских и 5 австрийских дивизий, из Польши сюда перебрасывалась 2-я австрийская армия. Они должны были деблокировать Перемышль, пополниться его огромным гарнизоном, двигаться навстречу немцам, наступающим из Пруссии, — и вся русская группировка в Польше попадала в кольцо.

Перемышль считали чудом фортификации. Его укрепления были построены по последнему слову военной науки, могучие форты огрызались огнем сотен орудий. Крепость обложила 11-я армия Селиванова из двух «второсортных» корпусов. Осадных орудий у нее не было. Да и тяжелые можно было по пальцам пересчитать. А напрасных потерь Селиванов не желал, довольствовался только осадой. Его части окружали крепость окопами, перекрывали места возможного прорыва, изматывали австрийцам нервы артиллерийскими перестрелками, но на рожон не лезли.

Русское командование понимало — противник не оставит попыток освободить Перемышль. Разведка подтвердила: за Карпатами снова сосредотачиваются войска. Брусилов, по своему обыкновению, предлагал упредить их. Доказывал: если неприятели соберут могучий кулак, то попробуй угадай, где они ударят? И попробуй их останови, когда они попрут, сбивая по очереди перебрасываемые против них подкрепления. На Юго-Западном фронте наступление не планировалось, и Иванов был против. Но Брусилова поддержал Алексеев. Признавал, что разгромить врага не получится, но нужно помешать ему изготовить ударную группировку, пусть австро-германское начальство раздергивает свои соединения. Ставка согласилась с этим, разрешила наступать с ограниченными задачами.

Операция была возложена на Брусилова. Основной удар он наметил на участке от Дуклинского перевала до Белогруда, здесь собирались 4 корпуса. Этот удар так и не состоялся, но приготовления к нему все же спутали планы немцам и австрийцам. Они обнаружили выдвижение наших войск и, в свою очередь, решили упредить русских. Начать свою операцию раньше установленного срока, не дожидаясь, пока сосредоточатся все их силы. 23 января загрохотали вражеские батареи, и их армии устремились вперед. Причем выяснилось, что главная неприятельская и главная русская группировки нацеливались точно навстречу друг другу. Но противник значительно превосходил, теснил корпуса Брусилова. Сразу обозначилось, куда он продвигается — на Перемышль.

Брусилов начал сдвигать на этот участок соседние русские соединения. Но и к неприятелям прибывали новые части, наращивали натиск. Тогда Брусилов поступил вопреки всякой логике, отдал приказ 25 января перейти в контрнаступление. Его командиры были изумлены, переспрашивали. Какое уж контрнаступление, если они отходили. В лучшем случае с трудом держались в обороне. Но командующий армией категорически подтвердил — выполнять приказ! Войска стали неуверенно подниматься в атаки. И помогло. Австрийцы ничего не понимали, озадачились. Начали останавливаться, окапываться. А наши солдаты, видя это, воодушевлялись. Налегали все сильнее, дружнее. Вражескую группировку попятили обратно к перевалам.

На Карпатах пошла, как ее называли австрийцы, «гуммикриг» — «резиновая война». То туда, то сюда. Схватки были жестокие и упорные. И если немцы начали применять на своем фронте газы, то и австрийцы внедрили изобретение, разрывные пули «дум-дум». Они наносили огромные рваные раны, пострадавший умирал или оставался калекой. Наши бойцы сочли это оружие подлым и боролись по-своему. Если у кого-то нашли обоймы с пулями дум-дум, в плен не брали. Австро-Венгрия возмутилась. Заявила, что за каждого такого убитого будет расстреливать двух русских пленных. Но великий князь Николай Николаевич пригрозил: если Вена осмелится на подобные меры, за каждого казненного пленного в России будут вешать четверых. Пояснил: «У нас австрийских пленных на это хватит». В результате стрелять разрывными пулями стали редко. Вражеские солдаты просто боялись носить их при себе, выбрасывали.

В состав 8-й армии прибыло несколько новых соединений, в том числе Дикая, или Туземная, дивизия. По российским законам, горцев Северного Кавказа не призывали в армию. Брали только добровольцев. Их них и сформировали дивизию. Возглавил ее брат Николая II великий князь Михаил Александрович. В Карпатах горцы чувствовали себя «как дома», сражались дерзко, совершали множество подвигов. Но из всех вышестоящих инстанций в штаб дивизии шли строгие указания беречь великого князя, и Михаилу Александровичу всегда было очень неловко, что офицеры опекают его, как телохранители.

А 4-ю Железную стрелковую бригаду, ярко проявившую себя в сражениях, Брусилов взял из 24-го корпуса в свой личный резерв. Шутили, что она стала «пожарной командой», ее бросали в самые жаркие места. Чтобы переломить ход «резиновой войны», командующий армией создал сводный отряд Каледина из нескольких кавалерийских дивизий и пехотных частей. Его направили на левый фланг, на Ужгородское направление — обойти главную группировку противника. Но у местечка Лутовиско австрийцы остановили отряд. Они занимали позицию на гряде крутых скал и расстреливали русские атаки. Брусилов послал на помощь 4-ю Железную бригаду.

Деникин вспоминал: «Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз, снег — по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина — спешенная кавалерийская бригада. Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они — мертвые, застыли в тех позах, в которых их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла… Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы… К нам неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной; это место было под жесточайшим обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие и уважение к нему».

Неприступную гряду все-таки взяли. Железная бригада ворвалась на вражеские позиции, захватила 2 тыс. пленных. Теперь наши войска выходили во фланг карпатской группировке австрийцев, и вражескому командованию пришлось отводить ее назад, за реку Сан. Деникин за эту победу был награжден орденом С в. Георгия III степени.

Между тем в Перемышле гарнизон пал духом — его опять не смогли выручить. Боеприпасов было в избытке, хватало продовольствия. Но комендант крепости генерал Кусманек рассудил — надо его экономить, осада может быть еще долгой. Стали урезать пайки солдатам, а еще больше мирному населению. Впрочем, начальство от этого не страдало. На личной ферме Кусманека откармливались казенным фуражом 100 коров. А офицеры его штаба и тыла самозабвенно ударились в бизнес, спускали продукты на черный рынок по бешеным ценам. Недоедание и скученность людей вызывали болезни, госпитали были переполнены. Хотя там было еще хуже. Администрация и персонал продавали на сторону лекарства, еду, голодные больные валялись без всякого ухода, умирали. Солдаты это видели. Начались случаи неповиновения, ссоры между защитниками. Венгры настраивались стоять насмерть. Поляки, русины, чехи такого желания не испытывали. Но «верных» венгров и кормили лучше, это вызывало озлобление к ним.

Кусманек опасался бунта. Передал по радио своему командованию: если Перемышль не освободят, он вынужден будет капитулировать. Это подстегнуло Конрада. Он перегруппировал силы и бросил в новое настепление. У Лиско, на острие прорыва, стояли 4 русские дивизии 7-го и 8-го корпусов. На них обрушились 14 вражеских дивизий. А вдобавок ко всем трудностям становилось все труднее с боеприпасами. На складах выскребали последние. Но в горах таял снег, размыло дороги, и патроны со снарядами не могли доставить на передовую. Брусилов писал: «Отбиваться приходилось штыками, контратаки производились почти исключительно по ночам, без артиллерийской подготовки и с наименьшею затратою ружейных патронов». Командир 8-го корпуса Драгомиров докладывал, что больше не в состоянии отражать атаки, просил разрешения отойти к Саноку. Брусилов ответил: «Прошу держаться. Если просьбы недостаточно — приказываю. А если приказ считаете невыполнимым — отстраняю от должности». И Драгомиров удержался.

Русские сами нанесли несколько контрударов, тормозя врага. Один из них организовали южнее участка, где прорывался неприятель, — отвлечь его, создать угрозу на фланге. Здесь ввели в бой вновь сформированный 3-й конный корпус. В него вошли 1-я Донская, Дикая дивизии, ряд других частей, а возглавил его граф Федор Артурович Келлера. Его считали лучшим кавалерийским военачальником, «первой шашкой России». Прославился он еще в турецкую, был одним из адъютантов Скобелева, начальником его штаба, заслужил два Георгиевских креста. Несмотря на немецкое происхождение, более русского человека трудно было сыскать. Он ходил в оренбургском казачьем чекмене и волчьей папахе, мог без отдыха проскакать 100 верст за сутки, лично водил полки в атаки. Прекрасно понимал душу казака и солдата, всегда вежливо разговаривал с ними, внимательно расспрашивал. Умел подбодрить, поддержать. Питание бойцов, уход за ранеными были поставлены у него образцово. И подчиненные обожали своего начальника, по одному его слову самоотверженно бросались в схватку.

Келлеру придали пехотные части, в том числе 4-ю Железную бригаду. Врага потеснили, бригада захватила крошечный плацдарм на левом берегу Сана у горы Одринь. Но тут и застряли. Австрийцы удержали высоты, окружающие плацдарм полукольцом, поливали огнем. А река вздулась от паводка, вот-вот могла снести плохонький деревянный мост, связывающий с тылом. Следовало бы отступить, но тогда пришлось бы отойти соседней 14-й дивизии. Ее командир доложил в штаб армии: «Кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потока крови». Бригаду Деникина оставили за рекой. Ее расположение простреливалось вдоль и потерек. Австрийцы густо били даже по одиночным бойцам, показавшимся из укрытия. Штаб бригады расположился в деревне Творильня. Когда обедали, пуля залетела в окно, разбила на столе тарелку, другая расщепила стул. Если требовалось выйти из хаты днем, офицеры прикрывались пулеметным щитом. Погиб командир 16-го полка барон Боде. Его заменил командир батальона Тимановкий, будущий герой Белой гвардии. Он раз за разом отбивал попытки неприятеля прорваться на фланге, вдоль Сана, чтобы отрезать плацдарм от реки.

А в 13-м полку выбило всех старших офицеров, его командира Гамбурцева тяжело ранило прямо на крыльце, когда он выходил из штаба бригады. На его место вызвался еще один будущий герой-белогвардеец, Сергей Леонидович Марков. Он был профессором Академии генштаба, к железным стрелкам прибыл три месяца назад, заменил раненого начальника штаба. Деникин и его офицеры сперва сомневались, приживется ли столичный профессор в их «запорожской сечи». Но Марков, отчаянно смелый, не унывающий ни в какой ситуации, быстро стал в бригаде своим. Когда он попросил у Деникина 13-й полк, тот пожал плечами: «Пожалуйста. Но вы видите, что делается?» — «Вот именно, ваше превосходительство», — кивнул Марков. Все видели, что делается. Бригада должна была погибнуть. От своих она была уже почти отрезана. Но командир корпуса Келлер узнал, где приходится труднее всего. Целый день пробирался окольными тропами и лично приехал на плацдарм. Увидел положение бригады и добился, чтобы ее отвели за Сан. Она была отправлена на переформирование и развернута в дивизию, сохранившую номер и название — 4-я Железная.

Но противник готовил еще один сюрприз. На южной оконечности фронта вздымались Восточные, или Лесистые, Карпаты. Они выше Западных, дорог в них еще меньше. Считалось, что крупные силы там развернуть нельзя, и с обеих сторон фронт прикрывала лишь конница. Наткнувшись на ожесточенное сопротивление на кратчайшем пути к Перемышлю, Конрад задумал обойти южный фланг. Когда кипело сражение в верховьях Сана, за Карпатами уже шла грандиозная передвижка на юг. 2-я австрийская армия перемещалась к Ужгороду, Южная армия Линзингена — к Мукачево и Хусту. 13,5 дивизий внезапно выплеснулись через горы, опрокинули заслоны нашей кавалерии. Стали с юга продвигаться в русские тылы, выходили к Станиславу, нацеливались на Львов.

Навстречу новой угрозе Брусилов перебрасывал все, что мог, — 2-й кавалерийский корпус Каледина, 3-й кавалерийский корпус Келлера, 12-й корпус Леша. В яростных боях они задерживали неприятеля, на подступах к Станиславу был ранен Каледин. Но сил не хватало, русских отбрасывали к Днестру и Пруту. Однако командование Юго-Западного фронта тоже начало крупную рокировку. Со спокойного участка в Польше перебрасывалась на южный фланг вся 9-я армия Лечицкого. Первым сумели перевезти 11-й корпус генерала Сахарова. Он сразу же, едва выгрузившись из вагонов, ускоренным маршем выдвинулся навстречу врагу и перешел в контрнаступление.

А войска противника растянулись по немногим имеющимся дорогам, вязли в непролазной грязи, солдаты выбивались из сил, между частями образовались большие промежутки. Дивизии Сахарова с ходу разнесли головные соединения неприятеля, они побежали. Их гнали, продолжали бить, и уже все многокилометровые австро-германские колонны, перемешавшись в беспорядке, покатились обратно к горам. Лечицкий со штабом армии прибыл чуть позже. Оценив обстановку, он остановил преследование. Угрозу ликвидировали, а зарываться он не хотел. Приказал подождать, когда соберется вся армия, подсохнут дороги.

Провал наступления стал приговором для Перемышля. В помощь извне больше не верили, и Кусманек решился вести гарнизон, фактически целую армию, на прорыв. Собрали полевую артиллерию, многочисленные обозы, начальство не забыло и собственное ценное барахло. Ночью 20 марта выступили из крепости. В авангарде шли лучшие, венгерские части, вывалились из темноты на русские позиции. Но Селиванов ох как давно этого ждал! Оборону на опасных участках оборудовали прекрасно. Авиаразведка предупредила, что враг готовится к вылазке. Местность была пристреляна, и атакующих смели огнем орудий и пулеметов. Уцелевшие кинулись назад. Столкнулись с подразделениями, двигавшимися следом, и сшибли их. Все в ужасе устремились к крепости. Давили друг друга. Бросали обозы, они загромождали дорогу, мешая удирающим.

После этого ни о какой защите не могло быть речи. Гарнизон превратился в неуправляемую мечущуюся толпу. Кусманек вступил в переговоры, и 22 марта Перемышль сдался. В плен попало 9 генералов, 2500 офицеров, 120 тыс. солдат. Русским досталось 900 орудий, огромные склады боеприпасов, обмундирования, большие запасы муки, картофеля, мяса. По всей России эту победу праздновали колокольным звоном, звучали здравицы нашим воинам. Великого князя Николая Николаевича наградили орденом С в. Георгия II степени и шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью «За завоевание Червоной Руси», Брусилов был произведен в генерал-адъютанты.

На русских позициях повсюду выставили плакаты — извещали неприятеля, что Перемышль пал. Еще продолжавшиеся атаки немцев и австрийцев сразу заглохли. Цель их наступления исчезла. Зато наши солдаты воспрянули духом, рвались вперед. Противника стали теснить по всему фронту. Австро-Венгрия была в панике, начала строить укрепления возле Будапешта. Отступая в Карпатах, немцы и австрийцы снова использовали тактику «выжженной земли». Истребляли скот, лошадей, жгли селения, угоняли мужчин, способных служить в армии. В Карпатском сражении с ноября по март противник потерял 800 тыс. убитыми, ранеными и пленными. Русские потеряли около 200 тыс.

Война диктовала некие новые закономерности, но тогдашние специалисты еще не могли понять их. Считалось, что войска должны маневрировать, собираться в кулаки. А во Франции они оказались растянуты на сотни километров. Ну что такое окопы? Казалось, разве трудно прорвать их? В декабре французы решили срезать Нуайонский выступ — там фронт прогибался к Парижу. Стянули артиллерию, за день по участку 1,5 км выпустили 23 тыс. снарядов, перепахали его начисто. Поднялись в атаку, заняли первую линию окопов… Но за ней оказалась вторая и покосила французов огнем. Упрямо пробовали атаковать, но у немцев обнаружилось еще одно новшество. У них по фронту ездили рабочие команды и прямо на месте отливали железобетонные колпаки. Поставил каркас, замесил цемент, залил, и готово. В короткое время позиции были утыканы множеством дотов, легкая артиллерия разрушить их не могла.

Первая военная зима стала для французов очень трудной. Лили дожди, а строить оборонительные сооружения не умели. Траншеи были простыми канавами, по колено грязи (русские еще в японскую сооружали в окопах водостоки, но проконсультироваться у союзников ума не хватило — они же сами были умными). Землянки обваливались или затапливались водой. Никаких средств для обогрева личного состава не было, об этом французское командование не подумало. Не было и теплой одежды, тонкие шинелишки продувались насквозь. Собирали теплые вещи среди населения, солдаты наматывали на себя по нескольку шарфов. Часовым выдавали безрукавки из козьих шкур, их надевали под форму.

2 января Жоффр издал инструкцию. Требовал приспособиться к новым формам войны. Он видел выход во множестве наступлений. Если одно удалось, тут же начинать другое, не давать противнику опомниться. В феврале французы снова изготовились на флангах Нуайонского выступа, в Шампани и Артуа, а англичане во Фландрии, юго-западнее Лилля. Наметили узкие участки, чтобы повысить плотность огня. Теперь за день на 1,5 км фронта обрушили 70 тыс. снарядов. Продвинулись на 3 км и застряли у второй линии обороны. Вдобавок узкие участки простреливались с флангов, атакующие оставили россыпи трупов. Тех, кто прорывался, накрывали массированным артогнем, а уцелевших вышибали контратаками.

Снова приспосабливались, переучивались, французы создали специальные школы для командного состава от сержантов до генералов. Обе стороны вспомнили средневековый способ минной войны. Рыли подземные ходы к противнику, закладывали взрывчатку. Но и неприятель, заметив неладное, рыл навстречу контрмину — подорвать подземную галерею вместе с копающими ее солдатами. Очень удачной новинкой стали минометы и бомбометы, они могли навесным огнем поражать врага в окопах.

А германские моряки выдвинули идею «неограниченной подводной войны». Указывали, что западные противники, в первую очередь Англия, чрезвычайно зависят от морских перевозок. Вот и нужно объявить воды вокруг Англии зоной боевых действий и топить любое судно. Независимо от того, какому государству оно принадлежит, — грузы-то везет британцам. Предупредить об этом, издать особую декларацию. Если не хотят отправиться на дно, пусть не суются. Без подвоза промышленность Англии забуксует, и ей придется выйти из войны. Кайзер с проектом согласился.

Надо учесть, что тогдашние международные конвенции предусматривали очень большую свободу для мореходства. Военным кораблям запрещалось нападать на пассажирские и торговые суда, даже принадлежащие противнику. Считалось, что война войной, а штатские лица могут плавать, куда им угодно. Торговое судно сперва требовалось осмотреть, и если найдут военные грузы, его разрешалось арестовать или потопить, обязательно обеспечив спасение команды. Но Англия в свое время морскую конвенцию не подписала, сплошь и рядом нарушала, ее суда плавали под флагами нейтральных стран. Нарушали международные нормы и нейтралы, в первую очередь США — везли англичанам оружие, военное сырье.

Германия объявила, что с 18 февраля ее субмарины будут топить любые суда, зашедшие в воды вокруг Англии и Ирландии. Но с гневным протестом выступила Америка. Немцы осмелились помешать ее промышленникам и судовладельцам грести сверхприбыли! Президент Вильсон квалифицировал германский план как грубое нарушение международного права, а кайзер и его правительство не хотели ссориться с США, пошли на попятную. Подводную войну отложили.

В других регионах земного шара события разворачивались своим чередом. Япония решила под шумок прихватить побольше, чем Циндао, — за счет нейтрального Китая. 18 января предъявила ему «Двадцать одно требование». Китайцы должны были уступить Японии не только германские права на Циндао, но и передать под ее контроль Маньчжурию, Внутреннюю Монголию, преобразовать свои рудники и заводы в смешанные японско-китайские предприятия, а китайское правительство должно было принять японских военных, финансовых, политических советников. Такая попытка подмять Китай очень не понравилась Англии, России, США. Но и урезать аппетиты дальневосточной союзницы было опасно, как бы не обиделась — в Токио именно на этом и играли. Кое-как японцев уломали снять пункт насчет советников, остальные Китаю пришлось принять.

А турки одновременно с наступлением под Сарыкамышем вступили в Персию. Депутаты иранского меджлиса (парламента) перепугались и постановили вступить в союз с ними. К этому склонялась и часть министров, подкупленных немцами. Слабый шах Ахмед-Мирза метался туда-сюда. Боялся держав Антанты, но боялся и переворота. На юге Ирана германская и турецкая агентура подбила на восстание племена бахтиар. Они разрушили часть нефтепровода Англо-персидской компании, к району нефтедобычи начали продвигаться турецкие отряды. Британцы направили туда корпус индийских войск генерала Таунсенда, он отогнал бахтиар и турок от английских концессий.

В Сирии Османская империя развернула 4-ю армию Джемаля-паши, 2 корпуса при 220 орудиях. Ей предстояло захватить Суэцкий канал, главную дорогу, связывающую Англию и Францию с Индией, Индокитаем, Австралией. А потом прорваться в Египет, поднять восстание мусульман. Провести большое войско через безводные пески Синайского полуострова было невозможно. Но рассчитывали, что отсюда нападения наверняка не ждут, канал охраняют лишь небольшие части. В начале 1915 г. в районе Беершеба собрали корпус из 20 тыс. штыков и сабель, в основном арабского ополчения. С большим трудом он пересек Синайскую пустыню. Но на канале его встретили окопы, брустверы из мешков с песком, застрочили пулеметы. Англичане немедленно подвели по каналу военные корабли, грохнули крупнокалиберные орудия. При первых же залпах арабы в ужасе разбежались. Корпус потащился назад через пустыню, его остатки вернулись в плачевном состоянии.

А англичане, в свою очередь, замышляли удар по Османской империи. Еще в 1914 г., когда турки полезли на Закавказье, великий князь Николай Николаевич просил об этом союзников — оттянуть часть врагов на себя. Тогда не отреагировали. Но после Сарыкамыша сочли, что османская армия совсем слаба, громить ее не составит труда. Начали уже задумываться о послевоенном разделе мира. А если русские одни сокрушат Турцию, заберут ее владения? Китченер опасался даже, что «святые земли Палестины окажутся под русским протекторатом». Он предложил высадить десант в Сирии и Палестине. Побережье там было почти не защищено. Арабы, армяне, сирийцы недолюбливали турок. Можно было вклиниться в османскую территорию, перерезать единственную Багдадскую железную дорогу, и весь Ближний Восток попадал в руки победителей. Немцы очень опасались такого удара и впоследствии удивлялись, почему же его не осуществили?

Но наложились другие соображения. В Сирии пришлось бы привлекать войска французов. Соответственно, делиться с ними плодами успехов. Французы выделять войска не хотели, чтобы не ослабить собственный фронт. А турки и впрямь начали бы перебрасывать в Сирию подкрепления с Кавказа. Это облегчит победу русским, они будут продвигаться по Малой Азии… Черчилль предложил другой вариант. Ударить прямо на Константинополь. Это можно было сделать только флотом, бросить всю мощь Британии. В Константинополе англичане подпитывали оппозицию «старотурок», она готовилась устроить переворот, провозгласить султаном наследника престола Юсуфа Изетдина и перейти в лагерь Антанты. А впечатляющая победа вознесет рейтинг англичан. Черчилль доказывал: «Попадание в наши руки одной из наиболее знаменитых столиц мира даст нам огромное влияние среди союзников… Больше всего это подействует на Россию». Его план был принят.

Нашу страну тоже надеялись привлечь. Но руководство в данном случае стало бы британским, а русским отводилась вторая роль. Англия известила царя: «Идя навстречу просьбе русского Верховного Главнокомандующего», готовится операция по захвату Дарданелл. Обосновывали, что она будет очень полезной для России, позволит установить с ней прямое сообщение через Черное море, вывести Турцию из войны. Просили русских посодействовать, ударить с севера на Босфор.

Действительно, вступление в войну Турции пресекло морские перевозки. Балтика оказалась тоже запертой. Белое море замерзало, сообщение через Архангельск открывалось только летом. А везти грузы через Владивосток было далеко и долго. Чтобы иметь надежную связь с союзниками, в январе 1915 г. проложили подводный кабель с Кольского полуострова до Шотландии. Было начато строительство незамерзающего порта Романов-на-Мурмане (ныне Мурманск). Но принять корабли он мог лишь через пару лет, и дороги через южные порты были бы весьма кстати. Хотя генштаб реально оценивал силы турок и пришел к выводу, что взять Дарданеллы «очень трудно, почти невозможно». Великий князь Николай Николаевич ответил Китченеру, что операция принесет пользу рускому фронту, но успех ее сомнителен, а содействия наша страна оказать не сможет: для десанта на Босфор потребовалось бы как минимум два корпуса, а войска были нужны на главных направлениях.

Ну а в Константинополе знали о планах англичан. Подсказала германская разведка, да и турецкая оппозиция вовсю болтала «по секрету», что ждет британцев, — а иттихадисты держали ее «под колпаком». Для обороны проливов было собрано 20 дивизий — 2-я армия Вехиб-паши и специально созданная 5-я армия фон Сандерса. Береговыми батареями командовали немецкие адмиралы Узед и Мартин. А союзники предостережениями русских пренебрегли. 19 февраля к Дарданеллам подошел флот под общим командованием адмирала Кардена — 217 английских и французских кораблей, из них 12 линкоров. У входа в пролив взревели залпы сотен орудий. Но и берег грохнул мощной артиллерией, на флот посыпались снаряды. Часть турецких батарей удалось уничтожить, однако линкоры и крейсера один за другим получали повреждения, несколько мелких кораблей затонуло, и Карден отступил. 25 февраля его армада повторила бомбардировку. Береговые форты снова ответили огнем, и подавить их не получилось.

Англичане воззвали к русским. Просили помочь десантом или хотя бы Черноморским флотом, пусть одновременно с союзниками бомбардирует Босфор. Но потуги западных друзей влезть в проливы насторожили царя. Он прекрасно понимал: если на Босфоре угнездятся англичане, для России это будет совсем не подарок. Могут перекрыть судоходство похлеще турок. Поэтому государь переменил свое мнение о «свободном городе», занял более решительную позицию. 4 марта министр иностранных дел Сазонов вручил послам Англии и Франции памятную записку — Николай II настаивал, что после войны Константинополь, участки побережья Босфора и острова Имброс и Тенедос должны войти в состав Российской империи.

Что ж, в данное время с авторитетом нашей страны и царя приходилось считаться. Французское правительство уже через день заверило, что русские могут «рассчитывать на доброжелательное отношение» в данном вопросе. Англия через неделю передала, что согласна — при условии если Россия «приложит максимум усилий» для победы и, в свою очередь, согласится «на пожелания Великобритании и Франции как в Османской империи, так и в других местах». А великий князь Николай Николаевич готов был помочь англичанам силами флота, но десант на Босфор считал авантюрой, которая только погубит солдат. Он доложил царю компромиссный вариант, снять из Закавказья 5-й Кавказский корпус и перебросить под Одессу. Союзникам показывали, что русские готовы их поддержать — если из затеи что-нибудь получится. А корпус под Одессой станет резервом для Юго-Западного фронта, понесшего большие потери.

Насчет будущей принадлежности Константинополя и проливов никакого соглашения подписано ещё не было. По данному вопросу только начались консультации, переговоры. Причем союзники конкретных обязательств давать не спешили. Вместо этого предприняли очередную попытку самим прорваться к Константинополю. 18 марта началась третья атака проливов. Россия их просьбу выполнила. С Черного моря подошел наш флот, долбил снарядами укрепления Босфора и Чаталджи. А англичане и французы решили изменить тактику — пустить корабли на большой скорости, громить батареи на ходу и проскочить мимо них. Флот, полыхая артиллерией, ринулся вперед. Но… пролив был заминирован. Подорвались и затонули два британских линкора, французский броненосный кресер. Еще один линейный крейсер получил пробоину, но остался на плаву. Армада повернула обратно.

Русский флот действовал куда осторожнее. Пострелял и в полном составе вернулся в Севастополь. Турки торжествовали, у них потери оказались смехтоворно малы, несколько раненых. Хотели еще и отомстить русским, послали крейсер «Меджидие» бомбардировать Одессу. Но на подступах к городу он напоролся на мину и погиб. А командование союзников наконец-то поняло — одними лишь морскими силами Константинополь не возьмешь. Начало готовить более масштабную операцию.

На других морях англичане одерживали победы. В бою у Доггер-банки отправили на дно германский броненосный крейсер «Блюхер». Отлавливали оставшиеся легкие крейсера, все еще рейдировавшие по океанам. У берегов Чили потопили «Дрезден», у берегов Африки подбили «Кенигсберг», он затонул в устье реки Руфиджи. После этого немцы не посылали боевые корабли на дальние коммуникации. Использовали вспомогательные крейсера — вооруженные пароходы. Их тоже периодически перехватывали и истребляли, но их не жалко было терять. А пользу они приносили ощутимую, за год уничтожили или захватили суда с грузами стоимостью 6,7 млн фунтов.

Французы в марте в третий раз пробовали прорвать фронт в Шампани и Артуа. Стягивали еще больше артиллерии, копили снаряды. Но немцы использовали паузы куда лучше французов. Наращивали оборону, теперь она состояла из нескольких полос. Первая — 2–3 линии окопов с колючей проволокой. За ней располагались узлы сопротивления: укрепленные деревни, доты, промежутки между ними простреливались с двух сторон. А дальше лежала вторая полоса заграждений и окопов. Учитывали и прошлые ошибки. Раньше солдаты сидели в траншеях сплошной цепью, и их месили при артподготовке. Сейчас стали оставлять в передовых окопах лишь охранение, а основные силы держали на второй, третьей линии.

В итоге французские наступления повторялись по одному сценарию. Артиллерия выбрасывала ливни стали и взрывчатки. Ночью выдвигалась пехота. Бойцов обходил сержант с бочонком, наливал каждому по стакану коньяка. Бросались в атаку, захватывали перерытую снарядами первую траншею, иногда и вторую. Там на головы войскам обрушивался шквал немецких снарядов. Или они выходили на какую-нибудь красивую лужайку, удобную дорогу, где их со всех сторон начинали косить пулеметы. А следующая линия окопов оказывалась настоящей крепостью, и только тут начиналось настоящее сопротивление. Кончалось все массами убитых, переполненными лазаретами и санитарными поездами. Укрепляя оборону, немцы продолжали снимать части с Запада и отправлять на Восток. Французские операции ничуть этому не препятствовали.

А политическое и военное руководство союзников отнюдь не отличалось искренностью. Русофоб Ллойд Джордж и министр Холдейн даже доказывали, что в ходе войны не стоит сокрушать и серьезно ослаблять Германию — она должна быть противовесом России. Но союзники преподнесли нашей стране и ошеломляющий сюрприз. В марте должны были начаться поставки 5 млн снарядов, 1 млн винтовок, 1 млрд патронов и другого вооружения, заказанного на британских заводах «Армстронг и Виккерс». Однако Россия не получила ничего. Правительство Англии забрало всю продукцию для собственной армии. Причем об этом даже не удосужились предупредить. Заказ вроде бы выполнялся, военное министерство пребывало в уверенности, что скоро он поступит, положение с боеприпасами выправится. А когда подошел срок, оставили вдруг с носом.

Китченер выслушал ошеломленных русских представителей и развел руками: свои войска надо вооружать в первую очередь. Уверял, что с заказом ничего страшного не произошло. Порекомендовал передать его канадской фирме «Канадиен кар энд фаундри Ко». Выхода не оставалось, с ней срочно перезаключили те же самые контракты… С нетерпением ждали, напоминали. Но поступали лишь вежливые отписки. В ноябре послали в Канаду генерала Сапожникова, выяснить, что же там происходит. Он доложил, что фирма, выбранная по указке Китченера, даже не приступала к выполнению заказа. Она вообще не действует, «находится накануне банкротства». Но ведь это открылось только в ноябре… Россию подло подставили. Накануне летних сражений она осталась без боеприпасов.

Еще в 1910 г. на съезде партии «Иттихад» в рассуждениях о перспективах Великого Турана от Балкан до Желтого моря было обращено внимание на «помеху». Территорию предполагаемого Турана пересекала полоса христианских народов. Возле Черного моря жило много греков. В восточных вилайетах (губерниях) Турции — Ванском, Эрзерумском, Битлисском, Сивасском, Диарбекирском, Харпутском и в Киликии — большинство населения составляли армяне. У озера Урмия и в верховьях Тигра проживали айсоровы, юго-восточнее — халдеи, южнее — сирийские христиане. Получался «барьер» между турками и исламскими народами Кавказа, Ирана, Средней Азии. А ну как армяне вслед за сербами и болгарами вздумают отделиться?

Идеолог партии доктор Назым уже тогда заявлял: лучший способ решения проблемы — попросту истребить христиан. Его взгляды разделяли другие лидеры «Иттихада», а войну сочли подходящим моментом. Даже до ее начала к русским стали поступать сведения о подготовке резни. Посол США Моргентау писал, что весной 1914 г. младотурки «не делали секрета из своих замыслов стереть армян с лица земли», а 5 августа, сразу после заключения союза с немцами, Энвер начал формировать «Тешкилят-ы мехсуссе» — «Специальную организацию». Для этого из тюрем выпустили 30 тыс. уголовников.

Армяне и прочие христиане, призванные на войну, сражались честно и добросовестно. Ведь в армии действуют законы товарищества по оружию, общей судьбы. Опять же, неужели начальство не оценит отличной службы, не пойдет на поблажки твоему народу? Под Сарыкамышем Энвера отбили у русских именно армянские солдаты. Среди них было много грамотных, их брали в артиллерию, и они метко всаживали снаряды в британские и французские корабли. Нет, и это в расчет не принималось. В тылу на христиан перелагали налоги, реквизиции на нужды войны. Местные начальники и жандармы гребли еще и в собственный карман. В прифронтовой полосе армян забирали возчиками или носильщиками — доставлять войскам продовольствие и боеприпасы. Нагружали до упора, подгоняли побоями, почти не кормили — если упадет, в ближайшем селении брали другого. Надорвавшиеся замерзали на дорогах.

А кому-то уже не терпелось резать. В конце декабря запаниковавший Мышлаевский приказал отряду Чернозубова отступить из занятых районов Турции и Ирана. Туда двинулся вали (губернатор) Вана Джевдет-бей, двоюродный брат Энвера, с частями жандармов, отрядами курдов и уголовников. В Баш-кале он перебил 1600 армян. Изобрел новое истязание, подковывать людям ноги, как лошадям. За это Джевдета прозвали «подковщик из Баш-кале». Потом он вступил в Иранский Азербайджан и учинил побоище айсоров возле озера Урмия. Так, в городке Дильман уничтожили 707 человек — рубили головы, руки и ноги или просто полосовали горло, вспарывали живот.

А в конце января на секретное совещание собралась вся верхушка младотурецкой партии — Энвер, министр внутренних дел Талаат, министр финансов Джавид, идеолог Шакир, Фехми, Назым, Шюкри и др. (впоследствии один из секретарей, Мевлян Заде Рифат, раскаялся и опубликовал протоколы). Обсуждались конкретные планы геноцида. Решили сделать исключение для греков, чтобы нейтральная Греция не выступила против Турции. Относительно других христианских народов «единогласно голосовали за полное уничтожение».

Акция сулила сплошные выгоды. Во-первых, «Иттихад» спасал свою репутацию, сваливая поражения на «измену». Жупел «внутреннего врага» должен был сплотить народ, возбудить воинственные настроения. Во-вторых, многие армяне жили состоятельно, им принадлежала значительная доля промышленных предприятий, банков, 60 % импортной, 40 % экспортной и 80 % внутренней торговли в Османской империи, были главными конкурентами турецких купцов. Конфискации пополнили бы пустую государственную казну. А турецкая беднота получала дома, поля, сады и славила бы своих благодетелей, партийных лидеров.

Составился штаб. Обеспечение со стороны армии взял на себя Энвер, со стороны полиции — Талаат, ответственность по партийной линии возлагалась на «действующую тройку» из доктора Назыма, доктора Шакира и… министра просвещения Шюкри. Карать непокорных христиан резней турки привыкли испокон веков. Теперь планировалось принципиально иное. Начисто стереть с лица земли несколько народов. Организаторами были вполне «цивилизованные» люди, с европейским образованием, и они осознавали, что «кустарными» способами истребить два с лишним миллиона человек нереально. Предусмотрели комплексные меры. Часть перебить, а других депортировать в такие места, где они сами вымрут. Для этого выбрали малярийные болота около Коньи на юго-западе Малой Азии и Дейр-эз-Зор в Сирии, где гнилые болота на берегу Евфрата соседствовали с безводными песками. Рассчитывали пропускную способность дорог, составляли графики, какие районы «очищать» в первую очередь, какие позже.

О замыслах геноцида знали немецкие военные представители в Стамбуле, германский посол Вангенгейм — личный друг и советник Талаата. Через них дошло до германского МИДа, кайзера. Турция очень сильно зависела от немцев, достаточно было окрика из Берлина, и «Иттихад» пошел бы на попятную. Но его не последовало. Германия исподтишка поощряла чудовищный план. Ведь среди армян и других христианских народов были сильны симпатии к русским, и статс-секретарь МИДа Циммерман приходил к выводу: «Армения, населенная армянами, вредна германским интересам», надо «предоставить армян в полное распоряжение турок». А после Сарыкамыша в Берлине серьезно опасались, как бы Османская империя не вышла из войны. Геноцид — это было именно то, что требовалось. Младотурки отрезали себе путь к сепаратному миру.

Начало операции намечалось на апрель, когда подсохнут дороги, а в феврале-марте развернулась подготовка. Вооружали «исламскую милицию», вовлекали в нее городскую и сельскую чернь — она завидовала зажиточным армянам, не прочь была поживиться за их счет. Требовалось также предотвратить сопротивление христиан. По секретному приказу Энвера всех солдат-христиан разоружали и переводили из строевых частей в «иншаат табури», рабочие батальоны. У гражданских христиан в марте по распоряжению Талаата отобрали паспорта, по турецким законам без них запрещалось покидать место проживания.

Чтобы обезглавить народ, по всей стране покатились аресты активистов армянских партий, депутатов парламента, христианской интеллигенции — учителей, врачей, просто авторитетных граждан. Кроме того, было решено удалить из населения дееспособных мужчин. Призвали в армию тех, кто не попал под прежние мобилизации. Хотя эти действия получились непоследовательными. В одних городах людей хватали на улицах, по домам, и военные комиссии признавали «годными» даже калек. В других еще торжествовали традиционные османские порядки — местные начальники получали «бакшиш», и здоровые молодые мужчины оставались дома.

Началась и кампания по изъятию оружия. В Турции его имели право держать только мусульмане, но оружие у армян действительно было. Ящики с винтовками рассылались по селениям во время революции, когда партия дашнаков выступала союзницей «Иттихада». Да и вообще, власти не защищали христиан, они становились жертвами разбойников, хулиганов, поэтому старались обзавестись хотя бы охотничьими ружьями. Теперь всюду пошли обыски. Жандармы и «исламская милиция» отбирали все, что может служить оружием вплоть до кухонных ножей, при этом грабили, бесчинствовали. Арестованных видных граждан объявляли заложниками, от жителей требовали сдать оружие в обмен на их жизнь. Тех, кого подозревали в сокрытии оружия, или просто попавшихся под руку пытали.

Иностранным дипломатам, консулам посыпались свидетельства о зверствах. Из разных городов, разных районов сообщали, как мужчин били палками по пяткам, вырывали ногти, пытали кипятком, раскаленными щипцами. Женщин, в том числе беременных, раздевали донага и пороли, жгли огнем груди. Глав семей истязали на глазах родных, или наоборот, жену мучили на глазах мужа и детей. Там, где оружие было, его отдавали. Но и там, где не было, власти не верили, продолжали обыски и допросы. Доходило до того, что армяне покупали оружие у «исламской милиции» — чтобы сдать. Иногда допросы становились лишь предлогом для садистских расправ, людей замучивали до смерти. В Харпут и Мезр привезли груду трупов из окрестных сел: с вырванными волосами, отрубленными ступнями, женщин с отрезанными грудями. Особенно измывались над священниками. Стискивали головы петлей, выщипывали бороды, вешали, в последний момент вынимая из петли. Иногда распинали, насмехаясь: «Пусть теперь твой Христос придет и поможет тебе». Доведенным до полусмерти священникам давали в руки винтовки и фотографировали: вот, мол, они, вожди повстанцев.

В прифронтовых вилайетах, Эрзерумском и Ванском, в распоряжении властей были войска, в Эрзеруме разместился штаб отрядов «Тешкилят-ы мехсуссе», его возглавили члены партийного руководства Азиз-бей, доктор Назым. Удалось договориться и с курдскими племенами. Они жили очень бедно, и их соблазнили возможностью хорошо пограбить. А поскольку сил хватало, изъятие оружия здесь сразу объединили с резней. Всех чиновников из армян единовременно расстреляли или удушили. Горные армянские деревни были отделены друг от друга, представляли легкую добычу. Наезжали отряды, требовали сдать оружие. А когда его сдавали, начинался погром. Курды резали мужчин, а молодых женщин забирали себе. Уголовники из «Тешкилят-ы мехсуссе» (в народе их называли так же, как погромщиков при султане, «гамидие») истребляли всех подряд. Ванский губернатор Джевдет с этой сворой лично вырезал городки Салмас и Хозреву. В марте-апреле в Эрзерумском и Ванском вилайетах было уничтожено 500 сел и перебито около 25 тыс. человек.

Но и это было лишь прелюдией к основной трагедии.15 апреля министерство внутренних дел издало «Секретное распоряжение вали, мутесарифам и бекам Османской империи». Оно гласило: «Пользуясь возможностью, предоставленной войной, мы решили подвергнуть армянский народ окончательной ликвидации, выселить его в пустыни Аравии». Исполнение начиналось 24 апреля согласно графику. Предупреждалось: «Каждое должностное и частное лицо, которое будет противодействовать этому святому и патриотическому делу и не будет выполнять возложенные на него обязательства или каким-нибудь образом попытается защитить того или иного армянина, будет признано врагом отечества и религии и соответственно наказано». Командующий 3-й армии Кямиль-паша в своем приказе разъяснил еще более определенно: «Всякий мусульманин, который попытается защитить хоть одного армянина, будет повешен перед своим жилищем, а дом его будет сожжен».

Первой в графике стояла Киликия — тут между горами и Средиземным морем сходились дороги, предназначенные для депортаций в пустыни. Прежде чем гнать по ним людей из других районов, следовало избавиться от местных армян. В городе Зейтун устроили провокацию. В базарный день милиция набросилась на улице на армянок, срывая одежду. Заступились мужчины, побили хулиганов. Власти тут же объявили, что город взбунтовался, предъявили огромный список тех, кого надо выдать для расправы. Около ста юношей не пожелали идти на убой, засели в заброшенных строениях, отстреливались из охотничьих ружей, убили и ранили нескольких солдат, а потом бежали в горы. Лучшего предлога и пожелать было нельзя. Армянам сообщили, что будет наказан весь город — Зейтун переименовывается в Султание, а 30-тысячное население подлежит высылке. Конвоиры оказались уже собраны, наготове. И побрели первые колонны обреченных. Не только из «провинившегося» Зейтуна, но из других киликийских городов — Адана, Айнтаба, Мараша, Александретты…

Почему же покорно шли на смерть? Но люди не ожидали, что их могут уничтожить вот так, без причины. У многих родные и близкие были в армии, как бы им не навредить. До последней минуты цеплялись за надежду. Ведь депортация — еще не убийство. Если быть послушными, может, уцелеешь? Свои же уважаемые граждане, старики, поучали: быть послушными, не дать повода. Армянские политические и общественные деятели тоже внушали: ни в коем случае не бунтовать, не дать предлога для резни.

Эти деятели были очень удивлены, когда их вдруг арестовали. Они же демонстрировали лояльность, призывали к повиновению. Когда-то они были соратниками иттихадистов в борьбе против султана. Часть лидеров связывало с младотурками и масонское «братство». Ждали: должны же вмешаться верховные иерархи, одернуть «братьев». Ждали, пока их не повели на виселицы. Изъятое у армян оружие было представлено как доказательство широкого заговора. Показательные процессы прошли в Константинополе, Эрзеруме, Ване, Сивасе. Всех арестованных осуждали на смерть. Казнили публично, после экзекуции в Мараше свидетель-немец вспоминал: «По дороге из города к нашей ферме я увидел около домов на куче мусора человеческую голову, которая служила мишенью для турецких детей». Вышестоящие иерархи «мировой закулисы» не вмешались. Потому что и для международных финансово-политических кругов акция представлялась чрезвычайно перспективной. Разумеется, не для создания Турана — а по собственным соображениям…

Генерал Юденич и его штаб в полной мере использовали зимнюю передышку. Строились укрепрайоны, прикрывшие от вражеских вторжений жизненно важные центры — Сарыкамыш, Ардаган, Ахалцих, Александрополь, Тифлис, Баку. Вдоль всего фронта протянулась телеграфная линия, соединившая разбросанные отряды. Войска получили радиостанции, на высотах и перевалах устанавливались ретрансляторы, начали действовать несколько радиолиний. Чтобы бесперебойно снабжать части, сформировали 80 транспортных отрядов, каждой группировке придали автомобильные роты. Создавались продовольственные склады, запас снарядов и патронов.

Войска пополнялись. 1-ю и 2-ю пластунские, 3-ю Кавказскую стрелковую бригаду и 20-ю пехотную дивизию объединили в 5-й Кавказский корпус. Он располагался на приморском направлении. Центральную группировку составили 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский корпуса. А 4-й Кавказский прикрывал весь промежуток от Алашкерта до границы с Ираном. Ожидалось прибытие еще 4 казачьих бригад. Армянские дружины в прошлых сражениях проявили высокие боевые качества, и в дополнение к четырем существующим было создано еще две. Во всем мире армяне горячо поддерживали нашу страну, собирали средства для российской армии. Формировались и грузинские ополченские дружины. Продолжался приток добровольцев, частей из них можно было создать гораздо больше, но остро не хватало оружия. Даже в имеющихся дружинах лишь 75 % бойцов получали трехлинейки, а 25 % — трофейные «манлихеры».

Предполагалось наступать на Эрзерум — его взятие разрезало бы неприятельский фронт пополам, открывало дороги в глубь Турции. Но сперва надо было зачистить фланги. У Черного моря, в Аджарии, на российской территории все еще находились войска 1-го Константинопольского корпуса и отряды аджарских четников под командованием немецкого майора Штанге. Группы турок и четников пытались по горам проникнуть в русские тылы и устраивать беспорядки. Но расчеты иттихадистов поднять на Кавказе восстание провалились. Затея с Грузинским легионом вообще кончилась плачевно. Под начало капитана фон Шуленбурга удалось навербовать всего 400–500 человек, в основном из Лазистана, подданных Турции. А в Грузии легионеры встретили такую ненависть населения, что возникли опасения, как бы и эти волонтеры не разбежались. Их отправили подальше, в Европейскую Турцию.

Но и большинство мусульман-аджарцев не поддержали оккупантов. В России им жилось намного лучше, чем их соплеменникам за границей. Важную роль сыграл и ноябрьский визит царя. Во времена, когда Аджария принадлежала Турции, сюда не заглядывал ни один из султанов, а Николай II навестил аджарцев во время войны, это оценили. Некоторые вступили в четники сдуру, когда казалось, что турки побеждают, других мобилизовали насильно. После русских ударов они стали дезертировать, сдаваться. Российские власти поступили мягко и мудро, даровали им полное прощение и отпускали по домам. Это дало свои плоды. Все больше четников перебегали, обещали отныне быть верными, а были и такие, кто просил зачислить их в русскую армию.

В феврале 5-й Кавказский корпус и Приморский отряд генерала Ляхова из 2 бригад и 2 отдельных полков по приказу Юденича перешли в наступление. Турецкие части, оставшиеся в Аджарии, были разбиты. Сняли осаду Батума и стали откатываться на юг, за реку Чорох. Требовали от жителей уходить с ними, те отказывались. За это угоняли скот, убивали хозяев. Аджарцы прятались по горным лесам. Оккупанты не верили даже тем, кто оставался в отрядах четников. Им приказали собрать своих родных и вывезли семьи в Турцию — так получалось надежнее: не убегут.

Но завершить разгром противника у Чороха не удалось. Кавказский фронт считался второстепенным, отсюда можно было брать соединения на другие направления. В период Дарданелльской операции Ставка перебросила 5-й Кавказский корпус в Одессу, потом его направили на Юго-Западный фронт. После этого фланг у Черного моря прикрывал только отряд Ляхова. Война здесь перешла в частные бои и стычки за селения, горные тропы, перевалы.

А на противоположном фланге, в степях Иранского Азербайджана, нашим войскам пришлось ликвидировать последствия того, что натворил Мышлаевский, необдуманно приказавший отступить отряду Чернозубова. В Персию вошли 3 тыс. турецких солдат. А местные племена расценили поспешный уход русских однозначно — их дела плохи, бегут. К туркам примкнуло 15 тыс. курдской конницы. Юденич велел Чернозубову восстановить положение. Азербайджанский отряд (казачья дивизия, стрелковая бригада и армянская дружина) снова двинулся в Иран. Брошенные территории возвращали с боями. Турок и курдов вышибли из Тавриза, в феврале взяли Дильман. В здешних городах и селах впервые столкнулись с фактами геноцида — находили мертвые дома, россыпи изувеченных трупов айсоров и армян. Русское командование назначило следствие, оно начало собирать свидетельства о преступлениях.

Между тем и турки наращивали силы на Кавказе. В январе в их 3-й армии оставалось 36 тыс. аскеров, к весне главную, Эрзерумскую группировку пополнили до 70 тыс. А восточнее, около озера Ван, был сформирован корпус Халил-бея из 2 дивизий. Еще 2 дивизии направлялись к нему из Сирии. В этом же районе были собраны запасные батальоны, 7 курдских полков и 7 полков карателей-гамидие общей численностью 12 тыс. штыков и сабель.

Турки тоже замышляли наступать. Халил-бей должен был ударить на 4-й Кавказский корпус Огановского — он состоял всего из 1 пехотной и 1,5 казачьих дивизий, растянувшихся на 300 км. Прорвав фронт, Халил-бей обходил с юга основные русские силы под Сарыкамышем, а Эрзерумская группировка атаковала их в лоб. Окружить, разгромить — и идти в Закавказье. Но по Ирану продвигался отряд Чернозубова, с боями занял Дуз-таг, вот-вот мог ворваться на турецкую территорию с востока. Если бы Халил начал наступать, Чернозубов выходил ему в тыл. Решили сперва устранить эту помеху, турецкий корпус выступил в Иран.

А дальнейшие замыслы неприятелей спутали события в Ване. Это был большой по кавказским меркам город, неофициальная столица Турецкой Армении, ее называли «Армянской Москвой». Там происходило то же самое, что по всей Османской империи. Губернатор, «подковщик из Баш-кале» Джевдет, пригласил лидеров местных армян якобы для переговоров. Двое явились и были убиты. Третий, Арам Манукян, получил предупреждение и скрылся. Джевдет арестовал самых заметных граждан, обвинил в заговоре и публично казнил 120 человек. Но масштаб экзекуции не вогнал армян в панику, а заставил задуматься — творится нечто небывалое. Вдобавок, самоуверенный Джевдет преждевременно начал истреблять деревни. Дороги в Ван он перекрыл заставами, но в городе все равно узнали.

Властям больше не верили. Мужчинам приказали явиться для призыва в армию, они не подчинились. Потребовали убрать карателей. 14 апреля армянскую часть города оцепили войсками, угрожали расправой. Но и на это не поддались. Отказались пускать турок в свои кварталы для «обысков», обсуждали между собой: если уж погибать, то защищаясь. А 17 апреля солдаты схватили женщин, неосторожно приблизившихся к кордону, потащили, чтобы позабавиться. Несколько мужчин бросились на выручку, солдаты убили их.

И город восстал, люди стали строить баррикады. Губернатор собрал 6 тыс. жандармов и гамидие, подвел несколько артиллерийских батарей, по домам и улицам полетели снаряды. Жители одного из районов, Искеле-Кей, заметались в ужасе и сдались. Их вырезали до единого — с глумлениями, истязаниями. Но пока каратели были заняты насилиями и убийствами, население других кварталов сорганизовалось. А судьба соплеменников убеждала: надо стоять до конца. Душой обороны стал единственный уцелевший лидер Арам Манукян, его стали называть Арам-паша (генерал). Армяне рыли траншеи, возводили брустверы из камней и мешков с песком. Правда, большинство осажденных составляли женщины, дети, старики. Боеспособных мужчин было мало, оружия еще меньше, и набралось всего 1,5 тыс. бойцов.

А Джевдет понял, что артиллерийского обстрела недостаточно, послал свое воинство в атаки. Но его громилы «геройствовали» только над безоружными, а рисковать собой желания не испытывали. Как только их встречали пулями, бежали обратно. Из Эрзерума специально приехал немецкий офицер, принял командование и организовал ночную атаку. Ее тоже отбили, турки потеряли 70 человек. Во время боев армянский школьный оркестр непрерывно играл «Марсельезу», другие марши, и разъяренный Джевдет орал: «Они меня доведут до бешенства своей музыкой». Он и сам видел, что его подчиненные не много стоят. Пришлось ограничиться осадой, продолжать бомбардировку из пушек. Пытались поджечь армянские кварталы, но их бдительно охраняли, вспыхнувшие пожары тушили.

Кроме Вана, возникло еще несколько очагов сопротивления. На севере от него, в Джанике, собрались 8 тыс. беженцев из разных деревень, тоже решили обороняться. Южнее восстал городок Шатах. Арам Манукян направил связных к русским, молил о помощи. Его посланцы пробирались без дорог, обходя турецкие и курдские заставы. Письмо было доставлено в штаб Юденича, и он сразу отреагировал. Усилил корпус Огановского из резерва 2-й Забайкальской казачьей бригадой, приказал без промедления совершить бросок на Ван.

А тем временем турецкий корпус Халил-бея выдвигался на восток, в Иран. По пути обрастал курдской конницей, отбросил передовые отряды Чернозубова и занял город Урмию, разворачиваясь на Дильман. Генерал Чернозубов тоже стягивал части на подступы к Дильману. Там заняла оборону 2-я Кавказская стрелковая бригада Назарбекова с приданной ей 1-й армянской дружиной Андраника. 30 апреля на них хлынули 2 неприятельские дивизии. Накатывались волна за волной. Их отбрасывали, перед русскими окопами оставались сотни вражеских тел, но турки бросались в новые атаки.

Особенно тяжело приходилось на Муханджикских позициях, где держался полковник Джебашвили с батальоном стрелков и армянскими дружинниками. Дрались два дня. 1 мая солнце уже стало клониться к закату, а противник по-прежнему напирал. Казалось, что больше держаться невозможно. Назарбеков приказал Джебашвили контратаковать. Андраник сам повел армян вперед, вместе с ними поднялись стрелки. Дружной штыковой турок опрокинули, они откатились назад. Отряд захватил село Барчитлы, оно располагалось на фланге неприятеля, на высоком холме, господствующем над местностью. Дрогнул и стал пятиться весь корпус Халил-бея. А к нашим частям подоспел Чернозубов, привел 4-ю Кавказскую казачью дивизию.

На следующий день русские перешли в общую атаку. Вражеский корпус был уже измотан, начал отходить. В сражении под Дильманом Халил-бей потерял только убитыми 3,5 тыс. аскеров. (Кстати, одним из дружинников, участвовавших в этом бою, был Анастас Микоян, будущий видный государственный деятель. Он был учеником Тифлисской духовной семинарии и добровольцем поступил к Андранику.) Наши войска устремились вслед за разбитыми турками. Гнали, не давая остановиться.

А с севера пришел в движение корпус Огановского. Для быстрого броска на Ван был создан Араратский отряд генерала Николаева из Закаспийской казачьей бригады, 4 армянских дружин, батальона пограничников, нескольких батарей и саперных рот. С правого фланга его прикрывали основные силы корпуса, с левого — Забайкальская казачья бригада Трухина. 5 мая Араратский отряд выступил на Тапаризский перевал. Его высота достигала 2800 м, даже в мае лежал глубокий снег. Саперы рыли в нем проход, и войска шли, как по каналу. За день преодолели всего 10 км, страдали от мороза. От яркого солнца и сверкания снегов у людей воспалялись глаза.

На спуске с перевала в нескольких столкновениях разбили курдов и вышли в долину Аббага. Тут перед нашими воинами открылись зрелища резни. Участник похода хорунжий Елисеев вспоминал, как его сотня спугнула банду курдов, орудовавших в деревне. «Мы вскочили в село. Оно оказалось армянским. В нем — только женщины и дети. Все они не плачут, а воют по-звериному и крестятся, приговаривая: «Кристин! Кристин! Ирмян кристин!» Ничего не понять от них о событиях, происшедших в селе. Жестом руки успокаиваю их. Сняв папаху и перекрестившись, я этим показал им, что они находятся теперь под защитой русского оружия. И, не задерживаясь, наметом, двинулись на юг». А за околицей увидели причину рыданий — десятки мертвых юношей с перерезанными глотками. «Картина жуткая. Казаки молча смотрели на них. И для них, как христиан, лик войны менялся».

Перешли в наступление и соседи Араратского отряда. Основной группировкой корпуса Огановского, 66-й пехотной и 2-й Кавказской казачьей дивизиями командовал Абациев. Со своей задачей, прикрыть прорыв на Ван, он вполне справился. В Дутахе расположилась 37-я турецкая дивизия, только что пришедшая из Сирии. Абациев обложил ее пехотой, связал боями. А казаков бросил в неприятельские тылы, они захватили город Мелязгерт. Отряду Николаева теперь никто не угрожал, и он продвигался почти без сопротивления. Но русские вступили в зону, где все живое было уничтожено. Проходили села, заваленные трупами. Натыкались и на уцелевших жителей, прячущихся среди скал. Заметив казаков, бежали к ним, не верили своему спасению, обливались слезами и целовали стремена…

Джевдет-бей выпустил по Вану 10 тыс. снарядов. От этих обстрелов погибло около 100 человек. Но укрепления, порушенные днем, за ночь восстанавливались. Помогали и женщины, дети. Выносили раненых, рыли окопы, подтаскивали камни для брустверов. Подростки занимали места выбывших из строя мужчин. А из Персии в сторону Вана катились отступающие части Халил-бея и преследующие их войска Чернозубова.

Те и другие углубились в ущелья высоких гор на турецко-иранской границе. Здесь пришлось очень тяжко. Генерал Назарбеков докладывал, что его подчиненные испытали «такие трудности от недостатка продовольствия и труднодоступной местности, которые редко кому приходится испытывать. Пройдено около 30 громадных перевалов от 8 до 11 тыс. футов высоты… одежда сильно истрепалась, многим пришлось бросить обрывки сапог и сделать поршни. Люди по нескольку дней не получали довольствия. Кони отощали».

Халил-бей умело использовал природные условия. Отводил корпус быстро, без боев, взрывал за собой мосты через пропасти и смог оторваться от русских. Добрались до Вана, и у Джевдета появились настоящие боевые полки. А сами эти полки кипели злобой за свой разгром. Решили перед дальнейшим отступлением разделаться с горожанами. Полезли на общий штурм. Защитники держались из последних сил, но и в этот раз отбились. Мало того, ночью сделали вылазку, подожгли турецкий лагерь и обозы, захватили 4 орудия и открыли из них огонь по противнику.

12 мая навстречу русским пробрались новые гонцы от Арама. Он писал, что положение критическое, нужна срочная помощь. Но туркам уже припекало. С севера приближался Араратский отряд. Вышел на берег Ванского озера, разогнал жандармов и курдов, осаждавших Джаник. Село и оборонявшиеся в нем армянские беженцы были спасены. А с востока выходили с гор части Чернозубова. Турок, обложивших Ван, брали в клещи. 15 мая войско Джевдета и Халила начало сниматься с позиций и уходить. Вместе с ним побежало все мусульманское население. После всего случившегося боялось, что армяне будут мстить.

Генерал Николаев дипломатично пустил в авангарде армянских дружинников, и 18 мая русские вступили в Ван. Разумеется, встречали как героев. А нашим воинам после снегов, боев, мертвых селений утопающий в садах большой город показался райским оазисом. Жители чествовали и обнимали казаков, солдат, наперебой угощали вином, табаком. Арам-паша устроил праздничный ужин для всех офицеров. С разрешения Николаева отправил телеграмму царю: «В день рождения Вашего Величества, совпадающий с днем вступления Ваших войск в столицу Армении, желая величия и победы России, мы, представители национальной Армении, просим принять и нас под Ваше покровительство. И пусть в роскошном и многообразном букете цветов великой Российской империи маленькой благоухающей фиалкой будет жить автономная Армения».

На следующий день был торжественный молебен. Хорунжий Елисеев вспоминал: «Церковная служба окончена, и офицеры стали подходить к кресту. И каково же было наше удивление, смешанное с восхищением, когда прибывшие ученицы армянских школ, возрастом не старше 14 лет, одетые в летние платьица с черными передничками, под управлением своего регента вдруг, словно ангелочки, запели:

Сражения февраля-марта показали — прорвать германский фронт в Пруссии нереально. А в это же время Юго-Западный фронт одерживал победы. Ставка решила изменить планы, вернуться к идее, которую в начале года предлагали Иванов и Алексеев. 19 марта Верховный Главнокомандующий предписал Северо-Западному фронту перейти к обороне, а Юго-Западному прорываться через Карпаты в Венгрию. Произошли и кадровые изменения. Рузский заболел, а он очень внимательно относился к своему здоровью, попросился на лечение. Главнокомандующим Северо-Западного фронта назначили Алексеева, а начальником штаба к Иванову — Драгомирова. На левом фланге Юго-Западного фронта осталась 9-я армия Лечицкого, рядом ввели переформированную 11-ю, ее возглавил Щербачев. 8-я и 3-я должны были атаковать Западные Карпаты.

Фронт стал главным, сюда направлялись дополнительные силы. Но решение Ставки о перемене стратегических направлений запоздало. Резервы были израсходованы при отражении германского удара. Имеющиеся подкрепления не могли возместить потери войск. А с боеприпасами и вооружением стало уже совсем туго. 29 марта наступление началось. Успехов достигли только 9-я и 11-я армии — они были относительно свежими, сохранили силы. Сломили оборону австрийцев и немцев, отшвырнули их к высокогорным Лесистым Карпатам. Но 8-я армия за 2 недели тяжелых боев продвинулась лишь на 20 км. Вышла на Карпатский хребет, через Дуклинский, Выдрянский и Лупковский перевалы, вклинилась на равнину и застряла.

Весенняя распутица размыла дороги. Противник ожесточенно сопротивлялся, а боеприпасов отпускали все меньше — и давали понять, что раньше осени улучшения не предвидится. Оставалось по 200 снарядов на орудие (боекомплект — 224 снаряда). В таких условиях даже Брусилов, всегда выступавший за дерзкие атаки, решил остановиться. Распорядился удерживать достигнутое положение и демонстрировать, будто армия готовится к прорыву — хотя бы этим притягивать к себе неприятелей. А 3-я армия Радко-Дмитриева вообще безрезультатно атаковала австро-германские позиции на Дунайце, выпустила по ним все снаряды, осталось по 30–40 на орудие. Вскоре и командованию фронта стало ясно: наступление выливается только в лишние потери. 10 апреля оно было прекращено.

В конце апреля Галицию посетил царь. Во Львове его встретили радостно и торжественно. Город украсили, звонили колокола. Толпы жителей выстроились по улицам, приветствовали Николая Александровича. У здания, где он остановился, собралась масса людей. Государь вышел на балкон, говорил с ними. Сказал о древних исконно русских землях Галиции, завершил словами: «Да будет единая, неделимая могучая Русь!» Горожане ответили общим «ура», барышни и дамы поднимались на цыпочки, чтобы лучше разглядеть царя — махали ему букетами цветов. Николай II побывал в Перемышле, осмотрел трофейные пушки, неприступные форты, взятые нашими солдатами. Заехал в Самбор, в штаб 8-й армии, вручил ордена отличившимся…

А между тем над всем русским фронтом сгущались тучи. Кроме тех соединений, которые немцы перебросили на Восток зимой, в марте они направили еще 14 дивизий из Франции и 6 свежих из Германии. В России только сейчас наступил «снарядный голод», а в Германии как раз к апрелю промышленность заработала в полную силу, боеприпасы потекли потоком. Но по поводу планов у немцев возникли разногласия. Основой военной науки была борьба за фланги и их обход. Фалькенгайн предложил нарушить каноны. Проломить центр русских боевых порядков — и в месте прорыва получатся «искусственные фланги». Удар он наметил между Вислой и Карпатами, на участке ослабленной в боях 3-й армии.

Гинденбург и Людендорф в успех фронтального удара не верили. Доказывали, что даже в случае удачи выигрыш будет чисто местным, и настаивали на прежнем сценарии. С одной стороны, брать в клещи 10-ю армию, а с другой, — прорываться на самом западном участке, у Балтики. Выйти в тыл всей русской группировке в Польском выступе, разгромить ее, и России останется только капитулировать. Но апрельское наступление Юго-Западного фронта, хоть оно и неудачное, подхлестнуло панические настроения в Австро-Венгрии. Ждали, что русские вот-вот двинутся на Будапешт, на Вену, молили немцев о спасении. В Берлине обеспокоились, что при следующем натиске союзница рухнет, а то и попросту изменит. Требовалась крупная победа именно на австрийском участке фронта. Отбросить здесь русских, поднять дух партнеров.

Исходя из этого, был принят план Фалькенгайна. Чтобы укрепить боеспособность союзных войск, вливали в австрийские армии немецкие корпуса и дивизии. Австрийцы обеспечат количество, а немцы станут цементирующим костяком, повысят стойкость. Операцию против Юго-Западного фронта формально возглавляло командование Австро-Венгрии. Но приказы, касающиеся германских соединений, оно должно было согласовывать с Фалькенгайном (а касались почти все). Что же касается Гинденбурга и Людендорфа, то им разрешили самостоятельно проводить любые операции, пусть только отвлекут русских от Галиции. Хотя им больше ничего и не требовалось! Перед этим они уже получили предостаточно сил.

Российскому командованию по-прежнему нечем было прикрыть участок в низовьях Немана. От позиций 10-й армии до Балтийского моря действовала лишь кавалерия. Но считалось, что сплошной фронт здесь и не нужен. Никаких важных пунктов поблизости не было: песчаные пустоши, болота и леса с глухими деревеньками. Развернуть крупные контингенты войск тут было невозможно. А если противник вдруг пойдет по немногим имеющимся дорогам, его легко было остановить. Или даже, когда втянется на дороги, отрезать сзади. Но… остановить и окружить можно было при наличии резервов. У Северо-Западного фронта их не было — все, что имелось, отправлялось теперь на Юго-Западный. Людендорф это учел. Он намеревался прорываться как раз по дорогам, неожиданно, а главное, быстро. Снимались войска с других направлений, и возле Кенигсберга создавалась группа «Неман» из 13 дивизий с большим количеством конницы. А германский флот успел отработать методы борьбы с минами, оборудовать множество тральщиков и готовился поддержать прорыв мощью своей артиллерии.

Ударам на фронте помогала и германская агентура в России. Зимой и весной 15-го прокатилась целая серия пожаров на военных фабриках и заводах. Виновных так и не нашли. И чаще всего диверсии нацеливались в самую болезненную точку, по поставкам боеприпасов. Произошел мощный взрыв на пороховом заводе в Петрограде. В Гатчине был подожжен эшелон со снарядами. Они рвались 16 часов. Гильзы и осколки разлетались, пробивали стены домов. Убило старушку, несколько человек ранило. Настоящим героем проявил себя 13-летний сын стрелочника. Бросился в огненный ад и сумел расцепить состав. Спас от взрыва 9 двойных платформ с тяжелыми снарядами.

А в конце апреля к Куршскому заливу подошли германские крейсера, и войска группы «Неман» двинулись по Куршской косе. Открытое, голое место, но под прикрытием огня кораблей немцы маршировали беспрепятственно — в обход болот устья Немана. Были высажены десанты. Наши части оставили недавно взятый Мемель, кавалерийские заслоны отступили от Немана: противник выходил им в тыл. Через реку начали переправляться другие германские соединения. Несколько кавалерийских дивизий Людендорф сразу бросил на север, вдоль балтийского побережья. А основные силы повернул на восток, на Кельмы и Россиены, в тылы Северо-Западного фронта.

Одновременно немцы обрушились на 10-ю русскую армию. Ее опять нацеливались окружить с двух сторон. Германская 8-я армия Белова нанесла удар на Осовец, 10-я армия Эйхгорна — в районе Сувалок и Кальварии. Осовец очередной раз засыпали крупнокалиберными снарядами. От разрывов загорелись леса, торфяники, все вокруг было затянуто дымом и охвачено пламенем. Но крепость все так же держалась. Отвечала врагу залпами артиллерии, штурмы захлебывались в крови немецких солдат. Пройти они не смогли.

А под Сувалками артподготовка проутюжила позиции 26-го корпуса. Эйхгорн ввел в бой свежие соединения. Они так же, как в начале войны, браво атаковали взводными колоннами. Русская шрапнель и пулеметы опустошали их ряды. Но немцы шли снова и снова, то цепями, то снова колоннами, пускали конницу. Р. Я. Малиновский вспоминал, что только до обеда его «максим» выпустил 27 лент. Это 13.500 патронов! В редких передышках пулеметчики меняли перегревшиеся стволы, доливали в кожухи выкипевшую воду. Все поле перед окопами стало рыжим от ранцев убитых немцев. А атаки не прекращались. Вражеская артиллерия била бризантными гранатами, они рвались низко над землей, и окопы от них не спасали, защитников становилось все меньше. Огонь слабел, под вечер неприятельская лавина все же добежала до позиций. Но ее встретили дружным броском сотен ручных гранат и бросились в штыки, отогнали.

На рассвете немцы возобновили бой невиданной по силе бомбардировкой. Однако наши бойцы уже набрались опыта. Хоть и были измучены, за ночь вырыли новую линию окопов на 100–200 шагов впереди прежних. Снаряды перемесили пустое место. Но и атаковали уже другие, опытные соединения, наступали перебежками по отделениям. Немецкое «хох» и русское «ура» несколько раз сливались в рукопашных. Повыбитые русские части не выдержали, начали отходить. Командование 26-го корпуса собрало всех, кого можно, — в тылах, штабах, обозах, сняло несколько полков с неатакованных участков. Они с ходу влились в волну отступающих и сшиблись навстречу немцам. Неприятель побежал в полном беспорядке, свои окопы вернули.

Солдаты были совершенно вымотаны двухсуточным боем. Когда наступила темнота и тишина, падали и засыпали, где стояли. Враги этим воспользовались. Возле городка Кальвария подкрались без выстрелов и вырезали 2 батальона Коротоякского полка. Тут же подошли немецкие подкрепления, углубляясь в прорыв. Но и русские спешно перебросили сюда поредевшую 64-ю дивизию, сибирских стрелков, несколько дивизионов артиллерии выкатили на прямую наводку. Снова сшиблись в свирепом встречном бою и опрокинули германцев. Попытки прорвать фланги 10-й армии провалились.

А 2 мая ударили десятки тысяч орудий по всему фронту. Германские и австрийские войска перешли в общее наступление — и в Польше, и в Галиции. Под Праснышем на 1-ю русскую армию двинулись силы, превосходившие ее в 1,5 раза. Она 6 дней отбивала атаки — и выстояла. Против 2-й русской армии, прикрывавшей подступы к Варшаве, действовала 9-я германская. На позиции 14-й Сибирской дивизии выпустили из баллонов газ. 9 тыс. человек было отравлено, многие умирали в мучениях. После этого пошла немецкая пехота. Но даже отравленные, кто еще был в состоянии держать винтовку, оставались в окопах и отстреливались. А потом подоспели другие наши части, врага не пропустили. Русскую 4-ю армию Эверта накрыли чудовищной бомбардировкой, под Опочно и Конском ее атаковала 1-я австрийская армия, под Андреевом германская группа Войрша. Противника не только отбросили, но и разгромили целый австрийский корпус.

Однако напряженные бои не позволили командованию Северо-Западного фронта сразу же снять войска, чтобы закрыть прорыв в Прибалтике. Немцы тут продвигались все дальше. 7 линкоров и крейсеров и 20 мелких кораблей выстроились у порта Либава (Лиепая), полили его огнем, а с тыла к приближалась германская конница. 7 мая русский гарнизон покинул город. Сильная группировка неприятеля с ходу захватила Шавли (Шауляй), устремилась на Митаву (Елгава) и Ригу, нацеливаясь отрезать весь Курляндский полуостров. А часть группы «Неман» продолжала углубляться на восток, взяла Россиены.

Как только обозначилось, что вражеское наступление в Пруссии и Польше выдохлось, великий князь Николай Николаевич и Алексеев расформировали 5-ю армию. Некоторые ее соединения передавались соседям, а те части 5-й армии и соседей, которые находились близко от железнодорожных станций, срочно грузили в вагоны, везли в Литву и Курляндию. Там создавалась «новая 5-я армия» под командованием Плеве. Ему передавали 3 корпуса и 5 кавалерийских дивизий. Собирать их вместе было некогда. Едва лишь полки и бригады прибывали на станции назначения, их направляли останавливать врага.

Германские колонны шагали по прибалтийским дорогам, навстречу им выдвигались русские. Нередко возникала путаница: где свои, где чужие? 10 мая неприятельская разведка вступила в латвийское местечко Кужи. А вечером к нему подошел 151-й Пятигорский полк. Местные евреи спрятали немцев в подвалах, они отправили донесение своим. В Кужах расположились на ночлег штаб и некоторые подразделения пятигорцев, остальные — в других селах. В темноте подобрались германцы, сняли русские заставы. Стали допрашивать захваченного в плен рядового Водяного, но он отказался отвечать. За это офицер приказал отрезать ему язык и уши.

Прятавшиеся в местечке немецкие разведчики подожгли несколько домов, и 2 батальона с кавалерией ворвались на улицы. В штабе наши офицеры и солдаты отстреливались из окон, и здание тоже подпалили. Командир полка Данилов приказал уничтожить знамя, его бросили в печь, а сам выскочил в окно и был убит. Но батальоны пятигорцев, стоявшие в соседних селах, увидели пожар, поспешили на выручку и выбили немцев. В печи нашли обгоревшее знамя, спасли и изувеченного Водяного. О его подвиге доложили царю. Николай Александрович наградил его Георгиевским крестом с производством в ефрейторы и приказал позаботиться о герое, не увольнять, а подыскать подходящую службу.

А 5-я кавалерийская дивизия выгрузилась из эшелонов под Поневежем (Паневежис). Бой шел недалеко от станции. Вражеская кавалерия обходила нашу пехоту. Начальник дивизии Скоропадский скомандовал «по коням» и повел в атаку три полка. Германские гусары и драгуны заметили несущуюся на них лавину, начали разворачиваться назад, но было поздно. Полки неудержимо налетели на них, смяли. Будущий маршал Рокоссовский срубил двоих немцев и увидел — впереди выехала на позиции и готовится открыть огонь батарея противника. С несколькими сослуживцами поскакал к ней. Пушки не успели взять точный прицел и выстрелили лишь один раз. Рокоссовский зарубил командира батареи, артиллеристы стали разбегаться и сдаваться…

Балтийский флот в это время понес тяжелую утрату, скончался его командующий, адмирал Эссен. Сердце пожилого человека не выдержало перегрузок. На его место был назначен вице-адмирал В. К. Канин. Германский флот обладал подавляющим превосходством, но и наши моряки делали что могли. Отряды Колчака минировали подступы к Рижскому заливу. Впервые в мире русские применили авианосцы. Гидросамолеты вели разведку, оповещали о кораблях противника, бомбили их. Отважно действовала бригада капитана 1-го ранга Николая Подгурского, срывала германские перевозки. Особенно прославились субмарины «Окунь» и «Волк», на счету каждой было по нескольку потопленных транспортов.

Когда в Прибалтику удалось перевезти основные силы «новой 5-й» армии, Алексеев и Плеве нанесли чувствительные контрудары. Отбили Шавли, Россиены. Фронт немцев, разогнавшихся наступать, был неплотным, и в Курляндии на реке Виндава (Вента) части 7-го Сибирского корпуса прорвали германские позиции. В образовавшуюся брешь устремилась бригада генерала Крымова из Уссурийской казачьей дивизии. Сперва она напала на вражеские обозы и уничтожила их. Потом встретила 6-ю германскую кавалерийскую дивизию, двигавшуюся к передовой. Казаки неожиданным налетом разгромили ее и гнали 20 км. Погуляли по вражеским тылам, покрушили склады, линии связи, железнодорожные станции и повернули назад.

Немцы стягивали войска, чтобы окружить дерзкую бригаду, не выпустить за линию фронта. Куда там! По пути уссурийцам подвернулись колонны 8-й германской кавалерийской дивизии, и их тоже разнесли. Группы казаков гонялись за разбегающимися от них отрядами. Германская 23-я кавалерийская бригада с 2 батальонами пехоты, брошенные на перехват, предпочли с ними вообще не связываться. На почтительном расстоянии наблюдали, как уссурийцы переправляются через Виндаву и уходят к своим. Немецкий офицер записал о казаках: «Должен признаться, я ясно понял, сколь многому могла бы еще поучиться наша кавалерия у этих сынов степей». К июню прорыв в Прибалтике локализовали. За неприятелем осталась длинная прибрежная полоса от Пруссии до Курляндии. Армия Плеве заняла оборону по Виндаве и притоку Немана Дубиссе. Сплошной фронт дотянулся до Балтики.

Фалькенгайн и Конрад, в отличие от Гинденбурга и Людендорфа, сперва вообще не ставили перед собой глобальных задач. В Галиции они намечали лишь прорвать фронт у местечка Горлице, заставить русских отступить от Карпат и предотвратить вторжение в Венгрию. Но готовилась операция тщательно, скрытно и очень быстро, чтобы наше командование не успело обнаружить опасность и отреагировать. Эшелоны направлялись к станциям выгрузки кружными путями, а на участке прорыва усиленно велась разведка, офицеры изучали передний край. Здесь создавалась новая 11-я армия Макензена из 3 отборных германских корпусов, в том числе Гвардейского, и 6-го австрийского, тоже лучшего, он состоял из венгров. Кроме того, Макензену подчинили 10-й германский корпус и 4-ю австрийскую армию. Группировка насчитывала 357,4 тыс. штыков и сабель, 1272 легких и 334 тяжелых орудий, 660 пулеметов и 96 минометов. Завезли больше миллиона снарядов. Остальным армиям, действовавшим против Юго-Западного фронта, 1-й, 3-й, 2-й и Южной (все смешанные, австро-германские), предписывалось сковывать русских на своих направлениях, а если они начнут отходить — атаковать и преследовать.

На пути у Макензена стояла 3-я армия Радко-Дмитриева — 219 тыс. бойцов, 675 легких и 4 тяжелых орудия, 600 пулеметов. Но для прорыва выбрали участок в 35 км, сконцентрировали тут побольше войск и достигли превосходства по живой силе и пулеметам в 2,5 раза, а по артиллерии в 6 раз. Впрочем, это только по количеству стволов, а по силе огня — и считать не приходится. 3-я армия израсходовала боеприпасы в прошлых боях, в ней был даже установлен лимит: по 10 выстрелов в день на батарею, по 25 патронов на винтовку. Подготовку к удару все-таки обнаружили. С 25 апреля Радко-Дмитриев слал в штаб фронта тревожные доклады. Но он уже заслужил репутацию нытика. Постоянно считал положение своей армии самым тяжелым, требовал подкреплений. На этот раз его поддержал и Брусилов, доносил о накоплении врагов.

Очевидно, Алексеев озаботился бы этими сигналами. Однако новый начальник штаба фронта Драгомиров качествами своего предшественника не обладал. Вместе с главнокомандующим Ивановым они рассудили, что немцы всегда наносят главные удары по флангам. Значит, и теперь следует ожидать наступления на юге, на участке 9-й армии. Как раз там Южная армия Линзингена пробовала прорваться в прошлый раз. А против 3-й противник готовит лишь демонстрацию, хочет обмануть. Но и сам Радко-Дмитриев, получая информацию об опасности, ограничился докладами наверх. Не предпринял ничего теми силами, которые у него имелись. Не эвакуировал тылы, не усилил оборону, не подготовил запасных рубежей. Позиции армии состояли лишь из 3 линий окопов на расстоянии 2–5 км друг от друга. Блиндажей было мало, проволочные заграждения стояли перед первой линией и кое-где перед второй. Занимали окопы солдаты 10-го и 9-го корпусов, резерв из пехотной и кавалерийской дивизий находился далеко в тылу.

А 1 мая в совершенно необычное время, в 21 час, на русских обрушился ливень снарядов. Немцы предусмотрели несколько режимов артподготовки. Ночью их батареи периодически делали паузы — саперы резали проволоку. С рассветом — снова шквальный огонь. В 9.00 пушки замолчали и ударили минометы, накрывая окопы навесным огнем. Потом пушки ударили наискосок, вдоль позиций, а в 10.00 перенесли огонь в глубину. Поднялась пехота. Германское командование полагало, что она уже пойдет триумфальным маршем — на каждый метр фронта выпустили 5 снарядов. Но все расчеты пошли насмарку. Русская оборона ожила!

Пулеметы косили неприятельские цепи. Немцев и венгров заставили залечь. Мало того, им еще и пришлось отбивать яростные контратаки наших солдат. Инструкции Макензена требовали быстрого безостановочного рывка. Вместо этого устраивали вторую, третью артподготовку, снова шли на штурм. А войск на участок прорыва собрали много, пускали их в густых цепях, и землю трупами устилали тоже густо. Германская артиллерия начала приспосабливаться, сосредотачивала огонь на отдельных пулеметах, группах пехоты. Выделили орудия, чтобы продвигались вперед за атакующими. За день враг овладел лишь первой линией окопов. Но 3 мая столь же упорный бой разгорелся на второй линии, 4 мая — на третьей. И только к вечеру 5 мая три неприятельских корпуса, навалившись на 10-й русский, проломили его оборону и вышли к реке Вислока.

Врага задержали на четверо суток… Увы, их не использовали. Ведь в это же время, 2 мая, немцы нанесли удары по всему фронту — против 4-й, 2-й, 1-й русских армий, атаковали 10-ю, ворвались в Прибалтику. Внимание Ставки было отвлечено, а Иванов и Драгомиров ничуть не обеспокоились. Именно тот факт, что 3-я армия стойко держатся, подтверждал их вывод: у противника на этом участке сил немного, проводится только демонстрация. В те самые дни, когда немцы и австрийцы пробивались на северном крыле фронта, на юге 9-я и 11-я русские армии были брошены в наступление! В штабе фронта были уверены, что они наступают на главную вражескую группировку, которая сосредотачивается в Буковине.

Спохватились лишь после того, как войска Радко-Дмитриева были отброшены за Вислоку. Начали перебрасывать к нему резервы, 3-й Кавказский корпус и кавалерию. Забрали у Брусилова и передали в состав 3-й армии 24-й и 21-й корпуса. Приказали контратаковать и выправить положение. Но Радко-Дмитриев растерялся. Даже собственные резервы он направил в бой, когда неприятель преодолел его позиции. Было уже поздно. Остатки 9-го и 10-го корпусов, принявших основной удар, больше не представляли реальной силы, отступали в полном беспорядке перемешавшимися батальонами и ротами. Немцы хлынули в прорыв, громили отходящих русских.

А вместо того чтобы собрать прибывающие соединения в кулак и нацелить во фланг продвигающемуся неприятелю, командование армии и фронта бросало их в лобовые контратаки. Причём по частям, по мере того как они подходили. Совершив форсированный марш, появился гвардейский кавалерийский корпус Хана Нахичеванского. На глазах отступающих войск он под бешеным огнем ринулся в конную атаку. Сам вид несущейся на врага массы всадников настолько воодушевил пехотинцев, что они повернули, поднимались с земли даже раненые. Вместе с конницей побежали на немцев и отбросили их к Вислоке. Но противник углублялся на соседних участках, обтекал, и успех свелся к нулю. Точно так же поодиночке выдвигались навстречу германцам дивизии 3-го Кавказского корпуса, шли в штыковые, задерживали врага. А немцы по очереди давили их.

Радко-Дмитриев молил о разрешении уходить за Сан. Верховный Главнокомандующий категорически запретил. Ведь тогда пришлось бы отводить назад и соседние армии: 4-ю, только что одержавшую блестящую победу, и 8-ю, державшую карпатские перевалы. А по донесениям штаба Юго-Западного фронта, в 3-й армии войск теперь было предостаточно. Но Радко-Дмитриев уже утратил управление ими. Да еще и усугубил положение. Начал разъезжать на машине по дорогам или рассылать через адъютантов приказы тем, кого удалось найти, — командирам полков, бригад, минуя их непосредственных начальников. А эти начальники отдавали другие приказы и безуспешно искали командарма. Пошла полная неразбериха, армия превратилась в сборные отряды, а то и толпы. Одни старались выбраться на восток, другие сдавались.

Но и командование противника проявило себя далеко не лучшим образом. Возможность добить 3-ю армию оно упустило. О каком-либо маневрировании даже не вспоминало. Гнало свои части на лобовые штурмы, и они несли очень ощутимый урон. Там, где немцы и австрийцы встречали сопротивление, они останавливались, пятились — хотя нашим воинам порой приходилось отбиваться только штыками. Неприятель подтягивал артиллерию, заваливал героев снарядами и лишь после этого снова атаковал. Наступление развивалось крайне медленно, русским позволяли беспрепятственно отходить на следующие рубежи.

Однако к 11 мая беда коснулась уже всего Юго-Западного фронта. Противник углублялся, обходил фланги 4-й армии Эверта, оборонявшейся севернее, и 8-й Брусилова, действовавшей южнее. Ставка дала команду на общий отход. Войска Эверта отводились на 50 км назад, к Ново-Мясту и Сандомиру. Армии Радко-Дмитриева и Брусилова — на линию реки Сан, 11-я Щербачева на Стрый, 9-я Лечицкого к Днестру.

При этом попала в тяжелое положение 48-я дивизия Корнилова, одна из лучших. Она сражалась в горах на Дуклинском перевале. В хаосе отступления приказ об отходе ей прислали с запозданием. По равнине продвигались 2 германские дивизии и перекрыли выходы из гор. А через перевал следом за полками Корнилова уже выступили австрийские части. При 48-й дивизии находился санитарный отряд Николая Родзянко, сына председателя Думы. Персонал работал в здешних местах долго, успел изучить их, и Родзянко предложил Корнилову выйти из кольца окольными тропами. Но войска отстали, растянулись на 20 км, и генерал не мог бросить их. Вернулся со штабом к полкам, а санитарному отряду приказал уходить.

Родзянко сумел вывести к своим всех раненных, тыловые подразделения и часть обозов дивизии, был за это награжден орденом С в. Владимира с мечами. А враги обнаружили выход санитаров, перерезали последние тропы. Корнилов организовал прорыв и сам прикрывал его с горстью храбрецов. Большинство его подчиненных пробились, вынесли знамена дивизии и полков. Но почти весь отряд прикрытия полег в неравном бою, Корнилов был ранен осколком. Он и офицеры его штаба, отстреливаясь, вырвались чуть ли не из рук противника и скрылись в горах. Несколько дней прятались, лесами пробирались к своим. Изголодавшись, вышли к селению за продуктами, и австрийцы захватили их в плен.

Со всей 8-й армией неприятель пытался проделать то же самое, что с 48-й дивизией. На перевалах австрийцы наседали атаками — задерживали русских в горах, пока Макензен не зайдет им в тыл. Но Брусилов оказался предусмотрительнее Радко-Дмитриева. Еще в начале сражения он отправил на восток лазареты, обозы. А отступить приказал скрытно. Солдаты до последнего момента вели работы по усилению обороны. В окопах остались подвижные команды с пулеметами, какое-то время вели огонь, остальные войска ночью снялись с позиций. Заранее были намечены пути движения, шли быстро и оторвались от врага, благополучно выбрались из ловушки.

А на левом фланге фронта по прежнему приказу Иванова 11-я и 9-я армии наступали! Теснили Южную армию Линзингена, атаковали перевалы Лесистых Карпат, начали штурм крепости Черновицы. Австрийцы остановили их огнем крепостной артиллерии, но Щербачев и Лечицкий не понимали, зачем же отходить, бросать занятую территорию? Брусилову пришлось созваниваться со Щербачевым и объяснять — если его войска замешкаются, им уже не дадут спуститься с перевалов. Да и спуститься-то было не просто. Корпуса 11-й армии втянулись на узкие горные дороги, им требовалось время выбраться назад. Между тем противник обнаружил, что 8-я армия отступила. Через оставленные ею перевалы на равнину выходили 2-я и 3-я австрийские армии, поворачивали на юг, нацеливаясь запереть в Карпатах войска Щербачева.

На стыке армий действовала 4-я Железная дивизия Деникина с двумя приданными полками. Она прикрыла отход соседей, приняла удар на себя. Отбивала атаку за атакой. Задачу выполнили, 11-я армия успела проскочить. Но Железная дивизия была измочалена, приданный ей Архангелогородский полк был зажат в полукольцо и погиб почти полностью.

К 13 мая остатки 3-й армии заняли позиции по реке Сан к северу от Перемышля, 8-я армия — к югу. Радко-Дмитриев был смещен, вместо него назначили командира 12-го корпуса генерала Леша. Оборону на Сане поручили Брусилову, ему подчинили и 3-ю армию. А Фалькенгайн как раз в это время собирался прекратить операцию! Поставленную цель достигли, русских от Карпат прогнали. Но Макензен и его начальник штаба фон Сект кое-как уговорили начальство продолжить наступление. Доказывали, что надо пользоваться моментом, пока Юго-Западный фронт разгромлен и не получил подкреплений.

С их доводами согласились, и Макензен перегруппировал свой ударный кулак к городу Ярославу. Подступы к нему прикрывал 24-й корпус, а в нем осталась единственная поредевшая 49-я дивизия. На нее двинулись лавины немцев, отбросили за Сан и взяли город. Германский гвардейский корпус 17 мая форсировал реку и захватил плацдарм, вклинился между 24-м и 3-м Кавказским корпусами. Возобновились атаки и на других участках. А снаряды у русских совсем иссякли.

Деникин писал о битве под Перемышлем: «11 дней страшного гула немецкой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы почти не отвечали — нечем. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой — штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… Когда после трехдневного молчания нашей единственной 6-дюймовой батарее ей подвезли 50 снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам; и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением». «В первый и единственный раз я видел храбрейшего из храбрейших Маркова в состоянии, близком к отчаянию» — он выводил из-под огня остатки 13-го полка, а рядом шел командир 14-го. Осколком снаряда ему снесло голову. Туловище стояло еще несколько мгновений, фонтанируя кровью. А Марков, залитый ею, зашагал дальше…

Несмотря ни на какие трудности, на всех участках 8-й армии вражеские атаки были отражены. Ставка прислала ей из своего резерва 5-й Кавказский корпус. А на южном фланге фронта германо-австрийская группировка пыталась преследовать 9-ю и 11-ю армии, прорваться через Днестр. Но они нанесли встречный контрудар, разбили неприятеля и обратили в бегство. Однако севернее Перемышля враг теснил повыбитую 3-ю армию, занял несколько плацдармов за Саном. Выправить положение контратаками не удавалось, немцы соединили плацдармы, в их руках оказалось 70 км берега. Макензен сделал передышку, переправляя сюда дополнительные контингенты, и 24 мая сражение закипело снова.

От Перемышля на восток вела единственная железная дорога. Противник нацелился с севера и с юга выйти к станции Мостиска, перерезать магистраль и окружить крепость вместе с гарнизоном, расквитаться за мартовское поражение. Впрочем, крепости уже не существовало. Форты разоружили, орудия и запасы вывезли. В Перемышле оставалась небольшая часть артиллерии и 3 тыс. ополченцев для охранной службы. Но ведь его взятие праздновали с таким торжеством! Сдать город — ох, как порадуется пропаганда врага, поднимется дух его войск. Подорвется престиж России перед союзниками, взвоет своя «общественность».

Военные вопросы мешались с политическими, и комендант Перемышля Делевич получал указания то грузить оставшуюся артиллерию в поезда, то вернуть на позиции. В конце концов, он взмолился, чтобы не изматывали солдат погрузками и разгрузками, дали четкий приказ, защищаться или эвакуироваться? О том же запрашивал Брусилов. Но штаб фронта отвечал весьма уклончиво. То «смотреть на Перемышль только как на участок фронта, а не на крепость», то «удерживать, но не защищать во что бы ни стало». Командарм стал действовать по собственному усмотрению. С юга противнику так и не удалось переправиться через Сан. Но с севера немцы расширяли плацдарм, приближались к железной дороге. Брусилов отправил сюда большую часть гарнизона из города.

К нему вдруг прислали подмогу, целых два корпуса, 2-й Кавказский и 23-й, их Ставка только что перебросила с Северо-Западного фронта. Но Иванов и Драгомиров сами спланировали операцию — приказали 8-й армии свежими соединениями нанести контрудар на Любачув. Брусилов возражал, что это неразумно: ему давали направление на вершину выступа германского плацдарма, а правильнее было бить с фланга, под основание. Нет, штаб фронта настоял на исполнении своих директив. Корпуса пошли в лобовую атаку на неприятельские позиции, их встретил огонь множества артиллерии и пулеметов. Русские цепи несли потери, их прижали к земле, не дали продвинуться ни на шаг.

А из Перемышля ушли мало-мальски боеспособные части, осталось несколько рот необученных ополченцев с запасниками-прапорщиками вместо командиров. Они переполошились, считали себя уже окруженными, брошенными на произвол судьбы. Немцы переплывали через Сан, стали резать проволоку у прибрежных фортов. Обезумевшие от страха солдаты не только не мешали им, а даже не позволяли стрелять артиллерии, чтобы не вызвать ответный огонь. Подразделения неприятеля начали просачиваться в город, и в ночь на 3 июня Брусилов приказал оставить его. В крепости бросили лишь 4 орудия со снятыми замками. Загромыхали взрывы, наши саперы взорвали самые сильные форты. Врагу достались развалины.

Но резонанс и впрямь был колоссальный. Российская «общественность» возмущалась и хваталась за головы, союзники укоризненно «сочувствовали», немецкие и австрийские газеты трубили о беспримерной победе. Хотя Брусилов в тот момент считал, что избавился от тяжелой и ненужной обузы. Фронт сокращался на 30 км, войск у командующего армией теперь было достаточно, и он рассчитывал наконец-то остановить противника. Не тут-то было. Иванов и его штаб ударились в панику. Докладывали в Ставку, что кампания проиграна, немцы вот-вот ворвутся на Украину и надо укреплять… Киев. Да и вообще Россия должна «прекратить всякую военную активность до восстановления своих сил».

Они по-прежнему были убеждены, что какая-то другая неприятельская группировка собирается в горах на южном фланге, ждали оттуда еще «более главного» удара. Дескать, с юга немцы и австрийцы будут окружать весь фронт. У Брусилова начали отбирать войска. Указали, что Перемышль пал, значит, его направление становится второстепенным. 5-й Кавказский корпус передали в 3-ю армию, 21-й выводили во фронтовой резерв. А 2-й Кавказский и 23-й перебрасывали в 9-ю для отражения мифического прорыва на юге. Брусилов протестовал, что ослаблять его армию нельзя, иначе будет потерян не только Перемышль, но и Львов. Но ему категорически подтвердили — выполнять приказ.

Макензен даже надеяться не мог, что ему обломится такая удача. С русского фронта снимались 3 корпуса! Между 8-й и 3-й армиями возникал разрыв, и закрыть его было нечем, кроме кавалерии. Сюда немедленно двинулись крупные австро-германские силы. За несколько дней они углубились на 20–30 км, взяли Немиров, обошли правый фланг Брусилова и левый — Леша. Наши войска снова вынуждены были отступать, выбираться из обозначившихся мешков. Старались хотя бы задержать врага. То там, то здесь разгорались неравные бои. Под Рава-Русской врага отбросил лихой атакой Одесский уланский полк, под Львовом — Стародубский драгунский. 11-й и 12-й полки донских казаков не только сшибли немцев и австрийцев, но и захватили их батареи.

Но вокруг Львова сжимались тиски трех армий: с севера теснил Макензен, с запада — 3-я австрийская, с юга выходила 2-я австрийская. Из города началась эвакуация тыловых учреждений. А 22 июня неприятель перерезал железные дороги на Варшаву и Миколаев, оставались свободными лишь магистрали на Дубно и Галич. Наши войска получили приказ оставить Львов. Вину за его сдачу Иванов попытался свалить на Брусилова. Тот вспылил, отбил Верховному Главнокомандующему телеграмму с просьбой об отставке. Великий князь Николай Николаевич взял его под защиту, выразил благодарность за действия в боях.

В Ставке уже понимали, что Иванов оказался не на месте. Справлялся лишь до тех пор, пока рядом был Алексеев. Но… Иванов когда-то был воспитателем юного Николая II, крестным царевича, имел солидные связи при дворе. Его почему-то любила и «общественность», и его оставили на своем посту. У него только изъяли из подчинения две армии, 3-ю и 4-ю, передали в состав Северо-Западного фронта. А с должности сняли начальника штаба Драгомирова, вернули командовать корпусом. Но забирать на освободившееся место кого-нибудь из талантливых командующих армиями тоже не хотели. Неведомым образом начальником штаба фронта стал генерал Саввич. Он военного опыта совсем не имел, раньше служил в жандармском корпусе, зато был энергичным, решительным, и сочли — сумеет взбодрить раскисшего Иванова.

Ситуация оставалась крайне тяжелой. Отступление, шквалы вражеского огня, отсутствие боеприпасов подрывали дух солдат. Они паниковали, заражались слухами об обходах. В некоторых подразделениях обессилевшие и ошалевшие люди впадали в полную прострацию, шли сдаваться. В других уже при начале артобстрела бросали позиции и катились прочь. А к снарядному голоду добавилась еще и беда с винтовками. Пока наступали, подбирали трехлинейки убитых и раненых, захватывали трофейные. Теперь этого не было. Если у кого-то винтовка сломалась или потерялась в бегстве, заменить ее стало нечем. На фронт прибывали маршевые пополнения, тоже с голыми руками. При полках росли команды безоружных солдат. Они околачивались при обозах, становились разносчиками слухов и паники.

Хотя те части, где сохранилось толковое руководство, продолжали драться героями. Когда 8-я армия отошла к Бугу, Брусилов приказал 12-му корпусу Каледина нанести короткий контрудар. Немцы уже разохотились, что русских остается только гнать и брать в плен. Двигались даже без разведки и охранения. Они жестоко поплатились. Войска Каледина расшвыряли и уничтожили их авангарды. Остальные соединения 8-й армии без помех переправились через реку, оборудовали позиции. Макензен опомнился, собрал побольше сил. Немцы обрушились как раз на 12-й корпус, измотанный в контратаках. Откинули с берега, форсировали Буг, заняли плацдарм. Каледин докладывал — одна из дивизий «сломалась». При малейшем натиске бросает окопы, а начдив издергался, пал духом и не может справиться с подчиненными. Брусилов резервов не имел. Единственное, что он мог сделать, — сразу сместил командира. Послал вместо него своего начальника артиллерии генерала Ханжина (позже, в Гражданскую, командовал армией у Колчака). Тот сотворил, казалось, невозможное. Подъехал к бегущим солдатам, остановил их, собрал вокруг себя и сам повел в штыковую. Немцев разбили и отшвырнули.

А Брусилов издал приказ, что фронт приблизился к границам России, отступать дальше — значит пустить противника на родную землю. «Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобном, а потому приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом…»

Что ж, это была суровая, но необходимая мера в условиях любой войны. Покарать или напугать карой десятки и сотни деморализованных, чтобы не погибли десятки тысяч. И помогло, приказ подействовал. 8-я армия действительно остановилась, первая на своем фронте. Враг здесь больше не смог продвинуться. Южнее отошли на линию Днестра и его притоков 11-я и 9-я армии. Немцы и австрийцы еще несколько раз пробовали штурмовать позиции то на одном, то на другом направлении. Но напор уже слабел. Очистить австро-венгерские владения они так и не смогли, русские удержали восточные районы.

За два месяца непрерывного сражения нашим войскам пришлось оставить территорию от 100 до 300 км. 3-я армия, принявшая первый, самый страшный удар, потеряла 140 тыс. человек убитыми, ранеными, пленными. В дивизиях 8-й армии осталось по 3–4 тыс. активных штыков. Но и для противника операция отнюдь не стала «триумфальным маршем». Он потерял не меньше, чем русские. В одной лишь армии Макензена из первоначальных 136 тыс. человек погибли, отправились в госпитали и в плен две трети — 90 тыс.

И кто мог предвидеть, что в колоннах измученных солдат шагал по пыли и зною человек, которому через 29 лет довелось рассчитаться за Горлицкий прорыв своим прорывом? Рядовой Павел Рыбалко. Он, как и все, отступал, окапывался, кричал «ура» в рукопашных. Ему еще предстояло стать маршалом бронетанковых войск, командующим 3-й Гвардейской танковой армией, и в один день, 27 июля 1944 г., отбить у немцев Львов и Перемышль.

Ко второму акту операции в Дарденеллах союзное командование собирало в Египте британскую и французскую пехотные дивизии, бригады морской пехоты, Австралийско-новозеландский корпус, греческий добровольческий легион. Для действий во втором эшелоне — индийские дивизии. Предполагалось захватить десантом форты в Дарданеллах, флот пройдет к Константинополю, и Османская империя капитулирует. Но в Египте у Турции было полно шпионов, о приготовлениях она прекрасно знала. Западный, европейский берег Дарданелл представляет собой узкий и длинный Галлиполийский полуостров (длиной 90 км и шириной от 5 до 18 км). Он тянется параллельно азиатскому берегу, а между ними как раз и зажат пролив. Эти места усиленно укреплялись, сосредотачивались войска под командованием фон Сандерса.

В апреле 81 тыс. солдат погрузилась на корабли, и англо-французская армада отчалила к турецким берегам. Русский Черноморский флот снова бомбардировал укрепления Босфора, старался оттянуть турок на север. А союзная эскадра засыпала снарядами позиции в Дарданеллах, подавила часть неприятельских батарей, и началась высадка. Ее наметили в нескольких местах, чтобы массы пехоты смогли развернуться широким фронтом. Но турки встретили их сильнейшим огнем и штыками. Многие части оказались неподготовленными для десанта и вообще в первый раз были в бою. Пошла неразбериха, планы спутались.

На азиатском берегу, у Кум-кале, 15-й турецкий корпус под командованием немецкого генерала Вебера отбил десант. Австралийско-новозеландский корпус понес такие потери, что в Австралии до сих пор каждый год 25 апреля поминают погибших в Дарданеллах. А на Галлиполийском полуострове англичане и французы зацепились лишь в двух местах. На самой южной его оконечности и в центральной части — там высадка производилась с запада, со стороны Эгейского моря. Турки перебросили войска с участков, где десанты удалось отразить, и расширить два пятачка союзники не могли, с трудом отбивали жестокие контратаки.

Французская дивизия д`Амада была единственным опытным соединением, успела повоевать на родине. С южного плацдарма она стала продвигаться на север вдоль берега, но сама влезла в промежуток между морем и линией укреплений на возвышенностях, ее начали расстреливать с фланга. Французы развернулись в атаку на эти укрепления, и турки не выдержали, стали отступать. Торжествующие солдаты д`Амада кинулись в погоню, но их накрыли сокрушающие залпы собственной корабельной артиллерии. А турецкие части снова и снова пытались скинуть десанты в море, но и они попадали под залпы флота, откатывались обратно. В этих боях выделился энергичный командир дивизии Мустафа Кемаль (будущий первый президент Турции). Он отразил десантников на своем участке и решил не губить больше аскеров в бесплодных контратаках, приказал рыть окопы для жесткой обороны.

Господствующие высоты остались у турок, плацдармы на низком берегу хорошо простреливались. Французы и англичане зарывались в землю. При этом старались приблизиться к неприятелю, чтобы оказаться в «мертвой зоне» турецкой артиллерии. В некоторых местах позиции противников прижались на 100 м друг к другу. А в Англии и Франции разразился скандал. Две державы могуществом своих армий и флотов не могли одолеть каких-то «жалких» турок! Д`Амада сняли, заменили генералом Гуро. В Лондоне вынудили уйти в отставку первого лорда адмиралтейства Черчилля и морского лорда Фишера.

После этого провала сдвинулись с мертвой точки и переговоры с Россией о послевоенной принадлежности черноморских проливов. Захватить их самим у англичан явно не получалось. А статус нашей державы по-прежнему котировался высоко (вражеское наступление в Прибалтике и Галиции только начиналось, еще носило локальный характер). Вдобавок ко всему англичане мерили партнеров собственными мерками. Обеспокоились: а вдруг царю пообещают проливы… немцы? Заключат такой ценой сепаратный мир? (Подобные проекты в Германии действительно существовали, их предлагал гросс-адмирал Тирпиц, хотя они были отвергнуты.) В результате министру иностранных дел Сазонову удалось заключить с британским коллегой Греем тайный договор, что Россия после войны получит Босфор, Дарданеллы, берега Мраморного моря.

Но смириться с неудачей западные союзники не желали, это казалось позором. На плацдармы в Галиции направляли новые силы, повторяли штурмы. Хотя они ничего не давали, кроме роста потерь. А чем больше войск высаживали на два пятачка, тем легче находили жертвы турецкие пули. Десанты могли вообще истребить, однако и у турок разразился кризис со снарядами. Они были привозными, доставлялись через нейтральную Болгарию. Сперва она склонялась на сторону немцев и пропускала военные грузы. А когда загремели орудия в Дарданеллах, решила, что Турции приходит конец. Чтобы урвать от нее кусок, вела переговоры с Антантой, военный транзит остановила. Турецкая артиллерия израсходовала наличный запас и замолчала, даже не отвечала на обстрелы. Остатки снарядов берегли для отражения атак.

Немцы помогали союзникам, чем могли. Прислали 250 саперов-инструкторов, чтобы научить турок минированию, новейшим приемам фортификации. Прислали 7 подводных лодок. 25 мая субмарина U-21 капитан-лейтенанта Герзинга потопила у Дарданелл британский линейный крейсер «Трайумф», а через два дня линейний крейсер «Маджестик». Англичане запаниковали и увели от Галлиполи большие корабли. Войска на плацдармах лишились своего главного преимущества, прикрытия мощной судовой артиллерии. Пошла изнурительная позиционная война.

Германские подводники успешно действовали и в Атлантике. Кайзер так и не решился на неограниченную войну, но хватало и «ограниченной», британские транспорты один за другим шли на дно. Несли потери и немцы. Некоторые подводные лодки погибали на минах. Эффективным средством против них оказался таран. В то время они не могли долго находиться под водой, должны были всплывать, проветриваться, заряжать аккумуляторы. А на торпедные атаки выходили на малой глубине. Тут-то их и таранили миноносцы, сторожевики, иногда даже рыболовные траулеры. Англичане начали оборудовать и суда-ловушки, замаскированные под невооруженные пароходы. Субмарина без опаски приближалась и получала снаряды.

А 7 мая разыгралась провокация с «Лузитанией». Большой комфортабельный английский лайнер был вооружен, то есть подходил под статус вспомогательного крейсера. В Нью-Йорке его загрузили снарядами, взрывчаткой, винтовками. Грузили открыто, напоказ германским шпионам. Но на борт приняли и 2 тыс. пассажиров, часть из них — канадские военные. Когда «Лузитания» приближалась к Англии, от других судов по радио были предупреждения: замечены подводные лодки. Тем не менее лайнер не покинул опасный район, не маневрировал, шел тихим ходом (скорость защищала от субмарин, в подводном положении они двигались медленно).

Подводная лодка U-20 пустила 2 торпеды, в трюме сдетонировала взрывчатка, погибли 1195 пассажиров, в том числе 291 женщина и 94 ребенка. Некоторые специалисты полагают, что причиной трагедии были даже не торпеды, а взрывное устройство на судне. А среди погибших было около 100 граждан США, президент Вильсон поднял колоссальный скандал, требовал вообще осудить подводную войну. Вильгельм струсил, оправдывался глупо и непоследовательно, отдал приказ вести боевые действия только против военных судов. Таким образом, англичане и американцы обезопасили дальнейшие перевозки, а заодно был создан первый предлог для вступления в войну США. На будущее. Пока американским олигархам было выгоднее сохранять нейтралитет.

Во Франции Жоффр продолжал частные операции. Рассудил — если не получилось срезать Нуайонский выступ, надо взять выступ поменьше, у Вевра. Артподготовка длилась аж 6 дней! Первую германскую траншею перемешали в грязь. Французы хлынули густыми цепями, и возле второй траншеи их посекли пулеметами и артиллерией. А германское командование как раз в это время готовило Горлицкий прорыв, снимало из Франции 2 корпуса. Чтобы французы и англичане этим не воспользовались, не полезли, когда будут происходить передвижки войск, их требовалось отвлечь. Решили изобразить видимость наступления у Ипра.

Для этого завезли химическое оружие, 160 тонн хлора. Установили на участке в 6 км 6 тыс. баллонов. Союзное командование еще 13 апреля узнало от перебежчиков о «контейнерах, содержащих удушающий газ», но сочло это выдумкой. А 22 апреля грянул кошмар. Очевидец вспоминал: «Солдаты увидели, что огромное облако зелено-желтого газа поднимается из-под земли и медленно движется по ветру в направлении к ним, что газ стелется по земле, заполняя каждую ямку, каждое углубление, затопляя траншеи и воронки. Сначала удивление, потом ужас и, наконец, паника охватила войска, когда густые облака дыма окутали всю местность и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало их».

Газ накрыл французскую Африканскую дивизию, прикрывающую стык британской и бельгийской армий. Отравилось 15 тыс. человек, из них 5 тыс. погибло. Новое оружие вогнало войска в полный шок. Пораженные солдаты стали выходить к соседям, у них нервы тоже не выдержали, они побежали целыми полками. Но… и немцы оказались не готовы к такому эффекту. Эксперименты на русском фронте не дали результатов, и германское командование относилось к газам скептически. Под Ипром замышлялась только демонстрация, наступать должен был всего один корпус, ему выдали респираторы (их было мало). Он строго выполнил порученную задачу. Продвинулся на 2–4 км и остановился.

Когда выяснилось, что перед корпусом во фронте дыра, поблизости не оказалось сил для развития успеха. За два дня перебросили соединения с других участков, но канадцы и французы уже закрыли прорыв, атаки были отбиты. А английские ученые очень оперативно выдали рекомендации о мерах самозащиты, их довели до всех солдат: побыстрее уходить с пути газового облака, забираться на высокие места, закрывать нос и рот влажными повязками. К 1 мая немцы подвезли новую партию баллонов с хлором и повторили атаку. Но она уже не вызвала прежних последствий. Не было повального ужаса, солдаты спасались как могли. Пораженных все равно хватало, но умерло только 90 человек.

После этого как на Западе, так и в России начали разрабатывать средства защиты, собственное химическое оружие. Дело-то было не сложным. Но раньше применение ядов в войне считали недопустимым. А если их использовала одна сторона, по нормам международного права они становились разрешенными для другой.

Между тем закипели сражения на Востоке, немцы и австрийцы сосредоточили там больше половины своих войск. Жоффр и Френч прикинули, что настал подходящий момент улучшить собственное положение. В четвертый раз попытались срезать Нуайонский выступ. Удары наметили в тех же местах, где уже пробовали раньше (и где противник их ждал), в Шампани и в Артуа возле Арраса. Но участки прорыва взяли пошире, не 1,5, а 10–12 км. Зато и войск собрали гораздо больше, 3 французские и британскую армии.

9 мая, через неделю после начала Горлицкого прорыва, на флангах Нуайонской дуги масса орудий открыла артподготовку. Долбили 6 суток. Конечно, это было пустой тратой снарядов — после первого дня такой бомбардировки никаких немцев в траншеях быть не могло. Они отошли на вторую позицию, в 5–6 км сзади первой.

В наступление ринулись 10 корпусов пехоты. Стиснулись поплотнее, чтобы попасть в 10–12-километровые промежутки. Но германская артиллерия стала бить их с флангов. Ведь артподготовка перепахала только участки прорыва, а места справа и слева от них не трогала. Англичане и французы с огромными потерями продвинулись на 2 км и нарвались на опорные пункты, попали под снаряды тяжелых батарей — фронт стоял тут долго, вся местность была пристреляна по квадратам. Союзники подтягивали артиллерию, устраивали новые артподготовки, штурмовали укрепленные деревни, второй рубеж.

А немцы в это же время подводили войска с неатакованных участков и строили третью укрепленную позицию. Но и сами действовали по старинке, зачем-то поднимали соединения в массовые контратаки, и тут-то их колошматили пушки и пулеметы французов и англичан. Эта тупая месиловка продолжалась целый месяц. В итоге союзники заняли… 40 кв. км. За ничтожное продвижение заплатили потерями 100 тыс. французов и 20 тыс. англичан. Немцы потеряли 55 тыс. Никакой помощи русским непродуманное и гиблое наступление не оказало, Германия не забрала с Востока ни одного солдата. И только одна из четырех армий, участвовавших в сражении, 10-я французская, израсходовала более 2 млн снарядов. Этого вполне хватило бы, чтобы вообще избежать катастрофы на русском фронте…

Осложнилась обстановка и в Сербии. Австрийцы и немцы пока не могли выделить против нее дополнительных сил, но они нашли союзников. Автономная Албания входила в состав Османской империи. Регулярных турецких войск там не было, но немцы и иттихадисты принялись формировать добровольческие банды. Они полезли на сербские земли, грабили. Сербам пришлось снимать части с фронта, отправлять на албанскую границу.

В войну собиралась вступить еще одна держава — Италия. Еще с августа 1914 г. она торговалась с обеими сторонами. Немцы очень низко оценивали ее военную мощь, считали более полезным ее нейтралитет: покупать через нее сырье, продовольствие. Но итальянцы обнаглели и даже за нейтралитет требовали слишком много — чтобы Австро-Венгрия отдала им Трентино, часть Тироля. Им предлагали взамен французские провинции и колонии. Нет, Рим уперся. Дескать, еще неизвестно, получится ли их забрать у Франции. Пусть австрийцы удовлетворят запросы немедленно.

Российский генштаб и МИД тоже полагали, что Италия будет слабой союзницей и принесет мало пользы. Но Англия и Франция считали по количеству: у итальянцев было 4 армии — почти миллион солдат, на флоте — 14 линкоров. Это ж какая сила! Была и темная, политическая сторона вопроса. В составе Антанты Италия примкнула бы к западным державам. При решении спорных вопросов, при послевоенном разделе мира, России противостояли бы уже не два, а три голоса. Итальянцы вывалили за союз огромный список притязаний. Хотели получить Триест, Истрию, Далмацию, Албанию, турецкие Анталью и Измир, в Африке Эритрею и Сомали. Мало того, пусть английский флот защищает их побережье, а русские отвлекут на себя австрийцев. Лондон и Париж соглашались на все, выделили Италии заем в 50 млн фунтов и обещали удовлетворить «значительную часть ее требований».

А в Риме уже сочли, что дело будет легким и беспроигрышным. Австрийцев били и русские, и сербы. Значит, они слабый противник. Планировалось быстренько прорвать границу и маршировать прямо на Вену, до нее было не так уж далеко. А тут как раз все силы австрийцев завязли в сражении за Галицию. 23 мая Италия объявила войну Австро-Венгрии (но не Германии). Главнокомандующим стал начальник генштаба генерал Кадорна (по итальянским законам король в военные вопросы не вмешивался). Он резвернул армии в Трентино, Карнийских и Кадорских Альпах. Главный удар нанесли у реки Изонцо — там, где основание итальянского «сапога» захватывает северный берег Адриатики.

Австрийскую границу прикрывали ополченские заслоны. Итальянские колонны отбросили их, форсировали Изонцо и двинулись на восток, в долины рек Сава и Драва. Но австрийцам даже не понадобилось перебрасывать контингенты из Галиции. Они воспользовались тем, что сербы отвлеклись на Албанию, сняли с их фронта 5 своих дивизий и 1 германскую. Присоединили отступивших ополченцев, и этого хватило. Итальянцев было втрое больше, но их разбили и прогнали. Кадорна усилил группировку и в июне предпринял второе наступление на Изонцо. На этот раз его войска вообще не смогли продвинуться ни на шаг. Австрийцы и немцы отразили все атаки, итальянцы застряли и начали закрепляться в окопах.

Державам Антанты припекло и в Африке. Немецкая агентура подбила восстать буров. Однако Англия за годы владычества над Южной Африкой успела переманить бурскую верхушку, поделилась с ней властью, предоставила самоуправление. Генерал Луис Бота решительно подавил соплеменников, без всякого снисхождения расстреливая их за измену. А потом южноафриканская армия, созданная против мятежников, вместе с английскими отрядами захватила германскую Юго-Западную Африку.

Но судьбы войны решались, конечно же, не в африканских перестрелках. России срочно нужна была помощь наступательными операциями, которые оттянули бы на себя часть сил противника. Требовались и оружие, боеприпасы. Не тут-то было! На все обращения из Петрограда и русской Ставки западные союзники пожимали плечами: ничем помочь не могут. После майского бездарного побоища в Шампани и Артуа они глубокомысленно приходили к выводу: для следующего наступления надо еще больше орудий, еще больше снарядов. Значит, наступать пока нельзя. И русским давать нельзя, самим нужнее.

Перенос германских ударов на Восток рассматривали как удачную передышку. Как раз и появилась возможность ликвидировать свое отставание от Германии, перевооружиться. Хотя раздавались и другие голоса. Лорд Бальфур спрашивал — зачем создавать большую британскую армию, если достаточно вооружить русскую? Уступить материальные средства и сберечь тем самым жизни англичан. Но ведь дело упиралось и в высшую политику. Завершать-то войну должны были сильные английская и французская армии. И русская, по возможности ослабленная. Переговоры о поставках оружия и боеприпасов тянулись месяцами, утопали в «меморандумах», формулировках, копеечных торгах.

России не только не давали оружия, но и не позволяли заказывать его в нейтральных странах. Все крупнейшие оружейные фирмы союзники застолбили для себя. Англичане подняли вопрос — дескать, в закупках военных товаров может получиться хаос. Надо создать общий орган, куда войдут представители разных стран, он и будет распределять: что именно заказывать, для кого, у каких производителей. Эти условия навязали России, а оплата производилась из британских кредитов, приходилось соглашаться. Была образована центральная закупочная комиссия во главе с военным министром Англии Китченером. Уж он-то «централизовал»! Прежние русские заказы, сделанные в Британии, переместились на практически несуществующую канадскую фирму. Следующие заказы размещались в США, но на тех заводах, которые только еще перестраивались на военное производство, могли выдать продукцию лишь в следующем году.

Правда, кое-что соглашались продать. Например, Франция великодушно уступила (за деньги!) 250 тыс. винтовок «гра», однозарядных, лежавших на складах со времен Франко-прусской войны. Военный агент Игнатьев купил даже это старье — сгодится тыловым гарнизонам или учебным частям… Хотя дефицит был таким острым, что пригодилось не для учебных частей. Винтовками «гра» вооружали ополченские дивизии.

В целом же получалось, что Центральные державы — Германия, Австро-Венгрия, Турция — четко поддерживали и выручали друг друга. Антанте до подобных отношений оказалось далеко. На словах западные пантнеры признавали, что такое положение ненормально. 7 июля в Шантильи возле Парижа собралась межсоюзническая конференция. Прибыли главнокомандующие или представители государств. Позаседали, подтвердили прописные истины: нужна координация, одновременные удары на разных фронтах, чтобы враг не бил союзников по очереди. Приняли пункт: страна, которая выдерживает главный натиск, имеет право рассчитывать на помощь «дружественных армий». Русская делегация указала, что ситуация как раз соответствует этому пункту и нужен решительный удар на Западе. Но Жоффр тут же начал вилять: «Французская армия будет продолжать ряд локализованных действий». Да и то когда она подготовится, когда англичане создадут новые дивизии…

Ллойд Джордж писал: «Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, Франция копила снаряды, как будто бы это было золото, и с гордостью указывала на огромные запасы снарядов, готовых к отправке на фронт…»; «На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914–1915 гг., и в 1916 г., что им нечего дать… Мы предоставили Россию ее собственной судьбе». Впрочем, Ллойд Джордж умолчал об одной «мелочи». Он сам был одним из тех, кто активно рыл яму для нашей страны.

Факты резни христиан в Турции, открывшиеся в ходе русского наступления, министерство иностранных дел довело до правительств Англии и Франции. По настоянию России 24 мая была принята совместная декларация трех держав. Злодеяния квалифицировались как «преступления против человечества и цивилизации», возлагалась персональная ответственность на членов младотурецкого правительства и местных представителей власти, причастных к зверствам. Но иттихадисты использовали декларацию как очередной предлог для репрессий — враги Турции заступаются за христиан. Значит, и христиане — враги. Впрочем, предлогов хватало. Восстание в Ване — вот оно, доказательство измены. А в Константинополе никаких восстаний не было, но объявили, будто армяне тайно изготовляли английские и французские флаги, хотели приветствовать флот Антанты.

Тем временем программа геноцида разворачивалась по намеченному графику, и самые масштабные ужасы еще только начинались. После Киликии на очереди была Восточная Турция, где как раз и проживало большинство армян. В 20-х числах мая сюда поступил приказ Талаата о начале депортации. Для непонятливых министр внутренних дел открытым текстом разъяснял: «Цель депортации — уничтожение». А Энвер 27 мая направил военным властям телеграмму: «Армян старше 5 лет выселить из городов и уничтожить… всех служащих в армии армян изолировать от воинских частей и расстрелять». Соратникам по партии он говорил: «Я не намерен дальше терпеть христиан в Турции».

В материалах процесса над младотурками, состоявшегося в 1919 г., в донесениях дипломатов и консулов, воспоминаниях очевидцев сохранилось немало свидетельств о том, как выполнялись эти приказы. Военнослужащих христиан отправляли в рабочие батальоны. Они трудились в качестве вьючного скота, на дорожном строительстве. Кормили их отбросами, подвергали телесным наказаниям. А с мая приступили к уничтожению. В Харпуте находилось 4 тыс. армянских солдат. Их разделили, 2 тыс. отправили «в Алеппо», якобы строить дороги. В горах их ждали заставы с пулеметами, построили у края пропасти и перебили. Оставшиеся в казармах что-то заподозрили, волновались. Но власти послали к ним немецкого миссионера Эймана, он уговорил солдат повиноваться, и их повели «в Диарбекир» — в ту же самую пропасть.

Хотя чаще старались не допустить большого скопления солдат. Их разбивали по подразделениям, по участкам строящихся дорог. Под страхом порки требовали завершить работу к определенному сроку, а потом отводили в уединенное место, где дежурила расстрельная команда. Раненым проламывали головы камнями. Когда партии жертв были небольшими и палачи не боялись сопротивления, обходились без стрельбы. Резали, забивали дубинами. Издевались, отрубая руки и ноги, отрезая уши, носы.

А гражданское христианское население готовили к депортации. По правительственному декрету изгнанникам запрещалось пользоваться какими-либо перевозочными средствами. С собой дозволялось брать лишь то, что можно унести. Остальное имущество поступало в казну. Но начальники на местах увидели возможность крепко погреть руки. В Эрзеруме, Трапезунде, Сивасе, Битлисе, Диарбекире разрешили продать хозяйства, однако на это давалось лишь 5–10 дней. Разумеется, продавать приходилось за копейки — зато дома, сады, скот становились уже собственностью перекупщиков. А они были в доле с начальством.

Несмотря на призывы в армию, среди армян по разным причинам оставалось немало дееспособных мужчин. Перед депортацией их предписывалось отделять. В Эрзеруме их стали арестовывать и убивать в городской тюрьме. В Харпуте еще и издевались — окровавленную одежду мужчин подбрасывали на пороги их близких. Женщины в ужасе бросились за заступничеством к немецкому миссионеру Эйману, тому самому, который уговаривал солдат. Но он объявил: «Не верю вашим словам». Правда, за крупные взятки власти соглашались не трогать мужчин, пусть идут в ссылку вместе с семьями. За мзду продавали право пользоваться повозками и другие поблажки. В Эрзинджане префект полиции Мемдух-бей так обобрал обреченных, что разбогател на 1,4 млн франков. Поделился с кем нужно и вскоре стал губернатором.

Но далеко не все турки поддержали политику уничтожения христиан. Даже губернаторы Эрзерума, Смирны, Багдада, Кютахии, Алеппо, Ангоры, Аданы, пытались протестовать, отказывались организовывать массовое истребление. Противниками геноцида стали десятки чиновников более низких рангов — мутесарифов, каймакамов. В основном это были люди, начинавшие службу еще в султанской администрации. Любви к армянам они не питали, но и в чудовищных акциях участвовать не желали. Всех их немедленно смещали с постов, многих отдали под суд и казнили за «измену».

Значительная часть мусульманского духовенства тоже не разделяла взглядов иттихадистов. Известны случаи, когда муллы, рискуя жизнью, прятали армян. В Муше влиятельный имам Авис Кадыр, которого считали фанатиком и ярым сторонником джихада, выступил с протестом — доказывал, что «священная война» — это вовсе не истребление женщин и детей. А в мечетях муллы рассуждали, что приказ о геноциде наверняка пришел из Германии. Не верили, что его могли породить мусульмане. Да и рядовые крестьяне, горожане нередко старались помочь, укрывали соседей и знакомых. Если это раскрывалось, их самих ждала смерть.

Хотя нашлось и достаточное число таких, кто был не против кровавой «работы». Уголовники, «исламская милиция», шпана. Они получили полную свободу вытворять что хочется. Правительство поощряло их, вовлекало новых соучастников. Ты беден? В чем проблема! Все, что награбишь, — твое. Заглядываешься на женщин? Вон их сколько в твоем распоряжении! Твой брат погиб на фронте? Возьми нож и отомсти! Разжигались худшие инстинкты. А жестокость и садизм заразны. Когда внешние тормоза сняты, а внутренние барьеры ломаются, человек перестает быть человеком…

Иногда депортация была чисто условным обозначением. В Битлис отступил из Вана Джевдет-бей со своими отрядами, и отсюда армян никуда вести не стали, истребляли на месте. К Битлису как раз шла 36-я турецкая дивизия, и военный врач описал в дневнике: неподалеку от города он «увидел группу недавно зарезанных мужчин и возле них — трех женщин, совершенно голых, повешенных за ноги. Около одной из женщин ползал годовалый ребенок и тянулся ручонками к матери, а мать с налитым кровью лицом, еще живая, протягивала руки к ребенку, но они не могли дотянуться друг до друга. Немного подальше лежали три окровавленных женских трупа, и младенец, облитый материнской кровью, копошился на груди одной из них… У самого Битлиса, на пустынной равнине, сидело до 2 тыс. армян, окруженных стражей: они ждали своей очереди, так как перебить всех сразу силы местной полиции не могли».

Банды Джевдета обыскивали город. Убивали в домах, на улицах. Особым мучениям подвергали девушек. Изнасиловав, кромсали груди, вспарывали животы, насыпая туда песок, некоторых привязывали к вертелу над костром и «поджаривали, как поросенка». Джевдет договорился с командованием прибывшей дивизии, чтобы она помогла в прочесывании. Но солдаты оказались более гуманными, чем местные палачи. Когда находили армян и получали деньги, не трогали их. Об этом узнали, оцепили войсками армянские кварталы и подожгли. Тех, кто выскакивал из пламени, поднимали на штыки. Потом стали приводить жителей окрестных сел. Их набивали впритирку в саманные сараи, закладывали двери соломой и зажигали, люди задыхались от дыма.

18-тысячное население Битлиса и его округи было уничтожено. Под Мардином так же, без всяких переселений, истребили проживавших там айсоров и халдеев. В прочих районах депортация началась, но для многих она стала лишь дорогой к месту казни. Жуткую славу приобрело ущелье Кемах-Богаз недалеко от Эрзинджана. Здесь сходятся дороги из разных городов, Евфрат бурно несется в теснине между скал, а через реку переброшен высокий Хотурский мост. Условия сочли удобными, командование 3-й армии прислало сюда палачей, 86-ю кавалерийскую бригаду. В Кемах погнали население города Байбурта, тысячные колонны из Эрзинджана, Эрзерума, Дерджана, Карина.

О том, что там творилось, рассказали жившие рядом медсестры Красного Креста норвежка Бодил и швейцарка Алемон, несколько чудом спасшихся армянок, докладывал американский консул в Эрзеруме. Жандармы не скрывали от подконвойных, что ведут их на убой. Заметив иностранцев, женщины в отчаянии кричали: «Пощадите нас, мы станем мусульманами, немцами или тем, чем вы желаете… Нас ведут в Кемах-Богаз, чтобы перерезать нам горло». Дойдя до места, отбирали маленьких детей и приканчивали штыками. Всем остальным, подросткам, женщинам, мужчинам, приказывали раздеться донага. Отсчитывали по сотням, выводили на мост и расстреливали, тела скидывали вниз. А толпы людей, парализованных ужасом, стояли и ждали очереди. Конвоирам надоедало торчать на солнцепеке, и они начинали убивать прямо на дороге.

Распоряжались казнями высокие чины из штаба 3-й армии, приезжали депутаты парламента — показать усердие, не пропустить столь острое удовольствие. Если приводили небольшое количество жертв, с ними расправлялись холодным оружием, забавлялись истязаниями. Если приводили слишком много, процесс буксовал, и людей сбрасывали со скал живыми. Убийцы перевозбуждались от крови, от массы голых тел. Выхватывали из этой массы женщин помоложе или первых попавшихся, тут же, при всех, удовлетворяли похоть и пихали на расстрел или резали сами. Это стало чем-то вроде спорта, количеством испробованных женщин хвастались даже перед медсестрами Красного Креста.

В Кемах-Богаз погибло 20–25 тыс. человек. Владелец каравана Кербалай Али-Мемед рассказывал, как потом выглядело ущелье: «Когда я подъехал к Хотурскому мосту, перед глазами моими предстало потрясающее зрелище. Несметное количество человеческих трупов заполнило 12 пролетов большого моста, запрудив реку так, что она изменила течение и бежала мимо моста. Ужасно было смотреть; я долго стоял со своим караваном, пока эти трупы проплыли и я смог пройти через мост. Но от моста до Джиниса вся дорога была завалена трупами стариков, женщин и детей, которые уже разложились, вздулись и смердили. Такое ужасное стояло зловоние, что пройти нельзя было по дороге; два моих погонщика верблюдов от этого зловония заболели и умерли».

Бойни меньшего масштаба действовали в Мамахатуне и Ичоле. Несколько тысяч женщин и детей из Эрзерумской провинции привели в окрестности Харпута и оставили на голой равнине без еды и воды. Через несколько дней все вымерли. Власти ограничились тем, что послали туда команды для погребения во избежание эпидемий. А из самого Харпута людей отводили партиями к озеру Гельджик, расстреливали или топили. Руководитель губернского комитета «Иттихада» лично возглавлял акции и бахвалился перед американцем А. Маккензи, что на его счету 72 изнасилованные девушки.

В городе Хнысе власти обращались с армянами вроде бы гуманно. Мужчин не отделяли, дозволили брать с собой любое имущество, нагружать повозки. Жителей Хныса и 27 сел собрали и велели идти в Баскан. Они втянулись в горы. Дорога суживалась у моста, и тут их поджидали банды местных добровольцев. Сначала отбирали ценные вещи, затем потребовали снимать всю одежду. Кто-то растерялся, кто-то спешил показать послушание. Но тех, кто быстрее исполнил приказ, сразу стали убивать. Здесь орудовали не организованные палачи, а «любители». Одни старались нахапать побольше барахла, другие набрасывались на женщин, третьи увлекались мучительством. В суматохе часть армян разбежалась. Некоторые спаслись. А три сотни женщин спрятались по кустам. Когда бойня кончилась, заспорили: куда деваться? Пошли туда, куда было назначено, в Баскан. Там удивились их дисциплине и утопили. Вскоре приехал немецкий офицер из Эрзерума, остался недоволен, что дорога завалена трупами, и распорядился убрать их.

В Диарбекире сперва арестовывали мужчин. 674 человека отправили «в изгнание» на плотах по Тигру. Через пару дней их одежда продавалась на базаре. Потом начали по очереди оцеплять дома. Подгоняли подводы, сажали по нескольку семей, вывозили за город и рубили топорами. Но получалось слишком медленно. Стали выводить большими партиями и расстреливать. Других сбрасывали в пересохшие колодцы. Когда они наполнялись, зарывали живьем. Части армян объявили, что их все же будут депортировать, но увели недалеко. Возле канала Айран-Пунар стоял кордон добровольцев и резал их. Очевидец-араб описывал, как сцепились два брата — первый предлагал поделить добычу поровну, второй возражал: «Чтобы получить эти четыре узла, я убил 40 женщин». Несколько караванов погнали по дороге на Мардин и в горах сталкивали в пропасть.

В Трапезунде тоже арестовали несколько сот мужчин. Посадили на суда, якобы везти в Самсун. Они вышли в море и через несколько часов вернулись пустыми. На палубы стали грузить новых… Позже по какой-то причине методику изменили. Формировали из армян колонны и вели вдоль берега. Останавливали у селения Джевезлик, где дорога проходит по обрыву над морем. Отделяли оставшихся мужчин и давали понять, что уничтожены будут только они. Мужчины цеплялись за надежду, что их родные уцелеют. Чтобы не злить палачей, покорно позволяли себя убить. Но вслед за ними отбирали детей, кидали с обрыва или разбивали головы о камни. А с женщинами тешились уже не спеша, терзали и изощрялись в надругательствах. Греческий доктор Метакса, случайно увидевший, что с ними вытворяли, сошел с ума. В город дошли страшные слухи, 150 девушек спрятались у греческого митрополита. Но их отобрали, прямо у дверей митрополита перенасиловали и задушили.

Кое-где, как и в Ване, армяне пытались защищаться. Восстания произошли в Шапин-Карахизаре (недалеко от Трапезунда), в Амасии (под Сивасом), Марзване, Урфе. Но это были акты отчаяния, города находились далеко от фронта, помощи ждать не приходилось. В Шапин-Карахизаре 4 тыс. армян держались с мая до начала июля — пока их осаждали местные жандармы и милиция. Потом подошли воинские подразделения, взяли городок и всех вырезали. Примерно то же было в Амасии. Когда восстал Марзван, командир карателей Салих-бей нажал на здешнего иерарха церкви, католикоса Киликии Саака. Обещал пощадить людей, если сдадутся, а если нет — истребить тех армян, которые находятся в его власти. Саак и протестантский священник призвали марзванцев прекратить борьбу. Они послушались, и все население, 16 тыс. человек, было уничтожено. Урфа оборонялась больше месяца. Из Алеппо прислали войска, несколько батарей под командованием немецкого офицера. Три дня снаряды падали на дома, порушили баррикады, деморализовали защитников, и солдаты ворвались в армянские кварталы. Весь город уставили виселицами, вешали на деревьях, столбах, воротах. Кому не хватило виселиц — у городской стены шли непрерывные расстрелы.

Но перебить 2 млн человек было все же сложной задачей. Примерно половина подвергалась «настоящей» депортации. Хотя для них сама дорога становилась растянутым во времени способом убийства. Поблажки, купленные за взятки, оборачивались обманом. За большие деньги нанимали повозки, а извозчики провожали хозяев лишь 2–3 км, разворачивались и уезжали с нагруженными вещами. Платили, чтобы мужья шли вместе с женами, но разрешение действовало до первого привала. А там мужчин все равно отделяли или вымогали новые взятки, еще на один переход. Гнали пешком, почти без еды. На караваны нападали курды, бандиты и просто желающие. Грабили, что еще осталось, насильничали, убивали, забирали приглянувшихся девушек. Иногда к ним присоединялись солдаты и жандармы конвоя, вместе бесчинствовали и уничтожали колонну.

Другие конвоиры старались подзаработать. Брали с бандитов долю за возможность пограбить. А караван не подпускали к воде, продавали право попить. Требовали плату «за охрану от разбойников». Не было денег — брали «плату» женщинами. В некоторых партиях устанавливали норму, каждый вечер выбирали одну женщину на 10 солдат. Потом ее, истерзанную, бросали на дороге. В каждом крупном селении, через которые проходили ссыльные, возникал невольничий рынок. Охранники предлагали армянок на продажу. «Товара» хватало в избытке, и американцы сообщали, что девушку можно было купить за 8 центов. Порой солдаты развлекались, отбирали у подопечных последнюю одежду и обувь. Сохранилось полдюжины свидетельств, как колонны из сотен женщин вели совершенно голыми. Посол США Моргентау доносил: «Бедные женщины, стыдясь своей наготы, едва могли идти: все они шли, согнувшись вдвое». Но о стыде быстро забывалось. Гнали-то по 40-градусной жаре, по раскаленным камням, голодных, измученных.

Крестьяне турецких и арабских деревень часто жалели несчастных. Пытались передать еду, напоить. Арабки без страха поносили конвоиров последними словами за издевательства над женщинами и детьми. Но охрана отгоняла сочувствующих. А маршруты преднамеренно намечались подальше, окольными путями. Ослабевших, неспособных идти добивали, и до конечных пунктов доходило лишь 10 %. Из Гюруна до Мараша было 4 дня пути, но выбрали такие дороги, что высланных вели больше месяца. Из 2800 осталось 400. Из Харпута повели в Урфу 2000 человек, осталось 200. Другая партия из Харпута насчитывала 3000. Сопровождавшие жандармы оповестили на пути курдов, что идут армянки. Вместе с ними грабили, насиловали, а потом охрана ушла, и курды устроили резню. Тех, кто уцелел, присоединили к колоннам депортированных из Сиваса, общая численность составила 18 тыс. 5 суток их вели без еды и воды. Когда наконец-то пустили к воде, «женщины бросались прямо в колодцы, так как не было веревки или ведра, чтобы зачерпнуть воду. Они тонули в колодцах, и хотя их трупы оставались там и загрязняли воду, люди все же пили». Из 18 тыс. до Алеппо добрались 350.

Очевидцы описывали тех, кто проделал страшный путь: «Все они, без исключения, были оборванные, грязные, голодные и больные… На этой стоянке им выдавали скудный правительственный рацион. Я наблюдал однажды, когда им принесли пищу. Дикие звери, и то были бы лучше. Они бросились к стражникам, которые несли им пищу, и стражники отгоняли их плетками». «Когда женщины и дети, изголодавшие и исхудавшие как скелеты, приходили в Алеппо, они набрасывались на пищу, как звери. Но у многих из них нарушены функции внутренних органов: проглотив один-два куска, они отбрасывают ложку в сторону». В каких-то караванах женщины погибли или их разобрали мусульмане, а дети остались. До них уже никому не было дела. Они добрели до Харпута и просили подаяние. От голода падали на землю. Муниципальные повозки собирали их еще живых вместе с мусором и вывозили на свалку…

О том, что оставалось на дорогах, разные свидетели писали примерно одно и то же. Американский миссионер В. Джекс: «От Малатии до Сиваса, на всем пути в течение 9 часов я встречал густые ряды трупов». Араб Файез эль-Хосейн: «Всюду трупы: тут мужчина с простреленной грудью, там — женщина с растерзанным телом, рядом — ребенок, заснувший вечным сном, чуть дальше — молодая девушка, прикрывшая руками свою наготу». Турецкий врач видел «десятки рек, долин, оврагов, разрушенных деревень, наполненных трупами, перебитых мужчин, женщин, детей, иногда с кольями, вбитыми в живот». Немецкий промышленник: «Дорога из Сиваса до Харпута представляет собой ад разложения. Тысячи непогребенных трупов, все заражено, вода в реках и даже колодцы».

Руководство Германии и Австрии отлично представляло, что происходит в Турции. Посол Вангенгейм 17 июня доносил канцлеру: «Порта хочет использовать мировую войну для того, чтобы окончательно расправиться с внутренними врагами (местными христианами)». 7 июля он подтверждал: «Действия и способы, которыми производится высылка, свидетельствуют о том, что правительство в самом деле имеет своей целью уничтожение армянской нации в турецком государстве». Берлин не высказал ни малейших возражений. Ситуация была известна в генштабе, проинформировали и депутатов рейхстага. Германская «Книга цензуры» для прессы четко оговаривала: «О зверствах над армянами можно сказать следующее: эти вопросы, касающиеся внутренней администрации, не только не должны ставить под угрозу наши дружественные отношения с Турцией, но и необходимо, чтобы в данный тяжелый момент мы воздержались даже от их рассмотрения». А газета «Берлинер Тагеблатт» опубликовала интервью с Талаатом, он цинично разъяснял: «Нас упрекают, что мы не делали различия между невинными и виновными армянами; это было абсолютно невозможно, ибо сегодняшние невинные, может быть, завтра будут виновными».

Многие немцы и австрийцы, проживавшие в Турции, миссионеры, предприниматели, строители, врачи были искренне возмущены и шокированы. Пытались как-то помочь депортированным, собирали для них деньги, продовольствие, медикаменты, укрывали беглецов. Австрийские консулы в Алеппо и Александретте спасли несколько сот человек, снабжали документами, чтобы выехали за границу. Но это делалось в частном порядке. Тех, кто пытался бить тревогу и обращаться к правительству, строго одергивали. Посол Вангенгейм, фон Сандерс, морской атташе Гумман (доверенное лицо кайзера, состоял с ним в личной переписке) откровенно поддерживали истребление христиан. Немало «цивилизованных» германцев приняли и прямое участие в злодеяниях.

Приказы о выделении войск для массового истребления людей в Кемах-Богаз и других местах проходили через начальника штаба 3-й армии майора Гузе. Немецкие офицеры действовали при подавлении восстаний. Госпожа Кох, жена коммерсанта из Алеппо, взяла на себя роль агитатора резни. Разъезжала по стране, возбуждала курдские племена против армян и русских. Побывала в Диарбекире и «усмиренной» Урфе, вместе с турецким руководством любовалась, как вешают, расстреливают. Капитан Шибнер создавал в Мосуле отряды четников и сам возглавлял бойню айсоров и халдеев в этом районе, набрал себе гарем из трех «трофейных» девушек. Немцы не гнушались принимать от турок подарки из награбленных вещей. Почти все германские офицеры в Эрзеруме приобрели и увезли с собой по одной или несколько юных армянок. Хотя, может быть, спасли их таким образом?

Но куда более красноречивым было другое. На геноцид фактически не отреагировали нейтральные страны. Швейцария ограничилась несколькими публикациями в газетах. Папа римский слал в Константинополь очень вежливые увещевания, хотя среди жертв были сотни тысяч католиков, а Энвер прямо заявил папскому посланцу Дольчи, что не остановится, пока хоть один турецкий христианин останется в живых. Огромное количество материалов об этих преступлениях собрал американский посол Моргентау. А в числе убитых были граждане США, в Эрзеруме арестовали и после пыток казнили американских армян, приехавших из-за океана просвещать свой народ. Но никаких грозных нот Вильсона, в отличие от случая с «Лузитанией», не последовало. Мировая «закулиса» вовсе не хотела тормозить иттихадистов, своих масонских «братьев». Она сама исподтишка подтолкнула их в нужную сторону. А собранные свидетельства понадобятся позже…

Черноморский флот к лету 1915 г. получил значительный перевес над противником — в Николаеве был спущен на воду новейший дредноут «Императрица Мария» (кроме него, строились «Императрица Екатерина Великая», «Император Александр III» и «Император Николай I»). Огромный корабль еще предстояло освоить, испытать на ходу. Когда его переводили в Севастополь, командующий флотом волновался, как бы враг не устроил какую-нибудь пакость. На всякий случай бригада подводных лодок капитана I ранга Клочковского блокировала Босфор. Вышли «Морж», «Нерпа», «Тюлень». С ними впервые отправился подводный минный заградитель «Краб». 25 июня он поставил у Босфора 60 мин. Вскоре подорвалась и пошла на дно турецкая канонерка «Иса-Рейс», были подрывы и других судов.

А Юденичу пришлось отложить удар на Эрзерум. На приморском фланге все еще удерживалось 15 тыс. турок и четников, а поскольку Ставка окончательно забрала 5-й Кавказский корпус, перебросила на Юго-Западный фронт, на зачистку фланга повернули 2-й Туркестанский. Да и территорию, занятую в наступлении на Ван, прикрывал лишь малочисленный 4-й Кавказский корпус Огановского. Чтобы понадежнее закрепить ее, Юденич послал туда все имеющиеся резервы — кубанскую и донскую пластунские бригады, только что прибывшие на Кавказ 3-ю Забайкальскую казачью бригаду и Кавказскую кавалерийскую дивизию.

В Персии снова было неспокойно. Когда наши войска отсюда, преследуя турок, ушли к Вану, местные племена осмелели, принялись разбойничать. Поэтому Юденич приказал Кавказской кавалерийской и забайкальским казакам двигаться к фронту не напрямую, а кружным путем, через Иранский Азербайджан. Они прошли 800 км без боев, но грозный вид 6 конных полков и артиллерии отрезвил курдов и персов, заставил утихомириться.

А между тем турки успели привести в порядок отступившие части, к ним подтягивались подкрепления. После взятия Вана Огановский развернул свои войска на запад, его отряды двинулись вдоль северного и южного берегов Ванского озера. Но враг жестоко отбивался и остановил их. Дождавшись резервов от Юденича, Огановский возобновил наступление. По долине Евфрата турок атаковал отряд Абациева, пехотная и казачья дивизии. По северному берегу озера — 2-я стрелковая дивизия Назарбекова с кавалерией. По южному, по узкой полосе между озером и горами, шла 2-я Забайкальская бригада генерала Трухина с четырьмя армянскими дружинами и пограничниками.

Разгорались жаркие схватки. Опять отличился унтер-офицер 18-го Северского полка Семен Буденный. С отделением драгун он пробрался на разведку в тыл противника, а на обратном пути обнаружил батарею, стрелявшую по нашим солдатам. Выждал, затаившись. Русские поднялись в атаку, а драгуны налетели на батарею, порубили артиллеристов и захватили пушки. К концу июня войска Огановского овладели городками Арчавах, Ахлат, Вастан, Зеван. Но дальше уткнулись в сплошную оборону. На южном берегу озера она была устроена по горным высотам. А между северным берегом огромного озера Ван и рекой Евфрат протянулись озера поменьше, Назык-гель и Казан-гель. Промежутки между ними были перекрыты укрепленными позициями, и взять их с ходу не удалось.

Турки сами готовили здесь встречный удар. К разбитому корпусу Халил-бея подошли соединения из Сирии, сюда перебрасывались 4 дивизии из основной, Эрзерумской группировки. Командование на этом участке принял Керим-паша. Но начать операцию ему помешала обстановка в тылах. В городе Муше и прилегающем к нему Сасунском районе армянское население узнало о резне вокруг Вана, Эрзерума, в Битлисе. Приказу о депортации не подчинилось, создавало самооборону. Ее возглавил местный лидер Тер-Минасян. Власти послали на армян карателей, но им дали отпор. Тогда турки завязали переговоры. Сасунцы требовали не трогать их область, отказаться от депортаций. Местное начальство делало вид, будто принимает условия, а само обратилось к Керим-паше.

Он выделил регулярные части и курдскую конницу. 25 июня Муш окружили, по селам рассыпались отряды всадников. Часть жителей убивали на месте. Других сгоняли из горных деревушек в крупные равнинные села. Вокруг них во множестве стояли амбары и гумна, в них набивали по нескольку сот человек и поджигали. Уничтожили около 75 тыс. человек, уцелевшие прятались в горах. Но многие успели уйти в Муш. Вместе с крестьянами там набралось 12 тыс. боеспособных мужчин, они укрепились и отбили несколько атак.

Их снова пытались обмануть, обещали амнистию, если разоружатся и выйдут из города. Армяне не верили, понимали — беззащитных перережут. Русские были близко, это подпитывало силы. Но и турецкое начальство встревожилось: могла повториться та же история, как с Ваном. Керим-паша отложил наступление, отправил с фронта к Мушу еще 2 дивизии, 25 тыс. штыков и сабель при 11 орудиях. 10 июля началась бомбардировка, озверелые солдаты пошли на штурм. Защитники дрались в узких улицах, стреляли из окон. Но турки подожгли кварталы. Огонь и дым выгоняли людей, а аскеры продвигались следом. 13 июля остатки отрядов Тер-Минасяна вырвались и ушли в горы. Христианское население осталось во власти победителей. Дали 3 дня на сборы — идти в изгнание. Но дали лишь для того, чтобы жители сами собрали ценные вещи. Их никуда не повели, истребляли здесь же.

Через несколько месяцев русские заняли Муш, и было назначено расследование. Его проводил ротмистр Крым Шамхалч, мусульманин. Он докладывал: «Обыкновенно делалось так: вырывалась большая яма, к ее краям сгонялись женщины с детьми, и матерей заставляли сталкивать в эту яму детей, после этого яма засыпалась немного землей. Далее на глазах связанных мужчин-армян насиловались женщины и убивались, после всего этого убивались наконец мужчины, трупы заполняли яму почти доверху. Часть христиан сгонялась к реке и сбрасывалась с мостов в воду, причем выплывавшие ловились и сбрасывались вторично». «Работы» было слишком много, солдат требовали на фронт, и для резни градоначальник Муша нанял профессиональных мясников, им платили по 1 турецкому фунту в день.

Спасшиеся горожане и крестьяне заняли оборону на горах Андок и Ханасар, поклялись держаться до последнего. А турки не смогли сразу покончить с ними. Огановский получил известия о восстании. Готовился прорвать фронт, спасать армян — и при этом 4-й Кавказский корпус выходил прямо в тыл неприятельской группировки под Эрзерумом. Правда, разведка сообщала, что навстречу выдвигались какие-то вражеские части, но их силы недооценивали. Огановский считал, что перед ним по-прежнему стоит один лишь корпус Халил-бея. На самом же деле под началом Керим-паши собралась половина турецких войск на Кавказе: 9 пехотных, 2 кавалерийские дивизии и 6 тыс. курдов. А у русских было 2,5 пехотных и 4 кавалерийских дивизии, причем некоторые соединения оставили глубоко в тылу, прикрывать освобожденные области от курдских и турецких отрядов: Закаспийская казачья бригада расположилась в Ване, 4-я казачья дивизия — в Баш-кале.

16 июля Огановский дал команду «вперёд». Главный удар наносился на правом крыле, между Евфратом и озером Казан-гель. 66-я пехотная дивизия генерала Воропанова и 4-я Кубанская пластунская бригада Мудрого штурмовали неприятельские позиции у городка Коп. Их встретил шквальный огонь, появились свежие резервы — турки собирались наступать именно на этом участке. Атаки захлебывались, сменялись контратаками. Наши части потеряли 200 человек убитыми и 2 тыс. ранеными. Но пехотинцы и пластуны самоотверженно теснили врага, артиллеристы метко подавляли огневые точки, а на флангах прорвалась наша конница. Неприятель начал отходить.

Этот успех сказался и на соседних участках. Турки стали отступать, чтобы их не обошли. За ними устремились стрелковая дивизия Назарбекова, Кавказская кавалерийская дивизия Шарпантье. На правом фланге корпуса, за Евфратом, продвигалась 2-я казачья дивизия Абациева. На левом, южнее Ванского озера, отряд Трухина захватил вражеские позиции по горам. Вся линия турецкой обороны была взломана. 18 июля Огановский поставил задачу преследовать отступающих. Русские с боями углублялись на запад, взяли десяток городков. На каждом шагу натыкались на следы недавней резни: опустошенные селения, кучи трупов. В Лизе военные врачи освидетельствовали и оказали помощь нескольким девочкам, в результате надругательств у них была вывернута прямая кишка. Пораженные офицеры спрашивали пленных аскеров: неужели не стыдно так поступать с детьми? Те лишь пожимали плечами: «Таков приказ султана», или — «приказ Вильгельма»…

21 июля передовые разъезды кавалерии достигли селений Вартенис и Мкрагом в 25 км от позиций сасунских повстанцев, они прислали связных. Но преодолеть эти 25 км оказалось слишком сложно. Артиллерия расстреляла боезапас. Все вокруг было разорено, продукты и фураж требовалось везти издалека. А турки оставили против армян 10 тыс. жандармов и милиции, регулярные дивизии развернули против русских и остановили их. Армяне ничем помочь не могли. В горах их собралось 60 тыс., но это были гражданские беженцы. Отряды повстанцев насчитывали лишь 2 тыс. мужчин с охотничьими ружьями и немногими винтовками. Они несколько раз атаковали, чтобы самим вырваться к русским, вывести женщин и детей. Но даже карательных банд было достаточно, чтобы отгонять их обратно.

А между тем для турецкого контрнаступления сложились условия — лучше не придумаешь. Ударная группа 4-го Кавказского корпуса, 66-я дивизия и пластуны, продвинулись вдоль южного берега Евфрата на 25–30 км, отряд Абациева на северном берегу отстал. Правый фланг прикрывала только река. На левом фланге 2-я стрелковая дивизия Назарбекова уперлась в хребет Бейляждан и тоже отстала на 20 км. И если в начале наступления соединениям Огановского пришлось прорывать позиции между озерами, то и сами эти озера занимали несколько десятков километров. Как только наши войска миновали их, фронт значительно удлинился, в нем образовались прорехи.

Керим-паша скрытно подвел крупные силы к открывшимся флангам ударной группы. Они сосредоточились за Евфратом и возле этих самых прорех, на стыках соединений. 22 июля враги внезапно ринулись в атаки. Это было не частное, это было главное наступление, запланированное турецким командованием в 1915 г. Уничтожением 4-го корпуса оно должно было только начаться. Дальше предполагалось двигаться на Алашкерт, с юга выйти в тыл войскам Юденича, стоявшим под Сарыкамышем, разгромить их — и открыть путь для вожделенного вторжения в Закавказье.

Штаб 4-го корпуса до последнего момента не подозревал, какие силы развернуты против него. Удар стал полной неожиданностью. Турецкие дивизии лезли во всех слабых местах, переправлялись через Евфрат, прорываясь в тыл русской ударной группировки — 66-й дивизии и пластунов. Попав в клещи, они отчаянно отбивались, откатывались назад. Огановский послал им на помощь из своего резерва Донскую пластунскую бригаду Волошина-Петриченко. Но она была «экспериментальным» соединением. Кубанские пластуны великолепно проявили себя в боях, и решили создать бригаду из донцов. Хотя донские казаки никогда не учились воевать в пехоте, это был первый бой бригады, массы турок сразу опрокинули ее. А кубанские пластуны еще раз подтвердили свою славу. Когда все соседи уже отступили, их 22-й батальон целый день дрался в окружении, страшно поредел, но пробился к своим.

Огановский бросил в бой все, что у него имелось, даже конвой штаба. Под Мелязгертом организовал контратаку. Собрал из нескольких конных полков отряд Афросимова, приказал ему ударить с севера, за Евфратом — самому обойти обходящую вражескую группировку. Куда там! Турок было слишком много, они вводили в сражение все новые силы. Контратаку отразили. А небольшой отряд Афросимова не пропустила курдская конница, прикрывающая турецкий фланг. Неприятельские части проникли и в стыки между русскими соединениями, отрезали их друг от друга.

Генерал Шарпантье с двумя драгунскими полками оторвался от наседающего противника и вышел к Мелязгерту, где находился штаб Огановского. Вокруг города полыхал бой, и отряд Шарпантье оказался в тылу наступающих турок, мог серьезно навредить им. Но генерал не разобрался в обстановке, решил не рисковать и увел полки на восток. Части Огановского изнемогали от усталости, потеряли 2 тыс. человек. 27 июля они оставили Мелязгерт, стали отходить к Дутаху. Лавина турок ринулась за ними. Командир корпуса сохранил управление только теми войсками, которые были при нем, связь с другими отрядами прервалась. Стрелковая дивизия Назарбекова соединилась с полками Шарпантье, они начали выбираться из мешка самостоятельно.

А Забайкальская бригада Трухина и армянские дружины на южном фланге остались вообще в изоляции. Против них турок было мало. Но фронт рухнул, все дороги севернее заполонил неприятель, и отряд был вынужден отступать кружным путем, по южному берегу Ванского озера. Вышли в город Ван. Там обстановка была еще почти мирной, стояла Закаспийская казачья бригада Николаева, охранявшая окрестную область. Теперь ей тоже приходилось отступать… Рядовым воинам и местным жителям это казалось обидным и непонятным. Крупных сил турок поблизости не было, сюда даже не доносился гром пушек. Прорыв шел далеко на северо-западе, вдоль Евфрата, и войска, собравшиеся в Ване, уже очутились в полуокружении, почти во вражеском тылу.

Возмущались и многие офицеры — как же можно бросать без боя большой город? Командир добровольческой армянской дружины Андраник Озанян звал драться. В отчаянии сорвал с себя и бросил на пол недавно полученный Георгиевский крест. Заявил, что не желает больше числиться в русской армии (впрочем, позже остыл, продолжал так же самоотверженно командовать дружиной). Были предложения сесть в осаду в Ване, продовольствия хватило бы надолго. Но в городе не было боеприпасов. Расстреляешь патроны и снаряды, и что делать в окружении? А с другой стороны, бригады Трухина и Николаева прикрывали восточный фланг всей армии. Застрянь они в Ване, и во фронте возникала бы дыра. Турки беспрепятственно хлынули бы в еще не вырезанные Баязетскую, Диадинскую долины, а оттуда в Алашкертскую, в тыл отходящим войскам Огановского.

Закаспийская и 2-я Забайкальская бригады получили жестокий, но единственно возможный приказ — оставить Ван и отступать к Баязету. При этом требовалось как можно скорее проскочить Бегри-Калинское ущелье, последний путь на север, еще не перехваченный врагом. С русскими уходило все христианское население. Хорунжий Елисеев вспоминал: «Выйдя из города, мы поняли, что на фронте произошло что-то страшное, так как, насколько хватало глаз по дороге на север и по сторонам, все усеяно армянскими беженцами, сплошь идущими пешком, с узлами на плечах, редко на арбах, на буйволах, на коровах верхом… И каких только ужасов, каких сцен, каких всевозможных трагедий, слез, плача, горестных рыданий мы не повидали тогда там!.. Беженцы все шли и шли, не останавливаясь и ночью, к русской спасительной границе».

Межде тем основные силы 4-го Кавказского корпуса не удержались в Дутахе, откатывались на перевал Клыч-Гядук. Тут на дорогах творилось то же самое. Очевидец событий Николай Корсун (впоследствии советский генерал) писал: «Части… смешались с массой армянских беженцев, направляющихся беспорядочными толпами с громадными стадами скота, повозками, женщинами и детьми. В панике отступая, эти беженцы, никем не направляемые и подгоняемые звуками выстрелов, повторяющихся в горах многократным эхом, вклинивались в войска и вносили в их ряды невероятный хаос. Часто пехота и конница попросту обращались в прикрытие этих кричащих и плачущих людей, опасавшихся наскока курдов, которые вырезали и насиловали оставшихся и кастрировали русских пленных».

Да, наши казаки и солдаты как раз и стали таким прикрытием, спасая массы мирных жителей. Себя не щадили, сдерживая врага. В этих схватках в батальонах 4-й пластунской бригады Мудрого уцелело по 200 казаков — пятая часть. Турки и курды шли следом, безжалостно истребляли и армян, и русских, попавших к ним в руки. Старались ворваться в колонны беженцев и отколоть от них толпы, чтобы ограбить и перебить. Им удалось окружить большую партию жителей Вана. Оказавшиеся поблизости русские части и 2-я армянская дружина спасли людей самоотверженной атакой. Но участь тех, кто отстал от войск, была жуткой.

Закаспийские и забайкальские казаки с обозами беженцев все же успели раньше противника пройти Бегри-Калинское ущелье. Разъезд хорунжего Елисеева послали назад, понаблюдать за врагом. Он описывал: «С высоких скалистых берегов глубокого ущелья, насколько хватало глаз на юг и на север, по нему частыми пятнами лежали трупы людей. Разъезд спустился вниз. Картина еще более страшная, чем представлялось сверху. Женщины и дети одиночно и маленькими группами, видимо, семьями, устлали весь путь по ущелью. Изредка попадались мужчины-армяне у своих арб, без буйволов и разграбленных. Все взрослые — с перерезанными горлами, дети убиты в голову острыми молотками… Молодые армянки изнасилованы и застыли, умерли в позорных позах с разведенными ногами и скрюченными коленями, с оголенными от юбок телами до самого пояса… Насилуя женщину, всякий курд, видимо, одновременно перерезал своей жертве горло. Картина была страшная и стыдная. В ущелье было тихо-тихо. Молчали и казаки…»

А турецкое правительство после взятия Мелязгерта не постеснялось опубликовать заявление о зверствах… ну конечно же, русских. «Наши войска нашли отнятые нами города в ужаснейшем состоянии. Эти города буквально превращены русскими в пустыни. В Баш-кале число оставшихся в живых ограничивается тремя старыми женщинами… В Мелязгерте найдено множество трупов детей и местных жителей, которые были убиты русскими войсками». Что ж, преступления названы настоящие. Ведь Баш-кале Джевдет-бей вырезал еще весной. А Мелязгерт майское наступление русских избавило от резни. Теперь турки наверстали упущенное. Всех христиан, которые замешкались или не сумели бежать, немедленно предали смерти. То же самое произошло в Ване. В припадке дикой ненависти терзали нетранспортабельных стариков и больных, рушили дома, убивали даже собак и кошек. С нашими воинами ушло 200 тыс. человек. Но сплошной поток людей и повозок растворил в себе малочисленные русские подразделения, перемешал части, тащил их за собой, и они не смогли организовать оборону на перевале Клыч-Гядук, 2 августа потекли в Алашкертскую долину…

Восставший Сасун оказался далеко за линией фронта. Это подорвало дух армян — спасение казалось таким близким, и вдруг надежды рассеялись. Осаждающие отряды под руководством Кямиль-эфенди некоторое время осторожничали, атак не предпринимали. В горных таборах кончились продукты, люди голодали. Скопились под открытым небом, под дождями. Росло число больных. Наконец, иссякли патроны. Тут-то Кямиль-эфенди поднял свои банды на штурм. 2 августа они ворвались в лагеря. Несколько тысяч армян разбежались по лесам. У большинства не было сил, укрывались поблизости. Многие спрятались в большом овраге, когда их нашли, резали 2 часа. К «оврагу смерти» стали приводить остальных пойманных. Заполнили его мертвыми телами и велели обреченным копать ямы рядом. Непрерывная бойня длилась трое суток…

А наступающие турецкие войска продвинулись на 150 км, вслед за русскими и беженцами перехлестнули через перевал Клыч-Гядук в Алашкертскую долину. Захватили Палантекен, Каракилису, Зейдекан, подошли к Алашкерту, Диадину. Но окружить и уничтожить разъединенные отряды 4-го корпуса так и не смогли. Группа Огановского пятилась к русской границе, к Ахтинскому перевалу. Соединения Назарбекова и Шарпантье кружными дорогами выбрались с восточной стороны и очутились перед турками у Диадина. Бригады Николаева и Трухина остановились у Бегри-калы и перекрыли врагу путь на Баязет.

Но и Юденич уже предпринимал экстренные меры, чтобы спасти положение. На Эрзерумском направлении он приказал наращивать укрепления, а часть войск отсюда снял. Возле городка Даяр собирал 30 батальонов пехоты и 24 казачьи сотни при 36 орудиях. Командира Юденич выбрал одного из лучших — начальника 1-й Кавказской казачьей дивизии Баратова. Он всегда действовал дерзко и стремительно, именно это и требовалось. А Огановскому Юденич приказал остановиться и атаковать — невзирая ни на что, хотя бы и растрепанными войсками.

Все решала скорость. Центральную, Сарыкамышскую группировку Юденича, и Алашкертскую долину связвал между собой Даярский проход, длинный и узкий, глубокая трещина в горах. Если бы турки его успели закупорить, выбить их было ох как непросто. Но не успели. Юденич и Баратов сформировали кулак чрезвычайно быстро. 4 августа казачья дивизия Баратова пронеслась через Даярский проход и смела турецкие части, которые как раз двигались занять его. Следом за конницей в Алашкертскую долину спешила пехота. Полчища Керим-паши увлеклись преследованием, растянулись на маршах, опередили артиллерию и обозы. И вдруг им во фланг врезались войска Баратова, принялись громить. А отряды Огановского турки уже сбросили со счетов. Были уверены, что их остается только добивать. Но и тут неприятель был ошеломлен. Эти повыбитые отряды — пехота, пластуны, 2-я казачья дивизия Абациева — неожиданно развернулись и без всяких пауз кинулись в лобовую контратаку на 2 корпуса, гнавшихся за ними.

А Баратов на главные турецкие силы не пошел, повернул на юго-восток, бросил войска тремя колоннами в неприятельские тылы. Генерал Рыбальченко с 3 казачьими полками ринулся на Дутах, генерал Воробьев с пехотой устремился к перевалу Клыч-Гядук, а колонна Федюшкина прикрыла их. Керим-паша начал оттягивать свои соединения назад. Приказал занять оборону, снимал части из ударной группировки и срочно перебрасывал на левый фланг, против Баратова. Но русские громили их по очереди, по мере того как они появлялись на пути. Углублялись все дальше, и 7 августа пехота оседлала Клыч-Гядук, казаки вышли еще южнее, с ходу налетели на Дутах.

Прорыв стал таким внезапным, что в Дутахе захватили отставшую турецкую артиллерию, обозы, даже взяли в плен 300 лейтенантов, только что выпущенных из училища и ехавших на передовую. Колонны Баратова перерезали важнейшие дороги, и турки в Алашкертской долине очутились в ловушке, заметались. Керим-паша все-таки сумел спасти свои дивизии от гибели, но только ценой немедленного отступления. Они бросали повозки, имущество и поспешно выбирались из долины горными тропами. Им могло достаться гораздо круче, но группа Огановского была слишком ослаблена, а связи с дивизиями Шарпантье и Назарбекова не было, приказ о контрударе им поступил с запозданием, турок не сумели прижать с нескольких сторон. Но все равно разгром был впечатляющий. Керим-паша оставил на поле боя множество убитых и раненых, 10 тыс. аскеров попали в плен.

Продолжать преследование Юденич не стал. Выделение отряда Баратова ослабило центральную группировку, а 4-й Кавказский корпус требовалось привести в порядок. Да и снабжать войска в опустошенных армянских областях было трудно. На рубеже Дутаха они остановились. За эту победу главнокомандующий Кавказской армией Воронцов-Дашков и ее командующий Юденич были удостоены орденов С в. Георгия III степени. Огановский был отстранен от должности. А армия в сражениях под Мелязгертом и Алашкертом израсходовала накопленные боеприпасы. Наступление на Эрзерум снова приходилось откладывать.

В императорской армии учет потерь велся скрупулезно, с точностью до каждого человека. Поэтому мы знаем не приблизительные, а реальные цифры. На 1 июля 1915 г. общие потери на всех фронтах составили 1.650.942 человека. Из них убитыми 192.763, ранеными и больными — 894.653, пропавшими без вести (по большей части — очутившимися в плену) 563.526. Это все сражения вместе взятые, от Гумбиннена до Горлицкого прорыва. Для сравнения: Германия за тот же срок потеряла около 500 тыс. убитыми, свыше 1 млн ранеными. Обобщенных данных австрийских и турецких потерь не сохранилось, но они были весьма значительными. Русское воинское искусство сказывалось вполне определенно. В жестоких боях наши войска понесли большой урон, но противникам доставалось гораздо круче.

К лету 1915 г. силы Антанты насчитывали 342 дивизии, у Центральных держав было 272. Хотя 36 итальянских дивизий играли незначительную роль, а из 78 британских многие еще формировались или были раскиданы по колониям. Что же касается главных фронтов, то на Западном против 150 дивизий французов, англичан и бельгийцев немцы оставили 91 дивизию. А на Восточном против 112 русских сосредоточилась 131 дивизия немцев и австрийцев. Планировать новое наступление в Галиции Фалькенгайн не стал. Здесь можно было отобрать у русских еще какую-то территорию, и дальше что? На ходе войны это никак не сказалось бы. Но после того, как армия Макензена и австрийцы продвинулись в Галиции, более отчетливо обозначился Польский выступ — дуга с основанием 300 км.

Фалькенгайн предложил: группировка Макензена повернет не на восток, а на север. А навстречу ей, из Пруссии, будет наступать 12-я армия Гальвица. Сойдутся у Варшавы, 4 русские армии в Польше, попадут в кольцо и будут уничтожены, Россия взмолится о примирении. Гинденбург и Людендорф возражали. У них образовался плацдарм в Прибалтике, и они настаивали ударить оттуда. Прорываться не на Варшаву, а на Минск, окружать не 4, а сразу 7 армий. Обход получится более глубокий, русским будет труднее вырваться, а катастрофа России станет более грандиозной. Фалькенгайн считал это авантюрой — для такого окружения попросту не хватит сил. Лучше ставить цели поскромнее, зато наверняка. Вариант Гинденбурга отклонили. Ему предписали передать все резервы в 12-ю армию Гальвица, а прочие операции приостановить.

Но у Гинденбурга и Людендорфа войск было много, и они выполнили директиву лишь наполовину. Начали готовить наступление Гальвица, а вдобавок и удар из Прибалтики. А Макензен получил приказ разворачиваться на север. 26 июня его соединения двинулись вдоль Буга и навалились на 3-ю русскую армию, растрепанную в боях. Рассчитывали с ходу раздавить ее. Но генерал Леш умело организовал оборону, у Томашова завязались упорные бои. И входила армия уже не в Юго-Западный фронт Иванова, а в Северо-Западный. Алексеев быстро направил резервы, снял несколько дивизий со спокойных участков и собрал из них группу генерала Олохова. Она внезапно нанесла контрудар по правому флангу наступающих немцев, и в четырехдневном сражении их отбросили (группа Олохова была преобразована в 13-ю армию).

Тогда Макензен перебросил силы на другое крыло армии Леша, подальше от группы Олохова. 1 июля немцы атаковали у Красника, на стыке 3-й и 4-й русских армий. Нашим войскам пришлось очень тяжело. Орудия вообще молчали, не было снарядов. Германские батареи обнаглели, выезжали на открытые позиции и долбили оборону с 1–2 км. Леш приказал создавать в полках группы пулеметов, они выдвигались впереди окопов и расстреливали вражеских артиллеристов. Немецкие части тоже изнемогали, в непрерывных боях полегло немало их солдат, атаки слабели. А на Юго-Западном фронте 11-я армия Щербачева нанесла контрудар у Журавно на Днестре. Этого никто не ожидал. Южная армия Линзингена разогналась, преследуя русских, и не успела закрепиться на позициях. Корпуса Щербачева вдруг ринулись на нее, смяли, погнали назад, взяли 20 тыс. пленных. Австро-германское командование сразу остановило наступательные операции, начало стягивать дополнительные контингенты.

Русская Ставка и штаб Северо-Западного фронта обратили внимание на поворот группировки Макензена. Узнали, что неприятель наращивает силы и на северном фасе Польского выступа. Расценили правильно — намечаются клещи. Понимали и то, что без боеприпасов отбиться не получится. 5 июля Алексеев получил разрешение оставить Польшу. Но только не искушенному в военном деле человеку кажется, что отступить легко. Специалисты считают отход самым трудным видом боевых действий. Надо обмануть противника, оторваться от него. Отход тяжело действует на психику солдат, они теряют уверенность в себе, паникуют. Просто взять да и приказать армиям отступать было равносильно самоубийству. Они бросили бы укрепленные позиции, а две неприятельские группировки, уже готовящиеся к удару, сразу кинулись бы вдогон, прорывая порядки откатывающихся войск, и как раз тут-то исполнились бы планы окружения. Алексеев решил отводить армии поэтапно, всячески задерживая врага. При этом эвакуировать тылы, склады, ценное имущество.

Между тем Гинденбург и Людендорф довели численность армии Гальвица до 10,5 полнокровных дивизий, 180 тыс. штыков и сабель и 1264 орудий. Для организации артподготовки прибыл лучший кайзеровский артиллерист генерал Брухмюллер. 13 июля в районе Прасныша на русских обрушился ураган огня и металла. На пути у немцев стояла 1-я армия, 7 дивизий неполного состава, 317 орудий, и по 40 снарядов на каждое. Но наши солдаты и офицеры упорно держались. Артиллерия сравняла с землей окопы — они укрывались и отстреливались в воронках. Переходили в контратаки, каждое селение, хутор превращались в опорные пункты. Враги устилали трупами подступы к ним. За 6 дней сражения армии Гальвица удалось пробиться лишь на 7–8 км.

А 8-я германская армия опять попыталась взять Осовец. По крепости было выпущено 200 тыс. снарядов. Немцы применили и газы, но ими можно было воздействовать только на передовые позиции, а потом хлор сползал в низины, в долину реки Бобр. Защитников фортов силились достать с дальних дистанций химическими снарядами. Но они приспособились. В бронеколпаках орудий и под сводами казематов оставались пузыри воздуха, в них и спасались. Пережидали, пока отрава стечет вниз с холмов, на которых стояли форты. Местность вокруг напоминала кошмарный сон, деревья стояли расщепленные и обугленные, в лесах и болотах погибло все живое: звери, птицы, лягушки. А крепость отвечала врагу меткими залпами батарей, уничтожала пехоту, врывавшуюся в протравленные траншеи.

Когда враг, очередной раз залив Осовец и предполье отравой, сумел захватить две линии окопов Сосненской позиции (при этом часть немцев попала под собственное газовое облако), комендант крепости генерал-лейтенант Бжозовский приказал контратаковать в штыки «всем, чем можно». Поднялись остатки трех рот под командованием подпоручика Котлинского. Немцы были уверены, что живых перед ними остаться не могло, но прямо из хлорного тумана на них вывались яростные русские: измученные, отравленные, сотрясаясь от кашля, с лицами, замотанными тряпками. Враги настолько ошалели, что не приняли боя, в панике побежали от «атаки мертвецов».

На южном фасе дуги неприятель наращивал группировку Макензена. В 11-ю германо-австрийскую армию потоком шли подкрепления, и из нее выделили еще одну, Бугскую армию. А кроме 4-й австрийской армии, в подчинение Макензену перебрасывали из Польши 1-ю австрийскую. 15 июля этот кулак из 4 армий перешел в наступление. Нацеливался прорвать стык между Северо-Западным и Юго-Западным фронтами. Но и здесь врага затормозили. Две слабые русские армии, 3-я и 13-я, отчаянно сопротивлялись. Каждый шаг давался немцам и австрийцам с огромным трудом и жертвами. Гросс-адмирал Тирпиц писал в дневнике: «Гвардейская пехота опять понесла тяжелые потери… Мы здорово увязли на Востоке».

Зато в Польше сложились подходящие условия для планов Алексеева. Раньше против 2-й русской армии стояла 9-я германская, против 4-й русской — 1-я австрийская. Теперь ее отправили к Макензену, а 9-й германской пришлось растянуть боевые порядки против двух армий. Им можно было без особого риска отходить. 19 июля Алексеев приказал 2-й и 4-й армиям отвести войска за Вислу. Когда его распоряжение было исполнено, он начал оттягивать назад войска на флангах. Предписал 1-й и 12-й армиям, удерживающим северный фас, отступить за Нарев, а обороняющим южный фас 3-й и 13-й — к Люблину и Холму.

Но в Прибалтике Гинденбург и Людендорф начали «самостийное» наступление вопреки планам Фалькенгайна. В схему клещей оно никак не вписывалось и стало для русских полной неожиданностью. 20 июля на реке Дубиссе, на стыке 5-й и 10-й армий, загрохотали сотни орудий. Тут стояли кавалерийские корпуса Казакова и Тюлина. Спешенные кавалеристы отбили три атаки, но на них напирала целая Неманская армия немцев. К вечеру им пришлось оставить позиции — уже не существующие, перелопаченные снарядами. Прорвав фронт, Неманская армия разделилась. Северная группировка стала обтекать левый фланг 5-й армии, южная — правый фланг 10-й, заставляя их отступать. Алексееву и командующим армиями опять требовалось срочно изыскивать, откуда можно взять полки и дивизии, перекидывать их наперерез немцам. Порой города по нескольку раз переходили из рук в руки.

Упорное сражение разыгралось под Шавлями (Шауляем), 10 дней шли бои за Митаву (Елгава). Немцам все же удалось взять оба города, но дальше их наступление застопорилось. Русские восстановили фронт, выйти в тылы противник не сумел. Зато Гинденбург и Людендорф достигли другого результата. Вместо узкой приморской полосы в Прибалтике образовался значительный плацдарм. А на прежнем направлении главного удара дела обстояли совсем плохо. Все так же стоял Осовец. А армия Гальвица потеряла 60 тыс. человек, треть своего состава, за отступившими русскими вышла к Нареву, но дальше продвинуться не могла. Поэтому кайзеровская ставка согласилась следующие удары перенести в Прибалтику. Один — вместе с флотом на Ригу, второй — на Ковно и Вильно.

Жаркие схватки кипели уже на всем протяжении Северо-Западного фронта. Немцы заваливали наши войска тяжелыми снарядами, то на одном, то на другом участке пускали газы. Перед газовыми атаками германским солдатам стали выдавать специальные дубинки: добивать отравленных, чтобы не тратить патронов. Противогазов еще не было, русским частям передали британские рекомендации пользоваться ватно-марлевыми повязками. Но они защищали слабо, наши бойцы изобретали свои методы. Наваливали на бруствер хворост, а когда приближалось газовое облако, поджигали и прижимались поближе к кострам. Восходящий поток горячего воздуха приподнимал облако, и оно перетекало над головами людей. Иногда вместо газа немцы пугали обычным дымом, поджигали кучи тряпок, торфа.

Но взломать русские боевые порядки им не удавалось. Армии отходили с одного рубежа на другой и отчаянно отбивались. В Литве во встречном бою за станцию Трошкуны Каргопольский драгунский полк порубил германскую конницу. Его атаку, в свою очередь, отразила неприятельская пехота. По драгунам стала бить тяжелая артиллерия, а на высотке на нейтральной полосе расположились корректировщики. Уничтожить их вызвались пятеро «охотников» (добровольцев) — старые опытные унтера Мешков и Чернов, ефрейторы Фирсов и Петров и рядовой Рокоссовский. Ночью подползли, перебили отделение немцев и засели в их окопах. Утром враги решили вернуть позицию, их встретили огнем винтовок и трофейного пулемета. Германцы обстреливали высотку из тяжелых орудий, несколько раз атаковали. Но пятеро смельчаков держались до темноты, а потом без потерь вернулись к своим.

На участке 2-й армии, под Горалем на Висле, стоял насмерть Гренадерский корпус — совсем без снарядов, отбрасывал наседающих немцев штыками. На участке 4-й армии под Таржимехи противник атаковал 3-й Хоперский полк. Казаки в пешем строю поднялись навстречу с шашками в руках. Начальник пулеметной команды Шкуро со своими «максимами» вылетел на конях впереди хоперцев, лихо развернулся на фланге германских цепей и стал поливать их очередями. По нему шла бешеная стрельба, и Шкуро спас от смерти кинжал на поясе — пуля попала в него и отклонилась, лишь вспорола брюшину.

А под Люблином и Холмом наши воины из последних сил сдерживали натиск группировки Макензена. Свежая Бугская армия перемесила снарядами оборону частей 3-й армии у Холма, расшвыряла их и стала углубляться в тылы Северо-Западного фронта. Заняла город Влодава, наводила мосты через Буг. Алексеев бросил к месту переправы пехотные соединения, а задержала врага авиация. Ее численность за год значительно уменьшилась. Старые самолеты погибали, выходили из строя, а новых машин и запчастей не было. В 3-й армии из трех авиаотрядов остался один, 31-й, в нем было лишь 5 аэропланов. Но они сделали невозможное. 1 и 2 августа бомбили мосты, били немцев из пулеметов. Приземлившись на аэродроме, заправлялись, пополняли боезапас и тут же взлетали снова. За два дня сбросили 250 пудов бомб (4 тонны), выпустили 3 тыс. патронов. Помешали неприятелю переправить через реку крупные силы, а затем подоспела пехота, кинулась в контратаки. Форсировать Буг германцам не дали.

Однако теперь основание дуги уменьшилось до 200 км, от Осовца до Влодавы. Противник с севера и с юга приблизился к ключевым железным дорогам Варшава — Вильно и Варшава — Минск. 5 августа Алексеев приказал оставить Варшаву. Вражескую разведку обманули, провели по городу отборные сибирские дивизии, поле чего их скрытно грузили в эшелоны и увозили на восток. Немцы сочли, что Варшаву будут оборонять до последнего. Приближались к ней осторожно и в город вступали с оглядкой, ждали подвоха. А Алексеев был уверен, что после Польши неприятель перенацелится в Прибалтику. Войска, выведенные из польских областей, направлял туда. 12-я армия расформировывалась, и под Ригой создавалась новая 12-я под командованием Радко-Дмитриева. Вторая группировка сосредотачивалась под Вильно.

Фронт приблизился к линии приграничных русских крепостей. В XIX в. они считались основой обороны. Но развивалась артиллерия, и стало ясно, что эти твердыни уже слабоваты. Перестраивать их было чрезвычайно дорого, и Франция, Германия, Австрия взялись модернизировать лишь важнейшие крепости, а остальные упраздняли. В России разоружили крепости Варшава, Ивангород, а усилить намечалось Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск и Новогеоргиевск. Но переоборудование шло медленно. К войне успели перестроить Осовец и Ковно, в Гродно работы не были закончены, а в Бресте и не начинались, укрепления были не бетонными, а кирпичными (и оставались такими в 1941 г.).

А Новогеоргиевск когда-то был самой сильной крепостью, имел железобетонные казематы, его дорабатывать не стали. Хотя его перекрытия были рассчитаны по максимуму на попадания шестидюймовых снарядов (152 мм). Впрочем, модернизации были все равно бесполезны. Даже самые современные крепости не выдерживали обстрела 350 и 420-мм махин. Исключение составили Осовец и Верден, но в обоих случаях долговременные форты удачно сочетались с полевой обороной. Упраздненные крепости, Варшаву и Ивангород, Алексеев даже не пытался удержать. Но требовалось затормозить немцев, выиграть время, чтобы отступили соединения, сражавшиеся на Нареве и оставшиеся за Бугом. Новогеоргиевск (Модлин), расположенный в 30 км от Варшавы, у слияния Буга и Вислы, получил жестокий, но вынужденный приказ, какие иногда приходится выполнять военным людям. Стоять до конца.

По сути, командование жертвовало крепостью. После сдачи Варшавы она осталась на острие узкого выступа, неприятель обходил ее с двух сторон. Правда, Новогеоргиевск был гораздо больше Осовца, ощетинился стволами 300 орудий, имел изрядные запасы снарядов (армия ими воспользоваться не могла, в крепостях стояли морские орудия, для полевой артиллерии снаряды не подходили). Но Осовец защищал сплоченный и обученный гарнизон, а у коменданта Новогеоргиевска генерал-лейтенанта Де Витта было лишь несколько ополченских дружин и потрепанная дивизия из 8 тыс. штыков. С последними прорвавшимися эшелонами ему подбросили подкрепления. Но у командования фронта резервов не было, прислали 6 тыс. ополченцев и 100 прапорщиков, даже не разобранных по подразделениям.

Де Витт с ходу формировал из них команды и посылал на позиции, а немцы уже начали атаки. Ополченцы не выдержали, 12 августа оборона на флангах была прорвана, крепость взяли в кольцо. По отработанной схеме подвезли «Толстые Берты». На крепость посыпались огромные снаряды. Один из фортов рухнул с первого удачного залпа. По очереди расстреливали другие. И тем не менее, неопытные, впервые попавшие в бой ополченцы, мальчишки-прапорщики, отбивались в этом аду неделю. Драгоценную неделю! Потому что сейчас у немцев не было лишних корпусов, чтобы оставить их для осады и обходиться без них. Корпуса, застрявшие под Новогеоргиевском, выпали из преследования. Неприятели, двигавшиеся за нашими войсками, ослабили натиск. Русские отрывались, уходили на восток.

В это время враг перешел в наступление и в Литве. Завязались тяжелые бои у города Вилькомира (Укмерге). Алексеев был готов к такому развитию событий. Он специально собирал группировку у Вильно, чтобы нанести контрудар во фланг прорывающимся немцам. Но блестяще задуманный маневр был сорван. Катастрофа, которую никто не мог предвидеть, грянула в крепости Ковно. Вот тут-то имелись все условия для неприступной обороны. Крепость была недавно дооборудована, ее прикрывало несколько полноводных рек. Она не была изолирована, рядом держали фронт полевые войска. Но… комендант Ковно, престарелый генерал Григорьев, оказался трусом. Когда германские осадные пушки открыли бомбардировку, он настолько ошалел, что уже не контролировал собственных действий и попросту удрал.

Об этом узнали солдаты, пошел разброд — шутка ли, начальство сбежало, а их бросило! У такого командира и помощники были соответствующими. Вместо того чтобы взять командование на себя, навести порядок и возглавить бой, долго искали Григорьева, запрашивали указаний свыше. А немцы времени не теряли, полезли на штурм и проникли в Ковно. 18 августа крепость пала. Но ее орудия и форты прикрывали участок в десятки километров. Во фронте открылась брешь, и в нее хлынули германские дивизии (Григорьева нашли в 100 км от фронта, в Вильно. Он совершенно потерял голову и сидел безвылазно в номере гостиницы «Бристоль». Получил 15 лет за дезертирство).

А на следующий день сдались остатки защитников Новогеоргиевска. Немцам требовалось оправдать собственные потери, и они шумели о фантастической победе, о 700 взятых орудиях, о 90 тыс. пленных, в том числе 30 генералах. Наверное, Де Витт был бы счастлив иметь в три раза меньше подчиненных. Какие уж генералы, если у него офицеров не хватало! А из 16 тыс. солдат после недельного сражения уцелели немногие. Но если уж врать, чего стесняться? Добавили произвольных пленных, отставных генералов, захваченных в Варшаве, пересчитали в арсеналах допотопные пушки из разоруженных крепостей, сваленные в ожидании переплавки.

Однако Новогеоргиевск, в отличие от Ковно, свою задачу выполнил. За то время, пока он сковывал немцев, русские армии вышли из польского мешка. А Осовец до последнего держал северный фланг выступа. 6,5 месяцев стоял под бомбардировками, отбил все штурмы. Дальше оборонять его было бессмысленно, немцы приближались с тыла. Командование приказало оставить крепость. Она осталась непобежденной, гарнизон ушел по приказу. Тем не менее даже захват пустого полуразрушенного Осовца враг объявил «феноменальным триумфом».

Но и само по себе отступление очень тяжело сказывалось на состоянии войск. Безответный гром германской артиллерии вгонял в отчаяние. Солдаты шагали десятки километров, не зная куда, падали духом. На маршах нарушалось снабжение, отставали кухни. Перебивались сухарями, голодали. Особенно худо было там, где выбило офицеров или они не справлялись со своими обязанностями. Порой целые роты паниковали и сдавались. Естественно, нижние чины и младшие командиры не знали общего положения на фронте, замыслов начальства. Это тоже создавало проблемы. Каково было тем, кого бросали в контратаки, чтобы спасти положение на каком-то соседнем участке? Солдатам не объяснишь, что деревня, на которую предстоит наступать, на самом-то деле не нужна. Ее берут, потеряв товарищей. После чего получают приказ отойти. Дело уже сделано, противник перенацелил сюда свои части, и соседи выбрались из беды. Но ведь те, кто атаковал, этого не знают. Они побеждали, пролили столько крови — и отдавать за здорово живешь? А 10-я армия занимала в Августовских лесах очень сильные позиции. Оборону наращивала три месяца. И вдруг отступать вообще без боя (когда неприятель обходил с тыла). Рождались слухи — «измена»! Или — «глупость»…

А уж тыловая «общественность» совсем разбушевалась. В Думе, светских и политических салонах возмущались Алексеевым, обвиняли в «мании отхода», клеймили за то, что он «сохраняет живую силу, но топит дух». Однако падение Ковно сломало весь фронт в Литве. Теперь нужно было отступать гораздо дальше, чем намечалось изначально. Ставка из Барановичей перебазировалась на 300 км восточнее, в Могилев. Алексеев приказал без боя эвакуировать крепости Гродно и Брест-Литовск, они устарели и стали бы только ловушками для гарнизонов. Войска отводились на линию Гродно — Пружаны — Ясельда (приток Припяти).

Алексеев прекрасно представлял, какой вой вызовет его решение у тыловых «болельщиков», и 30 августа одновременно с директивой об отходе подал рапорт об отставке. Великий князь Николай Николаевич ее не принял. Уж он-то знал, что Михаил Васильевич совершил невероятное. В жутких условиях, без снарядов и резервов, спас фронт и Россию. Армии понесли большие потери, но отошли организованно, враг не сумел окружить и уничтожить ни одного корпуса! Части останавливались на намеченных позициях, снова чувствовали плечи соседей. Налаживались управление, связь, питание. Солдаты обживали новые окопы, получали хоть какой-то отдых, приободрялись. Они снова были готовы сражаться. А германские соединения, пройдя всю Польшу, вымотались не меньше русских. Численность их заметно поубавилась. Они оторвались от тыловых баз, снаряды требовалось везти издалека, и им уже трудно было поддерживать свое главное преимущество, в артиллерии.

На рубежах белорусских речек врага наконец-то остановили. И русские вовсе не считали себя побежденными. Британский представитель в России генерал Нокс решил узнать их настроения, спросил первого встречного солдата, что он думает по поводу такого поражения? Тот отшутился: «А чего? Если надо, будем отступать до Урала. Но и от преследующих армий тогда останется один немец и один австриец. Австрийца, как водится, возьмем в плен, а немца убьем». С чувством юмора у Нокса было туговато, он в ужасе доложил в Лондон, что союзники готовы отступать до Урала. Немцы оценивали наших предков более объективно, на своей шкуре испробовали. Мемуары их военачальников пестрят выражениями «упорство», «воля», «отчаянная решимость», «все более сильное сопротивление». Фалькенгайн округло подводил итог: «Операции не достигли вполне своей цели». Гинденбург сформулировал точнее: «Русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении».

В захваченной Либаве немцы получили отличную передовую базу для флота, стали действовать гораздо активнее. В море гремели бои. Германская подводная лодка U-26, уже имеющая на счету крейсер «Паллада», потопила минный заградитель «Енисей». А начальник связи Балтфлота контр-адмирал Непенин впервые применил радионаведение. Запеленговал отряд вражеских кораблей и навел на него наши крейсера. 2 июля они перехватили врага у острова Готланд, вывели из строя минный заградитель и повредили 2 германских крейсера, они сбежали с поля боя.

В августе Гинденбург и Людендорф планировали наступление не только в Литве, но и на Ригу. Взять ее рассчитывали примерно так же, как Либаву. Немецкий флот накроет берег огнем, высадит десанты. Легкие корабли войдут в устье Двины (Даугавы), к самому городу. А с суши можно направить небольшую подвижную группировку, не отвлекать войска с главных направлений. При массированной атаке с моря Рига никуда не денется, ее возьмут одним броском. Огромная эскадра двинулась к цели. Но достичь ее оказалось не так-то просто. На входе в Рижский залив она наткнулась на минные заграждения, понаставленные Колчаком. Начали тралить проходы, а наши моряки всячески мешали. Обстреливали тральщики, бомбили с гидропланов, атаковали подводными лодками.

Главные силы Балтийского флота так и стояли в Гельсингфорсе для обороны столицы. Врагу преградили путь только лёгкие и старые корабли. 16 августа броненосец «Слава» встретился с двумя линкорами. Орудий у них было в 5 раз больше и дальность огня больше. Они решили вообще не рисковать. Стали бить с дальней дистанции, куда русские снаряды не долетали. Но команда броненосца затопила отсеки одного борта водой. Броненосец накренился, пушки задрались выше. И снаряды полетели дальше. Линкоры получили несколько попаданий и убрались. А на следующий день эсминец «Новик» столкнулся с новейшими германскими эсминцами V-99 и V-100. По силе каждый из них был таким же, как «Новик». Но капитан 2-го ранга Михаил Беренс сам бросился в атаку. Один раздолбил из пушек, загнал на минное поле, и тот взорвался. Второй еле уполз, избитый русскими снарядами.

Германская эскадра всё же прорвалась в Рижский залив. Но пока ее задерживали, под Ригу успели перебросить значительные подкрепления. 17 августа Северо-Западный фронт был разделен на два, Северный и Западный. Главнокомандующим Северного стал Рузский, ему подчинялись 3 армии: 6-я прикрывала побережье, 12-я — Ригу, а 5-я оборонялась восточнее до стыка с Западным фронтом Алексеева. Атаковать берег германский флот уже не смог, на важнейших участках выставили батареи. Но сам он очутился в ловушке. В ограниченном пространстве залива негде было укрыться от русских субмарин и самолетов. А отряд Колчака продолжал ставить мины под носом у врага. В самых неожиданных местах, вроде бы только что протраленных. Погибали тральщики, сторожевики, транспорты. Подорвалось несколько крейсеров. 22 августа командующий эскадры Генрих Прусский во избежание дальнейших потерь приказал покинуть залив. Из-за этого пришлось отменить наступление с суши. Тирпиц писал, что в «Рижской экспедиции… мы и вправду потерпели фиаско и понесли чувствительные потери без всякой пользы». Кайзер выразился более откровенно: «Мы совершили прыжок в воздух, а русские одержали большую морскую победу».

В это же время разыгралось сражение далеко на юге, на Украине. В течение июля положение тут оставалось стабильным. 8-я, 11-я и 9-я армии Юго-Западного фронта стояли по Западному Бугу, Стрыпе и Днестру. Привели себя в порядок, пополнились. Но Ставка забирала отсюда то одно, то другое соединение, чтобы подкрепить фронт Алексеева и восстановить его на новых рубежах. А в августе между германским и австрийским командованием возникли разногласия. Немцы намеревались развивать свои операции в Прибалтике и Белоруссии, а на юге предлагали перейти к позиционной войне. Но Конрад жаждал отбить у русских оставшиеся районы Галиции, а заодно прихватить российскую Волынь. К общему мнению так и не пришли. Что ж, коли так, Германия просто вывела войска Макензена из подчинения австрийцам. Однако и Конрад решил действовать самостоятельно, австрийскими армиями.

Фронты Алексеева и Иванова в ходе отступления разделило Полесье — обширная долина Припяти, покрытая лесами и болотами. Все военные разработки признавали ее непригодной для боевых действий. 3-я армия Леша (13-я была расформирована и слилась с ней) откатывалась на северо-восток, обтекая Полесье. Ей пришлось отойти несколько дальше, чем войскам Юго-Западного фронта. В результате между ней и 8-й армией Брусилова образовался разрыв в 70 км, прикрытый только кавалерией и болотами. А разведка обнаружила, что австрийцы собираются наступать. Иванов очень обеспокоился и надумал уравнять линию своего фронта с соседним. Приказал армии Брусилова отойти в пределы России, занять оборону по реке Стырь, а правым флангом опереться на город Луцк — считалось, что севернее этого города начинаются непроходимые болота. Южнее отводились назад и пристраивались к 8-й армии 11-я Щербачева и 9-я Лечицкого.

Конрад даже не верил, неужели ему представился такой редкий случай! Его войска как раз готовились атаковать, а русские бросили позиции! Немедленно бросил армии вперед — смять отступающих и захватить побольше российской территории. Иванов узнал, что австрийцы навалились по всему фронту, и совершенно запаниковал. Засыпал Ставку рапортами, считал Украину до Днепра уже потерянной. Указывал, что к Австрии наверняка присоединится Румыния, и тогда вообще конец. Предлагал эвакуировать Киев, Одессу, выселить и выжечь полосу в 100 км, и неприятель застрянет в ней без продовольствия. Опустошать землю ему не позволили, но его прогнозы стали известны в тылу. В Киеве поднялся переполох, горожане начали уезжать. По Украине ползли слухи, крестьяне не сеяли озимых — зачем, если придется бежать? А в Подольской губернии решили помочь войскам, по собственному разумению взялись рыть окопы.

Но если Юго-Западному фронту не повезло с главнокомандующим, ему повезло с командующими армиями. Отход они организовали грамотно, а когда австрийцы ринулись за ними, то сами крепко получили. Лечицкий встретил их внезапным контрударом на Хотинском шоссе, опрокинул и гнал чуть ли не до Черновиц, откуда русские отступили еще в мае. А 2 корпуса Щербачева под Тернополем устроили врагу ловушку. Врезались с двух сторон в преследующую их группировку и наголову разгромили ее, взяли 35 тыс. пленных.

Но главный удар Конрад наметил на северном фланге. Когда расформировали группу Макензена, высвободились 1-я и 4-я австрийские армии. 1-я должна была наступать на армию Брусилова с фронта, связать ее, а 4-я через открытую дыру в Полесье зайти в тыл. Русская 8-я армия была очень ослаблена, половину ее соединений забрали на Северо-Западный фронт. Она отходила с тяжелыми боями, сдерживала врага на промежуточных рубежах. Командиру 13-го полка Железной дивизии Маркову было приказано прикрыть мост через Стырь, пока не пройдут наши части. А население знало о бесчинствах австрийцев, за войсками хлынули обозы беженцев. Армия ушла, Марков остался с одним своим полком и еще целые сутки отбивал лезущие на него волны врагов. Лишь после того, как переправилась последняя беженская подвода, он увел солдат за реку и взорвал мост.

А тем временем 4-я вражеская армия сбила в Полесье кавалерийские заслоны, с ходу взяла город Ковель. Среди болот она даже не пыталась развернуться, сплошная масса пехоты, конницы и артиллерии покатилась по шоссе на юго-восток, наперерез нашим отступающим войскам. В штаб 8-й армии и фронта поступили тревожные донесения: от Ковеля на Луцк движутся огромные неприятельские колонны — и явно опережают отходящих русских. Иванов приказал Брусилову задержать противника, отправил к нему свой единственный резерв, 39-й корпус. Он был слабым, его еще только формировали из ополченских дружин, и в любом случае он опаздывал. Но командир корпуса генерал Стельницкий выехал с первыми тремя батальонами и успел вовремя. А у Брусилова из наличных сил была лишь Оренбургская казачья дивизия. Командующий отдал казаков Стельницкому, послал защищать Луцк.

Город имел довольно сильные укрепления, но только со стороны австрийской границы, с юга, а враг подходил с севера. Стельницкий принялся хитрить. Всеми способами показывал, будто в Луцке много войск, строил позиции. Поначалу сработало. Австрийские авангарды остановились, стали ждать главные силы и артиллерию. Но вскоре они разобрались, что против них стоит горстка русских, и ворвались в город. Отбиваясь от наседающих неприятелей, части Стельницкого откатились аж до штаба Брусилова. Он располагался на станции Клевань в 17 км от Ровно. Но на эту станцию начали прибывать отставшие эшелоны 39-го корпуса. Их бросали в бой прямо из вагонов. Брусилов со штабом перебрался в Ровно, Стельницкому приказал держаться и вызвал из отступающих порядков армии свою «пожарную команду», 4-ю Железную дивизию Деникина.

21 августа она за ночь совершила 20-километровый марш-бросок и появилась у Клевани в самый критический момент. Никакого фронта уже не было. От Луцка накатывались 2 вражеских корпуса, сминали ополченцев и спешенных казаков, дорога на Ровно была открыта. Деникин с ходу развернул полки по обе стороны от шоссе и занял оборону. Между тем австрийцы замышляли еще более глубокий обход в русские тылы. Их кавалерийская дивизия двинулась лесными дорожками и вышла на Ровно с севера, заняла село Александрия в 15 км от города. Брусилов собрал все, что мог, перебросил сюда оренбургских казаков, 3 роты ополченцев, даже свой конвойный эскадрон. Контратаками они отбросили неприятеля.

Но под Клеванью продолжалась битва. В центре встали железные стрелки, по флангам — ополченцы Стельницкого. Они впервые были в бою, не выдерживали артобстрелов, натиска австрийской пехоты. Деникину пришлось подкреплять их, отправлять на их участки свои подразделения. Его дивизия растянулась на 15 км. Враг вот-вот мог прорвать жиденький фронт. Деникин пришел к выводу: «Обороняться при таких условиях невозможно. Только наступать!» Поднял войска в атаку. Потом во вторую. И в третью… Противника под Клеванью задержали на 10 дней! Лишь к 11 сентября, засыпая железных стрелков и ополченцев снарядами, враг сумел оттеснить их за реку Горынь. Но было уже поздно. Армия Брусилова выбралась из ловушки, оборудовала позиции. Прорыв был закрыт, фронт остановился. А чтобы ободрить тыловое население, в Москву отправили десятки тысяч пленных, взятых армиями Щербачева и Лечицкого. Провели по улицам «парад завоевателей», позарившихся на русскую землю. В 1944 г. Сталин повторил это зрелище.

Когда стало ясно, что иностранные поставщики подвели Россию с боеприпасами и оружием, царь обратился к отечественным промышленникам, земствам, Думе — помочь фронту. Они откликнулись широко и горячо. В мае состоялся съезд промышленников, на нем председатель Думы Родзянко выдвинул лозунг: «Все для войны!» В июне было создано Особое Совещание по обороне из банкиров, промышленников, общественных деятелей, руководителей военного ведомства. Был организован и Центральный военно-промышленный комитет (ВПК) под председательством депутата Думы Гучкова. Под его эгидой развернулось 220 местных ВПК для расширения оборонного производства. Особые Совещания возникли и при министрах путей сообщения, топлива и промышленности, земледелия. Земгор привлек к снабжению армии 1300 мелких предприятий, десятки тысяч мастерских, открывал в войсках питательные пункты, бани, парикмахерские.

Сухомлинов, допустивший катастрофу со снабжением, был снят. Назначили следственную комиссию. Посыпались, как из решета, факты взяточничества, непорядков в военном министерстве, поразительной беспечности генерала — у него в доверенных лицах околачивались несколько шпионов. Сухомлинова обвинили в лихоимстве и измене. Хотя предательство не подтвердилось, посадили лишь за халатность и злоупотребления. Но царь пожалел легкомысленного старика, вскоре выпустил.

Однако война порождала и другие проблемы. Русские войска при отступлении не повторяли варварских методов немцев и австрийцев — опустошения земли, угонов населения. В мае 1915 г., после Горлицкого прорыва, генерал-губернатор Галиции Бобринский издал приказ: «Не должно быть допускаемо уничтожения сельских построек, не мешающих действию войск, также строго карать грабежи и насилия… Объявлять жителям, что неприятель непременно соберет в свои ряды всех мужчин в возрасте от 18 до 50 лет и потому желательно добровольное своевременное выселение». Уходить с русскими предлагалось лишь желающим. Хотя русины уже знали, как отыгрываются на них австрийцы, многие предпочли спасаться на востоке.

О зверствах оккупантов знали и российские граждане. Массы беженцев из Польши, Литвы, Белоруссии, Латвии, с Волыни запрудили все дороги. Этих людей надо было где-то размещать, кормить. Особенно страдал транспорт, и без того перегруженный военными перевозками. Только под жилье беженцев было занято 120 тыс. товарных вагонов, запасные пути на больших станциях превращались в городки на колесах. Эти таборы становились очагами эпидемий. Тяжелые бои увеличили поток раненых. А множество госпиталей из западных районов пришлось эвакуировать, число коек сократилось на 30 тыс. Царь повелел отдать под лечебные учреждения свои дворцы, монастырские здания. Создавались частные, городские госпитали. Продовольствия и товаров первой необходимости в России хватало в избытке — она же сама их производила, а война перекрыла экспорт. Но транспортные трудности вызывали «недохваты» — где-то не стало одного, где-то другого. Торговцы смекнули и принялись устраивать «недохваты» искусственно, взвинчивая цены. Власти пытались бороться с этим, устанавливали твердые таксы. Но товары прятались и продавались дороже из-под прилавка.

Обыватели будоражились и ростом цен, и «недохватами», и поражениями. Побеждали, наступали, и на тебе! Возмущались известиями об отсутствии боеприпасов: почему не заготовили? А думская «общественность» и либеральные газеты подогревали настроения. В одну дуду с ними дудела вражеская агентура. Распространялись слухи об измене. Дескать, «немка-царица» продает Россию через Распутина. Александра Федоровна и впрямь родилась в Гессене, но германские княжеские дома поставляли невест для всей Европы. Императрица росла и воспитывалась у своей бабушки британской королевы Виктории — точно такой же «немки». Своей настоящей родиной она считала Англию, до конца жизни говорила не с германским, а с английским акцентом. А в России Александра Федровна искренне прониклась Православием, стала настоящей русской царицей. Но для авторов главным было подорвать доверие к власти.

В июне произошел «немецкий погром» в Москве. Начался, вроде бы, с патриотических выступлений, но кто-то запустил толпу на винные склады. Она перепилась, разнесла 732 «немецких» магазина и представительства фирм. Массу подзуживали требованиями постричь царицу в монахини, казнить Распутина, а царю отречься, передать власть великому князю Николаю Николаевичу. Вспыхнуло 70 пожаров. Пострадало свыше 500 человек, несколько десятков погибло — в основном своих же, русских, от перепоя и в драках. Полиции не хватило, пришлось вызывать войска, стрелять по разбуянившейся толпе. 12 человек было убито, 30 ранено. Хотя фирмы, действительно сотрудничавшие с Германией, не пострадали. Они уже были внешне «русифицированы».

Казалось бы, широкое привлечение к снабжению армии промышленников и общественных организаций быстро дало плоды. Всего за месяц работы Особого Совещания поставки снарядов увеличились вдвое. Но разгадка «чуда» была проста. Производители просто придерживали продукцию, пока им не предоставили такие права и условия. Все ВПК и Земгоры занялись обычным посредничеством, круто наживаясь на нем. Скажем, 3-дюймовая пушка, произведенная на казенных заводах, обходилась государству в 7 тыс. руб., а через ВПК — 12 тыс. Причем размещением заказов и распределением сырья тоже стали ведать ВПК, и барыши на поставках потекли в частные карманы, они достигали 300 –1000 %. А реальное предриятие (за казенные деньги) ВПК Гучкова построил только одно, огромный завод по производству ящиков. И… все снаряды, патроны на фронт пошли в ящиках с маркировкой «ВПК».

Капитал Земгора изначально составлял 600 тыс. руб., собранных по подписке, — а теперь земцы требовали деньги от государства и довели свой бюджет до 600 млн, уже не частных, а казенных. Они занимались тем же посредничеством, и оклады земских чиновников были в 3–4 раза выше государственных. И все организации настаивали, чтобы правительство не лезло в их дела. Огромные средства текли через них совершенно бесконтрольно. «Общественики» поднимали грандиозные скандалы против «бюрократических барьеров» — попыток проверить их. Вставали в оскорбленные позы: они из лучших чувств спасают страну, а им не доверяют!

Правда, это было общим явлением во всех воюющих государствах. Предприниматели гребли сверхприбыли и в Англии, Франции, Германии, Австрии. Французские производители металла за год увеличили барыши вчетверо. А коррупция на Западе вообще была легальной — и во Франции, и в Англии считалось нормальным, когда чиновник, распределявший заказы, входил «в долю» с бизнесменами. Иностранцы очень удивлялись, почему русские военные представители с гневом отвергают подобные предложения. Но в России была и своя специфика. Либеральная «общественность», тесно переплетенная с теми же промышленниками и банкирами, рассчитала, что государство и армия попали в зависимость от них. А значит, можно нажать на власть. Ради нормализации отношений царя подтолкнули сменить ряд министров, вызывающих особую «аллергию» у Думы.

Но никакой нормализации это не дало. На новых министров катились такие же бочки, как на прежних. За исключением военного министра генерала Поливанова, назначенного вместо Сухомлинова. Вот он-то был любимцем либералов, стал «своим человеком» и в Думе, и в ВПК. Но он сразу же, и очень энергично, взялся выправлять положение весьма сомнительными способами. Из-за больших потерь один за другим объявлял призывы в армию. Хотя оружия не было. Без винтовок новобранцев нельзя было обучить, послать на фронт. В окопах был на счету каждый боец, а в тыловых городах разрастались запасные батальоны. Полмиллиона солдат сидели в казармах, занимались строевой, дурели и злились от такого времяпровождения.

Поливанов готов был ликвидировать и недостатки в снабжении. Приказал интендантству заготовить в Сибири колоссальное количество мяса. Понукал, подгонял, а когда привезли в Петроград, не хватило холодильников, мясо протухло. И сам же Поливанов перед думцами объявил собственную бесхозяйственность «спланированной немецкой акцией», прозрачно намекая на некую «немецкую партию» во власти. В правительстве он поставил себя на роль чуть ли не представителя Думы, создал оппозицию против премьер-министра Горемыкина и министра внутренних дел Щербатова.

А у правительства и без того был хлопот полон рот: транспорт, снабжение, хозяйство. Война требовала и денег, каждый день обходился в десятки миллионов. До войны у России было два основных источника бюджета — экспорт зерна и винная монополия. Но Босфор закрылся, и экспорт пресекся. Винная монополия рухнула с введением сухого закона, доходы потекли не в казну, а тайным продавцам спиртного. А зарубежные банкиры кредитов не давали. Американский олигарх Шифф на полную катушку развернул кампанию против «русского антисемитизма». К ней тоже подключилась «общественность». При Думе была создана «Коллегия еврейских общественных деятелей» под руководством А. И. Браудо. Он считался «дипломатическим представителем русского еврейства», поддерживал связь с зарубежными центрами. «Коллегия» организовала «информационное бюро», оно ухитрялось доставать даже секретные военные приказы.

Факты брались любые. Например, в армию попадали евреи из далеко не бедных семей, «подмазывали» кого нужно, оседали писарями в тыловых штабах, работниками складов, санитарами. В свою очередь, помогали пристроиться соплеменникам. Где зацепился один, скапливалось все больше. Были случаи, когда таких тыловиков ловили на революционной агитации. Командование обратило на это внимание. Пошли приказы, требующие поставить евреев в равные условия с другими солдатами, отправлять на передовую. Вот вам и факт: угнетают, преследуют! А в прифронтовой зоне многие евреи сочувствовали Германии и Австрии, предпочитали после войны очутиться в их подданстве. По возможности подыгрывали противнику, был разоблачен ряд шпионов. Когда немцы и австрийцы возвращали селения, евреи доносили, кто из жителей дружески встречал русских, подводя их под расправы.

А великий князь Николай Николаевич, опираясь на такие случаи, круто наломал дров. 28 апреля и 5 мая издал приказы выслать всех евреев из прифронтовых Курляндской и Ковенской губерний. Там, где они остаются, назначать заложников, отвечающих за лояльность своих общин. Впрочем, термин «заложники» был неточным. Их никто не сажал и не казнил. Они давали лишь подписку о невыезде, а в случае каких-либо враждебных акций их должны были (теоретически) арестовать и сослать. Эти приказы не были выполнены. Ведь в мае на восток хлынули беженцы, размещать их было негде, и куда еще евреев девать? Приказы были отменены, и тем, кого успели выслать, разрешили вернуться обратно, хотя бы и за линию фронта. Но отмены распоряжений западные финансисты как будто «не заметили». Раздували по всему миру кампанию возмущения.

В июле министр финансов Барк развел руками перед правительством — пока не будет решен «еврейский вопрос», «западный рынок закрыт, и мы не получим ни копейки». Что ж, правительство пошло на демонстративные уступки. 17 августа 1915 г. совет министров отменил пресловутую «черту оседлости» — хотя она была уже чисто формальной, с ней давно никто не считался. И что дальше? А ничего. Этого шага тоже «не заметили». Вопли насчет «антисемитизма» ничуть не ослабели.

А отечественные либералы в разгар отступления сочли, что настал подходящий момент вообще перехватить власть. Газеты обрушились на правительство с оголтелыми нападками. Министр земледелия Кривошеин констатировал, что пресса заняла «такую позицию, которая не только в монархии — в любой республиканской стране не была бы допущена, особенно в военное время. Сплошная брань, голословное осуждение, возбуждение общественного мнения против власти, распускание сенсационных известий — все это день за днем действует на психику 180-миллионного населения». Ему вторил премьер Горемыкин: «Наши газеты совсем взбесились. Даже в 1905 г. они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Надо покончить с газетным враньем».

Но правительство оказалось не в состоянии это сделать! При реформах 1905–1907 гг. политическая цензура была упразднена, а военная действовала в соответствии с циркулярами, освобождающими «военных цензоров от просмотра печатных произведений в гражданском отношении». Да и сами цензоры были прапорщиками военного времени из студентов, адвокатов, по большей части сочувствовали либералам. А 29 июля открылась сессия Думы — и депутаты хором подключились к шквалу, поднятому прессой. Хватались за любой предлог. Снова вспоминали «еврейский вопрос», «польский вопрос», протестовали против «преследований» униатов, будоражили болезненную для обывателей тему дороговизны.

А главной темой становились военные неудачи. Мешали с грязью командование (обходя стороной популярного у либералов Николая Николаевича). Добавлял истерики военный министр Поливанов. Делал перед думцами и «общественностью» громогласные заявления, что неприятель, «не встречая почти никакого сопротивления», идет на Киев, Петроград и Москву и «трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев». Патетически восклицал: «Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси!»

На Кавказе дела обстояли успешно — но нет, доморощенные стратеги доказывали, что именно там победы не нужны. Причем тон задавали грузинские меньшевики Чхеидзе, Церетели и пр. С пеной у рта вопили, что наступление в Закавказье «чересчур опасно», и вообще оно вызвано только «армянскими домогательствами». Им тоже вторил Поливанов, глубокомысленно рассуждал: «В самом деле, куда мы там, с позволения сказать, прем? … Как бы не было катастрофы!»

В целом же сводилось, что поражения — результат «отсталости» России, пороков «царизма». Значит, нужны реформы. В августе либеральные фракции объединились в Прогрессивный блок. В программу напихали все, что можно: обновление всей администрации, освобождение политзаключенных и ссыльных, разрешение нелегальных партий, решение «польского», «еврейского», «финского», «украинского» вопросов. Но главной целью выдвигалось создать «правительство общественного доверия» (оно же «ответственное министерство»), которое было бы подотчетно Думе и состояло из «народных избранников». И уж они-то, в отличие от царского правительства, смогут «организовать сотрудничество всех граждан», приведут страну к победе.

Речь шла не только о персональной смене министров, а о кардинальной ломке политической структуры России. Реформа рушила Самодержавие! Новое правительство формировалось не царем, а Думой, и ею же контролировалось. А для монарха оставлялась чисто представительская функция, как в Англии, — он «царствует, но не правит». 26 августа «Утро России», газета финансовых и промышленных магнатов, даже опубликовала список желательного правительства во главе с председателем Земгора князем Львовым.

А требования «ответственного министерства» посыпались со всех сторон — от прогрессивной фракции Думы, от Московской городской думы, Биржевого общества, Старообрядческого съезда, Московского ВПК, Яхтклуба, Объединенного Дворянства… Правда, за многочисленными вывесками стояли одни и те же фигуры: Гучков, Рябушинский, Коновалов, Львов, Челноков, Терещенко и еще десяток-другой. Они выступали то в статусе депутатов, то предводителей старообрядцев, биржевиков, яхтсменов. С царским правительством «общественность» уже перестала считаться, отовсюду ему кричали «долой», и министры подали коллективное прошение об отставке.

Впоследствии сами либералы и их зарубежные покровители внедрили версию о «гибельном упрямстве» Николая II — дескать, не пошел вовремя на реформы, вот и случилась катастрофа. Разумеется, это грубая подтасовка. В 1917 г. к власти дорвались именно те лица, которые тянулись к ней в 1915 г. Они осуществили те самые реформы, которые предлагали раньше. Но привели страну не к победе, а к развалу. Да и царь помнил, как навязали ему реформы в октябре 1905 г., какие бедствия это вызвало — хаос, разброд, революционный взрыв. Отставку министров Николай II отклонил. Претензии прогрессистов отверг, высочайшим повелением резко поставил на место обнаглевших купцов и фабрикантов.

Ох как они взвились на дыбы! Угрожали, что в защиту «избранников» поднимется народ, начнутся забастовки. Рябушинский призывал «объявить ультиматум о немедленном принятии программ прогрессивного блока и в случае отказа — приостановить деятельность всех общественных учреждений, обслуживающих армию». Пояснял: «Нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо армии наши бегут перед неприятелем». Но это выглядело слишком уж грязно — ставить ультиматум, что «общественность» оставит войска без оружия. Тут и военные, и свои же рабочие могли против них ополчиться. Ограничились тем, что выработали петицию к царю: «После тяжелых военных поражений все пришли теперь к выводу, что так продолжаться не может, что для достижения нашей победы необходима скорейшая смена существующей власти». Попросили об аудиенции, чтобы вручить обращение. Но государь занял твердую позицию. Принять прогрессистов отказался, 15 сентября подписал указ о роспуске сессии Думы и пригрозил вообще разогнать ее. Оппозиция сразу поджала хвосты. Никаких волнений не случилось, народ за «избранников» не вступился. Первая атака на власть захлебнулась.

На шквалы возмущения по поводу поражений, оголтелую критику командования царь тоже отреагировал решительно. Он принял на себя пост Верховного Главнокомандующего. Вот тут уж переполошились все. Отговаривать государя принялись министры, председатель Думы, великие князья. Доводы приводили разные, но все дружно доказывали, что делать это ни в коем случае нельзя. Николай II остался непреклонен. Заявил: «В такой критический момент верховный вождь армии должен стать во главе ее». Сказал он и другие слова, достойные святого подвижника: «Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой».

Наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову намекнули, что желательно подать в отставку. Он был уже в преклонных летах и не возражал. Великого князя Николая Николаевича перевели на его место. Он попросил, чтобы с ним отпустили Янушкевича и Данилова, с которыми хорошо сработался. А царь выбрал себе начальником штаба лучшего в то время военачальника, Михаила Васильевича Алексеева. Возглавить Западный фронт был назначен Эверт, сумевший отступить более организованно и с меньшими потерями, чем другие командующие армиями.

В армии смену Верховного Главнокомандующего восприняли спокойно. Солдаты и без того считали царя своим высшим начальником. Но в исторических работах с какой-то стати внедрился штамп — скептически оценивать роль царя на этом посту, будто он стал во главе армии номинальной фигурой, и произошло это в тот момент, когда положение и без него стало выправляться. Но стоит взглянуть на факты непредвзято, и очень легко увидеть — подобные оценки не соответствуют действительности.

В военных делах государь разбирался очень хорошо, имел высшее военное образование. Все полки русской армии он знал наизусть! В мирное время он участвовал в маневрах, разборах учений, в преобразованиях армии, изучал важнейшие документы, программы. Он оставался в чине полковника, который пожаловал ему отец, — но присваивать самому себе генеральские эполеты царь считал неэтичным. Непосредственным руководством войсками и разработкой деталей операций Николай II, конечно же, не занимался. Но это и не входит в компетенцию Верховного Главнокомандующего. Его дело — принимать ключевые решения.

Окружающие нередко не понимали поступков царя, мотивов тех или иных его действий. Но такое непонимание имело под собой очень простую причину — они сами растеряли искренность и чистоту Веры. Государь сумел сохранить ее. Он прямо и непосредственно воспринимал свое призвание Помазанника Божия. Все современники отмечали его колоссальную выдержку и самообладание. Их порой даже принимали за равнодушие к происходящим событиям. Но сам Николай Александрович объяснял: «Если вы видите, что я так спокоен, это потому, что у меня твердая и решительная вера в то, что судьба России, моя судьба и судьба моей семьи в воле Божьей, которая дала мне эту власть. Что бы ни случилось, я вверяюсь воле Его, сознавая, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о служении стране, которую Он вверил мне».

То, что монарх становится Верховным Главнокомандующим, было обычным во многих государствах. Но это всегда делалось в предвкушении победных лавров. Николай II взял на себя колоссальное бремя в самый тяжелый момент войны. Нет, ситуация еще не выправлялась! Она оставалась именно критической! Отступая, наши армии изматывали врагов, нанесли им серьезнейшие потери. Но и сами поредели, утратили значительную часть артиллерии и другой боевой техники. А противник отнюдь не собирался останавливаться, подтягивал резервы, готовился к следующим ударам. Фронт удержался, но был рыхлый и ненадежный. Настроения царили неуверенные, «инерция отступления». Уже привыкли: при следующем натиске врагов придется опять катиться назад.

Великий князь Николай Михайлович вспоминал — когда Алексеев в сентябре 1915 г. приехал в Ставку, он «был поражен царящей там неурядицей, растерянностью и унынием. Оба, и Николай Николаевич, и Янушкевич, растерялись от неудач… и не знают, что предпринять». Выдающийся военный историк А. А. Керсновский признавал: «Это было единственным выходом из создавшейся критической обстановки. Верховный Главнокомандующий и его сотрудники не справлялись больше с положением — их надлежало срочно заменить. А за отсутствием в России полководца заменить Верховного мог только Государь». Вера солдат в своего царя была уже не такой, как перед первой русской революцией. Но она еще была. Воины воодушевлялись, проникались важностью момента — сам царь теперь был с ними, на фронте.

Николаю Александровичу было 47 лет. По натуре он был человеком скромным, крайне деликатным, простым в общении с людьми. Очень любил жену и детей, был безупречным семьянином. Чурался помпезности, лести, роскоши, почти не употреблял спиртного. В Ставке у него сложился свой рабочий график. Даже здесь государь не пропускал ни одной церковной службы: Божья помощь, благодарение Господа в любом случае стояли для него на первом месте. В 9 утра он заслушивал доклады Алексеева о положении на фронтах. Между 11 и 13 часами государь принимал министров, иностранных представителей, после обеда работал с письмами и документами.

Алексеева «общественность» тоже невзлюбила. Его имя связывали с поражениями, «позором». Да и вообще, что за полководец, если он не выдумывает «канн», не воодушевляет войска с саблей на коне, не произносит эффектных фраз для будущих школьников? Просто кропотливо руководит огромным фронтовым механизмом. Серенький ремесленник, да и только. Но ведь и война к началу ХХ в. изменилась. Сказывалась массовость армий, размах фронтов, новые виды вооружения… Умело проложить стрелу на карте, а в критический момент самому повести солдат в штыки было уже отнюдь не достаточно. Подобное понимание роли командира осталось на уровне полка, иногда бригады или дивизии. А командующий армией, фронтом, несколькими фронтами должен был учитывать сотни факторов: войска, вооружение, снабжение, местность, пути сообщения, чтобы соединения могли разворачиваться и передвигаться в нужном направлении, вероятные действия противника. Должен был и дирижировать силами, обеспечивать их слаженную работу, реагировать на изменения ситуации.

Алексеев такими талантами обладал. Германское и австрийское командование вполне оценило их, признавало Михаила Васильевича опасным противником. Французский маршал Фош считал его одним из самых выдающихся полководцев своего времени, ставил наравне с Гинденбургом и Людендорфом (в понимании Фоша это означало «высший балл»). Современников поражала трудоспособность Алексеева. Не менее 6 часов в день он работал только над телеграммами с различных участков фронтов, при этом мог запомнить и свести воедино огромное количество самых, казалось бы, незначительных деталей.

Теперь он вознесся к вершине военной иерархии, но оставался очень скромным, доступным для подчиненных. Аккредитованный при Ставке военный корреспондент Лемке писал: «Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера, — это Алексеев. Если вы видите перед собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано величие его служебного положения, — это не Алексеев». Среди придворных Алексеев чувствовал себя неуютно. Присутствие на обедах царя его тяготило, он отпросился обедать в штабной столовой. В общих трапезах участвовал раз в неделю, для порядка, и всегда платил за себя сам. Но с государем у него установились хорошие отношения. Николаю Александровичу нравились и профессиональные, и личные качества начальника штаба.

В новой должности Алексеев сохранил и старую привычку везти всю работу самому. Аппарат Ставки вообще был маленьким — 7 генералов, 63 офицера и 16 нижних чинов. Да и из них, по словам Лемке, большинство оказывались «либо клерками, либо частью мебели». Заместителем начальника штаба являлся генерал-квартирмейстер, он ведал оперативной частью. Алексеев настоял, чтобы на этот пост назначили генерала Пустовойтенко, который служил у него в штабе фронта. Он не имел выдающихся способностей, но был отличным техническим исполнителем. Алексееву именно такой и требовался.

При начальнике штаба обретался еще один близкий человек, генерал Борисов, старый друг и бывший однополчанин. Ему крупно не повезло в жизни, в свое время его уволили за левые статьи в газетах, а после личной драмы ему даже пришлось лечиться в психбольнице. Семья Алексеевых взяла его под опеку, всюду возила с собой. В Ставке он никакой должности не занимал, но Михаил Васильевич ценил его как «генератор идей». Если нужно было с кем-то посоветоваться, он предпочитал это делать с Борисовым. Начальник штаба сохранил и свою привычку подолгу молиться в трудных ситуациях (иностранцы издевались — дескать, немцы нанесли такой удар, что Алексеев молился два часа подряд). Все планы и приказы он составлял лично. Даже телеграммы подчиненным часто писал сам и не гнушался отнести в кабинет младшего офицера для отправки. Хотя при неимоверно выросшем объеме работы стремление все делать самому оборачивалось серьезным недостатком. Алексеев загонял себя, доходил до приступов жесточайшей головной боли, у него обострялась старая болезнь почек.

К сентябрю на фронт наконец-то начали поступать боеприпасы. Российская промышленность увеличила выпуск снарядов до 1 млн в месяц. Этого было мало, но батареи больше не молчали. Тем не менее обстановка все еще балансировала на грани катастрофы. Остро не хватало артиллерии, новые орудия не могли восполнить потерь. Да и личного состава не хватало. Пополнения приходили из необученных новобранцев. Чтобы восстановить фронт, ополченские части, раньше предназначенные для охранной службы, переформировывали в обычные армейские. Дружины преобразовывались в батальоны, сводились в полки. Но эти части были слабее кадровых, а поначалу и вовсе необстрелянными, ненадежными.

А между тем немцы не смирились с тем, что русские армии спаслись. Как только стало ясно, что они ускользают из Польши, с ходу начали готовить новую операцию, собирать новые ударные кулаки. Намечалось проломить боевые порядки на стыках фронтов. От Бреста, между Юго-Западным и Западным, должна была вклиниться группировка Макензена — 11-я и Бугская армии. Из Литвы, между Западным и Северным фронтами, нацеливались 10-я и Неманская армии. Им с двух сторон предстояло прорваться на Минск, и Западный фронт попадал в кольцо. Возле Вильно немцев остановили русские соединения, переброшенные сюда Алексеевым. Их решили взять в отдельные клещи — германскими 8-й и 12-й армиями. Отчленить их от остального фронта, а севернее Вильно пойдет основной прорыв, эта группировка будет окружена и уничтожена. Кайзеровская ставка считала операцию решающей для исхода кампании, а то и всей войны. Стягивала все наличные силы, выскребала любые резервы.

В первых числах сентября под Брестом контингенты Макензена яростно атаковали части 3-й и 4-й русских армий. А на наши войска под Вильно враг обрушился с нескольких сторон. Кровопролитное сражение разыгралось под Эйшишкесом в 40 км южнее Вильно. Здесь на русскую оборону бросили студенческую добровольческую дивизию. Молодежь атаковала так же, как ее предшественники в начале войны. В полный рост, с песнями, неудержимым порывом взяла русские окопы… и все. Дальше наступать стало уже некому, студенты полегли. Наши солдаты откатились с позиций, а немцы за погибшей дивизией кинули другие части. Вступили в страшный бой на открытом поле. Ни те, ни другие не успели окопаться, но и не отступали, прицельно расстреливали друг друга. Враг пытался переломить ход этой дуэли. В обход русского фланга сомкнутым строем поскакал, сверкая саблями, гусарский полк. Навстречу ему вылетел 8-й Донской полк — тоже сомкнутым строем, с пиками наперевес. Гусары вовремя не свернули, так и напоролись на пики всем полком, немногие уцелевшие спасались бегством.

В этом наступлении жестоко поплатилась и финская бригада, тайно навербованная в Финляндии. Ее готовили для десанта на родину, но сочли, что для решающей операции пополнения важнее, послали в пекло в Литве. Финны обиделись, что их обманули, многие стали сдаваться или перебегать к русским. Под Брестом и Вильно фронт удержался. Но севернее Вильно 10-я германская армия навалилась на правый фланг 10-й русской, стала отжимать его к югу. А еще севернее германская Неманская армия давила на левый фланг русской 5-й армии и отжимала ее к северу. 9 сентября у городка Свенцяны (Швенченис) образовался разрыв.

Людендорф уже ждал этого, изготовил массу конницы, 8 кавалерийских дивизий с несколькими пехотными бригадами. Они хлынули в брешь. А следом двинулись пехотные корпуса, чтобы закрепить успех. Вломившись в русские тылы, кавалерийская группировка с ходу захватила станцию Глубокое, перерезав важнейшую железную дорогу на Полоцк, вышла к Молодечно. Отдельные конные части стремительно растеклись по всей Белоруссии, очутились на подступах к Борисову. Отряд конных егерей вынырнул в 25 км за Минском, взорвал железную дорогу на Смоленск.

Весь русский фронт вот-вот мог развалиться — еще не оправившийся после отступлений, сшитый на живую нитку. Но царь и Алексеев отреагировали мгновенно. У них не было резервов, неоткуда и некогда было ждать подмоги. Маневрировать начали тем, что есть. Имеющимися повыбитыми и расстроенными войсками. Чтобы выскользнуть из очередных наметившихся клещей, они приказали оставить Вильно и быстро отодвинуть весь фронт на 120–130 км назад, к Сморгони, Барановичам и Пинску. А в это же время «из ничего», только за счет сокращения фронта, выдергивая полки и дивизии с разных участков, формировали две армии.

Общевойсковая, генерала Смирнова, должна была закрыть брешь. Другая армия, Орнановского, впервые в российской истории была конной — 20 тыс. шашек, 67 орудий и 56 пулеметов. Но ее не послали гоняться за германской кавалерией. Ставка сыграла умнее. Конная армия сосредотачивалась у Полоцка, к северу от места прорыва. Должна была ударить под его основание, а заодно напугать немцев. Продемонстрировать, что может выйти им в тылы. Несколько магистралей были уже перехвачены противником, и Алексеев перебрасывал соединения к местам сбора кружными путями, через Оршу. В первый и, наверное, единственный раз в жизни этот мягкий и вежливый человек позволил себе угрожать. Начальник военных сообщений полковник Амбургер принес ему железнодорожные нормативы. Доказывал, что в указанный срок перевезти артиллерию невозможно. Михаил Васильевич спокойным, как всегда, голосом, ответил: «Если она не будет перевезена, вы будете повешены». В устах Алексеева это прозвучало настолько необычно, что стало ясно — положение исключительное, и начальник штаба действительно не остановится ни перед чем.

Фланговые группировки были собраны вовремя. В конной армии Орнановского Уссурийская дивизия Крымова скрытно вышла к речке Дресвятице. Сотня казаков 1-го Нерчинского полка разобрала сараи, ночью соорудила из бревен переправу, перемахнула речку и свалилась вдруг на немецкие окопы. Поднялась паника, враги побежали. Нерчинский и Уссурийский полки погнались за ними, заняли вторую линию окопов. Радовались: дорога открыта, вот теперь-то на коней — и вперед по германским тылам! Нет, такого приказа Алексеев не отдал. Сейчас он не мог разбрасывать конницу по рейдам. Он добивался иного.

Немцев испугал сам факт прорыва. Узнали, что сосредоточилось множество кавалерии, сочли, что она ринется громить тылы, и экстренно принялись перебрасывать на этот участок пехоту. Ту самую, которая должна была войти в Свенцянский прорыв, другой-то свободной пехоты не было. Уссурийской дивизии пришлось выдержать жесточайшие атаки, погибли командиры полков Кузнецов и Куммант. Потеряв многих товарищей, казаки стали отходить. Неприятель ринулся в преследование. Но… оказалось, что на это направление уже выдвинуты 2 наши пехотные дивизии, у села Воля-Каниговская немцы уперлись в их позиции.

Германские корпуса, отвлеченные конницей, не успели закрепить горловину прорыва. Оставленные заслоны сбили атаками с флангов, и 15 сентября, дыра во фронте была закрыта. Вражеские кавалерийские соединения, углубившиеся в Белоруссию, очутились в окружении. И вот тут-то на них насела наша конница, принялась клевать и громить. Они заметались, тыкались в разных направлениях. Конная масса распалась, стала пробиваться назад, пока кольцо еще не уплотнилось. Каким-то частям удалось прорваться, другие бросали обозы, просачивались к своим по лесным дорогам, тысячи немцев навсегда остались в белорусской земле.

А вспомогательные клещи, призванные раздавить наши войска под Вильно, пришлись в пустоту. Официальная германская история войны признавала: «Противнику удалось разгадать удар, направленный в глубину его фронта, и выйти из-под задуманного разгрома благодаря своевременному отступлению». Но на этот раз наши войска не просто отходили. На рубежах, намеченных царской Ставкой, для них уже строили позиции, сюда уже подтянули подкрепления с других участков. Армии получили приказ атаковать. Немцы, разохотившись гнать русских, на разных направлениях получили неожиданные встречные удары.

Из-под Вильно откатились к Сморгони 2 корпуса 10-й армии. Их ожидал Лейб-гвардейский корпус, и вместе они опрокинули врага. Героями были и солдаты, и офицеры. 2-й батальон Преображенского полка вел в рукопашную Александр Кутепов — за этот бой его наградили Георгиевским оружием и произвели в полковники. Рядом с ним умело руководил атакующими цепями еще один будущий герой Белой гвардии, начальник штаба 64-й дивизии полковник Дроздовский. Сметал немцев очередями «максима» и был тяжело ранен его подчиненный — будущий советский маршал Малиновский.

Части 4-й армии генерала Рагозы, отступавшие от Бреста, соединились под Барановичами с Гренадерским корпусом 2-й армии, контратаковали и отбросили зарвавшиеся дивизии Макензена. Среди прочих солдат и офицеров отличился еще один будущий маршал, пулеметчик 4-й кавалерийской дивизии Семен Тимошенко. А на южном фланге Западного фронта, под Пинском, неприятеля отшвырнул 31-й корпус генерала Мищенко. В этих боях, положивших предел успехам захватчиков, на всю Россию стало известно имя сестры милосердия Риммы Михайловны Ивановой. Она родилась в Ставрополе, в 1913 г. окончила гимназию и работала учительницей в селе Петровском. А когда грянула война, прошла курсы медсестер и добровольно отправилась на фронт. Остаться в госпитале не захотела, ушла на передовую. Хотя для этого ей сперва пришлось числиться «мужчиной». Не знали, как оформить женщину, и в списки 83-го Самурского полка внесли Римму Михайловича Иванова.

Сохранились ее письма к родным. В первом, в январе 1915 г. она сообщала: «…Беспокоиться обо мне нечего. Я — вне опасности. Наш полковой околодок, где я сейчас несу обязанности, находится всегда за линией огня… К солдатскому костюму и коротким волосам я уже привыкла… Доехала благополучно. Немного переволновалась. Принял меня командир полка очень хорошо. “Коль есть охота, так, пожалуйста, работайте”. Доктор доволен моей работой и теперь настаивает, чтобы я ехала учиться после войны в медицинский институт…»

Из письма в феврале «…Несу обязанности фельдшера… Обед здесь и солдатский очень вкусный. О тепле — располагаемся в крестьянских избушках. О переходах. Умею и люблю много ходить… Вернусь к вам здоровая и удовлетворенная. Ведь как приятно сознавать, что в этом большом деле приносишь пользу. Опасность далеко от меня, ее нет…» В марте писала: «Причины моего поступления в армию. Вот вам фраза солдатика: “Мы на нашу сестрицу надеемся, дай Бог ей здоровья, чтобы она с нами была”. А почему? Потому, что здесь нужны руки, что здесь нужна скорая помощь. О ласке сестры. Думаете, что здесь она не необходима? Еще как!..»

Родители тревожились, уговаривали ее вернуться. Она раз за разом отвечала: «Господи, как хотелось бы, чтобы вы поуспокоились. Да пора бы уже. Вы должны радоваться, если любите меня, что мне удалось устроиться и работать там, где я хотела… Но ведь не для шутки это я сделала и не для собственного удовольствия, а для того, чтобы помочь. Да дайте же мне быть истинной сестрой милосердия. Дайте мне делать то, что хорошо и что нужно делать. Думайте, как хотите, но даю вам честное слово, что многое-многое отдала бы для того, чтобы облегчить страдания тех, которые проливают кровь. Но вы не беспокойтесь: наш перевязочный пункт не подвергается обстрелу…». «Мои хорошие, не беспокойтесь ради Бога… Жизнь вообще коротка, и надо прожить ее как можно полнее и лучше. Помоги, Господи! Молитесь за Россию и человечество…»

Она лишь успокаивала отца и мать, что опасности нет. На самом деле Римма всегда была в гуще сражения, под огнем выносила раненых. Когда разгромленная 3-я армия отступала с Карпат, она возглавила группу солдат и командовала ими в бою. Удостоилась солдатского Георгия IV степени и двух Георгиевских медалей, а такие награды давали только за воинские подвиги. Самурцы в девушке души не чаяли, считали ее своим живым талисманом. В июле 1915 г. она поехала домой, тяжело заболел отец. Солдаты и офицеры на прощание писали трогательные благодарственные адреса. Кстати, за командира батальона адрес подписал прапорщик Сахаров, а за командира полка — генерал-майор Стефанович. Оба — временно исполняющие обязанности вместо выбитых офицеров. Больше они не увиделись. Многие самурцы полегли в боях южнее Варшавы. А Римма дома настояла, чтобы вернуться на фронт, но родители уговорили, пускай хотя бы переведется в 15-й Оренбургский полк, где служил врачом ее брат. Им казалось, что так будет безопаснее.

С нового места службы она писала: «Мои хорошие, милые мамуся и папка! Здесь хорошо мне. Люди здесь очень хорошие. Ко мне все относятся приветливо…» Оренбургцы ее тоже полюбили, называли «святой Риммой». 21 сентября она сообщала от себя и брата: «Чувствуем себя хорошо! Сейчас спокойно. Не беспокойтесь, мои родные». А на следующий день, 22 сентября, в ходе контрудара 31-го корпуса Оренбургский полк пошел в атаку у села Доброславки (севернее Пинска). В 10-й роте были убиты оба офицера, солдаты смешались, стали отходить. Римма, перевязывавшая раненых, поднялась и крикнула: «Вперед! За мной!» Собрала вокруг себя бойцов и повела на немцев. Солдаты воодушевились, ринулись за девушкой, сломили и погнали врага. Но Римма была ранена в бедро — разрывной пулей, жутко раздробившей кости и разорвавшей мышцы. Ее вынесли с поля боя. Она очень мучилась и знала, что умирает. Перекрестила обступивших ее рыдающих солдат. Последнее, что прошептала: «Боже, спаси Россию…» Ей был 21 год. Указом царя Римма Иванова была посмертно награждена офицерским орденом С в. Георгия IV степени. Она стала единственной женщиной, удостоенной такой награды.

Генерал Брусилов, с трудом отбившись от двух неприятельских армий, обратился в Ставку. Доказывал: если ему дадут подкрепления, то можно разгромить северный фланг австрийцев. Он упирался в леса, и неприятели поставили здесь довольно слабое прикрытие. Хотя и сами обходили русских через Полесье, но были уверены, что масштабные боевые действия в такой местности нереальны. Эти предложения попали царю и Алексееву в самый напряженный момент прорыва под Свенцянами, на счету был каждый полк. Но Ставка оценила выгоды подобной операции. Если разбить австрийцев, немцам опять придется выручать их, отвлекать войска с главного, белорусского направления. В 8-ю армию был направлен свежий 30-й корпус генерала Зайончковского, ставилась задача нанести удар на Луцк.

16 сентября наступление началось. 30-й корпус и 7-я кавалерийская дивизия двинулись на врага на северном фланге, круша австрийские заслоны. Южнее атаковал 39-й корпус Стельницкого, еще южнее 4-я Железная дивизия и 8-й корпус Драгомирова. Железные стрелки Деникина тоже сумели прорвать фронт, 18 сентября вышли к Луцку с юга, бросились на штурм. Но с этой стороны сами же русские еще до войны укрепили город. А австрийцы собрали в Луцке 2,5 дивизии, много артиллерии. Дивизию Деникина встретили ураганом огня. Она захватила две линии неприятельских позиций и застряла.

С севера корпус Зайончковского взял городок Рожище и тоже пробился к Луцку. Зайончковский впоследствии стал видным военным историком, но человеком был своеобразным, любил красивые позы. На следующий день был праздник, Рождество Пресвятой Богородицы, и он перед штурмом издал громкий приказ: «Порадуем Матушку Царицу Небесную! Бутылка откупорена! Что предстоит нам пить из нее, вино иль яд, покажет завтрашний день!» Однако завтрашний день ничего не показал. Ведь русские войска, с двух сторон прорвавшись к Луцку, взяли в клещи значительную часть австрийской 4-й армии. Неприятельское командование всеми силами старалось вытащить ее из мешка, а для этого требовалось удержать Луцк. Атаки Зайончковского отразили. Он взывал к Брусилову, просил о помощи, и командующий армией приказал Деникину передать соседу один полк.

Но и следующая атака захлебнулась. Зайончковский жаловался, что его подавляет сильнейший артобстрел. Брусилов опять отдал распоряжение Деникину: в течение ночи бить по австрийцам всеми имеющимися батареями. Хотя неприятель ответил ливнем снарядов. Одна из гранат попала даже в очаг хаты, где размещался штаб дивизии, — к счастью, не взорвалась. Было понятно, что это еще «цветочки». Русские орудия обнаружили себя и израсходовали боезапас. В темноте враг накрывал дивизию наугад, а утром прочешет так, что мало не покажется. Деникин созвал командиров полков и объявил: «Наше положение пиковое. Ничего не остается, как атаковать». Они согласились.

Противник знал, что 4-я Железная осталась в неполном составе, атаки от нее не ждал. Но на рассвете стрелки внезапно бросились к неприятельским позициям, закидали их гранатами и ударили в штыки. Австрийцы побежали. Деникин вместе со своими солдатами влетел в город на открытом автомобиле и отправил телеграмму Брусилову — Луцк взят. Австрийские части, оборонявшие северную окраину, услышали, что русские уже ворвались на улицы, и тоже обратились в бегство. За ними устремились войска 30-го корпуса, обрадованный Зайончковский послал донесение, что он захватил Луцк. Брусилов на полях его телеграммы иронично приписал: «И взял там в плен генерала Деникина».

Впрочем, их общая победа была внушительной. Только одна 4-я Железная набрала в плен 10 тыс. человек — примерно столько же, сколько было в самой дивизии. Замкнулось кольцо вокруг нескольких неприятельских соединений, их добивали с разных сторон, враги во множестве сдавались. 4-я австрийская армия считалась лучшей, в свое время ее специально усиливали для действий в группировке Макензена. Теперь ее разнесли наголову. Рушился весь фланг австрийского фронта, и произошло именно то, на что рассчитывали Николай II и Алексеев. Конрад молил немцев, чтобы выручили. Но прорыв в Полесье угрожал и германскому флангу. Фалькенгайн откликнулся сразу же. Снял корпус из Белоруссии и бросил его поддержать австрийцев.

Авиаразведка обнаружила, что германские колонны движутся на местечко Колки севернее Луцка. Брусилов направил туда 30-й корпус, 4-ю Железную и 7-ю кавалерийские дивизии. Против двух немецких дивизий этого было более чем достаточно. Но все испортила дилетантская выходка начальника штаба фронта Саввича. На прежней жандармской службе он не приобрел военного опыта, но успех под Луцком вдохновил его, и он придумал «хитрую» ловушку для врага. Увлек своей идеей Иванова, и они разработали операцию. 8-й армии предписывалось оставить Луцк и отходить на старые позиции, а соединениям Зайончковского и Деникина спрятаться в лесах севернее Колков. Германский корпус бросится в преследование за русскими, а укрывшиеся войска нападут на него с тыла. Немцам конец, и Украина спасена.

Брусилов возражал, но штаб фронта потребовал безоговорочно выполнять приказ. Разумеется, из плана ничего не вышло. Как только наши войска стали отходить от Луцка, битые австрийцы воодушевились, бросились в погоню. Отступать пришлось с боями. А спрятать в лесу массу из 4 дивизий было невозможно. Немцы не были слепыми и развернулись в ее сторону. Столкнулись лоб в лоб. Русские и германские части бросались в жесточайшие атаки и контратаки. Повыбили друг друга, те и другие потеряли около 40 % личного состава. Обессилели и начали закрепляться в окопах. Луцк остался у противника. Единственным результатом операции Брусилова стало отвлечение немцев. Стало ясно, что без них австрийцы не удержатся, им приходилось посылать на Украину дополнительные контингенты.

У германского командования еще осталось несколько корпусов, которые должны были войти в Свенцянский прорыв, но так и не пригодились. Их перекинули в Латвию, немцы навалились на войска Северного фронта. В здешних специфических условиях сплошной линии обороны все еще не было. Кипели бои за промежутки между озерами и болотами, за дороги. Уссурийская дивизия Крымова и донские казаки совершили несколько рейдов по тылам противника. Однако фронт постепенно уплотнялся, прорываться через него было все труднее, и результаты оказывались куда скромнее, чем в первых рейдах.

12-я и 5-я русские армии, отбиваясь от наседающего врага, шаг за шагом пятились к Западной Двине. Немцев надолго задержали у Фридрихштадта (Яунелгава). Тут были построены хорошие позиции, защитники стояли твердо, отражали все атаки. Но неприятель стянул сюда множество тяжелой артиллерии, принялся перемешивать оборону снарядами, и наши части отошли за Двину. На южном берегу реки у русских остались три плацдарма, у Риги, Якобштадта (Екабпилс) и Двинска (Даугавпилса). Немцы бомбардировали их, бросали пехоту в атаки, но овладеть ими так и не смогли.

А германское руководство хотело завершить кампанию на Востоке хотя бы какой-нибудь эффектной «точкой». Решило захватить Ригу. С суши город прикрывала 12-й армия, а командовать морскими силами Рижского залива был назначен Колчак. Он встретился с командующим армией Радко-Дмитриевым, обговорили совместные действия. Сделали это вовремя. Немцы начали наступление с юга, от Митавы. Их флот теперь опасался мин, линкоры и крейсера в Рижский залив не полезли. Но была собрана эскадра легких кораблей, тральщиков и сторожевиков. Они прошли по мелководью, где мин не было, и на южном берегу залива, в тылу наших обороняющихся частей, высадили большой десант. Атаковали с двух сторон и смяли правый фланг 12-й армии. Немцы, наступавшие с сухопутного фронта, соединились с десантом, стали продвигаться вдоль моря. Захватили Кеммерн (ныне в черте Юрмалы), уже на подступах к Риге.

Но подошел Колчак с дивизией эсминцев, стареньким линкором «Слава». Мелкие суда, прикрывавшие неприятеля, сразу разогнали. Загремели орудия наших кораблей, а по радио Колчак корректировал огонь флотских береговых батарей. Град снарядов смел врагов с береговой полосы, и по ней тотчас двинулись солдаты 12-й армии, начали обходить фланг германских боевых порядков. А русские корабли, в свою очередь, высадили десант во вражеском тылу. Контратаками неприятельскую группировку разгромили и отбросили от Риги.

Фронт замер по линии Рига — Западная Двина — озеро Нарочь — Барановичи — Пинск — реки Стырь и Стрыпа. На разных участках поредевшие дивизии противника еще получали приказы атаковать, улучшить свои позиции, но были уже не способны на это. Едва выскочив из окопов, спешили вернуться назад. Отступление завершилось. За 5 месяцев наши войска оставили Галицию, Польшу, Литву, запад Белоруссии и юг Латвии. Русские потери составили 1,3 млн человек, из них около 100 тыс. убитыми, а большая часть пленными, ведь при отходе враг часто захватывал и раненых. Но немцам не удалось сокрушить наши армии, прорваться в основные промышленные и сельскохозяйственные области России. Германия потеряла в этих операциях 700 тыс. убитых и раненых. А Юго-Западный фронт даже во время отступления набрал в плен 200 тыс. австрийцев.

Хорошим или плохим военачальником был Николай II? Его роль в Мировой войне оказалась затертой. Но ведь в Евангелии сказано: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые» (Мф. 7: 16–18). А плоды говорят сами за себя. Едва лишь Николай Александрович принял пост Верховного Главнокомандующего, сплошные поражения кончились. Сменились первыми победами. И пока государь занимал этот пост, русская армия не потерпела ни одного поражения!

Кстати, все исследователи, как противники царя, так и монархисты, не учитывают еще один фактор. Государь получал и серьезную духовную поддержку, за него молился старец Григорий Распутин. За государя, за его воинство о даровании побед. И как раз сейчас они начались — победы. На данное обстоятельство почему-то не обращают внимания даже те историки, кто правильно оценивает помощь преподобного Сергия Радонежского Дмитрию Донскому, преподобного Иринарха Ростовского — Пожарскому и Минину. А следовало бы обратить: на победоносного царя-главнокомандующего и его молитвенника.

Николай Александрович иногда брал с собой на фронт сына. Посещал с ним даже опасные места, находившиеся в зоне обстрела вражеской артиллерии. Хотел, чтобы он вырос настоящим царем, в полной мере осознающим высшую ответственность за всю страну, за народ, за солдат. Но и русские воины, видя государя с мальчиком-царевичем, всем сердцем воспринимали его единство с Россией. Шли за Веру, Царя и Отечество храбро, самоотверженно, неудержимо.

Осенью 1915 г. Николай II совершил поездку на Юго-Западный фронт, побывал на позициях нескольких соединений. Георгиевская дума фронта обратилась к нему с ходатайством — принять орден Святого Георгия IV степени. Что ж, это было справедливо. Во всех странах принято награждать главнокомандующих, добившихся крупных успехов. А такой успех был налицо: армии устояли, неприятеля остановили. Впрочем, орден стал редким исключением. Николаю Александровичу действительно было приятно награждение, но оно совершилось по решению Георгиевской думы. Сам себя он не награждал никогда.

В Дарданеллах собралось уже 13 английских и французских дивизий. Они распределились по двум «фронтам» — южный, на самом кончике полуострова Галлиполи, и северный у Арибурну, здесь войска Антанты зацепились за берег с западной стороны. А 17 турецких дивизий не давали им продвинуться. 13 июля союзники решили наступать на южном участке. Подошли корабли, взревели их орудия, пехота кинулась вперед. Турецкие батареи были снесены, аскеры отбивались из пулеметов, штыками. Но дрались с крайним упорством и атакующих отшвырнули. Тогда англичане задумали наступление на северном участке. Хотя сочли, что у турок сильные позиции, и решили высадить еще один десант, по соседству. Пусть он ударит с фланга. 7 августа снова заполыхали орудия линкоров и крейсеров, перемешивали в пыль окопы и их защитников. Высадился десант, начал продвигаться в глубь полуострова. Но полковник Мустафа Кемаль со своей дивизией остановил десантников контратаками.

После этого активные действия почти прекратились. Немецкие инструкторы учили турок минной войне, копали ходы к траншеям англичан и французов, взрывали их. Союзники занялись тем же. Причем англичане вели себя, как привыкли в колониях. Мобилизовывали или нанимали для опасных работ греческих крестьян с ближайших островов, а сами только следили за ними. Турецкая артиллерия не отвечала на обстрелы, берегла снаряды. Когда британцы поняли это, на южном участке устроили себе курортную жизнь, гоняли на берегу в футбол. Но на северном было не до развлечений. Тут не было питьевой воды. Пробовали пить из луж и болот, и началась эпидемия малярии, число заболевших перевалило за 100 тыс. А единственная ощутимая польза, которую принесла Дарданелльская операция, — она оттянула значительные силы турок с Кавказа.

В Атлантике и на Северном море продолжали орудовать немецкие субмарины. Торпедировали несколько боевых кораблей, в течение 1915 г. отправили на дно транспорты общим водоизмещением 1,3 млн тонн. Но разразились новые международные скандалы. Германские подводники повредили «Никосиан», пассажирский пароход, перевозивший через Ла-Манш войска, и потопили пассажирское судно «Эребик». Президент США раскипятился очередными нотами, грозил разорвать дипломатические отношения. Кайзер струхнул, снял начальника морского генштаба Бахмана и приказал воевать строго по международным правилам. Прежде чем топить судно, обязательно осматривать его. А это было невозможно. Субмарину, занявшуюся осмотрами, сразу бы уничтожили.

Немцы начали наносить и воздушные удары по британским и французским городам — деморализовать население, вызвать панику. Но, в отличие от России, тяжелых бомбардировщиков у них не было. Германия считала более перспективными дирижабли: у них и радиус действия был дальше, и бомб они брали больше. Летали ночью, бомбили по скоплениям огней — светомаскировки еще не знали. Но цепеллины сбивала наземная артиллерия, появились зенитные пушки и пулеметы. Из 15 дирижаблей, имевшихся в начале войны, к июлю 1915 г. погибло 7. Тем не менее построили еще 18. В августе и сентябре они дважды бомбили Лондон, отряд из 3 цепеллинов совершил налет на Париж — один сбили, у второго испортился мотор, он сел и был захвачен французами.

Во Франции у немцев осталось 1,9 млн штыков, против них сидели в окопах 3 млн французов, англичан, бельгийцев. С августа российское правительство и Ставка уже не повторяли просьб о боеприпасах и оружии — северная навигация в Архангельске заканчивалась, грузы все равно не успевали попасть в войска. Молили о наступлении, оттянуть германские силы. Куда там! Британский генштаб приходил к выводу, что глубокое вторжение немцев в Россию выгодно западным странам, противник завязнет там надолго. А Китченер направил в Петроград пространный меморандум, что Англия в общем-то и не брала на себя обязательств помогать русским, а значит, они должны быть безмерно благодарны и за ту помощь, которую им соглашаются выделять.

Насчет наступления отвечали, что еще не готовы. Сроки несколько раз сдвигались. Но дальше тянуть было уже опасно. А вдруг Россия, брошенная союзниками, оскорбится и выйдет из войны? Британский посол в Петрограде Бьюкенен доносил: «Негативные чувства против нас и французов распространились столь широко, что мы не имеем права терять время, мы должны представить доказательства того, что не бездействуем в ситуации, когда немцы переводят свои войска с Западного на Восточный фронт». Жоффр выдвигал и другие соображения: «Для нас выгоднее начать это наступление возможно скорее, так как немцы, разбив русские армии, могут обратиться против нас».

Атаковать наметили на тех же флангах Нуайонского выступа. Участки прорыва взяли шире, чем раньше, соответственно, сил собрали еще больше. В Артуа на фронте 45 км должны были наступать 10-я французская и 1-я британская армии под общим руководством Фоша. В Шампани на фронте в 30 км — 2-я и 4-я французские армии под командованием Кастельно. Если в России на весь Юго-Западный фронт имелось 155 тяжелых орудий, то союзники только на участках прорыва сосредоточили 2 тыс. тяжелых и 3 тыс. полевых, завезли 6,3 млн снарядов. Чтобы снизить потери, солдатам стали выдавать каски. Старались подобраться к противнику поближе, рыли ходы сообщения, устраивали штурмовые площадки.

Залогом успеха Жоффр считал методичность, требовал атаковать днем и ночью, постепенно прогрызая оборону. Он придумал и новый боевой порядок, «набегающие волны цепей». Несколько цепей составляли волну, за ней двигалась вторая. Но расстояние между солдатами устанавливалось в 1–2 шага, а между цепями — в 50 шагов. Строй не разрежался, а еще сильнее уплотнялся, дивизия стискивалась на фронте всего в 1,5 км. Однако Жоффр полагал, что дорогу пехоте проложит артиллерия. А если первые цепи побьют, их заменят задние и нанесут не ослабевший, а полноценный штыковой удар. Третья и последующие волны должны были вообще наступать в колоннах, чтобы проходить через бреши в проволочных заграждениях. Когда нужно будет подкрепить первые волны, тогда и развернутся.

Сражение началось 19 сентября — когда оно уже не играло никакой роли для России, наши войска сами остановили врага. Артподготовка на разных участках продолжалась от 3 до 7 дней. Но огонь должны были корректировать с самолетов и аэростатов, а с отсрочками наступления дотянули до осени. Нависли низкие облака, начались дожди, корректировка сорвалась. Батареи лупили наугад, по ранее выявленным (и раздолбанным первыми же залпами) целям. Англичане перед самой атакой применили газы и впервые в истории поставили дымовую завесу. Однако ветер переменил направление, газовое облако поползло на свои же окопы. Собранные здесь части побежали прочь. А пока вернулись на позиции, дымовая завеса рассеялась.

Как бы то ни было, пошли… За 2 дня продвинулись на 2–4 км, заняли перепаханную первую полосу обороны, захватили пару сотен германских орудий, 25 тыс. пленных. А потом нарвались на вторую полосу. Немцы построили ее по обратным скатам высот, по лесам, союзники о ней не подозревали. Волны цепей неожиданно застряли перед проволочными заграждениями, задние налезали на передние, сбились в сплошную кучу. Германский офицер писал: «Никогда еще пулеметам не приходилось делать столь прямолинейную работу… жерла пулеметов раскалились и плавали в машинном масле, они двигались вслед за людскими массами: на каждый из пулеметов пришлось в эти послеобеденные часы по 12,5 тыс. выстрелов. Эффект был сокрушительным. Солдаты противника падали буквально сотнями, но продолжали идти стройным порядком и без перерыва вплоть до проволоки второй линии позиций. Лишь достигнув этого непреодолимого препятствия, выжившие поворачивали вспять и начинали отступать». После боя немецкие солдаты блевали, оглядывая завалы трупов.

Чтобы прорвать вторую полосу обороны, надо было подтаскивать артиллерию, а зарядили дожди. Местность, изрытая воронками, стала непролазной. Кое-как батареи все же перекатили. 6 октября загрохотала вторая артподготовка. Но на этот раз она не смогла подавить германские огневые точки — попробуй достань их на обратных скатах холмов. Выдвигать пушки и пулеметы с атакующей пехотой, как это делали русские и немцы, французы с англичанами не догадались. Волны цепей снова сбивались в толпы — у пробитых снарядами проходов в заграждениях, а то и увязая в грязи. Их расстреливали. Сберегали солдат лишь те подразделения, которые нарушили инструкцию, начали по собственной инициативе передвигаться перебежками.

В Артуа наступление захлебнулось 13 октября, в Шампани самоубийственные атаки продолжались до 20-го. Французы потеряли 192 тыс. человек, англичане 74 тыс., немцы 141 тыс. Жоффр решил на ближайшее время вообще не намечать крупных задач. Приказал войскам принять «положение ожидания», а следующие операции предпринимать, когда «выпадет возможность». Он наконец-то обратил внимание на необходимость атаковать перебежками, выделять орудия и пулеметы для непосредственного сопровождения пехоты.

Провал наступления заставил союзников призадуматься, что надо бы помочь России снабжением. Хотя обращались с нашей страной совсем не так, как прежде. В начале 1915 г. были вежливыми, сыпали любые обещания. В конце 1915 г. стали вести себя высокомерно, наглеть. Сочли, что силы русских подорваны, оказать какую-то поддержку западным державам они больше не смогут. Но ведь и у самих одолеть противника не получилось. Рассудили, что придется вести «войну на истощение». А для этого была нужна Россия, пусть хотя бы продержится, блокирует немцев и австрийцев с востока.

Возобновились переговоры о кредитах и поставках оружия. Британский министр финансов Маккена объявил российскому коллеге Барку, что Англия вносит больший вклад в «общее дело», чем русские, она служит союзникам деньгами, которые накоплены веками, усилиями многих поколений. 30 сентября британцы все-таки предоставляли очередные кредиты. Но их опять требовалось обеспечить золотом (по заниженным ценам). Обставили еще целым рядом условий: Россия должна была купить обесценившиеся облигации Английского банк, а все поставки по кредитам должны были идти через закупочную комиссию Китченера — то бишь сами же англичане решали, на что тратить деньги, выделенные русским.

Франция тоже пытались задирать нос и вилять. Но перед ней поставили вопрос жестко: не будет кредитов — вести войну будет не на что. В Париже сразу сменили тон. Франция была заинтересована в боеспособности русских больше, чем англичане. И к тому же она до войны предоставила России большие займы. Облигации этих займов держали банки, многие обыватели, у французов такое вложение денег считалось выгодным и было очень распространено. А по мере неудач России падал курс русских ценных бумаг, в случае биржевого обвала могло слететь правительство. Поэтому с Францией удалось договориться на более приемлемых условиях. Она выделяла беспроцентные авансы по 125 млн франков в месяц, а возместить их предстояло «через год по окончании войны путем нового займа у Франции». Была заключена конвенция о производстве оружия: «Французское правительство обязуется соблюдать интересы русского правительства как свои собственные, обеспечивая выполнение всех заказов… в кратчайшие сроки».

Впрочем, уже и деньги дали, но превратить их в вооружение было не так-то просто. Делиться тем, что у них было, союзники не собирались. Только тем, что еще предстояло изготовить, и со многими оговорками. Россия назвала, сколько ей нужно тяжелой артиллерии — 1400 орудий калибра 122 мм и 54 гаубицы калибра 350 мм. Англичане и французы заявили, что поражены «масштабами русских запросов». Обещали поставить разве что 200–300 орудий, да и то в будущем году. Китченер согласился дать 300 тыс. винтовок, но не своих, а «поискать» в Италии, Японии, Китае. Причем закупочная комиссия Китченера не стеснялась круто обирать русских. Ее представительства делали жирный навар на посредничестве. Например, себестоимость пулемета «кольт» составляла 200 долл., рыночная цена — 700, а Россия за них платила по 1250. Оружие должны были доставлять в нашу страну английские и французские пароходы, а за это требовали отдельную плату — обратными рейсами загружать их русским зерном, маслом, лесом.

Между прочим, как раз жульнические кредиты и заказы составили пресловутые «долги царского правительства» — у англичан и французов хватило совести вспоминать о них весь ХХ в. «Долги», уже оплаченные золотом (за время войны в Англию вывезли золота на 640 млн руб.) Оплатили и кровью наших воинов, спасли западные державы в Первой мировой, а потом и во Второй мировой. Нет, все равно помнили. Даже большевики заняли в данном вопросе принципиальную позицию, платить отказались. Но либералы заплатили. Ведь не из своего кармана.

Ресурсы Германии и Австро-Венгрии были куда более ограниченными, чем у стран Антанты. А заготовленные запасы в 1915 г. иссякли. Промышленность переходила на импортное сырье. Военно-сырьевой отдел и Военный комитет германской промышленности распределяли его по строгим лимитам. Многих мужчин призвали в армию, и не хватало рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. Почтальонами, кондукторами и даже полицейскими стали работать женщины. Начали привлекать подневольных работников с оккупированных территорий. Гинденбург и Людендорф в приказах войскам особо требовали: «Берите пленных» — направить их на поля, заводы.

Ухудшалось положение с продовольствием. В феврале 1915 г., первой из воюющих держав, Германия ввела хлебные карточки. По ним полагалось 225 г муки в день на взрослого человека, а детям старше года — 100 г. Хлеб пекли суррогатный, смешивая с картофелем. Яйца стали роскошью. Правительство и пропагандистский аппарат призывали немцев к экономии. Газеты писали о вреде сливок, расхваливали «тощий сыр» из снятого молока. Рекомендовали не чистить картошку, поскольку при этом теряется 15 % веса. Граждан уговаривали не крахмалить воротнички и манжеты, отложить до победы переклеивание обоев — на клейстер расходовался крахмал. Советовали не стирать часто белье — на изготовление мыла нужны жиры. А лаборатория профессора Эльцбахера публиковала результаты своих исследований: дескать, каждый немец ежедневно выбрасывает до 20 г жиров при мойке посуды. Продовольствие завозили из Болгарии, Румынии. Но война и без того требовала немалых средств. Вот и выбирай что покупать, шведское железо или румынскую кукурузу?

В мае — июле 1915 г. многие германские политики и военные стали склоняться к мысли, что лучшим выходом стал бы сепаратный мир с Россией. Получить от нее сырье, продукты, высвободить войска и одержать победу на Западе. А начальник австрийского генштаба Конрад, крепко получивший от наших армий, настаивал, что с русскими надо заключать не просто мир, а вовлечь их в союз. Принялись закидывать удочки через промышленников, банкиров, дипломатов нейтральных стран. Старались по разным каналам передать в Петроград условия мира: Германия сохранит России все ее владения, за исключением некоего «исправления стратегической границы», обещает договориться с турками о свободном проходе судов через Босфор и Дарданеллы.

Но царь и его правительство ни на какие контакты с противником не пошли. Николай Александрович был православным человеком, а по натуре рыцарем. Мог ли он допустить мысль о клятвопреступлении, измене союзникам? Он прекрасно знал, что Россия со своей стороны ведет справедливую войну. Да и народ государя поддерживал. Русские верили в победу, и лозунги «долой войну» еще не имели ни малейших шансов на успех. С этим уже обожглась большевистская фракция Думы, пытаясь вести антивоенную агитацию.

Впрочем, германские предложения не отличались искренностью. Гинденбург прямо писал о «следующей войне» — примириться с русскими, разгромить англичан и французов, а уж потом снова навалиться на Россию. И к тому же немцы не могли договориться между собой, какого «исправления стратегической границы» они хотят. Кайзер и его министры издали чисто пропагандистский манифест, что «Германия не ведет захватнической войны», но возмутились военные, деловые круги, парламентарии, правые и левые партии. Как же так? Столько лет готовились и «затягивали пояса» именно ради захватов. Иначе зачем было вообще начинать войну? Канцлер Бетман-Гольвег записал, что «большая часть германского общества требовала сокрушительной победы и отвергала идею компромисса».

Ну а в конце июля и августе немецкие войска углубились на восток, в сентябре-октябре нанесли впечатляющее поражение французам и англичанам. Победы закружили головы. Пресса и официальные сводки еще и преувеличивали успехи. Германию охватила восторженная эйфория. И тут уж идея сепаратного мира была вообще отброшена. Даже те, кто предлагал ее, постарались и сами о ней забыть. Какой там мир? Только капитуляция России! Вильгельм заявлял: «Теперь я не согласен на мир. Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад».

Забыли и о манифестах, что не ведут захватнической войны. Можно ли воспринимать всерьез такие сказки? Бетман-Гольвег представил кайзеру доклад, что главной целью должно стать «отбрасывание Московской империи на восток». А министр иностранных дел фон Ягов разродился меморандумом о «восточной угрозе»: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар… Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…» Вывод — чем больше получится отобрать у «полуазиатской Московской империи», тем лучше.

Германские и австрийские руководители уже вовсю перекраивали карты мира. Бетман-Гольвег, Фалькенгайн, министр иностранных дел Австро-Венгрии Буриан сошлись на том, что пора начинать создание «Срединной Европы». Обсуждали, что в это федеративное образование войдут Германия, Австро-Венгрия и Турция, будут включены Бельгия, Балканы и земли, отвоеванные у России. Должны будут присоединиться дружественные немцам Голландия, страны Скандинавии, но позже — пока был важнее их нейтралитет, через них торговать с другими государствами. Не хотели упустить своего и турки. Они-то успехов не добились, но считали немцев без пяти минут победителями и с аппетитами не скромничали. Упрашивали при грядущей дележке отдать им Закавказье, Среднюю Азию, Казахстан, возродить Крымское и Казанское ханства (конечно, зависимые от Османской империи).

Туркам отвечали уклончиво, до Казани и Крыма руки еще не дотягивались. Но идеологи, генералы, политики наперебой составляли проекты, где должна пройти будущая граница. Все соглашались, что западные окраины надо отделить от России. Хотя одни полагали, что их надо сделать марионеточными государствами под руководством Германии, а другие стояли за прямую колонизацию. Чтобы выработать общие принципы оккупационной политики, фон Ягов в сентябре-октябре направил в командировку по захваченным территориям своего высокопоставленного сотрудника тайного советника Серинга. Он составил подробный доклад. Новая граница предлагалась по линии «озеро Пейпус (Чудское) — Двина — Ровно — река Збруч». Областями германской колонизации должны были стать Литва и Курляндия.

10 % населения Курляндии составляли прибалтийские немцы, и Серинг указывал, что их «будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело». Туда, где немцев мало, следовало посылать переселенцев из Германии, отдать им земли русских хозяев, Православной Церкви, и «через 2–3 поколения Курляндия станет полностью германской». В Литве местных немцев почти не было, и их предстояло сделать искусственно. Предлагалось соблазнять привилегированным положением зажиточных литовских крестьян, чтобы они меняли язык, образ жизни и превращались в «немцев». А поляков из Литвы следовало депортировать. Куда — не уточнялось.

На базе доклада Серинга в Берлине прошло несколько конференций. А практическая реализация этих проектов была временно возложена на командование Обер-Ост во главе с Гинденбургом и Людендорфом. Современники, посещавшие штаб Людендорфа в Ковно, рассказывали, что он очень увлекся, «изучал демографическую статистику, как боевые сводки». Сокрушался, что население здесь представляет «такую смесь рас». Соглашался с Серингом, что напрямую присоединять к Германии надо Литву и Курляндию, а поляки не подходят для германизации, Польшу надо выделить в марионеточное образование, послушное немцам. Правда, депортацию поляков решили отложить до окончания войны. Сам Людендорф вспоминал: «Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия».

Для административного руководства был назначен генерал-интендант оккупированных земель Эрнст фон Айзенхарт-Роте. А «цивилизаторская работа» началась с введения судов военного трибунала. Они создавались в каждом городе, за нарушение приказов и прочие провинности перед оккупантами жителей ждал расстрел. Еще одним актом «цивилизаторской работы» была сметена вся система образования. Отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось лишь на немецком языке. Все учебные заведения, не соответствующие этому требованию, закрывались: русские, польские, латышские, литовские. В Вильно существовал польский университет, учрежденный еще Александром I, «культурные» германские начальники его ликвидировали.

Единственным официальным языком в оккупированных областях был объявлен немецкий. На нем должны были писать все вывески, говорить в местных административных учреждениях. Соответственно, руководящие посты могли занимать немцы или лица, свободно владеющие их языком. Гросс-адмирал Тирпиц посетил Либаву и обратил внимание — горожане относились к немцам с плохо скрытой враждой. Стоило ли этому удивляться? По селам начались повальные реквизиции. Их устраивали и централизованно, для снабжения фронта, и в корпусах, дивизиях, полках, батальонах, ротах, а выливались они в обычные грабежи. Даже Людендорф признавал, что «у населения отбирали лошадей, скот, продовольствие, брали все, что придется».

Но и без всяких реквизиций немцы были не прочь дополнить паек в попутных деревнях, а уж женщин считали «законной добычей». Если кто-то пытался защитить свое добро, жену или дочь, солдаты могли тут же прикончить его. А могли расстрелять «официально», по приказу офицера. Были задокументированы и такие факты, когда немцы собирали крестьян, женщин, стариков и гнали перед собой в атаку «живым щитом». Российское правительство создало чрезвычайную следственную комиссию, в 1916 г. она выпустила большой обзор собранных материалов о зверствах на захваченной территории, убийствах и истязаниях мирных граждан.

В Бельгии и Северной Франции оккупация уже длилась больше года, вошла в «упорядоченное» русло. Прежних повальных расправ над заложниками больше не было. Но и здесь грабили, а военные трибуналы не простаивали. Приговоры выносили быстро, и расстрелы гремели регулярно. Германское командование заботилось и об отдыхе подчиненных. Вскоре после взятия Варшавы последовало указание, чтобы возобновили работу здешние публичные дома, считавшиеся весьма фешенебельными. Это был не университет, это для «цивилизаторской работы» признали нужным. Но штатных «заведений» оказывалось недостаточно. Немецкие дивизии периодически отводили на отдых во французские и польские города, и они сами города превращали в большие бордели.

Вот тут уж жителям оставалось только прятаться. Пьяная солдатня разбредалась повсюду, буянила, колотила окна и витрины. Прохожих избивали, могли и штыком пырнуть. С женщин прямо на улицах срывали одежду, подминали целой гурьбой. Даже отсидеться в домах удавалось не всем. Солдаты вламывались в квартиры, требовали выпивку, выгоняли мужчин и начинали забаву с их родственницами. Жаловаться не рисковали, самих же обвинят в антигерманских настроениях. Начальник французской разведки Нюдан, демонстрируя генералу Ингатьеву донесения об этих оргиях, констатировал: «Без пьянства и разврата немцы не могут воевать».

Австрийцы вошли на российскую землю только на Волыни. Едва они утвердились в Луцке, как в красивом городском саду саперы построили целую шеренгу виселиц. Военно-полевой суд заседал активно, людей хватали не пойми по каким обвинениям или просто как заложников. Бывали дни, когда вешали по 40 человек. На Юго-Западном фронте удалось пробраться к своим нескольким пленным. Рассказали, что их с товарищами пригнали строить укрепления. Они отказывались, тогда их лишали еды. Если это не помогало, начинали расстреливать небольшими партиями. Убивали не солдаты, а кадеты из военных училищ, будущие офицеры. После расстрела двух-трех групп, видя, как ставят перед винтовками следующих товарищей, пленные обычно не выдерживали, соглашались работать.

Но австрийцы и с собственными подданными вели себя как завоеватели. В каждом «освовобожденном» селе для острастки вешали по нескольку русин. Львовские господа и дамы, восторженно приветствовавшие Николая II, пошли под конвоем в тюрьмы. С ними не церемонились, лупили и унижали. Но неожиданно начали хватать и других образованных людей, кто при русских вел себя осторожно и открытых симпатий не показывал… В Галиции австрийские и германские власти затеяли еще один чудовищный эксперимент. Впрочем, не только австрийские и германские, к нему, как и к турецкому «эксперименту», в немалой степени приложили руку круги «мировой закулисы».

Поголовно арестовывали православных священников и всю интеллигенцию, которую сочли «русофильской», то есть не примыкавшую к националистам. Священников, как правило, казнили на месте, часто вместе с женами и детьми. История не сохранила даже имен этих мучеников. А учителей, врачей, служащих, их жен, учащуюся молодежь отправляли в концлагерь Телергоф. О нем дошло очень мало сведений по одной простой причине — оттуда не возвращались. Газовых камер еще не было, но были голод, холод, болезни, виселицы…

Малочисленная галицийская интеллигенция сгинула там. Православных священников заменили униаты, прежних учителей — «мазепинцы», начали преподавать иную историю, искусственно разработанный язык, смесь украинского и польского. А результаты были сродни геноциду. Большинство людей оставались живы, но уничтожался… целый народ. До 1915 г. население Львовщины и Тернопольщины называло себя русинами, говорило на наречии, близком к русскому, было православным, считало русских «своими». Через пару десятилетий общины русин сохранились лишь в горах. Остальной народ превратился в «западэньцев», ревностных униатов, говорящих на другом языке и ненавидящих «москалей»…

Несмотря на то, что германское и австрийское руководство уже вовсю отчленяли и осваивали российские окраины, в Петроград продолжали засылать предложения о «почетном» мире. Хотя теперь это были обычные провокации — вбить клин между державами Антанты, в самой России подорвать доверие к власти. Министру двора Фредериксу пришло из Берлина письмо от его знакомого Эйленбурга (по почте, пусть заметят). А фрейлину Васильчикову война застала в ее австрийском поместье. Через нее «мирные инициативы» рассылали Родзянко, министрам, членам царской семьи. В декабре отправили в Россию саму Васильчикову. Ей вручили для царя и Сазонова письма от императора Франца Иосифа, от брата царицы принца Гессенского, передали «приветы» от Вильгельма.

В посланиях призывали «положить конец недоразумению», гарантировали самые легкие условия мира. В нашу страну можно было попасть, не привлекая внимания, — через Швецию, Румынию. Нет, Васильчикову демонстративно перевели через фронт с белыми флагами, парламентерами. Пусть видят солдаты, офицеры, пойдут разговоры. Царь реагировал однозначно. Когда Фредерикс показал ему письмо Эйленбурга, он подчеркнул слова о «старой дружбе» и написал на полях «Эта дружба умерла и похоронена». Васильчикову за то, что согласилась взять на себя сомнительную миссию, выслал в поместье под Черниговом. Послания оставил без ответа, чтобы даже отказ нельзя было истолковать как завязку диалога. Но для авторов провокаций это было не важно. Они внедряли слухи, что переговоры о сепаратном мире ведутся…

План иттихадистов по уничтожению христиан вслед за восточными губерниями в июле был введен в центральной Турции и Сирии, в августе-сентябре — в Западной Анатолии. Снова не обошлось без осложнений. 13 июля объявили о депортации в Суэдии на берегу Средиземного моря. 4300 армян не подчинились, ушли на гору Муса-даг. У них набралось 600 боеспособных мужчин, 150 винтовок и охотничьи ружья. Прибыли воинские подразделения, пробовали атаковать, но на обрывистых кручах потеряли 200 солдат. Решили взять армян измором. Они продержались 7 недель, у них кончилась еда, люди болели, стали умирать. Но 12 сентября в здешние воды случайно зашел французский крейсер «Гишен». С Муса-дага подали сигнал, отправили вплавь гонцов. Крейсер вызвал эскадру, и она вывезла 4058 человек.

Хотя в целом истребление в центральных и западных областях шло легче, чем в восточных. Тут христиане не составляли большинства населения, жили в городах или вкраплениями среди турецких деревень. С побережья Черного моря отправлять их куда-то в Сирию было далеко, уничтожали на месте. Войск здесь почти не было, орудовали банды милиции. В Самсуне, Орду, Гиресуне они обходили дома, тащили людей топить, резали. Особенно страшная смерть доставалась женщинам, извращения мешали с истязаниями. Некоторые армяне сами убивали своих жен, сестер, матерей, дочерей, избавляя их от такой участи.

В глубинных районах Малой Азии тоже не было депортаций. Американское генконсульство в Ангоре (Анкаре) докладывало, что поначалу забирали мужчин, уводили за 40 км, и в ущелье их ждала толпа убийц с дубинами, топорами, косами и даже пилами. Остальных армян так далеко гонять не стали. Мобилизовали возчиков с телегами, загружали по нескольку семей и непрерывно вывозили к окраинам. Сразу за городом встречали палачи. Стариков приканчивали быстро, детей мучили ради потехи. Женщин и здесь убивали с особым садизмом. Картины были такие, что несколько турецких возчиков от этих кошмаров заболели, двое умерли.

Кое-где устраивали «переселения» для видимости. Армянские семьи из Бесне, 1800 человек, довели до ближайшей реки, заставили раздеться, перебили и скинули тела в воду. А на дороге между Тель-Абиадом и Культепе проезжий немец увидел «множество трупов женщин и детей с перерезанным горлом, задушенных, с изуродованными ногами, с кляпом во рту. Женщины, за исключением одной, были совсем нагие. Все мертвые дети были в одежде». К убийствам привлекали жителей соседних деревень, желающих пограбить. Они резали неумело, в селе Тель-Армен многих обреченных только изранили. Вместе с мертвыми их побросали в колодцы.

Иногда армянам удавалось уцелеть, перейдя в ислам. Но рассылались разъяснения, что «их тоже следует депортировать». Предписывалось обращать в ислам лишь малолетних детей, способных забыть о своем происхождении. Их стали собирать в специальные сиротские дома, давать турецкие имена, придумывали им родителей, якобы погибших в борьбе с «неверными». В некоторых районах христиан истребляли в два этапа. Сперва давали выбор, умереть или принять ислам, а потом получали новые указания и уничтожали вероотступников. Но бывало и так, что мусульманское население и начальство спускали приказы на тормозах, оставались живые деревни, особенно в труднодоступных местах, где это можно было скрыть.

Самые крупные города, Константинополь, Смирну (Измир), Алеппо, в течение лета не трогали. Жившие в них армянские купцы, банкиры, предприниматели соревновались в лояльности к властям, принимали ислам, вносили пожертвования на военные нужды, сыпали взятки. Начальство показывало, будто относится к ним благосклонно, и для них-то все обойдется. Но 14 сентября вышел указ о конфискации армянских предприятий и прочих владений, а хозяев подгребли под депортацию. При этом Талаат-паша направил губернатору Алеппо приказ: «Право армян жить и трудиться на турецкой земле полностью отменено». В октябре, заключительным аккордом, план геноцида ввели в Европейской Турции. Очевидец вспоминал, что «часть высланных семей была продана за смехотворно малую цену, главным образом евреям». 1600 армян из Адрианополя (Эдирне) довели до побережья, посадили на лодки, вроде бы перевезти на азиатский берег, и выбросили в море.

Но сотни тысяч христиан все же добрались до мест депортации. Из Киликии и Сирии им пришлось идти относительно недалеко. Из Константинополя и прочих мест, расположенных вдоль железной дороги, жертвы везли в поездах. Набивали в вагоны для скота, они раскалялись под солнцем, люди по несколько суток были без пищи и воды, кто-то умирал. Но на них не нападали и не убивали по пути, большинство прибывало в пункты назначения. Однако этими пунктами стали концлагеря. Их возникла целая сеть: в Конье, Султание, Хаме, Хоске, Дамаске, Гарме, Килисе, Алеппо, Мааре, Бабе, Рас-ул-Айне, а основные протянулись по берегу Евфрата между Дейр-эз-Зором и Мескеной. На вопросы иностранцев турки не без ехидства отвечали, что идею концлагерей переняли у англичан.

Людей размещали в заброшенных строениях или под открытым небом, на солнцепеке и осенних дождях. Снабжали как попало. Были предложения дорезать, но уполномоченный по делам высылки в Сирии Нури-бей счел, что это не нужно: «Нужда и зима сами убьют их». Сохранилось немало свидетельств, как исполнялись его прогнозы. Учитель немецкой школы в Алеппо Нипаге писал: «В разваливающихся караван-сараях я обнаружил груды разложившихся тел и среди них еще живые существа, находящиеся в состоянии агонии. В других местах я нашел массу больных и голодных людей, на которых никто не обращал внимания. Вокруг нашей школы было четыре таких караван-сарая… Единственной пищей этих людей служит горсть муки, которую ссыпают им в руки, и они проглатывают ее только для того, чтобы отсрочить свою смерть… Большинство их болеет тифом или дизентерией». Другой свидетель рассказывал: «Я видел иногда женщин и детей, ищущих в кучах нечистот объедки, которые они немедленно съедали. Я видел детей, грызущих кости…»

До нас дошло множество страшных фотографий: обтянутые кожей грудные клетки, запавшие щеки, ввалившиеся до позвоночника животы, ссохшиеся, лишенные плоти мослы вместо рук и ног. Их снимали иностранцы. Иттихадисты узнали о фотографиях, требовали сдавать их, грозили военным трибуналом. Но снимали и германские офицеры, им угрожать было трудно, и Талаат разносил губернатора Алеппо, чтобы немедленно зарыли трупы на дорогах, которые немцы фотографировали.

Зарубежные миссионеры, благотворительные организации пробовали хоть как-то помочь несчастным. Покупали продукты, медикаменты. Там, где местное начальство смотрело сквозь пальцы, спасали уцелевших в резне. Германский колонист из Киликии вспоминал: «В одной американской школе в Мараше я видел более ста искалеченных самым невероятным образом женщин и детей (без рук, без ног) и среди них детей 1–2 лет». Хотели собирать средства для снабжения лагерей. Однако правительство разъяснило, что собирать деньги, разумеется, можно, но расходоваться они должны только через государственных чиновников. В чьих карманах они оказались бы, понять не трудно.

А между тем война шла своим чередом. На Кавказ прибыл новый наместник и главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Воронцов-Дашков военных вопросов почти не касался, занимался гражданским управлением. Великий князь знал способности Юденича, и в руководство войсками вмешиваться тоже не стал. Но он со своим штабом взял на себя организацию тыла, снабжения, подготовку пополнений. Сказывался и авторитет, высокий статус Николая Николаевича. Когда положение в Белоруссии и на Украине стабилизировалось, он добился возвращения части контингентов, которые забрали с Кавказа. Договорился и о более тесном взаимодействии с моряками. По его просьбе Черноморский флот выделил в распоряжение армейского начальства специальное соединение, Батумский отряд капитана I ранга Римского-Корсакова. Турки морем доставляли подкрепления, боеприпасы и продовольствие своим войскам в Аджарии. Отряд Римского-Корсакова пресек перевозки, высаживал десанты, прикрывал их огнем, отгоняя противника от берега. Неприятели отходили в горы, страдали там от голода и холода. Русские наконец-то освободили Зачорохский край.

А группировку Керим-паши, отступившую от Алашкерта, турецкое командование расформировало. Основные силы вернуло под Эрзерум, несколько дивизий пришлось направить в Иран и Ирак. Юденич этим воспользовался. 4-й Кавказский корпус после сражений пополнился. Закаспийскую казачью бригаду развернули в 5-ю Кавказскую казачью дивизию. Командиром корпуса стал генерал Де Витт. В сентябре Юденич приказал ему вернуть позиции, утраченные в августовских боях. Теперь корпусу противостояла лишь 36-я турецкая дивизия, курдское ополчение, на фронт направили и карателей-гамидие, освободившихся после резни. На них ринулись три казачьих дивизии. Полки «мясников» сразу бросились наутек, курдов и пехоту смяли. Лабинский, Таманский и Кавказский казачьи полки взяли Мелязгерт, 4-я казачья дивизия захватила Баш-кале. С двух сторон двинулись к Вану, но… не смогли войти в город из-за нестерпимого смрада. Генерал Чернозубов доложил: «Лучшие постройки сожжены, а глинобитные разрушены. Улицы и дворы усеяны трупами армян и животных».

Успехи Германии очень вдохновили ее сторонников в Персии. Местные племена опять сочли — русским приходит конец, брались за оружие. Турки поддержали их, ввели в Иран войска. На этот раз они не ограничились приграничными районами, двинулись в глубь страны. Заняли Керманшах, а потом и Хамадан — в 350 км от Тегерана. А в столице турецкая и германская агентура уже давно плели заговоры. Меджлис Ирана постановил вступить в союз с Германией и Османской империей, к этому склонялось и правительство. На сторону оккупантов перешел главнокомандующий, маршал Низам-эс-Султан, обещал немцам сформировать большую армию. А слабовольный шах колебался, боялся прогадать.

Правда, персидские войска были сбродом оборванцев и опасности не представляли. Но война с Ираном означала новый фронт в тысячу километров, вторжения банд в Азербайждан, Среднюю Азию, пришлось бы отрывать силы, прикрывать такое пространство… Николай Николаевич считал, что пожар надо тушить, не позволяя ему разгореться. Начал формировать экспедиционный корпус генерала Баратова. В него должны были войти 2,5 дивизии конницы, а из пехоты 2 полка пограничников. Заодно это повысило статус главнокомандующего: вместо отдельной Кавказской армии образовался Кавказский фронт. Великому князю подчинялись теперь два объединения — армия Юденича и отдельный корпус Баратова (по иронии судьбы, все трое Николаи Николаевичи).

Чтобы выправить ситуацию в Персии, великий князь обратился к англичанам, предложил нанести удары с двух сторон. Не тут-то было! Как раз в Иране британцы считали русских конкурентами. Вместо этого выдвинули другой план: с двух сторон ударить на Ирак. Потому что Ирак они надеялись отхватить для себя. Но наступать на Месопотамию зимой через высокогорный район Муша и Битлиса было безумием. Там все было вырезано и опустошено, продовольствие и фураж пришлось бы везти за сотни километров, а в тылу у русских осталась бы мощная Эрзерумская группировка. Невзирая на симпатии к британцам, Николай Николаевич отказался.

Англичан он предостерег, что Турция еще сильна, и глубокое вторжение в Ирак может обернуться катастрофой. Но союзники его доводами пренебрегли. Их притягивала заманчивая цель — Багдад. Древний знаменитый город, какая громкая будет победа! Существовал даже проект возродить Багдадский халифат, объявить его центром исламского мира (разумеется, под контролем Лондона), перетянуть на свою сторону арабов. А Дарданеллы союзников еще ничему не научили. Списывали неудачи на сильные укрепления, массу артиллерии. Но неужели британские части, гораздо лучше экипированные и вооруженные, не разнесут турок в полевом сражении?

В Иране они оставили лишь прикрытие нефтепромыслов, а индийский корпус генерала Таунсенда разметал турецких пограничников, отряды арабского ополчения, взял Басру и устремился на Багдад. Османское командование отреагировало без промедления, сняло с Кавказа потрепанный корпус Халил-бея. Еще один корпус выступил в Ирак из Сирии, они объединялись в 6-ю армию под командованием фельдмаршала фон дер Гольца. Сил у него было меньше, чем у англичан, половина его армии еще маршировала к месту боев. Но он выдвинул все, что имелось, навстречу Таунсенду.

Не дойдя до Багдада всего 35 км, у развалин древнего Ктезифона, британские части нарвались вдруг на упорную оборону. На них посыпались яростные турецкие контратаки. А тем временем к фон дер Гольцу подтягивались новые части. Корпус Таунсенда теснили все сильнее и разбили, он покатился обратно. Неприятель гнался за ним, под ударами отступали 170 км. А наперерез фон дер Гольц бросил конницу, и в городишке Кут-эль-Амара выбившиеся из сил британцы были окружены. Кое-как укрепились, застряли в осаде.

Операция Баратова развивалась куда более успешно. Он прекрасно осознавал — в Персии важно не упустить время. Генерал вообще не стал ждать, пока соберутся его войска. В конце октября он со штабом и отрядом казаков сел в Баку на пароходы и высадился в порту Энзели. Стремительным броском занял Решт и Казвин, взял под контроль дорогу от моря во внутренние области Ирана. В Казвине его догнала бригада генерала Фесенко 1-й Кавказской казачей дивизии, Запорожский и Уманский полки. Баратов выступил с ними на Хамадан, преодолел 400 км и с ходу атаковал город. Сам был в гуще боя, разрывом снаряда убило его адъютанта, но генерал остался без единой царапины. 3 декабря турецкие отряды и примкнувшие к ним банды были разгромлены.

Шах увидел, что сила все же на стороне русских, распустил меджлис и отправил в отставку правительство, настроившиеся воевать. Часть депутатов и министров не угомонилась. Вместе с германским и турецким послами они выехали из Тегерана в Кум и объявили там о создании «Временного национального правительства». Но раздуть мятеж Баратов им не позволил. К нему подоспела 2-я бригада 1-й Кавказской казачьей дивизии, и ее сразу бросили на Кум. Узнав о приближении казаков, оппозиционеры разбежались. 20 декабря в Кум вошел генерал Колесников с Кубинским и Горно-Моздокским полками. Они прошлись рейдом 200 км на юг, до Исфахана, разогнали отряды мятежников. Вступление Ирана в войну было предотвращено.

А Николаю Николаевичу на новом посту пришлось заниматься еще одной проблемой — армянскими беженцами. Кроме тех потоков, которые хлынули в период отступления, в течение осени на российскую территорию вышло еще 60 тыс. Впрочем, точное их количество установить было невозможно. Они пробирались через фронт горными тропами, выходили из убежищ при возвращении русских войск. Оседали в разных местах, где получится приткнуться. Многие, истощенные и больные, умирали, уже избежав опасности. В беженских лагерях начались эпидемии тифа и холеры, в 1915 г. похоронили 30 тыс. человек.

Администрация края делала все, что было в ее силах. Организовывала дополнительные лагеря, питательные пункты, лазареты. Но для массы людей этого оказывалось недостаточно. Не хватало жилья, медикаментов, врачей, продовольствия. Помогали и армянское, и русское население, собирали деньги, закупали самое необходимое. Подключались зарубежные благотворительные организации. В целом в России спаслось около четверти миллиона беженцев. Среди них было много детей, потерявших близких. В Александрополе возник целый «Сиротский город» из 30 тыс. маленьких обитателей. Особые приюты были созданы в Эривани, Эчмиадзине, Тифлисе. Но для сирот, переживших ужасы и страдания, детство уже оборвалось. Одна девочка рассказывала посетившему их писателю Анри Барбюсу: «Когда убили у меня на руках моего малютку-братика, я онемела. Я еще могла кричать, когда убивали маму, но больше никогда…»

Главная цель Германии и Австрии на 1915 г., вывести из войны Россию, развеялась. Что ж, тогда Фалькенгайн и Конрад выбрали задачу поскромнее, разделаться с Сербией. Летом их силы были заняты на главных фронтах, а осенью как раз сложились подходящие условия — ни от русских, ни от французов с англичанами ожидать ударов не приходилось. На северной границе Сербии стали сосредотачивать 18 немецких и австрийских дивизий, их возглавил Макензен. У Центральных держав имелся и тайный козырь, они договорились с Болгарией. Ее правительство и царь Фердинанд, как и итальянцы, торговались с обеими сторонами. Хотелось урвать и часть Турции, и земли, отнятые у болгар в балканских войнах сербами, греками, румынами.

Теперь в Софии решили, что побеждает Германия, да и заплатить она может щедрее. А платить было за что. Армия Болгарии была лучшей на Балканах: 12 дивизий, 500 тыс. бойцов — отлично вооруженных, прошедших две войны и имевших с сербами счеты за 1913 г. Немцы не обманули ожиданий. Нажали на турок, и те в качестве задатка отдали болгарам левый берег Марицы во Фракии. В Берлине согласились, чтобы Болгария взяла все, что захочет из состава Сербии. А если Румыния и Греция выступят на стороне Антанты, пусть забирает и их владения. 6 сентября в глубоком секрете подписали соглашение о союзе. К наступлению готовилось 1,5 млн солдат. А у Сербии в строю насчитывалось всего 250 тыс., у Черногории — 50 тыс. Остро не хватало оружия, снарядов, патронов. В стране свирепствовал тиф, население голодало. Чтобы помешать союзникам снабжать сербов, Германия направила к австрийцам несколько подводных лодок, они разместились в Пуле и Катарро, разгуливали по Адриатическому и Средиземному морям.

5 октября на берегах Дуная и Савы заговорили батареи Макензена. Сыпали снарядами два дня, сербам нечем было отвечать. Началось форсирование Дуная. Несколько австрийских пароходов и паромов подорвались на минах, поставленных русскими моряками Дунайской флотилии. Еще и налетел ураган, разметал и повредил часть судов. Но все же противник сумел переправиться. Загремели уличные бои в Белграде. Погибло 5 тыс. защитников и мирных жителей, и 9 октября сербские войска оставили столицу. Из Боснии австрийские части перешли в наступление на Черногорию. Сковали ее армию, чтобы не смогла, как в прошлый раз, ударить во фланг. А 11 октября, когда все сербские силы оттянулись на север, преподнесла сюрприз Болгария. Без объявления войны ее войска двинулись через оголившуюся восточную границу Сербии.

Декларацию о войне царь Фердинанд издал лишь 14 октября. Но у болгар сохранялись слишком весомые симпатии к русским. Фердинанд выкрутился, обвиняя не Россию, а только Николая II. Дескать, Распутин захватил его под свое темное влияние, и император вовлек подневольный русский народ в союз с сербами и другими врагами Болгарии. Причем распутинская тема преподносилась в столь оскорбительном смысле, что Николаю Александровичу даже постыдились показать полный текст декларации. А сам государь, подписывая Манифест о войне, грустно усмехнулся: «Если бы кто-нибудь мне сказал, что придет день, когда я подпишу объявление войны Болгарии, я счел бы такого человека безумцем, и вот, однако, этот день настал. Болгарский король обманул своих подданных, но верю: сознание славянского единства рано или поздно обратит болгарский народ против обманщика».

Англия и Франция оценили всю опасность положения, попытались поддержать Сербию. С нейтралитетом Греции считаться не стали. Надавили на ее правительство и заставили согласиться на использование греческой территории. 15 октября 2 французские дивизии высадились в Салониках, двинулись вдоль реки Вардар в Македонию. Установили связь с отступающими сербами. В Салоники направлялись и британские части. Но болгарская левофланговая группировка рванула вперед, вошла в Косовский край и захватила станцию Вране. Сообщение между Сербией и Салониками было перерезано. Французы и англичане предприняли несколько атак, чтобы вернуть станцию. Не тут-то было, болгары побили их и отбросили. Союзники забеспокоились, что их самих отрежут от моря, и отошли обратно к Салоникам.

Помочь сербам пробовала и Италия. В октябре 38 ее дивизий в третий раз перешли в наступление на реке Изонцо. Однако противник учитывал такую угрозу. К осени против Италии было собрано 22 австрийские дивизии и германский альпийский корпус. Итальянцы положили множество солдат и лишь чуть-чуть потеснили неприятеля. В ноябре предприняли четвертое наступление на Изонцо, но в этот раз даже чуть-чуть не получилось.

А в Сербии была уже полная катастрофа. Ее полупартизанская армия храбро дралась, но в отступлении утратила всякий порядок. После бесчинств прошлого австрийского вторжения умножилось число беженцев. Покинули дома жители Белграда, присоединялись люди из других мест. С севера, сминая фронт, надвигались австрийцы и немцы, с востока — болгары. Брали в клещи, нацеливаясь окончательно раздавить. Воевода Путник принял единственное оставшееся решение — уходить через Черногорию и Албанию к Адриатике. Удержать за собой оборону на горных перевалах, на побережье восстановить силы, получить помощь союзников…

Под осенними дождями, увязая в грязи разбитых дорог, с войсками двинулось гражданское население, крестьяне, чиновники, домохозяйки, школьники. Участник событий писал: «Сейчас, когда неприятель наступает со всех сторон, бегство происходит днем и ночью, на лошадях, по железным дорогам, пешком. Многочисленные беженцы не имеют кровли над головой, никто не получает даже краюхи хлеба. Детишки, полуголые и босые, пропадают в холодные ночи. Все трактиры и погреба переполнены». Премьер-министр Пашич распорядился освободить всех заключенных — под честное слово, что они будут помогать на дорогах, подбирать ослабевших и умирающих.

Но планы Путника об организации обороны сразу же скомкались. Остатки войск перемешались с беженцами в единую полумиллионную массу. Управление было полностью утеряно, оставалось только направление движения. В этой массе шагал старый король Петр Карагеоргиевич с посохом в руке, в крестьянских лаптях-опанках и солдатской шинели. Несли на носилках больного Путника. Сербов бомбили и обстреливали вражеские самолеты. Люди умирали от тифа и простуды, питались чем попало — отпиливали куски мяса от трупов лошадей, от сдохшей без корма скотины, выискивали остатки зерна в брошенных домах. Обессилевшие впадали в прострацию, ложились на землю и ждали смерти. Кто-то в отчаянии бросался в последние схватки и погибал.

Немцев и болгар сдерживало не сопротивление армии, а та же непролазная грязь и сплошные пробки на дорогах. Они оказались не в состоянии как-то маневрировать и кого-то окружать, все дороги были забиты потоками людей, десятками тысяч движущихся и брошенных телег. Поэтому враги просто шли следом и добивали отстающих. Особыми зверствами отличались немцы Макензена, они методически истребляли всех, кто попадался на пути, без различия пола и возраста. Нередко вместо расстрела били в животы штыками и бросали умирать в мучениях. Болгары вели себя более гуманно, гражданских не трогали. Впрочем, часто это тоже означало, что их всего лишь оставляют умирать.

Германский корреспондент восторженно описывал: «Кровь эрцгерцога Франца Фердинанда, мученически погибшего, будет смыта потоками сербской крови. Мы присутствуем при торжественном акте исторического возмездия… в канавах, вдоль дорог и на пустырях — всюду мы видим трупы, распростертые на земле в одеждах крестьян или солдат. Здесь же лежат скорченные фигуры женщин и детей. Были ли они убиты или сами погибли от голода и тифа? Наверное, они лежат здесь не первый день, так как их лица уже обезображены укусами диких хищников, а глаза давно выклеваны воронами…»

Россия еще не оправилась от отступлений, но и она предпринимала усилия, чтобы спасти Сербию. Алексеев составил смелый план. На базе 7-й армии, охранявшей Черноморское побережье, создавалась Армия особого назначения. Ее командующим был назначен Щербачев. Предусматривалось, что англичане и французы нанесут удар из Салоник, освобождая Сербию, а армия Щербачева с севера, через Румынию, вторгнется в Болгарию. Потом обе группировки повернут на Венгрию. Тем самым они оттянут на себя неприятельские силы, и Италия сможет развивать наступление на Вену.

Но план так и остался на бумаге. В сложившейся обстановке Румыния выступать на стороне Антанты или пропускать через свою территорию русские войска не собиралась. А у союзников уже возобладали совсем другие настроения. Ведь Сербия перекрывала пути по Дунаю и железные дороги, ведущие из Австро-Венгрии в Турцию. Сейчас они открылись. Из Германии и Австрии отправлялись снаряды для молчащих батарей на Галлиполийском полуострове. Вскоре турки могли перепахать огнем плацдармы и уничтожить десанты. В Лондоне запаниковали и приняли решение эвакуировать их. Мало того, рассуждали — если забрать оттуда десанты, у турок высвободятся крупные силы, их могут бросить на Суэц. Поэтому требовали снять союзные дивизии и из Салоник, отправить их для защиты собственных владений.

Алексеев и российский МИД протестовали против эвакуации. Доказывали, что балканские страны втянутся в орбиту Германии, а турки направят освободившиеся войска в первую очередь на Кавказ. Но с Россией после ее поражений перестали считаться. 5 декабря в Шантильи открылась вторая межсоюзническая конференция. Жоффр на ней откровенно хамил, а генералу Жилинскому, начавшему излагать русские предложения, грубо заткнул рот: «Об австрийцах поговорим, когда вы будете в Берлине». Конференция прошла впустую. А потом англичане организовали еще одну конференцию, в Кале. Русских туда вообще не пригласили и приняли британский план — вывести войска с Балкан.

Царь выступил с протестом, послал личную телеграмму британскому премьеру Асквиту, и тот пошел на попятную. Ответил, что для восстановления «добрых чувств между союзниками» решено пойти на компромисс, плацдармы на Галлиполи эвакуировать, а в Салониках оставить. На самом же деле Асквит дипломатично слукавил. Сыграли роль отнюдь не «добрые чувства», а доводы английских моряков. Они объявили, что эвакуировать такое количество войск слишком сложно и опасно. Заберешь часть, а турки навалятся на оставшихся и сбросят в море. Другое дело, если с Галлиполи перевозить в Салоники. Суда смогут быстро оборачиваться туда и обратно, корабли прикрытия будут все время рядом.

А пока разыгрывались эти игры, бедствие сербов усугублялось. Толпы солдат и беженцев брели по перевалам Черногории и Албании. Бросали последнее имущество, повозки, сталкивали пушки в пропасти. В горах стояли морозы, бушевали снегопады, и враги поберегли свои войска, остановили преследование. Но отступающие и без того тысячами замерзали, погибали под снежными заносами, падали от голода. Местные жители не пускали их даже обогреться, опасаясь тифа. Поддерживали себя только надеждой: как-нибудь дойти до заветной Адриатики, а там спасение… Поодиночке и группами добирались в Скутари (Шкодер), Бар. Но продовольствия, которое должны были завезти союзники, там не оказалось. И никакой другой помощи сербы на побережье не получили. Очевидец писал: «Скутари и весь албанский берег — обширный госпиталь, где умирали тысячи, истощившие себя отступлением. Улицы Скутари завалены трупами, немецкие аэропланы бросают бомбы на этих несчастных, а у них нет даже сил, чтобы поднять винтовку».

История в общем-то получалась довольно грязной. В Бриндизи стояли итальянские пароходы, нагруженные всем необходимым, но в море не выходили. В Триесте и Катарро располагался австрийский флот, германские подводные лодки, и Италия требовала, чтобы ей выделили военные корабли для прикрытия транспортов. О том, что у нее самой имеется многочисленный флот, она «забыла», собственными кораблями рисковать не желала. По соседству, на Мальте, стояла британская эскадра. Но англичане торговались — они готовы дать корабли, а за это сербские войска пусть отправят оборонять Суэцкий канал. А куда девать гражданских беженцев, было совсем неясно. Принимать их не хотел никто, их же требовалось кормить, лечить. Велись долгие переговоры, а люди, скопившиеся под открытым небом на берегу Адриатики, продолжали умирать.

Впрочем, англичанам и французам было не до этого. Они занялись более важным делом, эвакуацией Галлиполи. Немцы и турки, конечно, узнали о приготовлениях, оживились. Флот Сушона пытался пошерстить суда Антанты, делать вылазки из Дарданелл. Но турецкий броненосец «Мессудие» потопила британская подводная лодка, а «Гебен», едва устранивший повреждения от русских мин, подорвался на английской и опять встал на ремонт. На Галлиполийском полуострове в ночь на 20 декабря союзное командование оттянуло с фронта и стало грузить на пароходы войска северного плацдарма, в ночь на 9 января 1916 г. — южного. Турки не мешали, предоставляли десантам убираться восвояси. Но англичане и французы очень спешили. Волновались, как бы противник не напал во время посадки. Брали только людей. Бросили всю артиллерию, пулеметы, средства связи, завезенные припасы. Широко разрекламированная Дарданелльская операция завершилась бегством. За время ее проведения армии Антанты потеряли убитыми, ранеными и больными 266,5 тыс. человек, турки — 186 тыс.

В Османской империи отступление англичан и французов праздновали как великую победу. Устраивались торжества, угощения и развлечения для простонародья. Фон Сандерса, возглавлявшего оборону Дарданелл, пресса окрестила «Гинденбургом Востока». А впавшему в маразм султану правительство присвоило титул «Гази» — «Победоносный», как великим завоевателям прошлого. Обычно он не вылезал из своих покоев, а тут возгордился, нацепил саблю и дважды проехал верхом по Константинополю. Но был очень удивлен и разочарован — почему народ не падал перед ним ниц? Хотя все уже забыли, как выглядит монарх, и не узнавали его. «Старотурки», замышлявшие устроить переворот и заменить султана его наследником, давно находились под присмотром. Пока их не трогали, ведь они были связаны с англичанами, через них можно было узнать о намерениях противника, выявить других оппозиционеров. Когда угроза Константинополю миновала, всех скопом взяли и казнили, а наследника без особого шума отправили в мир иной.

Ну а в Сербии австро-германские и болгарские войска переждали плохую погоду и 8 января начали наступление на Черногорию. С ней покончили за пару дней, 11 января взяли ее столицу Цетинье, и черногорский король Никола подписал акт о капитуляции. Остатки его армии сдались или отступили на побережье. Но всполошились державы Антанты. А вдруг правительство вымирающих сербов тоже капитулирует? Немцы и австрийцы официально утвердятся на Балканах, наплевательское отношение к младшим союзникам не лучшим образом подействует на Румынию, Грецию. Италия вспомнила, что ей хотелось бы прихватить Албанию — ведь уведут австрийцы из-под носа. Россия и Франция наконец-то сумели добиться решения, чтобы сербов вывозить на остров Корфу, а когда восстановят боеспособность, направлять на Салоникский фронт.

Правда, Италия настояла: порты для эвакуации определить южнее, подальше от баз австрийского флота. А заодно пускай сербы временно прикроют итальянскую «зону интересов». Изможденным солдатам и беженцам пришлось тащиться дальше на юг. Тех, кто сумел дойти, в гавани Сан-Джиованно ди Медуа ожидали пароходы с продовольствием. Люди уже не думали ни о хлебе, ни о лепешках, набивали мукой шапки, карманы и ели ее горстями. Некоторые так изголодались, что еда их убивала. Начали грузить на суда, везли на Корфу, в Бизерту (Тунис). И в пути, и по прибытии на место больные и надорвавшиеся изгнанники продолжали умирать. На Корфу не хватало кладбищ, хоронили в море.

Из сербской и черногорской армий эвакуировали 120 тыс. человек. Сколько гражданских лиц — данные отсутствуют (детей-сирот набралось свыше 10 тыс.). В Албании высадились 3 итальянские дивизии, заняли Валону и Дураццо. Англо-французская группировка в Салониках умножилась соединениями, вывезенными с Галлиполи, снова начала продвигаться на запад, в Македонию. Сомкнулась с итальянцами, и возник новый фронт от Эгейского моря до Адриатического. По мере переформирования сюда отправляли и сербские части. Но по общим итогам 1915 г. западные политики и военачальники крепко приуныли. В Дарданеллах, Ираке, Франции, всюду их замыслы провалились. Вступление в войну Италии ничего не дало. На активные действия России больше не надеялись. Сербия и Черногория вышли из игры, а противник усилился болгарской армией. Рушились даже планы одолеть немцев войной на истощение. Через Сербию и Болгарию Германия и Австрия соединились с Турцией, могли получать оттуда продовольствие, сырье, пополнения…

Хотя на самом-то деле все обстояло совершенно иначе. Германия и Австрия одержали победы, но… не выиграли ничегошеньки. Русских не сокрушили, положили уйму солдат за несколько окраинных губерний. Вместо Сербского фронта образовался Салоникский, где увязла свежая болгарская армия. В Берлине и Вене действительно строили расчеты, что пробитый коридор в изобильную Османскую империю решит все их проблемы: там есть и хлеб, и мясо, и рудники. Однако выяснилось, что к концу 1915 г. Турция не могла помочь своим союзникам. У нее уже ничего не было. Потому что истребление христиан ударило по самой Турции…

Армянам принадлежали фабрики, мастерские, торговые конторы, из них состояла значительная часть технического персонала, квалифицированных рабочих. Слабенькая промышленность рухнула, остановилась добыча полезных ископаемых. Развалилась торговля. Погибло товарное сельское хозяйство, его основой служили большие армянские села. А из турецких крестьян одни были в армии, другие летом забросили свои хозяйства, грабили и резали христиан. Многие деревни и города лежали в руинах, поля в запустении. По дорогам, ущельям, рекам были свалены сотни тысяч трупов. От трупных рек, от концлагерей расползались эпидемии холеры, тифа, дизентерии. От зараженной воды подыхал скот. По зараженным дорогам перемещались войска. Еще не добравшись до фронта, несли потери заболевшими и умершими. Заглохло сообщение между районами. В Турции начались разруха и голод.

Поначалу Германия получала не слишком много пользы от российских социалистов, сепаратистов, националистов. Они больше грызлись друг с другом, цеплялись за свои лозунги и программы, отпугивающие от них народ. Но на это направление был переброшен один из лучших теневых специалистов «мировой закулисы» Александр Парвус (Гельфанд). Выходец из России, член масонского ордена иллюминатов, связанный с разведками и Англии, и Германии. Он был создателем ленинской «Искры», наставником Троцкого, одним из организаторов революции 1905 г. Эффективно поработал и для младотурецкой революции, стал официальным финансовым и политическим советником правительства «Иттихада». Весной 1915 г. он вдруг свернул выгодные дела в Османской империи и представил берлинскому руководству меморандум: «Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России».

Прилагался план тайной войны, который очень понравился канцлеру Бетман-Гольвегу, министру иностранных дел Ягову, военному командованию и самому кайзеру. Парвусу сразу же выделили деньги. Предусматривалась координация действий всех сил, нацеленных на разрушение России. Главный штаб Парвуса разместился в Копенганене. Он налаживал взаимодействие между враждующими между собой группировками революционеров — деньги-то требовались всем им. С новыми возможностями Ленин в Швейцарии резко увеличил тираж газетенки «Социал-демократ». Раньше издавал всего 500 экз. Теперь ее стали распространять в германских и австрийских лагерях военнопленных. Продуктовые посылки через Красный Крест русские пленные не получали никогда, а «Социал-демократ» приходил во все лагеря с завидной регулярностью, наезжали агитаторы.

Организовывались каналы финансирования. Главный шел через шведский «Ниа-банк» Ашберга, из него в российские банки потекли средства на организацию стачек, печатание листовок. Открытыми воротами в нашу страну стала Финляндия с ее особым статусом. Расходов на войну она не несла, ее граждан в армию не призывали. Прежде нищая российская окраина богатела на спекуляциях, транзитной торговле. Местные националистические власти поощряли сепаратистов, революционеров. А прижать их было нельзя — за соблюдением финской конституции строго наблюдала Швеция, да и своя же Дума. Финляндию наводнили шпионы, через границу из Швеции ехали эмиссары и связные.

Тематику революционной пропаганды подкорректировали. Вместо антивоенной и пораженческой стали пристраиваться в струю думской, «патриотической». Дескать, в правительстве измена и с такой властью войну не выиграть. Или выдвигали экономические требования. Лучшие рабочие ушли добровольцами на фронт, а на оборонные заводы нахлынули те, кого интересовала броня от армии. Агитация среди такой публики была не столь уж трудной. В августе наши войска погибали без снарядов, а крупнейшие заводы Питера, Путиловский и Металлический, бастовали, требовали повысить зарплату на 20 %. Если подстрекателей арестовывали, это становилось поводом для новых стачек. Так случилось в Иваново-Вознесенске — начались беспорядки, погромы, пришлось вводить войска. В ходе подавления 16 человек было убито, 30 ранено. Министр внутренних дел Щербатов докладывал правительству: «Агитация идет вовсю, располагая огромными средствами из каких-то источников…» Морской министр Григорович сообщал: «Настроение рабочих очень скверное. Немцы ведут усиленную пропаганду и заваливают деньгами противоправительственные организации. Сейчас особенно остро на Путиловском заводе».

Отметим, что другие воюющие государства очень жестко поддерживали порядок в тылах. В Германии сами же профсоюзы запретили забастовки. Любого, вздумавшего агитировать против правительства, ждал суд за измену. Франция ввела диктатуру тыла, ее рабочие приравнивались к военнослужащим и обязаны были подчиняться военной дисциплине. Для подозрительных применялись превентивные аресты, без всякого обвинения. Англия приняла «Закон о защите королевства» и «Закон об обороне Индии», упразднившие все «свободы». Устанавливались строжайшая цензура, государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любой собственности, запрещались стачки, учреждались трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию.

И только Россия жила с «мирным» тылом, рабочие могли бастовать и митинговать сколько угодно. Но… царя и правительство по рукам и ногам связывала Дума. Вопрос мобилизации рабочих оборонных заводов поднимался, обсуждался — и откладывался. Все отлично понимали, что Дума его ни за что не пропустит. А парламентских либералов подпирали промышленники, банкиры и западные союзники. Осенью 1915 г., когда царь распустил сессию Думы, французские газеты выступили с прямым шантажом: предупреждали, что «не вполне благожелательное отношение к законодательным учреждениям… может вызвать в союзных странах охлаждение, что особенно нежелательно теперь, когда возникает вопрос о финансировании России. Деловые круги Европы, не имея твердой уверенности в политическом курсе России, воздержатся вступать в определенные с нею соглашения». Словом, заденешь Думу — не будет кредитов, не будет поставок оружия.

Но фабриканты и либералы поддерживали отличные контакты с революционерами. Гучков и Рябушинский образовали при военно-промышленных комитетах Рабочую группу с секциями в разных городах. Обосновывалось, что они будут организовывать своих товарищей для скорейшего выполнения оборонных заказов. Но сами создатели видели иную цель: Рабочая группа должны были стать их орудием в борьбе за власть — когда нужно будет надавить на правительство забастовками и демонстрациями. Организации Земгора добились, чтобы власти и чиновники не вмешивались в их дела — и на одном лишь Западном фронте среди сотрудников Земгора устроился целый ряд видных агитаторов: Фрунзе, Мясников, Кривошеин, Могилевский, Фомин.

Когда Ставку возглавили царь и Алексеев, Михаил Васильевич все же добился, чтобы военная цензура более строго контролировала прессу. Но газетчики нашли выход: вместо запрещенных статей оставляли пустые места. Демонстративно — полюбуйтесь, что творят «сатрапы»! Оттиски скандальных статей продавались отдельно, из-под полы. А Путиловский завод вовсе не случайно превратился в революционное гнездо. Сам Путилов и его компаньон Животовский, дядюшка Троцкого, были напрямую связаны с Ашбергом и его «Ниа-банком», через который шли деньги большевикам. Спровоцировать волнения для них было легче легкого, причем на этом еще и крупно наживались. Например, Путилов являлся владельцем «Русско-Азиатского банка», и вдруг банк «закрывает кредит» его же заводу. Задерживается зарплата, вот и повод бастовать. А Путилов требует у правительства субсидии в 36 млн руб. — иначе, мол, остановится производство.

Балтийский флот стоял в Гельсингфорсе, в Финляндии, матросы попали под самую массированную обработку большевиков и вражеских агентов. 19 октября на линкоре «Гангут» грузили уголь, после этого полагалось готовить макароны. Но их не было на складе, дали кашу. По такому ничтожному поводу команда взбунтовалась, арестовала офицеров, призвала другие корабли восстать. Правда, ее никто не поддержал, линкор окружили миноносцами и заставили сдаться. А расследование вскрыло обширную подпольную организацию. На «Гангуте» арестовали 95 человек, на крейсере «Россия» — 16, в Кронштадте накрыли «Главный судовой комитет РСДРП». Военно-полевой суд приговорил к смерти лишь двоих руководителей, да и то царь помиловал, заменил пожизненной каторгой. Другие получили разные сроки заключения или даже ссылки.

А большинство арестованных и их пособников свели в матросский батальон и отправили под Ригу — искупать вину. Кстати, в их числе находился и будущий убийца офицеров Дыбенко. Но на фронте батальон отказался воевать, приказ об атаке не выполнил. Начал разлагать солдат 2-го Сибирского корпуса. Как вы думаете, наказали его? Расстреляли? Нет. Расформировали батальон, а матросов… вернули на корабли. В апреле 1916 г. Дыбенко снова поймали на агитации. Приговорили к… 2 месяцам заключения и перевели в разряд «штрафованных». На деле это значило, что его перевели с крейсера «Диана» на транспортное судно. Почему же так мягко относились к изменникам? Но ведь и армейское, и флотское командование было заражено либерализмом, и офицеры, заседавшие в судах. И уж подавно не хотели прослыть «палачами» (своя же «прогрессивная» жена и дети-гимназисты со свету сживут!).

А царь оказался в очень трудном положении. Склоки и интриги претили ему. Как-то он сказал председателю Думы Родзянко: «Почему это так, Михаил Владимирович. Был я в лесу сегодня… Тихо там, и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…» Николай Александрович пытался быть над политическими раздорами, выше их. Он все еще верил в сплочение перед лицом общего врага. Ведь должны же рано или поздно одуматься: есть нечто большее, неизмеримо более важное, чем личные амбиции, взгляды, претензии. Ведь все — русские, это же так просто…

Но не было ни единства, ни сплочения. И могло ли оно быть между патриотами и предателями, властью и заговорщиками? Царь готов был идти навстречу ради единения, соглашался на уступки. Но получалось только хуже. Самых активных оппозиционеров, Гучкова и Рябушинского, кооптировали в Госсовет (верхнюю палату парламента). Оценили? Ничуть не бывало. Возгордились, что с ними заигрывают, и кинулись во все тяжкие. Царь сменил ряд министров, на которых особенно обрушивались либералы. Но тут же распустили слухи, что их сняли по воле Распутина.

Вместо Щербатова, ненавистного для «общественности», государь назначил министром внутренних дел депутата Думы А. Н. Хвостова. Вот вам доверие, вот вам реальная власть: пост министра внутренних дел считался вторым по рангу после председателя правительства, ему подчинялись все губернаторы. Но Хвостов сразу объявил, что его линия — «не вносить излишнего раздражения частыми и массовыми арестами». Борьбу с революционерами фактически свернул. В конце 1915 г. легальные социалистические группы устроили в столице тайный съезд под председательством Керенского. Приняли резолюцию: «Когда наступит последний час войны, мы должны будем свергнуть царизм, взять власть в свои руки и установить социалистическую диктатуру». Об этом было известно Охранному отделению, но Хвостов его доклады спустил на тормозах.

А в годовщину «кровавого воскресенья», 9 января 1916 г., по разным городам грянули волнения, забастовало 100 тыс. человек (из них в столице 45 тыс.). Стало ясно, что такого министра внутренних дел больше терпеть нельзя. Царь обратил внимание и на любимца «общественности», военного министра Поливанова — на грубые ляпы в его работе, сомнительные заявления. Заменил его генералом Шуваевым. Прежде он служил главным военным интендантом и прославился кристальной честностью. На скользких интендантских должностях к его рукам не «прилипла» ни одна копейка. Был очень толковым специалистом, но он же занял пост Поливанова! Вместо конструктивной работы Дума, ВПК, Земгоры развернули настоящую войну против него.

Царь снова и снова искренне протягивал оппозиции руку для налаживания конструктивных отношений. В феврале 1916 г. он лично приехал на открытие очередной сессии Думы. Вроде все было прекрасно. Кричали «ура». Торжественно служили молебен, великолепно пел хор, депутаты подпевали молитвам. Когда провозгласили «Вечную память всем на поле брани живот свой положившим», Николай II опустился на колени, а за ним вся Дума. Но он хотел взаимопонимания, а либералы гнули свою линию. Сочли, что царь приехал «на поклон», готов сдать позиции. Прогрессисты тут же выплеснули требования о «правительстве народного доверия».

К подрывной работе крепко прилагали руку и иностранцы — и не только противники, а союзники. От правительств Франции и Англии посыпались указания послам в Петрограде: разузнать — вдруг русские после неудач готовят сепаратный мир? Указания очень уж настойчивые, и послы «намек» поняли. Делились «подозрениями» с либералами. Те охотно подхватили. А послы передавали в Лондон и Париж ответные сплетни «из русских источников». Слухи раздували, подтасовывали любые «факты». Очередной раз заболел главнокомандующий Северным фронтом Рузский, царь заменил его генералом Плеве. Ох, как озаботилось «общество»! Передавали, что «герой Львова» Рузский «пал жертвой немецкой партии». А назначили «немца», уж он-то точно сдаст Ригу и Петроград.

Ну а председатель Совета министров Горемыкин был уже ветхим старичком, в столь бурной обстановке с обязанностями не справлялся. Он и раньше-то не брался решать серьезные вопросы, ездил к государю. Сейчас Николай II почти все время проводил в Ставке в Могилеве. Правительство нужно было усилить, и царь остановился на кандидатуре Б. В. Штюрмера. В прошлом он был общественником, земским деятелем, а теперь служил при дворе, проявил себя верным слугой государя. Значит, должен был удовлетворить обе стороны. Был энергичным, но и деликатным человеком.

Николай Александрович рассудил, что такой и нужен, «крепкая рука в бархатной перчатке». Назначил его главой правительства, а одновременно министром внутренних дел вместо Хвостова. Но либералы и их западные друзья возбудились: еще один «немец»! Лучшее доказательство, что замышляется сепаратный мир! Штюрмер, как и Плеве, был православным, обрусевшим во многих поколениях. Однако его голословно заклеймили «изменником». А он никогда не занимал высоких административных постов, не имел опыта работы в правительстве. Его встретили общей обструкцией, и он растерялся. Искал хоть какой-нибудь поддержки, и «рука в бархатной перчатке» получилась совсем не крепкой.

Благодаря масштабным мобилизациям Поливанова вооруженные силы достигли 4,5 млн человек. Но винтовок имелось лишь на 1,2 млн. Две трети армии скопились в запасных частях и на тыловых работах. Правда, отечественные заводы довели производство до 70 тыс. ружей в месяц, 850 тыс. купили по разным странам. Постепенно вооружались и подходили на фронт пополнения. Войска, растянувшиеся от Румынии до Балтики, строили позиционную оборону. Русские хорошо умели это делать, а после германских ударов солдаты не ленились, трудились на совесть. Оборудовали 2–3 укрепленных полосы, каждая из 3–4 траншей полного профиля с пулеметными гнездами, блиндажами, проволочными заграждениями. Немцы и австрийцы, отправив часть войск против сербов, тоже укреплялись.

Но в Полесье между Юго-Западным и Западным фронтами остался промежуток в 60 км. Германцы, стоявшие против 8-й армии возле Луцка, решили занять более выгодное положение. В октябре продвинулись севернее вдоль реки Стырь и вошли в городок Чарторыйск. Брусилову это очень не понравилось. Отсюда могли ударить в правый фланг. В 8-ю армию к этому времени прислали подкрепления, формировался новый 40-й корпус, и не из ополченских, а из «старых» дивизий, 2-й и 4-й стрелковых. Брусилов предложил ударить первыми. Докладывал: если ему выделят дополнительные силы, можно разгромить северный фланг австро-германского фронта и прорваться на Ковель — в этом случае придется отступать всей неприятельской группировке на Украине.

Но Иванов в успех не верил и резервов не дал. Он все еще переживал: как же спасти Киев? За 300 км от фронта, возле Днепра, затеял строительство грандиозных оборонительных полос. Так увлекся, что принялся строить даже мосты через Днепр: вдруг и Киев удержать не получится, придется отступать на Левобережную Украину? Что ж, коли так, Брусилов поставил армии более скромную задачу. Улучшить свои полиции перед зимой и затруднить зимовку немцам, выбить их из местечка Колки, Чарторыйска и еще нескольких населенных пунктов.

16 октября загрохотала артподготовка. 30-й корпус Зайончковского двинулся в наступление на Колки. Но здесь шли бои еще в сентябре, противник успел капитально зарыться в землю. Удалось захватить лишь передовые окопы, разбитые нашими снарядами. Зато севернее, под Чарторыйском, немцы только начали укрепляться. 40-й корпус генерала Воронина сумел скрытно выдвинуться через леса и болота. Враг не ждал, что с этого направления на него могут напасть. Русские внезапно ринулись через Стырь и обрушились на неприятеля.

Прорвали позиции, углубились на 20 км, взяли Чарторыйск. 14-я германская дивизия была полностью разгромлена, а 1-й Гренадерский Кронпринца полк уничтожили совсем, кто не погиб, тот сдался. Разнесли их так быстро и неожиданно, что немецкое командование не сразу об этом узнало. В Чарторыйск еще двое суток приходили обозы, приказы и почта для уже не существующих частей. 4-я дивизия Деникина двинулась дальше во вражеские тылы. Резервов у австрийцев и немцев не было. Когда опомнились, начали срочно выдергивать полки из разных соединений и перебрасывать к прорыву.

Но и у Брусилова резервов не было, развить успех оказалось нечем. Командующий смог прислать лишь одну ополченскую дивизию. Австрийцы пошли в контратаку, она не выдержала и побежала. А дивизия Деникина очутилась в бедственном положении. Наступая, четыре ее полка оторвались друг от друга. А против них собралось 15 австрийских полков. Наседали с разных сторон, влезли в промежутки между частями, захватили хутора между ними, оттесняя русских в леса. Командир полка Марков кричал по телефону: «Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!» Потом и телефонная связь прервалась. Ночь дала передышку, но Деникин понимал — утром противник сорганизуется, навалится, и дивизия погибнет. Ему пришла в голову неожиданная идея. Чтобы собрать свои разбросанные части и ошеломить врага, он приказал возглавить атаку дивизионному оркестру, играть марш.

Видевший это полковник Сергеевский описывал: «Неприятным было пробуждение австрийцев, заночевавших в злополучных хуторах. Только начало светать, как леса кругом них ожили. И ожили каким-то невероятным для войны ХХ века образом. С севера гремел, надвигаясь все ближе и ближе, русский военный оркестр. На западе и юге ему вторили полковые трубачи. И когда на опушку с трех сторон одновременно стали выходить русские колонны, австрийская бригада стояла в строю впереди деревенских домишек, подняв вверх руки. Стрелковый оркестр прошел, продолжая играть, вдоль фронта врага, поворачивая на восток, по дороге на Чарторыйск. Галопом наскочил на австрийское начальство полковник Марков. «Церемоньялмарш! — скомандовал он австрийцам, — Нах Чарторыйск!» Вражеские части дисциплинированно повернулись и… зашагали в плен. Чарторыйск остался за русскими. Немцы и австрийцы две недели кидались в контратаки, но вернуть его не смогли.

Обе стороны старались прикрыть свой северный фланг, обойти противника. Выдвигали небольшие подразделения вглубь Полесья. Они сталкивались между собой, пытались как-то закрепиться. Подтягивались более крупные силы. И обнаружилось, что в болотах тоже можно воевать. Они подмерзли. Солдаты и офицеры придумывали особые способы фортификации. Под грунтом была вода, но наваливали бревна, засыпали землей, окопы и траншеи получались выше поверхности. Через топи пробрасывали мосты, гати. Потом направляли подразделения еще глубже в леса. Точно так же с севера продвигались войска 3-й армии Западного фронта и немцы, противостоявшие им. В конце ноября у села Кухотская Воля они встретились с частями 8-й армии. Фронт стал сплошным.

А в декабре наши войска предприняли последнюю попытку спасти Сербию и Черногорию. План Алексеева, совместно с союзниками ударить по Австро-Венгрии и Болгарии, был похоронен, но Армия особого назначения уже сформировалась. Ее командующий Щербачев предложил другой вариант. Передать армию на Юго-Западный фронт, обеспечить значительный перевес на одном участке и проломить его — точно так же, как противник в Горлицком прорыве. К наступлению подключатся другие армии, неприятелю придется оставить в покое сербов и экстренно гнать свои контингенты против русских. Алексеев поддержал Щербачева. Армии вместо «особого назначения» вернули 7-й номер, перевозили в Подольскую губернию и вводили между 9-й армией Лечицкого и 11-й Сахарова.

Атаковать предстояло 7-й и 9-й. Но главнокомандующий фронтом Иванов и его начальник штаба Саввич заведомо объявили, что дело кончится провалом, вмешались в разработку операции. Фронт уже имел крупные резервы, 2 корпуса. Ударным армиям их не дали — вдруг противник отразит наступление и рванет на Киев? 11-й и 8-й армиям приказали активных действий не предпринимать, пока 7-я не добьется успеха. А чтобы неприятель не снимал войска с их участков, производить «демонстрации артиллерией» и «поиски разведчиков», но при этом жестко беречь снаряды. Брусилов возражал, что это ничего не даст, предлагал устроить настоящую демонстрацию наступления — артподготовку, атаку. Ему запретили.

Щербачев безупречно подготовил удар. Австрийцы так и не засекли, что против них появилась свежая армия. Наступления от «побежденных» русских, да еще зимой, не ожидали. Понастроили блиндажей и землянок, готовились зимовать с возможными удобствами. Расслабились, встречали католическое Рождество. А 27 декабря на них обрушился шквал русской артиллерии. Огонь был умело организован, накрывал позиции и выявленные по дыму жилища. Армии Щербачева и Лечицкого устремились вперед. В течение 3 дней овладели 3 линиями укреплений, захватили 20 тыс. пленных. Продвинулись на 20–25 км, вышли на рубеж р. Стрыпа. Войска 3-й и 7-й австрийских армий были разбиты, фронт прорван…

Но замели сильные метели, завалили все снегом. Орудия замолчали, через заносы к ним не могли подвезти снаряды. Застрявшие в сугробах пушки не могли перетащить на новые позиции. Солдаты наступали по пояс в снегу. Выбивались из сил, были мокрыми от пота, и их прохватывало морозом. 6 января Щербачев был вынужден отменить атаки. А австрийцев и немцев, конечно, не обманули артиллерийские налеты на участках 11-й и 8-й армий. Они поняли — русские там наступать не собираются. Стали перебрасывать войска к месту прорыва. Брусилов доложил об этом Иванову, снова предлагал атаковать, но ему подтвердили прежний приказ.

А между тем на Стрыпе неприятель начал ожесточенные контратаки. Дрались в штыковых, высоты по несколько раз переходили из рук в руки. Враги так же, как и русские, не могли подтянуть артиллерию и несли огромные потери, тонули в снегах, обмораживались. Пленный германский офицер, поляк по национальности, заявил князю Радзивиллу: «Немцам пришел конец! Держитесь! Да здравствует Польша!» Теперь спохватился и Иванов. Получалось, что верная победа сходит на нет по его вине. Послал Щербачеву резервы, требовал возобновить наступление, наконец-то приказал атаковать Брусилову. Но было уже поздно.

Противник успел собрать против 7-й и 9-й армий крупные силы, построил новые линии обороны. А наша артиллерия израсходовала запас снарядов, да и на внезапность больше рассчитывать не приходилось. Фронт на Стрыпе замер. Сербам помочь не сумели. Русские войска потеряли 50 тыс. убитых, раненых, обмороженных и пленных. Немцы и австрийцы — столько же. Иванов и Саввич обвиняли в неудаче Щербачева, он обвинял их. Впрочем, наступление было неудачным только по русским меркам. Где-нибудь во Франции подобные результаты сочли бы фантастическими! С начала позиционной войны Жоффру и Френчу еще ни разу не удалось прорвать фронт. Их продвижение ограничивалось цифрами не 20–25, а 3–5 км, и при потерях, вдвое-втрое больших, чем у русских…

Поздней осенью и зимой продолжались бои и на Балтике. Англичане тут оказали небольшую, но реальную помощь, прислали несколько подводных лодок. Одна из них, Е-8, потопила у Либавы германский броненосный крейсер «Принц Адальберт». Но вступали в строй и русские новейшие субмарины типа «Барс», созданные по проекту инженера Бубнова, они стали лучшими в мире. Наши моряки умело пользовались финскими шхерами, в обход минных полей проникали в Ботнический залив, нарушали перевозки германских грузов из Швеции.

Колчак за прошлые победы был награжден орденом С в. Георгия IV степени, был назначен начальником минной дивизии Балтфлота, произведен в контр-адмиралы. Узнав, что большой отряд неприятельских кораблей остановился в порту Виндава (Вентспилс), он повел туда несколько эсминцев. Дерзко проскочил и поставил мины прямо перед гаванью. Вскоре из гавани вышел вражеский крейсер «Бремен» и 2 эсминца. Взрыв, и один из них стал тонуть. «Бремен» повернул ему на помощь и налетел на 2 мины, пошёл ко дну. Потом там погибли сторожевик и ещё один миноносец.

Колчак хотел повторить то же самое у Либавы и Мемеля, но в пути подорвался русский миноносец, его удалось спасти, оттащили на буксире в свою гавань. Выходили и на «охоту», уничтожали неприятельские транспорты, сторожевики. Один из офицеров вспоминал о Колчаке: «Три дня мотался с нами в море и не сходил с мостика. Бессменную вахту держал. Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то! Спокоен, весел и бодр. Только глаза горят ярче. Увидит в море дымок — сразу насторожится и рад, как охотник. И прямо на дым. Об адмирале говорят много, говорят все, а он сосредоточенный, никогда не устающий, делает свое дело вдали от шумихи. Почти никогда не бывает на берегу, зато берег спокоен». К концу 1915 г. немцы потеряли на Балтике в 3,4 раза больше боевых кораблей и в 5,2 раза больше транспортов, чем наш флот.

В Петрограде под руководством Парвуса и его сети на годовщину «кровавого воскресенья» готовились массовые беспорядки. Германское командование учитывало их в своих планах. В этот же день день, 9 (22) января, когда в российской столице встали бастующие заводы, выплеснулись манифестации, загремела артподготовка в Латвии, немцы полезли в наступление на Ригу и Двинск. Но части Северного фронта встретили их мощным огнем, все атаки захлебнулись. Плеве приказал контратаковать. Покосив наступающих, наши солдаты погнались за ними, захватили их собственные позиции и землянки. Немцы остались на морозе под открытым небом. Долбили мерзлую землю, чтобы окопаться, а их расстреливали русские пулеметы и артиллерия. Вывозили тысячи обмороженных и раненых, зарывали убитых и замерзших.

Увы, это была последняя победа Плеве. В отличие от Рузского, он отпусков по состоянию здоровья не брал, работал на износ и сломался. Тяжело занемог, и его не стало. Северный фронт возглавил генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин. История обошлась с ним несправедливо. Под началом Скобелева он доблестно сражался в Болгарии и Туркестане, был у него начальником штаба. Куропаткин одним из первых понял особенности современной войны, и на японской строил позиционную оборону — именно за это охаяли его «бездарность», «нерешительность», «пассивность» (в европейских армиях зарываться в землю еще считали «позором»). Но он в условиях двух- и трехкратного перевеса противника обескровил его в оборонительных боях и сберег свою армию, подготовил к решительному наступлению — которое не состоялось. Был уволен в отставку, а когда началась Мировая война, подал рапорт, просил вернуться в строй на любую должность.

Куропаткин прекрасно командовал корпусом, после Плеве именно он принял 5-ю армию, а потом и фронт. Хотя годы опалы и травли сделали свое. Очевидцы писали, когда он приезжал в Ставку, это был «маленький, старый генерал, усердно кланявшийся всем, даже молодым полковникам». Но и на японской, и на Мировой солдаты его беззаветно любили. Забота о них всегда была для Куропаткина на первом месте — и отнюдь не показная. Он лично обходил землянки и траншеи, не брезговал заглядывать в ротные котлы, заниматься устройством бань, лазаретов. Дотошно следил, чтобы бойцы ни в чем не терпели недостатка. Оберегал их и от лишних потерь.

Враг теперь находился в пределах Российской империи, и на разных уровнях — в Ставке, в штабах фронтов, в войсках — всплывала идея поднимать партизанское движение. Предполагали, что основу отрядов, как в 1812 г., составят казаки. В октябре 1915 г. при Ставке был создан штаб походного атамана казачьих войск, им стал великий князь Борис Владимирович, начальником штаба — полковник Богаевский (впоследствии — атаман Войска Донского). Разрабатывалось наставление для партизан, было сформировано 50 отрядов численностью от 65 до 200 человек.

Но и в пехотных, кавалерийских дивизиях по собственной инициативе создавались группы «охотников». На Двине они ночью или под покровом метели уходили по льду за реку, уничтожали немецкие дозоры, снимали часовых, забрасывали гранатами блиндажи и уходили назад. Осенью и в начале зимы несколько удачных рейдов провели кубанский партизанский отряд есаула Шкуро, донской подъесаула Быкадорова, уральский подъесаула Абрамова. В Полесье отличились оренбургские казаки капитана Ларионова. Проникали в неприятельские тылы через замерзшие болота, внезапно нападали. Однажды погромили расположение двух полков, другой раз ворвались в поселок Нобель и захватили штаб германской дивизии.

И все же развернуть партизанскую войну не удалось. Ведь она бывает эффективной только в глубоких тылах, на коммуникациях. А в 1915 г. враг захватил лишь приграничные районы, они оставались прифронтовой зоной, были насыщены войсками. В таких условиях местное население не могло подключиться к борьбе. На вылазки из-за линии фронта противник обратил внимание, повысил бдительность. Пути, по которым пробирались партизаны, перекрывались, оборона уплотнялась. Проникать в тылы становились все труднее. Отряды несли потери в стычках. Некоторые просочились на неприятельскую территорию и не смогли выбраться, были уничтожены. Весной 1916 г. партизанские отряды расформировали. Но группы «охотников» остались, вошли во вкус дерзких операций. На Северном фронте они и весной, и летом ходили за Двину на лодках, вплавь. Все так же во вражеских траншеях рвались по ночам гранаты или по утрам не могли найти исчезнувших часовых.

После эвакуации союзников с Галлиполи высвободилось 20 турецких дивизий, из Германии стали поступать снаряды. Разумеется, иттихадисты нацелились на Кавказ. Но в горах стояла суровая зима, попробуй-ка дошагать до Эрзерума, довезти обозы. Отправку войск туда отложили до весны. Все равно русским тоже придется пережидать зиму. А первые эшелоны с Дарданелл отправили в Ирак. Добить англичан, смахнуть, как муху, корпус Баратова и через Иран наступать на Закавказье. Русские перебросят силы на это направление, а тут как раз Эрзерумская группировка умножится, прорвется на Сарыкамыш, Карс, Эривань.

Юденич понимал, что весной против его небольшой армии (7 пехотных и 5 конных дивизий) окажутся многократно превосходящие полчища. Оставалось одно: опередить врага, бить его по частям. Разгромить его именно зимой. Большая часть сил 3-й турецкой армии Камиль-паши, ее штаб и тылы располагались в районе Эрзерума. Эту крепость русским уже пришлось брать в двух войнах, в 1829 г. (поход на Эрзерум описал А. С. Пушкин) и в 1878 г. Каждый раз она доставалась нелегко. Но она перекрывала важнейший путь по Пассинской долине — из российского Закавказья во внутренние области Турции. Здесь сходились и другие дороги: на север, к Трапезунду и Ризе, на юг, к Мушу и Битлису.

Эрзерум связывал воедино турецкий фронт, позволял манипулировать войсками. Но он уже не был прежней крепостью. Под руководством германских инженеров и генерала Поссельта его достраивали, завезли множество орудий, и вокруг цитадели возник совершенно новый огромный крепостной район. Чтобы попасть в саму Пассинскую долину, требовалось взять Кеприкейские позиции. После боев 1914 г. их целый год наращивали, все селения и горы превратили в опорные пункты. За Кеприкеем дорогу в узком месте между горами контролировала крепость Гасан-кала. Но и тот, кто преодолел бы эти препятствия, выходил только на подступы к главной системе горных фортов.

Лишь осенью Кавказская армия стала получать боеприпасы, пополнения, а ждать весны было уже нельзя. Значительного численного превосходства у нее не было, в армии насчитывалось 154 тыс. штыков и 27,5 тыс. шашек при 373 орудиях и 450 пулеметах. У Камиль-паши было 134 тыс. штыков и сабель при 122 полевых орудиях и более 200 стволов крепостной артиллерии. С ноября Юденич начал подготовку к операции. Для зимних действий всем солдатам выдавались валенки, полушубки, ватные шаровары, папахи с назатыльником. Частям, которым предстояло наступать по высокогорью, — еще и защитные очки от «снежной слепоты» на ярком солнце. Шились белые маскхалаты, чехлы на шапки.

Чтобы турки раньше времени не догадались и все же не направили подкреплений, предпринимались беспрецедентные по тем временам меры секретности. При перегруппировках войск объявляли об учениях, о выводе на зимние квартиры. Противника специально дезинформировали. Днем части снимались с позиций и уходили в тыл «на отдых», а ночью возвращались. Определили участки дороги, которые просматривались с вражеской стороны. Пополнения должны были проходить их только ночью, со строгими мерами светомаскировки. А со 2 января сообщение между армией и тылом было вообще прервано. Все дороги разом перекрыли патрули и заставы. Письма и телеграммы из войск задерживались с отправкой, выезд кого бы то ни было разрешался только по пропускам штаба армии. Турецкое командование до последнего момента пребывало в уверенности — под Эрзерумом перемен не предвидится.

На главном направлении, перед Кеприкейскими позициями, сосредоточились 2-й Туркестанский корпус Пржевальского и 1-й Кавказский корпус Калитина. 7 января ударила артподготовка, но сперва только на правом, северном фланге. Корпус Пржевальского ринулся в атаку, захватил передовую линию турецких окопов на горах Гай-даг. Камиль-паша тут же направил сюда резервы. Его части спешили, с марша бросались в контратаки, но подходили по очереди, русские перемалывали их и продолжали двигаться вперед. Потом приостановились, подтянули артиллерию. А 12 января перешли в наступление уже оба корпуса, Пржевальского и Калитина.

За двое суток непрерывных боев наши войска смогли взять укрепрайон Верхний Тарходжа, ряд укрепленных селений. Турки дрались отчаянно. Об их упорстве говорит хотя бы тот факт, что за эти дни было захвачено всего 300 пленных (в основном раненых) и 4 орудия. На третий день 1-й Кавказский корпус овладел еще одной линией окопов, по Азапкейским высотам. И лишь сейчас наши воины добрались до самих Кеприкейских позиций! Схватки закипели с новой силой. Атаки сменялись контратаками, артналеты — жестокими штыковыми. Камиль-паша ввел в бой все войска, против 2 русских сражались 3 турецких корпуса.

Но Юденич резервы сберег. Он преднамеренно начал битву одним Туркестанским корпусом. Пржевальский глубже вклинился в неприятельскую оборону, на северный фланг оттянулась большая часть защитников. У Камиль-паши не осталось свободных частей, и он начал снимать пополнения для контратак с южного фланга. Когда накал боя достиг предела, Юденич кинул свои резервы именно сюда, на ослабленный фланг. 18 января вражеская оборона дрогнула. Русские вклинились на юге, в центре. Турки начали подаваться назад.

Этим немедленно воспользовались наши командиры, нажали с фронта. Боевые порядки неприятелей стали ломаться, они отступали все более беспорядочно. Взяли 2 тыс. пленных, погнались следом. А Юденич выслал из своего резерва Сибирскую казачью бригаду генерала Раддаца. Она рванулась вперед и влетела в крепость Гасан-кала. Отходящие турки не смогли закрепиться в ней, их части перемешались и покатились к Эрзеруму.

Но и это была еще не победа. Теперь-то перед Кавказской армией встали основные твердыни, их протяженность составляла 40 км. Горы у Эрзерума раскинулись в форме буквы «Z» (север сверху). Верхняя черта — хребет Гяур-даг (Собачьи горы), верхний угол — нагорье Карга-Базар, косая черта — хребет Деве-Бойну, нижняя — хребет Палантекен. Русские выходили с востока, а сам город и цитадель Эрзерума лежали за нижним углом, в 10 км западнее. Горы преграждали путь к ним, их высота достигала 2400 м, а по горам была построена мощнейшая оборона. С юга, со стороны хребта Палантекен — 2 форта, хребет Деве-Бойну был превращен в гигантскую крепостную стену, на нем угнездились 11 фортов. С севера в горах имеется проход Гурджи-Богаз, его запирали 2 форта. Каждый форт представлял собой каменную башню из нескольких ярусов с бойницами для орудий. Подступы к ним прикрывались валами, рвами, проволочными заграждениями. В промежутках между фортами были устроены батареи, пулеметные гнезда, траншеи. Вся местность простреливалась перекрестным огнем.

Атаковать такой крепостной район с ходу значило просто погубить солдат. Юденич приостановил наступление. Начал новую подготовку, на нее отводилось 3 недели. Для непосредственного участия в штурме выделялось 60 тыс. человек, 166 полевых орудий, 29 гаубиц и тяжелый дивизион из 16 мортир калибра 152 мм. Командующий провел дополнительную разведку, лично руководил пилотами, вылетавшими изучать укрепления. Завозились запасы снарядов вместо израсходованных. Солдат отводили с передовой, тренировали брать горные кручи. На важнейших направлениях Юденич создавал штурмовые отряды — полкам пехоты придавал орудия, пулеметные команды, саперные подразделения, чтобы взрывать укрепления.

В штабе великого князя Николая Николаевича знали, что представляют собой твердыни Эрзерума. Очень сомневались, что его вообще можно взять зимой. Разрешения на штурм не давали, снова и снова запрашивали Юденича — не отложить ли? Но он сам выехал в Тифлис, повез план операции. В вопросах секретности Юденич был верен себе, план знало лишь несколько человек. Командующий доложил его великому князю, и тот поверил — победа реальна. Дал санкцию начинать.

По замыслу Юденича войска разделялись на 10 колонн, должны были атаковать одновременно по всему обводу. Но колонны были неравнозначными. На южном фланге, на кратчайшем пути к Эрзеруму, где у неприятеля располагалась большая часть фортов, одна колонна состояла из грузинских ополченских дружин, другие — из нескольких пехотных батальонов. Они должны были сковать противника, не позволять снимать отсюда войска. А прорыв намечался на севере, ударами с двух сторон. С севера группировка из корпуса Пржевальского, 5-я Туркестанская дивизия генерала Чаплыгина, должна была захватить проход Гурджи-Богаз. С востока, навстречу ей, пробивалась через горы группировка из корпуса Калитина — донская пластунская бригада Волошина-Петриченко, дивизии Воробьева и Рябинкина. Срезали «верхний угол “буквы Z”» и нацеливались на Эрзерум с западной, внутренней стороны хребта Деве-Бойну, обходя самые мощные позиции.

В горах стояли 20-градусные морозы, а ночью доходили до 30. Ветер поднимал на вершинах и в ущельях метели. Но на 11 февраля был назначен штурм. Время Юденич выбрал необычное. Не на рассвете, как делалось обычно, — артподготовку начали в 14.00, а атаковать было приказано в 23.00. Ночной бой считается вершиной военного искусства, а уж тем более в горах и в такую погоду. Командующий полагал, что его войска достаточно подготовлены. Но подчиненные командиры, когда дошло до дела, заколебались. Уж очень трудная и необычная задача предстояла им. Нервничали, находили у себя разные недочеты. Со всех сторон посыпались просьбы перенести атаку. Юденич ответил: «Хорошо, согласен дать вам отсрочку: вместо 23 часов штурм начнем в 23 часа 5 минут».

Это подействовало. Его уверенность вольно или невольно передалась другим начальникам. Впрочем, он знал, что делал. Когда колонны двинулись вперед, турки в темноте не могли разобраться, какие силы с какой стороны их атакуют. Солдаты карабкались по обледенелым склонам, увязали в сугробах, но ночью во вьюге они были невидимыми в своих маскхалатах. Сотни неприятельских орудий и пулеметов палили вслепую. К утру обозначились первые успехи.

С севера, как и планировалось, развернулся 2-й Туркестанский корпус. Одна из его дивизий, стрелки генерала Азарьева, взобралась на вершины хребта Гяур-даг. Здесь у турок были построены полевые траншеи, шел бой за них. Раненых и обмороженных клали на полотнища палаток и отправляли в тыл, спуская со склонов, как на санях. Полки Азарьева отвлекли на себя 2 дивизии противника, и их соседи, ударная дивизия Чаплыгина, овладела передовыми позициями турок, ворвалась в проход Гурджи-Богаз. Посреди узкого ущелья на конусообразной горе высился форт Кара-Гюбек. К нему подобрались саперы и взорвали стену, форт был взят. Командование направило сюда конницу, 5-ю казачью дивизию. Но двигаться дальше было еще нельзя. Не пускал форт Тафта — сам по себе мощная крепость, окруженная редутами и проволочными заграждениями. Наши части остановились возле устья ущелья.

С востока, со стороны 1-го Кавказского корпуса, сумели подняться на горы и вклинились во вражескую оборону 2 полка 39-й дивизии Рябинкина. Елисаветпольский зацепился в турецких окопах, а Бакинский захватил форт Долан-гез. Но соединения, наступавшие на стыке корпусов, донские пластуны Волошина-Петриченко и стрелковая дивизия Воробьева, застряли. В горах Карга-Базар они попали в слишком глубокий снег, долину речушки Кечк-су завалило слоем в несколько метров. Пробивались с огромным трудом, один из батальонов пластунов за ночь потерял 500 человек замерзшими и обмороженными.

Между прорвавшимися колоннами Чаплыгина и Рябинкина остался промежуток, и турки стали собирать против них все, что можно. К Гурджи-Богазскому проходу Камиль-паша послал дивизию из своего резерва, приказал запереть ущелье, оборудовать перед ним окопы. Но рыть окаменевшую землю было невозможно, а господствующие высоты были уже у русских. Хватило одной батареи капитана Кирсанова, она прицельным огнем расстреляла и прогнала турецкую пехоту, мечущуюся на открытом месте. Потом принялась прочесывать с фланга неприятельские позиции по соседству, заставила убраться их защитников, наши солдаты и казаки, собравшиеся в ущелье, продвинулись южнее.

А вот отряду Бакинского полка, засевшему в форте Долан-гез, пришлось туго. На нем сосредоточили огонь ближайшие форты и батареи. Сообщение со своим тылом пресеклось, и массы аскеров полезли на приступ. 1400 бакинцев во главе с подполковником Пирумовым из винтовок и пулеметов отбили 5 атак. Потом кончились патроны — и еще 3 атаки отбрасывали штыками. Вместе со здоровыми сражались раненые, способные держать оружие. Лишь ночью к форту сумел пробраться смельчак, привел нескольких осликов, нагруженных боеприпасами. Утром очередную атаку снова встретили пулями.

13 февраля части Воробьева и Волошина-Петриченко все-таки перевалили через снега и горы. Группами и подразделениями они начали выходить в долину. Очевидец описывал, как измученные донцы даже не съезжали, а «сползали на заднем месте» с белых круч. Но как только спустились, бросились в атаку, ворвались на редуты форта Тафта, захватили стоявшие там полевые орудия. А стрелки Воробьева взобрались на отвесные скалы и очутились на подступах к форту Чобан-деде. Турки обнаружили их и жестоким огнем заставили остановиться, вдавливаться в снег и лед. Но их появление облегчило положение осажденных бойцов Пирумова и солдат Елисаветпольского полка, державшихся в окопах поблизости от них. Контратаки турок ослабели, часть их артиллерии перенацелилась на новых противников.

14 февраля донские пластуны и присоединившиеся к ним солдаты Туркестанского корпуса взяли форт Тафта. Однако у бакинцев в форте Долан-гез осталось в строю 300 человек, остальные были убиты или переранены. Елисаветпольцы во главе с командиром полка Фененко тоже поредели и едва держались. Чтобы прорваться к своим отрезанным частям и подкрепить их, генерал Рябинкин послал 154-й Дербентский полк полковника Нижерадзе. Турки подпускать подмогу не собирались, обрушили ливень пуль и снарядов. Полк залег, не в силах поднять голову. И тогда вдруг встал полковой священник о. Павел (Смирнов). Взметнул над головой крест и повел дербентцев в атаку, как со знаменем.

Солдаты и офицеры воодушевились, бросились за ним. Взобрались на кручи, соединились с бойцами Елисаветпольского полка. А ночью ударили на форт Чобан-деде, он пал. Весь северный фланг турецкой обороны был взломан, четыре форта находились в руках русских, и дальнейшим разгрызанием твердынь Юденич заниматься не стал. Ввел в прорыв конницу, Сибирскую бригаду и 5-ю казачью дивизию. Приказал им идти не на Эрзерум, а нацелиться гораздо западнее, на Аш-калу. Вслед за казаками командующий повернул весь корпус Пржевальского — двигаться в неприятельские тылы. А корпус Калитина возобновил атаки с фронта.

У турок поднялся переполох. Казаки и русская пехота устремились на запад, оставили Эрзерум позади себя, грозили перерезать пути отхода. Враг начал бросать оставшиеся форты, спешил выбраться. Не стал он оборонять и цитадель Эрзерума. Турецкое и немецкое командование, загрузившись в машины, понеслось прочь. За ним хлынули подчиненные. В 5 часов утра 16 февраля в город вошли наши войска. А Сибирская бригада Раддаца вскоре взяла Аш-кашу, захватила в плен целый батальон и перекрыла врагу дорогу на запад. Остатки 9 турецких дивизий заметались беспорядочными толпами, бросали обозы и оружие. Одни сдавались, другие выбирались окольными тропами, во множестве замерзали в горах.

Известие о грандиозной победе грянуло по всему миру буквально как гром среди ясного неба. Россия отступала, ее считали почти погибшей — и вдруг… Прикусили язык думские либералы. Вынуждены были похвалить Жоффр и Китченер, признали операцию «блестящей». Им-то было досадно. Подписывая поздравления, наверняка вспомнили собственный «блеск» в Дарданеллах. А турецкое и германское руководство находилось в полном шоке. Один русский удар перечеркнул все их планы…

Но успехи Кавказской армии не ограничились Эрзерумом. Одновременно с главной операцией Юденич приказал наступать своим соединениям на флангах. На левом, у Мелязгерта и Ванского озера, изготовился к броску 4-й Кавказский корпус Де Витта. 22 января, когда турецкое командование стягивало силы к Эрзеруму, он перешел в атаку. Неприятель собрал все наличные войска, полки пехоты, курдскую конницу, карателей-гамидие, у села Кара-Кепри. Их разгромили и порубили. Казаки 1-го Лабинского полка ворвались в город Хнус, захватили большие артиллерийские склады. Послать сюда подкрепления Камиль-паша уже не мог, и русские ринулись дальше. 16 февраля, одновременно с Эрзерумом, был взят Муш. Турки пытались отстоять хотя бы Битлис, собрали части из соседних районов. Но к городу вышли казачьи дивизии Абациева и Чернозубова с армянской дружиной Андраника. 2 марта неприятеля смяли в рукопашной и овладели Битлисом.

А на правом фланге фронта, по берегу Черного моря, наступал Приморский отряд под прикрытием кораблей Батумского отряда. 8 марта 3-я Кубанская пластунская бригада генерала Геймана атаковала и захватила турецкий порт Ризе. В ходе этих операций наши войска продвинулись на 150 км. Неприятельская 3-я армия потеряла больше половины личного состава — 66 тыс. человек (из них 13 тыс. пленными). Было взято 323 орудия, 9 знамен. Хотя и русской армии победа далась не дешево. Наши потери составили 14.796 солдат и офицеров, из них 2.339 убитыми, более 6 тыс. обмороженными, остальные — ранеными.

Сотни солдат и казаков получили за доблесть Георгиевские кресты. Священника о. Павла (Смирнова) в атаке тяжело ранило, ему ампутировали ногу. Его наградили орденом С в. Георгия IV степени. А Юденич был удостоен ордена С в. Георгия II степени. Он стал третьим и последним кавалером этой высочайшей награды за всю войну (кавалеров ордена Святого Георгия I степени в данное время в России вообще не было). Для вручения наград в Эрзерум прибыл великий князь Николай Николаевич. Он воочию увидел, какие укрепления сокрушила Кавказская армия, вышел на площадь к построенным воинам и снял перед ними папаху. А потом повернулся к Юденичу и низко поклонился ему.

В декабре 1915 г. Фалькенгайн представил кайзеру планы на следующую кампанию. Отмечал — если война затянется еще на год, будут нарастать трудности с продовольствием, недовольство населения, а это может вылиться в бунты. Требовался немедленный успех, вывести из войны хоть одну державу противника и развалить Антанту. Фалькенгайн считал, что «боевая мощь России не вполне надломлена, хотя наступательная сила утрачена». Сдаваться она не собиралась, а прорываться в глубь страны — только завязнешь, израсходуешь силы и ресурсы. Вывести из войны Англию германская сухопутная армия не могла. Фалькенгайн видел целью Францию. Предлагал выбрать важный объект, ради которого «французское командование будет вынуждено пожертвовать последним человеком. Но если оно это сделает, то Франция истечет кровью». Таким объектом намечался Верден. Если получится взять его, рухнет восточный фланг французов, откроется дорога на Париж. А если не получится, надо перемалывать живую силу французов, большие потери подорвут их дух, население запаникует, правительство скиснет и запросит мира.

План был принят. Против России решили ограничиться обороной и разлагать ее изнутри. А против англичан наметили раздуть восстание в Ирландии. Вспомнили и про неограниченную подводную войну. Моряки доказывали, насколько она будет эффективной. В 1915 г. Германия потеряла 19 субмарин, но у нее имелось еще 68, их производство довели до 10 в месяц, и предполагалось создать подводный флот из 205 единиц. Обложить британцев такими стаями, и не выдержат, сломаются. Постановили начать неограниченную войну с 1 февраля. Силы Австро-Венгрии в этих операциях остались не задействованными, и Конрад строил собственные планы. Решил продолжить начатую практику, вышибать по одному самых слабых противников — после Сербии и Черногории повторить то же самое с Италией.

Планы на 1916 г. разрабатывали и державы Антанты. Алексеев предлагал примерно то же, что замышлял противник, громить слабые звенья неприятельской коалиции. Одной операцией Турцию: русские ударят с Кавказа и из Ирана, а союзники навстречу из Сирии и от Персидского залива. Другой операцией разделаться с Австро-Венгрии и Болгарией — совместным наступлением Салоникского, Итальянского и русского Юго-Западного фронтов. Нет, его проекты союзники однозначно отвергли. Ведь было ясно, что они могут привести к усилению русского влияния на Ближнем Востоке и Балканах.

14 февраля Франция и Англия заявили совместную позицию: удары наносить не по слабым, а по самому сильному звену противника, по Германии. Они намечали наступать в июле, а России и Италии указывали, что им «было бы полезным» начать на 2 недели раньше, оттянуть на себя вражеские резервы. Русская Ставка возражала — откладывать до лета значило отдать инициативу немцам. Но… союзное командование было уверено, что немцы опять двинутся на восток. Вот и пусть поглубже застрянут в России. Все возражения отмели. Ответили, что раньше никак не получится. Согласовали сроки: союзники наступают 1 июля, русские — 15 июня. Алексеев больше не спорил. Он просто пожал плечами и констатировал — противник все равно не даст исполнить этих планов.

Действительно, когда шли эти обсуждения, под Верденом уже изготовились к атаке 17 дивизий, 1225 орудий — из них 654 тяжелых и 29 «Толстых Берт», 168 самолетов. Заготовили колоссальные запасы снарядов, впервые намечалось применить новинку, огнеметы. Руководство возлагалось на командующего 5-й армии кронпринца Вильгельма. Верден был могучей крепостью: 12 фортов, 30 промежуточных опорных пунктов, часть на левом берегу реки Маас, часть на правом. Линия обводов достигала 45 км. Но этой крепости… уже не существовало. Французы оценили, как легко пали Льеж, Мобеж, Новогеоргиевск, и пришли к выводу, что крепости отжили свой век. В августе 1915 г. постановили их упразднить, а артиллерию отдать полевым войскам.

Под Верденом французы наметили соорудить 4 полосы обычной обороны, а форты в нее даже не включили. Их почти разоружили, собирались взорвать. В самом мощном из них, Дуомон, оставалось 58 человек, прислуга 2 броневых башен с еще не снятыми орудиями. Но старое ломали, а новое построить не успели. Закончили лишь первую полосу траншей и начали вторую. Участок считался спокойным, его прикрывала всего 1 дивизия. Немцы все это знали. Учли и то, что с их стороны от железной дороги до фронта было 20 км, а с французской 65 км. Попробуй-ка подбрось подкрепления. Сосредоточить группировку они сумели быстро и скрытно.

Удар намечался на 12 февраля. Но накануне хлынул ливень, а потом начались снежные бури, операцию отложили. А в результате французы обнаружили скопление противника. Правда, Жоффр полагал, что немцы готовят какой-то отвлекающий маневр, наступать они будут в России. А если и надумают во Франции, то не здесь, а в Шампани. Он мерил по-своему, обычной линейкой — от Шампани было немного ближе до Парижа, чем от Вердена. Но на всякий случай войск на участке добавил, послал еще 7 дивизий и 3 разместил в резерве.

Между тем погода стала улучшаться, и 21 февраля землю сотрясли чудовищные залпы. Германское командование четко расписало последовательность штурма. Сперва сокрушить французов на правом берегу Мааса, потом на левом. Прорыв наметили на участке 8,5 км. Массу артиллерии по очереди нацеливали по квадратам. Проутюжили один — брались за следующий. По графику засыпали обычными, химическими снарядами, обрабатывали минометами. Эскадрильи самолетов бомбили объекты в тылах. Артподготовка длилась короче, чем у французов и англичан, 9 часов. Но существующая и строящаяся французские позиции превратились в месиво. В 16 часов огонь перенесли в глубину, и пошла пехота.

Ее действия тоже распланировали до мелочей. Немцы переняли французскую тактику «волн цепей», но усовершенствовали ее. Ввели метод «ускоренной атаки». Артиллерия шаг за шагом разрушает позиции, а пехота занимает. Впереди высылались разведгруппы по 50 солдат — проверять, нет ли недобитых огневых точек. За ними двигались цепи. В первой волне гренадеры с ручными гранатами и саперы — резать проволоку, где она уцелела. Во второй волне — огнеметы. Но педантичное регламентирование лишило немцев явной победы. Пехота заняла первую позицию и остановилась. По приказу, идти дальше требовалось после разведки и новой артподготовки. Хотя никакой обороны впереди уже не осталось, уцелевшие защитники были полностью деморализованы. Ночью снова грянула артиллерия. За эти сутки она выпустила 2 млн снарядов. Селения исчезли с лица земли, леса превратились в нагромождения бревен.

22 февраля немцы перешли в общее наступление, только сейчас предписывалось двигаться без остановок, как можно дальше. Но момент был упущен. Французы успели выйти из шока, спешно подводили резервы. Неприятеля встретили огнем, контратаками. Германцы повторили и чужую ошибку, взяли слишком узкий участок прорыва. В стороне от него французская артиллерия не была уничтожена, расстреливала с флангов. Подали голос орудия фортов, еще оставшихся не разоруженными. А сами же немцы, разворотив ливнем снарядов траншеи и блиндажи, понаделали французам новые укрытия. Все вокруг покрывали воронки, завалы кирпича и деревьев. Атакующим они мешали, не так-то легко лезть цепью через завалы и ямы. Но группы уцелевших французов прятались в воронках и руинах, стреляли.

Эти узелки обороны были слабыми, зато многочисленными. Пули летели внезапно, с непредсказуемых направлений, и спереди, и сзади. Если подходило подкрепление, оно быстро соединяло воронки между собой, и возникала линия окопов. Немецкие командиры отреагировали быстро, тоже стали действовать не цепями, а группами, создавать штурмовые отряды из 1–3 отделений пехоты с минометом, пулеметом или огнеметами. 25 февраля они захватили важнейший форт Дуомон — те самые полсотни артиллеристов, которые в нем оборонялись, измучились несколькими сутками сражения и крепко спали. Прислать им подмогу начальство не догадалось. К ним влезли ночью и взяли без единого выстрела.

Но французы уже подводили крупные силы. Под Верденом развернулись 2 корпуса, из Лотарингии снимали еще 4. Они объединялись в новую 2-ю армию генерала Петэна. Минует 24 года, и он сдаст Францию гитлеровцам, однако в 1916 г. Петэн был настроен куда более решительно, выдвинул лозунг «они не пройдут». Немцы рассчитали возможности железных дорог, но забыли, что у французов много автотранспорта. Сюда собрали 3900 машин, и они подвозили солдат. Германские войска повторяли артиллерийские удары, однако продвижение застопорилось.

А французское правительство и командование опять взывали о помощи к России. Жоффр даже вспомнил о решениях межсоюзнической конференции в Шантильи, что союзники обязаны помогать друг другу в беде, хотя эти решения принимались по настоянию русских, а сам Жоффр противился им, исключил из пунктов конкретные обязательства. Французский посол Палеолог бросил игрища с русской оппозицией и околачивался в царской приемной, умолял о поддержке. Николай II разводил руками, объяснял, что выпали большие снега, наступление нельзя начать раньше, чем через 5–6 недель. Лишь когда союзникам стало совсем туго, Ставка пришла к выводу, что все же придется их выручать. Невзирая ни на какие погодные условия, начала готовить наступление. На Западном фронте Эверта на участке 2-й армии создавалась группа генерала Плешкова, предусматривался удар возле озера Нарочь. На Северном фронте Куропаткин должен был нанести удары с Якобштадтского и Двинского плацдармов.

Между тем под Верденом немцы застряли, сходились с французами в кровопролитных лобовых боях. Но германское командование изменило планы. Решило прорываться не на правом берегу Мааса, а на левом, в обход главных укреплений Вердена. Углубиться в расположение французов и перерезать шоссе из Бар-ле-Дюка, единственную дорогу, связывавшую Верден с тылом, по которой подвозились войска и боеприпасы. Перегруппировались, и 5 марта ураганы огня обрушились на позиции французов к западу от крепости. Снова перемешали с землей первые линии окопов, поднялась пехота. Ключевое положение на этом участке занимали две высоты — 304 и Морт-Ом, преграждали немцам путь в глубину обороны. Французы жестоко сопротивлялись. Германские солдаты упорно, метр за метром прогрызали позиции. За 2 недели заняли подступы к высотам. Подтянули артиллерию и резервы для решающего броска… Но расчеты внезапно перечеркнулись, телеграф принес потрясшее всех известие: русские перешли в наступление!

Операция Западного и Северного фронтов организовывалась очень спешно, еще не все силы успели сосредоточиться. Однако 18 марта ударила мощная артподготовка, наши солдаты устремились в атаки. Своего опыта прорыва позиционной обороны еще не было, использовали французский и германский. По приказу Ставки был переведен на русский язык немецкий учебник «Прорыв линии фронта противника». Но союзники и противники тоже еще толком не умели прорывать оборону. Наряду с их достижениями наши войска переняли ошибки. Выбрали для ударов узкие участки, пустили солдат волнами цепей с небольшими интервалами. Подходили соединения из второго эшелона, и им вслед за атакующими нужно было идти по узким пробитым коридорам, их косили с флангов германские снаряды.

Тем не менее союзники восхищенно (и удивленно) отметили: «Русские имели успех». Он был точно таким же, как в любом наступлении англичан и французов. Наши части у Нарочи и под Якобштадтом продвинулись на 2–3 км, захватили первую линию вражеской обороны. Германское командование вообще было ошеломлено. Пребывало в уверенности, что русские уже не способны на серьезные удары, а они атаковали жестоко и упорно, немцы с огромным трудом сдерживали их. В штабе Обер-Ост считали положение критическим, Людендорф писал: «Всеми овладело напряженное беспокойство о дальнейшем».

Начали снимать и направлять к озеру Нарочь дивизии с австрийского участка фронта. Прекратили атаки под Верденом. Полагали, что и из Франции, возможно, потребуется перебрасывать войска на Восток. Но русских остановили даже не оборона и контратаки немцев, а внезапная оттепель. Снега сразу «поплыли», окопы залило водой, поля превратились в моря грязи. Артиллерию стало невозможно передвигать на новые рубежи. 30 марта Ставка прекратила наступление. Наши войска потеряли 70 тыс. человек, германские — 20 тыс. Хотя операция ставила лишь одну задачу, отвлечь противника на себя, спасти Францию. Она была выполнена. Сражение под Верденом прервалось на целую неделю. Только 1 апреля, когда наступило затишье на Востоке, германцы возобновили атаки.

Но французы за неделю наладили оборону, перевезли корпуса из Лотарингии и по численности превосходили неприятеля. Несмотря на это, немцы продолжали наседать, хотя продвинулись всего на 7 км. Под Верденом началось именно то, что предполагал Фалькенгайн, война на перемалывание. Обе стороны стягивали все больше артиллерии. Французские легкие пушки за март выпустили 4 млн снарядов, германские шквалы огня не уступали. Защитники Вердена снова устанавливали орудия в разоруженных фортах и опорных пунктах, а немцы — в тех, которые они захватили. К подчиненным командование обеих сторон относилось по-разному. Германцы держали дивизии в пекле неделями и месяцами, почти до полного уничтожения. Французы — по 4–5, максимум 10 дней, потом отводили для отдыха и пополнения. Но и этого хватало. Шоссе на Верден прозвали «дорогой в рай». Французский офицер писал: «Мы находились в мерзлой грязи под ужасной бомбардировкой, и единственной защитой являлся узкий окоп… Я прибыл сюда со 175 солдатами, а возвратился с 34, несколько человек сошли с ума».

Среди тех, кто сражался под Верденом, был и лейтенант Паулюс. Здесь он в первый раз испытал условия, близкие к тем, в каких его армия очутится в Сталинграде. Западные союзники уважительно назовут Сталинград «вторым Верденом». Но общего было мало, разве что руины вместо укрытий. Сталинград никогда не был крепостью, и войны на истребление там никто не планировал. Немцы просто силились захватить его любой ценой, а наши солдаты встали насмерть и не пропустили их.

Падение Эрзерума потрясло всю Турцию. Народ зароптал — его жертвы, затягивания поясов, к которым призывали младотурки, оказывались напрасными. Поносили немцев, популярность Энвера падала, на Талаата было неудачное покушение. Вновь поднимала головы оппозиция. Ее арестовывали, вешали. Но дошло до того, что в главной стамбульской мечети Айя-София муллы прокляли немцев и иттихадистов. Правители поняли, что дело пахнет жареным. Энвер, Талаат, министр финансов Джавид-бей принялись закидывать к правительствам Антанты удочки насчет выхода из войны. Причем каждый изображал себя главой «партии мира», Энвер — противником Талаата, якобы сторонника войны, Талаат — противником Энвера. Направляли уполномоченных для тайных переговоров в Швецию и Швейцарию. Через шведского банкира Валленберга обращались с просьбами о посредничестве к американцам, японцам (через него же в 1944 г. будут искать контактов с американцами Гиммлер и Шелленберг).

Однако ни в Англии, ни во Франции, ни в США отклика они не нашли. Лидеры «Иттихада» запрашивали слишком уж много — чтобы русские ушли из Турции, англичане из Ирака, да еще и вернули независимость оккупированному ими Египту. А за это щедро соглашались дать автономию турецким армянам, которых уже уничтожили. Разумеется, и сам по себе геноцид христиан не способствовал тому, чтобы западные руководители смогли протянуть руку младотуркам, замарались-то сильно. Ну а вдобавок как раз в это время Англия и Франция сговорились поделить между собой Османскую империю. Россию вообще не поставили в известность, обсуждали без нее, по секрету, и подписали соглашение Сайкса-Пико.

Но все же и русские дипломаты ворон не считали, о соглашении узнали. МИД России выразил возмущение закулисными интригами, потребовал допустить к переговорам своих представителей. Не тут-то было! После прошлогодних отступлений нашу страну уже игнорировали, под разными предлогами отказывали. Только когда грянула победа под Эрзерумом, одумались. Согласились, что надо учесть и русские пожелания. В итоге зоной интересов Англии признали Ирак, Аравию, Трансиорданию. Франции отдавались Сирия, Киликия, Ливан, часть Курдистана, области Диарбекира, Харпута и Сиваса. Палестина попадала под международный контроль. А Россия в дополнение к ранее обещанным Константинополю и проливам должна была получить Западную Армению — области Трапезунда, Эрзерума, Вана, Битлиса и часть Курдистана.

Впрочем, делить шкуру «неубитого медведя» было рановато. Турция была еще сильна, имела 53 дивизии, 680 тыс. штыков и сабель. Правда, царь и Алексеев указывали, что сокрушить ее можно относительно просто. Предлагали союзникам высадить десант в Сирии и Киликии, как когда-то планировал Китченер, англичанам усилить группировку в Ираке и Иране, наступать вместе с Баратовым, и для падения расшатанной Османской империи этого будет достаточно. Куда там! Обжегшись в Дарданеллах и под Багдадом, союзники боялись затевать новые операции против Турции. Мало того, после Галлиполи западная военная наука пришла к глубокомысленному выводу, что десанты… отжили свой век. Дескать, «современное развитие средств вооруженной борьбы не позволяет производить высадку крупных масс войск на обороняемое побережье».

А между тем русский Кавказский фронт продолжал одерживать победы. Баратов в Хамадане дождался, когда к его 1-й Кавказской казачьей дивизии и Сводной кубанской бригаде подтянутся остальные соединения. Перевозились через Каспий и догоняли его кавалерийская дивизия Шарпантье, полки пограничников. Экспедиционный корпус собрался в полном составе и выступил на Западный Иран, где закрепились турецкие части. Разбили передовые отряды врага, взяли город Бехистун. Основные силы турецкой группировки расположились в Керманшахе. Сюда же сбежались мятежные иранские министры и парламентарии, реанимировали свое «национальное правительство», собирали банды. На подступах к городу построили сильные оборонительные позиции. Выйдя к ним, Баратов организовал штурм.

В лоб атаковал 2-й пограничный полк. Это были опытные воины, действовали грамотно. Каждая сотня (у пограничников роты назывались по-казачьи, сотнями) развернулась двумя цепями. Пошли перебежками, одна цепь делает бросок, вторая прикрывает огнем. Неприятель встретил пулями и шрапнелью, но атаку поддерживали две горные батареи, непрерывно лупили по позициям, мешая высунуться из траншей. А с флангов пошли в обход Кавказская кавалерийская дивизия и кубанская бригада. Враги стали откатываться, но все еще отбивались на городских окраинах. Наши части опрокинули их и вечером 26 февраля ворвались в Керманшах. Турки и их сторонники поспешно уходили из Ирана. В этом сражении получил боевое крещение будущий маршал Иван Баграмян. Он окончил Тифлисское техническое училище, имел броню от призыва, но пошел воевать добровольцем и был зачислен рядовым во 2-й пограничный полк.

А командование Кавказского фронта уже замышляло новую операцию. После взятия Эрзерума великий князь Николай Николаевич ездил с докладом в Ставку, царь передал персональную благодарность Юденичу и указал дальнейшую цель — взять Трапезунд (Трабзон). Это был важнейший порт на малоазиатском побережье Черного моря. Железных дорог от Стамбула в Восточную Турцию не существовало. Именно через Трапезунд, морем, доставлялись к российской границе войска, их снабжение. Если бы удалось лишить врага этого порта, его дивизиям оставалось тащиться к фронту дальними дорогами — когда еще доберутся, и сколько солдат в пути отстанет, заболеет. Но и для русских Трапезунд очень пригодился бы. Армию, углубившуюся на турецкую территорию, можно было снабжать морем, вместо того чтобы везти все необходимое машинами и караванами по горным ущельям.

Преследуя разбитого врага, наши войска продвинулись от Эрзерума на запад, взяли город Байбурт. Отсюда вела дорога на Трапезунд, до него было около 100 км. А на побережье захватили Ризе — от него до Трапезунда оставалось 70 км. Но наступать по берегу было очень неудобно. Узкую полосу между морем и Понтийскими горами перерезали многочисленные речки, каждая из них становилась оборонительным рубежом. На этом участке действовала небольшая Приморская группа Ляхова из 2 бригад и 2 полков, турки тоже не держали на берегу крупных контингентов.

Конечно, они понимали значение Трапезунда. В порт как раз начали прибывать пароходы с частями из Галлиполи, неприятельское командование спешно пыталось воссоздать распотрошенную 3-ю армию. Но оно полагало, что русские будут наступать с юга, от Байбурта, там Юденич мог развернуть основные силы. Турки стали готовить оборону на этом направлении. Укрепляли перевалы Понтийских гор между Трапезундом и Байбуртом. Свежие соединения стали собирать и западнее Байбурта, под Эрзинджаном и Мамахатуном — перекрыть пути в глубь Турции. Но растерянность после разгрома еще не прошла, а Энвер накрутил хвосты начальству 3-й армии так, что мало не покажется. Едва получив первые подкрепления, оно бросило аскеров в атаки, силясь вернуть хоть какие-то городки и деревни. Юденич решил разбить их, пока на этом направлении не накопилась большая группировка, а заодно отвлечь противника от Трапезунда. Направил на Мамахатун 5-ю Кавказскую казачью дивизию Томашевского и 39-ю пехотную дивизию Рябинкина.

Схватки были свирепые. Например, 2 сотни казаков и рота турок заметили друг друга на голом поле. А посредине высилась каменная гряда. Те и другие кинулись навстречу, мчались изо всех сил — понимали: уцелеет тот, кто первым займет гребень. Первыми успели казаки. Они потеряли троих, а вражескую роту перестреляли полностью. В напряженных боях на реке Тузла-чай противника сломили, он стал отходить к Мамахатуну. Возле города вздымается гора Губах-даг, древний кратер потухшего вулкана с кольцом стен. Турки засели в этой естественной крепости, поставили батарею. Когда к горе сунулись казаки, их осадили огнем. Но по всему кольцу кратера оборону организовать не успели, русская пехота обошла и атаковала с другой стороны. Противника выбили и прогнали за реку Кара-су. Захватили 1800 пленных, пушки, обозы.

А Юденич задумал брать Трапезунд вовсе не так, как ожидал противник. Он готовил десантную операцию — вопреки западным мнениям, что десанты невозможны. После побед рейтинг Кавказского фронта вырос, его уже не считали «второсортным». Потоком пошли вооружение, боеприпасы. С Западного фронта возвращали 1-ю и 2-ю Кубанские пластунские бригады. Передали и две новые ополченские дивизии, 123-ю и 127-ю. Кроме Батумского отряда кораблей, подключались основные силы Черноморского флота. Юденич, находясь в Эрзеруме, не мог руководить всеми силами, разбросанными в разных местах, этим занялся штаб великого князя.

Огромное значение опять придавалось секретности. Ополченские дивизии сосредотачивались даже не в Черноморских портах, а в далеком Мариуполе. Вроде как для перевозки на Юго-Западный фронт. А пластунов скрытно доставили в Новороссийск, на суда грузили 10 тыс. казаков, 300 лошадей и 12 орудий. 26 марта началось наступление. Части 2-го Туркестанского корпуса демонстрировали атаки там, где ожидали турки, — с юга, от Байбурта. А в это время на побережье подошли корабли. 12-дюймовки дредноута «Императрица Мария», 4 эсминца и канонерки Батумского отряда обрушили снаряды на вражеские позиции, и полки Приморского отряда прорвали их, двинулись на Трапезунд с востока.

Тут же прибыли транспорты с десантом. 1-я пластунская бригада Гулыги высадилась в Ризе и с ходу включилась в ударную группу. Корабли продолжали сопровождать ее, долбили турок огнем. По берегу их подгоняли штыки пластунов, не давали закрепиться на промежуточных рубежах. А 2-я пластунская бригада Краснопевцева стала высаживаться у Сюрмене, рядом с Трапезундом. Причем казаки прикинули, что спускать с транспортов шлюпки и боты, грузиться в них будет слишком долго, враг может опомниться. Бросились в море вплавь — в начале апреля. Даже лошадей повели вплавь, хотя лошади у пластунов были не строевые, а обозные «старушки». Утонула лишь одна, а казаки добрались до берега все. Бригада появилась в тылу отступавших турок, и оборона окончательно рухнула.

В Константинополе спохватились. Чтобы помешать перевозкам, нацелили на Новороссийск германские подводные лодки, крейсер «Бреслау», он начал обстреливать город. Но из Севастополя подоспели броненосцы, и крейсер убрался, субмарины обнаружили с самолетов и отогнали. А предпринять что-то еще туркам не дали, Босфор блокировали русские подводные лодки. Ничего не смогло предпринять и сухопутное командование противника. Пробовало укрепиться на последней перед Трапезундом речке Кара-дере, но 15 апреля собравшихся здесь неприятелей накрыли корабельными залпами, пластуны устремились вперед. Турки побежали. Пытались зацепиться на городских окраинах, их сбили одной атакой. 18 апреля Трапезунд пал. Были захвачены тяжелые и береговые турецкие орудия, только полевые сумели вывезти.

Разгневанный Энвер приказал 3-й армии во что бы то ни стало вернуть порт. Войска, бежавшие из города, повернули обратно, они повели атаки с запада. Часть соединений, оборонявшихся от русских со стороны Байбурта, тоже развернули на 180 градусов, они двинулись на Трапезунд с юга. Казаки и солдаты отчаянно отбивались, то и дело доходило до рукопашных. Но по-прежнему помогали орудия флота, а порт теперь был в распоряжении русских. Сюда стали прибывать пароходы из Мариуполя, подвозить ополченские дивизии. Их объединили в 5-й Кавказский корпус генерала Яблочкина.

Силы в Трапезунде постепенно росли, натиск неприятеля выдыхался. Уже не турки, а русские переходили в атаки, оттесняли противника от города. Это было нелегко. Вокруг лежали крутые горы, сплошь покрытые зарослями кустарника. Враг оборудовал укрепленные позиции, перегораживая ущелья. А неопытные ополченцы робели под пулями, в непривычных для них горах. Лишь за месяц, шаг за шагом, очистили от противника территорию на 20–25 км от Трапезунда. Но ведь турки сняли для контрударов войска с южного направления, их начали теснить и отсюда. Части 2-го Туркестанского корпуса продвигались, отвоевывали перевалы Понтийского хребта, и пластуны 3-й бригады Камянистого встретились со своими братьями из бригады Гулыги. Главные силы армии и приморская группировка соединились. Вокруг Трапезунда Юденич распорядился строить укрепрайон, прикрыть порт от новых нападений.

Одновременно со сражением за Трапезунд Кавказский фронт предпринял наступление на восточном фланге. Британский корпус Таунсенда изнемогал в осаде, его надо было выручать. Великий князь Николай Николаевич усилил 4-ю казачью дивизию Чернозубова — придал ему бригады забайкальцев и пластунов, полк пограничников, армянские дружины. Этот отряд должен был из Иранского Азербайджана углубиться в Ирак с севера, идти на Мосул. А корпусу Баратова предписывалось ударить с востока, на Багдад. Великий князь предложил англичанам направить свежие силы в Ирак, вместе с русскими разгромить 6-ю турецкую армию. Спасти Таунсенда, а дальше можно будет развивать наступление на запад вдоль Багдадской железной дороги — на Сирию, Турцию.

Полгода назад этот план вынашивали сами англичане, но турки слишком крепко всыпали им. Теперь союзники увиливали, ссылались, что не готовы. Русским тоже потребовалось некоторое время, чтобы перегруппироваться, экипировать войска. Сейчас предстояло преодолевать уже не морозы, а зной. Собирали большие обозы для воды и продовольствия. Солдатам выдавали специальные матерчатые козырьки на шнурках, их привязывали к фуражкам, прикрывали лоб и затылок во избежание солнечных ударов. Даже для лошадей пошили налобники из белой ткани.

В конце марта отряд Чернозубова двумя колоннами выступил на юг из Урмии и Соудж-булага, войска Баратова двинулись из Керманшаха. Корпусу Таунсенда в Кут-эль-Амаре было уже совсем туго. Он был повыбит, плохо было с продуктами, солдат косили тиф и дизентерия. Но турецко-немецкое командование, узнав о вторжении русских, сразу прекратило атаки, сняло из-под Кут-эль-Амары свой 13-й корпус и направило навстречу Баратову. Англичане легко могли вызволить Таунсенда, да и сам он получил возможность прорваться. Против него остались лишь слабые заслоны полубольных аскеров. Гулявшая эпидемия губила их не меньше, чем осажденных, умер и командующий армией фон дер Гольц. Но остатки британцев были совершенно деморализованы, о прорыве уже не думали. 29 апреля Таунсенд сдался. После 148 дней осады от корпуса осталось 9 тыс. человек. В Турции и Германии постарались раздуть восторженную шумиху, забить фанфарами потерю Трапезунда.

А русские еще наступали. Войска Чернозубова в жестоком бою взяли город Ревандуз, были в 100 км от Мосула. Но здесь узнали, что британцы уже капитулировали. Наступление теряло смысл, а турки подтягивали свои части, организовывали оборону. Поэтому дальше не пошли, закрепились на достигнутых рубежах. А Баратов решил все же продолжить путь на Багдад — хотя бы просто рейдом, зря что ли готовились? Отбросив отряды турок и курдов, его корпус занял пограничный Ханэкин и вступил в Ирак. Стояла страшная жара, двигались по раскаленным горам и долинам. Питьевой воды не было, ее подвозили в бурдюках на верблюдах. Но впереди стали выходить на дорогу огромные колонны турок — корпус, высланный от Кут-эль-Амары. Вступать с ним в сражение Баратов не стал, приказал отходить к Керманшаху.

Однако взвод драгун 18-го Северского полка под командованием вахмистра Буденного был в это время выслан в разведку в Бекубэ. Кавалеристы вошли в город, противника не обнаружили, отправили донесение начальству и поехали дальше. Вдруг посыльные вернулись, сообщили, что на обратном пути нарвались на массу турок — неприятельский корпус выплеснулся на дорогу как раз между разъездом и войсками Баратова. Взвод Буденного неожиданно очутился во вражеских тылах. Начали выбираться. Возле Ханэкина увидели большие караваны, обозы неприятельской группировки. Горстка драгун внезапно налетела, навела панику, в суматохе угнала две вереницы верблюдов, взяла пленных. Узнала от них, что русские далеко отступили. Поехали кружными проселками, тропинками. Во вьюках трофейных верблюдов оказались рис и сухофрукты, ими и питались. Достигли линии фронта. Ударили с тыла на заставу турок, кого порубили, кого захватили в плен и вышли к своим. Взвод был уже исключен из списков части как погибший — он путешествовал по территории противника 22 дня.

Уинстон Черчилль никогда не был другом России, но он честно признавал, что в Мировой войне русские проявляли подлинное «соревнование боевого товарищества, которое было отличительной чертой царской армии». Увы, союзникам до товарищества было очень далеко. Алексеев в январе 1916 г. писал в Париж Жилинскому: «За все, нами получаемое, они снимут с нас последнюю рубашку. Это ведь не услуга, а очень выгодная сделка. Но выгоды должны быть хотя немного обоюдные, а не односторонние». Ну нет, западные державы думали именно об односторонних. По бешеным ценам старались сбыть всякий хлам. Ружья, закупленные у Италии, оказались совершенно негодными. После долгих уговоров французы все же начали поставлять тяжелые орудия, но выяснилось, что 35 % из них не выдерживают двухдневной стрельбы. Самолеты, приобретенные во Франции, почти сплошь оказались бракованными — поставщики воспользовались тем, что приемщики не разбираются в авиации.

Зато запросы росли. Караваны судов шли в Архангельск под охраной британских крейсеров, и Англия потребовала за это особую «компенсацию» — отдать ей «в распоряжение и ведение» весь русский торговый флот. Правительство отказалось, тогда британцы принялись шантажировать, сокращать количество грузов, отправляемых в Россию. Но в данном случае возмутились и думские либералы (еще бы не возмутиться, отечественные олигархи были акционерами пароходных кампаний, а союзники хотели хапнуть их собственность). Англичане пошли на попятную, но возникли опасения, что они попросту откажутся конвоировать суда. Выручили японцы. Подешевке продали старые корабли, доставшиеся им в прошлой войне, крейсер «Варяг», броненосцы «Пересвет» и «Полтаву». Японии возместили лишь стоимость их подъема со дна и ремонта. «Полтаву» переименовали в «Чесму» (к этому времени в составе российского флота уже был дредноут «Полтава»). Корабли с русскими командами совершили труднейшее плавание вокруг всей Азии и Европы. «Пересвет» погиб в Средиземном море, подорвавшись на мине. «Чесма» и «Варяг» добрались до пункта назначения, и на Севере появилась собственная эскадра для охраны судов.

А Франция вела себя так, будто уже купила Россию. У нее возникла идея — зачем везти на Восток винтовки? Лучше наоборот, везти на Запад русских солдат, пусть воюют во Франции. Требовали прислать 200 тыс. человек, потом разохотились аж на 400 тыс. С этими проектами в Петроград прибыли сенатор Думер и генерал По. Ничтоже сумняшеся разъясняли: «Мы же в нашей армии имеем аннамитов (вьетнамцев), ни слова не понимающих по-французски, но прекрасно воюющих под нашим началом». Президент Пуанкаре доказывал, что за их «помощь» Россия должна прислать не только солдат, но и рабочих на французские заводы.

Почувствовав, что наша страна зависит от них, западные «друзья» принялись между собой перекраивать даже российские границы! Вспомнили о своих симпатиях к полякам. Царь предполагал после войны объединить Польшу под своим протекторатом и предоставить ей автономию, как в Финляндии. Но французы повели с поляками закулисные переговоры, обещая совсем отделить Польшу от России. А к Николаю II начали подкатываться, чтобы он согласился на это. Наконец, союзники задумали вовлечь в войну Румынию. Она проституировала с обеими сторонами, ей хотелось получить и венгерскую Трансильванию, и российскую Бессарабию. Французы и англичане не скупились на посулы. Рассудили, что в условиях равновесия на фронтах румынская армия может стать гирей, которая перетянет чашу весов к победе Антанты. Но румыны выставляли дополнительные условия — пусть их поддержат русские, пришлют 5–6 корпусов.

Царь и Алексеев отбивались от всех этих требований. Отдавать солдат во французскую армию они наотрез отказывались. «Польский вопрос» государь откладывал до окончания войны. Указывал: на любые уступки Польше немцы наобещают ей вдвое больше, а русские солдаты и народ этого просто не поймут — воевали-воевали, и только для того, чтобы отдать свою территорию? А боевую «мощь» румын Россия оценивала очень скептически. Полагала, что их нейтралитет куда полезнее союза. Впрочем, Алексеев соглашался выделить 10 дивизий, действовать так, как он предлагал раньше — Салоникский фронт ударит с одной стороны, русские и румыны — с другой, сомнут Болгарию, вторгнутся в Австро-Венгрию. Нет, этот план не устраивал западные державы, и румын тоже. Они боялись болгар и сражаться с ними не желали. Настаивали: пускай русские развернутся на Дунае одни, защищают от болгар Румынию, а она в это время будет захватывать нужную ей Трансильванию. Разумеется, такой вариант не устраивал нашу Ставку.

Но союзники вновь и вновь поднимали требования о поляках, румынах, присылке солдат. Доходили до шантажа. Ссориться тоже не хотелось, наживешь новые проблемы, а в выигрыше будет противник. Николай II и Алексеев решили пойти на уступки, но чисто символические, продемонстрировать узы союзничества. Отправить во Францию в качестве эксперимента одну бригаду, но она будет подчиняться французам лишь в оперативном отношении, останется российским соединением. 1-я Особая бригада и впрямь стала особой, показательной, ее формировали из отборных солдат. Возглавил ее генерал Лохвицкий (впоследствии командовал армией у Колчака). Бригаду везли через Сибирь, потом пароходами через Сингапур, Бомбей, Суэц. В дороге она была 3 месяца и 20 апреля прибыла в Марсель.

Она оказалась очень кстати. Франция была в трансе от невиданных потерь под Верденом. Бригаду решили использовать, чтобы поднять дух народа — вот, мол, русские с нами, теперь выстоим. В Марселе встретили с чрезвычайным торжеством. Командирам немедленно вручили ордена Почетного легиона, солдат засыпали цветами. Полки на пару дней оставили в городе, воинам давали увольнения, и их наперебой зазывали в дома, поили, угощали. Они пользовались огромным успехом у дамочек (поэтому в жилах многих нынешних французов течет и русская кровь). Не обходилось без курьезов. Солдат, закормленных и упоенных до предела, повезли в лагерь Майи, но обнаружилось, что во французских поездах нет туалетов. Двери из купе открывались наружу, из вагонов, естественные надобности предполагались на остановках, а поезд шел без них. Придумали выход — человек присаживался на корточки в открытых дверях, а товарищи держали его за руки. В таком виде и въехали на очередную станцию, где на перронах выстроилась публика с цветами… В боях бригада сперва не участвовала. Ее для «поднятия духа» возили по городам, устраивали парады.

Но союзников не удовлетворили ни символическая бригада, ни даже тяжелое наступление у озера Нарочь, спасшее Верден. Французская пресса вопила, что Россия из «эгоистических соображений» противится союзу с Румынией и лишает Антанту шансов на скорую победу. Французское командование требовало побольше солдат. В Вердене бездарно погубили великолепные дивизии сенегальских стрелков, не жалея, гнали в самое пекло. Теперь спохватились — надо заменить сенегальцев русскими. Настаивали и на новом наступлении.

Посол Палеолог насел на главу правительства Штюрмера, обвинял Россию, что она вносит слишком маленький вклад в общее дело. Штюрмер напомнил, что русские только что наступали, понесли огромные потери, но посол в ответ выложил, что население Франции — 40 млн, а России — 180 млн, и для справедливости ее потери должны быть в 4,5 раза больше французских. Мало того, Палеолог был уверен, что «по культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне». «Все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве и науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества», а русская армия — «невежественная и бессознательная масса». Как же можно сравнивать и кем целесообразнее жертвовать?

Но царь и Алексеев были иного мнения. Указали: общие планы уже согласованы. Чем могли, помогли, а решения русского командования «всегда будут приниматься, исключительно сообразуясь с обстановкой и требованиями собственного фронта; стремиться к удовлетворению переменчивых желаний союзников под влиянием такой же переменчивой обстановки недопустимо». В мае прикатила внушительная французская делегация во главе с министрами Вивиани и Тома. Надавить, чтобы «русские отрешились от эгоистических задних мыслей», отправили во Францию 400 тыс. солдат, в Румынию еще 200 тыс., ускорили наступление, а заодно отказались от Польши.

Алексеев предложил им попросту подсчитать. На фронте было 2 млн активных штыков. Снять 600 тыс. значило оголить оборону, немцы сомнут ее и двинутся вглубь страны. О, французские министры призывали не обращать внимания на подобные «пустяки», потом Россия «будет вознаграждена». Конечно же, царь не согласился ради чужеземных капризов отдать на опустошение наши города и села. О Польше подтвердил свою прежнюю позицию. Наступление готовилось по плану, и ломать его не имело смысла. Но и отказывать по всем пунктам сочли все же нежелательным. Договорились послать во Францию еще 5 бригад.

Однако та же делегация, приехавшая вроде бы просить о помощи, беззастенчиво полезла во внутренние дела России! Посетила Думу, и Тома открытым текстом заявил: «Французы горячо и искренне относятся к Государственной думе и представительству русского народа, но не к правительству. Вы заслуживаете лучшего правительства, чем оно у вас существует». А в беседе с председателем Думы Тома «дал полномочия» Родзянко: если понадобится, обращаться лично к нему или к Жоффру «с указанием на происходящие непорядки». Министр одной державы оплевывал правительство другой, союзной державы и давал «полномочия» спикеру ее парламента жаловаться на «непорядки»! Но отечественные либералы даже не осознавали нелепости ситуации. Гордились оказанным доверием, воодушевленно принимали на себя роль иностранной «пятой колонны»…

Впрочем, подличали и пакостили политики, торгаши, а большинство простых французов, англичан, бельгийцев, итальянцев честно воевали, страдали, теряли родных и друзей. Они тоже любили свою землю и храбро защищали ее. Только их головы замусоривала газетная ложь. У них были иные порядки. Ими хуже командовали, чем русскими, и поэтому они несли более крупные потери.

Под Верденом немцы в мае атаковали на левом берегу Мааса. Бомбардировали из 100 тяжелых батарей и все-таки сумели взять высоты 304 и Морт-Ом. Но это ничего не дало, за высотами уже была построена новая полоса обороны. А французы перешли в наступление на правом берегу. Продолбили противника из 51 тяжелой батареи и 22 мая вернули форт Дуомон. Хотя при этом французов так повыбили, что они не смогли удержать форт, через 2 дня немцы его отобрали. После самоубийственных атак упорные бои продолжали группы солдат, штурмовые отряды. На изменение тактики очень оперативно отреагировала военная промышленность. Как раз во время сражения за Верден начался массовый выпуск ручных пулеметов, автоматических пистолетов, разрабатывались ружейные гранатометы, небольшие траншейные мортиры, автоматические винтовки.

Против Англии немцы, как и планировали, организовали смуту в Ирландии. Но лидера сепаратистов Кейсмента, прибывшего на немецкой подводной лодке, арестовали сразу после высадки, удалось перехватить и одно судно, везшее из Германии оружие. Тем не менее 23 апреля началось «Пасхальное восстание», 2 тыс. мятежников захватили центр Дублина. Власти действовали решительно, бои шли неделю, было много жертв среди населения. 29 апреля с восстанием покончили. Сотни участников бунта солдаты расстреляли на месте, Кейсмента и еще 15 руководителей повесили, 2 тыс. человек получили разные сроки заключения. Разумеется, никакая общественность этим не возмутилась.

С 1 февраля немцы намечали и неограниченную подводную войну. Но германская деловая элита вовсе не горела желанием конфликтовать с американскими и британскими коллегами. В окружении Вильгельма у этой элиты были свои люди — канцлер Бетман-Гольвег, министры иностранных дел, финансов. Снова нажали на кайзера, что подобными методами пользоваться нельзя. Он отложил неограниченную войну до 1 марта, но и в марте не начал. Отчаявшись переубедить его, гросс-адмирал Тирпиц ушел в отставку.

Правда, моряки и «неофициально» трепали противника. Один рейд германской субмарины в среднем означал 17 тыс. тонн водоизмещения потопленных судов. Но подводная лодка UB-29 торпедировала в Ла-Манше французский пароход «Суссекс». Он перевозил войска, хотя по реестру числился пассажирским. Судно спасли, показывали повреждения, и Америка учинила скандал пуще прежних. Командир UB-29 вины за собой не признал — пароход был окрашен как военный, на палубе толпились солдаты. Тем не менее кайзер посадил его под арест, оправдывался перед американцами. Командиры субмарин оскорбились, они рисковали жизнями, добивались побед — и еще и получали за это! Подводная война заглохла.

А командующим Флотом Открытого моря вместо фон Поля стал решительный Шеер. Он снова начал выводить из баз главные силы, высылал крейсера обстрелять британское берега, напасть на транспортные суда. Старался таким способом выманить отдельные отряды англичан, чтобы уничтожить их всей своей мощью. На 1 июня наметил выйти к берегам Ютландии, помаячить крейсерами у пролива Скагеррак. Англичане узнают, вышлют свои крейсера и попадутся. К британским базам он отправил 16 субмарин, дежурить и топить противника. Но англичанам были известны коды германского флота, добытые русскими на потопленном «Магдебурге». Из радиограмм, которыми немцы пересылались с подводными лодками, план раскрылся. И даже раньше Шеера, 30 мая, британский командующий Джеллико вывел в море весь Гранд Флит (Большой флот).

Германских подводников сумели обмануть, они доложили о выходе лишь «нескольких кораблей». На самом деле на Шеера двинулась армада из 150 кораблей, в том числе 28 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 8 броненосных и 26 легких, 79 эсминцев. В авангарде Джеллико выслал эскадры адмиралов Битти и Томаса. Шеер вывел флот 31 мая. В авангарде пошла эскадра адмирала Хиппера. У немцев было 16 дредноутов, 5 линейных крейсеров, 6 старых линкоров, 11 легких крейсеров и 61 эсминец. Авангардные отряды Хиппера и Битти обнаружили друг друга западнее пролива Скагеррак. Как и предусматривалось, Хиппер развернулся, чтобы навести противника на основные силы, Битти устремился за ним. С дистанции 15 км открыли огонь. Немцы стреляли лучше, одна за другим взорвались две махины английских линейных крейсеров. К месту боя подоспела и эскадра Томаса, с обеих сторон пустили миноносцы, они схлестнулись во встречной схватке.

Вскоре британцы заметили приближающийся флот Шеера. В свою очередь, повернули назад. Немцы погнались за ними, потопили еще один линейный крейсер и два броненосных. На море лежал густой туман, и около 18 часов германские корабли внезапно наткнулись на всю массу Гранд Флита. Наступил «дер Таг» — тот самый День, к которому так долго готовились немецкие моряки. День битвы с морской мощью Англии. Но он наступил совершенно неожиданно для германцев, они растерялись. Джеллико перестроил флот огромной колонной, она стала охватывать неприятеля, изгибаясь дугой. Корабли Шеера попали под сильнейший обстрел, он развернулся на 180 градусов, эсминцы прикрыли отход торпедными атаками, поставили дымовую завесу.

В дыму и тумане противники потеряли друг друга. Шеер пытался уйти к своим берегам, англичане двигались наперерез ему, и германский строй в тумане влез прямо в центр боевого порядка британцев, подставился под массированный огонь. Пришлось снова поворачивать, отрываться, прикрываться дымовой завесой. Потом стало темнеть, а к ночному бою обе стороны оказались не готовы. Ждали утра. Шеер держал силы в кулаке, готовился прорываться. А Джеллико надеялся перехватить его, пошел между неприятельским флотом и берегом. Чтобы не упустить немцев, растянулся подлиннее, разделил корабли на три эскадры. Далеко впереди линейные крейсера, потом дредноуты, а в арьергарде легкие крейсера и эсминцы.

А утром Шеер как раз и ринулся в разрыв между главными силами англичан и арьергардом. Британские миноносцы и крейсера смело напали на него, потопили линкор «Поммерн», но и самим крепко досталось. Дредноуты Джеллико замешкались и на помощь им не пришли. Неприятельские корабли проскочили и укрылись в устьях германских рек. Ютландское сражение завершилось. Кайзер поспешил объявить о грандиозной победе. Немцы потеряли 1 старый линкор, 4 легких крейсера и 5 эсминцев, 2551 погибших и 507 раненых. Британский урон был куда больше: 3 линейных крейсера, 3 броненосных, 8 эсминцев, 6094 человека погибших, 510 раненых и 177 пленных. Однако для англичан такие потери не были ощутимыми, они сохранили господство на морях.

Ну а на Итальянском фронте генерал Кадорна действовал по прежней схеме. Наращивал силы, формировал новые дивизии и повторял лобовые атаки на единственном выбранном направлении. В марте он предпринял пятое наступление на Изонцо. Его отбили. Стал готовить шестое. Теперь собрал аж 54 дивизии, против них стояло 17. Но и австрийцы готовили удар. Почти вся итальянская армия стянулась к Изонцо, к восточному участку границы, а Конрад задумал сокрушить ее с севера, у Трентино. Там были горы, местность считали труднопроходимой и держали мало войск.

Австрийцы скрытно подвезли сюда 18 дивизий и 2 тыс. орудий. 15 мая они загремели. Фронт прорвали сразу. Австрийские соединения начали продвигаться на юг, нацеливались на Венецию, грозя отрезать итальянскую армию от всей страны. Итальянцы и не подумали маневрировать, организовать своей массой войск контрудар. Они бросили позиции и покатились на запад, лишь бы выбраться из мешка — и было ясно, что не успеют. К 1 июня австрийцы заняли Аршеро и Азиаго, оттеснили итальянцев на последние отроги гор. Дальше открывался путь на равнину, на Падую и Венецию. Италия возопила о помощи. К кому? Ну конечно, к России. Которой перед этим продавала негодные ружья.

О кредитах и поставках вооружения для России шли бесконечные переговоры, что-то закупалось, огромные суммы ухнули не пойми в какие заграничные дыры, но кризис со снабжением был преодолен лишь тогда, когда… Россия смогла обеспечить себя сама. Сама, за счет собственной промышленности, причем очень быстро. Весной 1916 г. не хватало только тяжелой артиллерии. Но трехдюймовок выпускалось достаточно, на всех фронтах изношенные орудия заменили новыми. Снаряды шли сплошным потоком, на ящиках рабочие писали: «Бей, не жалей!» Для повышения темпа огня батареи учили стрелять не по отмашкам офицеров, а «по огню» — наводчики держатся за шнуры, глядя друг на друга, и бьют дружной очередью вслед за правофланговым орудием.

Пулеметов стало в 2–3 раза больше, чем в начале войны. В массовых количествах поступали гранаты. На фронте появились 90-мм бомбометы, ранцевые огнеметы, ружейные гранатометы, броневики, дымовые шашки, химические снаряды. Профессор Зелинский разработал весьма эффективный угольный противогаз, и всего через год после первых немецких газовых атак противогазы имели не только все бойцы на передовой, но даже лошади. (Французы еще год пользовались ватно-марлевыми повязками.) И солдаты повеселели — дескать, теперь воевать можно! Иванова наконец-то сняли с командования фронтом. Царь не хотел обижать старика, придумал ему бездельную должность советника при Ставке. А на его место был назначен Брусилов. Начальником штаба у него стал генерал Клембовский, 8-ю армию принял Каледин.

На Востоке неприятель оставил 90 дивизий (48 германских и 42 австрийских) против 141 русской. Полезный опыт России противник перенимал, для удобства управления войсками создал объединения наподобие фронтов. Группировку против Северного фронта возглавлял Гинденбург, против Западного — принц Леопольд Баварский, против Юго-Западного стояли 4 австрийские и германская армии, подчиненные Конраду. 14 апреля в Ставке собралось совещание по планам летней кампании. Поскольку межсоюзническая конференция постановила наносить удары по германцам, то и русское командование подстроилось к этим замыслам. Основной удар предполагался силами Западного фронта из района Молодечно на Вильно. Эверту передавалась большая часть резервов и тяжелой артиллерии. Северный фронт наносил вспомогательный удар на Вильно от Двинска. А Юго-Западному фронту предписывалось готовить наступление в помощь Западному, а подключиться, если у соседей будет успех.

Но с возражениями выступил Куропаткин: «Прорвать фронт совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно укреплены, что трудно предположить удачу». Его поддержал Эверт. Указывал, что для прорыва нужно гораздо больше тяжелой артиллерии, а пока ее нет, лучше вообще не наступать. Оба военачальника понесли большие потери в марте. На Западе их сочли бы «обычными», но русские генералы мыслили иначе, чем Жоффр и Фалькенгайн. Выхода из «позиционного тупика» они не видели, а посылать солдат в огонь понапрасну не хотели.

Хотя сидеть в глухой обороне и дожидаться, пока у немцев истощатся ресурсы, тоже получалось неприемлемо. С затягиванием войны ухудшалось внутреннее положение России, да и с союзниками договорились нажать на противника совместно. Однако Брусилов уже видел решение проблемы. Попросил, чтобы его фронту тоже разрешили наступать — если и не добиться успеха, то отвлечь противника с главного направления. Алексеев согласился, только предупредил, что не сумеет выделить дополнительных сил. Эверт и Куропаткин смотрели на Брусилова с недоумением — сочли, что новый главнокомандующий фронтом желает выслужиться. Но и сами поправились, что вообще-то наступать могут, но за успех ручаться нельзя. Директиву изменили, Юго-Западному фронту предписали вспомогательный удар на Луцк.

Задача прорвать фронт и впрямь была тяжелейшей. Противник наращивал оборону 9 месяцев. Кайзер посетил участок Южной армии (против русских 7-й и 11-й) и пришел в восторг. Объявил, что таких позиций он не видел даже на Западе. А австрийцы были настолько уверены в неприступности своих рубежей, что даже устроили в Вене выставку, демонстрировали макеты и снимки оборонительных сооружений как высшие достижения фортификации. За неделю до русского наступления Фалькенгайн и Конрад обсуждали, не опасно ли будет снять еще несколько дивизий в Италию. Пришли к выводу — не опасно, русским укреплений не одолеть.

Оборона состояла из 3 полос, примерно в 5 км друг от друга. Самой сильной была первая. Опорные узлы, 2–3 линии сплошных траншей, на всех высотах доты. В траншеях блиндажи и убежища, врытые в землю, часть — железобетонные, часть — с двухметровыми перекрытиями из бревен и земли. Перед окопами тянулись проволочные заграждения (2–3 полосы по 4–16 рядов), на некоторых участках через них пропускался ток, подвешивались бомбы, ставились мины. А в глубь от опорных узлов шли отсечные позиции, так что и в случае прорыва атакующие попадали в мешок, простреливались с флангов. Две тыловые полосы были оборудованы слабее (1–2 линии траншей). А между полосами и линиями окопов устраивались засеки, волчьи ямы, рогатки.

У Юго-Западного фронта не было ощутимого превосходства. В нем насчитывалось 40,5 пехотных и 15 кавалерийских дивизий (534 тыс. штыков и 60 тыс. шашек), 1770 легких и 168 тяжелых орудий. У немцев и австрийцев на этом участке было 39 пехотных и 10 кавалерийских дивизий (448 тыс. штыков и 38 тыс. сабель), 1301 легкое и 545 тяжелых орудий. Но Брусилов распределил войска неравномерно. Треть сил сосредоточил на правом фланге, в 8-й армии. Основная ее группировка наносила удар на Луцк и дальше на Ковель. А севернее прорывалась маневренная группа Гилленшмидта — на Маневичи и тоже на Ковель. Противника брали в клещи, он должен был отступить. При этом немцам пришлось бы отходить и по соседству, на участке Западного фронта, Юго-Западный помогал ему.

Но Брусилов полагал, что полностью скрыть подготовку невозможно. Опять же, прорыв на одном участке можно закрыть за счет других. Поэтому он предусмотрел наступление по всему 450-километровому фронту. Связать противника, запутать, чтобы не разобрался, какое направление главное, бить повсюду. Это позволит и самому маневрировать, использовать места, где наметился успех. Всем армиям предписывалось создать свои ударные группировки, 11-й Сахарова наступать на Броды, 7-й Щербачева на Галич, 9-й Лечицкого на Черновцы и Коломыю. Но и все корпуса, которые не войдут в армейские ударные группировки, должны были готовить собственные участки прорыва. Таким образом, атака намечалась на 13 армейских и корпусных участках, к этому добавлялось 20 ложных.

Брусилов одним из первых понял — в изменившихся условиях войны залог успеха лежит не только в количественном соотношении сил. Требуется еще и детальная, четко отлаженная организация. Срок подготовки определялся в 1,5 месяца, и за это время была проведена невиданная по масштабам черновая работа. Штаб фронта выпустил подробнейшие методические указания. На всех участках прорыва развернулись инженерные работы, ими руководил генерал Величко. Заранее оборудовались артиллерийские позиции, командные и наблюдательные пункты. Траншеями сближались с противником на 100–200 м, чтобы преодолеть расстояние одним броском.

Была произведена аэрофотосъемка всего неприятельского фронта. С помощью проекционного фонаря снимки переносились на карту, увеличивались, размножались. Каждому офицеру выдавали план его участка в масштабе 250 саженей в дюйме (в 1 см — 200 м) с точным расположением позиций противника. Сотни наблюдателей круглосуточно следили за передним краем, засекали огневые точки, батареи, командные пункты. Дополняли данными от пленных, агентурной разведки. Все цели наносились на карты, получали номера.

Собственные намерения тщательно скрывали. Войска собирали на удалении от фронта, артиллерию — в лесах, маскировали брезентом и ветками, проверяли маскировку с воздуха. Но командиры всех звеньев заранее выезжали на передовую, а артиллеристы — на будущие позиции своих батарей. Изучали местность, приборами определяли расстояние до целей, рассчитывали исходные данные для стрельбы. В тылах всех армий оборудовались учебные городки с укреплениями, сходными с настоящими, проводились тренировки солдат.

Особое внимание уделялось артиллерийскому наступлению, этот термин и родился в Брусиловском прорыве. Никакой стрельбы по площадям — каждая батарея знала свои цели, основные и запасные. Не допускалось ни малейшего перерыва между концом артподготовки и штурмом. Тяжелые орудия переносили огонь в глубину, по скоплениям вражеских резервов, позициям артиллерии. Легкие батареи «до крайней возможности» подавляли неприятельские окопы, потом одни из них ставили перед наступающими частями огневую завесу от контратак, а другие снимались с места и сопровождали пехоту. С ней требовалось взаимодействовать очень тесно. Для этого артиллерийские начальники подчинялись общевойсковым, должны были находиться при них. Часть легких батарей напрямую передавалась командирам полков, а наблюдатели с телефонами направлялись в батальоны — быстро и точно манипулировать огнем.

Участки прорыва установили в 15–35 км, чтобы не простреливались с флангов. Атака предполагалась волнами цепей, но гораздо более редких, чем у французов (интервалы 5 шагов вместо 1–2). Каждый полк образовывал 4 волны, они шли одна за другой на расстоянии 150–200 шагов (во Франции 50–70). В ротах создавались штурмовые группы с пулеметами, гранатами, дымовыми шашками, ножницами для резки проволоки. Вводилось новшество, движение перекатами — первые 2 волны на передовой траншее не останавливаются, а проскакивают и захватывают вторую. А третья и четвертая волны проходят через них, со свежими силами атакуют следующую линию. Затыкание «дыр» с помощью резервов категорически запрещалось. Брусилов указывал, что всех дыр не закроешь, а без риска на войне нельзя. Проломить в нужном месте, а в других враг и сам не выдержит, побежит.

Чтобы поднять боевой дух солдат, до них доводили факты зверств на оккупированной территории, обращения с русскими пленными. Произошел и показательный случай с «братанием». Эти мероприятия начались во Франции с Рождества 1915 г. и выглядели довольно лицемерно. По команде офицеров встречались на нейтральной полосе, обменивались символическими подарками и расходились, озираясь, не пальнут ли в спину. У русских психология была другая: если уж «брататься», то всей душой. Немцы стали этим пользоваться, сеять пацифистские настроения. А на Пасху 1916 г. около 100 солдат пошли «похристосоваться» с германцами, и их попросту взяли их в плен. Брусилов объявил об этом в приказе, завершив его выводом: «Все контакты с противником разрешаются лишь посредством винтовки и штыка!»

Но и русские вели агитацию среди неприятелей. Еще в 1914 г. из 900 чехов, подданных России, была сформирована дружина. А когда враг начал вербовать в войска пленных поляков, финнов, мусульман, царь ответил адекватно. Из пленных добровольцев составилась Чехословацкая бригада. Брусилов распределил ее подразделениями по разным армиям, чтобы чехи и словаки склоняли к сдаче соотечественников.

Срок готовности к наступлению он назначил на 14 мая, но с «ефрейторским зазором». По планам Ставки оно намечалось 15 июня. И «зазор» пригодился. Грянула катастрофа в Италии. Король Виктор-Эммануил и маршал Кадорна обратились к царю, умоляли выручить, о том же просил Жоффр. По всему выходило: спасать союзников действительно надо. Италия оттянула на себя почти половину австрийских сил, а к середине июня она могла уже рухнуть. Алексеев запросил Брусилова, нельзя ли начать раньше? Тот ответил, что будет готов 1 июня, но в этом случае немцы кинут на него тучи войск с других фронтов. Просил, чтобы и Западный начал раньше. Однако Эверт полагал, что не успеет подготовиться, и Алексеев пошел на компромисс. Сдвинул Юго-Западному фронту начало операции на 4 июня, а Западному — на 10 июня.

Ударные группы выдвигались на исходные рубежи всего за несколько дней до штурма, артиллерия за сутки. Выходили по ночам, на дорогах стояли регулировщики, следили за светомаскировкой. Батареи начали пристрелку отдельными орудиями, чтобы не насторожить неприятеля. Противник не подозревал, что над ним собирается гроза. А инженерные работы, именно из-за их размаха, он расценил по-своему — русские усиливают оборону. По иронии судьбы 4 июня у эрцгерцога Иосифа Фердинанда, командующего 4-й австрийской армией, был день рождения. В этот же день решили устроить в войсках праздник по случаю побед в Италии… А на рассвете врага по всему фронту «поздравили» русские пушки.

Мощность и длительность артподготовки на различных участках спланировали по-разному. На главном, Луцком направлении противник оборудовал очень сильные укрепления, и артподготовка длилась 29 часов, в первый день сражения здесь атак не было. В 11-й армии Сахарова орудия работали 6 часов, и стояли тут не австрийцы, а немцы. А атака была организована очень грамотно. Неприятель попрятался в глубокие убежища, и они превратились в ловушки. Сверху вроде еще грохотало, а солдаты 6-го корпуса генерала Гутора были уже тут как тут. Кричали залезшим под землю немцам, чтоб выходили и сдавались. Ну а коли нет, вниз летели гранаты и дымовые шашки. Корпус занял всю первую полосу обороны, за ним продвинулся соседний, 17-й корпус. Но противник немедленно собрал против них резервы, пришлось отбивать жестокие контратаки.

В 7-й армии атак не было ни в первый, ни во второй день. Это был тот самый неприступный участок, который показывали Вильгельму, и тут артподготовку рассчитали на 46 часов. А в 9-й, у Лечицкого, она длилась 8 часов. Под конец австрийцам устроили газовую атаку, и ударная группа из 11-го и 41-го корпусов прорвала первую полосу позиций. Но и на одном третьестепенном, корпусном участке (33-го корпуса) дела пошли успешно. Здесь отчаянно вырвался вперед броневик «Цесаревич», принялся поливать огнем вдоль траншей, и 2-й Заамурский полк захватил их. Одну из рот заамурцев поднимал в атаку поручик Федор Толбухин, будущий маршал. Он начал войну рядовым, мотоциклистом при штабе дивизии, окончил ускоренный курс Ораниенбаумского училища и в боях проявил себя прекрасным командиром.

На второй день битвы обстановка кардинально изменилась. На правом фланге двинулась вперед главная группировка 8-й армии, 4 корпуса. Среди них старые брусиловские соединения, прошедшие в здешних местах всю войну. На некоторых участках враг заставил их остановиться, но неподавленные огневые точки раздолбили повторной артподготовкой. И именно старые соединения 8-й армии, 8-й и 40-й корпуса, прорвали неприятельские укрепления, вышли на Луцкое шоссе. Австрийцы, еще державшие оборону перед их соседями, переполошились, и их сбросили атаками. В Ставку пошло донесение: «Фронт прорван на большом участке на Луцком направлении».

Войска развивали успех, ломали вражеские части, пытающиеся задержать их на промежуточных рубежах. 7 июня был взят Луцк. Наши воины, ворвавшиеся на его улицы, ознаменовали победу весьма символически — срубили виселицы, построенные оккупантами в городском саду. Первой вступила в город 4-я Железная дивизия, и Деникин, шедший в атаку в цепях своих стрелков, был награжден Георгиевским оружием с надписью «За двукратное освобождение Луцка». Южнее части 32-го корпуса взяли Дубно. За три дня 4-ю австрийскую армию разгромили, захватили 45 тыс. пленных, 66 орудий, огромные склады. Армия Каледина продвинулась вперед на 80 км.

Этим воспользовалась 11-я армия. Сахаров усилил свой правофланговый 17-й корпус генерала Яковлева, соседний с прорванным участком, и он тоже смял оборону противника. Но на пути 11-й армии было много топких речушек с болотистыми поймами: Пляшевка, Ситневка, Слоневка, Иква. А австрийская 1-я армия, стоявшая здесь, сохранила боеспособность, цеплялась за каждую речушку. Позже остальных перешла в наступление 7-я армия. Артподготовка у нее длилась дольше всех, но и противник изготовился, ждал удара. В неприятельское расположение сумел вклиниться лишь один, 2-й корпус. Щербачев направил к нему резерв, 2-й кавалерийский корпус, еще ряд частей. Немцев сбили с рубежа реки Стрый, заняли город Бучач. Однако неприятель собрал кулак из нескольких австрийских и германской дивизий и обрушился на фланг углубившихся корпусов, им пришлось пятиться назад и перейти к обороне.

А на наступающую армию Лечицкого навалилась 7-я австрийская армия. Она считалась образцовой, почти целиком состояла из мадьяр, остановила русских. Трое суток венгры яростно лезли в контратаки. Суетились, спешили, силились взять напором. Наши части окопались или устроились в австрийских траншеях, раз за разом били и отбрасывали венгерские цепи. Тем временем из тылов подъезжала и разворачивалась на новых позициях русская артиллерия. За три дня мадьярские соединения поредели в лобовых атаках, а 10 июня их полили шквалом повторной артподготовки. Корпуса 9-й армии дружно ринулись на врага и смели измочаленных венгров. Теперь уже не только правый, но и левый фланг Юго-Западного фронта прорвал неприятельскую оборону, войска Лечицкого продвинулись на 50 км, взяли больше 40 тыс. пленных. После всех безобразий, которые учинили австрийцы, местные русины встречали наших солдат как долгожданных избавителей…

Всего же на первом этапе сражения фронт Брусилова захватил 200 тыс. пленных, 219 орудий, 644 пулемета, 196 минометов и бомбометов. Австрийское и германское командование заметалось. Уж такого оно никак не ожидало. Конрад повернул с дороги дивизии, которые послал добивать Италию. Потом вообще прекратил наступление на итальянцев, снял с их фронта 6 дивизий. А Фалькенгайн готовил новый удар во Франции, собирал там сильную группировку. От этого тоже отказался, отправил 11 дивизий на восток. Гинденбург получил приказ — выделить из своих соединений все, что можно, выправлять катастрофу в Галиции. В России и странах Антанты известие о победе встретили с ликованием. Итальянский посол Карлотти приехал в Думу, чтобы с ее трибуны поблагодарить «неустрашимые русские войска, спасшие Италию».

Россия, вроде бы избитая, сброшенная со счетов, снова заявила о себе. И как заявила! Это было самое первое успешное наступление в условиях позиционной войны! Всюду слышалось — «Брусиловский прорыв». Он стал единственной военной операцией, которая вошла в историю не по географическим названиям, а по фамилии полководца. Западные журналисты чесали в затылках, откуда вообще в России взялся талантливый военачальник? Они-то привыкли изображать русских генералов тупыми и бездарными реакционерами. Версии рождались самые фантастические. Утверждалось, например, что Брусилов — англичанин, был военным советником в Китае и Японии, а потом перешел на русскую службу. Впрочем, позже будут появляться не менее фантастические биографии других полководцев: Фрунзе, Буденного, Рокоссовского, Жукова, Конева…

В любых масштабных военных операциях неизбежны накладки. В Полесье должна был совершить обходной маневр на Ковель маневренная группа Гилленшмидта из 46-го пехотного и 4-го кавалерийского корпусов. Но 46-й был только что сформирован из новобранцев, а для кавалеристов прорывать оборону было слишком сложно. Сделать этого не сумели. А резервов Юго-Западный фронт не получил. Он же, как считалось, наносил лишь вспомогательный удар. Клещи под Ковелем не удались. Это было не страшно, если бы наступал Западный фронт. Но он стоял на месте, у вырвавшейся вперед группировки 8-й армии остался открытым правый фланг, и разрыв увеличивался.

Брусилов просил ускорить удар соседей. Но Эверт готовил прорыв фундаментально. Немцы обнаружили его подготовку, без труда установили, что русский Западный фронт намеревается атаковать у Молодечно и Сморгони, наращивали там силы и оборону. Разведка доложила об этом Эверту, и он счел, что нужна еще дополнительная подготовка. Вдобавок в Белоруссии зарядили дожди, развезло дороги. Эверт теперь сообщал, что не сможет наступать ни 10 июня, ни 15-го, как намечалось изначально, а только 17-го. Брусилов соглашался даже на такой срок, но просил, чтобы его поддержала соседняя, 3-я армия Леша. Но по планам она вообще не должна была наступать, у нее было мало войск и артиллерии, а чтобы изготовить ее к удару, требовалось еще большее время.

Ставка и сама оказалась не готова к столь серьезным успехам Брусилова. Алексеев понимал его положение, но соглашался и с доводами Эверта. Возразить на них было нечего. А кардинально ломать планы, переносить все усилия на Юго-Западный фронт и отменять наступление Западного Алексеев не решался, оно так долго и нелегко готовилось. Начальник штаба Ставки принял компромиссный вариант. Отменил вспомогательный удар Северного фронта, от него особых результатов все равно не ожидали. Куропаткину предписали только демонстрации, один корпус и дивизион тяжелых орудий забирали от него к Брусилову, еще несколько соединений — в 3-ю армию Леша. А Эверту разрешили наступать у Молодечно 17 июня, но на других направлениях приказали предпринять атаки в помощь Юго-Западному фронту.

12 июня на участке 3-й армии атаковал 31-й корпус Мищенко, силясь продвинуться вперед и прикрыть фланг группировки Каледина. Но один корпус против сильной обороны ничего не смог сделать. 15 июня 4-я армия генерала Рагозы нанесла отвлекающий удар у Барановичей. Здесь также наступал один Гренадерский корпус, но он неожиданно захватил две линии германских позиций, ряд важных высот, солдаты проникли и в третью линию траншей. Целью атаки была лишь демонстрация, отвлечь немцев на себя, и пришлось даже оттягивать назад слишком вырвавшиеся части. Однако успех у Барановичей резко переменил настроение Эверта. Он представил в Ставку данные, какие мощные укрепления наворотил противник у Молодечно и Сморгони, и доказывал, что штурмовать их бесполезно. Если прикажут, он начнет, но уверен в провале. Иное дело, если перенести удар к Барановичам. Хотя на это потребуется еще 12–16 дней…

В полной мере сказалась слишком мягкая натура Алексеева. Он не считал себя вправе вмешиваться в прерогативы командования фронтов и армий. Например, при наступлении Брусилова 17-й корпус 11-й армии и 32-й корпус 8-й армии завязли в лобовых боях на реке Икве. Алексеев подсказал решение, оставить на Икве лишь заслон, оба корпуса сдвинуть севернее и ударить с фланга на Рудню-Почаевскую. Но при этом он счел нужным деликатно извиниться: «Позволяю высказать мнение только потому, что хорошо знаю район и условия ведения в нем действий» (подсказка была верной, 15 июня Рудню взяли, и оборона по Икве рухнула сама собой). Ставка должна была гораздо раньше заняться делами Западного фронта. Но Алексеев точно так же деликатничал. Взялся Эверт наступать у Молодечно — пусть готовится. Объявил, что там наступать нельзя, — тоже не настаивал. Да и на чем настаивать? Но том, чтобы ломануться на неприступную оборону и захлебнуться кровью? А пока переигрывали то так, то эдак, было потеряно время…

Разработали новую директиву. Наконец-то стали снимать войска с Западного фронта, 2 корпуса передавали на Юго-Западный. Эверту предписывалось наносить два удара, 4-й армией на Барановичи и Брест, а 3-й армией на Пинск, защитить фланг Брусилова. Ну а Юго-Западный фронт должен был развивать наступление на северо-запад, на Ковель. Стрелы на Брест и Ковель сходились рядышком, противостоящую группировку неприятеля вроде бы брали в клещи. Хотя Брусилов протестовал против очередного сдвига сроков. Сообщал, что против него сосредотачиваются крупные силы врага, и у него не получится не только развивать наступление, а придется вообще остановить его. Действительно, немцы и австрийцы задумали устроить «Танненберг» глубоко вклинившейся в их расположение 8-й армии Каледина.

Им приходилось спешить — пока на Юго-Западный фронт еще не подвезли подкреплений, пока Западный не двинулся вперед. Всех соединений, направляющихся из Италии и Франции, дожидаться не стали. Собрали на флангах выступа 12,5 дивизий и 16 июня обрушились с двух сторон. Нацеливались подрезать под основание. С севера атаковала группа генерала Руше. У Киселина отборная германская Стальная дивизия столкнулась с Железной стрелковой. Наши воины 4 дня держались под жестокими артобстрелами, отбрасывали врага. Немцы оценили упорство, выставили плакат: «Ваше русское железо не хуже нашей германской стали, а все же мы вас разобьем!» Им вывесили ответ: «А ну, попробуйте!»

Они попробовали. Предприняли 42 атаки. После этого от дивизии мало что осталось, ее отвели на переформирование. Но и Железная стрелковая была повыбита, в некоторых полках насчитывали в строю по 300–400 человек. А 19 июня перешли в наступление соседи Каледина, 3-я армия Западного фронта. На ее участке загремела артподготовка, солдаты поднялись в атаки. Неожиданно испортилась погода, залили дожди. Поднялась вода в Припяти, смыла мосты, и вся операция была сорвана. Но и немцы, наседавшие на 8-ю армию с севера, начали перестраиваться против нового противника, проломить боевые порядки русских так и не смогли.

Зато с юга группировка Марвица, 6 дивизий и 25 тяжелых батарей, вклинилась на стыке 8-й и 11-й армий. На реке Стырь у деревни Гумнище две дивизии, германская и австрийская, навалились на позиции 126-й ополченской дивизии, смяли ее и разрезали пополам, захватили много пленных. Фронт был прорван. Генерал Сахаров узнал, что неприятель сокрушил его правый фланг, приказал отходить. Но тогда открывался левый фланг 8-й армии, ей тоже пришлось бы отступать. Брусилов приказ отменил. Наоборот, потребовал немедленно нанести удар и выправить положение. Единственным резервом Сахарова были 2 драгунских полка, Архангелогородский и 4-й Заамурский. Их и послали в контратаку.

Они ринулись в конном строю. Немцы и австрийцы уже ощущали себя победителями, двигались в глубь нашей обороны, и вдруг на них налетела кавалерия, принялась рубить. Неприятели не разобрались, какие силы напали на них, побежали. Рядом случайно оказалось несколько рот Прагского полка, увидели бой, скомандовали в штыки и бросились помогать драгунам. Отбили пленных ополченцев. Они хватали немецкие и австрийские винтовки, присоединялись к прагцам. Опомнились и подключились полки разорванной 126-й дивизии. Под общим напором враги покатились прочь. В суматохе взорвали мосты через Стырь, а половина их войск была еще на русском берегу, их прижали к реке и уничтожили.

Ну а у Брусилова нервы были крепкими. Он четко выполнил собственную установку: не заниматься латанием дыр, не дергать для этого соединения с других направлений. Пока его правый фланг отражал контрудары, на левом 9-я армия продолжала наступать и вышла к городу Черновцы. Австрийцы еще в 1914 г. взялись укреплять его и превратили в сильнейшую крепость. Город опоясывал сплошной железобетон казематов и дотов, джунгли проволочных заграждений с пропущенным током, на окрестности взирала сотня жерл тяжелых и сверхтяжелых орудий вплоть до 12-дюймовых (305 мм) — их снаряды оставляли 10-метровые воронки. Тем не менее наши войска пошли на штурм с ходу.

У Лечицкого во всей армии было лишь 47 тяжелых орудий, остальные легкие. Артиллерию собрали вместе и стали сосредотачивать ее огонь на отдельных участках, а потом пехота занимала их. По очереди, бросок за броском, овладели системой предмостных укреплений на левом берегу Прута. Неприятели могли обороняться еще долго, но их дух уже надломился. Части 9-й армии стали обтекать Черновцы, обходить с северной стороны, и в городе началась паника. Гарнизон взорвал мосты через Прут, принялся поджигать и взрывать склады, тяжелые батареи, эшелоны на станции. Рота капитана Самарцева из Новоузенского полка на подручных средствах переплыла реку и ворвалась в город. Это усилило переполох. Но остальные наши войска река задержала, и австрийцы успели удрать. 18 июня Черновцы взяли. Рухнул весь южный фланг вражеского фронта. Армия Лечицкого двинулась за противником, давила части, еще пытающиеся обороняться. Заняла целый ряд городов, вошла в Карпаты. Дальше всех углубился 3-й кавалерийский корпус графа Келлера, захватил Кимполунг (ныне в Румынии).

Между тем в Полесье обе стороны вели перегруппировку. К немцам один за другим подходили эшелоны солдат, у Маневич сосредотачивались силы для нового контрудара по северному флангу армии Каледина. А Брусилову Ставка подчинила и 3-ю армию Леша, он готовился наступать совместно с Западным фронтом. 3 июля заполыхали орудия в Белоруссии, Литве, Латвии. Три корпуса 4-й армии Рагозы пошли на приступ германских позиций под Барановичами, захватили 2 линии окопов, 3 тыс. пленных. Немцы считали положение угрожающим, начали вывозить из Барановичей все ценное. Другие армии Эверта и Северный фронт Куропаткина предпринимали демонстрации. У озера Нарочь и под Двинском наши солдаты заняли передовые укрепления противника.

Но германское командование знало о предстоящем наступлении и тоже изготовилось. На разных участках армии Гинденбурга и Леопольда Баварского сами обрушили на русских артобстрелы, волны газов, ожесточенные атаки, старались сковать, отвлечь на себя. А у Барановичей ситуация была уже иной, чем в июне. Вражеских войск было больше, оборону усилили. Эверт опять действовал по иностранным переводным инструкциям, его корпуса пробивались по узкому коридору в 8 км. На таком пространстве о каком-нибудь маневрировании говорить не приходилось, пытались давить вперед. А немцы быстро заткнули коридор резервами, остановили русских контратаками и пулеметными ливнями. 4 июля Эверт повторил артподготовку, потом устроил третью. Бросал в прорыв свежие соединения, а германская артиллерия била их с флангов. 10 июля он доложил в Ставку — потери достигли 80 тыс. человек. Запрашивал, продолжать атаки или прекратить? Царь и Алексеев приказали прекратить.

Юго-Западный фронт начал наступление на день позже Западного, 4 июля. Немцы и австрийцы на этот раз хотели стянуть для контрудара под Маневичами кулак помощнее. Генерал Линзинген поджидал, пока к нему подвезут побольше дивизий, — и опоздал. Армия Леша атаковала его с востока. Линзингену пришлось разворачивать войска против нее, завязались упорные встречные бои. Но и 8-я русская армия, на которую собирались ударить немцы, развернулась, устремилась на врага с юга. Группировку Линзингена зажали с двух сторон, принялись громить. 7 июля разбитые немцы и австрийцы стали откатываться на запад. Были взяты Маневичи, Галузия, Городок.

Противник поспешно отступал за реку Стоход. Севернее держал оборону фронт Леопольда Баварского, его правому флангу тоже пришлось бросать понастроенные позиции и отходить назад. Людендорф писал: «Это был один из наисильнейших натисков на Восточном фронте… Мы продолжали выискивать отдельные полки, чтобы поддержать левое крыло фронта Линзингена северо-восточнее и восточнее Ковеля». Преследуя неприятеля, наши части выкатились на Стоход, захватили несколько плацдармов за рекой. Но в руках немцев оставался Ковель, крупный железнодорожный узел, туда непрерывно подходили эшелоны с подкреплениями, их бросали навстречу русским, оборудовали новые рубежи обороны. Брусилов приостановил атаки, чтобы пополнить войска, подтянуть отставшую артиллерию.

Его фронт выгнулся огромной дугой. В центре 7-я и часть 11-й армии так и не смогли продвинуться вперед. Но на южном фланге 9-я армия углубилась на 120 км, а на северном 17-й корпус 11-й, 8-я и 3-я армии продвинулись на 80 км. Число пленных с начала прорыва возросло до 378 тыс., число захваченных орудий — до 496. Брусилов был награжден «Георгиевским оружием, бриллиантами украшенным». Ставка признала Юго-Западный фронт главным, сюда теперь перебрасывались все резервы, ряд соединений с Западного фронта.

Бои шли не только на земле, но и в воздухе. «Отцами» российской истребительной авиации стали кубанские казаки Вячеслав Ткачев и Евграф Крутень. Весной 1916 г. они выступили инициаторами создания специальных истребительных отрядов, сами же и возглавили их. Ткачева, командира 1-го отряда, называли «Казачьим соколом». Он был не только великолепным пилотом, но и теоретиком, умелым авиационным начальником. Написал первый отечественный учебник по тактике воздушного боя, был назначен инспектором авиации Юго-Западного фронта, а потом начальником управления авиации при Ставке Верховного Главнокомандующего — фактически стал первым командующим ВВС.

Капитан Крутень командовал 2-м отрядом. Он тоже много сделал для развития теории воздушного боя, разработал 20 способов атаки, был автором 9 работ по авиационным вопросам. Обучал молодых пилотов маневрировать, бороться за высоту и «мертвый конус» (заходить в хвост неприятеля). Будущий маршал авиации С. А. Красовский служил у него радиотелеграфистом и вспоминал: «Крутень был худ, подобран, в глазах блеск. Казалось, он весь был устремлен вперед и только ждал команды на вылет». В качестве истребителя он провоевал меньше года (погиб в 1917 г.), но успел сбить 17 вражеских самолетов.

В России хватало и других талантливых летчиков. Почетное прозвище «ас» родилось на Западе, его присваивали пилотам, уничтожившим 5 и больше неприятельских машин. В наших вооруженных силах было 26 асов. Самым знаменитым считали капитана Александра Александровича Казакова, называли «асом из асов» — он сбил 32 самолета (погиб в Гражданскую). У Петра Мариновича было на счету 22 аэроплана, у Ивана Смирнова и Виктора Федорова — по 20, у Василия Янченко — 16, у Михаила Сафонова, Бориса Сергиевского и Эдуарда Томсона — по 11, у Федора Зверева, Георгия Шереметьевского и Ивана Орлова — по 10.

Получила известность семья авиаторов Прокофьевых. Отец, в прошлом артист оперетты (игравший под псевдонимом Северский), стал бомбардировщиком, старший сын Жорж — испытателем и инструктором, а младший Александр — морским истребителем. При неудачной посадке у него взорвалась бомба на подвеске, и он потерял ногу. Но научился летать с протезом и все так же одерживал победы, сбил 13 немецких самолетов (в эмиграции стал авиаконструктором, советником президента США).

Подвиг Маресьева предварил еще один летчик, корнет Юрий Гильшер, ему разворотила ногу разрывная пуля, и он с протезом поднимался в небо. Среди истребителей славился и кавалер ордена Святого Георгия Евгений Стоман. Перед каждым вылетом он имел обыкновение жаловаться механику: «Собьют, чувствую — собьют». Но возвращался с очередной победой и будто оправдывался: «Повезло…» Впоследствии он стал ведущим инженером в КБ Туполева. Когда готовил к перелету через Северный полюс знаменитый АНТ-25 Чкалова, точно так же сетовал: «Завалится, чувствую — завалится…» Всего за время войны наши истребители уничтожили свыше 2000 самолетов и 3000 пилотов противника.

По-прежнему водил на врага эскадры «Муромцев» «отец» бомбардировочной авиации Георгий Горшков (в 1919 г. был расстрелян в кампании «красного террора»). Знаменитыми бомбардировщиками были Евгений Руднев (впоследствии эмигрировал), Николай Данилевский, Авенир Костенчик — в апреле 1916 г. он бомбил станцию Даудевас, и в его «Илью Муромца» попало два немецких снаряда. Костенчика контузило и тяжело ранило, но он сделал еще круг, сбросил остаток бомб. Потом стал терять сознание. Штурман перехватил штурвал, кое-как посадил машину. В ней насчитали 70 пробоин, но все члены экипажа остались живы…

В период, когда армия страдала без снарядов и винтовок, туго пришлось и авиации, большинство самолетов были иностранными. Но и здесь кризис преодолели не за счет поставок, а силами отечественной промышленности. Заводы «Руссо-Балт», «Дукс», Щетинина, Антре начали выпускать по заграничным лицензиям «фарманы», «вуазены», «ньпоры», «мораны». Были и свои оригинальные конструкции. После «Ильи Муромца» был создан еще более мощный бомбардировщик «Святогор», появились истребители РБВЗ-С-16 и РБВЗ-С-20, гидропланы Григоровича, разведчик «Лебедь-12». Летом 1916 г. на фронте действовало около 600 самолетов.

Велись научные разработки в области авиации. При Московском Высшем техническом училище организовался кружок воздухоплавания профессора Жуковского. Ему помогали будущие знаменитые конструкторы Андрей Туполев, Владимир Петляков, Борис Стечкин, Павел Сухой (потом ушел на фронт, служил прапорщиком в артиллерии). А в Гатчинской школе капитан Константин Арцеулов (сбивший в боях 18 вражеских самолетов) в 1916 г. впервые в мире преднамеренно ввел свой «ньюпор» в штопор и сумел вывести в горизонтальный полет. Штопор считали «злым демоном авиации» — Арцеулов нашел способ бороться с ним (впоследствии он стал одним из ведущих советских конструкторов и испытателей планеров).

В летних сражениях 1916 г. совершалось множество подвигов. Героями становились пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, гражданские люди. Время и бурные события революции стерли память о них. Но ведь они были… В июле на Западном фронте немцы пустили газы на позиции Грузинского и Мингрельского полков. Противогазы имелись, их надели. Но солдаты перестали слышать команды. Враг поднялся в атаку, и началась неразбериха, паника. Тогда полковник Отхмезури снял маску, стал отдавать приказания. Его примеру последовали еще три офицера. Паника улеглась, неприятеля отбили. Большинство солдат уцелели. Офицеры отравились и погибли.

На том же Западном фронте проявляла чудеса храбрости унтер-офицер Мария Бочкарева. Дочь бедного крестьянина из Томска, она в 1914 г. подала прошение идти на фронт добровольцем. Вопрос решал лично царь, дозволил такое исключение. Она начала службу рядовым в 28-м Полоцком полку, четырежды была ранена. Метко стреляла, дралась в штыковых, когда доверили отделение, стала умелым командиром. Девушка заслужила полный Георгиевский бант из 4 крестов и 4 медалей, была произведена в прапорщики. А другая русская женщина, В. В. Мещерякова, всюду ездила с Преображенским полком, где служили три ее сына. Один погиб, а мать каждый раз провожала в бой и встречала из боя оставшихся.

Дерзко сбежал из плена генерал Корнилов. Его содержали в крепости Нейгенбах под надежной охраной. Он принялся морить себя голодом, чтобы у него был больной вид, попал в тюремный лазарет и оттуда удрал. Разумеется, генерала искали, рассылали погони. Он прятался, шел ночами, питался тем, что находил на полях. Где-то разжился австрийским солдатским мундиром, выдавал себя за дезертира. Прошел через Австрию, Венгрию, добрался до Румынии и оттуда вернулся к своим. После этих приключений Корнилов стал национальным героем, а царь назначил его командиром 25-го корпуса.

На Юго-Западном фронте немецкие самолеты бомбили село Рожище. Взорвались ящики с пироксилиновыми шашками, и загорелся расположенный неподалеку лазарет. Уполномоченный Красного Креста Г. М. Хитрово бросился спасать раненых. В дыму и пламени руководил эвакуацией, сам вытаскивал людей, пока на него и других спасателей не обрушилась крыша… А 9-й Казанский драгунский полк на Юго-Западном получил приказ атаковать. Неприятель вел жестокий огонь, кавалеристы не могли двинуться с места. Но вперед вдруг выехал на своей смирной лошадке полковой священник о. Василий (Шпичек). Его знали как очень тихого и скромного человека, а он крикнул: «За мной, ребята!» Безоружный поскакал на врага. За ним ринулись офицеры, присоединился весь полк, и смели противника.

Подвиг о. Василия был далеко не единичным. С крестом в руке возглавил атаку 318-го Черноярского полка и был убит о. Александр (Тарнаутский). Таким же образом погибло еще несколько священников гвардейских и армейских полков. Они нередко брали на себя другое опасное дело, выносить с поля боя раненых. Всего же за время войны через службу в армии прошло свыше 5 тыс. священнослужителей. Из них 14 были награждены орденом С в. Георгия IV степени, 227 — наперсным крестом на Георгиевской ленте, 288 — орденом С в. Владимира III и IV степени, 543 — орденом С в. Анны II и III степени. Более 30 военных священников были убиты, свыше 400 получили ранения, больше 100 попали в плен. Протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский разъяснял по этому поводу: «Пленение священника свидетельствует, что он находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу»…

Австрийские дивизии из Италии выводили, оставшиеся растягивали боевые порядки, и итальянцы начали контратаки. Но их отражали, а в тылу своих войск Конрад приказал строить оборонительные позиции. 25 июня австрийцы дружно отошли и закрепились на них. Потеснить противника дальше итальянцы не смогли.

На море Шеер еще трижды выводил флот в надежде встретить отдельные английские отряды. Но теперь он осторожничал, курсировал поближе к своим берегам, чтобы можно было ускользнуть. А британское командование, потеряв столько кораблей, не жаждало новых баталий. Оно читало германские радиограммы, заранее знало о вылазках Шеера. Стоило ли удивляться, что ему никто не попадался? Вместо сражений англичане задумали понаставить мин вдоль всего германского побережья. Немцы их тоже ставили там и тут. Мины срывало штормами, и порой было непонятно, на чьих погибали корабли. В Ирландском море подорвался и затонул британский линкор «Одейшес». А военный министр Китченер отправился на совещание в Россию на крейсере «Гемпшир». 15 июня у Оркнейских островов грохнул взрыв, крейсера и Китченера не стало.

Во Франции продолжалось «обескровливание» под Верденом. Полное равнодушие Петэна к собственным потерям озадачило даже толстокожего Жоффра, он заменил Петэна генералом Нивелем. А германский кронпринц Вильгельм начал 14-й штурм. Удалось окружить форт Во, его защитники остались без воды и сдались. 17 июня последовал 15-й штурм. Германские газеты вопили о «бешеном успехе» — положив уйму солдат, продвинулись на несколько десятков метров и взяли развалины фермы. Кронпринц собирал силы, нацеливался на последние форты на правом берегу Мааса — Тиомон, Флери, Сувиль и Таван. 22 июня загремел 16-й штурм. Били 1600 орудий, стелились ядовитые облака фосгена, и на участке в 2 км столкнулись 10 дивизий. Французскую дивизию, стоявшую на острие атаки, уничтожили, взяли Тиомон и Флери. Но брать Сувиль было уже некому, из 30-тысячного ударного авангарда до руин форта дошли 30 человек.

Успехи Брусилова вновь вознесли на Западе престиж России. Русскими восхищались, надеялись на них. «Дейли телеграф» писала: «Понемногу мы начинаем понимать русскую душу… Непоколебимая лояльность, за которую мы так благодарны, все, что неясно грезилось мечтателями идеалистами, — выносливость, добродушие, благочестие славян — так выделяется из общего ада страданий и несчастья». Впрочем, симпатии охватили только простых обывателей, солдат, офицеров. А западную верхушку русские победы… напугали. Новым военным министром Англии стал старый враг нашей страны Ллойд Джордж. Он очень озаботился «усилением» России. Откровенно радовался, если у нее случались неудачи. В Париже и Лондоне возбудилась очередная волна страхов насчет сепаратного мира. Раньше опасались, что разбитые русские капитулируют. Теперь боялись — а ну как сочтут, что им такие союзнички даром не нужны? Побьют немцев и австрийцев, заключат с ними почетный мир, а французов и англичан бросят на растерзание?

Но ведь Россия понаделала большие долги — за хлам, который ей подсунули, за жульнические сделки закупочной комиссии Китченера, за вооружение, которое летом 1916 г. только начало поступать в наши порты. Их и старались использовать, чтобы опутать русских. Жоффр вел себя так, будто наша страна уже попала в зависимость от Франции за ее «помощь». Вошел во вкус дергать требованиями российскую Ставку, а генерала Жилинского вообще «цукать», как проштрафившегося подчиненного. Тот напомнил, что он не французский офицер, а представитель русского императора. Жоффр взбеленился и настоял, чтобы его отозвали. Пришлось заменить Жилинского генералом Палицыным.

Финансовые и экономические проблемы, вставшие перед нашей страной, российское правительство предложило обсудить на международной конференции. Запад откликнулся активно. Конференцию созвали в Париже, председательствовал французский министр торговли Клемантель. Петроградская делегация просила помочь преодолеть насущные трудности. Но от этого иностранцы отмахнулись, увлеченно принялись вырабатывать «экономическую программу для России». Выразилась «программа» в неприкрытой дележке русского рынка. Британия объявила, что она является «главным кредитором», поэтому ее фирмы и товары должны заменить в России германские. Русские представители смогли договориться об очередном займе в 5 млрд франков, но за это союзники потребовали льготных тарифов для французских и британских товаров. А Франция добавила пункт, чтобы «в нагрузку» к займам и оружию у нее покупали вино, а то сбыта не стало. Россия несла огромные убытки от «сухого закона», а ей за одолженную валюту навязывали не нужное ей импортное вино!

Пытались подсуетиться и американцы. Их посол в Петрограде Френсис предложил заключить масштабное экономическое соглашение. Пояснял: Россия одерживает победы, а англичане потом предъявят счет за долги и подомнут ее. Но этого можно избежать, США готовы «по-дружески» помочь чем угодно — займами, оружием, товарами. Только пусть Америке предоставят «особые права» в России, отдадут в концессии железные дороги, месторождения золота, платины, рудники… В общем, за «спасение» от англичан отдайтесь американцам. Но поступаться интересами России царь не собирался. Решения Парижской конференции Совет министров не утвердил. Френсису вежливо, но твердо ответили, что на такое соглашение русские могли бы пойти в критические дни 1915 г., а сейчас положение совсем иное.

Николай II и его правительство прекрасно осознавали, что со стороны западных держав возможны сюрпризы и после войны. Чтобы обезопасить страну от такого развития событий, русская дипломатия сделала блестящий ход. 3 июля было заключено секретное соглашение с Японией. Формально оно касалось сфер влияния в Китае, стороны обязались не допускать «контроля над Китаем какой-либо третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии». Но соглашение было и военным союзом. В нем оговаривалось: если любое государство объявит войну русским или японцам, «другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». В Токио готовы были пойти и на большее, если бы им уступили Северный Сахалин. Государь отказался даже обсуждать такой вариант, но все равно японцы расценивали договор как величайший успех, они тоже предвидели, что после войны Англия и США начнут им пакостить.

А пока шли все эти переговоры, пока армии Брусилова крушили неприятельскую оборону, во Франции войска сосредотачивались у реки Сомма для долгожданного летнего наступления. Уж оно-то, как полагали, обязано было стать успешным. Военную технику и снаряды копили полгода. Подготовка велась в таких масштабах, что союзное командование рассудило — скрыть ее все равно не получится. А раз так, то и нечего возиться с маскировкой, секретностью. Просто нужно собирать столько артиллерии, чтобы заведомо сломить любое сопротивление. Наоборот, пускай немцы стягивают сюда побольше сил, тут им и конец придет. Орудия разных калибров устанавливали в несколько ярусов. Для подвоза миллионов снарядов к фронту строили железнодорожные ветки. Не умением, а числом.

Для прорыва определили участок в 40 км, но всего один. На этом пространстве должны были атаковать 4-я английская и 6-я французская армии. Солдат великолепно вооружили, на роту имелось по 4–8 ручных пулеметов, 12 ружейных гранатометов. Выделялись 37-мм орудия для действий в пехотных цепях. Немцы за 2 года оборудовали 2 основных и промежуточную позиции с бетонированными укрытиями, проволочными заграждениями, опорными пунктами. В глубине начали строить третью позицию. Прорывать их было приказано методично и планомерно, Жоффр строго требовал: «Порядок важнее быстроты». Артиллерия разрушает, пехота занимает. Потом орудия перемещаются, и все повторяется. Войскам назначили рубежи выравнивания, вырываться вперед или атаковать ночью запрещалось.

В победе были уверены. Прикидывали — германская оборона ну никак не сможет выдержать. Предусмотрели, что потом предстоят долгие переходы по занимаемой территории, части оторвутся от тылов. Солдат нагрузили по полной выкладке в 30 кг: шинели, сухие пайки. У англичан царил почти праздничный настрой. В 1916 г. Британия отказалась еще от одной традиционной «свободы», вместо найма ввела воинскую повинность. К лету ее армии разрослись до 5 млн. Но теперь эти армии состояли в основном из новобранцев. Как раз они-то были готовы немцев шапками закидать. Фалькенгайн сперва хотел просто сорвать наступление. Ударить первыми, захватить и взорвать батареи, запасы снарядов — и достаточно. Русский прорыв перечеркнул его замысел, войска пришлось отправлять на Украину. Но Фалькенгайн не верил, что у англичан и французов выйдет что-то путное. Против 32 их дивизий он оставил всего 8, и 7 находились в резерве.

24 июня открылась еще не виданная по мощности артподготовка. На каждый метр фронта за неделю выбросили тонну стали и взрывчатки. Но целей не намечали, корректировкой себя не утруждали. Зачем, если море огня и так все сметет? В воздух поднялась тысяча самолетов, сыпали бомбы. Обработали и химическими снарядами. 1 июля последовал штурм. Англичане сочли, что после такого обстрела ничего живого впереди не осталось. Выступили беззаботно, как на прогулку. И… застряли. Собственная артиллерия так перерыла землю, что нельзя было пройти. А немцы оказались живехоньки. Пока снаряды пахали по площадям, они прятались в убежищах, при атаке выскочили в доты и воронки, затараторили пулеметы. В первый же день англичане потеряли 60 тыс. человек.

Французы действовали более умело, двинулись под прикрытием огневого вала. Захватили первую позицию, ворвались на вторую. Немецкие командиры приказали отходить со второй позиции, оставили без боя ключевые опорные пункты. А третьей позиции еще не существовало. Фронт был прорван. Но… «порядок важнее быстроты»! Французские начальники, достигнув рубежей, назначенных на этот день, приказали остановиться, ждать отставших англичан. Немцы опомнились, получили подкрепления, вернулись в опорные пункты, так и не занятые французами. А уж дальше пошло кровопролитное прогрызание. Вторую позицию французы смогли захватить лишь через 9 дней и снова ждали англичан. А германцы успели оборудовать третью. Ее штурмовали 14, 20, 30 июля. Но неприятель стоял насмерть — рубежей обороны в тылу больше не было. Германская ставка подтягивала сюда все больше сил. И в результате на фронте заработали уже не одна, а две мясорубки, Верден и Сомма.

Что ж, русское командование допустило в войну немало ошибок (как же без них-то?). Но оно немедленно прекращало гиблые наступления, переносило усилия в другие места. Союзному командованию оказалось далеко до такой логики. Все возможные резервы противник отправлял на Восток, из Германии и с других фронтов летом и осенью было переброшено против русских 33 дивизии. А для укрепления обороны на Сомме немцы снимали соединения с других участков во Франции, ослабляя их. Нет, англичане и французы упрямо долбили все там же. Собрали свежие войска, 3 сентября бомбардировали из 2,5 тыс. тяжелых орудий и опять полезли в атаки. Немцев против них было уже не 8, а 39 дивизий. Они получили приказ не уступать ни пяди земли, поэтому понесли страшный урон от артиллерии. Но наступающих не пропустили. Вся местность напоминала лунную поверхность, изрытую кратерами. Массы трупов заражали воздух. А продвинулись союзники всего на 3–8 км.

Англичане на Сомме применили и новое оружие, танки. Переняли идею русских конструкторов, в 1915 г. создавших танк «Вездеход», в глубокой тайне построили полсотни машин. Их масса составляла 28 т, вооружение — 2 малокалиберные пушки и 4 пулемета, экипаж состоял из 8 человек. Максимальная скорость достигала 6 км/ч, а запас хода всего 19 км. Эксперимент назначили на 15 сентября. Но надежность новинок оставляла желать много лучшего. Из 49 танков в атаку смогли пойти лишь 18, остальные сломались или застряли в собственных окопах. Как их использовать, еще не знали, 9 пустили самостоятельно, 9 впереди пехоты.

Германский очевидец писал: «Все стояли пораженные, как будто потеряв способность двигаться. Огромные чудовища медленно приближались к нам, гремя, прихрамывая и качаясь, но все время продвигаясь вперед. Ничто их не задерживало. Кто-то в первой линии окопов сказал, что явился дьявол, и это слово разнеслось по окопам с огромной быстротой». Один танк поехал к деревне Флер, которую перед этим безуспешно штурмовали 35 дней. Немцы бежали, деревню взяли без жертв. Другая машина встала над траншеями, прочесала их из пулеметов, пошла вдоль окопов и «насобирала» 300 пленных, поднимавших руки.

За 5 часов англичане продвинулись на 4–5 км. Но 10 танков были разбиты снарядами или вышли из строя из-за поломок, часть вытащили, часть не смогли, бросили. Через 10 дней танковую атаку повторили. Но она уже не стала неожиданной. Немцы нашли средства борьбы с танками: бить их из пушек прямой наводкой, а самое простое — рыть траншеи пошире, чтоб машина не перелезла. Позже германские инженеры изобрели бронебойную «пулю “К”». Причем сами немцы от разработки танков отказались. Решили, что это дорогостоящие «игрушки», неэффективные и не имеющие будущего.

В Африке союзники окружили и вынудили сдаться германские отряды в Камеруне. Итальянцы в августе предприняли шестое наступление на Изонцо. Австрийцев на их фронте заметно поубавилось, и удалось взять город Горицу, 15 тыс. пленных. Но дальше все равно завязли, к Триесту не прорвались. А на Салоникском фронте 18 французских, английских, сербских и итальянских дивизий под командованием французского генерала Саррайля полгода простояли в бездействии против 16 болгарских и австрийских. Нарушили это положение не союзники, а болгары. Их правительство засматривалось на греческие, македонские земли, а войскам надоело торчать без цели. Они вдруг атаковали англичан, разбили их, вторглись на греческую территорию. Против них перекинули сербов, французов, завязались бои.

Русская бригада Лохвицкого воевавшая во Франции, не участвовала в сражениях Вердена и Соммы. Ее направили на спокойный участок у Шалона в состав 4-й армии генерала Гуро. Но русские сразу превратили спокойный участок в беспокойный. Пошли стычки на аванпостах, вылазки, поиски разведчиков. Немцев злили, провоцировали на ответные вылазки, на атаки — и тут-то били. Гуро отмечал «беспримерную храбрость» русских. Газеты писали о них как о сказочных героях. О протоиерее о. Сергии Соколовском шла слава богатыря. Он ходил на вылазки с разведчиками, оружия, как и положено, не брал, но притаскивал языков на могучих плечах. В одном из боев потерял руку.

В августе-сентябре из Архангельска прибыли 2-я Особая бригада Дитерихса (впоследствии командовал армиями у Колчака, возглавлял Белое движение на Дальнем Востоке), 3-я Марушевского (в Гражданскую стал главнокомандующим Северной белой армией в Архангельске) и 4-я Леонтьева. Численность русского экспедиционного корпуса достигла 44 тыс. штыков, он подчинялся русскому представителю во Франции генералу Палицыну, а в оперативном отношении французам. Должны были прислать еще 2 бригады.

Но французы даже питание «чудо-богатырей», сражавшихся в их армии за их землю, мелочно принялись высчитывать… за счет России. Выручил генерал Игнатьев, через него шли деньги для оплаты поставок вооружения. Палицын докладывал императору об Игнатьеве: «Без него и я, и подчиненные мне во Франции войска давно умерли бы с голоду». А бригады Дитерихса и Леонтьева Жоффр совершенно неожиданно отправил на Салоникский фронт. Наша Ставка возмутилась. Когда союзники выклянчивали войска, подразумевалось, что они позарез нужны поддержать Францию. Но критический момент на Западе миновал, немцев тут осталось гораздо меньше. Зато союзники озадачились: русские побеждают на своем фронте, глядишь, еще и сочтут себя спасителями Франции. Когда 4 бригады уже оказались за морем, объявили, что они на этом театре не нужны. Дальнейшую отправку наших солдат к французам царь отменил.

Штаб Кавказской армии перебазировался в Эрзерум, здесь разместились и тылы, склады. Была назначена гражданская администрация, пыталась налаживать жизнь мирного населения. Но это было сложно. Русские заняли именно те районы, по которым особенно сильно прокатился геноцид. В Эрзеруме из 25 тыс. армян уцелело около 200, в Трапезунде из 18,5 тыс. — 459 (перешедших в ислам). На улицах и в окрестностях вырезанного Битлиса так и лежали груды костей. Деревни вокруг были опустошены. На каждом шагу солдаты и офицеры натыкались на кошмарные находки. Возле Муша обнаружили множество обгоревших сараев, набитых скелетами. Полковник-сапер писал: «Большинство черепов было в платках, повязанных, как повязывают обыкновено армянки. Вы представляете себе голый череп, улыбающийся голым оскалом зубов и в платке?»

У Вартениса разъезд казаков увидел четверых детей, исхудавших и голых. Они сидели у разложившегося трупа лошади, вырывали клочья гнили и жадно ели. Дети совсем одичали, заметив людей, трое убежали, найти их не смогли. А девочка лет десяти продолжала еду, ее взяли и привезли в полк. В Дзегхазе среди развалин нашли мальчика, умирающего от голода, — он 3 месяца прожил один среди мертвых. Таким же образом спаслась армянка Анаит Баграмян с братом, она вспоминала: «Солдаты посадили нас на свои седла, наделили хлебом и сахаром. Наконец мы увидели веселые лица и услышали живой смех. Первые русские слова, которые я узнала, были “хлеб” и “брат”… Сколько света пролили они в наши детские души!..» До войны население Эрзерумского, Ванского и Битлисского вилайетов составляло 580 тыс. человек. Из них осталось 12 тыс. Христиане погибли, мусульмане бежали.

Но и положение Турции ухудшалось. Гуляли эпидемии, продукты бешено дорожали. Восполнить потери армии становилось все труднее. Мобилизовывали уже 50-летних, на тыловые работы брали мужчин 55–60 лет. Начали формировать полки из пленных мусульман, попавших в германские лагеря: тунисцев, марокканцев, алжирцев. Но они были слишком ненадежными. А собственных молодых мужчин и юношей сами же иттихадисты развратили, привлекая в отряды милиции, добровольцев для резни. Они вошли во вкус грабить, насильничать и идти на фронт не желали. Превращались в обычных разбойников, грабили и насиловали уже соплеменников. Дороги стали опасными. Банды подпитывались дезертирами, их количество росло.

Младотурки рассчитывали, что казна обогатится собственностью христиан — не тут-то было. Львиную долю богатств разграбили на местах, дома и сады погибли в погромах. В начале войны, когда поползли слухи о резне, многие состоятельные армяне застраховали жизни и имущество за границей. Талаат без смущения обратился к послу США, просил добиться выплат от американских страховых компаний: «Так как армяне почти все теперь уже умерли, не оставив наследников, то, следовательно, их деньги приходится получить турецкому правительству, оно должно ими воспользоваться. Можете вы мне оказать эту услугу?» Конечно, услугу ему не оказали. Американцы и сами не прочь были поживиться за счет умерших.

А теми богатствами, которые удалось награбить, приходилось расплачиваться с союзниками. В 1916 г. в германский Рейхсбанк передали конфискованные деньги и ценности на 100 млн золотых марок. Немецкие финансисты ничуть не брезговали подобными операциями задолго до зубных коронок Освенцима. Впрочем, задолго до нацистов начались и опыты над людьми. Попечитель здравоохранения Трапезунда Али Сахиб испытывал на женщинах и детях какие-то «новые лекарства». Какие — неизвестно, все его подопытные погибли. А зимой 1915/16 г. по распоряжению главного врача 3-й армии Тевфика Салима профессор Хамди Сауд-бей и его помощники развернули в городской больнице Эрзинджана испытания противотифозной вакцины. Армянам для «прививок» впрыскивали кровь больных тифом. С медицинской точки зрения методика была безграмотной, кровь вводили без должной инактивации, люди заражались и умирали.

Но правительство иттихадистов упорно старалось завершить геноцид. Сперва в армии сохранили ценных специалистов — оружейников, кузнецов, сапожников, портных. По новым распоряжениям их всех удушили. В декабре-январе пошла переписка с руководством Багдадской железной дороги. Талаат требовал избавиться от армян, занятых на строительстве. Германские подрядчики возражали, что они останутся без рабочих рук. Сошлись на том, чтобы оставить мужчин до окончания работ, а их жен и детей немедленно выслать.

Однако сотни тысяч депортированных в концлагерях были еще живы. И выжить им помогали мусульмане. Многие арабы и турки подкармливали несчастных. Каймакам (уездный начальник) Рас-ул-Айна Юсуф Зия-бей сочувствовал им. По возможности, обеспечивал снабжение, разрешал помогать иностранным благотворителям. Губернатор Алеппо Сами-бей симпатий к армянам не питал, но резня была ему противна. Он не мешал сосланным собирать подаяние, отходы на свалках, их никто не охранял — если сумеешь сбежать, пожалуйста. А губернатор Дейр-эз-Зора араб Али Сауд-бей вообще вынашивал радужные мечты, что изгнанники окультурят его гиблую провинцию, превратят пустыни в цветущий край. Для их размещения выбирал места получше, выделял еду, одежду.

Но в начале 1916 г. последовал приказ Талаата начать вторичную депортацию — из западных лагерей на восток. Из Коньи — в Киликию, из Киликии — в окрестности Алеппо, а оттуда — в Дейр-эз-Зор, где все потоки должны были сгинуть. В Рас-ул-Айне процесс застопорился. Зия-бей докладывал, что больше не может принять, негде даже хоронить мертвых. Дальше он людей тоже не отправлял, указывал, что среди них много слабых, больных. Но в феврале губернатором Аданы назначили могущественного родственника Энвера, «подковщика из Баш-кале» Джевдет-бея. Он заехал в Рас-ул-Айн, где скопилось 50 тыс. армян, возмутился, что они еще живы, и велел всех перебить. Зия-бей отказался и тут же был уволен.

По доносам сместили и Сами-бея, Сауд-бея, заменили активистами «Иттихада», и конвейер заработал уже бесперебойно. Из Рас-ул-Айна отправили «в другие лагеря» 500 женщин и детей. Довели до реки Джурджиб в 10 км от города, группами заставляли входить в воду и стреляли, чтобы река уносила трупы. Палачей было мало, обреченных не охраняли, и толпа в ужасе прибежала назад в лагерь. Ее встретили выстрелами и кнутами, как скот, гнали обратно к месту бойни. Такие партии стали отправлять каждый день, и они уже знали, куда их ведут. К апрелю истребили 14 тыс. человек.

Несколько караванов из западных лагерей вырезали в пути, кто-то поумирал, кого-то довели. В районе Алеппо собралось 200 тыс. депортированных. Их повели пешими этапами в Мескене и Дейр-эз-Зор. Маршрут определяли не по правому берегу Евфрата, а только по левому, по безводным пескам. Ни есть, ни пить не давали, а чтобы измотать людей, гнали то туда, то сюда, нарочно меняя направление. Секретарь комитета по делам депортации в Алеппо Наим-бей сообщал, что живыми дошли лишь 5–6 тыс. Очевидец рассказывал: «Мескене из конца в конец был завален скелетами… Он походил на долину, заполненную высохшими костями».

А в Дейр-эз-Зор Талаат отправил телеграмму: «Пришел конец высылкам. Начинайте действовать согласно прежним приказам и сделайте это как можно скорее». Здесь скопилось около 200 тыс. человек. Новый начальник Заки-бей подошел к вопросу по-деловому. В лагерях отделили еще здоровых. Из них, в свою очередь, отбирали девушек и девочек-подростков. Во всех подвластных городах Заки-бей организовал работорговые рынки, приводили на продажу партию за партией, понаехало множество перекупщиков, придирчиво выбирали «товар». Средняя цена составляла 5 пиастров за девушку (по нынешнему курсу — 15 долл.). Прочих здоровых вели в пустыню и убивали. Придумали и усовершенствование, набивали впритирку в ямах с нефтью и поджигали. К маю в Дейр-эз-Зоре осталось 60 тыс. Из них 19 тыс. отправили в Мосул. Без резни, просто по пустыне. Путь в 300 км занял больше месяца, и дошло 2,5 тыс. А тех, кто еще уцелел в лагерях, вообще прекратили кормить.

Американцы, побывавшие там, описывали подобие ада. Масса исхудавших женщин и стариков превратилась в «призраки людей». Ходили «в большинстве голые», из остатков одежды сооружали навесы от палящего солнца. Кто сохранил какие-то силы, вырыли себе норы. Услышав, будто раздают хлеб, бросались толпами и «выли от голода». «Поедали траву». Когда приезжали на лошадях чиновники или иностранцы, рылись в конском навозе, отыскивая непереваренные зерна овса. Начали есть и трупы умерших… На июль в Дейр-эз-Зоре еще жило 20 тыс. «призраков». В сентябре немецкий офицер нашел там лишь несколько сот ремесленников. Они получали еду и бесплатно трудились на турецкое начальство.

Программа геноцида была выполнена. Точное количество жертв неизвестно. Кто их считал-то? По оценкам армянской патриархии, было уничтожено 1,4–1,6 млн человек. Но эти цифры касаются только армян. А кроме них, вырезали сотни тысяч христиан-сирийцев, половину айсоров, почти всех халдеев. Стоит добавить и мусульман, убитых за попытки помочь обреченным. Очевидно, число погибших достигало 2–2,5 млн.

При этом и экспермент «мировой закулисы» вполне удался. Турция стала полигоном, где опробовались методики массового уничтожения людей. С учетом ошибок их будут потом применять в других странах — в первую очередь в России. А масоны-младотурки, поощряемые зарубежными закулисными кругами, не задумывались, что союз с дьяволом не бывает выигрышным. Операция по геноциду христиан была в первую очередь нацелена против самой Турции. Место армянских купцов и финансистов предстояло занять вовсе не турецким, а американским и английским. Геноцид предопределил крушение Османской империи и ее распад. Восток попадал под британское влияние, и создавались предпосылки для создания Израиля.

Летом 1916 г. Турция сделала последнюю отчаянную попытку переломить ход войны. Собрала все оставшиеся ресурсы. Подсобили и немцы, отправили ей паровозы, вагоны, 135 тыс. винтовок, 144 орудия, броневики, пулеметы, химическое оружие. Количество германских офицеров и генералов в Турции достигло 800, прислали унтер-офицеров и солдат-инструкторов. Планировали наступать на всех фронтах. 4-я армия Джемаля-паши готовила из Сирии и Палестины повторный удар на Суэц. После Дарданелл и Кут-эль-Амары турки считали англичан слабым и изнеженным противником — почему бы не побить их еще раз?

Основные силы сосредотачивались против русских. Кроме потрепанной 3-й армии, которую возглавил Вехиб-паша, на Кавказ перебрасывали с Дарданелл 2-ю армию Иззет-паши, их усиливали артиллерией, броневиками, пулеметами. Но возникли проблемы: как перевезти массу войск? Трапезунд-то потеряли. Другие порты были небольшими, от них надо было далеко шагать к фронту по узким горным дорогам. Морским путем пришлось отправить лишь часть соединений, 3-я армия получала 2 свежих корпуса. А 2-ю, 12 дивизий, везли по Багдадской железной дороге в Сирию. Отсюда ей предстояло пешим порядком добираться до фронта с юга. Обе армии должны были ударить по русским флангам, с двух сторон обойти Эрзерум, соединиться у Кеприкея, окружая и уничтожая армию Юденича.

В Ираке после капитуляции англичан высвободилась 6-я армия, командующим стал Халил-бей. Она тоже поворачивала на русских: должна была двигаться в Персию, взять Тегеран, втянуть его в союз и наступать на Закавказье. Иранский маршал Низам-эс-Салтан опять обещал сформировать армию в помощь туркам. На Кавказском фронте у русских было 5 корпусов (240 тыс. штыков и сабель, 470 орудий и 657 пулеметов): возле Трапезунда 5-й Кавказский, южнее 2-й Туркестанский, в районе Эрзерума 1-й Кавказский, левый фланг до границы с Ираном прикрывал 4-й Кавказский, а в Иране действовал отдельный кавкорпус Баратова. На них нацеливалась вся мощь Турции, 11 корпусов.

А на Черном море активизировались корабли Сушона. Русский флот обладал огромным превосходством. Кроме «Императрицы Марии», вступил в строй дредноут «Екатерина Великая», добавилось 6 подводных лодок. Морские силы противника пополнились только тральщиками, болгарской флотилией эсминцев и сторожевиков. Но немцы получили в свое распоряжение порт Варна, рядом, в Евксинограде, оборудовали базу подводных лодок, они стали шнырять у русского побережья. Германские и турецкие моряки отлично научились тралить мины. А возобновлять постановки на тех местах, где мины уже ставились, адмирал Эбергард опасался, это запрещалось по инструкциям, чтобы не подорвались свои корабли. Зато немцы вовсю развернули минирование.

Возле устья Дуная подорвался и погиб эсминец «Лейтенант Пущин». У берегов Крыма только что протралили фарватер, пошла маневренная группа, вдруг миноносец «Жаркий» переломился от взрыва и скрылся под водой. Позже выяснилось, что за тральщиком сумела проскользнуть немецкая субмарина и поставила мины. За «Жарким» двигался крейсер «Кагул», он уцелел лишь чудом. Капитан при гибели миноносца повернул влево, а не вправо, как полагалось в таких случаях, иначе тоже налетел бы на мину. К лету отремонтировали «Гебен», он вместе с «Бреслау» принялся совершать набеги на русские коммуникации.

Боя они не принимали. «Гебен» как-то встретился с «Императрицей Марией» и после первых же залпов ушел на большой скорости. Но Эбергард теперь берег флот от мин и подводных лодок, держал главные силы в Севастополе, прикрывшись заградительными сетями и минными полями. Разведка действовала отлично, каждый раз сообщала о выходах неприятельских кораблей из Босфора. Но черноморцы не успевали перехватить их. Германские крейсера топили русские транспорты и исчезали. Наши корабли появлялись слишком поздно.

Но на сухопутном фронте турецкие перегруппировки затягивались. Перебросить 2-ю армию по единственной в Турции железной дороге, а потом вести сотни километров пешком было совсем не просто и не быстро. Развернуть ее получалось где-нибудь к концу июля. А до ее подхода 3-й армии предписали перехватить у русских инициативу и провести частную операцию — отбить Трапезунд. Вехиб-паша постарался сосредоточить свои 5 корпусов незаметно. Один корпус должен был отвлечь армию Юденича. 22 июня он внезапно ринулся по шоссе от Эрзинджана на Эрзерум, отбросил части 1-го Кавказского корпуса, занял Мамахатун.

А главная группировка ударила у Байбурта, в стык 5-го Кавказского и 2-го Туркестанского корпусов. Лавина аскеров оттеснила в разные стороны русские войска на этом участке, захватила Байбурт, перехватила дорогу между Трапезундом и Эрзерумом. Фронт был прорван. Турецкие соединения стали углубляться в тылы Кавказской армии. 5-й Кавказский корпус в Трапезунде оказался отрезан от основных сил Юденича. На него обрушились атаки с разных сторон. С запада по берегу моря, с юга через перевалы Понтийских гор. Вокруг города уже был построен укрепрайон, солдаты и казаки осаживали натиск. Но корпуса Вехиб-паши продвигались по горам дальше на восток, нацеливались на приморский городок Офа между Трапезундом и Ризе. Рассчитывали окружить русских еще и с востока, прижать к морю и уничтожить. Сдерживать турок не получилось, к 1 июля они были уже в 20 км от Офы.

Но, повернув на север, Вехиб-паша подставил Кавказской армии свой фланг. Авиаразведка доложила, что противник, пройдя Байбурт, оставил там для прикрытия мало войск. Юденич приказал 2-му Туркестанскому корпусу немедленно нанести контрудар в слабое место, подрезать прорыв под основание, а 1-му Кавказскому разделаться со вспомогательной группировкой у Мамахатуна. Этот турецкий корпус дальше наступать не собирался. Ему было приказано угрожать Эрзеруму, притянуть на себя русских и перемалывать их. Он выбрал удобное место для позиций, 2 дивизии как следует окопались. Пехотинцев 39-й дивизии Рябинкина, донских и кубанских пластунов встретили артиллерией и пулеметами. Наши батареи раз за разом обрабатывали вражескую оборону, несколько дней повторялись атаки, но неприятель укрепился хорошо, и сломить его не удавалось.

Но там, где не справлялась пехота, решили попробовать конницу. 1-й Таманский казачий полк получил задачу атаковать в конном строю. Командир полка Колесников обдумал, как выполнить ее. Приказал развернуть одну сотню в линию и идти широким наметом «не оглядываясь», вызвать весь огонь на себя. А за ней несколькими колоннами выстроились остальные сотни. 7 июля казаки ринулись вперед, следом поднялась пехота, и задумка удалась. Турок ошеломил вид несущейся на них лавины, они побежали. Их гнали и били, захватили 1,5 тыс. пленных, пушки, пулеметы, огромные обозы — и баллоны с газом. Враг готовился пустить его на наши войска, но не успел установить баллоны. Казаки, преследуя турок, ворвались в Мамахатун. Откатившиеся неприятели сумели остановиться, опять закрепились в кратере горы Губах-даг. Но ночью на склоны полезли те же полки, которые карабкались по кручам под Эрзерумом, — 154-й Дербентский, 153-й Бакинский, 155-й Кавказский. 14 июля Губах-даг взяли.

А севернее теснили противника соединения 2-го Туркестанского корпуса, 16 июля они овладели Байбуртом. Турецкое командование сразу всполошилось, про Сарыкамыш еще хорошо помнили. Чуть-чуть не дойдя до Офы, Вехиб-паша спешно повернул ударную группировку назад. Но Юденич теперь не собирался останавливаться, пока не добьет его. Прорвавшись под Байбуртом, наши войска устремились на запад, захватили городок Гюмишхане, перерезали туркам дорогу на Эрзинджан, где располагался штаб их 3-й армии.

Русские надвигались на Эрзинджан с двух сторон. 1-й Кавказский корпус продолжал наступление от Мамахатуна, с востока, 2-й Туркестанский повернул от Гюмишхане, с севера. А в промежутке между ними Юденич пустил 3 бригады казаков, 4-й пластунскую, Сибирскую и кубанцев из 5-й казачьей дивизии. Приказал им оставить артиллерию, взять пулеметы на вьюки и идти вообще без дорог, горами. Турки пытались закрепиться в долинах, но узнавали, что их обходят казаки, бросали позиции и отступали дальше. А наша пехота шла следом, закрепляя успех. В войска приехал и великий князь Николай Николаевич. Решил вспомнить боевую молодость, двигался с наступающей 39-й дивизией.

Штаб Вехиб-паши успел вовремя сбежать. 30 июля два полка кубанцев, перевалив несколько хребтов, вышли на шоссе в 20 км западнее Эрзинджана, перекрыли дорогу в глубь Турции. Пластуны, сибиряки и пехота в этот же день с разных направлений вступили в город. На главной площади состоялся парад, великий князь объехал строй, стоя в автомобиле, здоровался с каждой частью, благодарил их за доблесть и понесенные жертвы. 3-я турецкая армия очередной раз была разгромлена. Ее корпуса и дивизии, отчлененные друг от друга, в полном беспорядке выбирались кто куда. Было взято 17 тыс. пленных. Наши воины продвинулись на 40 км дальше Эрзинджана, до села Кемах и Хотурского моста (того самого, где была бойня христиан). На берегу Черного моря перешел в контрнаступление и 5-й Кавказский корпус, отогнал неприятеля на 70 км западнее Трапезунда. Русские установили связь с племенами дерсимских курдов, они относились к туркам враждебно, и их поддержали оружием, деньгами, они вышли из повиновения властям.

Османские планы провалились и на другом фронте. Суэцкий канал прикрывали 4 английские дивизии, из Сирии и Аравии на них двинулись 12 дивизий. Но на подступах к каналу они уткнулись в мощнейшие укрепления. Британцы построили их без особых усилий, полиция просто хватала египетских крестьян, съезжавшихся на базары, и отправляла на оборонительные работы. Тут как тут оказались и британские корабли, вошли в канал, выплеснули залпы. Атаки захлебнулись, пришлось отходить. А вскоре туркам вообще стало не до Суэца. В Аравии плодотворно работал британский капитан Т. Э. Лоуренс. Завязал дружбу с шерифом (духовным правителем) Мекки Хусейном бен Али. Ему пообещали независимость, власть над Аравией. Арабы Гиджаса (равнинной части Аравийского полуострова) восстали. Правда, Хусейну заведомо солгали. Ближний Восток англичане уже поделили с французами, а одновременно наобещали власть над Аравией врагу Хусейна, Ибн Сауду, эмиру Неджда и лидеру ваххабитов. Но обманы вскрылись уже после войны…

Черноморские коммуникации были очень важны для России. По ним снабжалась Кавказская армия, на Украину шел уголь из Донбасса, для фронта морем везли оружие с приазовских заводов, коней с Дона и Кубани, продовольствие. А враг безобразничал безнаказанно, пустил на дно 19 пароходов, грозил уничтожить всю транспортную флотилию. Ситуация обеспокоила Ставку, Эбергарда сместили, командующим флотом назначили Колчака. По дороге с Балтики он заехал в Могилев, с ним беседовали царь и Алексеев. Поставили задачу обезопасить перевозки, но учитывали и опыт Колчака в десантных операциях под Ригой. В войну готовилась вступить Румыния, и возник замысел — вместе с ней в 1917 г. нанести удар на Босфор, вывести из войны Турцию.

Колчак прибыл в Севастополь 19 июля, и сразу вскрылись причины, почему не удается перехватить немцев. Вечером поступило донесение разведки: из Босфора вышел «Бреслау». Новый командующий хотел немедленно вывести корабли, но оказалось, что ночью это сделать невозможно, фарватеры не протралены. А если тралить на рассвете, можно выйти лишь в 9 часов. Утром Колчак все же вывел флот, настиг «Бреслау», шедший к берегам Кавказа. С первого же залпа «Императрицы Марии» были попадания в немецкий крейсер, он выпустил дымовую завесу и удрал на полной скорости. Для острастки Колчак преследовал его до вечера.

Но порядки на флоте он стал менять. Потребовал не отсиживаться на базах, а атаковать. В Севастополе приказал обеспечить круглосуточную готовность выйти из порта. Корабли разделил на несколько групп, одна постоянно находилась в море. Для постановки мин распорядился приспособить мелкосидящие суда, чтобы без риска минировать места, где уже ставились заграждения. Офицеры его штаба сомневались — немцы и турки все равно протралят их. Колчак в ответ приказал ставить столько, чтобы не успевали тралить. Босфор буквально завалили минами, перед проливом наставили 2000 штук.

Нанесли удар и по Варне. 2 гидрокрейсера (авианесущих корабля) под охраной линкоров подошли к кромке минного поля неприятеля, самолеты бомбили порт. За ними к Варне двинулся подводный минный заградитель «Краб» в сопровождении миноносца. Их обнаружила авиация противника, отогнала. 28 августа повторили попытку. У «Краба» испортился двигатель, его вел на буксире миноносец «Гневный». Их снова заметили и прогнали бомбами. 1 сентября «Гневный» опять вывел «Краб» к Варне. Заградитель погрузился под воду, и выявились очередные неполадки, из 60 мин он поставил 30. Но в ближайшие дни на них подорвались 2 болгарских эсминца и сторожевик.

Колчак на «Императрице Марии» наносил и артиллерийские удары по турецким берегам, приводил гидрокрейсера, их аэропланы бомбили неприятельские объекты. Адмирал таил надежду сразиться с «Гебеном», неоднократно маячил у Босфора, но немцы в таких случаях не высовывались. А вскоре «Гебен» подорвался на мине — в третий раз, и капитально. Надолго вышел из строя. Погибли на минах и 6 германских субмарин. Оставшиеся корабли прятались в портах. Море стало безраздельно русским.

А Юденич едва успел разделаться с 3-й турецкой армией, как появилась 2-я. Она выходила с юга, с этого направления пространство в 400 км прикрывал один лишь 4-й Кавказский корпус Де Витта. Иззет-паша разделил свои силы на две группировки. Основная насчитывала 74 тыс. штыков, 7 тыс. курдской конницы, 98 орудий. На стыке 4-го и 1-го Кавказских корпусов стояли 1,5 казачьи дивизии. 1 августа у городка Огнот на них двинулась масса турок. Заставила казаков отступить и хлынула в русские тылы. Обходила корпус Де Витта, а с фронта на него навалилась другая группировка, наступавшая от Диарбекира.

Русские оставили Битлис и Муш, отходили севернее. Разобравшись в обстановке и сорганизовавшись, 4-й Кавказский корпус начал контратаки, остановил преследующих его турок. Но прорвавшиеся вражеские корпуса продолжали углубляться, вышли к Хнысу. Как и планировали, нацеливались на Кеприкей, перерезать главную дорогу, связывающую армию Юденича с Россией. От Хныса вели и дороги с юга на Эрзерум, к центру управления Кавказской армией, ее тыловым базам. Однако планы турок уже нарушились. Они-то намечали брать русских в клещи двумя армиями, а 3-я уже была разгромлена. Вместо двух сходящихся ударов наносился один. Юденич поднял резервы, снимал с фронта части и соединения, которые можно было быстро собрать в кулак. Из них формировались сводные отряды генералов Дубинского (18 батальонов) и Николаева (10 батальонов, 8 ополченских дружин и 9 сотен казаков). Им было приказано перейти в контрнаступление на Огнот, подрубать вклинившегося врага «под корень» с северного фланга. Отступившему корпусу Де Витта тоже предписывалось надавить всеми силами.

24 августа наши воины бросились в сражение. Но Иззет-паша куда лучше прикрыл свой фланг, чем Вехиб-паша. Пехоту Дубинского встретили шквальным огнем, контратаками, и она завязла, не могла продвинуться ни на шаг. А турецкий командующий подтянул под Огнот войска с других участков, и на отряд Дубинского обрушились вдвое превосходящие силы. Опрокинули русских, устремились за ними. Отряд Николаева с трудом спас соседей от полного разгрома. Поддержал их, вместе цеплялись то на одном, то на другом рубеже, тормозя врагов.

Но Иззет-паша снял против них войска с восточного направления, поэтому у Де Витта дела пошли куда более успешно. 66-я пехотная, 2-я стрелковая дивизии, казаки сломили здесь турок, штурмом взяли Муш, захватили много пленных. 27 августа в ожесточенном бою овладели Битлисом. Неприятельские части, оборонявшие его, разнесли вдребезги. 4-й Кавказский корпус глубоко врезался в расположение турецкой армии. Соединения Иззет-паши, державшиеся на правом фланге, оказались вообще оторваны от своих. Откатились не на запад, к основным турецким силам, а на юг, к Мосулу.

Иззет-паша заметался, прекратил наступление на Кеприкей. Войска из ударной группировки он начал оттягивать назад, наращивать оборону на флангах. Юденич тоже вел переброски. 3-й турецкой армии уже можно было не опасаться, и командующий снял 4 казачьи бригады из-под Эрзинджана, они спешно двигались на юг. 28 августа русские предприняли второе контрнаступление. Турецкие части, стоявшие против них, были уже измочалены в предыдущих боях, их сшибли с позиций, прорвались к Огноту. Но Иззет-паша проявил редкое упорство. Отводил сюда уже всю ударную группировку, собрал все силы в кулак и кинул в атаки.

Вместо наступления наши войска снова вынуждены были обороняться. Турки остервенело лезли вперед, не считаясь ни с какими потерями. Битва достигла наивысшего накала. Схлестывались во встречных схватках, дрались штыками. И неприятель добился своего, отбросил русские части, еще раз прорвал фронт. Ситуация была критической. Дорога на Эрзерум лежала открытая, а у Юденича не осталось под рукой резервов. Но оказалось, что врагу развивать успех уже нечем… Иззет-паша положил в атаках множество аскеров. Уцелевшие были измотаны и обессилены. А под Огнот подтягивались свежие соединения Кавказской армии. 4-я пластунская бригада генерала Крутеня за 6 переходов преодолела горными тропами 200 км и с ходу вступила в бой. Подходили сибирцы, Таманский и Кавказский казачьи полки.

Тем временем Юденич начал маневр по глубокому обходу турецкой армии. Дивизии 1-го Кавказского корпуса, оставшиеся в Эрзинджане, повернули на юг, перешли в наступление на Бингель. Корпус Де Витта, пробивая вражескую оборону у Муша, продвигался на Бингель с востока. Противник дрогнул, стал пятиться. Уловив этот момент, собранная под Огнотом русская группировка ринулась в третье контрнаступление. Его враг уже не выдержал. Турецкий фронт развалился. Остатки дивизий бежали, перемешались между собой. Наши войска преследовали и добивали их. Иззет-паша все-таки остановил подчиненных в горах Бингель-даг и Кызыл-Чубук. Закипели бои на перевалах.

Но сражавшихся развела сама природа. Неожиданно рано, в сентябре, в горах выпал снег, ударили морозы. Как турки, так и русские были еще в летнем обмундировании. 20 сентября Юденич прекратил операцию, отвел солдат в долины. 2-я турецкая армия и без того была разгромлена, потеряла убитыми, ранеными и пленными 60 тыс. Наши потери были тоже немалыми — 21 тыс. Фронт замер западнее Трапезунда, Эрзинджана, потом поворачивал на восток, проходя южнее Муша, Битлиса и озера Ван. Кавказская армия продвинулась от своих границ на 250–300 км, заняла территорию больше современных Грузии, Армении и Азербайджана вместе взятых.

А в Иране корпус Баратова, отступивший из Ирака, занял позиции между Керманшахом и Хамаданом. 13-й турецкий корпус, двигавшийся за ним, тоже остановился. Окопался, опутался колючей проволокой и стал ждать остальных сил армии Халил-бея. 3 месяца шли стычки и перестрелки. Турки и немцы надеялись поднять против русских персов, но ничего не вышло. Большинство иранцев не испытывали ни малейших симпатий к Османской империи и воевать за нее не желали. Местные банды порой обстреливали русских, но с таким же успехом обстреливали турок — просто так, от нечего делать. Маршал Низам-эс-Салтан хвастался, что сформировал первую дивизию персидской армии, но она состояла из 300–400 бродяг, навербованных на базарах. Эти «солдаты» соблазнились возможностью бесплатно поесть и ждали, когда дадут денег, чтобы сбежать.

Да и сам Низам откровенно мошенничал, его единственной целью было выманить побольше деньжат «на армию». Немцы клюнули. Отправили ему из Багдада караван с золотом. Турецкого коменданта пограничного Ханэкина предупредили, чтобы он обеспечил безопасность особо ценного груза. Это было ошибкой. Комендант поддерживал хорошие контакты с разбойниками, они напали и разграбили караван. Концов так и не нашли.

Постепенно из Ирака в Иран подходили турецкие части, собрались оба корпуса 6-й армии, и в августе Халил-бей начал наступление на Тегеран. Собирался атаковать Баратова с фронта, а сильный отряд под командованием немецких офицеров послал севернее, на Биджар. Он должен был отсечь корпус Баратова от армии Юденича и выйти в тыл русским позициям. Но на полпути к Биджару отряд наткнулся на нашу конницу. Для тех и других встреча стала неожиданной, после короткого боя отскочили в разные стороны. Русских было мало, они не атаковали. Но противник не знал, с какими силами столкнулся, почувствовал себя неуютно — как бы не отрезали от своих, не окружили. Отступил обратно в Керманшах.

Корпуса Халил-бея двинулись только с одного направления, в лоб, вдоль дороги на Хамадан. У него было огромное преимущество в пехоте, а корпус Баратова состоял в основном из конницы. Поэтому он и не пытался намертво удерживать позиции. Атакующего неприятеля били из орудий, пулеметов, а при сильном натиске Баратов отводил войска назад. Но тут же бросал казаков и драгун на фланги, они обходили врага, налетали с разных направлений. Турки останавливались, разворачивались, отбиваясь от нападений, перебрасывали против них свои части — а пехоте маршировать туда-сюда было потруднее, чем кавалерии.

К тому же у русского корпуса был относительно прочный тыл, продукты и фураж закупали у шахского правительства. Противник шел по местам, несколько раз разоренным войной. Продовольствие и все необходимое приходилось везти караванами из Багдада, за сотни километров. И чем дальше углублялись в Персию, тем длиннее становились концы. За несколько месяцев Халил-бей продвинулся на 200 км, занял Хамадан. Число его аскеров заметно поубавилось, они измучились, расстреляли снаряды и патроны. А войска Баратова заняли сильные позиции у Сурджана по притокам реки Карачай и здесь уже отбивали все атаки.

К этому времени завершились сражения на Кавказе, великий князь Николай Николаевич и Юденич начали перегруппировки. Из соединений, собранных для Огнотской операции, был сформирован 6-й Кавказский корпус Абациева, встал на стыке между 1-м и 4-м Кавказскими корпусами, чтобы враг больше не смог прорвать этот участок. Дополнительные войска направили и в Западный Иран, тут был создан 7-й Кавказский корпус Чернозубова, прикрыл промежуток между армией Юденича и корпусом Баратова, навис над флангом Халил-бея. А Баратова подкрепили еще одной казачьей дивизией, 3-й Кубанской. Прорваться к Тегерану и нанести из Персии удар на Закавказье враг не сумел.

Впрочем, некоторым из неприятельских офицеров все-таки суждено было добраться до Кавказских гор и даже до Москвы, но это случилось гораздо позже. Саперными частями у Халил-бея командовал немецкий капитан Эрвин Мак. Впоследствии он стал командиром танковой дивизии, в 1942 г. дошел до Северного Кавказа, где и нашел свою смерть. Его помощнику в 6-й турецкой армии, обер-лейтенанту Мюллеру, повезло больше. Он добросовестно служил кайзеру, иттихадистам, Веймарской республике, Гитлеру, получил погоны генерал-лейтенанта. В 1944 г. под Минском сдался с остатками окруженной 4-й армии, прогулялся в колоннах пленных по улицам Москвы, после чего перевоспитался, принялся добросовестно служить в советском антифашистском комитете.

Турецкие агитаторы действовали среди многих мусульманских народов. До поры до времени их успехи были скромными. Мусульмане в составе России совсем не бедствовали, их никто не ущемлял. Население Северного Кавказа, Казахстана, Средней Азии не подлежало призыву в армию, русская власть защищала его от произвола собственных феодалов. Но те же феодалы, лишенные былой вседозволенности, охотно внимали пантюркистам.

А фронт нес потери, и при этом 3 млн мужчин были заняты на строительстве дорог, оборонительных сооружений, они не считались военными. Правительство решило мобилизовать казахов, не в армию, а на тыловые работы, чтобы высвободить русские пополнения. Для местных баев это стало предлогом раздуть мятеж — дескать, нарушены исконные права народа! Как только начались волнения, распоряжение о призыве сразу отменили. Куда там! Смутьяны не унялись, восстание ширилось. Казахи принялись резать крестьян-переселенцев, не щадили ни баб, ни детей, благо многие мужики на фронте.

Царь вспомнил, что Куропаткин когда-то воевал в тех краях, и назначил его генерал-губернатором Туркестана. Войск у него почти не было, несколько гарнизонных рот, семиреченские и сибирские казаки старших возрастов. Но Куропаткин подавил бунт быстро. Он приказал выдать оружие самим крестьянам, винтовок уже хватало. Повстанцы так крепко получили, что солдатам и казакам пришлось защищать уже не крестьян, а казахов от разъяренных поселенцев. Мятежники запросили пощады и принесли повинную. Их предводители, спасаясь от наказания за пролитую кровь, откочевали со своими родами в Китай.

Северный фронт вместо Куропаткина возглавил молодой генерал Василий Гурко. Немцы забрали отсюда много войск на Волынь, и 16 июля Гурко предпринял частное наступление под Ригой, а Эверт — под Барановичами. Захватили первые неприятельские траншеи, но Ставка обе операции прекратила. Предписала Северному и Западному фронтам только отвлекать противника, а силы собирала на Юго-Западном. Ему передавалась большая часть дефицитной тяжелой артиллерии, стратегический резерв — 3 гвардейских корпуса. Из них и 2 армейских корпусов создавалась Особая армия (Особая — чтобы не была 13-й). Она вводилась между 3-й и 8-й. Эти три армии (247 тыс. штыков и шашек) должны были нанести удар на Ковель и Владимир-Волынский.

У неприятеля против них стояло 114 тыс. солдат, но он обнаружил сосредоточение русских. Наращивал позиции на реке Стоход. Кроме колючей проволоки, перед окопами устанавливались специальные сетки, чтобы отскакивали ручные гранаты. Все дороги минировались, а Ковель превращали в настоящую крепость. На окраинах строили бетонированные площадки для крупнокалиберных орудий, к ним подводили узкоколейки для подачи снарядов. Наступление было назначено на 23 июля, но хлынули сильные дожди, и его перенесли на 5 дней. Только по соседству с ударной группировкой вступила в сражение 11-я армия. Ее командующий Сахаров вообще-то предполагал только улучшить позиции перед общим наступлением, солдаты поднялись в ночную атаку. Но она неожиданно стала очень успешной, армия захватила вражеские позиции, 11 тыс. пленных и стала с боями продвигаться дальше.

А на Стоходе 28 июля загрохотала артподготовка, три армии пошли на приступ. Для будущего командарма, а в то время командира отделения 3-го лейб-гвардии Стрелкового полка Павла Батова это был первый бой. Он вспоминал: «Не знаю, каким усилием воли я заставил себя перевалиться через бруствер окопа. Вскочил на ноги, винтовку — наперевес и бросился вперед… Очнулся, когда бывалый солдат положил мне на плечо руку и сказал: “Господин отделенный командир, будет! Атака-то кончилась”». В трехдневных суровых схватках гвардейцы сломили немцев у местечек Селец и Трыстень, 8-я армия взяла город Торчин Председатель Думы Родзянко, посетивший фронт, писал: «В Торчине увидели огромное количество трофеев: груды ручных гранат и снарядов и ряды орудий разных калибров. Тяжелые орудия были взяты целым парком, и их тотчас же повернули и обстреляли бежавшего неприятеля». А Людендорф отмечал: «Восточный фронт опять переживал тяжелые дни».

Но немцы подтянули резервы, бросили в контратаки. Они собрали под Ковель и несколько сотен самолетов. Летали эскадрильями по 10–20 машин, отбрасывали русскую авиацию, не позволяя ей вести разведку и корректировать огонь, расстреливали с воздуха пехоту, когда она поднималась в атаки. А гвардия все еще воевала по старинке — не кропотливой подготовкой, а доблестью. Командующий Особой армией Безобразов участвовал в боевых действиях лишь в молодости, большую часть жизни служил при дворе. Начальник артиллерии герцог Мекленбург-Шверинский, командиры корпусов великий князь Павел Александрович и генерал Раух были храбрыми воинами, но никудышними военачальниками. Артиллерия била по площадям, даже не до конца разрушая проволочные заграждения. Саперные работы велись плохо. А пехоту бросали в лобовые штурмы.

Сказывалось и то, что в сражениях 1915 г. гвардия понесла большие потери, части пополнили новобранцами — как положено, самыми отборными, крепкими, рослыми. Боевой дух у них был очень высоким, но умения никакого. Старый унтер-офицер лейб-гвардии Финляндского полка жаловался: «Я опытный вояка, проделал Японскую кампанию, не выходил из строя за все время этой войны — эта молодежь просто сумасшедшая, они без разбору лезут в самый огонь без надобности, при малейшем приказе идти в атаку идут на неприятельские проволочные заграждения без оглядки и без разума и гибнут совершенно напрасно». Командующий 8-й армией Каледин хватался за голову: «Нельзя же так безумно жертвовать людьми, и какими людьми!»

Гвардейцы потеряли 33 тыс. человек, но прорвать следующую линию германских позиций и форсировать Стоход не смогли. Сигналы о пагубном командовании с разных сторон сыпались в Ставку. Безобразов и ряд других начальников были отстранены от должностей, Особую армию возглавил Гурко (на Северный фронт вернулся из отпуска Рузский). Подвели артиллерию, 8 августа после шквала снарядов Особая и 3-я армии повторили штурм. Но немцы укрепились капитально, на атаки отвечали бешеными контратаками. За двое суток урон наших армий составил 20 тыс. человек, а продвинуться не смогли. Гурко предложил врагу перемирие, вынести с поля боя убитых. Немцев там лежало не меньше, чем русских, но их командование отказалось. Сочло, что смрад от трупов будет дополнительным препятствием для атакующих.

Становилось ясно, что без новой масштабной подготовки прорвать здесь фронт не получится. Наступление на Ковель было отложено. Зато на других участках Юго-Западного фронта оно ознаменовалось новыми победами. Все внимание противника было приковано к Ковелю, туда отправлялись все резервы. А 11-я армия Сахарова развивала успех, взяла крупный город и железнодорожный узел Броды. 9-я армия, достигнув Карпат, повернула на север, очищала от австрийцев долину Днестра. Неприятель собрал было группировку, пытался ударить ей во фланг с карпатских перевалов. Но Лечицкий обнаружил угрозу, контратакующих австрийцев разгромили и прогнали.

Между 9-й и 11-й армиями в линии фронта образовался глубокий провал, 7-я армия Щербачева так и не смогла одолеть понастроенные перед ней укрепления. Но Брусилов приказал ее соседям подрезать неприятеля с двух сторон. Войска Лечицкого перебросили артиллерию к селу Тысменица, бомбардировали, устроили химическую атаку и проломили австро-германскую оборону с юга. С севера, навстречу им, устремились войска Сахарова, взяли Зборов. Немцы поспешно оставили неприступные фортификации на участке 7-й армии, кинулись выбираться из мешка, который вот-вот мог захлопнуться. Бросили часть тяжелой артиллерии, огромные запасы снарядов и имущества. Армия Щербачева тоже двинулась вперед.

Силясь сдержать русских, вражеское командование перебрасывало в Галицию уже все, что могло наскрести. Здесь обнаружились даже две турецкие дивизии. Но по ним так крепко врезали, что они потеряли 35 тыс. аскеров, то бишь прекратили существование. 11 августа наши воины вступили в Станислав (Ивано-Франковск), 15 августа овладели Яблоницким перевалом через Карпаты. За 2 месяца летнего наступления армии Юго-Западного фронта отбили территорию в 25 тыс. кв. км, захватили 581 орудие, 1795 пулеметов, 448 минометов и бомбометов. Противник потерял 1,5 млн человек (из них 460 тыс. пленными).

Западные союзники и их прихлебатели в России пытались хоть как-нибудь опорочить грандиозную победу. Запустили цифры, будто бежалостный Брусилов гнал солдат на убой и у него погибло полмиллиона. Показалось недостаточным, позже британская Оксфордская энциклопедия указала, что победа обошлась в «миллион убитыми». Хотя настоящие цифры потерь Юго-Западного фронта известны. С начала Брусиловского прорыва до конца августа они составили 497.967 солдат и офицеров. Из них — 62.155 убитыми и умершими от ран. Ранеными и больными — 376. 910, без вести пропавшими — 38.902. Вот так потери в полмиллиона, в том числе легкораненых и больных, вскоре возвращавшихся в строй, превратили в полмиллиона, а потом и миллион погибших.

Но сражение уже выдыхалось. Воинам требовался отдых, пополнение. Тылы отстали, боевые порядки растянулись. Войска начали закрепляться на достигнутых рубежах. Последнее масштабное наступление царской армии завершилось. Хотя в ее рядах были и те, кому все-таки довелось дойти гораздо дальше. Брать Будапешт, Вену, Берлин… 3-й кавалерийский корпус, расположившись в Кимполунге, запросил поддержку пехоты. Ему прислали батальон 409-го Новохоперского полка. Старших офицеров выбило, и батальоном командовал подпоручик. Начальник штаба корпуса с удивлением узнал, что ему всего 21 год, доложил генералу Келлеру. Легендарный военачальник, «первая шашка России», вышел, посмотрел с доброй улыбкой на молоденького офицера, взял его голову своими огромными ручищами и сказал: «Вот из таких и вырастают настоящие генералы…» Чуть-чуть ошибся. Он вырос в маршалы, этим «мальчишкой» был Александр Василевский.

А рядом, в той же 9-й армии, воевал унтер-офицер 10-го Новгородского драгунского полка, будущий маршал, Георгий Жуков. Дрался отважно, за 2 месяца заслужил два Георгиевских креста. Будущий маршал Федор Толбухин был ранен, но вернулся в строй, дослужился до штабс-капитана и командовал батальоном. В наступлении получил тяжелое ранение и контузию будущий маршал бронетанковых войск рядовой Павел Рыбалко. Будущий генерал армии ефрейтор Батов стал умелым разведчиком, таскал «языков», удостоился Георгиевской медали. В одном из поисков его тяжело ранило, товарищи сочли погибшим. Но рядовой Савков не захотел оставить немцам тело друга, на плечах вынес к своим, и только здесь выяснилось, что Батов еще дышит.

На Северном фронте приохотились совершать дерзкие вылазки в немецкие траншеи будущие командующие фронтами унтер-офицеры Рокоссовский и Тюленев. Грудь Рокоссовского украшали 2 Георгиевских креста и 2 медали, Тюленев его обошел — стал полным Георгиевским кавалером. Лихие казачьи рейды по вражеским тылам организовывал начальник штаба Отдельной сводной бригады будущий маршал подполковник Шапошников. На Балтфлоте водил в атаки эсминец капитан II ранга Галлер, будущий адмирал. Все так же метко работал пулемет будущего маршала унтер-офицера Тимошенко.

На аэродроме командовал отделением радиотелеграфистов будущий маршал авиации ефрейтор Красовский. В Иране, в корпусе Баратова, заслужил Георгиевский крест I степени будущий маршал Буденный. Его с 4 драгунами послали взять «языка», а он пробрался на турецкие позиции и притащил семерых. Во Францию, в бригаду Лохвицкого, попал будущий маршал Малиновский. В составе тяжелой мортирной бригады готовился к отправке на фронт будущий маршал унтер-офицер Конев. Заканчивал кавалерийскую школу будущий маршал Баграмян, а морское училище — будущий адмирал Исаков. Гусар Черниговского полка, будущий командарм Белов только еще поступил в кавалерийскую школу, а будущий маршал Говоров — в Константиновское артиллерийское училище. Храбро и умело сражались на различных участках будущий маршал бронетанковых войск Богданов, будущие командармы прапорщики Сафонов, Кузнецов, Болдин и многие другие.

На фронтах Первой мировой проявили себя и деятели других стран, которым предстояло прославиться в грядущей войне. В составе Чехословацкой бригады участвовал в Брусиловском прорыве и заслужил два солдатских Георгия командир взвода Людвиг Свобода, будущий командир Чехословацкого корпуса и президент страны. В Польском легионе австрийской армии воевал полковник Михаил Жимерский, будущий маршал, главнокомандующий Войска Польского. Уинстон Черчилль, ушедший с поста первого лорда адмиралтейства, неплохо командовал солдатами во Франции. Там выдвинулся и молодой английский офицер Монтгомери. Под Верденом попал в плен де Голль, несколько раз пытался бежать, был брошен в тюрьму.

В штабе 2-й румынской армии служил энергичный капитан Йон Антонеску. На Итальянском фронте редактор левой газеты Бенито Муссолини дослужился до капрала и был ранен. Ничем не смог отличиться капитан I ранга Хорти — флот Австро-Венгрии так и торчал без дела. Русской 12-й кавалерийской дивизией отлично командовал будущий финский диктатор Маннергейм. А в Германии школу Первой мировой прошли почти все нацистские военачальники: Браухич, Рунштедт, Манштейн, Клейст, Лееб, Клюге, Кюхлер, Гальдер, Паулюс, Редер, Рихтгофен, Геринг, Шперле, Шернер, Вейхс, Бок, Кейтель, Фалькенхорст, Томас, Гудериан, Рейхенау, Рейнхардт, Лист, Вицлебен, Мильх, Кессельринг, Хубе, Штеммерман и т. д. Адольф Гитлер в октябре 1916 г. был ранен. После госпиталя получил отпуск, побывал в Берлине и Мюнхене. На него произвели ужасное впечатление тыловые дельцы, интриги, пораженческие настроения. Он надумал, что после войны надо бы заняться политикой. Очевидцы вспоминали, что на фронт Гитлер вернулся с удовольствием, «как в родную семью».

Румыния была весьма своеобразной «державой». Она освободилась от турок благодаря победам России, но ориентировалась только на Запад, гордо называла себя «латинской сестрой» Франции, а Бухарест — «маленьким Парижем». В результате получилась карикатура на Европу. Крестьянство оставалось темным и забитым. Зато те, кто получил образование, пыжились выглядеть «европейцами» и собственных крестьян чурались. Чтобы жить «по-европейски», все должностные лица воровали и продавались. Блудили напропалую, это понималось признаком «культуры». Для оценки политической ситуации в Бухаресте иностранным дипломатам приходилось отслеживать не партийные хитросплетения, а постельные. Вчерашняя жена одного государственного деятеля могла сегодня быть женой другого, а завтра третьего. А одновременно жены могли жить с чужими мужьями, с чужими женами, а мужья с мужьями, и такие связи определяли политические альянсы и ссоры.

Но был и другой признак «Европы». Румыния была единственным государством, где масонские ложи действовали открыто, и считалось само собой разумеющимся, что на высших постах находятся только масоны. Не мудрено, что ее так любили во Франции и Англии, всячески втягивали в союз — в расчетах, что после войны усилившаяся и выросшая Румыния станет их оплотом на Балканах. Армия у нее была большая, 630 тыс. штыков и сабель. Но тоже своеобразная. Командиры в казармах не появлялись и своих солдат не знали — зачем им общаться с грубыми мужиками? Современники со смехом описывали, что румынские офицеры щеголяли в корсетах, напудренные, с подкрашенными губами, подведенными глазами, и все играли на скрипках. Об управлении войсками, правилах стратегии и тактики, тыловом обеспечении они даже понятия не имели. Допотопную артиллерию возили на волах. На позициях ставили батареи в затылок друг другу, и они не могли стрелять. На всю армию было 800 пулеметов, пользоваться ими не умели, возили в обозах.

Стрельбы почти не проводились, берегли снаряды и патроны. Они на складах приходили в негодность. А деньги на новые боеприпасы расхищали и списывали на проведенные стрельбы. Не хватало ружей, обмундирования, обуви. Их тоже разворовывали. О шанцевом инструменте и речи не было. О полевой связи командиры не знали. А к армейским линиям подключалось много частных лиц. Захотелось помещику иметь телефон, а в соседний гарнизон тянут кабель — заплати, и пожалуйста. Железнодорожники за взятки отцепляли от эшелонов вагоны с военным имуществом, подцепляли грузы коммерсантов. В русском генштабе говорили: «Если Румыния выступит против нас, России потребуется 30 дивизий, чтобы ее разгромить. Если же Румыния выступит против Германии, нам также понадобится 30 дивизий, чтобы спасать ее от разгрома. Из чего же тут выбирать?»

В июне, когда армии Брусилова прорвали фронт, Алексеев обратился к союзникам: «Сейчас наступил момент, наиболее подходящий для вступления Румынии, и это единственный момент, когда вмешательство Румынии может быть интересно для России». Указывал, что противник в замешательстве, снимает отовсюду войска и перебрасывает против русских. В том числе ослабил группировку на Балканах, вот тут бы и нажать: если Салоникский фронт перейдет в наступление с одной стороны, а румыны — с другой, Австро-Венгрия рухнет.

Но Румыния нудно торговалась. Вроде бы договорились. Русские пришлют в Добруджу экспедиционный корпус, не 200 тыс. штыков, а 50 тыс. Вместе с румынами ударят с севера, Салоникский фронт с юга и выведут Болгарию из войны. И вдруг выяснилось, что Румыния вообще не собирается воевать с Болгарией! Ее король Фердинанд втихаря подписал с болгарским царем Фердинандом договор о нейтралитете, а всю армию решил бросить на захват Трансильвании. Французы и англичане опешили — они будут жертвовать солдатами лишь для того, чтобы румыны удовлетворяли собственные аппетиты? Алексеев тоже разводил руками — зачем же посылать корпус в Добруджу? Впрочем, он был убежден, из наивных игр Бухареста ничего не выйдет. Болгария не забыла, что Румыния урвала ее земли в 1913 г. и не будет считаться ни с какими договорами. Да и вообще в августе вступление в войну румын потеряло для России всякий смысл. Наше наступление исчерпало свои возможности, совместные удары уже исключались. Новые союзники способны были принести лишь массу проблем. Пусть уж лучше остаются нейтральными.

Не тут-то было. Франция, вопреки мнениям русской Ставки, всячески обхаживала «латинскую сестру». А румынские стратеги руководствовались самой примитивной логикой. Ждали, пока русские посильнее измочалят Австро-Венгрию, чтобы прийти на готовенькое и хапнуть побольше. Соглашения достигли 18 августа. Западные союзники гарантировали Бухаресту финансовую поддержку, боеприпасы, снаряжение, оружие — куда щедрее, чем нашей стране. После победы наобещали Трансильванию, Банат и даже Буковину (отвоеванную у австрийцев русскими). Ну а румынское правительство напоследок мелочно жульничало. Уже решившись воевать, подсуетилось продать австрийцам огромное количество продовольствия, сырья, военного имущества. Ведь самим-то союзники дадут даром.

27 августа, завершив эти сделки, король Фердинанд объявил Австро-Венгрии войну (но не Германии и не Болгарии). Обратился к войскам с трескучим приказом: «Румынские солдаты! Я призвал вас, чтобы вы пронесли ваши знамена за пределы наших границ… Через века веков нация будет вас прославлять!» Для России это был самый неподходящий момент. После летних сражений войска были не готовы возобновлять бои. Тем не менее договоренность выполнили. В Добруджу (полоса между Дунаем и Черным морем) был отправлен отдельный корпус Зайончковского. Точнее, его силы насчитывали почти 2 корпуса — ему придали еще 2 дивизии, кавалерийскую и Сербскую, сформированную из пленных славян. Но каково же было удивление нашего командования, когда обнаружилось, что сами румыны оставили в Добрудже всего… 1 дивизию. Упрямо действовали именно так, как задумали. Понадеялись на свой договор с Болгарией и на русских. А все войска двинули на перевалы Трансильванских Альп (Южных Карпат), занимать австрийские территории. Армиям Юго-Западного фронта Брусилова пришлось возобновлять атаки — в поддержку румын.

В Берлине эти события вызвали панику, Вильгельм сокрушенно заявил: «Война проиграна!» На Западе колоссальные потери, на Востоке жмут русские, и возник еще один фронт, чем его прикрыть? Окружение кое-как подбадривало кайзера. Надо было подбодрить и армию, и народ, срочно требовались «спасители отечества». Фалькенгайн, перемоловший под Верденом куда больше своих солдат, чем французских, был снят. Начальником генштаба назначили Гинденбурга. Разумеется, он занял пост в неразлучной паре с Людендорфом, которому придумали новую должность первого генерал-квартирмейстера. Войскам объявили, что отныне все переменится, боевыми действиями будет руководить лично кайзер. Но им наврали. Дело обстояло с точностью до наоборот.

Вильгельм совсем приуныл, и «серые кардиналы», тузы промышленности, банкиры, добились от него, чтобы он предоставил Гинденбургу с Людендорфом диктаторские полномочия. Германия окончательно милитаризовывалась, диктаторам подчинялись все органы управления и гражданские структуры. Кайзеру в утешение навесили титул «главнокомандующего всеми силами союзных держав», а Гинденбург и Людендорф принялись распоряжаться от его имени. Первым делом прекратили самоубийственные атаки под Верденом. Высвобождались контингенты, еще уцелевшие в этой месиловке. Чтобы поднять дух немцев и их союзников, позарез была нужна крупная победа. Было необходимо продовольствие, сырье. Но все это имелось в Румынии! Парижские и бухарестские политики, втянувшие ее в войну, подарили немцам возможность поправить дела. Гинденбург издал приказ — удерживать позиции на Западе, Востоке, в Италии, а все наличные силы собирать против Румынии.

У нее и без того война пошла не блестяще. Болгария, конечно же, не стала соблюдать сепаратный договор. 4 сентября с ее территории самолеты начали бомбить Бухарест. Поднялся переполох среди столичных жителей, в правительстве. О такой угрозе никто даже не подумал. А 5 сентября Макензен предпринял атаку на Туртукай (Тутракан). Войск у него было еще мало, одна германская и две болгарские дивизии, но румыны побежали, бросили артиллерию. Было захвачено 200 орудий и 12 тыс. пленных.

Неприятель пытался наступать и в Добрудже — единственном участке, где граница Болгарии и Румынии проходила не по Дунаю, а посуху. Там врага остановил корпус Зайончковского. Да и Макензен не напирал. Он хотел всего лишь отвлечь румын от продвижения в Австро-Венгрию. Куда там! Румынское командование не сняло ни одной дивизии для защиты своих южных границ. Оно лишь засыпало требованиями русских, пусть пришлют еще войска. Обратилось и к французам, пусть надавят на русских. А само старалось захватить побольше земель. Хотя и это получалось туго. Румынская армия долго осаждала Германштадт — его обороняла лишь городская полиция. В других местах тоже останавливались при самом ничтожном сопротивлении. Тем временем австрийцы сумели перебросить и развернуть перед румынами хоть какие-то регулярные части, и наступление совсем заглохло.

Армии Брусилова продолжали атаки почти месяц. Они были ослаблены, в дивизиях насчитывалась половина штатного состава. Брусилов это понимал и не требовал от подчиненных невозможного. Предпринимались просто демонстрации, но они на месяц удержали австро-германские части, стоявшие против Юго-Западного фронта. Румынам обеспечили месячный «тайм-аут». Успехов добилась лишь 9-я армия Лечицкого. Перед ней австрийский фронт был совсем развален, и она углубилась в ущелья Восточных Карпат навстречу румынам. Преодолела хребты Обжна-Маре и Обжна-Фередэу, форсировала реки Сучаву, Молдову, Бистрицу. Однако австрийцы укрепились на перевалах хребта Родна. Захватить их и спуститься в Трансильванию не удалось. Части 9-й армии остановились у Кирлибабы и Дорна-Ватры.

Поддержать Румынию пробовали и итальянцы, предприняли седьмое наступление на Изонцо. Солдат положили, как обычно, много. И результаты, как обычно, были нулевые. На Салоникском фронте у генерала Саррайля было 18 дивизий, а болгары, немцы, австрийцы оставили 10, остальные сняли против румын. Тут уж просто некрасиво было стоять на месте, тоже двинулись в наступление. Но оно было вялым, нерешительным. Впрочем, союзники преднамеренно удерживались от активных действий на Балканах. Войска им требовались совсем для другой операции. Правительство Греции и ее король Константин упорно старались проводить независимую политику, воздерживались от участия в войне. Кроме того, Константин был другом Николая II. Ну а коли так, Грецию решили подмять.

Западная пропаганда обрушила на Константина лавину клеветы, выставляя его сторонником Германии. Британская агентура сеяла в стране недовольство. Хорошим поводом стало вторжение болгар на греческую территорию — враг топчет нашу землю, а правительство не реагирует! (Хотя эту землю топтало и 300 тыс. солдат Антанты.) На Крите организовали восстание. В Афинах спровоцировали манифестации, бунт в греческих полках, требовавших отправить их драться с болгарами. А Лондон и Париж предъявили Греции ультиматум: дескать, начавшиеся волнения угрожают тылам союзного фронта. Потребовали разрешения ввести войска не только в Салоники, а в другие районы. Правительству пришлось подчиниться. Десанты Антанты высадились в Пирее, вошли в Афины. Захватили греческий флот, разоружили армию. А дальше, уже не опасаясь противодействия, начали готовить революцию.

Кипели страсти политические, дипломатические, а неприятель собирал на румын две группировки. Северную, в Трансильвании, возглавил Фалькенгайн. Она состояла из 9-й германской и 1-й австрийской армий (20 дивизий). Южной, в Болгарии, командовал Макензен (1 немецкая, 8,5 болгарских и 1 турецкая дивизии). Фалькенгайн должен был сокрушить румынскую армию и через Трансильванские Альпы вторгнуться в Румынию с северо-запада. От Макензена требовалось наступать в Добрудже вдоль Черного моря, а потом повернуть и ударить через Дунай с востока. Вся Румыния превращалась в гигантский мешок, ей готовили «супер-Канны». Она еще могла избежать катастрофы. Но для этого нужно было вывести армию из Трансильвании. Расположить ее по берегу Дуная и на перевалах Трансильванских Альп, горы это не шуточные, до 2,5 км. Уж на таких позициях даже плохие войска смогли бы обороняться. Однако румыны вцепились в захваченные районы. Неужто бросить за здорово живешь?

26 сентября неприятель обрушил на них удар. Как только в Трансильвании началась артподготовка, многие румынские полки сразу побежали. В других приказали отступать перепугавшиеся командиры. Покатились в полном хаосе. Бросали пушки, поджигали зарядные ящики и обозы с патронами. Боеприпасы рвались в огне, убивали и ранили солдат, идущих следом, это еще больше нагнетало панику. Австрийцы и немцы в считанные дни отбили Германштадт, Петрошаны и прочие здешние города, двинулись за бегущими румынами на перевалы Трансильванских Альп.

В Добрудже дивизии Зайончковского заняли оборону на древних римских валах, протянувшихся от Дуная до моря. Силы Макензена превосходили в 2,5 раза, но нашей пехоте и коннице помогали моряки. Левый фланг прикрыли корабли Черноморского флота. Врага угощали снарядами дредноутов и эсминцев. Приходили гидрокрейсера с самолетами, они вели разведку, бомбили и били из пулеметов атакующих неприятелей. А на правом фланге поддерживали канонерки Дунайской флотилии, вели огонь, отогнали австрийские мониторы, пытавшиеся прорваться в наши тылы. С дорогами в Румынии было совсем худо, и снабжение обороняющихся войск тоже ложилось на флот. Морем, через Констанцу, везли боеприпасы, пополнения, продовольствие. На минах погибли миноносец «Беспокойный», два тральщика, несколько транспортных судов. Но все атаки были отбиты.

Хотя этого уже оказывалось мало. Франция и Румыния разразились требованиями к России, спасать новых союзников. Летели телеграммы обоих правительств, румынский посол Диаманди обивал пороги царя и Алексеева. Разразилась истерика «гениальных» планов румынского генштаба, французы и Диаманди настаивали, чтобы русские обязательно исполнили их. Пусть пришлют еще 3–4 корпуса в Добруджу. А еще 3–4 корпуса пусть наступают через Карпаты во фланг группировке Фалькенгайна. А еще 3–4 корпуса надо направить к Бухаресту, защитить перевалы в Трансильванских Альпах. А еще 3–4 корпуса должны форсировала Дунай и вторгнуться в Болгарию…

Николай II и Алексеев объясняли, что выделить такое количество войск попросту невозможно. Что русские армии понесли потери, нуждаются в пополнении, на всех фронтах оставалось 1,2 млн активных штыков. А если даже сорвать с места крупные силы, то для их перевозки в Румынию понадобится не менее 1,5 месяцев. Оголив собственный фронт, они не успеют на другой. Доказывали, что гораздо эффективнее был бы удар Салоникского фронта. Русская Ставка не отказывалась помочь. Она изыскала возможность снять 2 корпуса с Северного фронта. Но их сочли более целесообразным послать не к Бухаресту, а в армию Лечицкого. Ей до Румынии было ближе всего, она могла прикрыть северные районы страны, и даже на это требовалось 2–3 недели.

Нет, на союзников не действовали никакие доводы. Диаманди бегал жаловаться к французскому послу Палеологу, что Алексеев, «кажется, не понимает страшной серьезности положения или, может быть, руководствуется эгоистическими задними мыслями, исключительной заботой о своих собственных операциях». А Палеолог озлобленно писал в дневнике: «Отдает ли себе генерал Алексеев точный отчет в высоком преимущественном интересе, какой представляет для нашего общего дела спасение Румынии?» Почему Румыния представляла «высокий преимущественный интерес» в ущерб России — это была уже особая, западная логика.

В конце сентября — октябре на всех фронтах закипели беспорядочные жаркие бои. На одних участках демонстрации предпринимали русские, старались оттянуть врага от Румынии. На других наседал противник, пытался помешать русским переброскам в Румынию. Немцы узнали, что Алексеев снимает соединения с Северного фронта, развернули атаки на Ригу. С моря их поддерживала германская эскадра. На Балтфлоте в это время сменился командующий, вместо нерешительного Канина был назначен контр-адмирал Непенин. Вместе с командующим 12-й армии Радко-Дмитриевым он организовал отпор неприятелю. 40 самолетов Балтфлота вылетали на бомбежки, сбили 6 вражеских аэропланов.

Германский флот после прошлых сражений под Ригой предпочитал больше не лезть на бой. Так и стоял на базах. Но немецким адмиралам хотелось похвастаться хоть какой-нибудь победой. Их разведка обнаружила, что возле горловины Финского залива, возле минных заграждений, дежурят русские миноносцы. Там по ночам ходят транспорты, перевозят грузы между русскими портами. Решили нанести удар, перетопить эти миноносцы с пароходами. В ночь на 11 ноября 1916 года туда послали флотилию капитана Витинга, 11 новеньких мощных эсминцев. Чтобы нагрянуть внезапно, она двинулась в полной темноте. И вдруг взрыв. Один эсминец пошёл ко дну. За ним второй. Тем не менее Витинг упрямо продолжал идти вперёд. Ведь русские моряки читали германские радиограммы. О нападении узнали. Прикинули, каким путём пойдут враги. Когда флотилия добралась до устья Финского залива, там не оказалось никого. Ни наших миноносцев, ни транспортов.

Тогда Витинг решил погромить ближайший русский порт, Балтийский (Палдиски). Подобрались к нему, но и там не было ни одного судна. Принялись просто палить из орудий по городу и порту. При бомбардировке погибли 2 солдата, 2 женщины, 7 детей и 12 лошадей. Ещё 7 человек были ранены. Но теперь немцам надо было удирать, пока их не накрыли русские корабли. Рванули на большой скорости через то же самое минное поле, где уже погибли 2 их корабля. И стали подрываться. Третий, четвёртый, пятый. Из 11 эсминцев к своим вернулись лишь 4. После этого у германских моряков совсем пропало желание к подобным «подвигам».

В Белоруссии немцы стянули огромное количество артиллерии у села Скроботово под Барановичами. Засыпали позиции и обычными, и химическими снарядами. Наши солдаты за день отбили семь жестоких атак, враг захватил только первую траншею. Ночью подошла свежая русская дивизия, в рукопашной выбила немцев и ворвалась в их окопы. Они ответили новыми атаками. В одном месте передовые германские окопы остались в наших руках, рядом — русские окопы у неприятеля. А неподалеку, тоже на Барановичском направлении, Гренадерский корпус узнал, что немцы отводят части в Румынию. Гренадеры смели артогнем проволочные заграждения, захватили первую линию вражеских укреплений, но удержать не смогли, под огнем отошли обратно.

Особая армия Гурко нанесла удар на Стоходе. Артподготовка длилась 9 дней, и на плацдарме у деревни Свинюхи атаковали Гвардейский и 1-й Туркестанский корпуса, взяли две линии траншей. Но немцы удержались на третьей, прижали их жестоким огнем. Гурко прекратил атаки, направил на плацдарм еще 30-й корпус. Противник обнаружил, что подходят новые части, и опередил. Пустил газы и бросил все резервы в контрнаступление. Во встречных боях обе стороны повыбили друг друга и остановились почти на прежнем месте.

11-я и 7-я армии Юго-Западного фронта снова добились успеха, сумели прорвать всю первую полосу вражеской обороны. Но силы были уже не те, на следующих позициях их остановили. Австрийцы ответили сильными контратаками у Станислава, хотя и их удалось отбить. А левофланговая 9-я армия начала сдвигаться на юг, в Румынию. Перемещалась вдоль хребта Восточных Карпат, а за хребтом, в том же направлении, двигались войска противника. Происходили стычки между кавалерией. В горах великолепно действовали Терская и Дикая дивизии, клевали врага. В свою очередь, неприятель устраивал засады, ставил на дорогах мины. На одну из них напоролся в разведке будущий маршал Жуков, был контужен.

В отрыве от своих фронтов, в Добрудже, продолжала сражаться группа Зайончковского. К ней прибыли подкрепления, она насчитывала уже 5 дивизий и продержалась на древних валах больше месяца. Но ей приходилось оборонять участок в 100 км, а румыны сюда войск так и не прислали. Макензен назначил на 16 октября новое наступление. Уже знали, начнется сражение — появится Черноморский флот. Однако немцы теперь нацелились именно на приморский фланг. За него русские были спокойны, держали там меньше войск, артиллерии. Но… накануне удара германская разведка организовала диверсию в Севастополе.

Иудами и убийцами соотечественников стали неведомые российские рабочие. На флагмане Черноморского флота дредноуте «Императрица Мария» шла погрузка угля, мелкий ремонт, а рано утром вспыхнул пожар под носовой башней, столб пламени достигал 300 м, стал рваться боезапас. Колчак сам примчался на корабль, руководил тушением, приказал затопить артиллерийские погреба других башен. Казалось, что дредноут удалось спасти, но внутри последовал новый взрыв, он лег на бок и начал тонуть. Погибло и умерло от травм и ожогов около 300 человек. В критический момент флот был парализован.

Тут-то противник и навалился на войска Зайончковского. Дрались три дня, но силы Макензена превосходили вдвое. Они проломили оборону, 22 октября взяли Констанцу. Наша группировка лишилась единственной тыловой базы, других портов в Румынии не было. А когда русских согнали с римских валов, в Добрудже, ровной, как стол, не за что стало зацепиться. Отбивались контратаками и отходили на север, к устью Дуная. Однако здесь тыловики уже успели оборудовать пристани, подвозили боеприпасы. Навстречу отступающим из Одесского округа прибыли 3 полнокровных дивизии.

Количество войск в Добрудже увеличивалось, Зайончковского перевели командовать корпусом. А руководить группировкой на Дунае был назначен Сахаров. Он зарекомендовал себя одним из лучших командующих армиями. Кроме того, считался самым деликатным и вежливым генералом (например, обращался к Брусилову: «Не признаете ли Вы, ваше высокопревосходительство, возможным приказать почтить меня уведомлением о решении вашем по вышеизложенному»). В Ставке рассудили, что его качества могут быть полезными для дипломатических отношений с румынами. Несмотря на деликатность, Сахаров свое дело знал, в боях у Браилы его дивизии остановили Макензена.

Но теперь возникла реальная угроза вторжения противника в пределы России — в Молдавию и на Одессу. Царю и Алексееву приходилось идти на риск, принимать кардинальные меры, чтобы защитить это направление. Группировку Сахарова преобразовали в 6-ю армию, сюда же перебрасывалось управление 4-й армии генерала Рагозы, направлялись дополнительные формирования. А Юго-Западному фронту предписали дальнейшую передвижку на юг. Дело было очень непростое, громоздкое. 8-ю армию выводили из боевых порядков. На ее участок с двух сторон растягивались 11-я и Особая. 8-я должна была совершить марш «за спиной» фронта и встать на место 9-й, а она перемещалась еще южнее.

Западные союзники тоже пробовали выручить румын (или воспользоваться тем, что немцы и австрийцы сняли войска с их фронтов). Италия в октябре предприняла восьмое наступление на Изонцо, в ноябре девятое. То и другое с незначительными продвижениями и значительными жертвами. Салоникский фронт наконец-то добился успеха, сюда прибыла 2-я русская бригада Дитерихса, вместе с сербами разбила болгар и взяла город Монастир (Битола) в Македонии. Но союзникам по политическим причинам все еще требовалось, чтобы фронт оставался поближе от Греции. Генерал Саррайль остановил наступление, приказал строить на новых рубежах позиционную оборону.

Во Франции немцы забрали часть сил из-под Вердена, прекратили атаки. Но за 6,5 месяцев бойни они там продвинулись на 7-10 км. Союзное командование не придумало ничего лучшего, как вернуть эти несчастные километры. В октябре верденская мясорубка возобновила работу в обратную сторону. В атаки лезли французы, а немцы, засевшие в развалинах, били их. Вторая мясорубка, на Сомме, вообще не замирала. Все так же грохотали тысячи орудий, скрежетали и ломались танки, англичане и французы пытались наступать. Тоже за 4,5 месяца продвинулись на 10 км. Смилостивилось не командование, а погода. Залили осенние дожди. Равнины на Сомме, перерытые миллионами воронок и траншей, превратились в непроходимое месиво. 18 ноября операцию пришлось прекратить.

А перемалывание под Верденом еще продолжалось. Отбить утраченные клочки земли французы так и не смогли. После двух месяцев атак захватили лишь руины фортов Во и Дуомон. Однако это уже можно было объявить победой, и 18 декабря командование прекратило побоище. Генерала Нивеля, вернувшего развалины, провозгласили национальным героем. В общей сложности немцы потеряли под Верденом около 600 тыс., французы — 380 тыс. На Сомме германские потери составили около 500 тыс., у союзников — 800 тыс. (600 тыс. англичан и 200 тыс. французов).

А тем временем германская и австрийская армии Фалькенгайна за неделю вышибли румын из Трансильвании, ворвались через границу и… завязли в бездорожье, в жуткой грязи. Румыны все же сорганизовались, устраивали позиции по многочисленным речкам, стекающим со склонов Трансильванских Альп. Малейшего натиска они не выдерживали, сразу отступали на следующий рубеж. Но на этот рубеж приходилось перетаскивать через моря грязи орудия, боеприпасы, обозы. Немцы и австрийцы ползли рывками, полки редели не от пуль и снарядов, а от болезней — в слякоти, под дождями.

У румын было вполне достаточно времени, чтобы создать прочную оборону. Были и специалисты. Из России прислали начальника генштаба Беляева. Но бухарестские генералы его не слушали. Только висели на нем, выклянчивая «еще 3–4 корпуса». А Франция назначила командовать румынскими армиями генерала Бертелло. Он раньше был начальником штаба у Жоффра и обещал устроить немцам «вторую Марну». Но у Жоффра-то баловаться не приходилось, а в роли командующего Бертелло оказался балаболкой и авантюристом. Генералу вскружила голову очаровательная румынская королева Мария, и он взялся повторять те же «стратегические идеи», которые навязывали румыны, — то бишь требовать у русских «еще 3–4 корпуса».

В Румынии находились уже 9 русских корпусов — 9-я, 6-я армии, и 4-я формировалась. Они очутились в крайне тяжелом положении. В России всегда было принято критиковать «непорядки», плохие дороги, грязь. Но офицеры, попавшие в Румынию, в один голос вспоминали — только здесь они поняли, что такое настоящие непорядки, плохие дороги и грязь. Пропускная способность железных дорог была ничтожной. Войска грузили в дачные вагоны, других не имелось. По несколько суток простаивали на каждом полустанке. Железнодорожники за взятки пропускали частные грузы, а перевозки оказывались слишком напряженными для румынских путей, то и дело случались крушения. Топали пешком километров по 5 в сутки, вытаскивая из грязи пушки, телеги, сапоги. Снабжения не было никакого, румыны русских игнорировали. Солдаты голодали, лошади тощали, а подножного корма не было — осень.

Все, от патронов до фуража, нужно было везти из России. Но везти по этим же дорогам, грузы скапливались на пограничных станциях, а как дальше? Пытались подвозить на телегах хотя бы сено — обозные лошади съедали его еще в пути. Население относилось недружелюбно. Крестьяне о политике их правительства понятия не имели, видели в русских тех, кто принес ненужную им войну. А знать и интеллигенция уже жалели, что выбрали сторону Антанты. Ни о каком взаимодействии даже речи не было. Румынское командование уклонялось от любого сотрудничества. Не сообщало о своих планах, даже об обстановке (или само не знало ее). От Беляева в Бухаресте «секретили» любые военные сведения. Наши армии в Румынии оставались в составе Юго-Западного фронта, Брусилов обращался в Ставку, просил или подчинить ему румынские армии, или выделить все крыло в отдельный фронт. Куда там, румынские фанфароны и слышать не желали об объединении сил.

В общем, происходило именно то, что предвидел Алексеев, не желавший посылать туда наши войска. Но расхлебывать довелось уже не ему. Он по-прежнему вез всю работу сам, наложились нервные перегрузки, и здоровье не выдержало. В ноябре обострилась болезнь почек, состояние быстро ухудшалось. Михаил Васильевич стал готовиться помирать. Распрощался с близкими и друзьями, отдал последние распоряжения, личные и оперативные, исповедовался, причастился С в. Таин. Но после причастия вдруг наступило облегчение, начал оживать. Царь настоял, что ему нужен отдых, отправил в Крым. Успокоил, что с текущими делами справятся без него, а до весны, до решающих сражений, он может подлечиться. Алексеева временно заместил Гурко.

План немцев был уже ясен, теперь они пытались завязать горловину образовавшегося мешка. Фалькенгайн направил группу генерала Герока прорваться через перевалы Восточных Карпат. 9-я армия растянулась на 200 км, но Лечицкий умело маневрировал своими соединениями, перебрасывал их с одного участка на другой. Упорные затяжные бои шли у Кирлибабы, Дорна-Ватры, Бакэу, Гимиша. Пробиться с запада на равнину неприятель так и не смог. А армия Сахарова с моряками Черноморского флота и Дунайской флотилии удержали восточное крыло фронта. Сахаров действовал грамотно и осторожно. Он как раз и старался помешать Макензену повернуть навстречу Фалькенгайну. И только после того, как положение на приморском фланге упрочилось, замкнуть клещи не дали, он послал в глубь Румынии 8-й корпус Деникина и ряд других частей. Хотя что там творится, как обстоят дела у румын, оставалось вообще непонятным. Деникин получил неопределенный приказ «двигаться по Бухарестскому направлению до встречи с противником и затем прикрывать это направление, привлекая к обороне отступающие румынские части».

Между тем германское командование осознало, что «супер-Канны» провалились. Наши войска, собранные возле устья Дуная, были уже Макензену не по зубам. А армии Фалькенгайна вышли на рубеж реки Олт в 100 км западнее Бухареста. Но они влезли в Румынию гораздо глубже, чем русские, и застряли в совершенно бедственном положении — без боеприпасов, без еды. В подобной ситуации от окружения отказались, решили захватывать Румынию просто так. Макензен отвел часть своей группировки на юг, где от Дуная до Бухареста было ближе всего. 23 ноября навел понтонный мост через Дунай у Зимнице. В принципе, это можно было сделать давным-давно, румыны почти не охраняли берег. Переправились беспрепятственно, быстренько бросили несколько дивизий на северо-запад и соединились с группировкой Фалькенгайна. Из Болгарии по пробитому коридору пошло снабжение его голодным солдатам.

Румынское правительство 25 ноября поспешило выехать в Яссы, к русской границе. Защищать Бухарест оно и не думало, разве можно подвергать опасности «маленький Париж»? Объявило его «открытым городом». Немцам и болгарам от Дуная было до Бухареста всего 30 км, но ползли 2 недели — мешала грязь, а дорогу забили обозы, брошенные румынами. Вступили в город 6 декабря. И только теперь румыны согласились объединиться с русскими. Снова брыкались, спорили, но удалось найти приемлемое решение. Был создан новый Румынский фронт. Номинальным главнокомандующим стал король Фердинанд, а его помощником — Сахаров. Русские армии подчинялись Сахарову напрямую, а румынские — через их главный штаб.

Корпус Деникина, направленный к Бухаресту, не успел к сдаче столицы. Попал в хаос общего отступления. Наши части повернули обратно, вкрапленные между румынскими соединениями. Эти союзники оставляли противнику нетронутые склады, мосты, заводы. Русским они категорически запретили разрушать что бы то ни было. А то, дескать, знаем мы вас, устроите тактику выжженной земли, как в 1812 г. Опомнились англичане. Назначили офицеров, чтобы уничтожать запасы нефти, зерна, фуража, стратегические объекты. Британский представитель объезжал нефтяные вышки у Плоешти, и за ним «двигался шлейф огня и дыма». Англичанам румыны не мешали, зато высчитывали и записывали убытки. Наивно поясняли Деникину, что потом предъявят счет, и Британия им, конечно, за все заплатит.

Деникину в ходе отступления, кроме 8-го корпуса, подчинили два румынских. Он сдерживал противника арьергардными боями, организовывал оборону у Бузео, потом у Рымника. Но немцы и болгары, наткнувшись на сопротивление русских, искали по соседству участки, занятые румынами. Нажимали на них, и те бросали позиции. При этом даже не ставили в известность наших командиров. Враг обходил русские части, им приходилось кое-как выбираться и прорываться, они несли большие потери.

Все-таки Фалькенгайну и Макензену не позволили добить союзников. Румыны отходили на север, а навстречу им уже выдвигались наши соединения, готовили оборонительные рубежи. В конце декабря противника остановили. Фронт протянулся по линии Дорна-Ватра — Фокшаны — Браила — дельта Дуная. Правый фланг занимала 9-я русская армия, левый — 4-я и 6-я, а в центре — две румынские. Для России вступление в войну Румынии обернулось чрезвычайно дорогим «подарочком». Сухопутный фронт увеличился на 600 км, сюда пришлось направить 35 пехотных и 12 кавалерийских дивизий.

Треть румынских войск попала в плен. Многие высокопоставленные деятели и верхушка общества легко перекинулись на сторону врага. Германия и Австро-Венгрия надумали было сформировать марионеточное правительство и посадить в Бухаресте другого короля, который вступит с ними в союз. Но воспротивились Болгария и Турция, они нацеливались поделить Румынию. Берлин и Вена не хотели ссориться с ними ради сомнительного альянса с румынами и отказались от проекта. Да и для самих немцев было предпочтительнее не заигрывать с побежденными, а просто пограбить. Они захватили огромные запасы продовольствия, нефти. Германия ликовала, очередной раз славила Гинденбурга и Людендорфа. Хотя более трезвые военные оценивали ситуацию иначе: «Так они напобеждаются до смерти». Ведь для немцев и австрийцев фронт растянулся на те же 600 км. Там пришлось сосредоточить 20 германских, столько же австрийских, десяток болгарских дивизий. А сил у Центральных Держав было поменьше, чем у Антанты.

Для разжигания революции в Россию рекой лилось «германское золото». Впрочем, это легенда. Парвус получил от кайзеровского правительства 3 млн марок и 1 млн руб. Этого было слишком мало. А в 1916 г. немцы сочли, что работа недостаточно эффективна, и финансирование прекратили. Да и откуда у Германии могли взяться лишние деньги? Она вела тяжелую войну на нескольких фронтах, расходовала колоссальные средства на вооружение, закупала за рубежом сырье, продовольствие, помогала союзникам. Сама же Германия в годы войны не продавала ничего. В 1915–1916 гг. государственная казна была уже пуста.

В этот период избыточные средства имелись только в одной стране, в США. Америка сказочно разбогатела на войне. В 1914 г. ее внешний долг достигал 3 млрд долл., а за несколько лет страны Антанты оказались должны США 2 млрд долл. (тогдашних — для оценки по курсу 2024 г. надо умножить примерно на 30). А основные потоки американских кредитов и расчетов с Россией шли через шведский «Ниа-банк» — тот же самый, через который Парвус подпитывал революционеров. Вот и определи, какие ручьи отделялись от этих потоков. Американское финансирование подрывных акций уже в 1970-х вскрыл Э. Саттон в своем широко известном сейчас труде «Уолл-Стрит и большевистская революция». Но и во время войны спецслужбы США обнаружили такие операции, хотя их доклады клались под сукно.

Это было частью глобального американского плана. США уже пожали плоды своего нейтралитета. Но требовалось и принять участие в переделе мира. То есть самим вступить в войну. «Серый кардинал» президента Вильсона полковник Хаус вел об этом переговоры с державами Антанты. Уже был согласован срок — весна 1917 г. А Вильсона Хаус убеждал: Америка обязана вступить в войну, но только после свержения русского царя. Тогда, мол, и сама война пример характер борьбы «мировой демократии против мирового абсолютизма». Это говорилось в 1916 г. Целенаправленный подкоп вела и Англия. Она взялась профессионально организовывать либеральный заговор. Его плели британский посол в Петрограде Бьюкенен, разведывательная миссия в России во главе с полковником Сэмюэлом Хором.

После двух лет войны все ее участники испытывали серьезнейшие трудности. Не хватало рабочих рук, ресурсы истощались, проводились кампании за экономию, была введена карточная система. Ллойд Джордж писал: «К осени 1916 г. продовольственный вопрос становился все более остро и угрожающе». И только богатой России эти проблемы, казалось бы, не касались. В 1916 г. выдался богатейший урожай. Несмотря на военное время, собрали 3,8 млрд пудов зерна. А экспорта не было, хранилища были полны зерном еще с прошлых лет. Зимой 1916 г. только в Сибири было заготовлено 500 млн пудов мяса, огромное количество масла — не знали, как вывезти. В любом трактире свободно продавались огромные расстегаи, пышные калачи, пироги.

В России появились женщины-дворники, женщины-кондукторы в трамваях, что прежде было немыслимо, но процент мобилизованных по отношению ко всему мужскому населению был вдвое ниже, чем во Франции или Германии. Деревня за годы войны вообще разбогатела. Заготовители армии, Земгора, промышленных фирм с руками хватали всю продукцию — зерно, кожу, сало, шерсть, лен, давали высокие цены. А в городах развитие военного производства вызвало промышленный бум. Росли, как грибы, фабрики и заводы, их хозяева нуждались в рабочих, и зарплата была куда выше, чем в других европейских странах. Но… в политических кругах Лондона, Вашингтона, Парижа взбудоражились и опасения. Могучая Россия, внесшая решающий вклад победу, будет доминировать в Европе. Договоры, заключенные с нею, придется выполнить. Она получит Босфор и Дарданеллы, воссоединит под своей властью Украину, Польшу, Турецкую Армению. Нет, такие перспективы не устраивали западные державы.

Подрывная работа активизировалась. Банкиры и торгаши вдвое обвалили рубль, и подскочили цены. Стали вдруг возникать дефициты промышленных и продовольственных товаров то в одних, то в других районах. Производство сахара превышало потребление, а на него пришлось вводить карточки! Правительство было вынуждено сократить пайки в армии. Хотя они оставались более чем достаточными — вместо фунта мяса и полфунта сала в день стали давать полфунта мяса и фунт сала на неделю. По средам и пятницам ввели постные дни, давали рыбу (кета, кефаль, сельдь). Вместо 3 фунтов хлеба выдавали 2 фунта на фронте и 1,5 в тылу, 50 % сливочного масла заменили растительным, из 18 золотников сахара в день выдавали 12 (51 г), а остальное конфетами или деньгами.

Впервые в России появились очереди, у населения они вызывали чрезвычайное возмущение. Думцы и газетчики, в свою очередь, использовали дефициты и очереди для нападок на правительство. А подорожанием были недовольны рабочие, и агитаторы подталкивали их бастовать, требовать повышения зарплаты. Российские власти прекрасно знали, что это преднамеренные диверсии. Секретный циркуляр МВД № 100186 от 9.01.1916 г. доводил до сведения губернаторов и градоначальников: «Исходя из тех соображений, что ни военные неудачи, ни революционная агитация не оказывают серьезного влияния на широкие народные массы, революционеры и их вдохновители евреи, а также тайные сторонники Германии намереваются вызвать общее недовольство и протест против войны путем голода и чрезмерного вздорожания жизненных продуктов. В этих видах злонамеренные коммерсанты скрывают товары, замедляют их доставку на места и, насколько возможно, задерживают разгрузку товаров на железнодорожных станциях». Но органы правопорядка ничего не могли предпринять в рамках действующих «мирных» законов! Предписывалось лишь привлекать виновных к административной ответственности, штрафовать.

В июне 1916 г. Алексеев подал царю проект ввести диктатуру тыла — так же, как во Франции. Подчинить персональному диктатору все министерства, промышленность, транспорт. Милитаризовать оборонные заводы, запретить забастовки. А рабочих обеспечить пайками, защитить от подорожаний и дефицитов. Но непонятным образом копия секретного документа попала в Думу, и либералы запаниковали. К государю мгновенно примчался Родзянко, доказывал, что учреждение диктатуры «бесполезно и опасно», может вызвать крупные беспорядки.

Правда, Николаю II проект тоже не понравился. Он был хорош в республиканской стране. Но в России роль диктатора, на которую прочили начальника Главного артиллерийского управления великого князя Сергея Михайловича, фактически дублировала царя и главу правительства — ему и без того были подчинены все министерства. По сути, Штюрмер мог играть ту же самую роль. Но милитаризация заводов, запрет забастовок, контроль над промышленностью упирались не в формальный ярлык «диктатуры»! Они упирались в Думу.

А Гучков после таких проектов постарался дискредитировать самого Алексеева в глазах Николая II. Направил генералу провокационное письмо, что «власть гниет на корню», нужны решительные меры. Алексеев ему не ответил, но и доносить счел неэтичным. Между тем Гучков принялся распространять свое «письмо к генералу Алексееву» в списках, в том числе и на фронте. Оно дошло и до государя. Вероятно, как раз на этом строился расчет. При отставке Алексеева его место уже не постоянной основе занимал Гурко — масон и друг Гучкова. Но подвести подкоп под Алексеева не удалось. Николай II уже знал качества автора письма. Поэтому к адресату претензий не предъявлял и своего доверия не лишил.

О, на провокации Гучков был мастером. Например, вызвался сопровождать вдову генерала Самсонова в Пруссию за телом мужа. А потом принялся рассказывать, будто в Германии к нему подошел офицер, улыбнулся: вы меня не узнаете? Я, мол, разведчик, до войны действовал в России, служил в полиции, в охране Распутина, а моя фамилия Штюрмер, родственник вашего премьера, но только вы об этом никому… Слишком грубая ложь? Но для потока клеветы годилось.

Летом 1916 г. Англию посетила русская парламентская делегация. Возглавлял ее Александр Протопопов. Крупный землевладелец и промышленник, председатель Союза суконных фабрикантов, председатель Петроградского отделения Русско-Американской торговой палаты. Он был товарищем председателя Думы, одним из лидеров оппозиционного Прогрессивного блока. Объявлялось, что визит поможет налаживанию взаимопонимания между союзниками. Встретили думцев как самых желанных гостей. Организовывались торжественные приемы на высшем уровне. А на обратном пути произошел загадочный случай. С Протопоповым в Стокгольме пожелал вдруг увидеться Фриц Варбург — брат германского финансиста и разведчика Макса Варбурга и американских банкиров Пола и Феликса Варбургов. Почему-то глава парламентской делегации не отказался, встреча состоялась. Как потом сообщал сам Протопопов, ему забросили удочки о сепаратном мире с Германией, и он не стал обсуждать такие темы. Но об этом известно только с его слов. Так ли было на самом деле?

А британский король Георг V прислал царю восторженные отзывы о Протопопове, давал ему самые блестящие характеристики. Как раз в это время Николаю II пришлось очередной раз решать вопрос о назначении министра внутренних дел. А. А. Хвостов, занимавший этот пост, перессорился не только с оппозицией, но и с главой правительства Штюрмером. Подключился Родзянко и рекомендовал назначить министром именно Протопопова. Доказывал, что он человек энергичный, сможет навести порядок в стране. Учитывая его успех в Англии, за него ходатайствовали также министр иностранных дел Сазонов, посол России в Лондоне Бенкендорф.

Что ж, министерство внутренних дел всегда было главной мишенью нападок для либералов. Назначение вице-спикера Думы и прогрессиста должно было примирить власть с оппозицией. Царь согласился, Протопопов стал министром. Однако ни к какому примирению с либералами это не привело. Протопопов неожиданно превратился в нарочитого монархиста. В Думу он явился в жандармском генеральском мундире. Прежние товарищи по Прогрессивному блоку освистали его, называли предателем.

Но он продолжал показывать себя вернейшим слугой государя. Когда Николай II находился в Ставке, Протопопов ездил с докладами к императрице, и она поверила — это искренний защитник трона. А донесения нового министра царю всегда были бодрыми, уверенными: ситуация под контролем, с имеющимися проблемами он справится. Государю это нравилось. Наконец-то нашелся министр, способный сам решить дела, встать на пути раскачки государства. Но на самом деле… никаких реальных мер не предпринималось. Борьба с революционным движением фактически свернулась.

Нарастал и поток клеветы на царскую семью. Стали ходить по рукам фальшивые «письма» великих княжон к Распутину, порнографические «дневники Распутина». Причем в этой грязи все больше выделялась главная тема — связь императрицы через Распутина с Германией и подготовка сепаратного мира. Разумеется, кампания нацеливалась не столько на Григория Ефимовича, сколько на самого царя. Требовалось опорочить власть, настроить против нее общественность, армию, народ. Правительство — марионетки Распутина, а в царской семье и вокруг нее разложение, разврат, измена…

Для очередного удара нацелили военную контрразведку, и заброс был произведен из Франции. Дескать, их спецслужбы получили данные, что центр шпионажа и спекуляций, вызывающих искусственные дефициты товаров, находится вокруг Распутина и связанного с ним банкира Дмитрия Рубинштейна. Алексеев доложил государю, и тот дал согласие на проверку. В мае 1916 г. была создана Особая следственная комиссия для борьбы с саботажем и экономическими диверсиями. Руководить ею назначили генерала Н. С. Батюшина. Включили лучших специалистов Орлова, Резанова, Жижина, Матвеева, Барта, Логвинского. Улики против Рубинштейна собрали быстро, арестовали. Но опытные контрразведчики быстро определили — Распутин со шпионажем и другими темными делами совершенно не связан.

От Рубинштейна комиссия Батюшина повернула свое следствие совсем в другую сторону — начала вскрывать истинных виновников. Одними из первых были арестованы дяди Троцкого, братья Животовские. Батюшин отмечал, что они, как и банкир Лесин, стали «осведомителями комиссии» — сдали других преступников. Контразведчики взяли промышленников Шапиро, Раухенберга, Шполянского, киевских банкиров и сахарозаводчиков Бабушкина, Гепнера, Доброго, Цехановского — выяснилось, что в Персию (а через нее в Турцию и Германию) уходила третья часть сахара, производимого в России! Комиссия копнула фирму Нобеля, Внешторгбанк, Международный банк. При обысках в этих учреждениях нашли предвоенные циркуляры германского генштаба № 2348 и 2348-бис, свежие инструкции Макса Варбурга, хранившиеся наряду с деловыми бумагами. Дальше занялись Соединенным и Коммерческим банками, табачным синдикатом Гордона, фабрикантами Утеманом и Лурье. Это были еще далеко не самые важные фигуры. От киевских сахарозаводчиков тянулись нити к Бродскому, Терещенко. И вдобавок была установлена виновность Гучкова!

Но против комиссии Батюшина подняла шквал возмущения вся «общественность» — Дума, Земгор, ВПК, пресса. Обыски и аресты объявляли вопиющими беззакониями. Иностранцы квалифицировали их как «еврейский погром». А потом среди сотрудников Батюшина нашли слабое звено, некоего Манасевича-Мануйлова, при проверке очередного банка спровоцировали его взять «отступного» — мечеными купюрами. Поймали на взятке, и газеты растрезвонили, что комиссия просто занимается вымогательством.

Подключили прокуратуру, министерство юстиции. Они придирались к нарушениям процессуальных формальностей, работа комиссии затормозилась. Ее заплевали и заклевали со всех сторон. Вмешался министр внутренних дел Протопопов. Он сам позже показал: «Я много раз говорил царю, что считаю деятельность ген. Батюшина вредною. Он часто производил недостаточно обоснованные обыски и аресты среди лиц торгово-промышленного мира и делал выемки и обыски в банках. Его деятельность уменьшала русское производство, пугала капитал и откидывала в оппозицию торгово-промышленный мир и банки». Дело сахарозаводчиков передали на доследование в Киев, и там спекулянтов выпустили на свободу. 6 декабря из-под стражи под поручительство освободили и Рубинштейна. И тут же «общественность» обвинила в этом Распутина и императрицу. Покрывают германских шпионов! Хотя кто ходатайствовал за Рубинштейна, известно — Протопопов.

Положение России было не в пример лучше, чем в 1915 г. — успехи на фронтах, кризис с вооружением преодолели. Но либералы закусили удила. Нагнетали истерию по «продовольственному вопросу», о «катастрофе в Румынии». 1 ноября 1916 г. открылась очередная сессия Думы, и Милюков произнес скандальную речь, вываливая любой негатив и рефреном повторяя вопрос — «что это, глупость или измена?» Говорил о темных личностях в окружении Штюрмера, намекал на «немецкую партию» царицы. В нарастании забастовок и тыловой дезорганизации он обвинял правительство. Вывод подразумевался: правительство и «немецкая партия» преднамеренно подводят страну к революции, чтобы получить повод заключить сепаратный мир. А в качестве доказательств Милюков зачитывал выдержки из австрийской газеты «Нойе Фрайе пресс», германских «Берлинер Тагеблатт», «Кельнише цайтунг».

Левого Милюкова неожиданно поддержал монархист Шульгин, повторив его доводы. Другой депутат-монархист, Марков, пытался заступиться за честь царя и государыни, назвал председателя Думы Родзянко мерзавцем — за то, что допускает подобные речи. Но большинство парламентариев оказались на стороне Милюкова. Маркова исключили из Думы на 15 заседаний. Зато оскорбленный Родзянко стал вдруг «героем». Ему посыпалась масса писем и телеграмм с поддержкой и сочувствием. Совет профессоров Петроградского университета в тот же вечер избрал его своим почетным членом, а на следующий день правительство Франции наградило его Большим орденом Почетного Легиона!

Речь Милюкова вызвала взрыв и по всей России. Публиковать ее в газетах запретили. Но ее распечатывали отдельными оттисками, и она миллионными тиражами распространялась по стране. Кстати, ключевой вопрос был поставлен совершенно правильно: «глупость или измена»? Но обращать его следовало не к царю и не к правительству, а к оппозиции. Со стороны руководителей заговора осуществлялась измена. А доверие к их агитации становилось катастрофической глупостью.

Деятельность главы правительства Штюрмера «общественность» просто парализовала. Он для всех был «изменником». Кстати, уже при Временном правительстве была создана специальная следственная комиссия Муравьева, ей поставили задачу доказать «измену» царя, царицы, Штюрмера. Комиссия была заведомо предвзятой, перерыла все возможные материалы и… ничего не нашла. Все обвинения опровергла. И насчет сепаратного мира установила — в царском окружении не было не только реальных шагов, а даже стремлений к нему. Но те, кто порождал клевету, сами это знали. Об истинной «вине» Штюрмера откровенно записал британский посол Бьюкенен: «Будучи отчаянным реакционером, он в союзе с императрицей стремится сохранить самодержавие в неприкосновенности».

Хотел предотвратить переворот, вот и стал «изменником». Но продуктивная работа для Штюрмера стала невозможной. Царь заменил его Треповым — энергичным, твердым и при этом свободным от всяких обвинений. Однако никаких реальных обвинений уже и не требовалось. Он в первый раз пришел в Думу, представиться, и его сразу освистали, орали: «Мы будем бороться с вами!»

Престиж России постарались подорвать и на международной арене. Само по себе втягивание в войну Румынии стало грандиозной диверсией — превратить русские победы в новое поражение, возбудить возмущение народа. Не получилось. Наше командование не влезло в ловушку, а армия ценой невероятных усилий удержала фронт, да еще и спасла остатки Румынии. Ну так ударили с другой стороны. Французская и британская пресса обрушила нападки, что Россия… предала «бедных и благородных румын», не послала вовремя нужное количество войск, бросила «культурных румын» на растерзание. А тем самым предала других союзников, «вынужденных снова изнемогать в борьбе», лишила их шансов на быструю победу.

Примитивные умишки западных обывателей легко программировались средствами массовой информации, а закулисным силам это и требовалось — погасить прежние симпатии по поводу спасения Франции, Италии, восторги от Брусиловского прорыва. Пропагандистская кампания задела даже русских солдат во Франции. Им и без того приходилось не сладко на чужбине. Забрасывание цветами и восхищение подвигами забылись. Отношение становилось все более хамским. В лагере Майи солдаты пожаловались, что мало умывальников. Французы возмутились: почему недовольны эти русские свиньи? Что они, англичане, что ли? А между тем «русские свиньи» за несколько месяцев выучили французский язык и поняли, что о них говорят. Когда начались холода, французские интенданты пытались экономить уголь, не топили бараки — русские живут среди вечных льдов, нулевая температура им нипочем.

А когда разразилась истерия по поводу Румынии, солдаты почувствовали общую неприязнь. Они несли службу по французским правилам, периодически получали отпуска, могли съездить в Париж, в другие города. Наталкивались на отчуждение, грубость. Но здесь же свободно действовали революционеры. Французская контрразведка докладывала, что Троцкий «продолжает русофобскую и пораженческую агитацию при подозрительных обстоятельствах», на это неоднократно обращали внимание властей русские дипломаты во Франции, однако никаких мер не предпринималось.

К солдатам подходили вдруг «земляки», заговаривали по-русски, приглашали на чашку чая или рюмочку водки. Разъясняли, что царское правительство «продало» их иностранцам. Предлагали газеты на родном языке, где обо всем ясно сказано. Результатом стал бунт в лагере Майи, разбушевавшиеся солдаты убили подполковника Краузе. А при расследовании обнаружилось, что среди них распространяется газета Троцкого «Наше слово». Дело было слишком уж вопиющим. Русское правительство потребовало ареста и выдачи Троцкого.

Французы пытались замять дело, но Петроград настаивал. Что ж, после увиливаний Троцкого арестовали. Но выслали не в Россию, а в Испанию. Там его тоже как-то странно арестовали, всего на 3 дня, и выслали… в США. Именно туда, где Лев Давидович требовался. В Нью-Йорке его радушно встретил личный представитель банкира Шиффа, устроил со всеми удобствами. В Нью-Йорке действовал и коммерческий представитель фирмы дядюшки Троцкого, Абрама Животовского. Им был Соломон Розенблюм, более известный под псевдонимом Сидней Рейли — бизнесмен и британский шпион. А шеф Рейли, резидент МИ-6 в США Вильям Вайсман, был близким другом «серого кардинала» при презденте полковника Хауса. Все эти почтенные деятели отлично находили общий язык. Из эмигрантов, из диаспоры началась подготовка революционных десантов, которые вскоре будут брошены в Россию.

Велась и иная подготовка к грядущим переменам. 6 декабря 1916 г. неожиданно ушли в отставку британский премьер-министр Асквит и министр иностранных дел Грей. Политики, в свое время налаживавшие союзнические отношения с Россией, подписывавшие договоры с ней, обязательства. Премьер-министром стал ярый враг нашей страны Ллойд Лдордж, а пост военного министра достался лорду Милнеру — такому же русофобу, банкиру и главе «Великой национальной ложи Англии».

21 ноября скончался дряхленький австрийский император Франц Иосиф. Корону получил эрцгерцог Карл. Он был куда более дееспособен, но пока не взошел на престол, фавориты покойного монарха даже близко не подпускали его к государственным делам. Карл был крайне недоволен, что страна попала в полную зависимость от Германии, а продолжение войны считал гибельным. Его сторону принял Конрад, после Брусиловского прорыва он тоже полагал, что надо мириться любой ценой. Австро-Венгрия обратилась по этому поводу к немцам, в нейтральные страны направляла эмиссаров для тайных переговоров.

Но Германия о мире даже слышать не желала. Она уже считала своими захваченные территории, вовсю распоряжалась ими, как же можно выпустить их из рук? Только чтобы не поссориться с австрийцами, она после взятия Бухареста объявила, что согласна прекратить войну, попросила США о посредничестве. Однако инициатива была голословной и чисто декларативной. Страны Антанты выдвинули условия — уйти с оккупированных земель, компенсировать ущерб, и миротворчество сразу заглохло. Зато кайзеровское правительство теперь разводило руками перед союзниками и собственным населением — мы были готовы мириться, но нашим противникам это не угодно. Впрочем, настроение быстро подняли дальнейшими победами над румынами, а Австро-Венгрию постарались ублажить, пообещали ей часть Румынии, итальянские и российские области.

Хотя в германском командовании понимали — положение совсем не блестящее. Наступать было больше нечем. На 1917 г. ни на одном фронте не планировали активных операций, только оборону. Выискивали любые резервы. Во Франции Гинденбург решил оставить Нуайонский выступ. В тылу развернулось строительство мощнейшей укрепленной «Линии Зигфрида» — или, как ее назвали, «Линии Гинденбурга». Предполагалось, что войска отойдут на нее, фронт спрямится и можно будет высвободить 13 дивизий.

Удары наметили лишь на море — неограниченную подводную войну. Прежние проекты, создать флот из 205 подводных лодок, выполнить не удавалось, для их строительства не хватало сырья. Имелось лишь 138. Но Гинденбург и начальник морского генштаба Гольцендорф прикинули, что этого будет достаточно. На позициях находятся 20 субмарин, потом их сменяют другие. Рассчитывали, что блокада сломит Англию за 6 месяцев, а за ней, глядишь, вся коалиция развалится. Кайзер опять переживал, не подтолкнет ли это к войне Америку. Но вес самого Вильгельма в руководстве очень снизился, Гинденбург и Людендорф давили на него, а Гольцендорф заверил «словом офицера», что ни один американский солдат не высадится в Европе — субмарины не позволят.

На самом-то деле германское командование уже знало — США вступят в войну в любом случае. Осторожничать не приходилось. Но оно знало и о другом: у Америки нет армии, в течение 1917 г. ее можно не опасаться. Действительно, США готовились примкнуть к Антанте. За время войны они неплохо поживились не только торговлей: совершили интервенцию на Гаити, в Доминиканскую республику, Никарагуа, на Кубу. Теперь предстояло влезть в мировую схватку со свежими силами. С огромным преимуществом перед другими участниками, разоренными и понесшими страшные потери. Соответственно, занять главное место в лагере победителей.

В августе 1916 г. в США был принят закон об ассигнованиях на армию, образован Совет национальной обороны. Но все шаги приходилось предпринимать подспудно. Предстояли выборы, а Вильсон рекламировался сугубым пацифистом. Предвыборная кампания велась под лозунгом «Вильсон уберег Америку от войны». В ноябре он выиграл, остался в кресле президента на второй срок. Вот тогда-то ограничения снялись. Но США и впрямь было нечем воевать. У них имелся флот и части морской пехоты. Этого хватало для операций в «банановых республиках», а армию для большой войны еще предстояло создать, обучить.

Пока боевые действия продолжались в прежнем составе. Жоффр планировал на 1917 г. серию из трех наступлений, чтобы перемолоть в них неприятельские силы. Но «перемалывания» с потоками крови уже настолько всех достали, что взвыли и правительство, и англичане, и французские военные. План отвергли, Жоффр обиделся и подал в отставку. Однако он и сам всех достал, и правительство отставку быстренько приняло. Оформило ее почетно, дало Жоффру «на дембель» чин маршала, а верховным главнокомандующим был назначен «герой Вердена» Нивель. Он предложил разгромить немцев в одном сражении. Атаковать на второстепенных участках, отвлечь врага, а затем внезапным ударом проломить фронт и сразу двинуть в прорыв огромную «маневренную массу» из трех армий.

Операцию наметили на февраль. Очередной раз оборудовали неимоверное количество батарей, железнодорожные ветки и склады для снарядов, сближались с неприятелем траншеями. Но в середине января вдруг заговорили германские орудия. Их войска бросились в атаки. У села Оберив стояла 3-я русская бригада Марушевского. На нее враг пустил три волны газов. Во французской армии, в отличие от нашей, противогазов еще не было, и в бригаде погибло около 500 солдат. Другие выжили, но страдали от отравлений. Несмотря ни на что, штурм германской пехоты встретили огнем и отбили.

Но немцы этими атаками маскировали отступление. Пока гремели бои, отводили тылы, вторые эшелоны. А 3 февраля неожиданно для французов и англичан германские части снялись с позиций, стали отходить. Бросили Нуайонский выступ и заняли построенные для них укрепления — «Линию Зигфрида». Готовившееся наступление Нивеля сорвалось. Занимали территорию, оставленную неприятелем, а дальше надо было заново рыть траншеи, оборудовать и подвозить батареи, подводить железнодорожные ветки, перемещать склады…

На море с 1 февраля немцы объявили неограниченную подводную войну. США получили хороший предлог, тут же разорвали с ними дипломатические отношения. Но на это уже не обращали внимания, забабахали взрывы торпед, шли на дно десятки судов. Англичане запаниковали, ужасались остаться на своих островах без подвоза продовольствия, металла, топлива. А вдобавок немцы переняли русский опыт, научились строить тяжелые бомбардировщики. Уже не только дирижабли, а самолеты начали совершать дальние рейды, бомбить Лондон, Париж.

И только Россия продолжала побеждать. Выправила последствия румынской авантюры и снова била неприятелей. Под Ригой немцы укрепились основательно. Построили 3 линии траншей, блокгаузы, на буграх между болотами доты, в лесах — засеки из деревьев, оплетенные колючей проволокой. Собрались зимовать, натащили в блиндажи и теплые землянки даже рояли — скрасить долгие вечера. Коров, чтобы иметь свежее молоко. Вот и решили их вышвырнуть в голое поле. На правом берегу реки Курляндская Аа (Лиелупе) враг удерживал плацдарм у озера Бабите и городка Олай (Олайне). На участке 30 км стояло 3 германские дивизии. Силами 12-й армии Радко-Дмитриева была намечена частная Митавская операция — ликвидировать плацдарм, нацеленный на Ригу, отбросить немцев за реку, а при удаче развивать удар на Митаву (Елгава).

Для этого сосредоточили 5 дивизий — 6-й и 2-й Сибирские корпуса, Особую бригаду и еще ряд частей. Собрали большое количество авиации, она должна была поддержать наступление. А в резерве ждали казаки, 4-я Кавказская бригада, чтобы бросить их в прорыв. Войска распределили на 3 группы, в центре Бабитская — 3 дивизии и 208 орудий, а вспомогательные удары на флангах наносили Одингская и Олайская. Радко-Дмитриев еще летом выдвигал идею — попробовать наступать вообще без артподготовки, без инженерных работ. Зато получится совершенно внезапно. Теперь он решил рискнуть.

Солдатам выдали маскхалаты, провели тщательную разведку. 5 января мела вьюга. Перед рассветом, в темноте и метели, дивизии Бабитской группы ринулись на врага. Неожиданно свалились на немцев, смяли, прорвали оборону, заняли несколько деревень, продвинулись на 5 км и вышли на берег Курляндской Аа. Но эксперимент устроили только в центре. На флангах Одингская и Олайская группы начали атаку уже утром, после артподготовки. Противник успел изготовиться, подтягивал резервы, встретил огнем, контратаками, и захватить германские позиции не сумели. Из-за той же вьюги смогли взлететь лишь несколько самолетов, их швырял сильный ветер, не давал вести прицельный огонь. Завязла в снегах и казачья бригада, ее не удалось послать сразу же вслед за пехотой.

Но прорвавшаяся группа повернула направо. Среди ночи последовал мощный короткий артиллерийский налет, и войска навалились с тыла и фланга на немцев, которые еще держались перед соседями. Сильный опорный пункт, Пулеметная горка, оказался окружен. Несколько батальонов немцев, оборонявших его, были уничтожены или сдались. Действовать приходилось в очень тяжелых условиях. Сибиряки пробирались по болотам, через глухие заросли, останавливались на морозе под открытым небом. Тем не менее взяли еще ряд сел, очистили плацдарм на протяжении 15 км.

Однако фактор внезапности исчерпал себя. Немцы опомнились, перебрасывали к прорыву подмогу, начались контратаки. Главнокомандующий фронтом Рузский обратился в Ставку, просил направить ему более крупные контингенты. Гурко отклонил его просьбу. Операция оставалась частной, и распылять силы было нецелесообразно. 11 января наступление было прекращено. Но командование германской 10-й армии уже не на шутку переполошилось, собрало на этом участке все резервы и поставило им задачу вернуть утраченные позиции. Немцев раз за разом отбивали, а они упрямо лезли снова, устилали снег трупами, было много обмороженных. Это продолжалось почти месяц. Отбить плацдарм так и не сумели, 3 февраля неприятельское командование приказало поредевшим частям прекратить атаки. Под русскими снарядами начали долбить мерзлую землю, строить новые линии обороны.

В общем, до Митавы наши солдаты не дошли, но врага потрепали ощутимо, и выяснилось, что прорывать укрепленные позиции научился не только Брусилов. Хотя во время боев был и тревожный случай. Революционеры поработали в 17-м Сибирском полку, он взбунтовался, отказался идти в атаку. Его окружили надежными войсками и разоружили, 92 зачинщика арестовали. А в полк отправился протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский. Отслужил с солдатами молебен, устыдил и призвал к покаянию. Бойцы рыдали от стыда, обещали исправиться. Через два дня полк пошел в бой и сражался отлично.

А на Румынском фронте неприятельские войска разогнались в преследовании, пытались по инерции и дальше напирать на румын. Но Сахаров выжидал этого момента. В середине января его армии нанесли вдруг общий встречный удар. Опрокинули и разбили зарвавшегося противника, многие «победители» очутились в плену, остальные откатились назад.

На Кавказе зима выдалась чрезвычайно суровой, и боевые действия замерли. На линии фронта, в горах, Юденич оставил лишь охранение. Остальные силы разместил в долинах, по городам и селам. Но турки пребывали в ужасе от прошлогодних поражений, ждали дальнейшего вторжения русских и гнали на Кавказ все, что можно. Собрали здесь больше половины своих вооруженных сил, 29 дивизий. Тем самым они оголили другие фронты, а морозы в Османской империи стояли далеко не везде.

Русское и английское командование договорились о совместных операциях. В январе британская армия генерала Мода из 6 дивизий вступила в Ирак, взяла Кут-эль-Амару. Турки смогли выдвинуть против нее лишь 3 слабые дивизии. Они пытались сдерживать англичан, пятились к Багдаду. А в Иране неприятель оставил 2 дивизии, и Баратов бросил на них лавину казаков. Врага разгромили, 25 феврала захватили Хамадан, за ним Керманшах. В Западном Иране перешел в наступление 7-й Кавказский корпус Чернозубова, опрокинул противостоящие части, двинулся на Бака и Пенджвин. А 4-й Кавказский корпус Де Витта начал атаки у Муша и Битлиса, не позволяя туркам снимать отсюда войска.

Османские дивизии в Ираке ждали подкреплений, но под ударами со всех сторон командование не смогло выделить их. Армия Мода разметала жиденькую оборону и 7 марта вступила в Багдад. Преследуя противника, англичане выступили в двух направлениях, на север, вверх по реке Тигр, и на северо-восток, на Бекуба. Турки лихорадочно скребли гарнизонные подразделения, жандармов, ополченцев, чтобы остановить британцев и русских. Корпус Баратова порубил и смел их под Мнантагом. К англичанам послали отряд казаков хорунжего Гамалии, он проскочил по вражеским тылам и установил связь с союзниками. Вскоре у Кизыл Рабата авангарды 1-й Кавказской и 3-й Кубанской казачьих дивизий соединились с кавалерией Мода. Турки потеряли большую часть Ирака.

А на Черном море Колчак нашел у Османской империи весьма уязвимое место. Единственные ее угольные копи располагались в Зунгулдаке, на морском берегу. Железной дороги к ним не существовало. Считали ненужной, ведь уголь из Зунгулдака в Константинополь удобно было возить морем. Колчак направил миноносцы и подводные лодки, они стали постоянно дежурить на этих трассах. Напрочь блокировали их, топили и захватывали угольные суда. И… все. Подвоз топлива в Константинополь, а оттуда в другие районы Турции прекратился. Совсем. Германия сама страдала от нехватки угля, но пришлось спасать союзников. Выделила по 14 тыс. тонн в месяц. На все нужды Османской империи этого было слишком мало. Сократилось железнодорожное движение, выпуск боеприпасов, погас свет в городах. Турецкий флот прекратил операции.

В подрывных операциях против России были задействованы самые разнородные силы. Конечно же, рабочие искренне возмутились бы, если бы им сказали, что они помогают врагу. Они были уверены, что отстаивают свое право сытнее есть и больше зарабатывать (хотя день забастовки на одном лишь Металлическом заводе обходился фронту в 15 тыс. снарядов). Кайзер и его присные полагали, будто используют революционеров в собственных целях. Они были бы очень удивлены, если бы узнали, что их тоже используют, и в том же направлении подыгрывают западные державы Антанты. Либералы считали, что Запад помогает им ради торжества демократии, «прогресса» и обновленная Россия станет еще более богатой и могущественной. Полагали, что они используют рабочие массы, раскачивая их через революционеров и созданную Гучковым «Рабочую группу» при ВПК. А революционеры нацеливались использовать и либералов, и немцев ради захвата власти.

Координировали и регулировали звенья этих механизмов правительства и спецслужбы Англии, Франции, США, переплетенные с ними банковские круги. Резиденции британского посла Бьюкенена и французского, Палеолога, стали настоящими штабами заговорщиков. Держался в тени американский посол Френсис, но отнюдь не безучастно. Собирались и тайные совещания. На них еще летом и осенью 1916 г. вырабатывался сценарий переворота. Самым удобным признали перехватить царя в поезде между Ставкой и Петроградом. Вынудить отречься от престола — или ликвидировать.

Самые активные заговорщики: Гучков, Милюков, Родзянко и иже с ними видели итогом конституционную монархию. Искали, кто заменит на престоле Николая II. Лучшей кандидатурой считали великого князя Николая Николаевича. Председатель Земгора Львов передал ему соответствующее предложение через городского главу Тифлиса Хатисова. Николай Николаевич обдумывал два дня, советовался с женой и своим начальником штаба Янушкевичем. Но уклонился. Даже у себя на Кавказском фронте засомневался, пойдет ли за ним армия — против царя.

Тогда заговорщики-монархисты перенесли ставку на брата государя, великого князя Михаила Николаевича, Родзянко принялся усиленно его обхаживать. Хотя самого Михаила в планы не посвящали — не были уверены, как он себя поведет. Но в заговоре участвовали и царские родственники. В том числе и мать Николая II вдовствующая императрица Мария Федоровна, убежденная либералка, — а Михаил был ее любимцем, мать жаждала видеть его на троне. Примыкали великие князья Александр и Николай Михайловичи, Кирилл Владимирович, великие княгини Мария Павловна и еще ряд членов императорской фамилии. Ну а другие заговорщики, социалисты, пока пристраивались к монархистам. Использовать их, чтобы проложить дорогу к республике.

Опутывали и военных. Гурко, как уже отмечалось, был приятелем Гучкова. Рузский (брат видного масона) ненавидел царя, а монархию считал «пережитком». Очень либерально были настроены Брусилов, Деникин, Корнилов и многие другие генералы, офицеры. Любимец Думы Поливанов был уже снят, но натворить он успел немало. Все лето и осень 1915 г. призывал в армию новые контингенты, когда не было оружия. Запасные батальоны в тылах разрослись до 12–15 тыс. человек. Офицеров было по нормальному штату, на тысячу солдат, и они были не из лучших — инвалиды или те, кто сумел зацепиться с тылу. Уследить за массой солдат, даже толком занять ее, было невозможно. Она бездельничала, набиралась слухов, ее разлагали агитаторы. Шуваев вообще отменил призывы весной и летом 1916 г. Но огромные тыловые части так и не рассосались. Летом фронт понес потери, потребовались пополнения, возобновились мобилизации, и запасные батальоны опять стали расти.

Настоящим гнойником стал Балтфлот. Линкоры и новейшие крейсера в боях не участвовали, только выходили иногда патрулировать минные заграждения. А на главной базе, в финском Гельсингфорсе, свободно действовали революционеры и шпионы. Кронштадт был тыловой базой: учебные, транспортные суда, склады, гауптвахты, новобранцы — и как раз сюда списывали проштрафившихся с боевых кораблей. 29 сентября начальник кронштадтского порта вице-адмирал Р. Н. Вирен представил доклад, что он посетил крейсер «Диана», беседовал с матросами — «или это бред усталых нервов старого морского волка, или я присутствовал на вражеском крейсере». «Достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт вместе со своими судами, находящимися сейчас в порту, выступит против меня, офицерства, правительства, кого хотите». Доклад прошел по инстанциям до Протопопова, и Вирену спустился ответ, что министерство внутренних дел «держит ситуацию под контролем». (В марте он был убит пьяной матросней.)

К Протопопову поступали и другие доклады. Охранное отделение работало очень квалифицированно. Внедряло агентов и в революционную, и в либеральную среду. Начальник Охранного отделения генерал Глобачев регулярно доносил министру о собраниях заговорщиков, об их планах, поименно перечислял всех активистов. Информировал, что подрывную агитацию на заводах ведут не только революционеры, но и думские лидеры через свою Рабочую группу, подбивая на забастовки и манифестации. Назывались антиправительственные структуры, газеты и журналы (в том числе финансируемые из Германии). Глобачев сообщал, что «руководящие круги либеральной оппозиции уже думают о том, кому и какой именно из ответственных портфелей удастся захватить в свои руки». Выделялись две группировки. Одна рассчитывает на волне беспорядков нажать на царя, добиться передачи власти думскому большинству, возвести на пост премьера Родзянко и установить в России начала «истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу». Вторая — Гучков, Львов, Третьяков, Коновалов и др. «возлагает надежды на дворцовый переворот». Эти доклады Протопопов складывал в кабинете. Их нашли после революции, они так и лежали в шкафах и столах. До царя они не доходили. Николаю II шли другие доклады министра, радужные и оптимистичные…

А в ночь на 30 декабря англичане дали старт атаке на власть, организовали убийство Распутина. Григория Ефимовича под предлогом лечения жены заманил в свой дворец князь Феликс Юсупов — гомосексуалист, оккультист и англоман (кстати, его отец, личный друг посла Бьюкенена, в 1915 г. был генерал-губернатором Москвы, когда там случился «немецкий погром»). В злодеянии участвовали великий князь Дмитрий Павлович, депутат Думы Пуришкевич — вроде бы монархист, но именно он развалил «Союз Русского народа» и был уверен, что России нужен другой царь. Другие соучастники — помощник и советник Пуришкевича доктор Лазоверт, депутат Думы Маклаков, поручик Сухотин (недавно лечившийся в английском госпитале). А контрольный выстрел произвел интимный партнер Юсупова, лейтенант британской разведки Освальд Рейнер.

Зачем же понадобилось убивать Григория Ефимовича? Удар был выверенным, многоплановым и поражал сразу несколько целей. Царь в неимоверно тяжелых условиях удерживал самодержавную власть — рассчитывая передать ее наследнику. Ведь Распутин обещал, что в 16 лет Алексей выздоровеет. Николай II считал своим долгом передать сыну такую же власть, какую получил от отца. Теперь это теряло смысл. Сын был обречен, любая травма или рана могла стать для него смертельной. Династия должна была прерваться. Для Николая II и Александры Федоровны это оказывалось чудовищным ударом, подрывавшим их внутренние силы. Вокруг живого Раступина клеветнические обвинения рассыпались. Любая проверка показывала, что все это — ложь. Но на мертвого можно было навесить все, что угодно. А в кампании клеветы важен был вовсе не сам Григорий Ефимович, эксплуатировалась неразрывная связка: Распутин — государыня — царь. Теперь Николай II и его семья стали открытыми для атаки. Ну и наконец, перевозбужденной оппозиции дали пример самосуда. Вот так можно и нужно расправляться с теми, кого ты считаешь своими противниками. Самим брать на себя роли судей и палачей!

Но царь по каким-то своим каналам быстро узнал, кто организовал преступление. Приехав из Ставки, он сразу вызвал к себе Бьюкенена и начальника британской разведывательной миссии Хора. Посол повел себя очень нагло. С ходу попытался взять инициативу и выставил требование… ввести в России «ответственное министерство». Очевидно, это было частью общего плана в расчете, что убийство испугает и деморализует царя, сделает податливым. Однако Николай II заговорил с Бьюкененом сурово. Ему даже не предложили сесть, держали стоя в течение всей беседы. Вернувшись со встречи, он доложил в Лондон — государь прямо заявил о вмешательстве англичан во внутренние дела России и назвал участника убийства Рейнера. После этого Хор и Рейнер покинули нашу страну — фактически были высланы.

Хотя, с другой стороны, убийство упрочило положение Протопопова. Когда газеты и столичный бомонд злорадствовали и ликовали, он примчался к царице. Утешал, лично организовал охрану, уверяя, что готов отдать за нее жизнь. Активно раскрутил следствие (но Рейнера выявил не он — или верные царю сотрудники жандармерии, или военная контрразведка). А Протопопов, закрепив доверие царя и его семьи, сразу же воспользовался. Провернул интригу под председателя Совета министров Трепова. Пробыв во главе правительства всего 48 дней, он был отправлен в отставку. На его место метил сам Протопопов, но царь назначил Н. Д. Голицына. Старенький, болезненный, он давно был не у дел, возглавлял лишь комиссию помощи военнопленным. От назначения долго отказывался, однако государь настоял на своем — знал его как честного и верного работника. Однако при таком премьере в правительстве стал заправлять Протопопов.

А заговорщики уже начинали штурм! Открытие очередной сессии Думы специально приурочили к годовщине «кровавого воскресенья», 9 (22) января. Через Рабочие группы ВПК агитировали рабочих выйти в этот день на демонстрации, всем идти к Думе и передать парламенту свои требования. А Дума подхватит их, как бы от всей народной массы. Чтобы «дать разгон», перед этим должны были пройти съезды Земгора, торгово-промышленных организаций. Для них заранее писались разгромные речи, способные накалить настроения. Взрыв беспорядков должен был стать очень мощным.

В литературе можно встретить утверждения, будто «слабый» Николай II в этот период совсем пал духом, пустил дела на самотек и ничего не предпринимал для защиты трона и государства. Но такие заключения либо выдают некомпетентность авторов, либо являются подтасовкой. Наоборот! Именно царь оставался главной опорой Российской державы. Он боролся до последнего, настойчиво и умело, и только его усилиями удавалось предотвратить катастрофу. Приехав после убийства Распутина в Царское Село, Николай II лично возглавил противодействие смутьянам.

Земский и торгово-промышленный съезды он запретил, открытие Думы просто сдвинул более чем на месяц — на 14 (27) февраля. Оппозиция подняла негодование. Тиражировались и распространялись речи, заготовленные для запрещенных съездов, вроде речи Львова, что «власть стала совершенно чуждой интересам народа». Но царь держался твердо. А при нем и министры, хочешь или не хочешь, должны были выполнять его указания. 9 января по разным городам бастовало 700 тыс. человек (в Петрограде — 150 тыс.). Но заседания Думы не было, собрать демонстрантов вокруг себя и толкнуть против власти она не могла. Все улеглось без последствий.

Оппозиция стала готовить вторую атаку, на 14 февраля. Гучковская Рабочая группа при ВПК выпустила воззвание уже открытым текстом: «Режим самовластия душит страну…» Призывала в день открытия Думы «на общее организованное выступление». Однако царь и это пресек. Распорядился, что терпеть такое нельзя, — велел арестовать авторов. Протопопов категорически возражал. Даже собственным помощникам пришлось долго убеждать его. Но позиция государя сыграла свою роль. Рабочая группа в полном составе была арестована. Гучков и Коновалов ошалели, подняли на дыбы всю прессу. Посыпались протесты ВПК, Особых совещаний, Земгора, думцев. Родзянко наседал на самого царя, что Рабочую группу нужно срочно выпустить, иначе будет беда. Нет, Николай Александрович не поддался. А бедой это пахло совсем не для правительства. 29 января собрались участники будущего переворота Гучков, Коновалов, Кутлер, Переверзев, Керенский, Чхеидзе, Аджемов, Милюков, Бубликов и др. И на этот раз, как доносило Охранное отделение, настроения царили панические, арест Рабочей группы все признавали катастрофой, рушившей их планы.

А Николай II предпринимал и другие меры, вполне достаточные, чтобы предотвратить взрыв. Он вывел Петроградский округ из состава Северного фронта в самостоятельную единицу. Командующему предоставлялись большие полномочия, предполагалось, что этот пост займет военный министр Беляев. В столицу было приказано перебросить надежные войска. С Кавказского фронта снимались 5-я казачья дивизия, 4-й конно-артиллерийский дивизион, ряд других частей. 5-я казачья была в числе лучших соединений, одной лишь ее хватило бы, чтобы расшвырять бунтовщиков и изменников.

Оппозиция панически боялась, как бы и впрямь не навели военный порядок. Немцы продолжали бомбить Лондон, и в Петрограде начали создавать систему ПВО. На крышах устанавливали зенитные пулеметы и орудия. Переполошилась Дума, покатились слухи — из пулеметов на крышах полиция готовится расстреливать демонстрации. Особое Совещание во главе с Родзянко на основании одних лишь сплетен направило гневный запрос военному министру: по какому праву боевое оружие вместо фронта передается МВД?! Даже грозило прекратить поставки вооружения. Увы, зенитные пулеметы не были приспособлены для стрельбы вниз, а полиция никаких пулеметов не получила.

Ну а назначение Беляева командующим Петроградского округа сумел предотвратить Протопопов. Вдруг озаботился, что у военного министра других забот хватает, и протащил на этот пост своего ставленника генерала Хабалова. Мягкого, нерешительного. Он никогда не воевал, не командовал войсковыми соединениями, служил в военно-учебных заведениях, а потом был губернатором спокойной и дисциплинированной Уральской области.

Он впервые получил под начало огромное количество войск. Петроград и его окрестности были забиты училищами, госпиталями, запасными батальонами, их надо было снабжать, обеспечивать. А теперь направляли еще и части с Кавказа. Хабалов растерялся, что их негде размещать. Выход подсказал замещавший Алексеева Гурко — друг Гучкова. Напомнил, что запасные батальоны скоро будут отправлять на фронт, вот и освободятся казармы. А пока направил кавказские части не в Петроград, а в Финляндию. В общем-то и государь согласился. Казалось, что время еще есть. Отражать атаки думской оппозиции на самом-то деле оказывалось не сложно. Николай II уже понял: если держаться твердо, она скиснет и отступит. А дальше начнется наступление на фронте и изменит всю обстановку. Ну а после победы можно будет разобраться и с оппозицией, и с поведением союзников.

Царь и его министры пребывали в уверенности — с ситуацией они справятся. Так и было. Заговорщики приурочили штурм к открытию Думы, на 14 февраля. Но арест Рабочей группы оборвал связку между либералами и рабочими массами. А накануне этой даты по городу расклеили объявление Хабалова: беспорядки будут подавляться военной силой. Полиция произвела дополнительные аресты агитаторов на заводах. Родзянко явился к царю, все еще силился шантажировать его. Пугал революционными настроениями и под этим предлогом опять требовал «ответственное министерство». Но государь отрезал: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена».

В день открытия парламентской сессии жители столицы вообще боялись выходить на улицы. Но забастовали «всего» 58 предприятий, 90 тыс. человек (для Петрограда в 1917 г. это считалось умеренным). Происходили сходки студентов, на Путиловском были столкновения с полицией. Выплеснулась пара демонстраций. Попытки смутьянов собраться у Думы полиция пресекла. А на депутатов предупреждение царя ох как хорошо подействовало! Они перепугались обещанного роспуска. Журналисты, собравшиеся за скандальными сенсациями, были чрезвычайно разочарованы, писали: «Первый день Думы кажется бледным». 15 февраля бастовали 20 предприятий (25 тыс. человек). Дальше выступления пошли на убыль, и через неделю обстановка успокоилась. 22 февраля (7 марта) царь выехал из Петрограда в Ставку.

Петроградский комитет большевиков пришел к выводу, что порыв выдохся, распорядился свернуть забастовки и начать подготовку к будущим акциям. Либералы тоже повесили носы. Руководство кадетской партии справляло в ресторане «Медведь» годовщину своей газеты «Речь». Рекой лилось шампанское, но очередной раунд борьбы с самодержавием считали проигранным, настроение было унылое. Один из лидеров партии, Корней Чуковский, пытался развлечь собравшихся и читал им свою новую сказку «Крокодил»…

В ноябре, отвечая на вопросы журналистов, Брусилов сказал: «Война нами уже выиграна. Вопрос лишь во времени. Неудачи румын не имеют серьезного значения». По его прогнозам, война должна была кончиться в августе 1917 г., и Брусилов был прав.

Россия отнюдь не надорвалась, не истекла кровью. Она понесла серьезные потери, но куда меньшие, чем это нередко считают. Последняя сводка потерь царской армии была представлена в «Докладной записке по особому делопроизводству» № 4 (292) от 13 (26) февраля 1917 г. На всех фронтах с начала войны было убито и умерло от ран 11.884 офицера и 586.880 нижних чинов; число отравленных газом составило, соответственно, 430 и 32.718; потери ранеными и больными — 26.041 и 2.438.591; контуженными — 8.650 и 93.339; без вести пропавшими — 4.170 и 15.707; в плену находилось 11.899 офицеров и 2.638.050 солдат. Итого: 63.074 офицера и 5.975.341 солдат (ЦГВИА СССР, ф. 2003, оп. 1, д. 186, л. 98) [3].

Русских воинов погибло около 600 тыс., в Германии на тот же период — 1,05 млн, во Франции — 850 тыс. И это было вполне закономерно, ведь царское командование не допускало таких мясорубок, как Верден и Сомма. В плену в России находилось примерно столько же немцев, австрийцев и турок, сколько наших солдат в неприятельском плену. По ранению, болезни и контузии выбыло гораздо меньше, чем в армиях противника (несмотря на то что русские врачи подходили к освидетельствованию намного мягче немецких и австрийских, многие комиссованные выздоравливали, трудились, впоследствии воевали в Гражданскую).

Зато положение Центральных держав стало уже катастрофическим. Их ресурсы были полностью исчерпаны, не хватало самого необходимого. Немцы выдвинули лозунг «durchalten» — продержаться, пока какие-нибудь перемены не подарят выход. А если перемен не случится, держаться до 1918 г.: подрастут новые призывники, подлечатся раненые, и можно будет возобновить удары. Но попробуй-ка еще продержись! Чтобы как-нибудь выстоять, новые диктаторы, Гинденбург и Людендорф, вовсю закручивали гайки. Была принята «программа Гинденбурга». Промышленности ставилась задача к весне 1917 г. повысить производство боеприпасов вдвое, а орудий и пулеметов втрое. Прочие отрасли производства урезались.

Ввели «Закон о конфискациях и реквизициях в военное время», отныне власть могла изымать любую собственность граждан. Для производства снарядов и патронов не хватало меди, и немцы сдавали медную посуду. Захваченные страны обирали вообще подчистую. Специальные команды обыскивали дома, вывинчивали медные водопроводные краны, дверные ручки и т. п. Гинденбург потребовал поголовной мобилизации населения, но рейхстаг и правительство возражали против мобилизации женщин. Приняли компромиссный «Закон об отечественной вспомогательной службе». Все гражданские мужчины от 16 до 60 лет считались мобилизованными. Их разрешалось привлекать на любые работы. Объявлялось, что отныне каждый немец обязан жить и умирать «только на службе отечеству». А в армию призывали уже граждан от 17 до 45 лет, стали забирать и рабочих, имевших броню. Заменить их Гинденбург приказал рабами с оккупированных территорий. Из одной лишь Бельгии пригнали 700 тыс. человек.

Дееспособные германские мужчины находились в войсках или были уже убиты, искалечены. Не хватало шахтеров, и упала добыча угля. Все, что удавалось добыть, шло на военные заводы. Отопление жилых домов прекратилось. В сельском хозяйстве не хватало рабочих рук, тягловой силы, удобрений. Урожаи снизились на 40–60 %. Крестьян обязали полностью сдавать продукцию государству, но урожай даже и собрать-то не могли. Если в 1915 г. были введены карточки на хлеб, то в 1916 г. появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Но и обеспечивались они все более скудно, нерегулярно. Германия оказывалась в состоянии прокормить лишь 2/3 своих граждан.

Надеялись поправить дела в Румынии, там захватили огромное количество зерна, скота. Но… их же еще требовалось вывезти по безобразным румынским дорогам. Значительная часть трофеев там же и погибла, кое-чем пришлось делиться с союзниками, оставшегося хватило только на армию. А хозяйство Румынии было разрушено. На поставки из этой страны больше рассчитывать не приходилось. Зимой 1916/17 г. в Германии не стало даже картофеля. Его заменяли брюквой, и эту зиму прозвали «брюквенной». А к весне урезали карточки. Теперь по ним полагалось 179 г муки в день или 1,6 кг суррогатного хлеба на неделю. От недоедания падала производительность труда. Ослабленные люди болели, резко подскочила смертность. Нарастали общая усталость и уныние. В победу больше не верили. Было ясно — если даже продержится фронт, то следующую военную зиму Германия не вытянет. Людендорф писал, что положение было «чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным».

У германских союзников дела обстояли еще хуже. Австро-Венгрия, Турция, Болгария тайком от немцев пробовали завязать переговоры о сепаратном мире, но Германия эти попытки пресекала, а западные державы к такому миру не стремились, они нацелились на расчленение Османской и Австрийской империй. Австрийцы призывали в ополчение уже 55-летних. У них недоедала даже армия, а города находились на грани голода. Усугубились межнациональные раздоры. Венгрия, житница империи, не желала кормить «славян». А Чехия, главная кузница вооружения, возмущалась, что венгры не дают продуктов. Росла инфляция, золотое обеспечение кроны упало в 47 раз.

В Турции по сравнению с 1914 г. жизнь подорожала в 20 раз. На базарах отказывались брать бумажные деньги, требовали серебро и золото. Дошло до настоящего голода, в Стамбуле были голодные бунты. Убили нескольких немецких солдат и офицеров, турки считали, что эти «неверные» втянули их в бедствие. Из-за нехватки продуктов в магазинах Константинополя начали продавать еду только мусульманам. Христианам (в основном грекам) предоставлялось подыхать или убираться куда хотят. Но в других местах страдали от голода и мусульмане. Губернатор Смирны, спасая бедноту, открыл общественную столовую на 15 тыс. человек. Катастрофические размеры приняло дезертирство. В конце 1916 г. в зоне 3-й армии было задержано 13 тыс. дезертиров. А губернатор Сиваса гордо взял на себя обязательство к весне выловить и вернуть в строй 30 тыс.

Болгария понесла относительно небольшие потери, но от нее требовали поставлять продовольствие Германии, Австрии, Турции. Самим болгарам приходилось все туже затягивать пояса, невиданно поползли вверх цены, хиленькая экономика зашаталась. Для Антанты военные трудности были куда менее чувствительными. Англия и Франция перекладывали часть издержек на колонии. Из них черпались и солдаты (британцы за войну мобилизовали в колониях и доминионах 4,5 млн человек, французы — 1,4 млн). К началу 1917 г. силы Антанты превосходили Центральные державы почти вдвое. Ожидалось скорое вступление в войну США и Греции.

Ну а Россия была не только далека от упадка, а наоборот, совершила гигантский промышленный рывок! В масштабах своего времени он был вполне сопоставим с рывком советской промышленности во Вторую мировую. Несмотря на потерю западных губерний, мобилизации в армию и другие проблемы, валовый объем продукции по сравнению с 1913 г. вырос на 21,5 %. Причем до войны в большей степени развивалась легкая, текстильная, добывающая промышленность, теперь резко пошло в гору машиностроение. По подсчетам академика Струмилина производственный потенциал России с 1914 до начала 1917 г. вырос на 40 %. Производство машинного оборудования всех типов возросло втрое, а химической промышленности — вдвое.

Совсем недавно Россия была вынуждена выпрашивать у союзников орудия, снаряды, аэропланы, а иностранцы кочевряжились, тыкали ее носом в «отсталость». Но через каких-то полтора года наша страна обогнала в производстве артиллерии Англию и Францию! Вышла на второе место в мире после Германии. Выпуск орудий вырос в 10 раз и достиг 11,3 тыс. в год. Уже начали производить тяжелые орудия, более 1 тыс. в год. Выпуск снарядов увеличился в 20 раз (67 млн в год), винтовок в 11 раз (3,3 млн в год). Российская промышленность изготовляла в год 28 тыс. пулеметов, 13,5 млрд патронов, 20 тыс. грузовых машин, 50 тыс. телефонных аппаратов. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик, а старые расширялись и модернизировались. Прокладывалось более 5 тыс. км новых железнодорожных магистралей. Удвоилось количество железных и шоссейных дорог к западным границам. Был построен новый незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (Мурманск). В ноябре 1916 г. завершили строительство Мурманской железной дороги, связавшей Петроград с этим портом.

Конечно, такой рывок требовал колоссальных вложений. Государственный долг России вырос на 23,9 млрд руб. Но и эту проблему наша страна решила не за счет иностранных кредиторов, а собственными ресурсами! Внешние займы составляли лишь 8,07 млрд руб., а остальное — внутренние. Россияне были людьми не бедными. Почему же не купить облигации займа? И стране поможешь, и самим вроде выгодно. Ни жульнические кредиты с вывозом золота, ни иностранные поставки по жульническим ценам не разорили Россию. Сохранялся огромный золотой запас. (Позже Колчак будет на это золото покупать оружие у американцев, и еще изрядная часть останется большевикам, Троцкий через «Ниа-банк» Ашберга спустит ее западным банкирам, расплачиваясь за помощь.)

К кампании 1917 г. русские подготовились блестяще. Пользуясь зимней передышкой, Гурко реорганизовал войска. В пехотных полках оставалось не 4, а 3 батальона, в кавалерийских — не 6, а 4 эскадрона. Это позволяло уменьшить количество солдат на переднем крае, снизить потери. Но огневая мощь дивизий увеличилась, в них сохранялось прежнее количество артиллерии, а пулеметов становилось в 3 раза больше. А за счет освободившихся четвертых батальонов формировалось 48 новых дивизий, им придавали столько же артиллерии и пулеметов. Кроме того, ожидалось 750 тыс. человек свежего пополнения, из них намечалось развертывание дивизий третьей очереди.

В стратегическом резерве Ставки были созданы полки и бригады ТАОН — тяжелой артиллерии особого назначения. Отечественная промышленность начала производить зенитные орудия, минометы, бомбометы, траншейные пушки калибра 1,5 дюйма (37 мм), весной каждый полк должен был получить по 2 пушки. В войска поступали ранцевые огнеметы. Запускались в производство автоматические винтовки. Для ближнего боя французы по бешеным ценам навязывали свои автоматические пистолеты, но русские инженеры скопировали трофейный маузер, улучшили его конструкцию, и вскоре их понаделали столько, что маузер стали считать русским, а не немецким пистолетом.

Росла оснащенность техникой, реорганизовывались специальные войска. В 1914 г. на корпус полагался 1 саперный батальон, сейчас в каждой дивизии было по инженерной роте, а в корпусах были созданы инженерные полки из 2 батальонов, саперного и технического. Технический состоял из 2 телеграфных рот и 1 прожекторной. В самостоятельные рода войск выделились железнодорожные, автомобильные, броневые, авиационные войска, связисты. По авиации Россия догнала Германию и Францию, на фронте имелось 1039 самолетов. Но боевая мощь авиации продолжала возрастать — русская промышленность довела выпуск самолетов до 220 в месяц.

Вскоре должно было начаться производство танков. А броневики, по тому времени куда более надежные и маневренные, чем танки, уже клепали вовсю. Их сводили во взводы из 3 машин — 1 с пушкой, 2 с пулеметным вооружением, три взвода составляли бронедивизион. По мере производства техники планировалось придавать бронедивизионы кавалерийским дивизиям. Еще в те годы в России поняли, какой могучей силой станут конно-механизированные соединения. Боеприпасов для предстоящей кампании заготовили столько, что даже при полной остановке всех заводов их хватило бы на 3 месяца непрерывного сражения. (На самом деле хватило не на 3 месяца. Боеприпасами и оружием, накопленными к 1917 г., Россия воевала всю Гражданскую, огромные склады достались немцам, туркам.)

В 1917 г. в армии готовилось введение новой формы одежды. Она была более удобной, а кроме того, государь пожелал, чтобы форма была выполнена в русском национальном духе, напоминала воинам о славном прошлом. Ее изготовили по эскизам художника Васнецова. Для солдат вместо фуражек предусматривались остроконечные суконные шапки-богатырки (в Гражданскую их назовут буденновками), красивые шинели с «разговорами», как на стрелецких кафтанах. Для офицеров шились легкие и практичные кожанки (вскоре в них будут щеголять комиссары и чекисты).

Да, победа казалась не за горами. А кончится война — будет мирная конференция. Чтобы не оказаться не готовыми к ней, российское правительство уже с декабря начало предварительные проработки. Была создана группа, поднимавшая архивы МИДа, изучавшая прежние трактаты, соглашения, протоколы. А Алексеев, лечившийся в Крыму, затребовал необходимые материалы, карты и занялся разработкой планов весеннего наступления. К нему лезли делегаты от «общественности», пытались втянуть в политические дрязги. Алексеев всячески избегал подобных визитеров, даже скрывался от них. Он трудился над операцией, которая должна была стать главной в его жизни…

Россия снова поднималась во весь рост, великая и могущественная, и западные союзники меняли тон, опять начинали заискивать. Англия наградила царя орденом Бани I степени и произвела в британские фельдмаршалы «в знак искренней дружбы и любви». Франция предпочла более весомые изъявления дружбы: предложила договор, выгодный для России, заинтересовать ее в дальнейшем сотрудничестве. Его подписали в феврале. Франция признавала за Россией полное право на определение ее западных границ, берите что хотите, а за это Россия признавала за Францией полное право на определение восточных границ. Но французы настояли, чтобы соглашение было секретным — не хотели испортить свою репутацию перед поляками, которым наобещали независимость.

Авторитет России вырос настолько, что очередная межсоюзническая конференция Антанты в феврале 1917 г. впервые прошла не во Франции, а в Петрограде. Французскую миссию возглавляли министр Думерг и генерал Кастельно. В британскую входили военный министр Милнер, банкир Бэринг, Бьюкенен, разведчики Аллей, Локкарт. Приехали и итальянцы, румыны, сербы. При обсуждении планов англичане и французы пробовали увиливать, отделываться общими фразами, но русские чувствовали себя куда более уверенно, чем прежде. Гурко взял инициативу на себя, фактически повел конференцию. Кастельно заикнулся, что русской армии надо бы начать пораньше, оттянуть на себя немцев. Гурко твердо ответил «нет». Россия уже начинала пораньше в прошлом году, теперь очередь союзников. А наши армии начнут наступление после того, как завершится формирование 50 новых дивизий, — 15 мая.

Настаивали союзники и на том, что главный удар снова надо наносить против Германии. Что ж, согласились, но этот удар возлагался на французов и англичан. Итальянцы пообещали новое наступление на Изонцо. А наши армии наносили вспомогательные удары. Хотя, по замыслам русского командования, именно им предстояло стать главными. Алексеев, уже не считаясь с иностранными соображениями, планировал обрушить всю мощь на Австро-Венгрию и добить ее. Последующие бои подтвердили: это было более чем реально.

Северный и Западный фронты готовили отвлекающие наступательные операции, где и как — предоставили решать Рузскому и Эверту. Львиная доля сил и средств сосредотачивалась на Юго-Западном, у Брусилова. Ему передавали могучие кулаки тяжелой артиллерии, значительную часть авиации, большие резервы. Главный удар наносили 7-я и 11-я армии, на Львов. На правом фланге Особая и 3-я армии сковывали атаками Ковельскую группировку немцев, но прорыв намечался в обход, на Сокаль. Противнику пришлось бы бросить свою неприступную оборону. А на левом фланге 8-я армия Юго-Западного фронта и 9-я Румынского фронта прорывались через Карпаты в Трансильванию, выходили во фанг и тыл неприятельским войскам в Румынии, перерезали их коммуникации. Вот и дергайся, то ли удерживать Румынию, то ли выбираться из мешка.

Эти удары открывали отличные возможности для наступления Салоникского фронта. Австро-Венгрия должна была рухнуть. За ней посыпались бы Болгария и Османская империя. Их били и с другой стороны, корпус Баратова и армия Мода в Ираке, соединившись, наступали на Мосул и углублялись в «подбрюшье» Турции. А чтобы добить ее, Черноморский флот готовил Босфорскую операцию. Для этого была создана пехотная дивизия «ударного типа» под командованием генерала А. А. Свечина, ее специально учили десантным действиям и подчинили Колчаку. Десант на Босфор был очень рискованным, но, когда в Константинополе пойдет полный разброд и деморализация, сулил успех. Общий оперативный план на 1917 г. был утвержден царем 6 февраля. Солдаты и офицеры горели решимостью победить. Брусилов писал, что войска «были в твердом настроении духа, и на них можно было надеяться».

Межсоюзническая конференция сопровождалась торжественными приемами, завершилась банкетами, произносились пышные речи и тосты. На званом обеде Думерг говорил: «Необходимо, чтобы исторические несправедливости были исправлены, необходимо, чтобы великая Россия, которая, казалось, уже забыла о своей великой мечте, о свободном выходе к морю, получила его, чтобы турки были изгнаны из Европы, а Константинополь стал бы русским Царьградом… Мы очень близки к цели… наша конференция показала, что теперь мы объединены, как никогда». Расстилался и Бьюкенен, 18 февраля провозглашал: «Англо-русские отношения никогда не были лучше, чем в настоящее время. Как император, так и большинство руского народа твердо поддерживают англо-русский союз».

Хотя глава британской делегации Милнер с какой-то стати озадачился… необходимостью реформ в России. При встрече с государем он завел речь о том же самом, что недавно пытался внушать царю Бьюкенен. Что в нашей стране требуется ввести «ответственное министерство». Николай Александрович был шокирован и оскорблен столь неприкрытым вмешательством в наши внутренние дела. Он отказался обсуждать подобные темы. Однако у Милнера были и другие встречи. В апартаментах британской миссии мелькали лидеры оппозиции — Гучков, Струве, Львов, Челноков.

Делегации союзников посетили и фронт. Генерал Кастельно отмечал 20 февраля: «Дух войск показался мне превосходным, люди сильные, хорошо натренированные, полные мужества, с прекрасными светлыми и кроткими глазами…» Алексеев вернулся в Могилев 5 марта. Он не долечился, был еще слаб. Врачи советовали ему не переутомляться. Но Алексеев спешил войти в круг своих обязанностей. Взялся изучать даже переписку с фронтами и армиями за время своего отсутствия. 8 марта (23 февраля) в Ставку прибыл царь. Алексеев встретил его в плохом состоянии здоровья, доложил о состоянии дел. Но эти дела, казалось бы, самые важные, уже не имели никакого значения. В Петрограде в этот день началась революция. А секретный доклад секретаря британской делегации Милнера, майора Дэвидсона, «Анализ политического и экономического положения России на февраль 1917 г.», однозначно показывает — о предстоящем перевороте англичане знали.

Россию сшибли на подъеме. Это было примерно то же самое, как если бы советский тыл взорвался смутами где-нибудь после Курской дуги. Революцию готовили многие: немцы, большевики, социалисты. Но немцы рассчитывали, что она может произойти в лучшем случае к осени. Для большевиков, социалистов, думской оппозиции она тоже стала полной неожиданностью. Удар в спину организовали не они. Февральскую революцию сделали англичане. Российская оппозиция, невзирая на всемерную зарубежную помощь уже трижды, в сентябре 1915 г., 9 января и 14 февраля 1917 г., показала себя неспособной на переворот. Тогда британцы взялись за организацию сами. Об этом доносила даже французская разведка — очень встревоженная, что британцы предприняли операцию сами, как бы не ущемили интересы Франции.

Милнер, приехав на конференцию, лично проверил и отрегулировал механизмы заговора. Его делегация привезла огромные суммы наличных денег. Дальнейшим занялись Бьюкенен и многочисленная британская агентура. В магазинах Питера вдруг единовременно кончился хлеб. Начались демонстрации, беспорядки. Англичане взялись профессионально дирижировать российскими заговорщиками, включились их структуры, волнения ширились.

Генерал Хабалов растерялся, ничего не предпринимал. А Протопопов на целых 3 дня задержал информацию царю, продолжал слать бодрые доклады… Только к вечеру 25 февраля (10 марта) до государя стала доходить правда.

Сопоставив факты, Николай II оценил ситуацию в общем-то правильно. Спровоцированы волнения, и оппозиция хочет использовать их для перехвата власти. Он отправил два повеления. Премьер-министру Голицыну — именем царя распустить Думу, второй приказ Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». Но запоздание стало роковым. Агитаторы успели разложить и взорвали запасные батальоны. Присоединились шпана, рабочие, молодежь. Громили полицейские участки, тюрьмы, из них выплеснулись уголовники. Захватили арсенал, толпа растащила 40 тыс. винтовок. Правительству Протопопов подал идею «самораспуститься». Министры подали коллективное прошение об отставке и разошлись по домам — даже не дожидаясь, примет царь отставку или нет. А Дума указу о роспуске не подчинилась, и в общем хаосе возник центр власти: вовсе не Дума, а самозваный «временный комитет Думы» из заговорщиков, провозгласив, что берет на себя функции правительства. Когда об этом было объявлено, к Думе пошли колонны рабочих, студентов, солдат, приветствуя «победившую революцию». Ну а выпущенная из тюрьмы Рабочая группа ВПК тут же образовала и второй центр власти, Петроградский совет.

В общем-то ничего еще не было потеряно. Петроград — это была далеко не вся Россия. Чтобы разогнать смутьянов, было достаточно одной кадровой дивизии. Парижскую Коммуну раздавили при куда более неблагоприятном соотношении сил. 27 февраля Николай II приказал генералу Н. И. Иванову возглавить экспедицию на Петроград. Ему дали Георгиевский батальон, пулеметную команду. Снималось по 4 полка с Северного, Западного, Юго-Западного фронтов. Первые из этих полков могли подоспеть в столицу к 1 марта. Войска наметили сосредоточить у Царского Села, Иванов выехал туда.

В Царское Село собрался и государь. Его решение было вполне оправданным. Оставаясь в Могилеве, он, по сути, отдавал мятежникам Петроград и другие тыловые города. А если бы Николай Александрович добрался до столицы, то одним своим присутствием мог преодолеть паралич правительства, собрать вокруг себя здоровые силы, заставить одуматься колеблющихся, да и многих соблазнившихся… Но ведь и заговорщики не случайно прорабатывали сценарий перехватить его в дороге между Ставкой и Петроградом. А вокруг него уже было «все схвачено». К двум литерным царским составам «забыли» подцепить вагоны с его личным конвоем, верховыми лошадями, автомобилем.

Захватив министерство путей сообщения, комиссары новой власти, Бубликов и Ломоносов, разослали предписание не пропускать к Петрограду воинские эшелоны. Генерал Иванов все же доехал до Царского Села, по дороге арестовал несколько десятков пьяных дезертиров, разъезжавшихся кто куда с награбленным барахлом. Но нарушился график перевозок, его полки задерживались. Некоторые были остановлены на разных станциях. А злоумышленники, засевшие в МПС, потребовали от Иванова не двигаться дальше. Отчаянно блефовали, угрожали якобы высланными воинскими контингентами, артиллерийским обстрелом. Шантажировали и безопасностью государя, находившегося в дороге.

Войск смутьяны очень боялись. Родзянко засыпал телеграммами Алексеева и царя. Убеждал, что никаких беспорядков в столице больше нет, все успокоилось. «Временному комитету» подчиняются части гарнизона, рабочие, они отнюдь не враждебны царю, настроены патриотически. Для полной ликвидации конфликта нужно только одно — даровать России «ответственное министерство». И тогда столица с радостью встретит своего государя. Но Родзянко всячески предостерегал от силового подавления. Пугал: если прольется кровь, то вместо примирения начнется гражданская война, а революционные настроения перекинутся на фронтовые части.

Никаких доказательств причастности к заговору Алексеева не существует. Но его в полной мере коснулись либеральные веяния, и Родзянко давно уже его опутывал. На чем «купили» Алексеева? Судя по всему, как раз на его верности служебному долгу, который оказался выше монархического. Война вот-вот должна окончиться победой. Но революция вдруг рушила эти расчеты. Чтобы избежать этого, Родзянко предлагал, казалось бы, простой выход. Всего лишь реформа, на которую должен согласиться царь. Алексеев соблазнился. Принял его сторону. Послал приказ Иванову не предпринимать активных действий.

А поезд царя вместо Царского Села зарулили в Псков — в штаб Рузского. И вот он-то в заговоре давно состоял. Впрочем, в литературе гуляет версия о «генеральском заговоре», о «военной ложе». Хотя ни один документ и ни один компетентный исследователь российского масонства наличие такой ложи не подтверждает. И сама теория «генеральского заговора» не выдерживает критики. Неужели генералы, сформировав заговор, так запросто отдали бы власть кому-то другому? Это типичная версия прикрытия, которые создаются и тайными организациями, и спецслужбами разных стран для особо грязных дел. Да, военачальников вовлекли в сценарий революции. Но в закулисных операциях стоит обращать внимание не на самые видные фигуры, а на серенькие, малозаметные, которые оказываются рядом с ними.

На всех должностях, куда назначали Рузского, ему сопутствовал постоянный помощник, генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Но кто играл основную роль в их дуэте? Вскоре после отречения царя Рузский будет уволен, а в 1918 г. большевики убьют его. Бонч-Бруевич будет успешно служить Временному правительству. Сыграет важную роль в Октябрьской революции — он в это время окажется комендантом Ставки и поможет обеспечить ее бездействие. Потом станет ближайшим помощником Троцкого в Высшем военном совете. А в августе 1918 г. Германия предъявит доказательства… его связей с британской разведкой!

А у Алексеева, всецело отдававшего себя службе и плохо разбиравшегося в политике, ближайшим советником стал вдруг представитель МИДа при Ставке Николай Базили. Именно он начал консультировать Алексеева по политическим вопросам. И опять сопоставим — Алексеев уже вскоре одумается, тоже будет уволен. После Октябрьского переворота начнет создавать Белую гвардию и умрет в походах от болезни. Базили будет направлен представителем Временного правительства во Францию, женится на дочери Мезерва — возглавлявшего в России американский «Нэйшнл Сити Бэнк». Сам возглавит отделение этого банка в Уругвае. В 1930-х он будет объезжать участников заговора против царя, согласуя между собой их воспоминания и формируя общую сфальсифицированную картину революции.

Даже среди самих заговорщиков их истинный вес оказался скрытым. До сих пор лидировал председатель Думы Родзянко. Однако в ночь на 2 марта состоялось совместное заседание «Временного комитета Думы», Петроградского Совета, ЦК кадетской партии, бюро Прогрессивного блока. Точнее, кулуарное сборище из представителей этих организаций. Кто определял этих представителей, неведомо. Но они обсуждали состав нового правительства. И Родзянко вдруг отодвинули в сторону. На пост главы кабинета министров протолкнули князя Н. Е. Львова. А в состав правительства попали лица, не входившие в актив либерального заговора, — Терещенко и Керенский. Иностранные дирижеры нажали нужные рычаги, и они сработали.

Но Родзянко продолжал взятую на себя грязную роль, опутывая ложью и царя, и генералов. Ночью стал извещать, будто это он был вынужден «назначить» правительство (откуда его самого уже исключили). Но вчера он доказывал — все хорошо и спокойно (чтобы остановить войска Иванова). А сейчас стал внушать, что все очень плохо. Мол, усилился Петроградский Совет, и «Временный комитет Думы» оказался чуть ли не заложником в его руках. Поэтому вчера «ответственного министерства» было бы достаточно, а сегодня время упущено, спасти положение может только отречение государя. Иначе — смута, гражданская война.

Алексеев всполошился. Звонил в Псков, требовал будить царя. Ему объяснили, что делать этого не стоит — перед этим Николай Александрович почти не спал две ночи, и сейчас лег только под утро. Тогда начальник штаба Ставки предпринял собственные шаги. Открыто нарушил свой долг, разослал запрос командующим фронтами — высказаться об отречении. Составлен он был таким образом, что ответ подразумевался однозначный: ради спасения страны и армии царь должен пожертвовать своей властью.

Великий князь Николай Николаевич изменил еще раньше. Узнав о событиях в Петрограде, он объявил, что «на стороне нового порядка». Обратился к Хатисову, что теперь-то он согласился бы в цари. Но было уже поздно. «Монархическое» крыло изменников уже разыгрывало другую карту, Михаила Александровича. Он был хорошим военным, но политики никогда не касался, и его выдвигали «втемную», поставить перед фактом.

На Юго-Западном фронте Брусилов также сочувствовал оппозиции, поддержал Алексеева. На Румынском фронте Сахаров назвал Думу «разбойной кучкой людей», которая «предательски воспользовалась удобной минутой для своих преступных целей», но признавал, что ради победы над внешним врагом надо соглашаться. На Западном фронте Эверт не хотел отвечать, но его уговорили из корпоративной солидарности. Присоединился командующий Балтийским флотом Непенин. Командующий Черноморским флотом Колчак отвечать на телеграмму не стал. Получив их ответы, Базили составил проект манифеста.

А Рузский 2 марта выложил царю новые требования. Поставить во главе правительства Львова, уступить трон. Принес и телеграммы от командующих фронтами. Прикатили и Гучков с Шульгиным, делегация якобы от Думы. Это тоже было ложью. Дума не давала Гучкову и Шульгину никаких полномочий. Они были самозванцами, примчались именно для того, чтобы добиться не просто отречения, а в пользу намеченного ими Михаила Александровича.

Сохранились различные воспоминания о переговорах «делегатов» и Рузского с императором. Но все они принадлежат лицам, так или иначе причастным к заговору! Какова цена подобным свидетельствам? Даже не нулевая, а «отрицательная». Николай Александрович в поезде был уже изолирован от внешнего мира. Фактически под арестом. И эти «свидетельства» наглухо скрыли правду о том, что же на самом деле происходило 2 марта в царском вагоне.

Что же мы знаем из фактов, подтвержденных документами? Государь подписал два указа. Один — об отставке прежнего правительства, уже не существующего, и назначении князя Львова председателем Совета министров с поручением сформировать новый кабинет. Но никакой речи об «ответственном министерстве» в тексте не было. Государственный строй России подразумевался прежним. Второй указ — о назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. Царю было бы неэтичным сохранять за собой этот пост после коллективного демарша военачальников. А персонально Николая Николаевича проталкивал, очевидно, Рузский, великий князь очень уж благоволил к нему.

Но вот манифест (или «акт») об отречении от престола государь однозначно не подписывал! Почему об этом можно говорить с полной определенностью? Да ведь в противном случае разве понадобилось бы «делегатам» фабриковать сомнительную подделку со склеиванием разных частей бланка телеграммы, копированием подписи Николая II через стекло карандашом! В его походной канцелярии и бумага хорошая имелась, и ручки, чернила. И печать имелась. Очевидно, состряпали наспех, здесь же на станции. Если не получилось нахрапом добиться своего, то и фальшивка сойдет — тут уж угадывается натура Гучкова. Он сразу же связался с Петроградом, сообщил: все готово.

Это и было главным. Царскому поезду открыли дорогу — обратно в Ставку, где он сразу был взят под стражу, оставшись изолированным. А «делегаты» помчались в Петроград с «документами». Но… пока они мотались туда-сюда, обстановка опять переменилась. Сценарий революции раскручивался по цепочке обманов. Не только для народа, царя, генералов. Но и для самих исполнителей. Дума сыграла свою роль в раскачке страны, и ее отбросили на обочину. Точно так же и поборники конституционной монархии внесли свою лепту в переворот, но закулисные режиссеры вбросили новое уточнение — нет, монархия вообще не нужна.

Родзянко выступал дисциплинированным передаточным звеном. Он снова бомбардировал телеграммами Ставку, требуя задержать информацию об «отречении», «пока я вам не сообщу об этом». Снова пугал гражданской войной и извещал — успокоить ситуацию удалось только путем соглашения: через некоторое время созвать Учредительное собрание, которое установит форму правления в России. А лидеры заговорщиков были подняты по тревоге, в 6 часов утра к великому князю Михаилу Александровичу нагрянули 18 человек — Родзянко, Керенский, Львов, Милюков, Гучков и др. Навалились обрабатывать его, чтобы отказался от престола. Только Милюков и Гучков спорили, стояли за конституционную монархию. Остальные, в том числе лоббировавший Михаила Александровича Родзянко, уже «сменили ориентацию».

Великого князя подняли с постели, он был ошеломлен свалившимися на него известиями — и об «отречении» брата, и о том, что ему самому надо немедленно, спросонья, принимать вот такое судьбоносное решение. Ему дружно вываливали доводы, почему он не должен принимать корону. Он колебался, опасался совершить ошибку. Тогда Родзянко со Львовым утащили его для разговора наедине и уговорили на придуманный ими компромисс: Михаил Александрович как бы и не отказывается от престола, но и не принимает его до тех пор, пока этот вопрос не решит Учредительное собрание. Действительно, при таком раскладе все получалось солидно, законно. И решение великого князя откладывалось. Ему не нужно было брать на себя власть, усмирять беспорядки. Его предложенный вариант удовлетворил. А заговорщиков тем более удовлетворил. Ведь Львов указом Николая II был официально назначен главой правительства. Теперь оно стало единственной легитимной властью в России!

Доказательство, что эти повороты регулировались зарубежными силами, обнаружил известный историк П. В. Мультатули. В архивах США он нашел и опубликовал донесение американского посла в Петрограде Френсиса госсекретарю Лансингу от 19 марта: «Приняты все меры, чтобы не допускать никаких претензий на трон как со стороны великого князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения царя и царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить императорскую преемственность вплоть до “people act”». Выражение «people act» означает в данном контексте физическое устранение любого преемника, готового занять царский трон.

Два акта, о мнимом отречении Николая II и непринятии престола Михаилом Александровичем, опубликовали одновременно. Провозглашалось, что в сентябре будет созвано Учредительное Собрание, которое определит форму правления в России. А до этого власть переходит к Временному правительству Львова. Ну а представитель МИД при Ставке Николай Базили все эти дни неотлучно находился возле Алексеева, направлял его своими советами, составлял проекты царских манифестов. 4 марта, когда операция с «отречением» завершилась, он выехал в Петроград. В столице он сделал доклады Родзянко, Львову, Милюкову и Гучкову. Нужны ли комментарии?

Когда об «отречении» зачитывали воинам на фронте, потрясение было колоссальным. Деникин писал: «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифеста. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы». С фронтов докладывали, что солдаты восприняли манифест «сдержанно и спокойно», многие «с сожалением и огорчением», «преклонялись перед высоким патриотизмом и самопожертвованием государя, выразившемся в акте отречения».

Из генералов и офицеров лишь отдельные проявили принципиальность, как командир 3-го конного корпуса граф Келлер. Он наотрез отказался присягать Временному правительству и был уволен в отставку. Другие считали: война-то продолжается. Главное — победить врага, а внутренние проблемы как-нибудь решим. Третьи и сами радовались, внимали пропаганде заговорщиков о победе «великой и бескровной». Да уж какая бескровная! Только в одном Питере было убито и ранено свыше 1400 человек. Погромы перекинулись на разложившиеся базы Балтфлота, в Кронштадте и Гельсингфорсе истребляли офицеров, был убит и командующий флотом Непенин.

А ложь и жульничество продолжались. В опубликованном подложном «манифесте» речь шла о добровольном «отречении» Николая II, а 7 (20) марта его и императрицу уже официально взяли под арест. Указ царя о назначении Верховным Главнокомандующим Николая Николаевича даже не был опубликован. Великий князь успел только доехать до Ставки и получил от Львова предписание, что принимать командование ему нецелесообразно. Он понял намек и беспрекословно подал в отставку. Рузский, очевидно, рассчитывал на повышение за свои заслуги. Но и он уже 11 марта был уволен.

Шумели о «демократии», боролись за «истинный парламентаризм по западноевропейскому образцу» (и некоторые историки до сих пор тупо повторяют, будто Февральская революция установила «парламентаризм»). На самом-то деле все было наоборот. Временное правительство сделало то, на что не решался царь. Сразу распустило Думу! Она сыграла свою роль в раскачке, и от нее избавились. Кучка заговорщиков объединила в своих руках такую власть, какой не было даже у царя, — и законодательную, и исполнительную, и военную, и верховную!

Но кто же тогда «узаконил» Временное правительство, кто придал ему статус «легитимности»? Не народ. Никакой общенародной поддержки оно не имело. Не Дума. Она прекратила существование. Это сделали западные державы. Дипломаты докладывали, что в правящих кругах Англии радость по поводу революции «была даже неприличной». Ллойд Джордж, узнав о свержении царя, воскликнул: «Одна из целей войны теперь достигнута!» Сентиментальные французы сперва жалели «бедного русского царя», еще помнили о спасении в 1914 и 1916 гг. Боялись и насчет русских долгов. Но убедились, что Временное правительство от долгов не отказывается, и успокоились. А газеты быстренько подправили «общественное мнение», французы начали радоваться «освобождению» России. Америка вообще встретила переворот бурным ликованием, торжественными собраниями высшей элиты в огромном Карнеги-холле и Манхэттен-опере. Президент Вильсон гневно осудил «автократию, которая венчала вершину русской политической структуры столь долго».

США признали новую российскую власть в рекордные для своей внешней политики сроки, 22 марта (через два дня после постановления об аресте царя). Временному правительству с ходу пообещали кредит в 325 млн долл. 24 марта последовало признание со стороны Англии, Франции и Италии. Ну кто после этого усомнился бы, что Временное правительство самое что ни на есть «законное»? На церемонии вручения верительных грамот посол Бьюкенен поздравил «русский народ» с революцией. Подчеркнул: главное достижение России — это то, что «она отделалась от врага». Под «врагом» понимался не кто иной, как Николай II. Совсем недавно награжденный высшим британским орденом и произведенный в чин британского фельдмаршала «в знак искренней дружбы и любви». 6 апреля США вступили в войну. Как и планировали Вильсон с Хаусом — после переворота в России. Впрочем, пока вступили чисто декларативно, американская армия насчитывала лишь 190 тыс. человек, меньше, чем у Болгарии или Румынии. Полки и дивизии, которым предстояло воевать, только начали формироваться.

А с царем за его рыцарскую честность, верность союзническому долгу западные «друзья» расплатились сполна. Николай Александрович обратился к Львову, хотел выехать в Англию, а после войны поселиться в Ливадии частным лицом. Вроде бы и Временное правительство не возражало. Запросили англичан, и они соглашались, но… указали на препятствие, опасность морских перевозок. Новые российские власти через посредничество Дании связались с Германией, чтобы она пропустила Николая II и его близких. Немецкое командование повело себя благородно, заверило: «Ни одна боевая единица германского флота не нападет на какое-либо судно, перевозящее государя и его семью».

Но тут выезд тормознуло само Временное правительство, начало следствие об «измене» Николая Александровича и царицы. Впрочем, развалившееся — невзирая на предвзятость, не нашедшее ни одной зацепки для таких обвинений. Группа офицеров-монархистов, в том числе состоявших в охране государя, подготовила его побег в Швецию, это еще можно было сделать. Но он отказался. Не хотел быть беглецом из родной страны, ждал обещанной отправки в Англию. Однако британцы выдвинули новое препятствие. Мелочно озаботились, кто будет содержать и кормить гостей?

У царя денег не оказалось. Все личные средства, хранившиеся на его банковских счетах, около 200 млн руб., он в годы войны пожертвовал на нужды раненых, увечных и их семей. Переговоры тянулись до июня, а потом Лондон резко отказался от всех обещаний, Бьюкенен передал Временному правительству ноту, что не может «оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны». Оболгали и отвернулись. А когда Временное правительство вместо Львова возглавил Керенский, он вместо Англии или Крыма сослал царскую семью в Сибирь. Без всякого суда, не предъявив никаких обвинений, которые так и не смогли накопать. Хотя Керенский-то был адвокатом — защищал революционеров и даже шпионов от «царского произвола».

Под флагом «свобод» Временное правительство одним махом смело структуры царской администрации, жандармерии, полиции (а они выполняли в России много функций — охраны порядка, сбора налогов, санитарного контроля и т. п.). Провозглашались неограниченные свободы слова, печати, митингов и демонстраций, отменялась смертная казнь. Была объявлена общая амнистия, на волю вышли политические всех мастей и 100 тыс. уголовников. Преступность подскочила в 6 раз. Революционных эмигрантов новая власть зазывала на родину, оплачивала им дорогу. Из Швейцарии через Германию поехал Ленин со своей командой. А из Нью-Йорка отчалил Троцкий, успевший стать британским агентом. Правда, в Канаде его арестовали как германского шпиона. Но ненадолго. Подержали и выпустили. По замыслам его английских и американских покровителей, первым в Петроград должен был попасть Ленин — именно через Германию, замаранный связями с ней. Собственную подрывную работу они рассчитывали свалить исключительно на немцев.

Но и само Временное правительство стало послушным орудием западных держав. Бьюкенен и Палеолог распоряжались министрами, как своими приказчиками. Каждое их слово становилось указанием, обязательным к исполнению. Министр иностранных дел Милюков устраивал патриотические демонстрации… под окнами британского посольства! Сам шел с манифестантами, выкрикивал лозунги «верности союзникам», а Бьюкенен свысока, из окошка, «принимал парад». В речах Милюков не уставал расшаркиваться: «Опираясь на принципы, выдвинутые президентом Вильсоном, равно как и державами Антанты…» В США был назначен новый посол Бахметьев, и он даже просил… чтобы Вильсон взял на себя ведущую роль в мировой политике и «позволил России следовать за ним». Однако новые властители России вовсе не были добренькими идеалистами. Они расстилались перед иностранцами, выпустили на свободу бандитов и террористов, зато угодили за решетку царские министры, контрразведчики из комиссии Батюшина.

Разрушительная буря не обошла стороной и армию. Приказ № 1 Петроградского Совета вводил солдатские комитеты с правом вмешиваться в командование, отменил чинопочитание. А Временное правительство объявило мятежный столичный гарнизон и погромщиков Кронштадта «защитниками революции», обещало не посылать на фронт. Военный министр Гучков распространил многие «демократические» положения Приказа № 1 уже не только на тыловые петроградские части, а на всю действующую армию. Провел и крутую чистку. Поувольнял всех, кого отнес к «реакционерам», — Юденича, Сахарова, Эверта, Куропаткина, командующих армиями, корпусами. Заменял их военачальниками либеральных взглядов. Верховным Главнокомандующим стал Алексеев. И одновременно в армию, растерянную, сбитую с толку, хлынули правительственные комиссары с «революционными» разъяснениями, делегации из питерского гарнизона, агитаторы большевиков, меньшевиков, эсеров. Алексеев слал отчаянные телеграммы, требовал пресечь подобное явление, однако новая власть их игнорировала. Во фронтовые части вливались пополнения, разложившиеся в тылу. А где-то сами же офицеры, увлекшись «свободами», заражали ими подчиненных.

Была и еще одна реформа. В 1900 г. царь ввел в армии боевые знамена нового образца — с вышитым на них образом Спаса Нерукотворного и надписью «С нами Бог». Их освящали по особому чину, под этими знаменами наши воины сдержали японцев в Маньчжурии, освобождали Галицию, брали неприступный Эрзерум, поднимались в атаки Брусиловского прорыва. Гучков издал приказ спороть императорские вензеля на погонах солдат и офицеров, а все знамена якобы для снятия вензелей сдать в Интендантское управление. С погонами многие солдаты предпочитали не возиться, снимали сами погоны. Но со знаменами дело почему-то зависло. В воинские части их так и не вернули. Что ж, получилось весьма символически. Пока царь был во главе армии, она не потерпела ни одного поражения. Без царя и без этих знамен-икон она не одержала больше ни одной победы.

Результаты разрушительных процессов сказались очень быстро. Немцы в апреле ограниченными силами предприняли частную операцию на Юго-Западном фронте, решили отбить Червищенский плацдарм на реке Стоход. Его обороняли части 3-го корпуса 3-й армии, 14.147 человек. Из них в бою было убито и ранено 996, а 10.376 пропали без вести. То есть, сдались или дезертировали. После этого Людендорф пришел к выводу, что России можно не опасаться, и на фронте наступило затишье. Русские были уже не способны на активные действия, а неприятельское командование приказало ни в коем случае не тревожить их. Общая опасность сплачивает людей, не надо мешать им разлагаться дальше.

А подпитывать это разложение противник подключился очень активно. Германское правительство возобновило через Парвуса финансирование большевиков. Невзирая на собственные трудности, теперь не скупилось — ждало быстрой и эффективной отдачи. Тематику пропаганды подкорректировали. Агитаторы внушали солдатам: «министры-капиталисты» продались с потрохами, вы воюете за интересы чужеземных буржуев. Немцы распространяли листовку: «Русские солдаты являются жертвами британских поджигателей войны». А германское руководство одобрило идею генерала Гоффмана. Призывать к миру «без аннексий», но обязательно в связке с «правом наций на самоопределение». Области, которые самоопределятся, тут же попадут под контроль немцев. В кайзеровской Ставке даже выпустили брошюру «Будущее Германии» с картой России, там были обозначены месторождения полезных ископаемых, места проживания «нерусского населения», рассматривались возможности колонизации.

Между тем на других фронтах война шла своим чередом. В Сирии у турок оставалось всего две дивизии. Четыре британские дивизии дважды пытались прорвать их оборону у Газы, но англичан побили и отогнали. На Салоникском фронте у союзников тоже был двойной перевес. В марте-апреле предприняли наступление, однако и оно было остановлено. Италия устроила десятое наступление на Изонцо — кончилось так же, как девять предыдущих.

А во Франции разразилось генеральное сражение, которое, по замыслу Нивеля, как раз и должно было решить исход войны. Англичане и французы собрали для него 100 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, 11 тыс. орудий, тысячи самолетов, 132 танка. Намечалось отвлечь врага ударами на флангах, а в центре обрушиться неожиданно. Прорвать фронт, и в брешь войдет «маневренная масса» из трех армий… Вспомогательные фланговые наступления загрохотали 9 апреля у Арраса, 12 апреля у Сен-Кантена. А основное началось 16 апреля на реке Эна, в районе Реймса. В нем участвовали обе русские бригады. 1-я Особая взяла форт Бримон, отразила несколько контратак. 3-я Особая вырвалась вперед французов, атаковала редуты Свиной Головы, выдержала жестокий контрудар.

Генерал Кастельно восторгался — «русские очень храбро рубились». Газеты взахлеб превозносили «доблесть войск свободной России»… Но восторгались и превозносили из-за того, что русские достижения были… единственными. Скрытно сосредоточить «массу» из трех армий, разумеется, не получилось. Противник ждал наступления. Штурмующие волны уткнулись в мощные укрепления «Линии Зигфрида». Танки побили артиллерией, они заваливались в подготовленные рвы, из 132 уцелело 11. Покосили и пехоту, повторные атаки лишь умножали жертвы. За короткое время французы потеряли 137 тыс. человек, англичане 80 тыс., русские 5 тыс. Хотя и немцы, ожидая удара, не отвели войска на тыловые рубежи, они попали под шквалы артиллерии, кидались в контратаки — потеряли 280 тыс.

Еще одно масштабное кровопролитие без каких-либо результатов переполнило чашу терпения народа. В Париже забурлили волнения. Их подогревали и французская оппозиция, и германская агентура. Но если в России очагом смуты был только разложившийся тыл, то во Франции взбунтовались фронтовые части. Несколько полков арестовали офицеров и двинулись на столицу. Однако в «свободной» республиканской стране с мятежниками миндальничать не стали. Нивеля сняли и заменили Петэном, а военным министром был назначен энергичный Клемансо, ему дали диктаторские полномочия.

Митинги и демонстрации он разогнал пулями. Мало-мальски нелояльные издания немедленно закрыл. Скопом арестовал свыше тысячи человек, всех оппозиционеров, не считаясь ни с министерскими, ни с депутатскими рангами. Навстречу восставшим полкам бросил кавалерию, их окружили и после нескольких стычек разоружили. Неизвестное количество солдат расстреляли на месте, 500 приговорили к расстрелу по суду, хотя все же учли их заслуги, казнили 39, остальным заменили каторгой. Но трибуналы Клемансо заработали и по всей стране. Круто прошерстили гражданскую публику. При подозрениях в шпионаже пощады не было. Если обнаруживалось, что газета подпитывается деньгами из-за границы, — этого было достаточно для расстрела владельца и редакторов. Если депутат парламента ездил в Швейцарию и встречался с немцами — то же самое. Всего было осуждено 23 тыс. человек — одних на смерть, других растасовали по тюрьмам и каторгам, и у французов напрочь отбило охоту бунтовать.

Зато в Греции Англия и Франция сами организовали революцию. Раздули беспорядки, свергли короля Константина, и греки присоединились к Антанте. Кроме нее, в 1917 г. объявили войну Центральным державам Португалия, Китай, Бразилия, Куба, Панама, Либерия, Сиам. Большинство чисто декларативно, силились подольститься к грядущим победителям. Китай надеялся, что державы Антанты помогут ему защититься от притязаний другой «союзницы», Японии. А Португалия хотела немножко поживиться. Англичане и бельгийцы никак не могли сладить с вдвое меньшими отрядами немецких ополченцев генерала Летттов-Форбека в Восточной Африке. Португальцы им помогли, Германия лишилась последней колонии.

А в России продолжал раскручиваться сценарий лжи. Признанными лидерами либеральной оппозиции при царе, «двигателями» переворота были Гучков и Милюков. Но они были уверены: если наша страна перестроится на западные модели, то и для Запада она станет желанным равноправным партнером, получит всемерную поддержку, и союзные соглашения, заключенные при царе, будут выполнены. Уж на что Милюков лебезил перед иностранцами, но заявлял об «исторической миссии» занять Константинополь, взять под опеку турецких армян, присоединить Западную Украину. Гучков был такого же мнения. Но министры с такими запросами были союзникам не интересны, и в мае обоих «ушли» в отставку. Зарубежные режиссеры использовали их — и отправили за борт вслед за Родзянко.

Министром иностранных дел стал Терещенко, он ни о каких приобретениях России уже не заикался. Утверждал, что для России в войне главное — «выстоять, сохранить дружественность союзников». А военным министром стал вдруг Керенский, ни дня не служивший в армии. Ввел «Декларацию прав солдата», окончательно (и уже на официальном, правительственном уровне) рушившую устои военной иерархии и дисциплины. Алексеев и главнокомандующий Западным фронтом Гурко выразили протест — и тут же были уволены.

Верховным Главнокомандующим был назначен Брусилов. Конечно же, он загордился, обрадовался — его заслуги оценили. Но он, как и большинство офицеров, абсолютно не разбирался в политике. В боевой обстановке не останавливался перед самыми жесткими мерами для наведения порядка, а сейчас стал пристраиваться к линии правительства. Искал у революции некую «правду», высший позитивный смысл. Выступал на митингах, пробовал опереться на солдатские комитеты, пробудить сознательность, строить «новую, революционную дисциплину». Ведь когда-то ее смог использовать Наполеон.

Куда там, пошел уже полный развал. И теперь-то стала находить благодатную почву большевистская агитация — штык в землю и по домам. Такая война и впрямь выглядела глупой и непонятной. Зачем же рисковать, в окопах сидеть? Но обязательства, взятые перед Россией при царе, союзники благополучно спускали на тормозах — а обязательства, взятые Россией, не забывали. В том числе и предпринять наступление. Брусилов и командующие фронтами умоляли, что с разложившейся армией этого делать нельзя. В обороне она еще держится, а тем самым оттягивает на себя значительные силы врага, помогает союзникам. Если же нарушить хлипкое равновесие, будет беда.

Да и вообще после провала плана Нивеля русское наступление потеряло всякий смысл. Нет, западные державы требовали выполнять обязательства. Давили Бьюкенен, Палеолог, в Петроград специально прикатил французский министр Тома. Подключились и американцы. Хотя, казалось бы, их-то каким боком касалось русское наступление? Вильсон направил в Россию миссию своего личного представителя Элиху Рута. Он напомнил Временному правительству об обещанном кредите в 325 млн долл. и поставил вопрос ребром — деньги будут выделяться в зависимости от наступательных операций. (Кстати, в итоге так и не дали, манили, как осла, клочком сена на веревочке перед мордой.) Но было принято решение — наступать.

Западный и Северный фронты должны были нанести вспомогательные удары. Хотя главнокомандующий Западного Деникин уже заведомо знал: его войска в атаку не пойдут. Придумал единственную хитрость, специально допустил в газетах утечку информации о наступлении. Пусть враг узнает, не снимает стоявших против него соединений на главное направление. Вся операция ограничилась артподготовкой. Нередко солдатские комитеты даже запрещали соседним батареям стрелять, чтобы не навлечь ответный огонь. На Северном фронте было то же самое. Артподготовка, и лишь отдельные подразделения пробовали атаковать.

На Юго-Западном главный удар предписывался 7-й и 11-й армиям, а 8-й — вспомогательный. Но 8-я сохранила остатки брусиловских и калединских традиций, армией командовал Корнилов, решительный и умелый начальник, его любили и офицеры, и солдаты. В его распоряжении было 1300 полевых орудий, тяжелая артиллерия особого назначения. Вот тут-то и выяснилось, насколько победоносным должен был стать удар, подготовленный Николаем II и Алексеевым. Двухдневная, хорошо продуманная артподготовка смела и ошеломила врага. 8-я армия неудержимой атакой прорвала фронт, за 5 дней углубилась на 30 км, взяла Галич и Калуш, захватила 37 тыс. пленных и вышла на подступы ко Львову. Воодушевившись ее успехами, перешли в наступление 7-я и 11-я армии.

Австро-Венгрия в ужасе взывала к Германии, считала войну уже проигранной. Однако на других участках было спокойно, и немцы перебросили оттуда войска. 16 июля отработали германские деньги большевики. Взорвали тыл, устроили в Петрограде вооруженный путч. А 19 июля враг нанес контрудар. Нацелил его против самой разложившейся, 11-й армии. Она побежала, бросая оружие. Вслед за ней побежала 7-я. Но и 8-я держалась лишь на прошлой инерции, а сейчас заразилась паникой. Массы солдат смяли собственные тылы и резервы, превратились в неуправляемые толпы дезертиров, потекли по Украине, грабили население.

Катастрофа и большевистский мятеж все же встряхнули правительство. Корнилов был поставлен во главе фронта, а потом Верховным Главнокомандующим. Он добился восстановления смертной казни на фронте, закрытия большевистских газет, создавал отряды добровольцев, выставлял их заслонами. Они останавливали бегущих, мародеров расстреливали на месте. Только такими мерами кое-как удалось выправить ситуацию и воссоздать рубежи обороны. Помог и Румынский фронт. Там русские армии находились в чужой стране, далеко от Петрограда, и еще сохранили боеспособность. Командовал ими Щербачев. По плану, он начал наступление 20 июля. Его войска успешно прорвали фронт на Фокшанском направлении. Немцы и австрийцы снова задергались, принялись перекидывать сюда дивизии, направленные против Корнилова. Но Румынский фронт должен был действовать вместе с Юго-Западным, из-за бедствия у соседей его наступление было остановлено.

В июле началось и сражение в Ираке. Турки понимали, насколько опасен для них прорыв русских и англичан, собрали под Мосулом осколки разбитых армий и создали новую, под командованием Фалькенгайна, ее назвали «Илдирим» («Молния»). Корпуса Баратова и Чернозубова начали наступление на Мосул и Керкук с востока. С юга, от Багдада, должны были ударить британцы, они пообещали взять на себя и снабжение наших войск. Но они не выступили. Стояли на месте и ждали, пока неприятеля измочалят русские. Или неприятель измочалит русских, чтобы не мешали англичанам в здешних краях хозяйничать.

А Фалькенгайн повернул все силы против Баратова и Чернозубова, завязались жестокие встречные бои. Стояла страшная жара, до 60 градусов. В России углублялся хаос, подвоз грузов из тылов прекратился. Наши воины остались без боеприпасов, еды, фуража. В Османской империи население голодало, достать что-либо было невозможно. А англичане, вопреки договоренностям, отказались выделять снабжение. Баратов доложил о создавшемся положении главнокомандующему Кавказским фронтом Пржевальскому, он сообщил в Ставку. Корнилов приказал отложить операцию до октября. Британцы возмущались, протестовали, но русские корпуса были отведены в тыловые районы для отдыха. А без них союзникам оказалось наступать несподручно.

Со вступлением в войну Америки «сердечного согласия» среди держав Антанты отнюдь не прибавилось. Наоборот, добавились новые интриги. Теперь США, Англия и Франция вроде бы дружно заправляли в альянсе, распоряжались «младшими», в том числе Россией. Но в июле 1917 г. американцы и англичане заключили тайное соглашение — готовились урезать претензии Франции, Италии и Японии. Хотя при этом США вели и собственную игру, исподтишка подкапывались под интересы англичан.

Политику в отношении России тоже представляли по-разному. Большинство западных дипломатов, разведчиков, даже из тех, кто сам организовывал революцию, считали, что ее цель достигнута. Наша страна сбита с роли лидера, ослаблена, ее правители послушны зарубежным советникам. Дальше нужно восстановить порядок, чтобы русская армия помогла одолеть врага… Но в высших кругах «мировой закулисы» видели другую цель. Россия должна пасть окончательно — и выйти из войны. Да, война продлится дольше, чем могло быть. Погибнут еще сотни тысяч французов, англичан, американцев. Но и приз обещал быть очень крупным. Россия не просто лишится плодов победы и попадет в зависимость от иностранцев. Ее саму можно будет пустить в раздел вместе с побежденными! В январе 1917 г. «серый кардинал» американского президента Вильсона Хаус представил ему докладную записку: «…Остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной Российской империи на континенте будет четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны…» А один из директоров ФРС США и доверенное лицо президента Томсон в меморандуме британскому премьеру Ллойду Джорджу пояснил: «Россия вскоре стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир».

После провала летнего наступления и большевистского мятежа председатель Временного правительства Львов ушел в отставку, передал свой пост и поручил сформировать новый кабинет Керенскому, игравшему в «бонапарта» и произносившему воинственные речи. С юридической точки зрения это было полным абсурдом. Заговорщики, угнездившиеся у власти, распоряжались правительством, как своей собственностью. В узком кругу решали, кому уйти и каких еще проходимцев ввести в правительство. Но такой «демократии» Запад, понятно, не замечал.

А у русских патриотов все надежды связались с Корниловым. На фронте осталось очень немного боеспособных соединений, в основном казачьих. Корнилов начал формировать из добровольцев ударные батальоны. Они должны были стать каркасом, обеспечить хотя бы целостность разваливающегося фронта. Записывались лучшие офицеры и солдаты, они верили, что их долг — погибнуть за Отечество, называли себя «батальонами смерти» и носили особые нашивки с черепом и костями. Героиня Мария Бочкарева дослужилась до чина поручика, создала и возглавила женский ударный батальон. Дисциплина у нее была железная.

Батальон прибыл на Западный фронт и двух девушек не досчитались на построении, офицеры пригласили их попить чаю у себя в блиндаже. Бочкарева разбирала их перед строем, хотела выгнать. Обе на коленях умоляли командиршу и сослуживиц простить вину, оставить в батальоне. Простили, но объяснили, что жертвовать собой за Родину — великая честь. Не всякий достоин ее. Полагали, что пример женщин должен подействовать на мужчин. Пристыдить их, разбудить честь и доблесть. Батальон храбро пошел в атаку, десятки девушек пали под немецкими пулями, сама Бочкарева была тяжело ранена. Но на разболтавшихся солдат не подействовало. Шкурная агитация оказывалась сильнее, девичий подвиг вызывал разве что насмешки и грязные шутки.

Да и о каком патриотизме могла идти речь, если правительство Керенского уже шло на расчленение страны. Признало на Украине «законной» властью самозваную Центральную Раду, согласилось на независимость Польши, предоставило полную волю местным властям Финляндии, заигрывало с кавказскими, прибалтийскими сепаратистами. Стали создаваться «национальные» части — украинские, польские, латышские, эстонские, грузинские, армянские. Некоторые из них дрались неплохо, но они отстаивали только «свою» землю, а не Россию. А политическое руководство тех же сепаратистов вовсю наводили контакты с немцами, австрийцами.

Корнилов предложил план спасения страны. Двинуть надежные части на Петроград, разогнать большевиков, разоружить разложившийся гарнизон. Распространить на тыловые районы законы военного времени, реорганизовать армию, твердой рукой довести страну до победы и Учредительного собрания. Его поддержали англичане и французы, Клемансо писал о Советах, что это «банда мошенников, оплачиваемых тайными службами Германии, банда германских евреев с более или менее ощутимой русской прослойкой, повторяющая то, что ей было сказано в Берлине».

Но Керенский неожиданно перестал слушаться британских и французских наставников. У него появились другие. Ближайшим его советником стал американский разведчик полковник Раймонд Робинс, вторым — английский разведчик, писатель Сомерсет Моэм. А министр иностранных дел Терещенко постоянно околачивался у посла США Френсиса… Керенский с планом Корнилова согласился, но под разными предлогами откладывал. 20 августа немцы предприняли атаку на Ригу. 12-я армия сразу пустилась наутек. Бросила город и бежала, пока не обнаружила, что никто ее не преследует. Стало ясно, что больше медлить нельзя.

Корнилов еще раз согласовал действия с Керенским и отдал приказ 3-му конному корпусу идти к Петрограду. Западные державы были в курсе, британское и французское правительства провели совместную закрытую конференцию и постановили: делать ставку на Корнилова. Но внезапно все переменилось. 26 августа Керенский вдруг объявил Корнилова «изменником», потребовал подавить «мятеж». Даже Временное правительство было в шоке, высказалось против. Нет, и коллективное решение никак не повлияло! Керенский единолично распустил кабинет, отстранил Корнилова от должности и сам себя назначил Верховным Главнокомандующим — на что не имел ни малейшего права. Выпустил из тюрем настоящих мятежников, большевиков во главе с Троцким, они принялись вооружать Красную гвардию из рабочих.

По сути, переворот-то совершил Керенский! Уж такая «демократия» не могла вписаться ни в какие разумные рамки. Но… за министра-председателя неожиданно заступились США. Однако и Англия с Францией мгновенно изменили позицию! Направили своим послам новые инструкции, поддерживать не Корнилова, а Керенского (хотя сами же характеризовали его как «демагога» и «оппортуниста», на которого «нельзя положиться»). Выступление кончилось ничем. Эшелоны с войсками остановили железнодорожники. Корнилова арестовали. За высказанную ему поддержку арестовали главнокомандующего Юго-Западным фронтом Деникина с рядом генералов, в тылу — уже находившегося в отставке Гурко. После этого весь российский фронт стал вообще распадаться. Полковые комитеты принимали решения о «самодемобилизации», и солдаты разъезжались по домам. А немцы оставили на Востоке только заслоны, отправляли дивизии на Запад.

Но и это великолепно вписывалось в тайные планы Вильсона и Хауса! Чем сильнее Германия потреплет Англию и Францию, тем прочнее будут позиции США. Россия западным союзникам больше не поможет. Надежды на спасение им придется связывать только с американцами. А значит, Вашингтон сможет диктовать им собственные условия… Первые американские военные появились в Европе в июне. Пока еще не боевые части, а штаб генерала Першинга, интенданты, группы офицеров для стажировки. Их возили по фронту, чтобы поднять боевой дух. А методам минной и противолодочной борьбы американцы принялись учиться у русских. После демарша революционных черноморских матросов, потребовавших от офицеров сдать оружие, Колчак демонстративно ушел с флота — и заокеанские союзники подсуетились, чтобы Временное правительство командировало его в США, инструктировать их моряков.

Американским армиям еще предстояло добраться до Европы. Правда, расчеты Гинденбурга и Гольцендорфа на неограниченную подводную войну не оправдались. Она была бы очень эффективной в 1915–1916 гг., а к 1917 г. были отработаны способы борьбы с субмаринами. Несколько месяцев суда действительно несли огромные потери. Но стоило установить систему конвоев, отправлять транспорты в сопровождении крейсеров и эсминцев, как успехи немцев сошли на нет.

Однако большие опасения у держав Антанты вызывал последний участок пути, через Ла-Манш. А если противник разместит подводные лодки во Фландрии? Будет топить при переправе американские и новые британские части? Возник план: отбить у немцев бельгийское побережье. Для начала у Мессин применили минирование. Полгода рыли тоннели под немецкие траншеи, забили в них огромное количество взрывчатки. 7 июля взлетел на воздух целый участок германских позиций. Выбросило, как из жерла вулкана, массы земли, в воздухе повисла стена пыли. Уцелевшие немцы были в шоке. Англичане одной атакой захватили 50 кв. км территории. Но операцию готовили как частную. Резервов поблизости не оказалось. Когда они подошли, противник уже опомнился и засел на новом рубеже. Британцы потеряли 16 тыс. человек и застопорились.

А «настоящее» наступление замышляли на Ипре по прежнему сценарию. Собрали 2300 орудий, 216 танков. Немцы узнали, изготовились. У них появились новшетва: чтобы уменьшить потери, в войска стали поступать стальные панцири и шлемы, закрывавшие лицо, как маска. Хотя они были тяжелыми и неудобными, панцирь весил 8 кг. Их оставили только для наблюдателей, корректировщиков. Куда лучше оказалась «рациональная тактика». Перед неприятельской артподготовкой войска стали отводить в глубину, и 31 июля ливень снарядов накрыл лишь охранение. Англичане взяли первые траншеи, а дальше увязли в «перемалывании».

Главнокомандующий фельдмаршал Хейг был убежден, что лобовые атаки при большом численном превосходстве рано или поздно должны принести успех. Надо лишь «дожать» противника, и он сломается. А он не ломался, немцы подвозили подкрепления с Востока. Британцы назвали наступление «трагедией при Пасхендале». Полили осенние дожди, затопили окопы, земля превратилась в болото. Но английская армия больше 3 месяцев ползла по этому болоту. Батальоны и полки погибали за продвижение в несколько десятков метров. 10 ноября канадцы заняли руины деревушки Пасхендале, никому в общем-то не нужной. Но командование сочло, что это можно объявить победой, наконец-то прекратило бойню. Англичане потеряли свыше 400 тыс. человек, немцы — 240 тыс.

Зато становились вдруг удачными частные операции, от которых никто не ожидал особых результатов. Французы в августе сосредоточили массу артиллерии у Вердена, но на этот раз сумели подготовиться скрытно. Обрушили такой огонь, что на 1 метр фронта пришлось 6 тонн боеприпасов. Размолотили оборону, захватили ту часть укреплений Вердена, которая еще оставалась у немцев, и прекратили наступление. Все тонны на метр как раз и предназначались только для того, чтобы отбить развалины. Потери немцев составили 50 тыс., французов — 8 тыс.

А англичане решили улучшить свои позиции под Камбрэ. Тут оторвались от шаблонов, искали свежие решения. Против 2 дивизий немцев незаметно собрали 7 своих, более тысячи орудий, 378 танков, большое количество авиации. Переняли русский опыт, отказались от артподготовки. 20 ноября авиация нанесла массированные удары по штабам и батареям противника. Артиллерия обеспечила огневой вал, под его прикрытием пошли танки. Их качество улучшилось (скорость достигала 13 км/ч, а запас хода 100–150 км), использовали их более умело. Атака стала для немцев внезапной, англичане прорвали три полосы обороны, вышли к окраинам Камбрэ. Но они наступали на единственном участке. Германцы быстро сняли с соседних 14 дивизий. Перебросили их так же скрытно, как это сделали англичане, и так же внезапно обрушились контрударом — под основание прорыва. Пришлось выбираться из мешка. Линия фронта осталась на старом месте. Обе стороны потеряли по 40 с лишним тыс. солдат.

Русские войска во Франции в осенних боях не участвовали. Они получали газеты из «свободной» России с «Декларацией прав солдата» и прочими прелестями «демократии». 1-ю бригаду отвели на отдых в лагерь Ля-Куртин, она замитинговала, избрала комитеты и потребовала отправки на родину. Французское командование повело себя «дипломатично». Приказало, чтобы мятеж подавили сами русские. Экспедиционный корпус в это время возглавлял генерал Занкевич. 3-я бригада еще сохраняла дисциплину, а Временное правительство отправило через Францию на Салоникский фронт еще одну бригаду, артиллерийскую. Их и использовали.

Оцепили лагерь, вели переговоры, прекратили снабжение. Но в Ля-Куртин имелись запасы, и осажденные стояли на своем — домой! Занкевич предъявил ультиматум, сложить оружие, выйти из лагеря. Отказались. Тогда начали обстрел из орудий. Не на поражение, а по пустым местам, действовали на психику. Лупили 3 дня, вышло и сдалось 8 тыс. Тысяча самых упорных осталась. 6 сентября батальон 3-й бригады ворвался в лагерь штурмом. В ходе операции погибло 9 человек, было ранено 45. Часть мятежников разбежалась, их потом вылавливала полиция. Много лет спустя в этих местах жители пугали детей сказками о «диких русских», которые якобы еще живут в лесах.

Но вскоре разложилась и 3-я бригада. Французы больше не церемонились. Расформировали обе бригады, а солдатам предоставили выбор. Поступить во французскую армию, в ней создавался Русский легион, или идти трудиться на заводы, строительство дорог и укреплений. Тех, кто отвергал то и другое, отправляли на принудительные работы в Африку. На Салоникском фронте 2-я, 4-я и прибывшая артиллерийская русские бригады продержались до начала 1918 г. Потом их тоже отвели в тыл как «ненадежные». Французский командующий фронтом д`Эспере лично строил полки и давал 10 минут на размышление — продолжать сражаться или отправляться в концлагерь. Выбравших первое распихали по французским частям. Остальных выслали туда же, в Африку. Но при таком обращении со стороны союзников Африку выбирали многие из тех, кто еще готов был воевать.

Итальянцы в августе предприняли одиннадцатое наступление на Изонцо. Австрийцы понесли огромные потери от артиллерийского огня, массу итальянцев изрешетили при попытках атаковать, у них опять ничего не получилось. Но австрийское командование пришло к выводу, что «двенадцатого Изонцо» может не выдержать, запросило помощи немцев. Те согласились, выделили 7 дивизий. Из России были переброшены и австро-венгерские соединения. Собрали группировку из 15 дивизий, и 24 октября она обрушилась на итальянцев под Капоретто. Одновременно началось наступление на других участках фронта. За несколько дней итальянские армии были полностью разгромлены. Побежали прочь, спасаясь, кто как может. Потеряли 135 тыс. человек убитыми и ранеными, 335 тыс. пленными, 3100 орудий, 3000 пулеметов.

Французам и англичанам пришлось срочно посылать на выручку свои контингенты. Но первые соединения, прибывшие в Италию и пытавшиеся сдержать австрийцев, были смяты подчистую. Потребовалось направлять новые части. Они выполняли роль заградительных отрядов. Останавливали разбегающихся итальянцев расстрелами, гнали в бой. А немцы и австрийцы их снова громили. Крепко доставалось и союзникам, попавшим под удары. К декабрю в Италии собралось 11 британских и французских дивизий. Кое-как сорганизовали вокруг себя итальянские войска, смогли удержать рубеж севернее Венеции. Но Италия от катастрофы так и не оправилась, до конца войны была уже не способной на активные действия.

Выбыла из строя и Россия. Революционный Балтфлот, уничтоживший немало собственных офицеров, немцы сочли больше не опасным. В октябре 1917 г. они решили захватить Моонзундский архипелаг у берегов Эстонии. На него двинулись больше 350 кораблей адмирала Шмидта: из них 5 линкоров, 1 линейный крейсер, 5 броненосцев, 9 лёгких крейсеров, 65 эсминцев. Они везли 24 тысячи десанта. Хотя острова были сильно укреплены, на береговых батареях больше 100 тяжёлых орудий. Но экипажи первоклассных дредноутов и линейных крейсеров, стоявших совсем близко, в Гельсингфорсе, принялись митинговать. Принимали и рассылали по радио постановления: встанем грудью, защитим от немцев нашу революцию. Но… в море не вышли.

Когда масса германских кораблей подошла к островам, стала тралить проходы в минных полях, их встретили только те, кто и раньше постоянно был в боях. Два стареньких броненосца, 3 крейсера, 33 эсминца и миноносца, 3 канонерские лодки. Под ураганами вражеского огня они дрались героически. Все 5 неприятельских линкоров, 1 крейсер и 6 эсминцев получили серьёзные повреждения. Отправились на дно 4 вражеских эсминца, 4 тральщика, 4 сторожевика, сбили 5 самолётов.

Но битва была слишком неравной. Загорелся и утонул эсминец «Гром». У броненосца «Слава» разбило носовую башню с орудиями, и он развернулся задом, отстреливался из кормовой башни. Однако три тяжёлых снаряда пробили борта ниже ватерлинии. В трюм хлынула вода. Тогда корабль затопили, закупорив немцам пролив между островами. Помощи из Гельсингфорса так и не было. А на мощных береговых батарях сидели революционные солдаты. Под вражеским огнём они бросали орудия и разбегались. Или сдавались. Немецкие десанты за несколько дней набрали 20 тысяч пленных, заняли все острова, переправились в Эстонию.

Хотя главной целью этого германского удара было углубить раздрай в России. Американо-британская «закулиса» подталкивала Россию в ту же сторону, в хаос. Керенский отыграл свою роль. И ему пришла пора уходить со сцены — точно так же, как перед ним Львову, Гучкову, Родзянко. Если Февраль сделали англичане, то Октябрь — немцы и американцы. Постаравшиеся все свалить на немцев. На смену Керенскому выдвигался Ленин, связанный с Германией, а за его спиной рулил Троцкий, ставленник США и британской разведки. Ну а русский народ устал от болтовни и лжи демократов. Защищать Временное правительство оказалось почти некому, и переворот осуществился очень легко…

Сразу же после захвата власти большевики предложили Центральным державам перемирие, начались переговоры. Впрочем, ничего иного уже не оставалось, разваленная страна была не в состоянии воевать. Но немцы предъявили условия: под маркой «права наций на самоопределение» отдать им всю западную часть России. Принять такие требования советское правительство не могло. Оно еще не утвердилось у власти, возмутились бы свои же солдаты, рабочие, значительная часть самой большевистской партии. Пробовали торговаться, но Германия не уступала. 11 февраля Троцкий, возглавлявший переговоры, сделал неожиданное заявление: «Войну прекращаем, армию распускаем, переговоры прерываем». При этом отдал приказ о демобилизации. Последние контингенты, еще оставшиеся на позициях, потекли в тыл. Для слишком непонятливых германских партнеров Троцкий пояснил: мы не можем пойти на ваши условия, но если пойдет речь о «грубых аннексиях», вынуждены будем согласиться.

О, Германию это вполне устраивало. Подтолкнуть большевиков силой, а заодно прихватить побольше территорий. Настоящего наступления даже не понадобилось. Гоффман писал: «Самая комичная война из всех, которые я видел. Малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и едет дальше. По крайней мере, в этом есть очарование новизны». Немцев никто не останавливал, толпы красногвардейцев разбегались. Но германское командование предписало войскам остановиться на линии Нарва — Псков — Двинск. Людендорф разохотился занять Петроград, но его одернуло собственное правительство. Указало, что «взятие Петербурга возбудит русское национальное чувство». Это могло привести к свержению большевиков, а другая власть мира не заключила бы.

В ночь на 24 февраля советское правительство приняло германский ультиматум, и был подписан Брестский мир. Россия теряла Финляндию, Прибалтику, Польшу, Украину, часть Закавказья, возвращала Центральным державам 2 млн пленных, обязалась поставлять сырье и продовольствие. Для Германии и Австро-Венгрии это стало спасением, у них уже начались голодные забастовки. Финляндия вскоре раздавила собственную революцию и вступила в союз с немцами. А на Украину двинулись оккупационные войска — под предлогом поддержки Центральной Рады и ее защиты от большевиков. Но и страны Антанты получили отличный повод поживиться. Задолго до Брестского мира, 23 декабря 1917 г., военный министр Англии Милнер и французский премьер Клемансо подписали соглашение о разделе сфер влияния в России. Во французскую зону вошли Украина, Бессарабия, Крым, в английскую — Дон, Кавказ. Присоединились США, Япония. При поддержке французов румыны ввели войска в Молдавию, расстреляли сторонников единства с Россией, и Молдавия «добровольно» присоединилась к Румынии. Впрочем, благодарностью румыны не отличались. Как только на Украине появились немцы, перекинулись в союз с ними, чтобы сохранить приобретение. Ну а Брестский мир стал предлогом для дальнейшей интервенции. В Мурманске высадились англичане, во Владивостоке японцы…

Для России Первая мировая кончилась. И только один фронт еще существовал — Кавказский. К концу 1917 г. состояние Турции стало плачевным. Ширилось восстание арабов. Опираясь на них, англичане продвинулись в Палестине, заняли Иерусалим. Османские войска таяли от повального дезертирства, и на Кавказском фронте не русские, а противник обратился к главнокомандующему генералу Пржевальскому с просьбой о перемирии. Но и наша армия оказалась в отчаянной ситуации. Когда пало Временное правительство, власть в этих краях захватил Закавказский комиссариат из доморощенных грузинских, армянских, азербайджанских, русских политиков. Заседал в Тифлисе, каждый тянул в свою сторону. Лидировали грузинские меньшевики Чхенкели, Чхеидзе, Жордания, они были связаны с немцами, договаривались с ними о «независимой» Грузии под протекторатом Германии. Азербайджанские мусаватисты готовились радушно встретить турок. У армян лидировала партия «Дашнакцутюн», или «дашнаки». Они тоже жаждали отделиться от России, но кто тогда защитит? Англичане и французы были далеко. Да и народ хотел быть вместе с русскими. Вертелись, не знали, куда податься.

Происходили провокации, русофобские выходки, с командованием фронта новые правители не считались. Армия зависла на турецкой территории в непонятном статусе, оторванная от России, без тыла. Она тоже разложилась, поредела от дезертирства, к солдатам дошли известия о перемирии с немцами. Держались лишь на инерции. Поэтому Пржевальский согласился на турецкое предложение, 18 декабря в Эрзинджане подписали перемирие. Для солдатских комитетов это стало сигналом. Части оставили позиции и хлынули по домам. Но местных политиков распад обороны ничуть не озаботил. Они приняли решение о создании новой Кавказской армии: грузинский, армянский, мусульманский, русский корпуса, греческая дивизия, ассирийский полк. Условия для этого действительно имелись, в Закавказье располагались огромные склады оружия, боеприпасов, амуниции. С разных фронтов возвращались местные жители, офицеры и солдаты. При общей мобилизации Закавказье могло выставить сотни тысяч бойцов.

Но Закавказский комиссариат и не подумал заняться военными делами, все свелось к пустой болтовне. А турки обманули. Переждали морозы, удостоверились, что русские войска ушли. 12 февраля командующий 3-й армии Вехиб-паша бросил в наступление 10 дивизий, курдскую конницу, ополчение. На позициях оставались только отряды добровольцев. Они дрались, но враг двигался по всему фронту, обтекал, заставляя отступать. Сразу же были взяты Эрзинджан и Байбурт, 24 февраля — Мамахатун и Трапезунд. Здесь захватили русских солдат, госпитали, тыловые учреждения, не успевшие уехать. Досталось и армянам, вернувшимся в родные края беженцам. Германские дипломаты докладывали в МИД, что в Трапезунде «тысячи русских расстреляны и сожжены заживо. Армяне подвергаются неописуемым пыткам. Детей суют в мешки и кидают в море, стариков и женщин пригвождают к крестам и калечат, девушек и женщин насилуют». Греция теперь воевала на стороне Антанты, и греков тоже не щадили. Их кварталы погромили, мужчин собирали на расстрелы, приканчивали малышей, а гречанки, как и русские медсестры, приехавшие сюда жены служащих, разделяли судьбу армянок. Озверевшие аскеры состязались в садизме: издевательски распинали христианок, вбивали колья во внутренности, вспарывали животы.

Успех кружил головы. 27 февраля Энвер отдал приказ 3-й армии вторгнуться в Закавказье. Заведомо предписывалось и продолжение резни: «Положение вещей требует поголовного истребления армянского народа, о чем издано султанское ираде». А кавказские политики вместо организации отпора созвали еще более широкий орган, чем комиссариат, — Закавказский сейм. Окончательно утонули в говорильне и спорах. 1 марта сейм проголосовал объявить войну Турции (которая и без этого шла). Но одновременно предложил ей переговоры о мире, они начались в еще не просохшем от крови Трапезунде.

Турецкого наступления это не остановило. А Кавказская армия оставалась лишь на бумаге. Грузинский корпус так и не начали формировать, грузинские меньшевики надеялись на заступничество Германии, в Тифлисе уже появился немецкий посол. Вместо армии грузины собирали Народную гвардию из всякого сброда, ее нацеливали подмять «национальные меньшинства» — абхазцев, осетин, аджарцев, лезгин, округлить границы будущего государства. В угоду берлинским хозяевам грузины все резче обозначали антирусскую политику, увольняли русских офицеров и чиновников. Азербайджанские мусаватисты формировали отряды, но направили представителей к туркам, чтобы действовать вместе с ними. Создавать русский корпус сейм вообще не позволил.

Фактически возник лишь Армянский корпус под командованием генерал-лейтенанта Федора Ивановича Назарбекова. Его помощником стал Андраник Озанян, бывший командир 1-й армянской дружины, получивший чин российского генерала. Корпус еще не был национальным формированием, он составился из последних осколков царской армии. В него влились русские жители Закавказья, армянские военные, вернувшиеся с фронтов. Некоторые офицеры, солдаты, казаки, воевавшие на Кавказе, тоже оставались, сдружились с местным населением, считали своим долгом защитить его. Но у единственного корпуса оказалось слишком много начальников, ему сыпались указания от правительства, сейма, армянских политиков-дашнаков. Назарбеков и Андраник обращались к народу, призывали всех браться за оружие, однако их инициативы гасились в бесконечных заседаниях, пустопорожних обсуждениях.

Формирование шло вразброд, по разным городам. Намеревались оборонять Эрзерум, но здесь собрался десяток отрядов со своими командирами, не желавшими подчиняться друг другу. Прибыл Андраник с Добровольческой дивизией (3 тыс. бойцов), однако сумел только спасти эти отряды от полного истребления, прикрыл и позволил отступить. 12 марта Эрзерум пал. Дивизия генерала Арешева (3600 штыков) 11 дней отбивалась под Сарыкамышем, но подкреплений не получила, ее стали обходить, и пришлось бросить город. Турки вступили на земли, еще не тронутые войной, 40 лет они принадлежали России. Уничтожали всех христиан, не только армян и русских, но и грузин, кто там будет разбираться? Резали езидов (секта, объединившая несколько религий). По дорогам потекли массы беженцев.

Советское правительство пыталось заступиться, обратилось к Германии: «Турецкая армия продвигается к Батуму, Карсу, Ардагану, разоряя и уничтожая крестьянское население». Подчеркивалось, что ответственность ложится на немцев, они должны подействовать на своих союзников. Но и немцы не на шутку обеспокоились. Они рассчитывали сделать Кавказ своей сырьевой базой, а рисковали получить разоренную пустыню, которую невозможно будет эксплуатировать. Вмешались, нажали на турок. Нет, куда там! Итттихадисты закусили удила. Перед ними наконец-то открылась вожделенная возможность к созданию своего Турана! Войти в Закавказье, соединиться с мусаватистами — и дальше, на Северный Кавказ! А там и Поволжье, Урал, Средняя Азия! Советская власть была еще слаба, Россия распалась в Гражданской войне, кто помешает осуществить все это? И плевать тогда будет на англичан в Палестине, да и на немцев тоже. Возникнет гигантская военная держава. Младотурки слали в Берлин вежливые отговорки и рвались вперед.

Их остановили под Карсом. Это была мощная крепость, перекрывала главную дорогу в Закавказье. В ней располагались фронтовые склады оружия, снаряжения, боеприпасов. В Карсе сосредоточились бригады и дивизии Армянского корпуса. Бригады и дивизии только по названиям, они насчитывали по паре сотен, в лучшем случае паре тысяч штыков. Но вместе уже представляли силу, Назарбеков сумел сплотить их, навести порядок и отразил все атаки. Однако на переговорах в Трапезунде турки обставили закавказское правительство, как детей. Потребовали ответить, признают ли они условия Брестского мира? По одному из пунктов большевики обязались очистить от русских войск территорию, присоединенную к России в войне 1877–1878 гг., округа Сарыкамыша, Карса, Ардагана, Батума. Подняли и вопрос, является ли Закавказье частью России? Если да, то переговоры теряют смысл, поскольку сейм не является государственной властью.

При этом тифлисских правителей припугнули, на грузинском направлении никакой обороны не существовало, и турки без боя захватили Батум. Сейм тут же признал условия Бреста, а 22 апреля провозгласил независимую Закавказскую Федеративную республику. На что турки… развели руками. Ах, вы не относитесь к России? Тогда и Брестский мир на вас не распространяется, надо заключать отдельный договор. Но только после того, как отведете войска на границу 1877 г. Председатель закавказского правительства Чхенкели послал приказ Назарбекову оставить Карс. Генерал был в шоке — как же так? Единственное место, где можно держаться сколько угодно! Слал запросы, но получил категорические подтверждения — сдать крепость, и немедленно. Когда об этом узнали горожане Карса, началась паника. Все христиане обратились в бегство. А Назарбеков не мог ослушаться. Он привык, что правительству нужно подчиняться. Андраник писал: «Генерал этот, умеющий железной дисциплиной подчинить себе каждого, стал игрушкой в руках школяров и кабинетных писак».

Причем турки никаких перемирий не соблюдали, защитникам Карса пришлось с боем прорывать кольцо. Назарбеков умело организовал атаку, пробились, вывели беженцев. 25 апреля враг занял крепость. Ему задарма досталось 600 орудий, масса винтовок, снарядов, обмундирование, продовольствие. А 10 мая открылась Батумская мирная конференция, и тут-то выяснилось, что турки водили за нос закавказских правителей. Предъявили уже новые требования: отдать половину Эриванской, Тифлисской и Кутаисской губерний… Да и самой конференцией иттихадисты всего лишь пускали пыль в глаза. Они готовилась к решающему удару. Войска перевооружили трофеями, взятыми в Карсе, дивизиям дали десятки пушек, даже переодели обносившихся аскеров в русское обмундирование. Из мусульманского населения набрали ополченцев с русскими винтовками.

Основной путь в Закавказье вел через крепость Александрополь (Ленинакан, Гюмри). Крепость была ветхая, негодная, после присоединения к России Карса она служила тыловой базой. Но от нее открывались дороги на Тифлис, Эривань, Баку. На Александрополь турки нацелили армейскую группу «Карс» из 5 дивизий под командованием Шевки-паши. На соединение с ней с юга двигались еще 2 дивизии 4-го корпуса — они должны были от Вана выйти на Нахичевань. Общие силы составляли около 60 тыс. штыков и сабель. Противостояли им 20–25 тыс. бойцов Армянского корпуса. Они растянулись по старой границе, по рекам Арпачай и Аракс. У Александрополя стоял отряд Арешева, на правом фланге — Андраника, на левом — Алагезский отряд Мореля и Эриванский Силикова. Сдача Карса очень тяжело подействовала на солдат. Они теряли веру в себя, в командование. Многие бросали оружие и уходили. Но поступил приказ: подписано соглашение о прекращении огня, началась мирная конференция. Это успокаивало, расслабляло. Все беды позади…

Хотя турки с перемирием не считались. Их подразделения переходили границу, вырезали несколько деревень. А 15 мая христиане праздновали Пасху. Шевки-паша это учел. В пасхальную ночь вдруг прислал ультиматум: к 6 часам утра очистить Александрополь. Даже не дожидаясь назначенного срока, на город обрушилась лавина снарядов, и 4 дивизии (одна осталась охранять Карс) ринулись на штурм. Дивизия Арешева была разгромлена и бежала. Было взято 4 тыс. пленных. Для расправы их отвозили в тыл, собирали толпы гражданских турок с палками, камнями, ножами и отдавали пленных на растерзание.

Вероломный удар рассек Армянский корпус натрое. Отряд Андраника отступал на север, в Лорийскую долину, основное ядро Назарбекова — на восток по Памбакской долине, третья часть откатывалась на юг, вдоль реки Арпачай и железной дороги на Эривань. Но и Шевки-паша оказался в затруднении, он не мог оставить без внимания фланговые отряды. Если нанесут контрудар и вернут Александрополь, вся группировка, прорвавшаяся в Армению, будет отрезана от своих тылов. Со времен Сарыкамыша турки крайне опасались этого. Шевки-паше пришлось разделить силы, но он хитро задумал сразу два обхода.

11-ю дивизию послал преследовать Назарбекова, а 5-ю — Андраника. В его отряде было лишь 3 тыс. человек и 2 орудия. Смять их, выйти с севера в тыл группировке Назарбекова и уничтожить ее. После чего обе дивизии захватывали железную дорогу Тифлис — Баку, соединялись с азербайджанскими мусаватистами. На юг, преследовать отряды Мореля и Силикова, командующий направил 36-ю дивизию, а 9-ю в обход, вокруг горы Арагац через Спитакский перевал. Она выходила на Эчмиадзин, в тыл отступающим. На ровных, как стол, Сардарапатских степях их окружали и уничтожали. Эривань и вся Армения доставались победителям. Сюда же подходили с юга дивизии 4-го корпуса. И вперед, на Баку, на Северный Кавказ!

При турецком прорыве Закавказская республика, просущестовавшая лишь месяц, сразу распалась. Грузия быстренько провозгласила независимость и отдалась немцам. Германия «арендовала» у нее на 60 лет порт Поти и высадила солдат. Независимость объявил и Азербайджан. Армянский Национальный комитет единогласно проголосовал против суверенитета. Не хотел порывать хотя бы символической связи с Россией, иначе получалась полная изоляция. Но Россия помочь не могла, и армянские политики, брошенные грузинами и азербайджанцами на произвол судьбы, были в панике. Турки на переговорах откыто заявляли им: «Армяне не должны надеяться на международную конференцию, поскольку сомнительно, доживут ли они до конференции». «Вы, армяне, всегда склоняетесь к русским, поэтому мы вынуждены уничтожать вас».

Но пока судьба Армении решалась не на переговорах. Шли тяжелые бои. У турок было подавляющее превосходство в артиллерии. Поручик Колмаков вспоминал: «Каждый бой начинался снарядным дождем». Командиры пытались пополнить малочисленные отряды, поднять местных крестьян. Но те были слишком напуганы. В лучшем случае уходили с войсками. А многие и на это не решались. Жили богато, жалко было бросать дома, хозяйства. Цеплялись за надежду: вдруг пронесет? И дожидались своих палачей…

Группа Назарбекова, 7 тыс. солдат с 10 орудиями и 20 пулеметами, хотела удержать город Каракилиса (Ванадзор). Но их преследовали 10 тыс. аскеров с 70 орудиями и 40 пулеметами. Подавили огнем и отбросили дальше, к Дилижану. Однако здесь Назарбеков и его начальник штаба Вышинский привели в порядок растрепанные части, заняли оборону, наладили телефонную связь с другими отрядами. Командир корпуса восстановил управление, приказывал Андранику: «Во имя жертв наших и Отечества, держи Лори и не дай врагу зайти к нам в тыл». Андраник выполнил задачу. Сдерживал врага жестокими арьергардными схватками, а потом намертво встал у станции Колагеран. Отражал все атаки. 5-я турецкая дивизия так и застряла тут, не смогла выйти на железную дорогу Тифлис — Баку, не смогла обойти Назарбекова. Одни турецкие клещи сорвались.

А на южном участке 36-я неприятельская дивизия двигалась на Эривань. Захватила станцию Аракс и вышла из ущелий на равнину, заняла большое село Сардарапат. С севера, через перевалы, заходила 9-я дивизия. Оборону на Эриванском направлении возглавил генерал Силиков. Он знал, что его войскам грозит окружение. В сложившейся ситуации Назарбеков и Силиков приняли единственное остающееся решение — контратаковать всеми силами, попытаться вырвать у врага инициативу. Из внутренних районов Армении подтягивались кое-какие подкрепления. Неожиданно помогла и оборона Вана. Город остался глубоко в неприятельском тылу, но там отчаянно, без всякой надежды на успех, отбивался маленький русский отряд с армянскими добровольцами. Они задержали 4-й турецкий корпус, выдвигавшийся с юга.

За это направление пока можно было не опасаться, и Силиков прикрыл его лишь заслонами ополченцев. Свой штаб он разместил в Эчмиадзине, как раз там, где неприятельские клещи должны были сомкнуться, а войска разделил надвое. Навстречу 9-й дивизии, на Спитакский перевал, направил Драстамата Канаяна, дал ему три кавалерийских полка и батальон пограничников подполковника Силина. А под Сардарапат, навстречу 36-й дивизии, послал полковника Даниила Пирумова с тремя пехотными и одним конным полками.

22 мая обе группы бросились в атаки. Турки этого не ждали. Были уверены, что армян и русских остается только гнать и резать. Отряд Пирумова вышиб врагов из Сардарапата. Они опомнились, закрепились на высотах у станции Аракс. Раз за разом полки повторяли атаки, их отшвыривали. Но бойцы понимали: другого способа остановить врага нет, — и поднимались снова. Один на пятерых, одна батарея против четырех. Героями были все, пехотинцы Петра Пирумова и Перекрестова, казаки и армянские конники войскового старшины Золотарева — одним из взводов у него командовал будущий маршал Баграмян. Атаковали трое суток…

А на Спитакском перевале неприятель сперва попятился, но пришел в себя и навалился на отряд Канаяна. Держались еле-еле, исход сражения повис на волоске. Прорвись турки на Эчмиадзин — и все… Спас положение Андраник. Хотя ему самому приходилось очень жарко, он отправил на помощь конный отряд езидского предводителя Джангир-Аги. Этот отряд сумел проскочить по территории, занятой врагом, ударил по тылам 9-й турецкой дивизии, и она в панике откатилась с перевала.

А 24 мая перешла в атаку группировка Назарбекова, выгнала турок из Каракилисы, продолжала теснить их. Вот тут занервничал Шевки-паша. А ну как прорвутся на Александрополь и его войска окажутся в ловушке? 9-ю дивизию, отброшенную с перевала, он перенацелил на Назарбекова. Теперь на него насели две дивизии. Дрались четыре дня. Турки одолели, разбили Назербекова, заставили опять отступать к Дилижану. Но и сами были так обескровлены и измучены, что преследовать его не могли. Впрочем, им хватило сил, чтобы сорвать злость на мирном населении. Очевидцы писали, что город Каракилиса и окрестные села «превратились в огромную гекатомбу». Там и тут лежали груды расстрелянных мужчины, истерзанные женщины и дети. Но это и стало единственным «успехом» турецкого наступления.

Во всей кровавой мешанине генерал Силиков сумел сохранить резерв, отряд подполковника Гасанпашяна, всего-то 800 бойцов и 4 орудия. Последний заслон, если турки прорвутся на Спитакском перевале. Но как только Шевки-паша снял отсюда дивизию против Назарбекова, Силиков бросил резерв на помощь Сардарапатскому отряду. Форсированным маршем, по горным тропам, Гасанпашян обошел позиции турок у станции Аракс и 27 мая ударил им в тыл. Одновременно пошел в атаку повыбитый отряд Пирумова. Враг не выдержал. Стал отходить. За ним погнались, громили. Турки смешались толпами, побежали. Преследуя их, части Армянского корпуса двигались вдоль железной дороги к Александрополю.

Для неприятеля это было совсем плохо. Одна дивизия разгромлена. А две дивизии, резавшие и насиловавшие в Каракилисе, и еще одна, так и не сломившая оборону Андраника, вот-вот будут отрезаны в чужой стране, во враждебном окружении. Шевки-паша спешно приказал им отступать. За ними ринулись поредевшие войска Назарбекова, сейчас к ним во множестве присоединялись и крестьяне, разъяренные вражескими зверствами…

Но на Батумской конференции 27 мая турецкие делегаты вдруг резко сменили тон по отношению к армянам, рассыпались в комплиментах «армянскому войску». Объявили, что Османская империя «не против создания Армении на Кавказе». Дашнаков принялись обрабатывать немцы, грузины. 28 мая они решили провозгласить независимую Армению и принять турецкие условия. Хотя они были тяжелейшими, армянам оставили лишь клочок территории вокруг Эривани. У турок под Александрополем была уже катастрофа. Они удирали в панике, бросались вплавь через реку Арпачай, вразброд уходили к Карсу. Но в этот момент Армянский корпус получил приказ дашнакского правительства нового государства — прекратить преследование. Последняя битва Первой мировой на Кавказском фронте завершилась все-таки победой.

В ночь на 17 июля 1918 г. в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге совершилось черное оккультное убийство государя Николая Александровича, императрицы Александры Федоровны, их дочерей Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии, цесаревича Алексея. Причем и в этом злодеянии отчетливо обозначается «английский след»! Тюремщики почему-то выбрали для царственных узников именно дом Ипатьева — который располагался рядом с резиденцией британского консула Томаса Престона, просматривался из его окон. И консул каждое утро наблюдал с чердака за прогулками Николая II, докладывал: «Груз еще здесь». А Германия уже явно проигрывала войну, и в Берлине родился план — избавиться от большевиков, перенести ставку на русских монархистов. Это смягчит последствия поражения, Россия превратится в друга немцев, позволит внедриться в свою экономику. Престон взывал в Лондон, что нельзя выпускать Романовых с Урала, иначе они попадут в руки Германии и «станут козырной картой для будущей германофильской монархической ориентации».

По указанию из Берлина немецкий посол в Москве Мирбах потребовал от советского правительства очной ставки с императором — и после этого 6 июля был убит. Организовал теракт капитан «Интеллидженс сервис» Дж. Хилл, исполнителем стал Блюмкин — будущий начальник охраны Троцкого. А через 11 дней последовала расправа над Николаем II и его близкими. При белых Екатеринбург оккупировали… англичане, в городе разместился их батальон. Престон вообще стал важной величиной — и всячески препятствовал расследованию цареубийства. При эвакуации союзники не позволили следователю Соколову вывезти собранные им вещественные доказательства, в том числе найденные частицы останков, обожженные кости, отрубленный палец императрицы. И они почему-то попали… к тому же Престону. В 1972 г. в интервью газете «The Spectator» он признал: «На мою долю выпало вывезти из Сибири все, что осталось от останков несчастной Императорской Семьи! Это останки достигли Букингемского дворца. Когда меня принял Его величество король Георг V в феврале 1921 г., мы обсуждали этот вопрос, и Его Величество сказал, что мощи были в таком состоянии, что их приходилось окуривать, прежде чем притронуться». Получается, что консул… отследил операцию по уничтожению Царской Семьи от начала до конца! Так не он ли курировал эту операцию?

Вот так, в закулисных международных интригах и грязных оккультных тайнах мученически оборвалась земная жизнь победоносного Верховного Главнокомандующего и царя России. Впрочем, к этому времени, летом 1918 г., уже и устои Веры рушились, и самой России не стало — она разодралась на части в месиве Гражданской войны.

Но во Франции еще воевал Русский легион из солдат и офицеров расформированных Особых бригад, отправленных спасать союзников. Его включили в знаменитую Марокканскую дивизию. Она состояла из 1-го Иностранного полка (Иностранный легион), 4-го и 7-го тирайерских полков (алжирские стрелки), 8-го зуавского полка (легкие африканские стрелки), теперь добавились русские. Правда, дивизия оставалась Марокканской, а ее части тирайерскими и зуавскими только по названию. Ее всегда бросали в самое пекло, она несла страшные потери. Дивизию пополняли сенагальцами, мальгашами, вьетнамцами.

А тех русских, которых отправили в Африку, загнали в рудники, на каменоломни на положении каторжников. Трудились на жаре, воды не хватало, кормили мерзко. Чтобы не сдохнуть, выход был только один — завербоваться в Иностранный легион. Эти солдаты тоже попадали в Марокканскую дивизию, но не в Русский легион, а в другие части. Служили снова вместе, отличались лишь формой. Одни носили французскую или принятую у тирайеров и зуавов, а в Русском легионе — отечественную, и знамя было российское, трехцветное. Советское правительство протестовало против использования формы, оно-то с немцами было в мире. Французское командование сочло протест справедливым, хотело сменить обмундирование. Но солдаты чуть не взбунтовались и отказались переодеваться. Заявляли — они подписывали контракты служить именно в Русском легионе. И хотя их часть уже полностью подчинялась французам, они упорно считали себя российскими, а не французскими военными.

Ну а немцы передохнули год в обороне, призвали подросшую молодежь, возвращались из России пленные. Армия Германии увеличилась до 7,6 млн, Австро-Венгрии — до 5,3 млн. Однако народ уже изнемогал от войны. А к осени в Европе должна была развернуться американская армия. Требовалось во что бы то ни стало сломить Францию и Англию немедленно, весной и летом 1918-го. В Пикардии, между Аррасом и Ла-Фером, немцы собрали массу из 62 дивизии, 6,5 тыс. орудий, 1 тыс. самолетов. 21 марта грохнула артподготовка — по меркам Первой мировой недолгая, 5 часов, но на англичан обрушился огненный ад. Поток пехоты захлестнул оборону.

Казалось, повторяется кошмар 1914 г. 174 тыс. англичан были убиты и ранены, 90 тыс. попали в плен. Немцы двинулись к Амьену и берегу Ла-Манша, грозя отрезать весь западный фланг фронта. Вдобавок 23 марта заговорила пушка «Колоссаль», она же «Большая Дора»: с расстояния 120 км пускала снаряды по Парижу. Но и германская группировка понесла немалые потери, 160 тыс. человек. Приостановилась, подтягивая отставшую артиллерию. А союзники успели перебросить навстречу все наличные резервы, остановили врага контратаками. Угрожающее положение заставило державы Антанты теснее объединиться. Впервые за войну назначили общего для всей коалиции верховного главнокомандующего, им стал маршал Фош.

Передышка оказалась недолгой. Немцы сосредоточили дополнительные силы, и в апреле в наступление ринулись уже 90 дивизий. Отбросили англичан во Фландрии, теснили австралийцев у Амьена. Фронт затрещал, еле держался. Сюда срочно перебрасывали французские соединения, в том числе Марокканскую дивизию. 25 апреля эти подкрепления с остатками австралийцев нанесли прорывающемуся врагу контрудар в лоб. Марокканская дивизия схлестнулась в штыки с 19-й германской. Потеряла 74 офицера и 3,5 тыс. солдат, но немецкую дивизию разнесла полностью, ее вообще сняли с фронта. Общими усилиями оборону удержали.

Но германское командование спешило все-таки дожать. Быстро перегруппировало силы, собрало кулак на другом направлении, 27 мая огненный ад и лавины пехоты хлынули под Суассоном. Проломили фронт, форсировали Эну. Прежние ошибки немцы учли, теперь не останавливались. Бросили свежие подвижные соединения прямо на Париж. Они углубились на 60 км, вышли к Марне. Наперерез им на машинах погнали Марокканскую дивизию. Она перекрыла шоссе на Париж у Шато-Тьери и три дня выдерживала жесточайшие атаки трех германских дивизий. 31 мая к ней на помощь подошли две французские дивизии. Вместе с ними поредевшие полки тирайеров, зуавов, русских перешли в контратаку, отбросили неприятеля и заставили перейти к обороне.

Нет, немцы не успокоились, снова переместили силы на другой участок, и в ночь на 4 июня прорвали фронт у Куртассона. Опять требовалось затыкать дыру, и Марокканскую дивизию перекинули сюда. Точнее, перекинули то, что от нее уцелело. Но и эти остатки оказались непобедимыми, выстояли под ударами двух германских дивизий, а тем временем французы восстановили фронт. Мароккканскую дивизию вывели на переформирование, два тирайерских полка свели в один. Русский легион уменьшился до батальона, к нему добавили три батальона сенегальцев и мальгашей, и составился новый полк.

Кстати, у немцев в майских боях отличился Адольф Гитлер, получил грамоту за храбрость. Позже он удостоился Железного креста I степени. Эта награда считалась офицерской. Если ее давали солдату, обычно представляли награжденного к производству в офицеры или унтер-офицеры. Но Гитлер не поднялся выше ефрейтора — начальство полагало, что ему «не хватает командирских качеств»…

Последнюю попытку переломить ход войны Германия готовила на июль, собирала все силы у Реймса, чтобы ударить на Париж. Но за 4 месяца непрерывных атак она растрепала свои войска, немецкие потери достигли 700 тыс. человек. А во Францию прибывали американцы. Воевать они совершенно не умели, но их ставили на второстепенных направлениях или во вторых эшелонах, и высвобождались французские войска. Союзное командование знало о планах противника и задумало ловушку. На участке, где намечался прорыв, оставляли лишь охранение, главные силы отводили в глубину. А в лесу Виллер-Котере тайно сосредоточили для контрудара целую армию, множество танков разных типов: средних английских, легких французских «Рено» (двухместных броневиков), тяжелых «Шнейдеров».

Знали и сроки германского наступления — 15 июля. Грянуло сражение «второй Марны». Ночью союзная артиллерия устроила контрподготовку, накрыла немецкие части, выходившие на рубежи атаки. Тем не менее противник не изменил планов. Взревели его орудия, завалили снарядами пустое место. Массы солдат перебрались через воронки на месте траншей и устремились «Nach Paris». Но вместо Парижа им во фланг врезалась группировка Антанты. В контрударе участвовала и Марокканская дивизия. Ее поставили между двумя американскими — задавать тон и поддерживать неопытных новичков.

Невзирая на неожиданность, немцы дрались яростно. Выкатывали пушки на прямую наводку, танки горели один за другим. Но противника давили, ломали сопротивление, 21 июля он начал пятиться. На прежних позициях ему уже закрепиться не дали, сбили дальше. Союзное командование воспользовалось и тем, что неприятели оттянули львиную долю войск к Реймсу. Скрытно собрало ударный кулак под Амьеном и внезапно прорвало фронт. К 6 сентября противник оставил всю территорию, за которую пролил моря крови в весенних сражениях. Армии Антанты снова вышли к «Линии Зигфрида». Сколько наступлений уже разбилось о ее рубежи, а теперь ее атаковали без многомесячных приготовлений, с ходу.

На острие штурма, у Шато-де-ля-Мот, как обычно, бросили Марокканскую дивизию. Немцам было прекрасно известно, что это не простое соединение. Против него они тоже выдвинули элитные полки 1-й Прусской пехотной дивизии Фридриха Великого и 5-й Гвардейской. Но русские, арабы, кабилы, мальгаши, сенегальцы, разношерстная шпана из Иностранного легиона их смели. Драка была жуткая, две недели беспрерывно атаковали, отражали, сходились в рукопашных. И дивизия… прорвала «Линию Зигфрида». После месиловки приходили в себя, разбирались — и выяснилось, что 1,5 тыс. взятых пленных принадлежат к 13 германским полкам из шести разных дивизий.

Французы и англичане вклинились и на других участках, а немцы надломились. Сражались уже не так стойко, как раньше. Чаще стали отходить или сдаваться. Система обороны, считавшаяся неприступной, пала. Марокканская дивизия потеряла в этом сражении 4 тыс. солдат, а всего с начала года 17 тыс., больше 100 % штатного состава. За прорыв «Линии Зигфрида» дивизию наградили «Крестом командора Почетного Легиона», а Русский легион получил на свое знамя «Военный Крест с пальмой на ленте».

Дивизию перевели на спокойный участок в Лотарингии. Там стояли американцы, но успели натворить бед. Увидели вражеские окопы, ряды кольев с колючей проволокой — вроде ничего страшного. Пришли к выводу, что хлюпики-европейцы просто не умеют воевать. А американские парни покажут, на что они способны. Показали. Кинулись в атаки у Сен-Миеля и за три дня положили 70 тыс. человек. Марокканскую дивизию определили к ним передохнуть и поучить, как же все-таки нужно вести боевые действия. 28 сентября армии Антанты перешли в общее наступление, стали теснить противника к границам Германии.

Но победам во Франции способствовали не только те русские, которые сражались в иностранных войсках. Куда больше помогли оставшиеся на родине. С Востока в Германию и Австрию катились эшелоны с хлебом, мясом, салом, углем. А чтобы получить все это, в занятых российских областях разместились военные гарнизоны. Правда, в 1918 г. захватчики старались избежать лишних проблем, взяли курс на «культурную» оккупацию. Проекты германизаций и депортаций отложили до лучших времен. Кайзеровский генштаб приказывал «спокойно и дружески повернуть» к Германии Украину и прочие национальные образования. Их правительствам предоставили видимость «самостоятельности», оказывали покровительство помещикам, предпринимателям, воздерживались от повальных грабежей и казней. Зато от крестьян требовали обязательную сдачу продукции, мобилизовывали рабочих, железнодорожников. Расстреливали за неповиновение оккупационным властям, за мятежи.

Но против интервентов и их холуев развернулось партизанское движение. В 1915–1916 гг. его безуспешно пытались организовать, а в 1918 г. оно заполыхало само собой. Просто сложились подходящие условия: вражеские гарнизоны раскиданы по огромным пространствам, базами становились любые деревни, хватало бесхозного оружия, а вчерашние солдаты отлично умели им пользоваться. В Белоруссии начали действовать отряд деда Талаша, партизаны Дукорской пущи, Рудобельских лесов. По Украине загуляли Махно, Котовский и прочие батьки. Да и мирные крестьяне вовсе не спешили отдавать хлеб и скотину. Их требовалось собирать военными экспедициями.

В результате немцам и австрийцам пришлось держать на Востоке свыше 50 дивизий. Из них 33–39 германских. Это были не лучшие войска, а ландвер или потрепанные соединения, отведенные для отдыха. Но все же 33–39 дивизий — это не 2,5 корпуса, которых немцам не хватило в 1914 г. Это 16,5–19,5 корпусов. Ох, как не лишними были бы они, чтобы дожать в натисках на Париж… А в России они заражались революционными настроениями, большевистской агитацией. Разносили ее в Германию, Австрию, на Западный фронт. Да и пленные, потекшие на родину из нашей страны, были вояками сомнительного качества. Они уже научились поднимать руки вверх, митинговать, разбавляли и портили боевые контингенты.

Но обвал начался с германских союзников. Полностью подтвердилась правота царя и Алексеева, предлагавших бить по слабым звеньям. Бросок на Кавказ подорвал последние силы Турции. Англичане, французы и арабские повстанцы заняли Сирию и Киликию. А Салоникский фронт усилился греческой армией. В августе он перешел в наступление и разгромил болгар с австрийцами. В Болгарии это вызвало революцию, 29 сентября она капитулировала. Румыния тотчас разорвала союз с немцами, снова перепрыгнула на сторону Антанты. Турция оказалась отрезанной от Германии и Австро-Венгрии, армии Салоникского фронта продвигались по Балканам, угрожали Константинополю. 30 октября Османская империя тоже капитулировала.

У Австро-Венгрии оказалась открытой вся восточная граница, защитить ее было нечем. Военные бедствия подстегнули копившееся народное недовольство, оно прорвалось беспорядками. 3 ноября Австро-Венгрия вышла из войны и тут же рассыпалась на части. Немцы узнали о крушении последней союзницы, и у них, в свою очередь, настроения сломались, забурлила революция. Вильгельм отрекся от престола, но повторять судьбу русского царя ему не хотелось. Сразу сел в машину и умчался в нейтральную Голландию. Власть захватили демократы, и 11 ноября в Компьене было подписано перемирие.

По условиям перемирия, французы оккупировали левый берег Рейна. В составе их войск был и Русский легион. Он закончил боевой путь в баварском городе Людвигсхафене. Донес в Германию свое знамя и песню «Взвейтесь, соколы, орлами…». В числе других воинов сюда дошел будущий маршал Малиновский — французы произвели его в чин сержанта и наградили за доблесть Военным Крестом. 3 января 1919 г. Русский легион расформировали, солдат и офицеров отправили для демобилизации в Париж. Их было около 500 — из 50-тысячного экспедиционного корпуса. Многие полегли на полях Франции, в горах Македонии. Другие рассеялись на чужбине: записались не в армию, а на тыловые работы или уволились после ранений.

Да и из Марокканской дивизии отпустили не всех. Когда подписывали контракт, был «русский» вариант, служить до конца войны. А был вариант Иностранного легиона, он заключался на 5 лет, зато сразу давали на руки 500 франков и потом платили ежемесячное жалованье. Тех, кто соблазнился подписать «иностранный» контракт, оставили дослуживать. Но и 500 демобилизованных героев надолго застряли во Франции. Власти шантажировали их, силились вернуть в Иностранный легион. Отказывались выпускать на родину, не было и денег на проезд. Чтобы добраться до России, воины вербовались в белые армии, матросами на пароходы. Оставшихся выручило советское правительство. Оно арестовало за шпионаж французскую миссию и согласилось обменять ее на находившихся во Франции русских солдат.

Первая мировая война продолжалась 1568 дней и ночей. В обеих коалициях было мобилизовано 74 млн человек. Погибло около 10 млн, выбыло по ранению 20 млн. Впрочем, эти цифры учитывают только боевые потери. Сюда не входят жертвы среди мирного населения в России, Бельгии, Франции, Сербии, истребленные христиане Турции, не входят люди, умершие от голода и эпидемий. Их никто не считал.

В январе 1919 г. в Версале собралась конференция, обсудить послевоенное устройство мира. Присутствовали делегации даже таких «стран-победительниц», как Панама и Либерия (их народы, наверно, и не знали, что они «воевали»). Не было лишь России. Западные державы не признали белогвардейские правительства, которые по-прежнему числили себя союзниками Антанты. Зачем с кем-то делиться плодами побед? А большевики заключили сепаратный мир с противником, пускай они и считаются русской властью.

Конференция стала грандиозным торжеством лжи. Для начала победители надули побежденных. При заключении перемирия от немцев потребовали вернуть Эльзас и Лотарингию, выдать флот, демобилизовать армию, сдать приграничные крепости… Подразумевалось, что это и будут условия мира. Германия разоружилась, ее взбаламутила революция. То же самое было в Австро-Венгрии, Болгарии, Турции. А в Версале им предъявили новые, куда более тяжкие требования. Они взвыли, но деваться было уже некуда. На обман ответили лишь германские моряки. Их флот под командованием адмирала фон Ройтера был интернирован на британской базе в Скапа-Флоу. Узнав об условиях мира, они затопили свои корабли.

Германию обкорнали, лишили колоний, наложили репарации в 6,5 млрд фунтов стерлингов, которые немцы заведомо были не в состоянии выплатить. В виде залога французы оккупировали ряд областей. Немцам позволили иметь только 100-тысячную наемную армию, запретили создавать флот, танки, авиацию. У Болгарии тоже отняли территории, наложили на нее нереальные репарации в 100 млн фунтов. Австро-Венгрию разделили по «принципу национальностей».

Но и внутри Антанты все надували всех. Младшие союзники не имели реального голоса, за них все решали Англия, Франция, США, Италия. Хотя внутри четверки действовала тройка. Американцы и англичане втянули Францию в тайный альянс, ограничивая интересы Италии и Японии. Внутри тройки была двойка, США и Англия исподтишка пытались урезать интересы Франции. А внутри двойки копали друг под друга.

Италия понесла колоссальные жертвы, но ей дали только кусочек австро-венгерской территории, примыкающий к ее границам. Прошлые обещания спустили на тормозах. Японию принялись вытеснять с захваченных ею тихоокеанских островов, из Китая. По этим вопросам прошла отдельная Вашингтонская конференция, и в Китае провозгласили политику «открытых дверей». Вроде бы всем странам предоставлялись равные возможности. Но у США и Англии возможности для экономической экспансии были куда больше, чем у японцев.

Бельгия потерпела колоссальный ущерб от оккупации, сражалась от первого до последнего дня войны, но получила лишь микроскопические прирезки. Зато другую пострадавшую, Сербию, вознаградили щедро. Отдали Хорватию, Словению, Македонию, Боснию, Герцоговину, помогли объединиться с Черногорией, и возникло королевство Сербов-Хорватов-Словенцев, впоследствии Югославия. Фактически реализовалась мечта масонов из «Черной руки», организовавших провокацию с убийством Франца Фердинанда. Но из них до победы не дожил никто. Перед самым окончанием войны одних уморили в австрийских тюрьмах, других по фиктивному обвинению расстреляло сербское правительство. Они слишком много знали. Измену Румынии «не заметили». Она получила и венгерскую Трансильванию, и российскую Бессарабию, увеличила территорию чуть ли не втрое. Причина щедрости была простой: Югославии и Румынии отныне предстояло стать проводниками французского и британского влияния на Балканах. Обласкали и вновь возникшие государства, Чехословакию, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию. «Не заметили», что Финляндия была союзницей немцев.

Османскую империю расчленили. Ближний Восток поделили англичане и французы. Восточную часть Малой Азии отдали Армении. В Константинополе угнездились французы, а Европейскую Турцию и запад Малой Азии предоставили оккупировать грекам. Но у турок столь бесцеремонное обращение с их державой вызвало взрыв национального оскорбления. Их возглавил Мустафа Кемаль и начал войну за возрождение страны. Его войска погромили хилую дашнакскую Армению, разбили греческую армию. Опять пришлось худо армянам и многочисленным колониям турецких греков, совершенно невиновных в том, что Запад напринимал такие решения. Разъяренные турки вырезали полмиллиона человек.

А во Франции настроения были уже «мирными». После жертв в Мировой войне она не хотела ввязываться с следующую. Будут потери, возмутятся избиратели, слетит правительство… Французские войска позорно бежали из Константинополя, бросив на расправу своих сторонников «старотурок». В Киликии бросили даже армянские добровольческие части, сражавшиеся в войну в составе французской армии. А американцы и англичане потирали руки. Какое им было дело до греков и армян? И до интересов Франции? Договор о расчленении Турции пересмотрели и заключили другой, Лозаннский. Кемалистам «вернули» территории, которые они сами себе вернули, после чего американские и британские воротилы получили возможность внедряться в турецкую экономику.

Ну а Россию, у которой столь нагло увели все плоды заслуженных ею побед, обрушили в кошмары новой войны, Гражданской. Причем англичане и американцы помогали обеим сторонам! Чтобы междоусобица ширилась, нарастало озлобление, чтобы углублялась катастрофа и лилось больше крови. Что ж, они добились своего. Экономика и хозяйство России были напрочь разрушены. А воины, еще недавно громившие немцев, австрийцев, турок, очутились в разных лагерях и громили друг друга.

Некоторые пытались остаться в стороне от братоубийства, но они попадали под кампании «красного террора». Жилинского расстреляли в Петрограде, Эверта — в Верее. Рузского и Радко-Дмитриева вместе с другими заложниками изрубили на горе Машук в Пятигорске. Ренненкампфу в Таганроге предложили служить у красных, он отказался и был зверски убит. Каледин пытался поднять Дон, но уже и казаки разложились, заразились революцией. По одной версии, генерал покончил с собой, по другой — его застрелили с инсценировкой самоубийства.

Алексеев стал одним из организаторов Белой гвардии на Юге России, надорвал силы и скончался от болезни почек. В боях погибли Корнилов, Марков, умер от раны Дроздовский. Генерала Иванова привлек атаман Краснов, поручил ему формировать Южную белую армию. Он армию не сформировал, ничего сделать не сумел и умер от тифа. «Первая шашка России», граф Келлер, был расстрелян петлюровцами после взятия Киева. Поручика Марию Бочкареву большевики дважды арестовывали, но все же отпускали. Через Владивосток она выехала в Америку, добилась аудиенции у Вильсона, просила помочь возродить Россию, поддержать белогвардейцев. Отправилась в Англию, встречалась с Черчиллем и королем Георгом V. Молила о том же, но добилась только личных комплиментов, которые ей были совершенно не нужны. Вернулась в Сибирь и в родном Томске была расстреляна чекистами.

Западные державы намеревались расчленить и Россию. На Версальской конференции 22 января 1919 г. Вильсон от имени Верховного Совета Антанты огласил обращение «Ко всем организованным группам, осуществляющим или пытающимся осуществлять политическую власть или военный контроль в Сибири и Европейской России». Всем таким «группам» — антисоветским правительствам, большевикам, националистам — предлагалось провести конференцию на Принцевых островах, а державы Антанты выступят посредниками и помогут договориться о прекращении Гражданской войны, о границах. Фактически наша страна разделилась бы на десяток частей.

Причем Ленин, боявшийся иностранных войск, сразу согласился. В Версаль полетел ответ о готовности «вступить в немедленные переговоры на Принцевых островах или в любом другом месте со всеми союзными державами… или с любыми русскими политическими группами, как того пожелают союзные державы». Но белогвардейские правительства были шокированы таким предложением и категорически отказались. Тем самым они спасли единство России. Но себе подписали приговор.

Когда западные режиссеры сочли, что наша страна достаточно разорена и оправиться уже не сможет, то взяли курс на «мирную» экономическую экспансию в Россию через большевиков. А все белые армии, цеплявшиеся за союз с Антантой, получили от нее удары в спину. Заговор против Колчака организовали глава союзного командования в Сибири генерал Жанен, английский генерал Хаджсон и американский полковник Донован (будущий первый шеф ЦРУ). Подчиненная Жанену чешская армия захватила Транссибирскую магистраль, парализовав сопротивление армий Колчака, а его самого «союзники» арестовали и выдали на расправу.

Деникина, наступавшего на Москву, подставили поляки, неожиданно заключив перемирие с красными и позволив снять войска с их фронта, обрушить на белых. На севере войска Антанты просто эвакуировались, бросив на растерзание армию Миллера. Юденича, чуть не взявшего Петроград, подставили англичане и эстонцы — они вдруг бросили позиции, а британский флот, прикрывавший наступление с моря, ушел, и белых разгромили.

Многие участники Первой мировой доживали свой век в эмиграции. Великий князь Николай Николаевич, Юденич, Щербачев, Гурко, Баратов, Деникин, Врангель, Дитерихс, Марушевский, Скоропадский, Батюшин… Сумел выехать и бывший военный министр Сухомлинов. Жил в полной нищете в Берлине, умер от голода. Красавицы-жены, сгубившей его, с ним уже не было. Когда Сухомлинова арестовало Временное правительство, она сбежала от мужа. Вела бурную жизнь ночных кабаков, сошлась с каким-то темпераментным грузином, колесила с ним по стране в поисках удовольствий и приключений. В 1919 г. их задержали на Волге, нашли у них 2 фунта (800 г.) сахара и расстреляли за спекуляцию.

Часть военачальников пошла на службу к красным — генералы Шейдеман, Зайончковский, Поливанов, Парский, Гутор, Клембовский, Бонч-Бруевич. Генерал Скалон в качестве эксперта участвовал в Брестских переговорах с немцами, а Беляев — в Рижских переговорах с поляками. Когда были оглашены условия договоров, оба поступили одинаково. Застрелились. Брусилов жил в Москве, прошел всю войну без единой царапины, а в уличных боях 1917 г. в дом попал снаряд и тяжело ранил его. В Гражданской войне он не участвовал, но в 1920 г. вторглись поляки, и генерал пошел в Красную армию, защищать Россию. Реального командования ему не доверили, придумали номинальную должность инспектора кавалерии и использовали как рекламную фигуру, привлекать на службу офицеров. Использовали и для провокации. Заместитель Троцкого Склянский наврал Брусилову, что белая армия в Крыму вышла из повиновения Врангелю и нужно лишь воззвание авторитетного начальника, чтобы прекратить войну, спасти белых офицеров и солдат на благо России. Брусилов согласился, листовки с его воззванием распространялись в Крыму, рассыпались с аэропланов. Многие поверили, не стали эвакуироваться и были истреблены. В дальнейшем Брусилов никакой роли не играл. В 1925 г. он скончался.

А престарелый Куропаткин жил под Псковом, учительствовал в сельской школе, которую сам когда-то построил в своем имении. Бывшие подчиненные солдаты и местные крестьяне настолько любили его, что Куропаткина не трогали красноармейцы, не осмеливались трогать чекисты. В 1925 г. его убили уголовники — решили, если генерал, то у него должны быть деньги, драгоценности. Они ошиблись, не нашли ничего.

Основные территориальные приобретения в Первой мировой достались Англии. Она хапнула почти все германские колонии, получила под мандат Ирак, Аравию, Палестину, Иорданию. Французы получили Сирию с Ливаном и сомнительный мандат над Константинополем, быстро потерянный. А Америка не взяла себе… ничего. Вильсон и Хаус готовили для нее куда больший выигрыш. Захват мирового лидерства. По их проектам впервые было создано «мировое правительство», Лига Наций. Верховодить там должны были США. Они во время Мировой войны уже добились финансового, экономического первенства. Предстояло его дополнить политическим.

Для этого насаждалась теория, будто война со всеми ее ужасами случилась из-за «недостаточной демократичности» европейских государств. Лига Наций как раз и займется утверждением демократии, чтобы предотвратить подобные катастрофы в будущем. А учителями и контролерами демократии будут, естественно, США. Но тут Вильсон и его советники перехитрили сами себя. Большинство американцев еще не поняли такого выигрыша. Получалось — сражались, солдат теряли, а все завоевания достались другим? Впрочем, приложили руку и «друзья», Англия и Франция. Они же не для того крушили Германию и обваливали Россию, чтобы посадить себе на шею США.

У европейских соперников было и побольше опыта в тайных политических играх. Вильсон считал себя всесильным в Европе, а мину подвели у него на родине. Подпитали американскую оппозицию, раздули скандал. Вильсону припомнили, как он обманул избирателей. Выиграл на выборах как противник войны, а, став президентом, вступил в нее. Теперь обвиняли, что он понапрасну погубил сотни тысяч американских парней. А если втянется в европейские дела, то США и впредь будут лить кровь и тратить средства на чужие проблемы. Сенат отказался ратифицировать Версальский договор и вступать в Лигу Наций. Президент пробовал бороться, но от перенапряжения его хватил удар, и первый прорыв Америки к мировому господству сошел на нет.

В результате руководство в Лиге Наций захватили Англия и Франция. Британская колониальная империя достигла максимального размаха. Французы лидировали в Европе, взяли под опеку поляков, румын, чехов, югославов. Париж приобрел статус «мировой столицы». Рушились последние моральные барьеры западной цивилизации. Провозглашалось — надо вознаградить себя за лишения, невзгоды, опасности. Остался жив — наслаждайся! Европа оглушала себя музыкой, слепила огнями злачных заведений, понеслась в пучину разврата и эгоизма…

После войны были и попытки наказания преступников. В марте 1919 г. в Константинополе открылся суд над лидерами «Иттихада». Он не был международным, его организовали «старотурки», временно пришедшие к власти после капитуляции и падения иттихадистов. Были вскрыты преступления геноцида христиан, представлены многочисленные документы, выступали свидетели. Нескольких обвиняемых повесили, другие отделались разными сроками заключения. Но на скамью подсудимых попала только мелкая сошка. Главные виновники успели скрыться и получили смертный приговор заочно. Один из членов правящего триумвирата, Джемаль, бежал в Афганистан. Стал там военным советником, приехал в Тифлис на переговоры с советским руководством и был убит дашнакскими боевиками. Талаат обосновался в Берлине. Жил инкогнито, редко показываясь на людях. Но армяне его тоже выследили и застрелили.

Энвер бежал в Россию. Встречался с Лениным, выступал на Конгрессе народов Востока. Но мог ли он со своей натурой «бонапарта» оставаться на третьих ролях? Энвер перебрался в Таджикистан. Не особо стесняясь, принял титул «верховный главнокомандующий всех войск ислама, зять халифа и наместник Пророка». Собрал басмачей и начал «священную войну» с русскими. Да такую войну, что ужасались солдаты, прошедшие через Мировую и Гражданскую. Целые районы превратились в пустыню. Селения, дружественные к русским, легко было найти по смраду трупов. Но и в районах, где расположились банды Энвера, не осталось почти ни одного не ограбленного дома, ни одной семьи, где кто-нибудь не был убит, избит, похищен, изнасилован. Таджики от Энвера отвернулись. В 1922 г. он был разгромлен советскими войсками и погиб возле кишлака Оби-Дар.

Звучали и предложения судить виновных за злодеяния в Бельгии, Сербии, Польше, Франции. Велись расследования, составлялись списки. Однако нашлось слишком много противников создания подобного прецедента. Ведь и англичане с французами порой вытворяли то же самое. Даже в собственных владениях. Например, в 1919 г. начались волнения в Индии, и генерал Даейр устроил бойню в Амритсаре. Перестреляли, забили штыками и прикладами около тысячи мирных жителей, половина — женщины и дети, 2 тыс. ранили и изувечили. Правительство действия Дайера оправдало. Так как же немцев обвинять?

Дела о зверствах на оккупированных территориях заглохли. Людендорф, натворивший немало безобразий и на Востоке, и на Западе, сперва удрал в Швецию, но уже вскоре счел безопасным вернуться. Примкнул к нацистам, участвовал в «пивном путче». Пользовался огромным авторитетом, стал депутатом рейхстага от нацистской партии, писал брошюры по расовым теориям, о тотальной войне. Мирно скончался в 1937 г.

А популярность Гинденбурга в Мировую войну настолько раздули, что с 1925 г. он стал несменяемым президентом Германии. Но он никогда не обладал личными талантами, а в возрасте за 80 совсем впал в маразм. Безвылазно «работал с документами» в загородном поместье. А его приближенные и родственники вовсю хищничали, проворачивали умопомрачительные махинации. Сторонники нацистов отследили эти беззакония и в 1933 г. заставили их уговорить Гинденбурга привести к власти Гитлера.

В России Первую мировую войну заслонили и отодвинули «в тень» глобальные катастрофы революций и Гражданской. Советская пропаганда официально заклеймила ее «империалистической бойней», оправдывая собственный захват власти (хотя в период Гражданской войны в боях, от репрессий, голода и эпидемий погибло 14–15 млн человек. Больше, чем в Первую мировую в армиях всех государств, вместе взятых). Но и из противников большевиков, очутившихся в эмиграции, западные хозяева лучшие условия обеспечили своим подопечным вроде Родзянко, Керенского, Милюкова и пр. Именно они получили наиболее благоприятные возможности писать и тиражировать мемуары, в которых события Мировой войны тоже искажали, очерняя царя, правительство, принижая успехи армии — ведь и им требовалось самооправдание их оппозиции, необходимости (или неизбежности) Февральского переворота. Германская пропаганда времен войны по понятным причинам оплевывала нашу страну, изображала отсталой, беспардонно преувеличивала масштабы ее поражений, потерь — и немецкие мемуаристы повторяли те же оценки. Но их подхватили и западные союзники России, чтобы выпятить собственную исключительную роль в победе и затереть вклад русских.

Вот таким образом сложилась как будто «объективная» картина, подтверждаемая с «разных сторон» — Мировая война для нашей страны оказывалась чем-то неприглядным, тусклым, а то и «позорным». Будто сплошными неудачами и потерями она всего лишь создала предпосылки для революции, стала ее «преддверием». К этим событиям редко обращались историки, литераторы, кинематографисты (и обычно как раз в качестве «преддверия»). Подвиги и герои забывались — а ведь они были. И еще какие! Победы получались «ненужными».

Впрочем, и значение этой войны не только в российской, но и в мировой истории отнюдь не ограничилось сражениями 1914–1918 гг. и Версальскими переделами земного шара. Потому что Вторая мировая стала прямым и непосредственным продолжением Первой. Задумали ее и подспудно готовили те же самые силы. Американская финансово-политическая «закулиса» не смогла реализовать свои планы в прошлой войне — дорваться к мировому господству. Значит, требовалась вторая попытка. Но провалился и западный план «мирной» колонизации разоренной России. После смерти Ленина в советском руководстве взяла верх не группировка Троцкого, через которого шло грандиозное ограбление страны и широкая раздача в концессии иностранцам предприятий и промыслов Сибири, Урала, Кавказа, а патриотическое крыло во главе со Сталиным. Были пресечены попытки обособить национальные окраины. Советский Союз объединил разорванные части Российской империи, хоть и утратил часть ее территорий. Сталин взял курс на индустриализацию, воссоздавая на новом уровне мощную промышленную базу… Значит, Россию требовалось снова обрушить. А жупел «коммунизма» давал хороший пропагандистский козырь для этого.

Первый контакт американцев с Гитлером зафиксирован 20 ноября 1922 г. В Мюнхене его посетил помощник военного атташе США в Германии Трумен Смит. Представил отчет, будущий фюрер говорил: «…Парламент и парламентаризм должны быть ликвидированы. Только диктатура может поставить Германию на ноги… Будет лучше для Америки и Англии, если решающая борьба между нашей цивилизацией и марксизмом произойдет на немецкой земле, а не на американской или английской…» Гитлер был еще никем, лидером крошечной партии — такие в Германии плодились сотнями. Но его заметили, оценили, с 1923 г. нацисты стали получать финансирование из неведомых заграничных источников.

А в 1924 г. на Лондонской конференции стран Антанты представители США и Англии настояли, что экономическое ослабление Германии ведет к нарастанию революционной опасности. Был принят американский план Дауэса, предусматривающий для немцев крупные кредиты. Подключились крупнейшие финансовые тузы США Морган, Барух, Кан, Мельхиор, Рокфеллеры, Диллон, Варбурги. Когда программа плана Дауэса была исчерпана, был принят новый план Юнга. Но… это привело к тому, что все крупнейшие германские предприятия, в том числе и военной промышленности, стали к 1930-м гг. совместными германо-американскими. В кружке финансовых и экономических советников Гитлера, который называли «вторым правительством Германии», все деятели, Шахт, Кепплер, Шредер, Хельферих, Бингель и др., были тесно связаны с американцами.

К новой войне воротилы Уолл-стрита готовились даже более обстоятельно, чем к прошлой. Они обеспечили себе получение сверхприбылей от обеих воюющих сторон! С системой расчетов через нейтральную Швейцарию. И геополитические проекты подкорректировали: Германии предстояло раздавить Францию и прочие страны Европы, подорвать могущество Англии — а потом столкнуть с Россией, чтобы и ее сокрушила, но и сама надорвалась. Ну а антироссийская направленность нацизма (с добавкой «коммунистической угрозы») позволили подключить к его скрытой поддержке и подталкиванию на Восток британцев с французами.

Впрочем, дьявольские семена гитлеровских замыслов при всех западных финансовых поливах не смогли бы прорасти, если бы не падали на благодатную почву. Нацисты обрели всенародную поддержку именно из-за того, что после разгула и безобразий «демократии» они вернули немцев к прошлому, привычному. Их идеология вобрала в себя старые установки пангерманизма — владычество в Европе, завоевание «жизненного пространства» на Востоке, создание колониальной империи. Славяне — дикари, недочеловеки, Запад вырождается, а германцы — высшая раса, ей в мире должно принадлежать господствующее место.

Идеи остались прежними, усовершенствовались только методы пропаганды, и народ ностальгически воспрянул, зажегся еще и похлеще, чем в 1914 г. К старым лозунгам добавились только антисемитские. Но еврейские дельцы очень активно поживились на германской «демократии», и это лишь прибавило популярности нацистам. Ну а раздутый культ фюрера совсем не случайно занял место старого культа кайзера — это тоже было близко и привычно для Германии. Разве что технологии манипуляции сознанием усовершенствовались, и нацистский культ «вождя» внедрялся еще более массированно, умело, целенаправленно.

Костяком гитлеровской коалиции стали те же самые, прежние союзники. В Австрии еще в 1921 г. большинство населения высказалось на плебисците за объединение с Германией, но Франция и Англия не позволили. В 1938 г. вступление в Вену германских войск и приезд Гитлера стали стихийным национальным праздником. Люди радовались, что они снова оказались не в крошечном слабеньком государстве, а в великой воинственной империи. Австрийцы ничем не выделялись от германцев ни в армии, ни в карательных органах, заняли «достойное» место среди военных преступников. Лишь попадая в плен, начинали вдруг вспоминать, что они австрийцы и их самих «завоевали».

Венгрия вступила в союз, как только фюрер предложил ей совместный поход на Югославию. Все на тех же ненавистных для нее сербов! Это вызвало общенародное ликование. Писатель Й. Дарваш вспоминал: «Чуть ли не всех охватила лихорадка расширения границ, у торжествующей страны в хмельном угаре кружились головы — и если бы кто-нибудь осмелился в тот момент испортить праздник, поставив вопрос о том, чем же придется за все это платить, он наверняка был бы смят и растерзан». В парламенте заранее кричали о войне с русскими. Когда германские колонны пошли через Венгрию на Белград, жители Будапешта бурно приветствовали их, забрасывали цветами.

В Югославии мадьяры отметились точно такими же зверствами, как в 1914 и 1915 гг. В Воеводине, раньше принадлежавшей Австро-Венгрии, Сегедский корпус ветерана Первой мировой генерала Фекетхалми-Цейдлера устроил массовые этнические «чистки», истребляя сербов, невзирая на пол и возраст. В России повторяли то же самое, перехлестнув в жестокости и садизме даже немцев. И командующий Воронежским фронтом Ватутин, узнав от уцелевших крестьян Острогожского района, что они вытворяли, распорядился: «Мадьяр в плен не брать!»

Даже в 1944–1945 гг., когда немцы свергли их правительство, оккупировали их страну, венгерские войска все равно не изменили союзникам. Свирепо дрались за Будапешт, у озера Балатон. Как, кстати, и австрийцы за Вену.

Но и другие сателлиты Германии вели себя примерно так же, как в Первую мировую. Болгария сразу загорелась аппетитами на земли Югославии и Греции. От сражений с русскими официально уклонилась, но добровольцев на Восточном фронте было немало. Как и хорват, бывших подданных Австро-Венгрии. И счеты с сербами они мгновенно вспомнили, развернули дикую резню. Словаки дисциплинированно снарядили на Россию целый корпус. А когда припекло, начали руки вверх поднимать, даже и о «славянском братстве» вспомнили, восстали. Румыны опять жадно зарились на приобретения. Гитлер посулил ей вернуть отнятую Сталиным российскую Бессарабию, добавил Одессу, земли от Днестра до Буга — и Румыния воодушевилась. Объявила эту область, где никто никогда не говорил на романских языках, своей новой провинцией «Транснистрией». Выставила на фронт аж две армии. Сражались они так же плохо, как в прошлой войне, зато грабили и насильничали повально. А когда разгромили, румыны повторили опыт Первой мировой, легко перекинулись в антигитлеровскую коалицию — вместе с «братушками» болгарами.

И Финляндия не забыла своей русофобии, былой дружбы с Германией. Тоже мобилизовала две армии. Вовсе не для того, чтобы вернуть отвоеванный русскими Карельский перешеек. Финны разохотилась захватить Карелию, Ленинград, Вологду, «финно-угорские» земли до Урала. Воевали ничуть не хуже немцев, а в жестокости не уступали ни им, ни венграм. Знаменитой стала фотография из концлагеря — дети из-за колючей проволоки протягивают ручонки с вытатуированными номерами. Только обычно не упоминается, что это не германский концлагерь, а финский в Кондопоге.

Из прежних союзников Германии не выступила лишь Турция. Хотя и она присоединилась к гитлеровскому «Антикоминтерновскому пакту», до последней возможности поставляла немцам хромовую руду, без которой остановилась бы вся военная промышленность. Турки собирались присоединиться и к войне, возбудились давними мечтами захватить Закавказье. Выдвинули к границе 26 дивизий, в тяжелое лето 1941 г. Советскому Союзу пришлось отвлекать на них три армии, вместе с англичанами вводить войска в Иран. Но… вот тут-то сказалась Первая мировая. Русские тогда слишком крепко накостыляли южным соседям, и они осторожничали. Ждали, когда Германия окончательно сломит СССР.

Зато вместо Турции к немцам присоединились Италия и Япония, обиженные Антантой в прошлых разделах мира. Кстати, если германский нацизм исподволь взращивали американцы, то итальянский фашизм — проект англичан. Глава британской разведывательной миссии в России Сэмюэл Хор, руководивший операцией по убийству Распутина, был после этого вынужден покинуть нашу страну и был назначен руководить английской разведкой в Италии. Там он завербовал социалиста Муссолини. Тот стал получать от британцев регулярное финансирование, что и позволило ему создать собственную партию (именно для того, чтобы эта информация не всплыла, в 1945 г. англичане через подконтрольных партизан организовали убийство Муссолини). А Хор потом попал в правительство Англии, был министром иностранных дел, лордом-хранителем печати. Он являлся главным помощником Чемберлена в заключении Мюнхенского сговора с Гитлером, когда нацистскую Германию нацеливали на восток, подарив ей Чехословакию. Как видим, этот деятель имел очень высокую ступень допуска к закулисным тайнам.

Ну а Гитлер в полной мере изучал и использовал опыт кайзеровских генералов. Его сценарий войны фактически повторил план Шлиффена — сперва разгромить противников на Западе, а потом перебросить силы на Восток. Только фюрер учел ошибки Шлиффена и Мольтке. Обеспечил свой план уже не рискованной игрой на разнице сроков мобилизации, а более надежными средствами, дипломатическими обманами. Западным державам пришлось в полной мере расплатиться за то, как они предавали и рушили Россию. Выручать их оказалось некому. Немцы быстро и круто разнесли их. На французах демонстративно отыгрались за Первую мировую. Заставили их подписать капитуляцию в том же самом Компьене и в том же самом вагоне, где в 1918 г. Фош принимал германскую капитуляцию.

А нейтральные Голландия, Дания, Норвегия в прошлой войне с немалой выгодой для себя помогали немцам. Но Гитлер с ними церемониться не стал, просто оккупировал. И они снова помогали — только уже под контролем немцев, и куда более активно, даже формировали из добровольцев дивизии против России (как и французы, нейтральные испанцы, а в рядах вермахта добросовестно воевали полмиллиона призванных подневольных поляков, столько же чехов). Традиции европейской русофобии фюрер использовал в полной мере.

Изучил он и опыт массового истребления людей. Перед вторжением в Польшу, на совещании высшего командования в Оберзальцберге 22 августа 1939 г. Гитлер поучал: «Наша сила заключается в стремительности и в жестокости. Чингисхан сознательно и с легким сердцем обрекал на смерть тысячи женщин и детей. История же видит в нем только великого основателя государства… Я дал приказ (и велю расстреливать каждого, кто произнесет хоть одно слово критики) о том, что цель войны заключается не в том, чтобы достичь установленных линий, а в том, чтобы физически уничтожить противника… Только таким путем мы сумеем получить жизненное пространство, в котором мы нуждаемся. Кто сегодня еще говорит об уничтожении армян?»

Однако нацисты учли и ошибки иттихадистов, запакостивших множеством трупами турецкие дороги и реки, развративших собственные войска. Для массовых расправ стали создавать специализированные «айнзатцгруппы», выбирать уединенные места. Потом построили и стационарные «фабрики смерти» с газовыми камерами, задымили трубы крематориев. Постарались, чтобы на этот раз не разбазаривалось имущество жертв. Приходовали золотые вещи, одежду, обувь, часы, женские волосы. Начались исследования, как рационально использовать сами трупы — пепел на поля в качестве удобрений, жир для изготовления мыла, кожу на выделку…

К началу второго акта всемирной трагедии был еще жив и руководитель первого акта, кайзер Вильгельм. Он благополучно проживал в голландском городке Доорне, увлекался выращиванием тюльпанов. В отличие от русского царя, он сохранил значительные капиталы, и местные власти относились к нему весьма почтительно. Вильгельм ничего не переосмыслил, ни в чем не раскаивался, просто считал — где-то допустили досадные ошибки. Он горячо одобрил приход к власти Гитлера и его политику, а когда грянула война, был просто счастлив. Писал, что нападение на Польшу проведено «замечательно», «в старом прусском духе».

В 1940 г., при вторжении в Голландию, Вильгельм трогательно приветствовал германские части, проходившие через Доорн. Слал восторженные телеграммы фюреру, восхищался «новым порядком». Умиленно восклицал: «Рука Господа созидает новый мир и творит чудо… Возникают Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии». «Блестящие генералы, командующие армиями в этой войне, вышли из моей школы, в Мировой войне они лейтенантами, капитанами и молодыми майорами сражались под моим началом. Ученики Шлиффена, они воплотили в жизнь его планы, разработанные под моим руководством. Они сделали это точно так же, как мы в 1914 г.». Чем завершилось воплощение в жизнь этих планов, Вильгельм не увидел. Он умер 4 июня 1941 г., перед самым нападением на Россию.

Сталин перед войной неоднократно принимал решения, противоположные решениям Николая II. Это не случайно. Советская разведка сумела похитить часть архивов высланного за границу Троцкого. А на судебных процессах над врагами народа в 1938 г. купили себе жизни исчерпывающими показаниями высокопоставленные эмиссары масонской «закулисы» Радек, Раковский и Сокольников. Известно им было очень многое. Поэтому Сталин знал, как вовлекали Россию в Первую мировую, как западные союзники подставляли и погубили ее. Когда Англия и Франция снова принялись лгать и двурушничать, Иосиф Виссарионович отвернулся от них, предпочел договориться с Германией. Это сулило и прямые выгоды, позволяло вернуть западные области, отнятые у России. Добавить еще и Галицию, Буковину, когда-то занятые русскими войсками, но потом потерянные.

В 1914 г. в преддверии схватки Николая II и его окружение, и немцы с австрийцами своими провокациями подтолкнули объявить мобилизацию — и именно ее Германия использовала как повод к войне. Сталин это тоже знал. Обсуждая ситуацию с военными, прямо указал на данный факт. Стараясь избежать подобного развития событий, он требовал не поддаваться на провокации. Однако Гитлером война с Советским Союзом была предрешена, и провокации ему не требовались. Он напал без всякого повода и вообще без объявления войны…

Некоторым советским военачальникам довелось как будто вернуться в собственное прошлое, перескочить на четверть века назад. Прапорщик Суджанского полка Георгий Сафонов завершил Первую мировую на Румынском фронте, останавливал немцев под Яссами. Новую войну генерал-лейтенант Сафонов встретил там же, командовал Приморской армией, защищал Одессу. Иван Конев в той войне был фейерверкером в артиллерийской бригаде. В июле 1941 г. генерал Конев принял первый бой по «старой специальности», организовывал под Витебском оборону из отдельных подразделений, заменил убитого командира батареи, а потом и наводчика, сам стрелял по лезущим немецким танкам.

Красная армия оказалась не готовой к схватке не столько технически, сколько морально. С середины 1930-х Сталин совершил резкий поворот партийной политики от «революционной» к государственно-патриотической системе ценностей. Восстанавливалась историческая преемственность между СССР и царской Россией. Изменилось преподавание истории, вернулась на полки классическая русская литература, в армии восстановились офицерские и генеральские звания, на экраны начали выходить фильмы о славных героях русского прошлого. Попали под уголовную ответственность разгулявшийся гомосексуализм и пропагандируемые аборты. Вместо марксистских установок об отмирании семьи и государства внедрялись тезисы об их укреплении. Конституция 1936 г. утвердила равенство граждан вместо «диктатуры пролетариата». Было реабилитировано казачество. Наконец, в 1939 г. прекращены преследования по религиозным делам.

Но ведь эти процессы осуществлялись уже в предвоенные годы. А служило в строю и попало под первый страшный удар то поколение, которое воспитывалось в духе «пролетарского интернационализма». Усвоившее, что иностранные солдаты — «братья по классу», а слово «патриот» считавшее бранью. Поколение, забывшее подвиги отцов и дедов, громившее храмы и гордившееся безбожием. Оно было пропитано той же самой идеологической отравой, в свое время разложившей царскую армию, и результаты стали аналогичными. Великая Отечественная началась такими же явлениями, какими закончилась для России Первая мировая. Солдаты бросали оружие, сдавались, дезертировали. За полгода в плену оказалось 3,9 млн человек! Сотни тысяч осели в «примаках» у украинских и белорусских баб.

Однако старшее поколение еще сохранило в душе понятие Отечества, а многие и Веру. К. К. Рокоссовский в период отступления зашел в деревенскую избу, где лежал больной старик, дважды раненный в Первую мировую. Посмотрел он на командиров и сказал: «Я старый солдат, воевал с немцами. Мы врага на русскую землю не пустили. Что же вы делаете?» Маршал писал: «Эти слова помню и по сей день. Я ощутил их, как пощечину». А старик добавил: «Если бы не эта проклятая болезнь, ушел бы защищать Россию»… Рокоссовский вспоминал и другой эпизод. Врага пытались остановить под Ярцевом, собирали фронт «из ничего», из разрозненных отступающих подразделений. При атаке немцев бойцы привычно побежали. «Среди бегущих — солдат, такой усач из мобилизованных, хлебнувший первой войны. Он бежит и покрикивает: «Команду подай!.. Кто команду даст?.. Команда нужна! — что-то созрело в нем, и он сам гаркнул: Стой! Ложись! Вон противник — огонь! — я этого усача и сейчас представляю, как живого».

Рокоссовский вообще ценил ветеранов Первой мировой. В боях на Смоленском направлении и под Москвой к нему приходили наспех собранные разношерстные пополнения, и он старался выявить участников прошлой войны, назначал их командовать отделениями, взводами, ротами. При формировании Брянского фронта генерал Батов встретил среди солдат бывшего сослуживца Баркова, в свое время командовавшего отделением в Лейб-гвардии стрелковом полку. Рокоссовский, узнав об этом, сразу спросил: «Батальон потянет?» (в итоге рядовой был назначен помощником командира роты).

Люди старших поколений приходили на смену сдавшимся, на подкрепление растерянным и деморализованным двадцатилетним. А солдаты царской армии были воинами с большой буквы. Они прошли огонь и воду, получили великолепную выучку, и они-то не обманывались насчет «братьев по классу». Они знали: если германец пришел в Россию, его надо бить. Но знали и то, как его бить. Генерал армии И. М. Третьяк в 1941 г. только что закончил училище и был направлен в 32-ю дивизию, державшую оборону на славном Бородинском поле. Он тепло вспоминал старшего адъютанта батальона — бывший штабс-капитан пошел на фронт добровольцем и учил зеленых лейтенантов премудростям боевого искусства. А на Волоколамском направлении встала насмерть дивизия бывшего брусиловского фельдфебеля генерала И. В. Панфилова.

Солдат прежней войны было много среди ополченцев, и происходило невероятное. Во все времена и во всех странах ополченские части считались второсортными, а в Великую Отечественную эти части, плохо вооруженные, состоящие из запасников старших возрастов, останавливали и побеждали врага, нередко превращались в гвардейские. Много ветеранов было во второочередных сибирских дивизиях, прикрывших последние рубежи под Москвой. Они и воевали по-старому: основательно, крепко, а комиссары делали вид, будто не замечают крестов на шеях. Много их было и в коннице. После первых жарких сражений на доукомплектование кавалерийских корпусов Белова и Доватора приходили в основном старые казаки, бывшие утера и солдаты драгунских, гусарских, уланских полков.

И может быть, не случайно как раз корпус Белова начал контрнаступление под Москвой на 10 дней раньше, чем на других участках. Отбил у врага самые первые километры, вернуть которые гитлеровцы уже не смогли. А старый солдат Конопля, воевавший в 14-м, партизанивший в 18-м и тяжело раненный в атаке на Клин, говорил военному корреспонденту Борису Полевому: «Я этой самой минуты, когда мы его тут попятим, будто праздника Христова ждал. Все думал: доживу до того светлого дня или раньше убьют? А шибко ведь хочется жить. А вот, товарищ майор, и дожил. Вперед пошли. Смерть-то что! Я с ней третью войну под одной шинелькой сплю. Мне бы только глазком глянуть, как он, германец, третий раз от нас почешет…»

Ну а другим пришлось учиться. И не только воевать — учиться любви к собственной Родине. В первые полгода войны никакого массового народного сопротивления не было. На Украине, в Белоруссии, западных районах России еще помнили «культурную» оккупацию 1918 г. После большевистских коллективизаций, раскулачиваний, религиозных гонений многие задумывались — может, так будет лучше? Врага нередко встречали хлебом-солью, открывали церкви… Но пришли совсем не избавители. В 1918 г. немцы сдерживались, потому что их стране приходилось туго. А в 1941 г. они считали себя полными хозяевами.

Точно так же, как в 1914 г., германское командование пустило в ход «превентивный» террор. Сразу запугать, чтобы и мысли не возникло о враждебных акциях. Однако теперь террор применяли в еще больших масштабах. Белорусские, украинские, русские деревни заполыхали не в ответ на действия партизан, а просто так, для острастки. Улицы захваченных городов оклеивались приказами с угрозой смерти за все, от «саботажа» до незарегистрированных домашних животных. Начались расстрелы заложников по любому поводу (в первый день оккупации Минска казнили 100 человек за какой-то оборванный провод). Широко развернулись и расправы над «коммунистическими активистами», к коим до кучи причисляли депутатов захудалых сельсоветов, бригадиров, родственников советских офицеров. Полным ходом пошли «реквизиции» с насилиями и грабежами.

Опыт «особого обращения» с русскими пленными немцы тоже выработали еще в прошлую войну. А сейчас их вдобавок оказалось чересчур много. Но стоило ли церемониться с «недочеловеками»? Приказ Кейтеля от 8 сентября 1941 г. разрешил «как правило» применять против них оружие. То бишь расстреливать, чтобы не возиться. А лагеря в большинстве представляли собой огороженные участки открытого поля, пленных держали на солнцепеке и холоде без крыши над головой, без еды. В первую же зиму сдавшиеся миллионы почти целиком вымерли. Потом спохватились, что погибло столько молодых мужчин, а в хозяйстве не хватает рабочих рук. Вышли из положения еще одним испытанным способом: угонять в рабство мирных граждан. Начали подгребать и «примаков», устроившихся по деревням. Вот тогда-то и стало шириться партизанские движение.

Нацистское руководство извлекло из пыли и старые проекты германизаций с депортациями. Но опять же доработало их, расширило — с учетом новых технических возможностей и новых аппетитов. По плану «Ост» (колонизации восточных земель) предусматривалось «выселить» поляков — 80–85 %, литовцев, латышей и эстонцев — 50 %, украинцев — 65 %, белорусов — 75 %. А куда их надо «депортировать», на этот раз подразумевалось четко, поскольку евреи «подлежали выселению» на 100 %. В начале 1941 г., перед вторжением в Россию, Гиммлер провел совещание в Везельсбурге и поставил перед подчиненными задачу «уменьшения биологического потенциала славянских народов»: требовалось «сократить» численность русских, украинцев и белорусов на 30 млн.

Трещали пулеметы и автоматы, наполнялись телами противотанковые рвы на Украине, в Белоруссии, Прибалтике, испытывались машины-душегубки на Дону и Кубани, ползли набитые людьми товарные эшелоны к лагерям смерти. Боевые потери Советского Союза и врагов были примерно равными. В Красной армии погибло 8.668.400 человек (но в это число входят и миллионы, вымершие в плену). У Германии и ее союзников на восточном фронте полегло 8,6 млн. Однако в нашей стране число жертв среди мирного населения составило почти 18 млн. Основная часть — русские, белорусы, украинцы. Поголовно уничтожали цыган. Истребляли и евреев. Когда советские войска отступали из Западной Украины и Белоруссии, они часто отказывались эвакуироваться. Их старики помнили, что при немцах и австрийцах они оказывались в привилегированном положении, внушали соплеменникам не слушать призывов уходить. Рассказывали, какие культурные люди германцы, а известия о расправах наверняка ложь.

О зверствах узнавали наши солдаты и офицеры на фронте, узнавали в тылу: выходили люди из окружений, сбежавшие из плена, в контрнаступлениях отбивали города и деревни. Приходило понимание, что война действительно Отечественная. Что без Отечества, оказывается, нельзя — от этого зависит и жизнь всего народа, и твоих близких, и тебя самого. Возвращалась и вера в Господа. Как было не обратиться к Нему женам и матерям солдат, ушедших в месиво сражений? Как было не обратиться к Нему самим солдатам перед лицом смертельной опасности — даже тем, кого воспитывали в духе атеизма? С этого и начиналась Победа… Советское правительство действовало в том же направлении. С началом войны в уцелевших храмах открыто шли службы, и люди открыто стекались на них во множестве. Церковь обращалась к мирянам, призывала на подвиг. Жуков, выезжая на самые напряженные участки фронта, возил с собой чудотворную Казанскую икону Божьей Матери, Защитницы Руси. В 1942 г. власти официально объявили о праздновании Пасхи Христовой, а в 1943 г. возродилась Московская Патриархия.

Но многие порядки в Советском Союзе кардинально отличались от России в Первую мировую. Могучая империя жила с мирным тылом. Избалованным, капризным, заевшимся. Ее лихорадило и расшатывало постоянное противостояние царя и правительства с оппозиционной Думой, не позволявшей ужесточить законы, подтянуть дисциплину. Эта же оппозиция, опираясь, с одной стороны, на промышленников и банкиров, с другой — на иностранных союзников, урвала себе широкие полномочия в снабжении фронта, расплодив всевозможные Особые совещания, Земгоры, ВПК, но и раскрутив бесконтрольные спекуляции. А союзники, в свою очередь, опирались на оппозицию, влезая во внутренние дела России. Наглели перед царем и командованием, вынуждая идти навстречу их требованиям.

В СССР оппозиции уже не было. Ее жестоко ликвидировали в «чистках» 1930-х. Все управление государством было строго централизвано, и Сталин с началом войны немедленно перевел ее на военное положение. Мобилизовал и лично контролировал экономику, возглавив Государственный Комитет Обороны. Союзнические обязательства он выполнял строго, но и обращался с западными партнерами твердо. Считал их должниками России, а себя — вправе предъявлять им решительные требования. Это оказывалось гораздо эффективнее. Заноситься, как прежде, и тем более соваться во внутренние дела СССР они даже не пытались.

Точно так же, как в прошлой войне, немцы делали ставку и на внутренний раскол нашей страны. Использовали остатки троцкистской и бухаринской оппозиции, прибалтийских, украинских, крымских, кавказских националистов. Обманами привлекли к себе многих казаков, создавали формирования власовцев. Они достигли куда больших успехов, чем в Первую мировую! В германских войсках служило около 800 тыс. советских граждан! Однако взорвать СССР неприятель не смог. Патриотические устои укреплялись и «снизу» — от простых солдат, страдающих от оккупантов жителей, партизан, тружеников тыла. И «сверху» — приказами командования, властей, отлично организованной пропагандой. И эти устои оказались прочнее идеологических диверсий. А попытки разрушительной работы пресекались быстро и сурово.

Мог ли кто-нибудь на советских заводах призывать к забастовкам, а в армии вести пораженческую агитацию? В результате шло не расшатывание, а сплочение на отпор врагу. Цифры говорят сами за себя. Если в 1941 г. в плен попало 3,9 млн бойцов, в первой половине 1942 г. — 900 тыс., то за остальные 3 года войны 650–900 тыс.

Просчеты Первой мировой не повторялись, зато лучшее перенималось. До войны Красной армии была принята «ячеечная» система обороны, цепочки одиночных окопов. Тимошенко, Конев, Рокоссовский, начальник инженерных войск Западного фронта Галицкий и другие участники прошлой войны взялись вместо этого внедрять прочные траншейные позиции. Назначали инструкторами солдат и офицеров, которым довелось тогда строить оборонительные рубежи. Рыбалко при формировании своей танковой армии лично учил командиров, как правильно оборудовать траншеи, блиндажи, укрытия от артогня. По опыту школ прапорщиков были созданы курсы младших лейтенантов, начали готовить командные кадры из отличившихся солдат и сержантов. Возродилась и гвардия, лучшим полкам и соединениям присваивали звания гвардейских. Появились суворовские и нахимовские училища по образцу кадетских школ. Менялась форма, на плечи воинов вернулись погоны. Вернулись Георгиевская лента на гвардейских знаменах, аналог Георгиевских крестов для нижних чинов — ордена Славы.

Воевал и опыт тех, кого уже не было в живых. В Финском заливе почти без изменений применили план минных постановок, разработанный Эссеном и Колчаком, он сыграл решающую роль в морской обороне Ленинграда. А при подготовке Львовско-Сандомирской операции маршал Конев затребовал из военно-исторического отдела генштаба материалы по Брусиловскому прорыву. Чтобы преодолеть мощную позиционную оборону врага, во многом повторил указания Брусилова — меры по обеспечению скрытности, по подготовке командиров и личного состава, по организации артиллерийского наступления, разведке. Точно так же, как в 1916 г., батареи выдвигались в последний день, точно так же вели пристрелку отдельными орудиями, командиры рот и батарей получали детальные «карты-бланковки» своих участков с обозначенными объектами и целями. Брусиловский опыт с картами оказался настолько удачным, что его потом использовали до конца войны.

Укрепляя фронт, советское командование создавало новые казачьи соединения. Они формировались, как в старину. Генералы Горшков, Кириченко и другие командиры из казаков ехали по донским, кубанским станицам. К ним стекались седые бородачи, приводили сыновей, племянников, а то и внуков, колхозы давали коней. Дрались героями. 52-летний Константин Недорубов, полный Георгиевский кавалер, сам сформировал сотню, в боях на Кагальнике собственноручно перебил больше 70 гитлеровцев, стал Героем Советского Союза. Было создано 17 кавалерийских корпусов, в 1943 г. их свели в 8, но укрупнили, усилили зенитками, артиллерией, стали придавать им танковые части, и возникли конно-механизированные группы — такие соединения готовились создавать еще в 1917 г., да не успели. Все 8 корпусов заслужили звания гвардейских.

Вновь прославились и пластуны. На Кубани из добровольцев была сформирована 9-я пластунская дивизия П. И. Метальникова. Генерал армии Штеменко описывал ее: «Бойцы — молодец к молодцу, много бравых добровольцев с Георгиевскими крестами на груди». В боях за Тамань и Крым дивизия показала настолько высокие боевые качества, что была взята под контроль Сталиным и использовалась только по указаниям Ставки. А Борис Полевой, посетивший ее в Галиции, рассказывал про «дядьку» Ивана Екотова. Он командовал взводом связи, а по совместительству вел работу с молодым пополнением. Полевой записал его беседу:

«Было раз еще в ту, царскую войну, когда ваши папы и мамы еще под стол пешком ходили, было такое дело. Надо было взять вражью крепость. Она вот тут вот где-то недалеко. Пошла стрелковая дивизия в атаку, а из крепости по ней “максимы”: та-та-та. Отбита атака. Пошли снова. И опять отбита. Стоит эта крепость, и как его там достанешь, австрияка?.. У них каждая травиночка в предполье пристреляна была… Ну, видит начальство такое дело и посылает оно нас, казаков. С вечера нас офицеры с головы до ног осмотрели: как и что, не бренчит ли что, не валюхается, а как ночь сгустелась, мы и поползли. Гренадеры наши на другой стороне крепости пальбу открыли, а мы молча, тишком. Еще в предполье бешметы скинули, разложили их, будто цепь залегла, а сами дальше… Проходы в проволоке проделали, и все молча. Расчет такой: утром, как рассветет, они с укреплений беспременно бешметы наши заметят. Ага, мол, вон где цепь, и начнут по ним палить. А мы ползем да примечаем, где у них офицерский блиндаж, где пулемет, где орудие, и врага себе по плечу выбираем. Когда солнышко поднялось, заметили австрияки наши бешметы, и ну по ним палить. Палят, а мы уже у самого вала. Тут господин офицер свисток дает. Ура-а! До их траншеи два шага. Они ахнуть не успели, а мы уже кинжалами орудуем… Вот, зеленые, что это есть, пластуны». Замполит пояснил писателю, что потери во взводе Екотова всегда были самыми маленькими.

Кто-то из воинов прошлой войны уже не мог занять место в строю по возрасту, по здоровью. Но и они старались что-то сделать для победы. Крестьянин Дмитрий Николаевич Темин под Минском нашел на груди убитого офицера знамя 24-й дивизии. Сберег и потом нес это знамя на параде. С седой бородой, в старой гимнастерке с Георгиевским крестом, а по бокам шагали ассистенты, молодые офицеры, сверкая советскими орденами. Генерал Батов вспоминал, как рыбак Саенко помогал наводить переправу через Днепр. «В ночь перед атакой старик вышел проводить бойцов. Люди несли к реке лодки, а он стоял у кустов на краю торфяного луга в чистой рубахе, а на груди у него было четыре Георгиевских креста. Так старый русский солдат просто и ясно выразил ощущение праздника, овладевшее им в канун броска наших войск через Днепр… Мы постояли рядом, и знаете, вдруг в памяти мелькнули дни военной молодости — тогда, в 16-м году, учителями моими были вот такие же бородачи. Павел Абрамович Саенко стоял рядом, глядя вслед уходившим к Днепру бойцам, и на его лице было выражение спокойствия и удовлетворения. Посмотрел я еще раз на его чистую заплатанную рубашку со старыми наградами и от души обнял ветерана».

А когда наши войска вступили в западные области Украины, Белоруссии, в Польшу, неоднократно происходили похожие случаи. К советским генералам подходили пожилые местные жители и, вытянувшись в струнку, по-русски докладывали: «Ваше превосходительство! Рядовой такой-то, находившийся в бессрочном отпуску, прибыл для дальнейшего прохождения службы!» Те, кто сам воевал в Первую мировую, описывали подобные эпизоды с уважением, кто помоложе — с иронией. Они не разглядели в поступках стариков того, что увидели сами старики. А те увидели возрождение великой России…

Русские победоносно шагали по Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Германии, Австрии. Поили коней из Дуная, Шпрее, Эльбы. Поили и «железных коней», заливали радиаторы машин и танков. 62-летний казак 5-го Донского кавалерийского корпуса Парамон Самсонович Куркин всю войну носил на груди Георгиевскую медаль, а завершил ее в Вене, и рядом с медалью красовались четыре советских ордена. А участника Брусиловского прорыва старого сапера Пичугина перед форсированием Днепра генерал Батов спросил о предстоящих трудностях. Он ответил: «Трудности что… Трудности забудутся, победа останется». Он дошел до победы, наводил мост через Одер.

Воины и народ встретили победу на Светлую Пасху Христову. В 1945 г. Пасха совпала с днем св. Георгия Победоносца, 6 мая. Именно в этот день правительство нацистской Германии дало согласие на безоговорочную капитуляцию. А в ночь со вторника на среду Светлой недели немцы подписали ее. В Москве полыхал в небе красочный салют, а по всей стране звонили колокола, в храмах звучали благодарственные молебны, мерцали огни свечей, сияли светлые лица. От священников и друг к другу неслась радость «Христос Воскресе», и добавлялось — «с Победой!». Да, Россия стала уже другой, изменившейся. Но она снова была единой и могучей, и одолеть ее не мог никто…

Адамов А. Е. Европейские державы и Турция в Мировой войне. М., 1925.

Айгнер Д. Уинстон Черчилль / Юнкер Д., Айгнер Д. Рузвельт. Черчилль. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

Арутюнян А. О. Кавказский фронт 1914–1917 гг. Ереван: Айастан, 1971.

Баграмян И. Х. Мои воспоминания. Ереван: Айястан, 1979.

Бадалян Х. А. Турецко-германская экспансия в Закавказье 1914–1918 гг. Ереван: Айастан, 1980.

Барсегов Ю. Г. Геноцид армян — преступление по международному праву. М.: ХХI век-Согласие, 2000.

Барсуков Е. З. Русская артиллерия в мировую войну. Т.1–2, М., 1938.

Белой А. Галицийская битва. М., 1929.

Бережковский Д. В., Ляхов В. Ф. Первая мировая война 1914–1918: Военно-исторический очерк. М., 1964.

Болтин Е., Вебер Ю. Очерки мировой войны 1914–1918 гг. М.: Воениздат, 1940.

Бонч-Бруевич М. Д. Потеря нами Галиции: в 2 т. М., 1926.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1983.

Бубнов А. В. царской Ставке: воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955.

Будберг А. П. Гумбиннен — забытый день русской славы. Париж, 1937.

Буденный С. М. Пройденный путь. М.: Воениздат, 1959.

Бьюкенен Дж. Воспоминания дипломата. М., 1923.

Варшавско-Ивангородская операция: сборник документов. М., 1938.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1974.

Вержховский Д. В., Ляхов В. Ф. Первая мировая война 1914–1918 гг. М., 1964.

Верховное командование в первые дни революции. Документы // Архив русской революции (АРР). Т. 16. М.: Терра-Политиздат, 1993.

Ветошкин Л. В. Брусиловский прорыв. Оперативно-стратегический очерк. М., 1940.

Виноградов В. Н. Румыния в годы Первой мировой войны. М., 1969.

Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1–2. М.: Терра, 1992.

Восточно-Прусская операция 1914 г.: сборник документов. М., 1939.

Всемирная история: в 24 т. Т. 19: Первая Мировая война. Минск: Литература, 1997.

Галицийская операция 1914 г.: сборник документов. М., 1939.

Гарт Л. Правда о войне 1914–1918 гг. М.: Госвоениздат, 1935.

Геноцид армян в Османской империи: сборник документов / под ред. М. Г. Нерсисяна. Ереван: Изд. АН Армянской ССР, 1966.

Гильчевский К. Боевые действия второочередных частей в мировую войну. М.; Л., 1928.

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1926.

Гордеев А. А. История казаков. Великая война 1914–1918 г. М.: Страстной бульвар, 1993.

Горлицкая операция: сборник документов. М., 1941.

Гоффман М. Война упущенных возможностей. М.; Л., 1925.

Гоффман М. Записки и дневники 1914–1918. Л., 1929.

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924.

Деникин А. И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1990–1994.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: Современник, 1991.

Джолл Д. Истоки Первой мировой войны. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

Документы о преследовании евреев // АРР. Т. 19, М.: Терра, 1993.

Елисеев Ф. Казаки на Кавказском фронте. 1914–1917. М.: Воениздат, 2001.

Жоффр Ж. 1914–1915. Подготовка к войне и ведение операций. М., 1923.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М.: АПН, 1974.

Зайончковский А. М. Стратегический очерк войны. М., 1922.

Зайончковский А. М. Маневренный период. М., 1929.

Зайончковский А. М. Мировая война 1914–1918 гг. М., 1931.

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1988.

Игнатьев А. В. Русско-английские отношения накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 1962.

История военного искусства: сборник материалов. Вып. III. М.: Воениздат, 1952.

История Русско-японской войны 1904–1905 гг. М.: Наука, 1977.

Кайзеры. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

Каменский Н. Гибель 20 корпуса. М., 1921.

Кардашев В. Рокоссовский. М.: Молодая гвардия, 1972.

Керенский А. Ф. На историческом переломе. М.: Прогресс, 1991.

Киракосян Д. С. Младотурки перед судом истории. Ереван: Айастан, 1986.

Козлов Н. Очерк снабжения русской армии военно-техническим имуществом. М., 1926.

Константинополь и проливы. По секретным документам б. Министерства иностранных дел / под ред. Е. Адамова. Т. 1. 1925.

Корнеев С. А. Чрезвычайная комиссия по делам бывших министров // АРР Т. 7. М.: Терра-Политиздат, 1991.

Король В. В. небе России. СПб., 1995.

Корольков А. Праснышское сражение. М., 1928.

Корсун Н. Г. Первая мировая война на Кавказском фронте: оперативно-стратегический очерк. М., 1946.

Красовский С. А. Жизнь в авиации. М.: Воениздат, 1960.

Лавренец В. С. Летчики России. М., 1996.

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920.

Лисовский Ю. Лагерь Ля-Куртин // АРР. Т. 17. М.: Терра, 1993.

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т.1–2. М., 1934.

Лодзинская операция: сборник документов. М., 1936.