Анна Морозова Все живы

Часть первая Два Бори

Есть лишь две ценности, которые мы можем передать своим детям. Одна из них – корни, другая – крылья.

Холдинг Картер

Сидя в своем укромном месте под яблоней, которая набрала розоватые бутоны на низко свисающих ветках, Боря уже не всхлипывал, только смотрел опухшими глазами на красный тюльпан возле своей коленки. «Какой – вроде красный, а на солнце прям светится, как золотой. Или с блестками? И в черной серединке тоже так. Как краска серебрянка, только золотая… Зачем ему это?»

Серебрянкой у них было принято красить на кладбище. Он прошлой весной увязался за дядей Володей и видел, как одну ограду недалеко от могилы папы красили не серебряной, а золотой краской. Он даже на обратном пути незаметно дотронулся до круглой завитушки и потом долго разглядывал палец, берег это золотистое пятнышко, как великую драгоценность. Но дня через три мальчик, по обыкновению проверяя утром этот золотой след, с огорчением заметил, что от него осталась лишь маленькая точка, не больше точки в конце предложения. С тех пор Боря почему-то мечтал стать владельцем банки такой краски, хоть маленькой. А еще лучше – золотого порошка. Ему казалось, что у хозяина такого богатства просто не смогут в жизни происходить всякие нехорошие вещи.

– Что, опять в школе дразнили? – спросила накануне бабушка, мельком взглянув на красное, зареванное лицо внука, которое и так всегда напоминало ей какой-то несуразный блин.

Внука ей навязали, и внук был со странностями. Это утомляло, раздражало и временами бесило. Вот и сегодня при взгляде на светло-голубые чуть навыкате глаза со светлыми ресницами и незаметными бровями у нее что-то прямо зачесалось на языке.

– И как дразнили? – усмехнувшись, начала она.

Искоса взглянув на молчащего внука, бабушка продолжила:

– Небось, опять Борькой-бараном? Ну, так ты он и есть. Глаза прям бараньи, точь-в-точь. Ох, и угораздило дочку связаться с этим Серегой! Говорила я ей: ну что ты в нем нашла? А ей нравилось, что он такой безобидный да покладистый. Ходит за ней, как телок на веревочке, со всем соглашается да поддакивает… После папаши-то, покойника, захотелось тихоню. А что папаша? Ну, резковат бывал, да. Зато и любил твою маму больше всех детей. Может, потому, что девочка после двух пацанов, да еще поздняя, не знаю. А может, что такая, как он, дерзкая да языкастая. Ну и скандалили же они! Как языками зацепятся, каждый другому уступить не может – хоть из дома беги. Сынов-то по струнке водил, они только с другими гордо держались, а родителей уважали. Зато дочку разбаловал. Один раз только выпросила – замахнулся на нее, так мама твоя отскочила и в него глобусом кинула, да не попала. А отец что, засмеялся сразу, только сказал: «Вот дай тебе Бог мужа тихого, спокойного. А то будете друг дружку вокруг дома гонять, соседям на потеху». Ну, она и выбрала. Папку твоего нужно было не Серегой назвать, а Тихоном. Я как его увидела – телок телком, ей-богу!

Внук слушал, насупившись. Он не особо помнил отца, но не понимал, почему быть тихим и спокойным так плохо. Но вот не ко двору пришелся тот этой яркой, характерной семейке. «Папу тоже все обижали, как меня», – подумал он и опять всхлипнул.

– Ну, что нюни-то развесил?! – прикрикнула бабушка, довольная новым поводом пуститься в воспоминания. – Что хорошего он ей дал? Даже сына заделал ни рыба ни мясо. Рыба ты с бараньими глазами, вот! Беги, беги, поплачь, меньше поссышь! – крикнула она ему вслед, потом грустно усмехнулась, уже жалея о своих словах: «Борька-барашек, ох, и наплачешься ты еще в своей жизни!»

Они жили в поселке городского типа. Как же ненавидел Боря это колючее, шершавое сочетание звуков – ПГТ! До тошноты, до физической боли! Вообще, года два назад у него началась непереносимость отдельных звуков, и сейчас двойной свистящий в слове «поссышь» отозвался сильнейшим дискомфортом – то ли в ушах, то ли в голове. А может, во всем теле сразу. Еще он не выносил чавканья жвачкой, чем его любили доставать дети, заметив такую странность. Даже девочки не могли устоять перед соблазном, изображая, что жуют жвачку, и довольно хихикая вслед этому низкому, толстоватому, некрасивому мальчику. Со временем Боря выработал особые приемы, помогающие ему не привлекать к себе внимания – не только в школе и на улице, но и в семье. Спрятаться, правда, было особо некуда: они жили в сером двухэтажном доме, и своей комнаты у него не было, только отгороженный сервантом закуток. Ему он нравился, несмотря на то что летом там воздух, казалось, колыхался от жары, как над костром, когда дядя палил сухие ветки в огромном саду второй Бориной бабушки – папиной матери. Галина Семеновна внука особо не привечала, несмотря на его сходство с покойным сыном, а может, и благодаря ему: слишком уж это сходство было карикатурным. К тому же она считала, что не женись ее спокойный и трудолюбивый сын на избалованной, требовательной Светке, найди себе в пару кого-нибудь помягче и подобрее, – жил бы себе тихо-мирно, помогал бы ей в саду, как Володя, младший сын. А не умотал в Волгоград на съемную квартиру зарабатывать на стройке и постепенно спиваться из-за того, что не может соответствовать той высокой планке, которую ему поставила молодая жена. «Мой отец содержал всю семью, мама работала так, в охотку, руководила в клубе хором бабулек. „Рябинушка“ называется. Но уж точно не с малышом на руках», – сказала она и с чувством полной правоты осела с маленьким Борей дома. Но врожденная активность не позволила Свете сосредоточиться на роли хозяйки. Всё у нее возникали разнообразные идеи – то машину купить в кредит, то на море съездить… Ей хотелось построить такую же семью, как у родителей, но с одной поправкой: чтобы ее всегда и во всем слушался муж. Схема не сработала с самого начала, потому что она, будучи значительно младше братьев, наблюдала уже результат маминых усилий по воспитанию из умного, энергичного, но недостаточно целеустремленного молодого человека настоящего отца семейства, стратега, добытчика и предмет зависти всех знакомых. Она не видела той огромной работы, которую провела молодая жена: где-то похвалить авансом, где-то сыграть на самолюбии, где-то тихонько вздохнуть, рассказывая, какой замечательный мебельный гарнитур купили знакомые… Авторитет отца и его ответственность за детей также начали поддерживаться еще с младенчества первенца, которого и назвали-то Николаем Николаевичем. Да, Света видела только результат и пыталась слепо скопировать родительскую модель. Сын тоже подкачал: родился недоношенным, синим, страшненьким… Слова «на тебя похож» прозвучали как издевка. «Вот не любишь ты его», – сказала мать, наблюдая, как Света у них в гостях раздраженно укладывает маленького Борю, заходящегося криком. «Тебе хорошо говорить, твои-то детки красавчики на всех фотках, даже на самых первых…» – вздохнув, подумала тогда она, с неприязнью глядя на сына.

Так и жили они, постепенно утопая во взаимных претензиях. Сережа неожиданно оказался ревнивым, да она и сама сдуру дала серьезный повод, так получилось. А потом он начал выпивать. Ей он таким даже нравился поначалу – добрый, чуть виноватый, говорит о любви, просит потерпеть, и всё образуется… А потом время оказалось упущено, и он как-то очень быстро стал скатываться. Его даже собирались прогнать со стройки, но не успели: спьяну Сережа прошел вплотную от большой бетонной плиты, которую опускали сверху, и плита, качнувшись, ударила его в висок. Каски на нем не было, да она и не спасла бы.

Похоронив мужа на кладбище в Даниловке, Света с сыном вернулась в Волгоград, переехав для экономии в комнату. Боря ходил в сад, а она стала работать штукатуром-маляром. Привычка выпивать вечерами оказалась сильнее здравого смысла. Но не пить же в одиночестве, и сын постепенно привык быть вечерами один перед включенным телевизором, пока мама в компании. «Я ему только канал „Карусель“ ставлю, мультики», – оправдывалась Света, когда бабушка приехала в гости и быстро поняла, что дочку нужно спасать. Потом обнаружилось, что спасать нужно внука, который в свои шесть лет не только совершенно не был готов к школе, но и говорил мало и неохотно. «Да просто он такой уродился, – объясняла Света. – Так-то он все понимает». Посоветовавшись с подругами из баптистской общины, активной участницей которой она была, и с соседкой-врачом, бабушка решила внука забрать, хотя он и не вызывал у нее никаких чувств, кроме чуть брезгливой жалости.

Так и оказался Боря в ПГТ. Их улица упиралась в сероватое марево, и он представлял, что там море. Но моря не было, только выжженный солнцем пустырь да чахлые кустарники. Он сам не понимал, нравилось ему в Да-ниловке или нет. Расставание с мамой он ощутил как-то вяло, словно сквозь несколько слоев минваты. У него было своеобразное ощущение себя: только годам к пяти он понял, что находится внутри своего тела и что это не просто его дом, а он сам. Так его воспринимают люди, и когда обращаются к нему, то имеют в виду именно его тело, которое после этого открытия стало своеобразным защитным костюмом. Он пытался осмыслить условность этого договора, что-то вспомнить из еще совсем недавнего времени, когда Боря внутри только после специального мыслительного усилия совпадал с Борей снаружи. Особенно трудно это удавалось, когда он смотрел на марево в конце улицы и представлял там море. Или разглядывал большие фотообои в церкви баптистов: бурная речка с порогами, слева большой склон, справа остроконечные ели, а впереди – огромная синяя гора с заснеженной верхушкой. Ему вообще нравилось ходить с бабушкой в белый кирпичный дом с красным крестом над деревянной дверью с навесом. Бабушка научила его короткой молитве за «выздоровление болезной Светланы», которую он исправно повторял каждый вечер. Сидя на удобном стуле, Боря разглядывал фотообои или, мечтая, осторожно гладил листья многочисленных комнатных растений – такие разные, такие живые. Его мысли уносились так далеко, что он вздрагивал от внезапного вопроса, с трудом совпадая со своим рыхлым, неуклюжим телом.

Деда он помнил смутно, даже не его, а особую интонацию бабушки, когда та обращалась к мужу: ты молодец, ты хорошо держишься, я тебя люблю, – говорила эта интонация. Он это понимал, но не знал причины. Потом уже ему рассказали, что дед от проблем на работе получил инсульт, что бабушка старалась не обидеть его отношением, как к беспомощному инвалиду, но после того, как муж не удержал бензопилу, приняла трудное решение поменяться домами со старшим сыном. Они из большого частного дома переехали в маленькую квартирку, которую купили сыну на свадьбу, а увеличившаяся семья сына – в их красивый дом с большим участком, где всё десятилетиями благоустраивалось и украшалось, «чтобы доживать в раю», как говорила бабушка. Чего им стоило в засушливом климате с сильными ветрами создать этот оазис! Решение далось тяжело: ей всё было чужим, не хватало простора, «райского» вида из окна и привычного круга дел. Но в минуты слабости перед ее глазами вставал любимый муж, который глядит на выпавшую из рук бензопилу, а по его щекам текут слезы. В квартире дед увлекся радиопередачами и аудиокнигами, а также поделками 3D-ручкой, которую ему подарил сын. Второй инсульт застиг всех врасплох. Из больницы хозяин уже не вышел, а у его вдовы навсегда сжались в тонкую полоску губы, опустились вниз их уголки, а по бокам шеи четко обозначились два бугорка, как будто она все время крепко сжимает зубы. Даже голову она стала держать с каким-то упрямым наклоном к правому плечу. Боря оказался как нельзя кстати: подготовка к школе, логопед, врачи занимали ее время, а из мальчика, как специально, выползали все новые диагнозы и поведенческие проблемы. Крепко сжав зубы и так же крепко держа внука за руку, она водила его на занятия, по врачам, возила на рентген спины и стоп в Волгоград. С дочкой она почти не общалась, оставив ей Борину пенсию по потере кормильца. Света несколько раз в год приезжала в родную Даниловку: на день рождения матери и живущего рядом брата, весной на кладбище к двум могилам – мужа и отца. Привозила сыну пару киндер-сюрпризов, или шоколадку, или простенький набор фломастеров, купленный в киоске возле остановки. Рассеянно слушала о новых диагнозах, под взглядом матери торопливо обнимала сына и убегала на остановку, в свою загадочную, неведомую Боре жизнь. Или ходила по бывшим школьным подружкам, давая им очередную порцию информации для пересудов.

Боря не ждал от бабушки любви, привык к ее недовольству, унылым глазам, упрямо сжатым губам, привык к именованию «он мой крест», произносимому так буднично, без всякого пафоса, что всякий этому верил, и он в том числе. У него было три дяди, и с дядей Сашей, живущим в Волгограде, он виделся даже чуть чаще, чем с мамой. Тот привозил ему на день рождения дорогие подарки: хороший телефон, планшет, электронную игру. Всё это бабушка выдавала дозированно, и Боря понимал: это запрет невролога. Старший сын бабушки дядя Коля относился к нему с равнодушной добротой и, кажется, был рад, что его мать теперь снова при деле.

Был еще дядя Володя, папин младший брат. Сначала он не проявлял никаких родственных и просто человеческих чувств к племяннику, но два года назад все изменилось. Бабушка тяжело заболела гриппом и решилась попросить его свозить Борю на МРТ, чтобы не потерять очередь. Они как-то неожиданно разговорились, и дядя Володя с удивлением обнаружил в вечно молчащем племяннике, которого считал дурачком или аутистом, хорошего человека и даже интересного собеседника, если разговорить. Своих детей у него пока не было, и он стал потихоньку приобщать Борю к мужским делам и занятиям. То они вместе ставили новый забор, то собирали яблоки, то ремонтировали скутер, то ходили красить ограду у «бедного Сереги». Галина Семеновна сначала недоверчиво косилась на внука, которого совсем не знала. Но потом как-то привыкла, что ли, или просто так доверяла своему обожаемому младшему сыну, что стала пихать внуку то теплую пышку, то деньги на мороженое, то книжку с полки. А однажды сын с удивлением заметил, что они сидят рядом на диване и разглядывают семейный альбом и племянник с видом то ли взрослого, то ли уже сразу пожилого родственника внимательно слушает ее рассказы, задает вопросы. «Надо же… Пусть общаются», – с улыбкой подумал дядя Володя. Ему самому вся эта история семьи была глубоко безразлична.

Там, под старой яблоней, его и обнаружил дядя Володя. Галина Семеновна лежала в больнице, куда ее неделю назад увезли с высоким давлением.

– А я думаю, что там за кот лазит, а это твоя голова, – с улыбкой сказал он, подходя к племяннику.

– Осторожно, тюльпан! – закричал Боря, но было поздно.

– Да хрен с ним. Пошли лучше сожрем что-нибудь. С утра только чаю попил. Эх, вот не хватает матери! Тут говорил с врачом – что-то в сердце обнаружили, я не запомнил. Говорит, еще обследования нужны. И снижение массы тела. В общем, как-то всё не очень.

– А бабушка ведь уже лежала у них, и ей уколы хорошо помогли. И капельницы. – Боря осторожно перешагнул через сломанный цветок и сквозь сухие метелки сорняков вылез на дорожку.

– Вот и я про то. Если б еще таблетки регулярно пила! А то «понавыписывали кучу, только печень сажать…». Ну ничего, она у меня крепкая. А давление – так у всех давление, правда? – Он отряхнул сухие семена крапивы из чуть вьющихся волос племянника. Эти невнятные заломы на блеклых Бориных волосах не украшали их владельца, а, наоборот, придавали ему сходство с огородным пугалом. «Какой же он стремный. Голова большая, пузико, а ножки тоненькие. Красный, как гном с бодуна. Ревел, видать. Опять дразнили? Эх, Серега, как-то неудачно ты тогда зашел… А пацану всю жизнь маяться».

– Не у всех. У бабы Нади вроде нет давления, только сахар.

– Хрен редьки не слаще, – покачал головой Володя.

Они прошли в дом, где дядя быстро соорудил яичницу, достал из холодильника банку соленых огурцов:

– Кажись, еще что-то плавает. У тебя рука поменьше, вылавливай и вот на тарелку клади. И хлеб кончается! На утро не хватит.

– Баба Галя пышек бы напекла, у нее вкусные.

– Ну, я на такие подвиги не способен. Жениться, что ли, как думаешь?

– Не надо. Баба Галя ругаться будет, – уверенно ответил Боря.

– Это ты самую суть уловил, – засмеялся Володя, накладывая племяннику яичницу.

Перекусив, Володя отправился в свою комнату, кивнув племяннику:

– Я за комп, но тебе нельзя. Там игра такая, не для детей. Быстро всё мелькает слишком. Хочешь, вон телевизор посмотри или книжку почитай. Будешь уходить – калитку прикрой, я сам запру. Ты еще не дотянешься до засова. А, вот конфеты бери. Чай сам сделаешь, если что.

Прихватив пару конфет, дядя отправился к себе. Боря не стал его уговаривать. Включил было телевизор, но яркое солнце вовсю светило в юго-западное окно, а пресловутые занавески, из-за которых у бабушки поднялось давление, так и остались не повешенными. Она два дня, не разгибаясь, убирала в доме перед Пасхой и половину ночи шила новые занавески на окна, а утром еле смогла открыть глаза, не то чтобы встать с постели. Володя выдержал только полчаса тихих стонов своей всегда активной и не любящей болеть мамы, а потом, несмотря на ее протесты, вызвал скорую. Занавески остались лежать на ее любимом кресле. Боря увидел их, когда вошел в бабушкину комнату, потрогал гладкую ткань цвета морской волны, мечтательно улыбнулся. Ему было жаль бабушку, не хватало ее пышек, которые она еще теплыми мазала для него сливочным маслом. Осторожно переложив занавески на небрежно заправленную кровать, мальчик взял фотоальбом и устроился в кресле, поджав ноги. Он неторопливо рассматривал страницу за страницей: голые или запеленутые младенцы, дети в трусиках и панамках на фоне бесконечной степи, смеющаяся молодежь на лавочке возле забора в тени огромной белой акации, красивые, пышущие здоровьем молодые женщины, белозубо улыбающиеся крепкие мужчины с папиросами, круглолицая старушка в платочке рядом с низенькой темной коровкой, какой-то пожилой дядька в кепке возле трактора. Все в альбоме были такие здоровые, энергичные, как Галина Семеновна или как Володя. «Интересно, я-то на кого похож? Вернее, мой папа? Я на него, это понятно. Вон он, на руках у бабы Гали сидит, задумался. Другая порода». Он начал еще раз пересматривать фотографии и обнаружил среди детворы невысокого, худого мальчугана с похожим на папу лицом. Но папой он быть не мог: фотография старая. Интересно, кто это? Может быть, этот ребенок и есть сын Семена, его прадеда? Нет, он узнавал деда Витю на многочисленных снимках – это точно не он. А кто тогда?

Боря осторожно вытащил уголки из диагональных прорезей и на обороте фотографии еле разобрал карандашную подпись: «Слева направо: Аня, Федя, Галя (с котенком), Люда, Таня, Боря, Витя (внизу)». Мальчик даже подпрыгнул на кресле: «Боря! Как я! А почему я о нем ни разу не слышал?» Вертя снимок туда-сюда, он с волнением убедился, что похожего на него мальчугана действительно зовут Боря. Как это он раньше не замечал? Ну да, все внимание ушло на котенка у бабушки на руках и на большую овчарку рядом с Витей. Зато узнал, что котенка звали Мурзик, а собаку Пальма. Боря досадливо поморщился: ну как он мог так зевануть? «Вот бабушку выпишут – уж я ее расспрошу…» Он беспокойно заерзал на кресле, потом не выдержал и со снимком в руках пошел в дядину комнату, откуда раздавались равномерные звуки стрельбы и механического шипения, означающего, что дядя в основном промахивается. Володя отмахнулся от племянника:

– Сейчас-сейчас… вот блин, убили. Чего тебе?

– Я не буду отвлекать. Только скажи: кто это? – Он показал пальцем на крайнего справа пацана в шортах на лямках, но без рубашки.

– А, этот… погоди… Ну да, это же твой тезка. Папин двоюродный брат, сын дяди Саши. Тот старше гораздо был, чем мой дед. А это его сын получается. Видишь, бабушка здесь совсем мелкая, года три, не больше, а этот Боря уже почти подросток. Теперь мне можно продолжить? – иронически спросил он, но, заметив исследовательский блеск в глазах племянника, вздохнул, приобнял его за плечи и подтолкнул к выходу: – Пошли, там у мамы еще альбом был.

Они вернулись в бабушкину комнату, и Володя достал из закрытой секции стенки огромный темно-зеленый альбом:

– Он не лез ни на одну полку. На, изучай. Хочешь, еще конфет возьми. Дело не быстрое… Кстати, ты знаешь, что брат деда Сени что-то записывал на фронте? Ну, типа заметок, я не вникал. И письма… Куча, в общем.

– Где? – чуть не подавился Боря.

– Ну ты прям этот, архивщик. Кстати, папка твой тоже интересовался, было дело. А я откуда знаю? На чердаке где-то. Мама давно еще всё перебрала, дедовы письма вон, в той папке на полке. А остальное в чемодан сложила и убрала. Потом у нее спросишь. Все, мне некогда.

Боря сидел в кресле, держа на коленях тяжелый прохладный альбом. Он даже боялся дышать, и в горле пересохло. Он быстро вскочил, сбегал на кухню хлебнуть воды и вернулся к альбому. «Так, значит, дед Саша. Это он мне как двоюродный прадед получается, а бабе Гале дядя, ага». Он всматривался в лица на потемневших фотографиях, сравнивая их с первым альбомом, вытаскивая снимки и читая карандашные подписи, местами еле заметные, местами четкие. Они были написаны двумя почерками. «Интересно, кто это писал?» И Боря решил не дожидаться, когда бабу Галю выпишут, а сходить ее проведать и заодно всё выяснить.

На последней странице мальчик увидел сложенный вдвое альбомный лист, и его сердце замерло: это было генеалогическое древо Лазаревых, нарисованное тем же почерком, что и четкие карандашные подписи на оборотах фотографий. Теперь он заново пролистывал оба альбома, всматриваясь в лица и пытаясь разобраться в хитросплетениях родственных связей, отделить их от друзей и соседей, например от Феди и Люды. Боря так увлекся, что вздрогнул, когда вошел дядя Володя.

– Ты еще здесь! А тебя дома не ищут? Уже вечер.

– Как вечер? Еще светло же! – Боря посмотрел за окно, выходившее в большой старый сад, где деловито сновали скворцы.

– Седьмой час. Слушай, а хочешь, заночуй у меня. Я бабе Наде твоей позвоню. Правда, с едой не очень. А мы пельмени сварим! Я тут купил несколько пачек, правда, уже наелся ими. И соленые огурцы откроем, еще есть.

– А как же в школу завтра? У нас диктант, нужно повторить правила.

– А ты сбегай, возьми всё, что нужно, и обратно. Покажу тебе одну игру, не очень буйную. Врач разрешил бы. Тебе должна понравиться. Там нужно свою цивилизацию строить. А то ты уткнулся в эти альбомы. Не убегут они никуда. Ну что, я звоню?

Боря быстро закивал и побежал домой. Баба Надя поворчала для виду, но поночевать разрешила, даже передала судок жареной рыбы к ужину и пачку печенья. Боря попросил немного хлеба для завтрака.

– Вот, держи. У Гали абрикосовый джем вкусный. Скажи Володе, чтобы поискал. Как раз и позавтракаете с чаем.

– А можно я после школы к бабе Гале схожу?

– Ну конечно, проведай. Сам-то разберешься? Хотя большой уже. Привет от меня передавай. Надо будет и мне к ней зайти, родня ведь. Эх, Серегина смерть ее здорово подкосила. Не приведи Господь никому хоронить своего ребенка. А какая была – прям горы сворачивала, везде успевала. На четыре семьи заготовки делала в автоклаве. Еще и бройлеров брала по две партии за сезон. А потом сдавать начала, хоть и хорохорилась всё. Сходи, Борь, навести. Хорошо ты придумал.

После ужина и до ночи они играли на компьютере. Володя с удовольствием помогал племяннику разбираться в стратегии построения цивилизации, добычи ресурсов и освоения новых земель. Он заметил, что Боря, несмотря на молчаливость и замкнутость, обладает вполне развитым умом, а еще мирным и чуть робким нравом: из разных вариантов развития в игре он выбирал самые неконфликтные и не-рискованные.

Утром Володя напоил чаем заспанного племянника, быстро повторил с ним правила, заглянул в тетрадь, отметив, что тот пишет в целом грамотно, но почерк ужасный – дерганый, нервный, с кучей исправлений и обводок букв. «Пока почерк не исправишь, пятерок тебе не видать», – напутствовал он Борю. «Да мне их и так не видать», – ответил тот, и Володе не понравилась его грустная покорность. «Эх, заморозили совсем парня. А ведь неглупый. Только никому не нужный… Вот дура эта Светка». Его мысли перенеслись к Маринке – такой мягкой на ощупь, с такой доброй улыбкой. «Вот она из другого теста. Медсестричка моя», – тепло улыбнулся он.

После школы Боря сразу пошел в больницу. Ему было немного не по себе без взрослых, но он решил быть самостоятельнее. «Не съедят же меня там. Тем более что меня знают – лежал ведь в прошлом году. И на вахте баба Таня из церкви сидит, подскажет». После того как он после пары минут нерешительного топтания возле двери осмелился потянуть длинную металлическую ручку, всё действительно оказалось легко. Его узнали, велели надеть маску и передали санитарке, которая довела до палаты.

Бабушку он сначала узнал только по знакомому халату, переброшенному через спинку кровати, – так изменила ее болезнь. Она дремала на высокой подушке, и ее бледное лицо с синюшными губами словно расплывалось книзу – так показалось Боре. Дышала она как-то странно, как будто недавно поднялась на гору и никак не напьется воздуха.

– Бабушка… – негромко позвал Боря, не вполне уверенный, что можно ее будить.

Сначала ничего не изменилось, и он уже было решил тихонько выйти из палаты, как баба Галя пошевелилась, приоткрыла глаза, которые тут же защитила рукой от света, и прошептала:

– Боря… Прикрой занавеску. Спасибо. Садись сюда. Хорошо, что ты пришел.

– Бабушка… Тебе больно, да? – поразившись ее голосу, такому незнакомому, ее болезненно сжатым губам и страдальчески опущенным уголкам слезящихся глаз, быстро спросил мальчик.

Она осторожно погладила его руку, и он весь сжался: было такое ощущение, что до него дотрагиваются не веснушчатой, бледной даже через несмываемый загар рукой с синеватыми ногтями, а мягкой остывшей пышкой. Он испуганно посмотрел на бабушку.

– Спужался меня… Ну, что ж. Болезнь, она никого не красит. Посиди, расскажи, как твои дела.

Боря сначала робко, потом всё увереннее рассказал и про свои школьные обиды, и про то, как он прибежал к ним под яблоню после ссоры с бабой Надей, и про вечер с дядей Володей, альбомы и листок с прямоугольниками имен, соединенными линиями. Она слушала внимательно, иногда то сокрушенно, то осуждающе качая головой, то одобрительно кивая. Пару раз бабушка даже попыталась улыбнуться, но у нее не очень получилось: губы как будто замерзли с опущенными уголками и не хотели слушаться хозяйку.

– А кто подписывал фотографии? – задал Боря интересующий его вопрос.

– Так Сережка, папка твой. Он в техникуме как-то заинтересовался. Им там задание дали, что-то с войной связано. Он и увлекся. Я ему говорила, кто на карточке, а он подписывал. А ты знаешь, что сделай? Те надписи, которые старые, обведи аккуратненько, чтобы лучше видно было. Еще он списывался через компьютер с Таней, это его тетя, Витина сестра. Она ему что-то фотографировала и высылала. Там письма были и еще какие-то записи, я особо не вникала.

– А почему не вникала? – удивленно спросил Боря.

– Да я всё вожусь по хозяйству с утра до вечера. Когда мне? И не особо-то интересно: всё как у всех. Чай, не боярский род, простые работяги. Обычные люди, что носиться-то. Но ты молодец, что заинтересовался. Как папа.

– А кто такой Боря? Это твой племянник, да? Мне дядя Володя сказал. Но он ничего не знает.

– Ну да, тезка твой. Вот не зря Сережа тебя так назвал, еле уговорил Светку. Она-то собиралась Владиславом назвать. Похожи вы. Думаю, что не особо-то ему обрадовались.

– Почему? – удивленно раскрыл глаза Боря.

– Ну, война, жизнь тяжелая, а тут младенец. Я и сама не особо знаю. Там что-то недоговаривали, что ли. Дядя ведь его с фронта привез.

– Он ему не родной? Ну, сирота? – Боря даже подпрыгнул на кровати, и бабушка болезненно сжалась.

– Ну, какой не родной? – тихо, с трудом ответила она. – Папка же твой вылитый Борька. И ты тоже… Кровь наша, Лазаревская, а не со стороны его мамы. Иначе бы не передалось… сходство. – Она устало прикрыла глаза.

Боря понял, что визит пора заканчивать, осторожно обнял ее:

– Ну, я пойду. Ты устала.

– На чердаке поищи. Там чемодан, и еще пакет с Сережиными записями и распечатками всякими. Если тебе интересно, разбирайся. Ну, иди! Внук! – как-то с удивлением и даже гордостью закончила она.

– Баба Галя привет тебе передает, зайти собирается, – вспомнил он.

– Спасибо. Ей тоже передавай. Пусть за здоровьем следит, сахар меряет, к врачу ходит. – Она вдруг окликнула внука у самой двери: – Папке-то от тебя привет передать?

– Конечно! – ответил Боря и вышел в коридор, ярко освещенный солнцем через большие окна. В верхней части стекла сонно гудела муха.

«Что она сказала про папку? Он же умер давно. Что она имела в виду? – думал он, осознав ее последний вопрос. – Непонятно».

С разрешения бабушки Боря решил пожить у дяди Володи, чтобы тому не было скучно. Дядя сам это предложил: «Маринка моя как узнала, что мать в больнице, так решила ко мне даже не заходить, стесняется. Я ей толкую, что не съем же ее, а она – что люди подумают. А когда ты здесь, может, и решится забежать. Я ей рассказал, что едим только яичницу и пельмени, так она обещала нам борща наварить большую кастрюлю». Боря важно кивнул, соглашаясь пожить у дяди, раз такое дело.

После школы он разогревал в миске борщ, обедал и устраивался в бабушкиной комнате за небольшим письменным столом с желтой лакированной поверхностью. Стопку книжек и журналов по вязанию, садоводству и кулинарии он осторожно перенес на подоконник. Наскоро сделав самые необходимые уроки, Боря клал перед собой альбом. Обновление карандашных подписей потребовало много времени, потому что каждую фотографию нужно было аккуратно вытащить из жестких прорезей, стараясь не сделать заломы на уголках и ничего не порвать, особенно фигурно вырезанные края. Некоторые надписи читались совсем плохо, и Боря выходил с фотографиями на улицу в поисках самого яркого света. После этого он, высунув от усердия кончик языка, старательно обводил почерк незнакомого человека и представлял себе их автора – то молодую бабу Галю с пышными черными косами, уложенными вокруг головы, то прадеда Семена, невысокого крепкого мужчину в серой фуражке и с неизменной папиросой, а то и загадочного Александра. Он в представлении мальчика был высоким, красивым военным в гимнастерке, с кожаной кобурой для маузера, с большими серыми глазами и волнистой шапкой волос, выбивающихся из форменной фуражки.

У Бори от напряжения уставала больная спина, и он прикладывался на удобную бабушкину кровать, утомленно закрывал глаза. И сразу же для него включалось кино: вот Александр скачет во главе конницы, картинно держа над головой саблю, вот он направляет горящий самолет прямо на вражеский штаб, а вот он же, окровавленный, собравшись с последними силами, вылезает из горящего танка и падает на траву, рядом с измученными товарищами. Последняя картинка была цветной, и Боря внимательно разглядел и свежую кровь, и ярко-зеленую весеннюю траву, и пару молодых березок на фоне ярко-голубого неба. Историю кавалериста и летчика почему-то показывали в черно-белом виде, как кадры военной хроники. Боре очень хотелось как-то сохранить эти образы, но рисовать он не умел – это ему сказали еще в садике и подтвердили в школе. «Вот разберусь с подписями и запишу, а то ведь забуду, – решил он. – Только тетрадь чистую нужно найти с красивой обложкой».

Потом приходил с работы Володя, они ужинали и садились играть. Боря упросил бабушку дать дяде его планшет, и на нем установили игру. Они сидели в комнате Володи, и каждый играл в свое, время от времени прерываясь, чтобы посмотреть, как идут дела у другого. К концу игры на столе вырастала гора конфетных фантиков.

За три дня работа была закончена. Боря не только обновил подписи и редкие даты, но и стал прекрасно ориентироваться в обитателях двух альбомов. На четвертый день, чувствуя пустоту без этой особой исследовательской атмосферы, мальчик решился на то, чего до этого избегал делать, то ли из страха, то ли из чувства какой-то самому не понятной деликатности. Он с опаской достал папку с письмами и развязал грязноватые, обтрепанные по краям светлые веревочки.

* * *

Раскрывая эту плотную коричневатую с синим торцом папку, Боря даже перестал дышать. Сверху он увидел бумажный листок в линейку с надписью папиным почерком: «Письма деда Сени и других с 1935 года (кажется)». Он ласково провел пальцем по уже знакомому почерку, улыбнулся. Потом отложил листок, и у него почему-то сжалось сердце. Здесь было не меньше пятидесяти писем, а может, и больше. Военные письма находились в отдельном прозрачном пакете, и сквозь него Боре были хорошо видны эти беловатые и светло-коричневые прямоугольники и треугольники с черными и фиолетовыми штемпелями и подписями перьевой ручкой. Он их сразу узнал: точно такие им показывали в видеоуроке про войну, когда они сидели на дистанте в пандемию. Светлые прямоугольные конверты лежали двумя пухлыми стопками.

Первое письмо было от 1935 года, подписанное аккуратным, но крупным детским почерком. Конверт был с рекламой: на зеленом фоне коротковолосая девочка в галстуке протянула руку вправо и вверх, а загадочная надпись гласила: «Утиль Союзутилю и потребкооперации для фабрик и заводов».

Это было письмо Семена своему брату Александру в армию. Почерк читался легко, и глаза мальчика сами заскользили по строчкам.

«Здравствуй, дорогой Саша!

Поздравляю тебя с 20-летием! Желаю крепкого здоровья и успехов в службе! И хороших, надежных товарищей! Очень жалко, что ты в свой юбилей не дома. Мама сделала вкусный пирог с абрикосовым повидлом, а папа и дедушка выпили за твое здоровье. Мама тоже выпила вина. А мне налили компоту из сушеной вишни, вкусно! Папа сказал, что компот вкусный, потому что я сам прошлым летом собирал и сушил вишню.

Надя велела тебе передавать поздравление с 20-летием и что она соскучилась. Она сама тебе собиралась написать. Мы с папой и с Надей ходили на картину „Три товарища“. Мне она понравилась. Но папа смеялся там, где я не понимал шутку. Он сказал, что я пойму, когда подрасту. Зато мне очень-очень-очень понравилась песня „Каховка“ оттуда. Когда пели про бронепоезд, я вспоминал тебя. Как хорошо, что тебя взяли в танковые войска, как ты и мечтал! А меня не возьмут, наверное. Папа сказал, что я вырасту высоким. А я не хочу высоким. Тебя ведь не хотели переводить в танковые войска, потому что в тебе 177 сантиметров росту, а нужно не больше 175. Как хорошо, что ты проходил практику и работал на тракторе! Папа сказал, что поэтому тебя взяли. Потому что трактор – это тоже гусеничная техника, вот! Может быть, и меня тоже возьмут. Ты мне все расскажешь, как там в танке внутри. И как его смазывать и чинить. А я пока буду помогать взрослым с трактором СТЗ. Все говорят, что я смышленый. И почерк у меня стал лучше. Но если по-честному, то я это письмо переписывал два раза. Зато оно теперь без ошибок и помарок.

Тебя поздравляют папа, мама и все наши.

До свидания! Жду с нетерпением ответа! Нарисуй мне танк изнутри, пожалуйста!

Твой брат Сеня.

А у Муськи будут котята. Так бабушка сказала».

Боря так быстро прочитал письмо, как будто съел мороженое в жаркий день. Вот только было – и уже закончилось. Ему не хотелось убирать конверт с этим письмом обратно в папку. А хотелось почему-то петь. Он даже замурлыкал что-то. «Интересно, что за Каховка такая?» Он залез в телефон и через несколько секунд уже слушал величественный маршевый ритм этой песни. Потом сделал погромче. «А, вот про бронепоезд! Ну да, вот и пригодились потом все эти танки и всё остальное тоже. Интересно, а Сеня тоже служил в танковых войсках?» Дослушав песню, Боря переключился на калькулятор. Так, сколько было дедушке, когда война началась? Тупо глядя на черный ноль, Боря осознал, что не знает ни дату начала войны, ни год рождения своего деда. «Ладно, разберусь», – решил он. А письмо вернет в папку потом.

Смерть Галины Семеновны стала для всех неожиданностью. «Инфаркт», – хмуро объяснила баба Надя, причесывая Борину «волос-ню», как она выражалась, и поправляя черные штаны, тесные ему в поясе и короткие спереди над туфлями из-за живота. На кладбище Боря оглядел всех родственников, стоящих возле могилы его отца, под бок к которому переезжала теперь бабушка, и внезапно подумал: «А когда умрет баба Надя, кто меня заберет?» Мысль пришла так неожиданно и показалась мальчику настолько дикой, что он даже зажмурился. Но в голове само мчалось упрямым локомотивом, стучало и подпрыгивало на стыках рельсов: «Мама не возьмет, она болеет алкоголизмом. Или возьмет, если вылечится? Вдруг вылечится?! Но там летом очень жарко, в Волгограде… Дядя Саша говорит: „Волгоград – это ад“. Здесь всегда можно в саду отсидеться, под яблоней. И озеро… Может, дядя Володя? Так он же наверняка Маринку свою притащит, чтобы пышки ему пекла. Они вроде как пожениться собираются, ну, попозже, сейчас траур ведь, нельзя. А зачем я Маринке? Она хорошая, но я им не нужен.

Дядя Саша тоже в Волгограде живет, и вообще… с тетей Аней развелся, и мотается теперь со своей фурой на дальняки, как дядя Коля говорит. Да, остается дядя Коля. Он добрый. Но у него своих двое. Дочка же недавно родилась, куда им еще я? И шумно у них очень. Не хочу». Он исподлобья обводил глазами собравшихся взрослых, всё время возвращаясь к маме. «Баба Надя сказала, что она „совсем опустилась“. Что это значит?» – И он вглядывался в ее красноватое бугристое лицо, припухшие глаза, уже морщинистый лоб, живущие своей беспокойной жизнью руки. «Мама болеет. Она тоже может умереть», – понял он. Эта мысль впервые осозналась Борей с такой ясностью. Он так и не нашел ответа, с кем будет жить, если бабы Нади не станет. Интерната он боялся как огня, представляя его как школу, только круглосуточную и в десять раз хуже.

Поминки закончились поздно. Все как-то расслабились и хорошо посидели: вспоминали покойницу, а заодно и свое детство в Дани-ловке, общих знакомых. Пили за мертвых и живых, благо Саша и Света приехали на его машине с ночевкой, и выезжать планировали лишь во второй половине следующего дня, чтобы выветрился алкоголь. Все заметили, что Света пила компот, но никто не отважился ее расспрашивать о причине. Еды было много, и вся такая вкусная, что Боря к концу поминок почувствовал, что наполовину состоит из котлет и блинов, наполовину – из вкуснейших солений покойной бабушки, ну и так, по мелочи: из пюре, копченой рыбы, пирожков с мясом и с повидлом. Он чуть не заснул за столом под разговоры родни и соседей. Сидевшая рядом Маринка приобняла его за плечи, и они вместе вышли из дома. Боря жадно вдохнул свежий весенний воздух, весь будто золотой от солнечных лучей.

– Жалко как Галину Семеновну. Она ко мне хорошо относилась, – глядя на легкие облака, сказала Марина. – Помню, показывала, как салат из синеньких закатывать, и говорит: «Володьке повезет с женой, не то что бедному Сереге»… Ой, не надо было этого говорить, извини, пожалуйста. Я не подумала.

Боря тупо посмотрел на нее: он не понял, почему должен обидеться.

– Да ты засыпаешь совсем! Иди домой лучше, отдохни! Я скажу теть Наде, что ты домой пошел.

Добредя до бабушкиной квартиры, Боря снял наконец черные штаны и с облегчением плюхнулся на свою кровать за шифоньером. Он очень устал от переживаний этого дня, от шума, многоголосицы на поминках. Живот его был плотно набит разнообразной едой. В голове что-то пульсировало, отдаваясь в уши. Перед глазами вспыхивали и гасли огненные вспышки, как будто пятна золотой краски. Боря повернулся к стенке, накрыл голову подушкой. Постепенно стало легче, и он заснул так крепко, что не почувствовал, как вернувшаяся домой бабушка заботливо накрыла его покрывалом.

Проснулся он от крика – резкого, истеричного!

– Это ты мне всю жизнь испортила! Сыновей ты хорошо воспитывала, и они людьми выросли. А меня ты только баловала! Завела себе куколку на старости лет! Игрушку себе родила, да?! И почему ты меня отпустила замуж за Серегу? Видела же, что мы не пара! Это ты виновата! Ты должна была меня отговорить, ты же мать!

Боря хотел снова накрыться подушкой, но не успел, поразившись тихому, виноватому голосу бабушки, совершенно не вязавшемуся с ее характером:

– Доченька. Светик. Не делай этого, пожалуйста. Он здесь привык. И школа… дай ему хоть учебу закончить! И что ему летом в городе маяться, в комнатушке твоей сидеть? Волга далековато, одного опасно отпускать, машины. А здесь озеро…

– Ты не понимаешь! – завизжала Света. – Я ПИТЬ БРОСИЛА, пойми ты это! Думаешь, это легко? Легко, да? Он моя последняя надежда не сорваться, понимаешь ты это? Я его мать!

У Бори внутри всё сжалось от непонятного чувства. Мама хочет его забрать! Значит, он нужен маме! Значит, она его любит! А бабушка, значит, его тоже любит! Вон какой голос у нее стал…

– Доченька, родненькая моя! Я всё понимаю. Но…

– Что ты понимаешь? Ничего ты не понимаешь! Ты же сама меня спаивала!

– Что ты такое говоришь? – растерянно спросила бабушка.

– Да, ты! Ты Борьку забрала, отняла моего сыночка! Муж погиб, сына мать забрала! А пенсию его мне оставила, чтобы я на нее пила!

Грохнула дверь, и Боря услышал громкий, возмущенный голос дяди Саши:

– Да что ж ты дурища-то такая! Нашла, в чем мать обвинить! Да она из-за тебя все глаза выплакала! Может, хватит ей нервы мотать?

– А я и не буду больше ей нервы мотать! Вот заберу завтра сына и вообще приезжать не буду, раз я нервы мотаю!

Тут бабушка заплакала в голос, и Боря не выдержал. Соскочил с кровати, запутался в покрывале, чуть не растянулся на половике, но добрался до бабушки и неловко обнял ее где-то в районе живота:

– Не плачь, не плачь, пожалуйста! Не надо, ну пожалуйста! А то у тебя тоже давление будет, как у бабы Гали!

– Батюшки, да как я про тебя-то забыла? Ведь видела, что ты заснул! Испугала я тебя, да? Маленький мой…

– Сынок, радость ты моя! Иди к мамочке! – подскочила к ним Света и, отцепив Борю от бабушки, крепко обняла, став на колени. От нее пахло сигаретами и чем-то непонятным, похожим на растворитель для краски. Руки были сухими и горячими.

Боря осторожно обнял ее за шею и, подержав немного, отодвинулся:

– Мам, не кричи на бабушку. Она обо мне хорошо заботилась.

– А я плохо, да? – резко поднявшись, зло спросила Света. – Мать тебе не такая? Плохая тебе мать досталась, да?! – Она всё больше распалялась, уже переходя на крик.

– Хорошая. Но на бабушку не надо кричать, ладно?

Баба Надя с изумлением смотрела, как ее защищает внук. Да, дожила! От родной дочери нужно защищать! Она вспомнила, в каком опьянении от счастья были они с мужем, когда врачиха сказала: «Дочка у тебя будет». Наверное, Света права, и она действительно плохо воспитала свою «донечку». Но почему теперь нужно отдавать Борю? А как не отдать? Закон на стороне матери. Тут даже у ребенка не спросят, где он хочет жить. Бабушка – не член семьи. «Как по врачам таскать и на подготовку, так нужна была…» – с горечью подумала она и молча ушла на кухню – плакать и думать.

Боря ночью спал плохо – выспался после поминок, да и мысли каруселью вертелись в голове. Невольно прислушивался он и к беспокойному сну матери: та вскрикивала, что-то бормотала, один раз даже вскочила, как показалось Боре. Срубило его только под утро, а там и поселковые собаки залаяли: частный сектор начинался совсем рядом от их дома. Он хотел было накрыться подушкой и еще подремать, но вспомнил вчерашний день, так полный событиями, главным из которых оказались не похороны бабы Гали, а решение мамы забрать его и виноватый голос бабы Нади. «Как же так?» – подумал Боря. Он не знал, хочет ехать или хочет остаться. В душе он склонялся ко второму, но как же мама будет без него? Она ведь сказала, что он, Боря, ее последняя надежда на выздоровление. «Ведь я молился о ее здравии, и вот. Я могу ей помочь. Значит, надо ехать. Да, надо. Просто надо». Он лежал, глядя на задник шифоньера, весь заклеенный плакатами из детских журналов, наклейками и двумя рисунками танков – кривоватыми, но ярко раскрашенными. Сделав выбор, о котором его даже не спрашивали, он окончательно понял, что не хочет уезжать. Тем более сейчас, когда совсем скоро длинные майские праздники, а дальше – череда беззаботных ясных дней летних каникул. Это же столько всего можно успеть! И на пруду искупаться несколько раз на дню, и подремать в зной там под вербами, и письма поразбирать, спрятавшись от жары в комнате бабы Гали. «Как ей там на кладбище… Хотя она ведь сейчас на небе, наверное. Или еще нет?» Он представил, как душа бабы Гали наблюдала за вчерашней сценой, жалея его, Борю, и бабу Надю. «Она велела ей передать, чтобы здоровье берегла. А какое тут здоровье, если бабушка так волновалась вчера». Ему захотелось срочно увидеть бабу Надю. В квартире было тихо. Дядя Саша пошел ночевать к дяде Володе, мама спала на диване, неловко скрючившись. Одна ее рука как-то неестественно согнулась, и Боря подошел, чтобы ее поправить, но побоялся разбудить мать и передумал. Он осторожно прошел в коридор и тихо прикрыл дверь. Стараясь не шуметь, наведался в туалет, потом заглянул в бабушкину комнату – никого. Она оказалась на кухне – стояла у раскрытого окна, из которого доносились радостные звуки весеннего утра.

– Бабушка! – Боря обнял ее, как вчера, прижался головой к ее желто-зеленому халату.

Она положила руку на его всклокоченную за ночь голову:

– Тихо, не плачь! Не надо плакать!

– Я… не хочу ехать.

– Я тоже не хочу тебя отпускать. Но нас даже не спросили. Она мать, а я тебе никто получаюсь.

– Ты моя бабушка! Ты меня по врачам возила, обо всем договаривалась, деньги платила. Я помню, как меня не хотели обследовать, а ты добилась.

– Да, я тогда чуть всю их больницу не раскидала по кирпичику, – слабо усмехнулась баба Надя, а потом, как-то странно то ли всхлипнув, то ли икнув, крепко прижала внука. Через минуту она взяла себя в руки и медленно, внушительно заговорила: – Значит, так. Главное – не зли ее. Не попадайся под горячую руку. Не обижайся на нее, если что: это не она, это болезнь. Если совсем плохо – сразу убегай и отсиживайся в безопасном месте. В городе будь осторожен на дороге, очень осторожен! Ты не привык к такому движению, и вообще… И главное – всегда знай и помни, что ты – хороший человек! Я иногда ругала тебя… дура старая! Всегда помни, хорошо? Это очень важно.

– Я понял. Я постараюсь быть осторожным. Ты тоже за здоровьем следи. Баба Галя говорила – сахар меряй. И не переживай из-за мамы. Ты сама сказала – это болезнь.

– Что, обсуждаете меня? – появилась на пороге заспанная, но уже боевая Света.

– Доброе утро, дочка. Сейчас пирожки разогрею.

Света кивнула, удовлетворенная смиренным тоном мамы, и пошла в душ.

– Ба, я схожу к дяде Володе?

– Сиди, после завтрака пойдете с мамой в школу. Пусть сама договаривается, как ты сдавать будешь.

– А без меня нельзя разве? – насупился Боря.

– Ты получишь инструктаж от учителей. Внимательно слушай, что тебе скажут, всё записывай. Интернет у тебя на планшете есть, только следи, чтобы мама его оплачивала… Хотя нет, лучше я буду платить, и за телефон тоже. Так надежнее будет.

– Хорошо, я понял. А после школы можно?

– Так собираться надо тебе. Я помогу, конечно, но времени мало. Дяде Саше завтра рано в рейс, так что он должен успеть отдохнуть после поездки. Видишь, дел сколько? А дядя Володя сам сейчас придет, вместе и позавтракаем.

Действительно, скоро он пришел с дядей Сашей. Оба были хмурые, молчаливые и как будто немного виноватые, как показалось Боре. Весь завтрак Света безуспешно старалась вывести на скандал то одного, то другого.

– Ну, что смотришь? Да, дрожат у меня руки, да, чай разлила, и что? Расстрелять нужно такую хреновую мать, да?

– Доча, не надо так ругаться при Боре, пожалуйста, – тихо, но твердо сказала бабушка.

– А ты мне рот не затыкай! – взвилась Света.

– Не привык он. И ты его не приучай, – спокойно, но твердо ответила бабушка, с грустью глядя на дочку. – И вообще рассиживаться нам некогда. Бери сына и иди в школу – с директором договариваться.

– А может… ты сама сходишь? – сразу притихла Света, испуганно взглянув на мать. – Они тебя знают, и вообще…

– Ну уж нет. Пусть увидят, что у ребенка мать есть, может, и пойдут навстречу. Мне скажут, чтобы не выдумывали и дали ему доучиться – немного осталось. И будут правы, кстати.

– Я мать! У меня все права!

– Вот так им и скажешь. Директора зовут Анна Владимировна, запомни.

Света беспомощно обвела глазами собравшихся, будто прося поддержки, потом с грохотом отодвинула стул и направилась из кухни. Ей под ноги метнулась испуганная шумом кошка, за что получила увесистый пинок:

– С дороги, тварь! Будешь мне еще под ноги лезть! Вчера вечером всё в комнате шмыгала туда-сюда, туда-сюда!

Боря подошел к изумленной кошке, погладил и отдал ей недоеденный пирожок с мясом:

– Бабушка, спасибо, я наелся.

– Вот и хорошо. Возьми тетрадь с собой. И дай им свою электронную почту обязательно. Запиши телефон завуча и классного руководителя, прямо там набей себе в адресную книгу, понял? Пусть все контрольные тебе пересылают, как на дистанте было. Ты всё умеешь, быстро вспомнишь, что как. Ну, иди.

Глядя вслед внуку, бабушка вздохнула и спросила сына:

– Я собиралась сейчас все его медицинские документы приготовить, да вот даже не знаю…

– Ничего не давай. У тебя сохраннее будут, – твердо ответил Саша. – Я привезу, если что понадобится. И другие документы нужно сфотографировать. Свидетельство о рождении, всё такое.

– Я могу сейчас этим заняться, – предложил Володя.

Бабушка устало кивнула:

– Господи, дай мне терпения на этот день! Много терпения!

В школе поахали, посокрушались, попытались было уговорить Свету дать сыну спокойно доучиться до конца года, но быстро поняли, что можно нарваться на большой скандал, и согласились на самоподготовку и дистанционную аттестацию. Настоятельно рекомендовали договориться с волгоградской школой заранее, а не в конце августа, и обещали подготовить личное дело.

На обратном пути Боря уговорил маму разрешить ему забежать на минутку в дом дяди Володи, и она нехотя согласилась, потому что ей очень хотелось спокойно покурить. Мальчик как раз застал только вернувшегося на обед дядю и неожиданно для себя крепко обнял его и заплакал.

– Ну-ну, ты чего? Не хочешь уезжать, да? Фигню удумала твоя мамка, это точно. Но что ж тут поделаешь? Ты знаешь что? Звони мне почаще и рассказывай, как там чего, прям подробно. Каждый день звони, договор?

– Договор.

– Верняк? – заглянув племяннику в глаза, уточнил Володя.

– Верняк…

– Я попробую Светку уговорить тебя отпустить на каникулы хоть ненадолго. Как раз наиграется к тому времени в мамашку. Не раскисай, хорошо? Всё как-то утрясется. Сейчас пообедаем вместе. С поминок котлеты остались. А давай прям холодных, с солеными огурцами?

– Конечно! Можно и не греть, – согласился Боря и прошел в комнату бабы Гали. На ее письменном столе появилась фотография – такая же, как на кладбище и как будет на памятнике. Он взглянул в ее энергичные глаза и прошептал: – Ты за дядю Володю не беспокойся. С Маринкой он не пропадет. Она добрая.

Подошел к альбомам, погладил их дерматиновые спинки:

– Я вернусь, правда.

Потом быстро развязал тесемки на папке и задумался, глядя на письма. Он знал, что нельзя ничего забирать, а надо вернуть первое письмо от школьника Сени, которое он взял. Так будет правильно. Но он не хотел правильно. То письмо он оставит у себя – как средство связи. Но других брать больше не будет. Ну, если только вот этот конверт, подписанный таким же детским почерком…

– Борь! Ты где? Чипсы хочешь? Это я купил на вечер с Маринкой погулять, да для нее еще жевательный мармелад есть, она любит.

– Не, спасибо! – Боря сунул письмо в карман, быстро убрал папку и вернулся в кухню. Он уселся на свое любимое место под большой пальмой, выращенной бабушкой из крошечного отростка, вздохнул: – Ты только альбомы никуда не девай, и всё остальное, ладно?

– Будет сделано! – с улыбкой ответил парень, накладывая Боре его любимый салат из маринованных баклажан. – Вот, синеньких тебе!

Не успел Боря доесть, как ему позвонила бабушка и велела срочно идти собираться.

– Вы когда уезжаете? – поинтересовался Володя. – Скоро? Я подскачу проводить. Специально на работе отпросился после обеда.

Почти все вещи внука бабушка аккуратно уложила сама, ему осталось только сложить учебные принадлежности.

– Ты уж там старайся, готовься к сдаче, – наставляла его бабушка.

– Думаешь, я не прослежу? – сразу же подскочила Света. – Да он у меня будет целыми днями зубрить! И почерк исправлять, а то вон как тетрадка подписана, смотреть противно! Не очень-то ты следила за его уроками!

Бабушка промолчала и отошла к окну.

– Кошка еще эта шмыгает постоянно! Убила бы тварь!

– Доча, ну какая кошка? Вон она на лавочке у подъезда сидит.

– Ты что, хочешь из меня дурочку сделать, да? Так не выйдет! Всё, едем сейчас же! Где Сашка? Пусть отвозит меня немедленно из этого дома! Нагостилась, сыта по горло!

– Света, успокойся, пожалуйста. Скоро вы поедете. Саша на заправку поехал, и омыватель ему нужно купить. Вон и Володя идет. Давай лучше с тобой подумаем: мы ничего не забыли?

– А что, раньше нельзя было купить этот омыватель?

– Доча, а свидетельство о рождении ты взяла? Помнишь, я тебе показывала, на моем столе… И полис!

– Сейчас возьму, – буркнула Света и, чуть не врезавшись в дверной косяк, вышла из комнаты.

Боря посмотрел на бабушку, и ему не понравились ее сжатые губы и влажный блеск глаз.

– Ты не плачь только, пожалуйста, – тихо попросил он. – А то я не выдержу и разревусь прям при всех.

– Я постараюсь, Боренька.

Бабушка его так называла очень редко – когда он лежал в больнице или после сдачи анализа крови. Это «Боренька» стало последней каплей, и мальчик убежал в ванную – плакать.

Проводить их пришли не только родственники, но и соседи, и прежние Светины подружки, и даже небольшая делегация из Бориной школы во главе с завучем, которая подарила бывшему ученику огромную красочную энциклопедию «Тайны морей и океанов», «чтобы скоротать дорогу». Его обнимали, желали всего хорошего в новой жизни. Володя передал Свете пакет с пирожками и сказал:

– Ты уж смотри, не обижай парня. Он у тебя хороший.

– Прям сплю и вижу, когда же можно его начинать обижать, – огрызнулась Светка, но потом подобрела, обняла Володю и, указывая на Марину, прошептала: – Ну что, на свадьбу-то пригласишь?

– Обязательно!

Под конец Боря подошел к бабушке, которая замерла на тротуаре.

– Бабушка, до свидания! Ты не волнуйся за меня, договорились? Я буду осторожен.

– А чего это ты должен быть осторожен? Тебя бабушка накрутила, чтобы меня боялся? – зашвырнув сумку в раскрытый багажник, подскочила к ним Света.

– Мам, на дороге чтобы, машины…

– Ну, давай матери лапшу вешать! А ты, – она повернула к матери красное лицо, – ты… да будь ты проклята! – прошипела она и, как загнанная собаками кошка, схватила сына за руку и потащила к машине. – Представление окончено! – затолкав сына на заднее сиденье и усевшись рядом с братом, прокричала она через окно.

Машина тронулась, и Боря через заднее стекло смотрел на собравшийся его проводить народ, но видел только бабушку, которая так и стояла неподвижно на тротуаре. Вот к ней подошла Маринка, бережно подвела к лавочке, усадила, взяла безжизненную руку в свою, говоря что-то утешительное, как догадался Боря.

– Ну, и зачем этот концерт? Мать при всех обидела… Дура ты, Светка, просто дура, – бросил дядя Саша. – И не кури мне тут! А то на автобусе поедешь!

– И поеду! – огрызнулась сестра, но на скандал нарываться не стала. Повернувшись к сыну, она ласково спросила: – Сынок, ты как? Удобно тебе? Может быть, водички хочешь?

Боря молча помотал головой и начал смотреть в окно, чтобы не видеть перед глазами неподвижную фигуру бабушки с бессильно опущенными руками.

Света вскоре заснула, свесив на грудь голову, которая болталась на каждом ухабе и лежачем полицейском. Боря раскрыл энциклопедию, но всё было как в тумане от слез. Он прикрыл глаза, но не спал, а гонял по кругу мысли и картинки. Да, он нужен маме. Но бабушке он тоже нужен. Может быть, надо было послушать себя и твердо отказаться? Но как можно, это же мама… Но бабушка ведь уже старая, и у нее сахар. А вдруг ей плохо станет? Боря начал тихонько всхлипывать, размазывая слезы рукавом нарядной бежевой водолазки. Дядя Саша молча протянул ему упаковку одноразовых платочков. Боря был ему благодарен за это молчание: слушать утешения он бы не выдержал, да и маму можно разбудить. «Пусть уж лучше спит», – решил он.

Доехали за три часа. Света проспала почти всю дорогу. Проснулась от собственного мычания и стала жадно пить из бутылки с газировкой. «Ночами плохо сплю», – объяснила она брату, который ничего и не спрашивал.

Зарулив на ее улицу, он выключил мотор и остановил уже собиравшуюся выскакивать сестру:

– Слушай. А ты сколько уже не пьешь?

– Четыре дня уже! – с гордостью прохрипела Света.

– Так. Понятно. Тебе бы до терапевта дойти, может, даст направление в дневной стационар прокапаться. Надо помочь организму выводить всякую гадость. В начале сложно. Мой тесть…

– Да насрать мне на твоего тестя! Брат называется! К терапевту такого брата самого! – Она выскочила из машины и стала судорожно шарить в сумочке. – Да где же они… Неужто забыла? – Вернувшись к машине, Света вывалила содержимое сумочки на сиденье, схватила пачку сигарет и зажигалку и собралась уже отходить курить.

– Э-э-э, нет! Потом покуришь. Давай собирай обратно свое барахло! Давай-давай, а то я сейчас всё на землю смахну! А я пока вещи выгружу.

Света сунула пачку в карман и стала неохотно всё собирать обратно в сумочку. Вещи вываливались из ее беспокойных пальцев, падали на пол. Огрызок яблока залетел под сиденье водителя, и Боря потянулся вперед его достать, но мама резко одернула:

– Брось! Выходи, чего расселся?

Мальчик покосился на огрызок, который так и остался валяться на резиновом коврике, и молча вылез из машины. С удовольствием разминая уставшие ноги, он озирался вокруг. Он уже подзабыл это место. Дома, детская площадка, несколько больших деревьев, а дальше – оживленная трасса.

Мама подтолкнула его в спину:

– На вот, пакет с пирожками неси! Поужинаем.

Дядя помог поднять сумки до двери квартиры, которую хозяева сдавали покомнатно: в одной комнате был начат ремонт, другую занимала совсем юная пара, в третьей обитала Света, теперь вместе с сыном. Сгрузив вещи напротив лифта, брат немного замялся, но в квартиру его не пригласили, и он, быстро обняв племянника, зашел в лифт и уехал.

– Даже слова доброго на прощание не сказал, ты заметил? Вот какие у нас родственнички! Да, я забыла тебе сказать… У нас дядя Костя живет. Он мой… в общем, мы в отношениях.

– Что?

– Не чтокай! Дядя Костя, говорю! Сейчас я тебя с ним познакомлю.

Она начала звонить – долго, требовательно. Сначала ничего не происходило, потом дверь открылась, и мальчик увидел крупного мужика с красным лицом, в майке и шортах, обрезанных из джинсов, как ему показалось.

– Ба! Какие люди! Вот и Светик вернулся! И сынишку привезла, молодец! Добилась правды!

– Не называй меня Светик, сто раз просила, – милостиво позволив себя поцеловать, фыркнула Света и добавила: – Всё, пойду курну, а то щас сдохну. Три часа без курева. Это жлоб, мой братец, не разрешал курить в своей драгоценной машине. Ладно бы что приличное, джип там, а то нищебродский «ларгус», подумаешь! Да я сама такой могу в кредит взять! И телефон у меня круче!

– Беги-беги, а мы с молодым человеком вещи занесем. Заодно и познакомимся.

Он по-взрослому протянул руку и сказал:

– Меня Костя зовут. А тебе, Борис, значится, дядя Костя буду. Ты в каком классе, в пятом?

Боря молча пожал большую руку с синеватыми венами и кивнул:

– Да, в пятом. А вы здесь живете, вместе с мамой?

– А что, она тебе обо мне не сказала? Ну да, вместе. Так, сюда пока складывай. Туалет вон. Где твое барахло, эта сумка? Ну, вот сюда заноси. Видишь, мама о тебе позаботилась: сказала мне раскладушку раздобыть. Я ее в уголок поставил, а шкаф как разделитель сделал. Во как хорошо получилось! Не будем друг другу мешать.

Боря обвел взглядом прокуренную комнату, покосился на разложенный диван с грязноватыми одеялами без пододеяльников и сказал:

– А мне вообще-то нельзя на раскладушке. Спина…

– Нельзя? – удивился дядя Костя. – Мне твоя мама ничего не говорила. – Светик! То есть Светк! Подь сюды. Вот молодой человек мне сказал, что у него со спиной проблемы, типа раскладушка некошерно.

– Да, мне что-то мать бубнила каждый раз, вот не запомнила. Ну да ладно, будет время – поищу кровать ему. Кажется, с пятого этажа отдавали, объява висела.

– Ну, так это было два месяца назад. Всё, уже не висит объява-то.

– Не висит? Ну и ладно. Короче, не забивай мне фигней голову. Дайте же докурить спокойно! И вот чего. Там в пакете, таком желтом, пирожки с поминок. Как раз поужинаем.

– Да, вижу пакет. Держи, разогреешь заодно в духовке.

– Да пошел ты! – фыркнула Света. – Еще спалю на фиг. Так поедим. Борьк, ты это… вещи свои потом разберешь. Шмотки в шифоньер, я тебе полку освобожу, а учебники под раскладушкой пусть хранятся. Видишь, тесно у нас.

– Ну как, хорошо я шифоньер поставил? Одобрямс? – попытался обнять подругу Костя.

– Рямссс, рямссс, – засмеялась Света, и Борю покорежило от ее высокого, визгливого смеха, от этой невыносимой свистящей буквы, кто ее только придумал!

Но на него уже перестали обращать внимание. Отодвинув рукой всякий мелкий хлам на другую сторону стола, Света разорвала пергамент, в который Маринка упаковала пирожки, и сказала:

– Одни с мясом, другие с повидлом.

– И не перепутайте! – засмеялся Костя и, потирая руки, разломал один пирожок: – Так, вскрытие показало, что эти с мясом!

– Мам, а куда пирожок класть? – спросил Боря.

Света открыла рот, явно чтобы съехидничать, но все-таки встала, взяла с полки блюдце и протянула сыну:

– У нас здесь по-простому… Но если хочешь, можешь быть Самым Главным по Уборке. – И Света, явно довольная своим педагогическим талантом, надкусила пирожок.

– Ну что, хозяюшка, знакомство-то обмыть нужно! – просительно заговорил Костя и выжидающе взглянул на Борю: – Пиво пьете, молодой человек? Пятый класс, уже пора бы. Ну, я-то, конечно, чего покрепче…

– Маму не нужно бы пока дразнить, – неуверенно начал Боря, но Света его оборвала:

– Ты что думаешь, мать твоя совсем слабачка? Да я… да у меня воля крепкая. Раз решила – всё, точка! Выпей, Костян, разрешаю! Но в меру!

– Я свою меру знаю! Только кто ж мне ее нальет! – заржал довольный Костя, протянул руку и достал с полки бутылку с синей этикеткой «Пять озер», придвинул поближе стопку, налил дополна. Водка булькала так аппетитно, что Боре захотелось пить, и он спросил у мамы, которая быстро отвела глаза от бутылки:

– Мам, а у нас газировка была, помнишь?

– Не знаю, наверное, в машине осталась, – рассеянно ответила Света.

– А что есть попить?

– Дык вот! – Костя тряхнул бутылкой и засмеялся, потом взъерошил мальчику волосы: – Иди, там на кухне в кране водичка, а вон, на полке, стаканы.

Боря взял стакан и вышел из комнаты.

На кухне было душно, зато тихо. Три стола, два холодильника, один из которых очень громкий, зажаренная плита. В раковине стояла посуда, и Боря аккуратно отодвинул кран и долго умывался прохладной водой, намочил уши и виски. Напился, потом налил второй стакан и отошел к окну. С улучшением самочувствия он всё яснее начал осознавать свое положение. В голове само всплыло слово «жопа» – крепче слов он не употреблял. «Ну да, она и есть. Так, стоп. Сегодня первый день, а потом я ко всему этому привыкну и перестану замечать. Значит, так. Надо сосредоточиться. Мне здесь не нравится. Мама ведет себя странно и, кажется, мне совсем не рада. Скоро опять будет болеть спина от раскладушки, и все старания бабушки и врачей насмарку. И мои мучения с ЛФК и специальными стельками тоже. Уроки делать я буду за обеденным столом, а он липкий и завален всякой всячиной. Учебники под раскладушкой в пакете так и будут. Скоро начнется жара, и будет болеть голова. Комната вся прокуренная, даже под диваном я видел окурок. Разве можно курить в кровати?.. Или я просто такой привереда? Может быть, бабушка меня слишком ограждала от жизни? Нет, не может быть, что жизнь – такая. Ведь я был в разных домах и нигде такого не видел, как здесь. Да и раньше, когда я был маленьким, вроде бы такого не было. Или я не понимал?» Боря кивнул самому себе и попытался сосредоточиться на том, что же ему теперь делать. Но мозг отказывался думать об этом.

«Ладно, завтра. Нужно выспаться сначала. Так. Проветрить комнату, добыть чистую простыню. Интересно, одеяло-то мне найдется? Надо было у бабушки взять мое».

Чувствуя себя в режиме мобилизации, Боря допил стакан и вернулся в комнату.

– А я уж думала, ты соскучился по бабушке и ушел, – пошутила мама и снова визгливо рассмеялась. Она курила, стряхивая пепел в блюдце.

Боря заметил, что она стала какая-то красная.

– Мам, тебе жарко? Ты красная вся.

– Какое там жарко, холодно. Вот, греюсь сижу огоньком. – Она картинно провела рукой с сигаретой в воздухе и снова засмеялась.

Развалившийся на стуле Костя вскочил, потрогал ее голову:

– Да у тебя температура! Ты того, Светик, ложись давай. Аспирин есть?

– Был где-то. А чего это я, интересно? То-то меня ломает всю.

– Не простыла где?

– Нет, тепло же. Слушай, а это, может быть, ну, оттого, что завязала? И сплю плохо.

– Я ж говорил, бросать вредно. Ты же не алкашка какая-нибудь, чтобы совсем уж в завязку уходить. Ну, отдыхаешь вечерами. А что? Надо же и расслабиться после работы. Ладно, пойду аспирин поищу. На кухне?

Света кивнула, натягивая до подбородка второе одеяло.

– Мам, а мне что постелить? – решил выяснить Боря, пока мать не заснула.

– Там, в шифоньере поищи, – неопределенно махнула рукой мама и снова проворно спрятала ее под одеяло.

После недолгих поисков Боря обнаружил на нижней полке свою старую простыню с желтыми и коричневыми собачками, малы-шовское синтепоновое одеяльце и подушку, на которой всё еще была надета его любимая наволочка – синяя с корабликами. Пододеяльника не было. «Ладно, завтра получше поищу. Или купить ведь можно же?» – неуверенно подумал мальчик. Спать было еще рано, но сказались волнения и недосып. Он уже было лег, но окликнул Костю:

– Там пирожки бы в холодильник убрать…

– Хозяйственный какой у тебя сынишка! – одобрительно рассмеялся Костя. У него был приятный смех – на тех низких нотах, которые Боря переносил нормально.

– Ага, как хомяк. В садике свою котлетку просил для мамы завернуть, – снова визгливо засмеялась Света.

– А я тоже хомяк. Я твой хомячок. Где моя норка, я так по ней соскучился! Знаешь, как хомячки дышат?

Боря услышал, как он усердно засопел.

– Уйди, шее щекотно! – игриво ответила Света.

– Да отдыхай, Светик! Это я так, шучу. Ты вон горишь вся. Жаркая моя женщина! Слушай, а давай еще аспиринчику? А? Слетать за водичкой тебе?

– Н-не…

– Ну ладно, отдыхай. Я еще на кухне посижу. Там и водочка у меня осталась, и пирожки.

– Борьке оставь с повидлом, а с мясом доедай, а то пропасть могут.

– У меня не пропадут! – Костя погасил свет и захлопнул дверь.

Боря заснул быстро, как будто его выключили из розетки. Спал без сновидений, но иногда слышал мамины крики, ругань, стук, как будто кто-то швырялся предметами, а один раз был такой звук, как будто она упала с дивана. Ближе к рассвету он выполз в туалет и услышал из кухни голос дяди Кости, который с кем-то негромко разговаривал по телефону:

– Не знаю, что и делать, блин! Моя ночью колобродила. Сплю, а она как вскочит! Ночник засветил – глаза безумные, на дверь смотрит. Я к ней, а она с мужем-покойником разговаривает, вроде как он ее зовет. Потом кошку какую-то ловила. Меня вообще никак, представляешь? Будто меня и нет. Хотел еще аспирину дать – куда там. Что, водочную клизму? Тебе легко шутить, а мне-то каково, блин? Реально жутко, блин! Валить? Я уж думал. Да пацана жалко. Она ведь сына привезла, норм пацан. Не могу же я его с ней бросить. Ладно, завтра видно будет. Может, уговорю на больничку. Ну всё, пойду еще посплю, пока дрыхнет. Давай, пока! Сорян, что разбудил. Ты же просто спец по такому.

– А что с мамой? – заглянул на кухню Боря.

– Ты-то чё шаришься? ОРЗ у нее. «Очень резко завязал», болезнь такая. Ну, авось через неделю полегчает. Но это не точно. Ты смотри, поосторожнее. А то она глюки ловит. Ну, иди ложись. Только тихо, не разбуди мамку-то.

Остаток ночи прошел спокойно, а утром Света проснулась почти такая же, как обычно – раздраженная, но вполне вменяемая.

– Ну что, Боря, сейчас позавтракай пирожками и за работу. Твоя работа – это уроки. Ну, и убирать.

– Мам, а на площадку можно выйти? – посмотрев в окно на чудесное весеннее утро, спросил Боря.

– Вот уборкой мы займемся, уроки сделаешь, и можно.

– А тогда жарко будет.

– Так! Не пререкаться мне тут! – вскинулась Света, и Боря замолчал.

– Да ладно пацана-то строить! Светик, то есть Светк, ты это… дай мне пятьсот рубликов на сиги, а? Я потом верну, ты же знаешь! И к ужину чего куплю.

– На! Только чтоб сегодня нашел нормальную работу! Стыдобища – здоровый мужик у своей женщины на сигареты стреляет!

– Я сегодня на разгрузке поработаю и с ребятами побазарю. Мне Толян помочь обещался.

– Трепло твой Толян! – возмутилась Света, но милостиво встретила прощальный поцелуй в шейку и ласково проворковала: – Ну давай уже, вали. Пожрать чего купи, пельменей, что ли.

Проводив Костю, она повернулась к сыну:

– Тебя бабушка научила чай заваривать? Сделай себе в чашке, там пакетики на полке есть. А мне кофе, одну чайную ложку и две сахара.

– Мам, ты как себя чувствуешь?

– Ломает как-то, и башка раскалывается. Я с работы отпросилась до завтра, ну, похороны же. Так что сейчас будем делами заниматься.

После завтрака пирожками они и правда занялись делом: мама освободила полку для одежды, куда Боря выгрузил содержимое пакета, потом вместе убрали часть вещей со стола, он подмел в комнате и отмыл, как мог, пол, два раза выливая в унитаз черную воду. Мама командовала, одобрительно поглядывая на сына. Потом велела делать уроки, а сама куда-то ушла. Боря решил позвонить бабушке и дяде Володе. Нарочито бодрым голосом он рассказал ей, что всё в порядке, что они с мамой занимались уборкой, а сейчас он будет делать уроки. «Ты, ба, не волнуйся, главное. Тебе нельзя. Может, мама мне разрешит приехать на каникулы». С дядей Володей он был более откровенен и даже передал телефонный разговор Кости.

– Что с мамой? Это опасно? – спросил он.

– Будем надеяться, что обойдется, – уклончиво ответил дядя. – Ты, главное, если почувствуешь неладное – не стой столбом, а сразу беги. Прям быстро беги, понял?

– Да что неладное-то? – не понял Боря. – Если буйная станет, да?

– А вот этого лучше не ждать. Как заметишь стеклянные глаза – значит, она тебя не видит вообще. Или вместо тебя видит кого-то другого. Эх, Борян, и зачем тебя увезли? И сделать ничего нельзя: маму твою хрен убедишь, только врагом станешь. Ладно, племяш, если что – звони. Вместе будем думать. А за бабушку не беспокойся, к ней Маринка наведываться будет, если что не так, заметит. Она же у меня медсестра. И в церкви бабушке дела найдут, там тетки в таких делах опытные. А я тут решил пока на Севера податься, денег подзаработать к свадьбе. Знакомый сегодня позвонил, предложил устроить, ну, мы с Маринкой подумали и решили шанс не терять.

Боре после разговора стало спокойнее за бабушку, но тревожнее за маму. Да, нужно за ней приглядывать. Ему остро, до боли захотелось обратно, но он взял себя в руки и, застелив стол рекламной газетой, принялся за уроки. Мама всё не появлялась, и он на обед снова сделал себе чай и доел последний пирожок. Очень хотелось на воздух из прокуренной комнаты, но бросить квартиру открытой Боря не решился. Распахнув окно, он устроился на расшатанном стуле с книгой про океаны.

Вид огромного объема воды на обложке книжки действовал на Борю своеобразно: и воодушевлял, и тревожил одновременно. Прислушиваясь к этому приятному, но щемящему чувству, мальчик унесся мыслями так далеко от прокуренной комнатушки с грязными занавесками и небрежно застеленным диваном, что вздрогнул, когда вошел Костя.

– А мама где? – удивленно спросил он, вытаскивая из пакета какие-то консервы. – Вот, нам на разгрузке дали, пригодится. И колы тебе купил. Ты любишь колу?

Боря благодарно кивнул. Он был рад, что есть Костя. «Хотя бы не сбежал, а то что я с ней один буду делать?»

– Ну ладно, я гоу дальше арбайтен. Пригласили на халтурку одну.

– Дядя Костя, ты только вечером приходи пораньше, ладно?

– Что, стремно? Говорю же, ты умный пацан. Мне тоже стремно. Ну ничего, уж вдвоем-то мы сможем контролировать ситуацию, правда? Мы с тобой мужики или где?

После ухода дяди Кости Боря все-таки решился позвонить маме. Она ответила не сразу, и мальчик услышал женский смех и оживленные голоса.

– Мам, а можно я выйду погулять? Душно в комнате. Уроки я сделал.

– Выйди, выйди, погуляй, сыночек.

– А с дверью что делать?

– Там, на кухне в ящике запасной ключ от входной двери. А нашу так прикрой. Все равно соседи уехали.

– Мам, а ты когда придешь?

– Скоро, сыночек, скоро. Я тут к подружке зашла, у нее вечером день рождения будет, но я не пойду. Вот сейчас забежала поздравить, а меня тортом кормят. Тут некоторые гости пришли типа помогать, а сами уже отмечать начали. Но я кофе пью, ты не подумай.

– Молодец, мам. Да, у нас картошка есть?

– Под раковиной в пакете наша. А что?

– Дядя Костя забегал, принес рыбных консервов. Я подумал, что можно картошку сварить на ужин.

– Вот и почистишь после прогулки. Далеко не уходи, а то искать тебя еще.

– Я возле дома погуляю, на площадке.

С огромным облегчением Боря вышел на воздух и уселся на скамейку под большим тополем. Он вспомнил это дерево по острому запаху разогретых солнцем листьев. Как же давно это было! Он попытался представить, как уезжал с бабушкой от мамы. «Так. Я уехал, а мама осталась. Я плакал. Маму не помню почему-то. Помню только, что плакал, а бабушка мне дала киндер-сюрприз. Там был дельфин». – Нахмурившись, Боря изо всех сил напряг память, но картинка ускользала, подрагивала и расплывалась.

Двор был пустой – все, кто не в садике, уже погуляли, а садиковские еще не вернулись. Только в песочнице копошились двое упитанных малышей, валялось ярко-красное ведерко. Их бабушка читала небольшой журнал с рецептами, время от времени поглядывая на Борю. Наконец она не выдержала и пересела на его скамейку.

– Тут у тебя тенечек. Запарилась уже вся.

– А что же вы без панамки? Голову напечет, и давление может подняться. Это очень опасно, – авторитетно заявил Боря.

– А ты в гости приехал, да? – Пожилая женщина явно была впечатлена его ответом.

– К маме. Мы из тридцать восьмой квартиры. Меня Боря зовут.

– К Светке, что ли? – не смогла скрыть презрительной интонации соседка.

– Да, к ней. Вы ее знаете?

– Да ее не то что весь подъезд знает – весь дом. А ты где раньше жил, у бабушки?

– Да, в Даниловке. Бабушка такие журналы тоже любит, всегда их покупает.

– Понятно, – вздохнула соседка. – Вижу, ты хороший мальчик. А знаешь что, Боря… запиши-ка мой телефон. Меня баба Таня зовут. Если что – звони, не стесняйся.

Она продиктовала номер, поправила ему волосы, как несколько раз за день делала бабушка, и вернулась к песочнице. «Вот опять „если что“, всё время я это слышу», – подумал Боря, и его начало мутить – то ли от тревожного предчувствия, то ли от целой армии сладких пирожков, съеденных за эти два дня.

Он еще немного поболтался по раскаленной площадке, посидел на качелях, но боялся далеко отходить, чтобы не прозевать маму. Бабуля с внуками ушла, помахав ему рукой. Он тоже решил вернуться и сходить в душ.

Полотенце ему не выделили, но Боря нашел большое пляжное, с ярким тигром на зеленом фоне. После душа и колы стало повеселее, и он решил сразу почистить картошку к ужину. Это заняло много времени: картошка была с черными прожилками, и эти места приходилось обрезать в мусорное ведро, из которого несло табаком и чем-то тухлым. Пока он возился с картошкой, в дверь позвонили. Боря выглянул в глазок и увидел худенькую девушку. Открыв дверь, он с удивлением заметил, что девушка была в кофте на молнии и вид имела болезненный. Узнав, что мамы нет дома, она разочарованно вздохнула и ушла.

Вскоре вернулась мама. Рассеянно похвалив сына, она долго плескалась в душе, а потом легла на диван и задремала. Боря сел на стул и нашел себе занятие: зачеркивать все буквы «с» и «з» в газете. Было душно. Но вот Света зашевелилась, и он подошел, внимательно посмотрел на ее красное лицо.

– Сынок, давай с тобой поговорим. Как прошел твой день? Ты делал чистописание? У тебя плохой почерк. Та-ак, ты, что ль, кошку приволок?! Кто тебе разрешил? И когда только успел?

– Мам, ты чего? Здесь нет никакой кошки!

– Не ври мне! Так, смотри мне в глаза: здесь есть кошка? Я не буду тебя ругать.

– Нет здесь никакой кошки. Тебе что, опять кошка мерещится?

– Не смей из матери дуру делать! Совсем от рук отбился! Думаешь, у меня белка, да?

– Так белка или кошка? – совсем запутался Боря. – Мам, ты лучше отдохни, а я на кухне посижу, хорошо? Тебе принести попить? Дядя Костя мне колу принес, будешь?

Света устало кивнула. Передавая ей стакан, Боря почувствовал, что руки у нее ледяные. Потрогал лоб – горячеватый вроде. «Эх, скорей бы дядя Костя пришел!» – выходя на кухню с энциклопедией, подумал он.

Боря посмотрел на часы: почти шесть, а дяди Кости еще нет. Хорошо, что мама заснула. Ему тоже хотелось лечь на твердую поверхность – невмоготу было сидеть на табуретке, но пол на кухне был грязный. В комнате, конечно, уже почище, не зря же он ползал сегодня с тряпкой. Но там спит мама, и хорошо бы ее не будить до прихода дяди Кости. Хотя бы уже вернулся! Есть хочется, и картошка уже сварилась, вон как пахнет, несмотря на полотенце, в которое Боря ее заботливо укутал. Он прошелся по кухне, чтобы размять ноги, выглянул в окно. На площадке галдели дети, мерно поскрипывали качели. То ли от этого скрипа, то ли от голода Борю замутило, и он налил колы. Стало полегче. Ничего, еще немного потерпеть, и вернется дядя Костя, и они все вместе сядут ужинать…

Стукнула их дверь, и Боря вздрогнул. Он увидел маму, которая вышла в коридор и уставилась на что-то в сторону входа в квартиру. Дверь была не видна мальчику, но он знал, что там никого нет.

– Опять пришел, значит. – Мамин голос был грустным и усталым. – Ревнуешь меня, да? Ну, ревнуй-ревнуй, теперь хоть повод есть. Серега, ты пойми, не могу я с тобой идти. Сын наш у меня теперь живет, понимаешь? Уходи, ладно? Добром прошу, уходи.

Боря оцепенел от страха. Ему казалось, что он случайно заснул и видит это в дурном сне. А мама уже кричала на мертвого отца, становясь всё краснее:

– Не приближайся ко мне! Не доводи до греха!

Она быстро прибежала на кухню и, не обращая внимания на сына, схватила ножик – тот, которым Боря сегодня обрезал у картошки бока с черными прожилками. Он пару раз немного порезал его острым кончиком большой палец на левой руке.

– Опять эта кошка шарится! – Мама повернулась, пнула невидимую кошку, потом сделала несколько шагов в коридор и остановилась, глядя себе под ноги. – Откуда здесь эта проволока? – Она осторожно перешагнула через что-то, наклонилась, откинула это что-то в сторону.

Боря, не мигая, смотрел на маму. Если бы она сейчас повернулась к нему, он не мог бы даже спрятаться под стол.

– Подойдешь – я тебя пырну вот этим вот ножом. Он, знаешь, какой острый? Костик мне хорошо ножи точит, не то что ты, не допросишься… Так что больше ни шагу, ты меня понял? Ты понял?! – заорала она, потом снова пнула воображаемую кошку и отступила на два шага в сторону кухни, как будто к ней приближались со стороны двери.

Наступила тишина. Мама внимательно смотрела вперед.

И тут Боря с огромным облегчением услышал шум подъезжающего лифта, потом звук двери, которую открывал дядя Костя. «Наконец-то!» – подумал он и крикнул изо всех сил:

– Осторожно!

Мама повернулась было на крик, а потом всё произошло очень быстро. Боря услышал, как выругался дядя Костя, и одновременно увидел, что мама пошла на него, вытягивая вперед руку с ножом:

– Не подходи ко мне! Ты же мертвый, вот и будь мертвым!

– Боря, беги!!! – успел крикнуть дядя Костя, и мальчик услышал его вскрик на вдохе, а потом – хриплый стон.

Не помня себя от ужаса, он с воплем пробежал мимо неподвижной мамы, чуть не споткнувшись о голову упавшего дяди Кости, выскочил на площадку и помчался по лестнице. На улице было еще светло, и он, не снижая скорости, побежал вдоль дома, потом мимо следующего, дальше по улице, дальше, как можно дальше от этого места. Несколько раз он толкал кого-то, или кто-то толкал его. Боря уже тяжело дышал через рот, ноги были как ватные, когда он налетел на что-то твердое, появившееся откуда-то сбоку. Он остановился, пошатываясь, и увидел невысокого, худого человека с деревянным ящиком через плечо.

– Мальчик, прости! Ты не ушибся? Что с тобой?

Боря молча схватил его за полу светлой рубашки навыпуск. Говорить он еще не мог, только глубоко дышал.

– Так, давай вот здесь сядем, – увлек его на ближайшую лавочку мужчина. – Отдышись. У меня тут вода вроде еще осталась. – Он пошарил рукой в пакете и протянул небольшую бутылку с синей крышкой.

Боря взял ее, но сразу же уронил. Мужчина наклонился, поднял бутылку, сам открыл крышку и, придерживая руку мальчика, помог ему напиться. Боря настолько сбил себе дыхание, что ему приходилось несколько раз останавливаться. Потом они сидели молча. Мужчина терпеливо ждал, когда мальчик немного успокоится.

– Спасибо, – наконец просипел Боря.

– Что случилось? Тебя кто-то напугал? Давай я тебя домой провожу.

И тут Боря разрыдался – громко, с подвизгом, размазывая слезы, которые хлынули, как из какого-то фонтана.

– Так. Сидим. Спокойно сидим. Вот молодец. А теперь постарайся дышать через нос. Ну, давай вместе: глубокий вдох… Так, молодец. Еще разок! Замечательно! Теперь хлебни еще воды, осторожно только. Еще осталась? Умойся. Подставляй руки, я тебе полью.

– Не уходите, пожалуйста! – наконец смог проговорить Боря.

– Конечно, я никуда не уйду, – стараясь говорить медленно и спокойно, ответил человек. – Что с тобой случилось? Попробуй рассказать.

– Мама… дядю Костю… ножом.

– Так, понятно, – помолчав, сказал он. – А ты убежал, да?

Боря кивнул и опять всхлипнул.

– Ты далеко живешь?

– На Рокоссовского. – Он махнул рукой куда-то назад.

– Я тоже. Это улица Рокоссовского и есть. Так, я звоню в полицию.

Он достал телефон, набрал короткий номер и через некоторое время произнес в трубку:

– Добрый вечер! Тут вроде как мужчину ножом ударили. Да, Рокоссовского. А, уже выехали? Тут ребенок, он напуган очень. Да, сын. Куда? Понял, идем. Да, понятно, спасибо. – И повернулся к мальчику. – Давай еще посидим немножко, ты отдохнешь, и пойдем потихоньку. Там уже полиция начала разбираться. Ты, конечно, не будешь туда подниматься. Мы во дворе будем. Тебе зададут несколько вопросов, и всё.

– А маму куда? В тюрьму?

– Да, думаю. А ты что, хочешь с ней поговорить?

Боря замотал головой:

– Нет. А дядю Костю она… насмерть?

– Вот мы придем и всё выясним.

– А меня куда?

– В смысле? – не понял мужчина.

– Я там один ночевать не останусь, – всхлипнул Боря.

– У тебя еще есть родственники?

– У меня в городе дядя живет, только он в рейс уехал. А в Даниловке бабушка, и еще дядя Коля.

– А сколько до Даниловки?

– На машине три часа где-то.

– Значит, отправят тебя в Даниловку… Ну что, пойдем потихоньку? Давай-ка руку. На эту сторону, здесь этюдник.

– Вы художник, да?

– Художник. Алексей Степанович меня зовут. Идем[1].

* * *

Они медленно дошли до места: Боря совсем выдохся, да и художник не хотел, чтобы мальчик попал на вынос тела или посадку в машину матери – хватит с него эмоций. Еще неизвестно, какой следователь попадется, а то возьмут в оборот. Но всё сложилось как нельзя лучше: тело еще не выносили, потому что в квартире работала следственная бригада, а маму уже увезли. Он подошел к стоящему у подъезда полицейскому и попросил сообщить об их приходе.

– Сын подследственной внизу, – передал по рации тот, и к ним почти сразу спустились двое: крупный мужчина примерно одних лет с художником, тоже под пятьдесят, и молодая женщина с приятным, но усталым лицом.

Они сели на лавочку, и мужчина, включив диктофон, попросил Борю рассказать, что произошло. Мальчик уверенно и внятно описал случившееся, но быстро сник: было видно, чего ему стоило так собраться. Под конец рассказа он спросил, уже заранее зная ответ:

– А дядю Костю… насмерть?

– Молодец, спасибо. Ты прекрасно справился. Да, мгновенная смерть. Он очень мужественно поступил, что не сбежал сразу, а крикнул тебе бежать.

Боря кивнул и всхлипнул.

– У нас еще будут к тебе вопросы, так что просьба не уезжать из города.

– А куда мне сейчас? – испуганно спросил мальчик. – Я думал, вы меня к бабушке в Данил овку отправите. Я здесь один на ночь не останусь!

– Об этом не может быть и речи. Комнату мы сейчас опечатаем, завтра продолжим. Там комитет по борьбе с наркотиками будет работать, и наверняка они захотят и с тобой побеседовать тоже. Знаешь, у нас есть детское отделение, ну, для потеряшек всяких, и вообще. Поночуешь там. Дежурная в коридоре будет, правда, она в другом крыле обычно на диванчике…

– Он может переночевать у меня, – заметив испуганные Борины глаза, предложил мужчина. – Я художник, приехал на этюды, здесь, на этой улице живу. Рокоссовского, 28, квартира 148. Алексей Степанович Савинов. Запишите мой телефон.

– Квартира 148? А вы знаете Ниночку и Володю Исаевых?

– Так я у них и остановился. Они на дачу переехали уже. Их сын мой ученик.

– Данилка? Вот как мир тесен. Моя супруга с Ниночкой работает в юридической конторе. Я про вас много слышал, и только хорошее. Ну что, Боря, как ты решил?

– Можно я с ним поживу, пока не разрешат уехать к бабушке?

– Ну, так и порешим. Давайте обменяемся телефонами. Я вам позвоню, и вы приведете Борю к нам в отделение. Здесь пара остановок, ну или даже пешком можно пройтись.

– Давайте после обеда. Утром я рисую на Мамаевом кургане. Возьму Борю с собой, потом мы пообедаем в кафе, и к вам.

– А можно мне вещи взять? И телефон? – спросил Боря, который только сейчас понял, что стоит в тапочках.

– Конечно. Только тебе там делать нечего. Вот, Людочка, решите, пожалуйста, проблему молодого человека.

Женщина устало улыбнулась, достала телефон и приготовилась делать заметки:

– Диктуй список, где что.

Боря задумался, потом начал объяснять:

– Пакет с учебниками под раскладушкой, вещи мои на полке в шифоньере, все детские мои, положите, пожалуйста, в пакет, он там же и лежит. На кухне книжка большая с морем на обложке, и телефон мой на столе. Там бабушкин номер, записать вам его надо, и дяди-Володин еще. Только, пожалуйста, ей осторожно как-нибудь, ладно? Бабушке нельзя волноваться… Да, кроссовки в коридоре и ветровка. И еще. – Он замялся. – Можно кастрюлю с картошкой? Я ее целый час чистил, жалко. И очень есть хочется, прям очень-очень. Еще консервы там на столе. Пожалуйста…

– Всё принесу, – сочувственно глядя на Борю, ответила Люда. – Эх, нет на твою маму отдела опеки! Учебники под раскладушкой!

До квартиры Исаевых добрались только через полчаса. Борю уже качало от переживаний и голода, когда они наконец зашли в светлый холл и с облегчением опустили на пол многочисленные пакеты. Боря хотел сесть рядом с ними, но художник помог ему сделать последнее усилие и добрести до кухни. Там он усадил мальчика на удобный пластиковый стул, быстро принес и разогрел картошку, кастрюля с которой так и была замотана в белое полотенце, открыл консервы, достал из холодильника сыр и колбасу. Они с аппетитом поужинали: несмотря на все волнения, Боря был очень голоден, да и художник тоже успел проголодаться.

– Так. Теперь в душ и спать. Я ночую в гостиной на диване, а тебе, думаю, подойдет комната Данилы, там вроде бы кровать удобная. Давай глянем, что у тебя есть из одежды. А эту в стиралку кинь, я потом поставлю.

В туалете Боря чуть не заснул, разглядывая разводы на плитках цвета морской волны, которыми были выложены нижние части стен. Кое-как сполоснувшись в душевой кабинке и с трудом натянув на влажное тело чистые шорты, он с помощью художника доковылял до кровати. Комната была небольшая, со светлокремовыми стенами, как и во всей квартире, и с огромной, почти до потолка, пальмой. Он встретил ее как старую знакомую: такая же, только поменьше, росла на кухне у бабы Гали.

– Всё, отдыхай. Спокойной ночи. Завтра я тебя разбужу пораньше, чтобы мы спокойно порисовали на свежую голову.

– Я не умею рисовать, – сонно пробормотал Боря.

– Да ладно, все умеют. Спи. Дверь оставить открытой? В коридоре свет не гасить? Или в полной темноте привык спать?

– Не знаю.

– Вот смотри, я погасил свет. Если закрыть дверь, то будет вот так.

В комнате стало темно, но сразу же осветился проем между занавесками.

– Какая конструкция. И по бокам, и сверху, как в театре каком-то. Это слово такое есть… не помню. Спокойной ночи. Если что нужно, зови.

Боря лежал и разглядывал тени в многочисленных живописных складках «конструкции», как обозвал этот занавесочный комплекс художник. Горизонтальная штора наверху шла красивыми волнами, и Боря, вытянув гудящие ноги, внимательно их разглядывал, пока незаметно не перешел в сон…Они с дядей Костей стояли на высокой палубе, а вокруг носились белые чайки, и золотистые блики скакали на волнах. Он чувствовал под ногами мерное покачивание корабля, уверенно шедшего прямо в море. Дядя Костя был капитаном.

– Хочешь подержаться за штурвал?

Конечно же, Боря хотел. С помощью дяди-Костиных крепких рук с синеватыми венами ему даже удалось немного повернуть тяжелое колесо из лакированного дерева с медными вставками, корабль чуть изменил направление, и мальчик пришел от этого в полный восторг.

– Вот видишь, всё просто. Главное – с курса не сбиться, – улыбаясь, сказал дядя Костя.

Сон был длинный и хороший. Он чувствовал, какая сила и уверенность исходила от капитана, и запомнил его слова: «Подрастешь – тоже станешь капитаном. Это несложно, главное – с курса не сбиться».

Боря проснулся сам, всё еще улыбаясь теплому сну. Из кухни пахло горячими бутербродами, что-то негромко напевал художник. «А ведь дяди Кости уже нет. Зачем мама его убила? Что это с ней было такое? Она ведь и меня могла…» Он представил, как лежит на грязном кухонном полу, а вокруг кровь, и его волосы тоже в крови. Вокруг ходят полицейские, фотографируют, негромко переговариваются. А кастрюля с картошкой так и стоит на плите под полотенцем, и на столе лежит его книжка с океаном на обложке. А он где? Там же, где сейчас дядя Костя. Может быть, на этом корабле? Или нет? Может быть, там просто темнота? Мальчик всхлипнул, вспомнив, как сразу по-доброму к нему отнесся этот большой краснолицый мужик с синими венами на руках. Колу ему купил. А потом спас от мамы.

– Проснулся? Вот и хорошо. Вставай, бутерброды готовы. Ну-ну, ты чего?

– Дядю Костю жалко. Он хороший. Я его во сне видел, – всхлипнув, ответил Боря.

– Иди умойся, и мне расскажешь свой сон, ладно?

День был чудесный. До Мамаева кургана они минут за десять доехали на автобусе, потом не торопясь прошлись пешком. Боря был так впечатлен огромностью памятника Родины-матери, что даже остановился. Алексей Степанович перевесил этюдник на другую сторону: вчера этот ящик настучал ему по ноге до синяка, пока они тащились с вещами до квартиры. Они медленно дошли до площади. Художник устроился перед первой из шести скульптур.

– Видишь, один ранен, а второй его поддерживает.

– А что у него в руке?

– У раненого? Граната.

– Он погибнет?

– Да, думаю. А может, его успеют спасти.

Боря молча вглядывался в лицо раненого бойца – оно ему казалось смутно знакомым. Ну да, точно! На фотографии в большом альбоме!

– Он на деда моего похож. На прадеда то есть, – поправился мальчик. – Его Сеня звали, и я его письмо читал.

– Это хорошо, когда сохраняется история семьи. Мой дед тоже воевал здесь неподалеку. Но у меня информации совсем мало. Ладно, давай потом об этом поговорим. Я поработаю пару часов, а ты иди здесь погуляй, только недалеко. С площади не уходи. А потом вон на лавочке посидишь в тенечке. На телефоне поиграешь. Я взял воду, имей в виду.

Боря долго рассматривал скульптуры, особенно ту, что рисовал художник. Что-то и правда родное было в простом русском лице солдата с гранатой в руке, с перевязанной головой. «А может быть, он все-таки выжил?» – с надеждой думал мальчик, всматриваясь в его глаза – страдающие, но полные решимости швырнуть в нужный момент эту гранату широким, метким броском крепкой руки. «Подожди, пусть подойдут поближе…» – прошептал Боря, сам сжимая кулаки.

Долго стоял он и возле девушки с волнистыми волосами и в больших сапогах, которая, стиснув зубы, тащила на спине огромного солдата с бессильно свисающей рукой. «Тяжело ей как», – почувствовал Боря. Он огляделся вокруг: синее небо, радостная зелень березок совершенно не совпадали с этими напряженными фигурами воинов. «Вот и хорошо. Пусть так и будет. Смерть – это плохо. Я знаю».

Обедали они в кафе «Пиратская пристань». На кирпичной стене с цепями и веревками была огромная картина – пираты идут на абордаж, на потолке гигантский компас, над барной стойкой шторки в виде парусов. Они уселись на удобный кожаный диванчик и стали изучать меню. «Пиратская станция», «Абордаж», «Малыш Плюх», «Долговязый Бен» – что же заказать? В итоге взяли стейк из рыбы и сырные палочки, и еще «Абордаж», который оказался красиво выложенными на блюде запеченными шампиньонами с мелкими помидорками, вкусным чесночным соусом и листьями зеленого салата. «Долговязого Бена» решили попробовать в следующий раз. На сладкое Боря пока даже смотреть не мог, поэтому они взяли только колу. Мальчик пил и представлял, что он поминает дядю Костю. «Интересно, кто его хоронить будет? Но меня туда не пустят, это точно. „Сын убийцы“ – вот кто я, получается».

– О чем задумался? – спросил Алексей Степанович, поглядывая на часы на телефоне.

– Про дядю Костю думаю.

– Теперь как колу выпьешь, так и его будешь вспоминать, – кивнул художник. – Ладно, нам пора в отделение.

Борю подробно расспросили про девушку в кофте, а потом стали показывать фотографии. Он узнал ее на одной, но сказал, что вчера она выглядела гораздо хуже.

– Наркоманы быстро сдают, – объяснил следователь.

– А мама что – разве наркотиками торговала?! – раскрыл рот Боря.

– Нашли у нее кое-что, – кивнул тот.

– А когда дядю Костю хоронить будут? У него родные есть? – помолчав, спросил Боря.

– Да, мать, и сестра еще. Тебе нельзя, – поспешно ответил следователь, отводя взгляд. – Ну, всё пока. Через пару дней мы вас еще вызовем, – предупредил он Алексея Степановича. А сейчас Борю психолог ждет.

– А можно я не пойду? – почему-то напрягся мальчик.

– Такие правила. Не бойся, у нас замечательный специалист, добрая и понимающая. У нее в кабинете очень интересно, тебе понравится. Пойдемте, я вас провожу.

Они прошли по длинному коридору к кабинету, на котором была приколота красочная фотография: радуга над зеленым травяным простором, голубое небо и только где-то вдали уходила за горизонт последняя темная туча. Боря глубоко вздохнул, улыбнулся и зашел в кабинет, посередине которого была большая песочница в виде стола со светло-синими бортиками. За обычным столом сидела женщина в очках и читала какие-то бумаги.

– Здравствуй, Боря. Меня зовут Ирина Сергеевна. Сейчас мы немного поиграем и побеседуем, хорошо?

Боря кивнул и подошел к песочнице.

– Вам лучше подождать за дверью, – подняла на художника глаза Ирина Сергеевна.

Он кивнул, сжал плечо мальчика и вышел.

«Да что же здесь все такие усталые, особенно женщины? – подумал Алексей Степанович. – Хотя понятно. Работа тяжелая, нервная, и писанины много, а дома – вторая смена: дети, хозяйство». Он заинтересовался песочницей и полез в Интернет. Сразу вывалилась реклама песочниц на Озоне. «Ну, надо же, песочница юнгианская, и в два раза дороже просто психологической. Так, что пишут… ага, аж с сороковых годов двадцатого века используется. Так… „Песочная терапия – это погружение в мир детских переживаний, релаксация и экзистенциальный поиск… способ разрешения внутренних психологических конфликтов и обретения целостности“. Вот умеют же загнуть… Надо Полинке показать, ей будет интересно. Да и самому почитать. В дополнение к арт-терапии для тактильных детей». Он отправил ссылку своей ученице и давней знакомой и с улыбкой вспомнил, как они впервые встретились на источнике и какие у нее были красные от ледяной воды ноги. С ее легкой руки у Алексея Степановича появилась дача, а еще – надежные друзья.

Через полчаса дверь открылась, и художника попросили войти. Он увидел, что с одной стороны песок был отодвинут в стороны и разрыт до голубого дна, образуя вместе с такого же цвета бортиком бескрайнее море. На нем был установлен красивый парусник с двумя фигурками на борту – капитаном и юнгой. Потом он увидел зареванное лицо мальчика и укоризненно посмотрел на Ирину Сергеевну. Та вздохнула:

– А что вы хотели? А вообще Боря у вас молодец. Жду его послезавтра, и будем рассчитывать минут на сорок.

– А сколько всего будет сеансов?

– Пока точно не могу сказать, но не меньше пяти. Хотелось бы побольше, для закрепления результатов, но это уже не от меня зависит, к сожалению. И мне нужен ваш номер.

На обратном пути художник предложил:

– Здесь рядом пекарня есть, «Три пирога» называется. Может, купим к ужину пирожков?

– Ой, только не пирожки! То есть мне не надо покупать.

На ужин они разжарили остатки Бориной картошки и забили ее яйцами. А осетинский пирог оказался таким вкусным, что Боря с аппетитом съел с чаем два куска, а еще два по-хозяйски завернул в пакет – взять завтра с собой. «А ведь золотой ребенок», – подумал Алексей Степанович, наблюдая за тем, как Боря ловко убирает со стола, привычным движением ставит кетчуп и майонез в дверцу холодильника, моет посуду. Он вспомнил о погибшей младшей сестре, которая была ему самым близким человеком, и прикинул, что сейчас у него мог бы быть свой такой племянник. Но племянника нет и никогда уже не будет. «Какое все-таки жестокое слово – „никогда“. Как там у Эдгара По: „Каркнул ворон – никогда“». Художник вздохнул осторожно, чтобы не задеть что-то острое в сердце. Скоро он вернется в свою трехкомнатную московскую квартиру, в которой остался один, а Боря – к бабушке в поселок, на свежий воздух. «Надеюсь, там его будут любить», – подумал он.

После ужина они устроились в гостиной. Художник перебирал наброски, время от времени делая пометки в блокноте, а Боря, вспомнив, что сегодня совсем ничего не делал по учебе, уселся за небольшим журнальным столиком с учебником по географии. «А здесь нужен атлас». – И он направился в свою комнату, сунул в пакет руку и замер, нащупав конверт. «Ну да, я же тогда в тетрадку положил, а он выпал, наверное. Но хоть не потерялся… Надо быть внимательнее». Конверт был обычный белый, без рисунков и рекламы, только слева был нарисован небольшой герб с серпом и молотом, а справа была зеленая марка с чьим-то бородатым профилем, плохо видным под ярким черным кругом штемпеля. Снизу марки Боря разглядел надпись «6 коп.». Ему захотелось показать находку художнику. Но сначала он сам прочитает письмо.

«Здравствуй, дорогой брат Саша.

Как ты поживаешь? Надеюсь, что у тебя всё в порядке. Спасибо за твое письмо и за рисунок танка. Ты даже стрелочки начертил и подписал, что как называется. Мы в школе твое письмо разглядывали со всеми друзьями. На перемене, конечно, не на уроке. Я хочу научиться так же аккуратно чертить, как ты. И поздравляю с отличной сдачей экзамена на танкодроме. Теперь вы уже ездите по пересеченной местности? Сейчас в танке, наверное, очень жарко? Как вы спасаетесь от перегрева?

А наш папа стал директором маслобойни поселка „Правда“! Мы по этому поводу устроили праздник! Надя пришла с очень вкусным абрикосовым пирогом, который сама испекла! Папа сказал, что теперь ему придется самому иметь дело с начальством. А оно очень вредное, хотя и всегда нашему поселку всё выделяло. На что бабушка сказала: „Да ладно, черт, пес, лишь бы яйца нес“. Все засмеялись, один я ничего не понял. Надя мне объяснила, что это такая поговорка.

Вот такие у нас дела. Жара, я не вылезаю из пруда. Вот еще новость: Сашка стал героем! Он спас из воды мальчика – Женьку малого. Жалко, что это был Сашка, а не я. В тот день Муська родила, и я всё пропустил. Я бы его первым спас, ведь я плаваю быстрее Сашки! У Муськи родились четыре котенка. Правда, один был слабеньким, голову не держал, и бабушка его утопила в ведре, потому что не будет толка. Так она сказала. А три здоровенькие: один серый мальчик, один черный с белым и серая девочка. Ее хочет потом взять мама Нади, потому что Муська отличная крысоловка, а она любит только кошек. А серый с белым – мой любимец. Может быть, я уговорю маму его взять. Будет мой кот тогда! Но я тебе буду разрешать его погладить. Скорее бы уже кончилась твоя служба! Как же здорово, что у меня брат танкист! Мне все друзья завидуют. Но я нос не задираю, ты же меня знаешь.

Все наши передают тебе привет. Отвечай на мое письмо побыстрее, а не как в прошлый раз! Уж я ждал его, ждал! Почтальонша с меня смеялась даже.

До свидания!

Твой брат Сеня».

Боря, улыбаясь до ушей, дважды перечитал письмо. Потом пошел к Алексею Степановичу. Тот быстро что-то чертил в блокноте и был настолько погружен в это занятие, что не сразу услышал мальчика.

– Пошли чаю попьем, а то в горле пересохло, – предложил он, видя, что Боря хочет ему что-то рассказать.

Тот протянул художнику конверт, а сам поставил чайник и заварил один пакетик на двоих, «потому что поздно уже», как говорила баба Надя. Алексей Степанович внимательно изучил конверт и прочитал письмо.

– Это 1935 год, – объяснил Боря. – Там было предыдущее, и на конверте карандашом было написано: 1935. И на штемпеле видно. Это мой папа когда-то разбирался с письмами и фотографиями. Ну, и вообще. Там еще заметки где-то на чердаке лежат, вот этот Александр и делал, кому Сеня пишет. А Сеня – это мой прадед, бабы-Галин отец. Она умерла недавно. – Боря замолчал, а потом снова спросил: – А кто на марке?

– Не знаю, честно говоря. А письмо очень интересное.

– Я вам сейчас первое притащу, оно в учебнике истории у меня запрятано. А больше я не взял. Всё в бабы-Галином доме хранится. Дядя Володя обещал ничего не трогать. Только он уедет, – вздохнув, закончил Боря. – Надо хоть ключ взять. Или к бабушке всё перенести, может быть?

Боря задумчиво прихлебывал чай, явно строя планы по изучению всей переписки братьев.

– Ты можешь заняться оцифровкой этого архива.

– Оцифровка – это значит на компьютер набирать? А что, было бы здорово. Планшет у меня есть, к нему даже клавиатура подключается. Можно пока взять с хозяйского компа, они ведь не рассердятся? Могу эти письма набрать хоть завтра, после Мамаева кургана.

– А у других почерк разборчивый? – с улыбкой глядя на его воодушевление, спросил художник.

– Да я только одно письмо и прочитал. А второе с тем же почерком ухватил, когда уже надо уезжать было. У Сени почерк хороший. У меня гораздо хуже. Пером я бы вообще весь в кляксах сидел. А остальные письма я и не видел еще. Вот приеду…

Несколько дней пролетели в делах и заботах. С утра ездили на Мамаев курган, где Боря начал срисовывать танк, стоящий на отдельном постаменте. Вечерами они разглядывали результаты своей работы и мальчик важно раскладывал листки с этим танком в разных ракурсах. Еще ему очень хотелось нарисовать того раненого бойца с гранатой, только в виде танкиста – сильного и здорового. Но он не решился даже попробовать, потому что знал: людей рисовать он не умеет. И вообще ничего не умеет, кроме, пожалуй, танков. Боря всё думал про тот листок из письма, который Сене прислал Александр. Интересно, а обратные письма сохранились?

Художник был доволен. Работа продвигалась быстро и уверенно, приходили интересные идеи. «Так и думал, что в Волгограде будет идти легко», – думал он, с улыбкой наблюдая за Борей. Психолог после их третьего визита прислала большой отчет с фотографиями его работы с песочницей и общей характеристикой личности. «Усидчивый, старательный, рассудительный, даже излишне. Я бы сказала, что есть или были следы аутического спектра, но это интуитивное предположение. Творческая часть личности развита хорошо, так что, скорее всего, причина не в аутизме, а в не сложившейся коммуникации со сверстниками. Хотя, возможно, это не причина, а следствие. И вообще, он как маленький старичок у вас. Рекомендации дам позже. Сейчас скажу только, чтобы вы следили за его сном и двигательной активностью. Из успокоительных я бы ограничилась одной-двумя таблетками теноте-на в день, только детского. Курс месяц хотя бы, лучше дольше. Сами больную тему не поднимайте, но если захочет высказаться – внимательно выслушайте. У нас еще два занятия по плану, но этого недостаточно, конечно. Нужно хотя бы семь».

На следующий день после отчета Ирины Сергеевны позвонил следователь и попросил зайти без Бори. Тот обрадованно закивал, потому что днем обещали настоящую волгоградскую жару, и сидеть в квартире под кондиционером было гораздо приятнее, чем переться в отделение и снова отвечать на вопросы.

– Жару включают потихоньку. Рановато в этом году, обычно с конца мая так, – поздоровавшись, сказал следователь. – Как Боря? Психолог им довольна.

– Да вроде держится. Но про маму ни разу не спрашивал. Так ведь не должно быть, это же мама. Не понимаю.

– Да он и не помнит ее особо. Ну что там, до отъезда к бабушке? Из садика «это же мама» последним забирала и с соплями водила. Если просили вывести из группы, чтобы не заражал, – устраивала скандал. А дома сажала перед мультиками и уходила тусоваться. Это результат нашей следственной работы, – усмехнулся он.

– А почему сегодня без Бори?

– Да тут, как бы сказать… новые вводные.

– Про мать?

– И про нее тоже. Но здесь всё более-менее понятно. Эта дурища купила настолько крутой телефон, что даже не освоила его функции. А он, умничка, всё сохранял – всю переписку, все разговоры в аккаунт сливал. В общем, распространяла по мелочи, последние пол год а точно. Так что обвинения будут такие, что присядет обязательно. И родительских прав лишат, процесс уже запущен. Людочка сказала, что не простит ей учебников под раскладушкой.

– А опекуном кто будет? Бабушка?

– А вот с этим сложнее. Тут вот какое дело… Мы ей звонок сделали, всё рассказали – без утайки, но осторожно. А вчера нам звонит ее сын Николай и сообщает, что Надежду Петровну в тот же день парализовало на левую половину, и речь отнялась. Инсульт. Сейчас она находится в больнице, потом он заберет ее к себе. Прогноз пока неутешительный. Так что опекунство оформлять нужно на кого-нибудь из дядей, которых у мальчика целых три, между прочим: два брата матери и один брат отца, но тот молоденький совсем.

– Я с ним разговаривал, – тепло улыбнулся Алексей Степанович. – Там, кажется, пацан совсем, только после армии. На вахту решил податься, денег на свадьбу поднимать.

– Это всё очень мило. Но у всех обстоятельства. Волгоградский разведен и всё время на дальняк ездит, и его это полностью устраивает. Володя говорит – через годик давайте, заберу. Но я-то знаю, что значит это «денег поднять». Может, так и будет по вахтам шляться. Невеста вроде бы не против племянника, но невеста – не жена. В общем, там пока неопределенно всё.

– А Николай? Или ему парализованной матери за глаза?

– У них только второй ребенок родился, дочка. А у Бори такая болезнь – он не выносит резких криков, ему плохо потом, до рвоты. Ну, это со слов родственника, конечно. Он наворотил на пацана кучу диагнозов – и со спиной-то у него проблемы, и со ступнями. Думаю, сгущает краски, чтобы отмазаться. Хотя куда он денется? Не в интернат же пацану идти, в самом деле.

– А разве можно без согласия назначать опекуном?

– Нельзя, в том-то и дело. Им всем ничего не стоит написать отказ от опекунства по семейным обстоятельствам. И общественное мнение не осудит, потому что – «почему именно я?», понимаете?

– Тогда интернат?

– А куда еще? Ирина Сергеевна говорит, что в интернате его психика не выдержит. Да и представляете отношение: мама – убийца, ал-кашка и дилер вдобавок, отец погиб на стройке по пьяни. Такое себе, – со вздохом сказал следователь.

– И что теперь будете делать? – спросил художник.

– Уже делаем. Уговариваем всю эту семейку. Конечно, лучше бы в поселок взяли. Здесь-то полгорода уже знает. Представляете, как его в школе встретят?

– А там, думаете, не узнают? Дело времени, – пожал плечами Алексей Степанович.

– Вы правы. Не повезло парню. Еще неизвестно, как известие о болезни бабушки воспримет. Он-то к ней хочет вроде как, да?

– А когда вы ему скажете? – кивнув, спросил художник.

– Завтра. Дальше тянуть некуда… Слушайте, а вы не хотите его взять под опеку где-то на годик? Парнишка неплохой, а у вас родных нет. Мне жена сказала, извините. Говорю же, она с Ниночкой Исаевой работает. Так что нам про вас и справок наводить не надо. – Он невесело рассмеялся и продолжал: – Подумайте, а?.. Через годик история подзабудется, страсти улягутся. Может, и правда, Володя этот заберет. Пенсия по потере кормильца парнишке выплачивается, на карточку переводится. А что мамашка на эти деньги бухала – ну, так нефиг было ей карточку оставлять, чего уж. И опекунские еще будут. Возня, конечно, со всеми этими отчетами… Но вы подумайте. Жалко пацана, ну куда его в интернат-то?

– Да не захочет он ко мне! Он меня и не знает совсем.

– Может, и захочет. Вы-то как?

– Ну вот, смотрите. Летом я буду на даче и в Москве, а в конце августа в Болгарию, к памятнику Алеше. Это у меня часть большого проекта. В принципе, мог бы его с собой взять, а школу хоть его сельскую оставить, разберемся. В Болгарии живет тетя моего хорошего знакомого с мужем, они только рады будут приютить на несколько дней, думаю. Или подскажут, где снять. Море ему покажу… Он любит эту тему. Ну а потом вернусь в Москву, студенты. Днем один будет сидеть. Хотя ему не привыкать. Может, в какой хороший медцентр положить получится, и по здоровью что поправят. С финансами у меня нормально.

Следователь кивнул.

– Вы думайте, в общем. До завтра, хорошо? А я ближе к вечеру свяжусь с отделом опеки, узнаю результат их обработки родственников. Но уверен, что все пойдут в отказ. «Мы возьмем, но не сейчас», не знаю, что ли, эту песню? Именно потому, что куча их, родственников. А завтра мы созваниваемся, вы говорите, что надумали, и приезжаете с Борей к психологу.

Алексей Степанович кивнул, попрощался и в глубоком раздумье вышел на раскаленный волгоградский асфальт. Даже птиц не было слышно.

Поздно вечером художник не выдержал и позвонил Мише, юристу и председателю своего товарищества. Ему было необходимо услышать мнение разумного человека. Михаил внимательно выслушал его сбивчивый рассказ и переживания, не пытается ли он таким образом уменьшить боль от гибели сестры. И чем всё это может кончиться.

– Мне кажется, ты выбрал правильный способ – помочь кому-нибудь. Способ рабочий, годный. Хоть и говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и все такое… Но мне пока везет. Я ведь дважды такое проделывал, с бабой Машей и с Никитой.

– Да не собирался я никому помогать! Боря сам на меня свалился.

– Знакомо, да. «Сам свалился», именно так и бывает. По крайней мере, у меня.

– Слушай, а вот по поводу того, что ты сказал… Ну, про добро и зло. Сестра ведь моя говорила: не делай добра – не получишь зла. И у нее это примерно так и работало, да, – задумчиво сказал Алексей Степанович.

– А у тебя как работает?

– Даже и не знаю. Слушай, получается, я никому добра и не делал. Мне делали. Ну, ничего себе, такое открытие к пятому десятку! – невесело рассмеялся художник.

– Да ну? А кто тогда бабе Маше логотип хозяйства сделал? И эскизы, и карточки напечатал, всё под ключ и бесплатно? Она прям счастлива – конечно, такая игрушка! Всё солидно теперь, по-взрослому!

– А, ну, это же мелочь, – отмахнулся художник.

– Всё понятно с тобой. Ладно, думай. По юридическим вопросам я на связи. И вообще тоже, – ответил Михаил.

Попрощавшись с председателем, Алексей Степанович понял, что уже всё решил. До интерната он не допустит. Нечего там Боре делать.

Ночью художник видит сон, будто он на незнакомой станции метро стоит и ждет поезда. Но, к его изумлению, из тоннеля выезжает трамвай: красно-желтый, красивый, точно такой же, как был в детстве. Останавливается, и в дверях ярко освещенного вагона он видит две фигуры. Художника охватывает такое волнение, что он не может сделать ни шагу навстречу, только с замирающим сердцем вглядывается в них, боясь поверить увиденному. В дверях стоит его сестра, молодая, веселая, в красивом летнем платье и держит за руку Борю. Тот, вытянув шею и встав на цыпочки, в нетерпеливом ожидании всматривается, потом узнает Алексея Степановича, тоже улыбается, отпускает руку Оли и машет ему. В другой руке у него какой-то старый чемодан. Сестра крепко обнимает мальчика, и он выходит из трамвая и бежит к художнику, который тоже делает шаги ему навстречу, не сводя глаз с сестры. Она радостно смеется и кричит ему: «Принимай!» Двери вагона закрываются, трамвай медленно отъезжает со станции и исчезает в туннеле. Боря машет вслед, потом берет художника за руку, и они садятся на деревянную скамейку в виде волны. Кроме них троих, во сне никого не было. «Нет, наверное, еще машинист был, или кто там в трамвае – водитель?» – сквозь сон соображает Алексей Степанович. Он еще долго лежит с закрытыми глазами, снова и снова представляя сестру и еще чувствуя тепло руки мальчика в своей.

Становилось всё жарче, к большому удивлению Алексея Степановича.

– Слушай, как здесь люди летом живут? Я в Интернете глянул – пятьдесят градусов бывает, даже больше. Это вообще законно? И ведь работают, на машинах катаются туда-сюда. Нет, я еще понимаю – сиеста. А здесь жизнь продолжается. Вон, девчушки куда-то топают – чего бы им дома пару часов не пересидеть?

– Да, «Волгоград – это ад». Так дядя Саша говорит. У него кабина летом так раскаляется, что можно горячие бутерброды делать. Вы думаете, что сейчас жарко, да? Так это еще не жарко! Так, тепло, солнышко. Вот летом – это да! Как на сковородке.

– А в Даниловке тебе летом нравится?

– Я вообще жару плохо переношу. Как бабушка говорит: «Мы степнухи, нам легче. А ты белый, как блин недопеченный, не в нашу породу». Но там лучше, конечно, чем в Волгограде.

– Скучаешь по ней?

– Не знаю. Я всегда думал, что ей только обуза, а как мама стала забирать – бабушка расстроилась очень. Я ей вчера несколько раз пытался позвонить, а она трубку не берет. Не нравится мне это… Фуух, пришли!

Они поднялись на второй этаж, стараясь не касаться горячего пластика перил. В кабинете следователя были еще Ирина Сергеевна и одна незнакомая полноватая женщина с короткой кудрявой стрижкой.

– Вы подождите в коридорчике, пожалуйста, – после приветствия сказала кудрявая женщина, которая представилась как Людмила Анатольевна, заведующая отделом опеки, – а мы тут с Борей вместе порешаем вопросики.

Художник увидел, что мальчик растерялся, и вопросительно взглянул на психолога.

– Думаю, что Боре будет комфортнее, если Алексей Степанович останется, – сказала она таким тоном, что никто не решился спорить.

Художник сел на стул, усадил мальчика рядом.

– Ну что ж, так даже лучше, – начала Людмила Анатольевна и повернула стул в сторону мальчика, наклонилась в его сторону и медленно, четко проговаривая слова, обратилась к нему: – Боря, так получилось, что никто из твоих родственников не может сейчас тебя взять под опеку.

– А как же бабушка? – удивленно спросил Боря.

– Бабушка болеет, к сожалению. Даже ходить и говорить не может. Ей самой понадобилась опека старшего сына.

Перед глазами Бори снова всплыл земляной холм, замелькали лица стоящих у могилы бабы Гали родственников. Он помолчал, потом тихо спросил:

– Она сейчас у дяди Коли?

– Пока в больнице, а потом да, будет жить у старшего сына. Скорее всего, останется лежачей. Он говорит: и куда им еще тебя?

– Да я и сам у них не хочу. Там малышка всё время плачет, да так звонко! А если бабушка будет жить у себя? Я бы за ней сам ухаживал…

– Да ты ее даже повернуть не сможешь! И нельзя тебе по закону. Вы с ней оба нуждаетесь в опекунах.

Боря помолчал, обдумывая информацию, все тоже ничего не говорили, да и сказать им было нечего. Потом он недоуменно посмотрел на Людмилу Анатольевну:

– Дядя Володя уезжает, дядя Саша тоже всё время в разъездах… Так меня что, в интернат, получается?! Но я не хочу в интернат!

– Всего на годик, а там, может быть, дядя Володя тебя заберет…

– Нет! Не хочу в интернат!.. А можно я попрошу Алексея Степановича? Или нельзя, чтобы не родственник?

Художник увидел, что мальчик держится из последних сил. Еще немного – и заплачет. Он быстро приобнял его за плечи, прижал к себе и быстро сказал:

– Если хочешь, пока поживешь у меня. А там и дядя Володя вернется.

Боря молча кивнул и не выдержал напряжения – разревелся. Все с облегчением зашевелились и стали наперебой предлагать ему кто бумажный платок, кто воду. Людмила Анатольевна присела рядом на корточки, помогла высморкаться, повернула голову мальчика к себе, заглянула в лицо:

– Ты очень смелый, Боря. Ну, давай, последнее усилие, и всё закончится. Скажи мне: ты хочешь пока пожить у Алексея Степановича?

– Да, хочу. Пожалуйста…

– Ну вот и хорошо. Мы всё оформим, все документики и вам позвоним. А пока вот, распишитесь на гостевое содержание. Мы подготовили на всякий случай.

Следователь пожал художнику руку.

– Это правильное решение. Спасибо! – с явным облегчением сказал он.

– Мы пойдем тогда? – улыбнулся тот.

– Через сорок минут. Сейчас у нас занятие. – И снова Ирина Сергеевна сказала это так, что никто не стал возражать.

– А что я должен буду делать? Ну, что можно, а что нельзя? Раз я с вами буду, – спросил Боря, осторожно пробуя в «Пиратской пристани» салат «Джон Кук», который художник обозвал «селедкой под шубой».

Сам он к рыбному стейку взял салат «Пиратская станция», откуда Боря уже повытяги-вал вилкой вяленые томаты. Руккола ему не понравилась.

– Ну, нельзя есть краски, – улыбнулся художник. – Зато можно экспериментировать как хочешь с любыми моими материалами, но под моим присмотром. И не на моих эскизах, конечно. А если возьмешь на себя мытье кистей – то вообще тебе цены не будет.

– Да я не про это, – ответил Боря. – А кисточки вы мне сами не разрешили вымыть, я ведь хотел, помните?

– Так ты еще обучение не прошел. И экзамен надо сдать… А если серьезно, то просьба одна, но важная. Если что беспокоит – сразу говори. И если что болит – тоже. Я, конечно, заберу все твои медицинские бумажки, но сейчас я ведь тебя не знаю. Мало ли, аллергия какая… Так что не молчи, если что, договор?

– Договор. А мы что, в Даниловку поедем?!

– Ну конечно. Надо же с твоими родственниками познакомиться. Да и архив ты наверняка захочешь забрать.

– А можно?

– Естественно. Будешь потихоньку разбираться, пока я в академии. Не всё же уроки учить. Я даже знаю, у кого можно такую лампу попросить специальную, с лупой. Мороженое возьмем?

Боря радостно кивнул:

– Мне шоколадного! А когда мы поедем?

– Как разрешат в следственном комитете, так и поедем. Мне работы еще дня на четыре где-то. Как раз с психологом закончишь. Слушай, может, тебе свидание с мамой устроить? Хочешь?

– Нет, спасибо, – быстро ответил Боря. Потом, помолчав, явно что-то соображая, спросил: – А можно мы на кладбище съездим? К дяде Косте?

– Да хоть завтра вечером, как жара спадет хоть немного.

Боря кивнул и задумался. Ему вспомнилось кладбище, на котором были похоронены отец, баба Галя. Художник наблюдал за мальчиком, понимая, что здесь он помочь не в силах.

– Я всё хотел спросить… – нерешительно начал Боря. – А у вас в Москве есть золотая краска?

– Ну конечно. А зачем тебе? – удивленно раскрыл глаза художник.

– Так, вообще…

На Мамаев курган художник Борю не взял, чтобы тот не устал перед поездкой на кладбище. К его возвращению Боря приготовил лапшу с бульонным кубиком и сварил яйца.

– Жалко, зелени нет, – посетовал он, ставя тарелки на стол.

– Да ладно, и так будет вкусно, – улыбнулся художник.

– А было бы еще и красиво. А я тут попробовал одну вещь сделать, да только не очень получилось. – И Боря сбегал за альбомом. – Вот, гляньте, суп всё равно горячий… Я ему губы рисовал и стирал, рисовал и стирал! И так раза четыре. Почти до дырки дотер. А уж сколько страниц в мусорку выкинул!

– Ты погоди в мусорку кидать. Сначала нужно проанализировать…

– Да там стыдобища! А вот этот хоть похож немного.

«Какие же у него бабушкины обороты речи все-таки», – подумал Алексей Степанович. Он почувствовал, что ему очень интересно знакомиться с Борей поближе. И что он уже начал привязываться к нему. «А в Даниловке кто-нибудь из дядей упрется рогом, что не отпустит племянника с каким-то левым мужиком», – с тревогой подумал он. Но решил не накручивать себя заранее и с любопытством склонился над рисунком с серыми следами от стирательной резинки.

Боря по рисункам Алексея Степановича осуществил свой замысел, и раненый боец с гранатой стоял, здоровый и крепкий, уверенно выпрямив спину, на фоне огромного, как труба теплотрассы, ствола танка. Он чем-то напоминал античного героя: прямой нос, четко очерченные губы, большие сосредоточенные глаза, чуть нахмуренные брови, волны волос.

– Не похож, – вздохнул мальчик.

– Зато он у тебя красивый получился. Как Давид. Вот, глянь. – Художник быстро нашел на телефоне скульптуру Микеланджело.

– Ага, похож чем-то! Но я-то хотел того нарисовать…

– Рисунок отличный. Давай обедать… И лапша тоже отличная, кстати!

На кладбище отправились уже после шести. Ехать было недалеко, не больше четверти часа. Потом еще несколько минут до кладбища, и вот они уже на свежей могиле – благо следователь скинул на телефон координаты. Удлиненный холмик, красные и белые венки, еще один в виде зеленой вазы с голубыми искусственными розами, черные ленты, а на краю холмика – покрытый светлым лаком деревянный крест. На пересечении перекладин Боря увидел овальный портрет и прочитал надпись: «Малютин Константин Васильевич». Под крестом стоял пустой стакан. Боря вытащил из пакета несколько мягких от жары конфет и положил рядом, а в стакан налил газировки. Потом присел, потрогал рукой землю, поднял глаза на Алексея Степановича:

– А его головой куда… ну, закопали?

– Крест ставят в ногах. Держи салфетку. Значит, хороший был человек, раз ты плачешь. Ну, царство небесное! Пошли потихоньку, хорошо? Ну-ну… Вот, у меня еще где-то было… Нету больше салфеток. Да что ж такое… Давай отойдем, и ты умоешься, хорошо? Воды много еще.

– Ну, зачем она его убила? – всхлипнул Боря.

– Солнц, алкоголь такое дело… Не обвиняй ее, не ожесточай сердце. У каждого свой путь, чего уж там. Конечно, жалко мужика, еще жить и жить. Но ты ведь его будешь помнить, правда?

Боря кивнул и, снова всхлипнув, сказал:

– Пойдем, а то я всё боюсь, что придет кто-то из его родных. Спасибо, дядя Костя! Прости нас с мамой, пожалуйста!

– Идем.

Такси до Даниловки заказали на раннее утро. Боря напоследок как следует залил пальму, по своему обыкновению, потрогал лист. «А хорошо мы здесь жили», – с некоторым сожалением подумал он. С другой стороны, они сейчас поедут в Даниловку! Наверное, бабушка уже ждет! Много вещей Алексей Степанович сказал не брать, потому что они еще сюда вернутся: «Это пока что наша база».

Во Фролово таксист по просьбе Бори сделал небольшую остановку, и они ненадолго окунулись в сверкающее весеннее утро. Волны жара сразу же охватили их со всех сторон: от неба, от асфальта, от стен домов. Размяв ноги, они с облегчением занырнули в кондиционер-ное нутро машины, правда пропитанное запахом разогретой на солнце ванильной отдушки. И снова за окном замелькали поля, села, бескрайние луга, какая-то речушка ослепительно блеснула и скрылась за поворотом дороги. Наконец, они проехали мимо металлического указателя в виде широкой стрелки вниз, и Боря прилип к окну. Вот уже и улица дяди Коли, а вон и его зеленый забор! Боря даже вспотел от волнения.

– На месте! – с улыбкой взглянув на него, сказал пожилой смуглый таксист.

Калитка открылась, и к мальчику быстро подошла тетя Алена, худая загорелая женщина с небольшим темным хвостиком, перехваченным голубой резинкой, в синем платье с ромашками. Крепко обняла Борю, доброжелательно поздоровалась с художником:

– Ну, пошли в дом! Я хотела вареников сделать, да не успела: Галка руки совсем связала. Еле-еле ее спать утолкала.

– Не беспокойтесь, у нас торт. Под кондиционером ехал!

– Рано как жара в этом году! Даже страшно, что летом будет! – вступил в беседу темноволосый мужчина с небольшими залысинами. Его полноватое, с легкой щетиной лицо выражало искреннюю радость при виде племянника – действительно искреннюю, потому что его берет к себе этот немолодой человек с чуть грустными глазами.

– Дай Бог вам здоровья, – с чувством сказал дядя Коля, крепко пожимая ему руку. – Аленка-то моя совсем с малой замоталась, беспокойная девка, а тут еще мать заберу…

– А где бабушка? – быстро спросил Боря.

– Так в больнице же.

– А к ней можно?

– Не узнает она никого. Мы каждый день ходим, но, думаю, тебе туда не стоит. Только расстроишься, а тебе и так досталось. Эх, Светка-Светка, учудила ты по полной! И человека ни за что ни про что на тот свет отправила, и свою жизнь в унитаз спустила, и мать подкосила. Мать-то со смерти мужа здоровьем не отличалась, и дочка всё подкидывала поводов. Какой организм тут выдержит? Ну ладно, вот чай готов, идем, за столом договорим!

– А мы где будем ночевать? – принимая из рук дяди блюдце с большим куском шоколадного торта, спросил Боря.

– А где хотите! Сейчас мы с вами сходим на мамину квартиру, соберем документы. Но там жарковато уже. Маришка ключи для вас передала от дома тети Гали, там вам лучше будет. Может, и сама заскочит вечерком. Володя ей сказал, что Боря хотел взять что-то оттуда.

Мальчик кивнул. Они еще немного посидели, потом вдруг весь дом наполнился резким, требовательным криком. Боря выскочил в сад. Алена подхватилась к дочке, на ходу допивая чай. «Борька совсем этих воплей не переносит, – прокомментировал ее муж. – Да и мы-то никак не привыкнем, если честно. Особенно ночью, когда от колик аж заходится. Аленка моя уже с лица спала от недосыпа. А эта мартышка даже у нее на руках дугой выгибается и орет до посинения. Всё перепробовали. Врач говорит – терпите, в три месяца должно полегчать». Алексей Степанович понимающе кивал, а сам думал: да, Боре здесь совсем не место.

Немного отдохнув на скамейке под высокой яблоней, они решили поход в квартиру перенести на завтра и отправились в дом бабы Гали. Боря повесил связку ключей на шею, как любила их носить бывшая хозяйка. В доме было, конечно, жарковато, но вполне комфортно. В кухне на столе лежала записка: «С приездом! В холодильнике борщ в синей кастрюле, в миске голубцы. После работы забегу. Отдыхайте! Марина». Алексей Степанович одобрительно улыбнулся: похоже, что Володе очень повезло.

Есть после торта не хотелось, и они решили пока заняться архивом. В Волгограде была специально куплена непромокаемая сумка на молнии, и Боря поставил ее в бабушкиной комнате сбоку от письменного стола. «Как бы ничего не пропустить», – с беспокойством подумал он.

– А ты составь опись, – посоветовал художник, когда Боря поделился своими переживаниями. – Вот, смотри, как раз маленький блокнот лежит, то, что надо.

– Опись?

– Ну да. Или каталог, как для выставок делают. Сначала запиши всё, что в комнатах, а я пока отдохну. Голова немного разболелась.

– Это от Галки. У нее такой крик – просто терпеть нельзя. А давайте я у бабушки таблетки поищу, наверняка что-то есть от головы.

– Не надо, спасибо. Сейчас немного полежу в тишине, и всё пройдет. Часик меня не трогай, хорошо?

Боря кивнул и занялся делом. «1. Альбом большой, темно-зеленый. 2. Альбом средний, малиновый, с коричневой ленточкой слева. 3. Папка с письмами, светло-коричневая с синим», – аккуратно вывел он и задумался. Баба Галя говорила про чемодан на чердаке. Может быть, слазить, пока Алексей Степанович отдыхает? Где был вход на чердак, Боря знал, потому что однажды зашиб на веранде ногу о приставную лестницу. Он положил в карман телефон и вышел на жаркую веранду, где пыль играла в широких, как ствол танка, лучах солнца. Мальчик открыл окна и задернул легкие занавески. Потом подошел к стене, где была закреплена лестница. Долго кряхтел, и ему, наконец, удалось вытащить ее из пазов и прислонить под углом: «Надеюсь, не поедет. Бабушка же как-то лазила. Хотя нет, наверное, дядю Володю посылала».

Боря осторожно поднялся по теплым деревянным ступенькам и вскоре оказался над люком с железной скобой. Он с усилием надавил на эту сторону люка. Тот сначала не поддавался, но Боря не собирался отступать. Он напрягся изо всех сил, уперся в самый край крышки и толкнул как можно сильнее. Люк со скрипом откинулся влево, и мальчик едва успел придержать его, чтобы грохотом не разбудить художника. Отдышавшись, он поднялся еще на две ступеньки и, замирая от страха над пустотой внизу, перевалился на некрашеные доски чердака.

Боря огляделся: большое темное помещение с маленькими торцевыми окошками, вокруг которых бело-серые кирпичи. Боря знал это слово: газосиликат. Он осторожно добрался до фасадной стенки и провел рукой по кирпичу, потом, задумавшись, обрисовал пальцем темно-серый цемент кладки. «Так вот как выглядит этот самый газосиликат, а я всё думал – какой он…» Мальчик вспомнил разговоры взрослых, когда перекрывали крышу и заодно поменяли фронтоны, вспомнил, как тоже была жара, и их, первоклассников, отпустили на каникулы пораньше. И как тогда бабушка позвонила бабе Гале и начала ей втолковывать, что его нужно закрыть снаружи как можно скорее, прямо обязательно. «А сейчас уже бабушке нет никакого дела до чужих газосиликатов, и до меня тоже. А баба Галя вообще непонятно где. А все-таки интересно, где они все – баба Галя, дядя Костя, папа».

Мимо окошка пронеслась черная птица, приземлилась на крышу. «Как бамкнулась», – вздрогнул Боря и, очнувшись, отправился на поиски чемодана. Благодаря своему низкому росту он мог свободно передвигаться почти по всему чердаку. Середина была свободна, а справа и слева стояли вещи: коробки, ящики, потемневшие корзины огромных размеров, даже старая швейная машинка, накрытая деревянным футляром прекрасной обтекаемой формы, но поцарапанным и очень пыльным. «Как ее только подняли сюда, она же тяжеленная, наверное», – удивился Боря и, осторожно обойдя ее, пробрался под самый скос, где обнаружил еще один раритет: металлическую каркасную люльку с красивыми завитушками, покрашенную облезлой белой краской. Он осторожно качнул ее и услышал слабый скрип. Внутри была картонная коробка, тоже очень пыльная, как и все вещи здесь. Боря раздвинул закрытые внахлест клапаны коробки. Картон был такой старый, что расслаивался под его руками. Отодвинув слой серой от пыли ваты, он обнаружил елочные игрушки – очень старые и, похоже, сделанные из стекла: серебристый грибок на длинной ножке, объемный ромбик из серебристых и красных палочек с бусиной внутри, шишки с облупившейся позолотой. Одна игрушка заинтересовала Борю своей знакомой формой. Он осторожно вытащил ее и подошел к окну. Он подумал было, что это подводная лодка, но нет, не она. «Как воздушный шар, только не шар. Как же оно называлось? Забыл слово…» На боку он прочитал большие красные буквы: СССР. Вернулся к люку, положил игрушку рядом. Потом сфотографировал раскрытую коробку и попытался ее закрыть тем же хитрым способом, но у него ничего не вышло. «Вот не хватает мне мозгов на такие штуки», – вздохнул мальчик и, оставив в покое коробку, вернулся на середину чердака.

Решив сосредоточиться на поисках чемодана, Боря заметил в углу за люком что-то белое, пригляделся: это что-то напоминало по форме елочную игрушку, только больше. Мальчик перебрался в тот угол и чуть не засмеялся, увидев обычный кабачок, только огромного размера. Рядом, в засохшей луже, лежали еще два, совсем сгнившие. Боря осторожно дотронулся до кабачка, и тот легко покачнулся. «Да от него же только шкурка и осталась! Прям хоть в небо запускай! А вот и чемодан!» Боря на радостях ринулся прямо через темное пятно, благо оно было совсем засохшим. Ну да, это точно он! Коричневый чемодан с черной ручкой и двумя аккуратными зажимами по бокам. Мальчик положил его и стал открывать зажимы. Левый подался легко, а вот с правым ничего не получалось. «Ну ничего, у дяди Володи ведешка есть, побрызгаю». – И он, оттянув крышку с левой стороны, с усилием просунул внутрь руку. «Оно!» – с радостно замирающим сердцем подумал Боря, нащупав бумаги. Закрыл чемодан и отволок его к дырке, потом вернулся: вдруг там еще один? Второго чемодана не было, и мальчик хотел уже было выходить из этого угла, но заметил продранный белый пакет, явно тоже с бумагами.

Боря наклонился над своей находкой. Увиденное ему не понравилось: от обычного белого пакета осталось одно название. В нормальном состоянии были лишь завязанные узлом ручки, всё остальное расползлось от старости. О том, чтобы приподнять его, не было и речи. Но самое опасное было то, что сторона, на которую светило солнце, полностью рассыпалась на кусочки. Боря чуть не вскрикнул от досады: засохшая лужа протекла прямо под пакет! Схватив телефон, он набрал Володю. Тот ответил не сразу.

– Привет, Борь! Маринка мне говорила, что вы сегодня приехали! Хотел вечерком тебе звякнуть. Вы как там? Только давай побыстрее, ладно?

– Кабачки… испортились.

– Что? Ты о чем вообще? Тебе там голову напекло, что ли?

– Я полез на чердак за бумагами. Мне баба Галя сказала про чемодан. Я его нашел. И еще рядом пакет, тоже с бумагами. А кабачки сгнили, и всё протекло. Бумаги испортились, понимаешь? Которые в пакете.

– Эй, ты там хоть осторожнее шарься! А насчет кабачков – это бабушка мне сказала их убрать на семена. Еще в прошлом году. Забыла, наверное. Слушай, не нравится мне это! Мало ли, на гвоздь наступишь. Ладно, мне пора! Вечером созвонимся. Не расстраивайся! Чемодан же в порядке, да?

– А где ведешка? У него замок заклинило.

– В сараюшке в старом столе. Верхняя полка. Увидишь. Всё, пока!

Боря тряхнул головой, поправил непослушные волосы. И что это он, правда, раскис сразу?

– Боря! Боря, ты где? – послышалось снизу, и он, присев перед люком, отозвался. Через минуту в проеме показалась голова художника, всклокоченная и какая-то мятая, как показалось мальчику.

– Как ваша голова? – сразу же поинтересовался он и сам не заметил, как Алексей Степанович очутился рядом.

– Как вы ловко!

– Ну, так стаж большой. Твой художник любитель шариться по заброшкам, нет, даже профессионал. Даже металлоискатель имеется… А чердак – место повышенной опасности, ты знаешь?

– Мне Володя уже сказал.

– Как он?

– Вы мне лучше скажите, как ваша голова. А то, может, всё-таки таблетку?

– Что, вид дикий, да? Это я задрых. А что? Тихо, постель удобная. Сегодня ты на ней будешь спать. Я, можно сказать, протестировал. Слушай, а пойдем перекусим? Борща хочется. А потом сюда вернемся. Я возьму свой телефон, на нем прекрасная камера. Всё зафоткаем.

Они вернулись в дом, оставив люк открытым. Боря сразу же побежал в туалет, потом вышел во двор за ведешкой. Пошел в сарай, но почему-то ноги занесли его к яблоне. Перед глазами встал сломанный дядей Володей тюльпан. Ведь это было совсем недавно, а сколько всего произошло! Мальчик осторожно пролез под яблоню, на свое любимое место, сел, обняв коленки. Он всё пытался вспомнить какую-то мысль, но она принадлежала тому Боре, с которым он уже не совпадал, и поэтому не мог ее уловить. Задумавшись, он заметил художника, только когда тот подошел к яблоне и встал так же, как тогда стоял дядя Володя.

– Вот ты где! Пошли обедать, я борщ подогрел, – начал он и остановился, вглядываясь в лицо мальчика. «Вот, кажется, и начинается осмысление. Хотя бы истерики не было…» Борина задумчивость сменилась изумлением: ведь дядя Володя тоже тогда пригласил его поесть! – Ты что? Что-то случилось?

– Нет, всё в порядке. Просто это было моё любимое место. И я вспомнил, как сидел здесь, ну, до того, как всё это началось. И знаете? Как будто это был не я, то есть не совсем я.

Художник протянул ему руку, помог выбраться на дорожку.

– Борь, ты понимаешь, в чем дело… как бы это сказать. Ты видел когда-нибудь бамбук? Удочку, например? Там такие как кольца, что ли. В общем, я что хочу сказать-то… Бывает, что душа тоже так растет – скачками.

– Да, я понимаю. Это когда много всего происходит, ну, такого. И я сейчас вспомнил, о чем я тогда думал. Ну, тот я, так получается.

– Пойдем, за борщом расскажешь.

– Сейчас, только за ведешкой в сарай сбегаю.

– Тебе помочь найти?

– Не, Володя рассказал. – И Боря, неловко отряхнувшись и поправив волосы, побежал к небольшому зеленому строению.

«А интересный пацан, – глядя ему вслед, подумал Алексей Степанович. – Что-то у нас есть общее, только не соображу что. Но в детстве я тоже таким был, задумчивым, это точно. Только у меня вся лишняя муть в рисование уходила, а этому посложнее, конечно. Может, тоже найдет свой способ».

На кухне вкусно пахло борщом. Боря быстро уселся на свое любимое место. «Интересно, куда пальму дели?» – снова подумал он, но почувствовал такой голод, что сразу же переключился на свою тарелку.

– Майонез бери. Марина позаботилась, – мотнул головой Алексей Степанович.

– Не, я со сметаной привык.

– Ну а я всё ем с майонезом. Холостяцкая привычка. Вроде как с ним всё вкуснее, что ли.

– Вы не женаты?

– Был когда-то, но жена от меня ушла. Разные мы слишком оказались, и ей со мной скучно было. Сразу так тихо в квартире стало без ее сериалов. Иногда даже не хватает фонового шума, а потом вспоминаю – нет, сейчас лучше. Говорю же, разные мы.

– Вы вообще одиночка, да? – поинтересовался Боря, который внимательно слушал художника.

– Не думаю. Просто не встретился близкий человек. Вернее, был один… Одна то есть – моя сестра, Оленька. Мы с ней понимали друг друга. Но она под машину попала, к сожалению.

– Жалко. А я вам не буду мешать, если вы к тишине привыкли?

– Да не то чтобы привык. Я ведь и музыку слушаю, и приходят ко мне гости и ученики. Просто когда эти бесконечные сериалы закончились, я понял, как они мне мешали. Там еще голоса такие были, ненатуральные, что ли. Наверное, организм чувствовал фальшь, и это его утомляло, – рассмеялся Алексей Степанович. – Ладно, это всё дело прошлое. Фигня, можно сказать. Ты мне лучше скажи, что ты там вспомнил, под яблоней?

– Думаете, мне яблоком по башке дало, и я открыл эврику? – улыбнулся Боря, довольный, что художник вспомнил его слова.

– Вот если бы там ванна стояла, то ты бы мог закричать «Эврика», то есть «Я открыл». А Ньютон просто яблоком по голове получил, и то говорят, что это легенда.

– Вот, блин, перепутал Ньютона с… ну…

– Архимедом, – улыбаясь, подсказал художник. – Фиг с ними со всеми. Что ты собирался рассказать?

– Меня тогда в школе сильно обидели, а потом бабушка. Я прибежал и сел под яблоню. У меня там типа базы было, что ли. Вот. А там тюльпан расцвел, красный. И чуть-чуть он как золотой был, – путано стал объяснять Боря, – Ну, я и подумал: зачем столько красоты вокруг? Вот приглядишься к чему-нибудь – это же прям очень красиво, ну, продумано по всем деталям, и вообще. Вот тюльпан тот же. Зачем пускать столько ресурсов на его внешний вид? Пчелы и так бы прилетели, куда бы они делись. И вот даже кирпич, вы только не смейтесь. Я на чердаке видел. Нам такая поверхность интересная. Или помните, мы в квартире ночевали, и там у меня в комнате занавеска висела? Вот я смотрел на тени в складках, как они расходятся… Слаженно, что ли, не могу слова подобрать. Вот это зачем? А небо? Там же столько оттенков! Блин, никак не могу объяснить. Вот вы играли в компьютерную игру?

Художник кивнул. Он внимательно слушал, всё больше изумляясь. Они ведь именно об этом не раз говорили с сестрой!

– Ну, так вот. Там графика требует много ресурсов компьютера. Чтобы игра не тормозила, нужно уменьшить разрешение. Но тогда будет не такая хорошая прорисовка. Понимаете? А тут везде избыток, в каждом дохлом жуке, простите. Вот зачем это? Как будто кто-то развлекался просто. И у него неограниченные ресурсы. Я не додумал тогда до конца, дядя Володя пришел и наступил на тюльпан. А потом мы пошли есть яичницу, очень вкусную, из деревенских яиц. И очень красивую. Вот почему так красиво яйцо на сковородке смотрится? Белое с ярким таким, прямо есть жалко. – Боря вдруг смутился и замолчал.

Художник задумчиво помешивал борщ, потом сказал:

– Я в детстве о таком только с Олей мог поговорить. Нас двое было повернутых, как мама называла. Родители оба инженерами работали. Любили порядок и ясность мыслей. И объяснения их были как раз из серии понравиться пчелам. Ты добавку будешь? Очень вкусный борщ.

– Нет, спасибо. А то живот на лестнице перевесит.

– Тебе сейчас нужно лечь отдохнуть немножко. Я-то даже выспаться успел.

– Ничего не снилось?

– Не помню. Вот птица какая-то орала. Но это за окном, наверное. Короче, если спать не хочешь, то на планшете поиграй. А что там за игра, которая много ресурсов требует?

– Цивилизация.

Пока Боря играл, Алексей Степанович не удержался и сам полез на чердак. С удовольствием пофотографировал старые вещи, елочные игрушки. Потом подошел к пакету. Да, Боря не зря расстроился. Художник решил без него ничего не трогать. «Переноску не переживет. Надо обязательно сегодня сделать. И побыстрее, а то солнце уйдет», – решил он и подошел к окну. Потрогал теплую доску, положенную вместо подоконника, посмотрел через запыленное стекло. Макушка разлапистой сосны, под ней куст сирени, дальше – какие-то плодовые деревья. «Да, всё хозяина требует. Жалко, что не познакомился с этим Володей. Нужно будет его пригласить, когда обратно с вахты поедет». Телефонный звонок отвлек его от раздумий. «Вы где? На чердаке, да? Вы там осторожнее, я одну игрушку возле люка положил. Хотел забрать, а в последний момент не решился. Я сейчас поднимусь. Воды захватить? Пустой пакет я уже взял, ну, для бумаг».

Через несколько минут в проеме показался пакет с пластиковой бутылкой и двумя тяжелыми стаканами.

– Держите. Пластиковых стаканчиков не нашел, – прокомментировал Боря, ставя рядом с художником бутылку и два узких тяжелых стакана с рисованными контурами бабочек.

– Ну, значит, будем пить по-буржуйски, из коктейльных. Давай руку.

– Не надо, я сам. – Боря как можно увереннее перевалился на пол, огляделся: – А где игрушка?

– Я убрал от греха. Вон, на подоконнике твой дирижабль.

– Точно! А я не мог слово вспомнить! Как думаете, если я ее заберу, это будет как?

– Это будет правильно. Только нужно будет упаковать хорошенько. Ладно, пока солнце – за дело. Сейчас, только воды хлебну. Жарковато здесь.

Они подошли к пакету. Боря вздохнул. Художник осторожно оторвал ручки, даже не пытаясь их развязать, и убрал по бокам ошмётки пакета. Они увидели стопку бумаги формата А4. Это были ксерокопии рукописного текста. Очень осторожно, страница за страницей, они переносили листы на самый яркий свет и фотографировали, потом убирали в новый пакет вниз текстом, чтобы не перепутать порядок. Потом пошли распечатки, копии каких-то документов, фотографий, даже медалей. «Просвир-кин Алексей Алексеевич», – успел прочитать Боря на каком-то свидетельстве. «Интересно, кто это? – подумал он, осторожно переворачивая и расправляя лист. – А вот и след от кабачка начинается». Действительно, с каждой новой страницей темное пятно становилось всё отчетливее. Через шесть листов бумага отказалась разделяться. Художник сфотографировал страницу, вздохнул.

Они осторожно, в четыре руки, подняли несколько листов и бережно переложили их в пакет. Остались четыре страницы, которые намертво приклеились к засохшей кабачковой луже.

– А с этими никак? – спросил Боря.

– Отодвигай дальний край, насколько получается, а я туда подлезу с фотиком. Сейчас, только настройки подшаманю. Ага, попробуем так…

Боря, пыхтя от напряжения, осторожно приподнял края еще двух страниц. Дальше всё было как коричневая трухлявая подошва.

– Всё. Мы с тобой молодцы, – выпрямляясь, сказал художник. – Выпей воды, а я спущу пакет и вернусь.

Они еще немного полазили по чердаку, заглядывая во все коробки и ящики. В одной из коробок нашлись карандашные рисунки, подписанные «Надежда» и с довоенными датами. Художник одобрительно кивнул и положил папку возле проема. Еще обнаружились два чемодана с детскими игрушками. Боря выудил куклу и поднес ее к окну. Это был мальчик с ясными голубыми глазами и ресницами-штрихами в их наружных уголках, которые справа поистерлись. Боря провел рукой по пластмассовой прическе кукленка, почувствовал под пальцами рельеф непослушных прядей.

– Хорошая кукла. Смотри, кисти подвижные. Так редко делали, – указал подошедший Алексей Степанович.

– Можно его взять? Я сам повезу.

– Конечно, бери. Небольшой же, сантиметров сорок, наверное. Пусть с тобой живет. Потом детям своим показывать будешь. Хорошо, когда хоть несколько вещей из прошлого в семье остается.

– Ну вот, две вещи уже есть. Боря и этот… дирижабль.

– Его зовут Боря?

– Да.

Алексей Степанович загнал мальчика в летний душ, потом сполоснулся сам. Вода была теплая и немного пахла ржавчиной. На полу душевой лежал толстый кусок плотного пенопласта, поцарапанный и с отколотым углом, но приятный ногам. Маленькое окошко было закрыто толстым ребристым стеклом.

– Ну что, ты готов к дальнейшим подвигам? Сходим к тебе? Мне твой дядя дал ключ. Если устал, то можем на завтра перенести. Но завтра обязательно в школу нужно, а потом жарко будет. Решай.

– Давайте сходим сегодня.

Боре показалось, что квартира бабы Нади стала меньше, а мебели в ней больше. Он осторожно прошел в носках в свой закуток и сел на кровать. Потом лег и уставился на разноцветные танки с длинными стволами, прикрепленные красными и синими кнопками к заднику шифоньера. «Странно, что я ничего не чувствую. Ну, то есть должны же быть какие-то чувства». Алексей Степанович куда-то делся, и через некоторое время Боря забеспокоился. «Вот почитает мои медицинские выписки и передумает меня брать. Нет, в интернат я не пойду. Что угодно, только не в интернат. А что тогда? Не в озере же нашем топиться». Мальчик даже задержал дыхание, когда встретился с этой мыслью, так внезапно всплывшей в его голове. Быстро-быстро замелькали картинки: вот его тело поднимают багром из глубины, перекидывают в лодку. В волосах запуталась тина, лицо синее, припухшее, как у мамы. Только у нее было красное. Плотный синий пакет, машина урчит мотором, выезжая с грунтовой дороги. На опознании дядя Коля хмуро смотрит на племянника, молча кивает. Похороны, его туда же, поперек могил папы и бабушки: рядом места для него нет, и он будет лежать в их ногах. Или над головой? Что там говорил Алексей Степанович? Да где же он, в самом деле?!

– Алексей Степанович! Вы где? – не выдержал Боря, который больше не захотел досматривать кино в голове: и так всё ясно. Он не хочет совпасть с тем совершенно неподвижным мальчиком, над которым медленно оседает два метра земли. Лучше интернат? Нет, лучше пусть он уедет с этим невысоким человеком, который так уверенно умеет управляться с кисточками и карандашом!

– Вот ты где! А что, уютно! Ну вот, ты плачешь наконец-то. А я всё думал, когда же тебя накроет, чтобы тогда быть рядом.

– Не уезжайте без меня, пожалуйста! – всхлипнул Боря, вытирая щеки тыльной стороной руки.

– Ну, ты чего? Я думал, тебе уезжать жалко, а ты такие глупости выдумал! И салфетки у меня опять нету. Пойдем на кухню, умоешься. Слушай, замечательные танки, внушительные! А говорил, что рисовать не умеешь!

– Танки умею, – стараясь не всхлипывать, ответил Боря.

«Как же лучше? Заговорить его всякой всячиной, или пусть как-то проживет, осознает всю эту хрень, которая на него свалилась? Вот не специалист я по таким вещам. Только арт-терапию и умею. А и ладно! Что умею, тем и буду пользоваться! А вернемся в Волгоград – сразу же к Ирине Сергеевне, благо она согласилась на дополнительное занятие в частном порядке. Значит, нам бы ночь продержаться и день простоять! Да, день… Завтра будет не из легких». – И Алексей Степанович решил действовать по обстановке, а на ночь обязательно скормить Боре таблетку тенотена.

– Возьми отсюда что-нибудь на память, хоть чашку, – предложил художник, разглядывая стопки посуды в серванте.

– Я свою чайную ложку заберу, серебряную. Мне ее дедушка «на зубок» подарил, красивая! Вот смотрите, какая ручка!

– Замечательно! А из игрушек, может, что? Только небольшое.

– А можно корабль из лего? Он мало места занимает, ну, разобранный.

– Бери.

Боря выкатил из-под кровати большой пластиковый ящик, открыл крышку и стал по одной вытаскивать свои вещи, разглядывать их и выкладывать рядом на пол. Художник уселся на зеленое узорчатое покрывало и с интересом наблюдал за процессом.

– Этот катер мне дядя Саша привез, он сам плавает! Так, калейдоскоп. Жук этот бегает, только батарейка села. В этом пакете корабль разобранный, я его заберу. А здесь всё лего вперемешку уже. А это такой маленький дрон, только у него одна лопасть отломалась, когда он в дерево врезался. Дядя Саша обещал мне на первое сентября еще подарить, большой, с камерой!

– Смотрю, он тебя баловал подарками.

– Да, и телефон, и планшет, и вон наушники у меня суперские, – всё он надарил. Хотел еще игровую приставку купить, но бабушка не разрешила. Невролог… – Он смущенно замолчал.

– А это что? – Художник перевел разговор с явно беспокоящей мальчика темы диагнозов, показывая на общую тетрадь с белым парусником и чайками на обложке.

– Да так… я комикс хотел нарисовать, но людей-то я не умею. Вот и стал просто писать, что они делают. Правда, почерк-то у меня тоже фиговый.

– Забирай, пригодится. Ну что, выдвигаемся? А то Марина придет, а нас нету.

Он сел рядом с мальчиком, который молча смотрел на разложенные на полу игрушки, обнял за плечи:

– Да приедешь еще сюда, обязательно. Да-ниловка будет твоя база.

Боря кивнул и начал убирать игрушки, которые расплывались и подрагивали у него перед глазами.

– А куда пальма делась? – задал Боря занимающий его вопрос.

Марина улыбнулась:

– В ординаторскую перетащили, на тачке. Там всегда найдется кому поливать. Я инструкцию к стене скотчем приклеила и табличку. Ну, чтобы не залили, – объяснила Марина, накладывая в салатник маринованные баклажаны.

Боря порезал хлеб, открыл чипсы, которые они купили в магазинчике на обратном пути. Вдохнул аппетитный запах разогретых голубцов. Да, за дядю Володю можно быть спокойным.

– Марина, вы такая замечательная! – с чувством сказал художник, раскладывая голубцы по тарелкам с большой розово-малиновой розой с одного краю.

– Спасибо, – без всякого кокетства улыбнулась девушка. – Вы тоже хороший. А то я переживала, пока вас не увидела. Думала, мало ли, педофил какой. А посмотрела – не похожи.

– А как должен выглядеть педофил? Я просто ни одного не видел. Но думал, что это как раз мой типаж: невысокого роста, щуплый, с грустными добрыми глазами. А вы как представляли? Как маньяка? Хотя они ведь тоже разные, думаю. Как-то не занимался этим вопросом.

– Ну да, типа маньяк. Лицо квадратное, зубы сжаты, глаза безжалостные, обязательно густые темные брови.

– А я представляю маньяка как Ганнибала Лектора из «Молчания ягнят». Ладно, ну их. Да, Боря рискует, что согласился уехать с малознакомым мужчиной. Но у меня ведь тоже есть определенные риски, правда? Так что чем меряться рисками, будем надеяться на лучшее.

Они поужинали, потом Боря пошел собирать корабль, чтобы проверить, все ли детали на месте, и в случае чего завтра сбегать поискать в куче других лего.

– Как там его бабушка? – негромко спросил художник.

– Плохо. Неустойчивое равновесие. Не узнает никого. Где-то там, внутри себя она. Иногда становится вроде как беспокойной, что-то мычит. Наш главврач настроен пессимистично. Может, ей и лучше будет уйти, чем так лежать. Уже пролежни начинаются, хотя и ворочаем ее, и Коля с Аленкой постоянно заскакивают. Жара еще эта… Не пускайте Борю, нечего ему там смотреть. Пусть запомнит бабушку до болезни. Ой, как вспомню их отъезд… Машина тронулась, а она стоит, как каменная. Она тогда еще надломилась. Надеюсь, что Светке влепят по полной. Хоть, может, от алкоголизма излечится. От дури-то навряд ли. Ее родительских прав лишат?

– Сказали, да.

– Это очень хорошо. Ладно, побегу я. Звоните за полчасика до отъезда, хочу проводить. И не беспокойтесь, Боря хороший, правда. Только имейте в виду: он не выносит криков и еще звук «с», ну, долгий. И когда жвачку при нем жуют или вообще чавкают. Но он не аутист, это точно. Просто вот такой заскок у человека.

* * *

В школе договорились быстро, но всё равно провели там несколько часов. Боря успел сдать географию, биологию, музыку и физкультуру, с которой ограничились тестом: у него был медотвод. Учителя смотрели с сочувствием, школьники – с любопытством, не очень здоровым, как показалось Алексею Степановичу, и тихонько шушукались. Завуч пригласила пообедать в школьной столовой, и на обратном пути Боря предложил зайти на озеро. Несмотря на жару, художник согласился.

– Вот какое. Небольшое, но в нем даже щуки водятся. А уж уток полно! И кувшинки, – тоном экскурсовода рассказывал Боря, а сам всё думал про тот старый багор с крючком, который прошлым летом увидел в лодке. Ему было беспокойно: как бы Алексей Степанович не передумал в последний момент. Быстрей бы уж уехать!

– А такси на когда заказано? – не удержавшись, спросил он художника, который фотографировал всё подряд, смахивая время от времени пот со лба.

– На четыре часа. Слушай, ты весь красный. А я очень хочу в душ. Пойдем потихоньку. Ты вот чего: подумай, что мы забыли. Документы твои я все взял, вот, из школы нужно еще справку добавить. Вещи почти собраны. Чемодан не забудешь?

– Нет, конечно. Только я его открыл, а он с одной стороны закрываться не хочет. Может, скотчем замотать?

– Придем, гляну. Я, конечно, не реставратор, но некоторые навыки имеются.

«Так, главное – его сейчас чем-нибудь занять», – поглядывая на мальчика, решил художник.

– Слушай, а давай ты попробуешь чемодан как-то оттереть, а то страшный такой, – предложил Алексей Степанович, разобравшись с замком.

Боря так увлекся, что переодевался уже на ходу, когда приехало такси. Дядя Коля и Марина помогли погрузить вещи. Чтобы не задерживать таксиста, попрощались наскоро, и это оказалось самым правильным: у Бори не возникло чувства, что он уезжает навсегда. Да и художник, внимательно взглянув на мальчика, сказал самым будничным тоном:

– Ну вот, начинается твое путешествие. А следующей весной приедешь сдавать шестой класс и проведать родных. Здесь весной красиво! Жарко, правда, не ожидал такого! Хорошо, что я с кондиционером такси заказал.

Когда машина тронулась, перед глазами мальчика вновь встала картинка его первого отъезда и неподвижная фигура бабушки. Боря понял: да, она скоро умрет, и он это знал еще тогда, на похоронах бабы Гали. Он вздохнул.

Алексей Степанович протянул наушники с заранее закачанной книгой Макса Фрая, и вскоре мальчик полностью погрузился в приключения героя в том незнакомом и причудливом мире, в котором он оказался.

Вот так и начался для Бори новый этап жизни – спокойно и естественно. «Тенотен помогает», – подумал художник.

Волгоградская квартира встретила их как хороших знакомых. Даже земля у пальмы была еще чуть влажной, несмотря на жару. Алексей Степанович бросился включать кондиционер. Вытянувшись на кровати, Боря смотрел на живописные складки занавески и чувствовал: у него, как у Макса, начинается новая жизнь.

Перед тем как лечь спать, Боря позвал Алексея Степановича. Они подошли к окну и стали наблюдать за движением желтых, белых и красных огоньков на трассе. Потом художник сказал:

– Три дня здесь тусим. Ты готовишься к аттестации и два раза встречаешься с Ириной Сергеевной, я договорился. Мне нужно еще пару дней поработать на Мамаевом кургане: идея одна пришла.

– А потом поедем в Москву?

– А потом съездим на озеро Эльтон. Ты слышал о нем?

– Нет.

– Это такое уникальное озеро у вас в Волгоградской области. Отсюда часа четыре где-то. Вот посмотришь, где добывают золотую краску, – с улыбкой добавил он.

– Я не понял.

– Сам увидишь, какое оно золотое. Спи.

Художник задумался, пытаясь сформулировать вопрос Ирине Сергеевне в ожидании Бори с последнего сеанса песочницы. В действие рекомендованного ею тенотена он уверовал настолько, что решил и сам пропить курс. У него ведь тоже будет адаптация, и вообще нужно быть готовым ко всему. Вот, точно. «К чему мне быть готовым? Что и когда может вылезти? Есть ли какие-то первые признаки, чтобы сориентироваться заранее? И что делать? Может быть, медикаментозно помочь чем-нибудь еще?»

Ответ пришел вечером, вместе с последним отчетом и с фотографиями самых необходимых групп фигурок, которые он попросил сделать – пригодятся московским знакомым в будущем пансионате для детей-сирот[2]. Ирина Сергеевна писала:

«Я не пророк и не волшебник. И даже не врач, чтобы выписывать препараты сильнее тенотена. Кстати, вам его действительно тоже стоит пропить хотя бы пару месяцев. И прошу вас сильно не заморачиваться на тему настроений и самочувствия Бори. Спокойная, уверенная поддержка – вот то, что ему надо. Вы это даете. Будем надеяться, что жизнь свое возьмет. Теперь по конкретике. Он за короткий период пережил две смерти близких людей. Да, этот Костя за одни сутки успел стать для него родным. Я бы даже предположила, что он занял фигуру отца, мужчины – сильного, решающего проблемы, спасающего. Поэтому для Бори его гибель оказалась наиболее травматичной, даже если отвлечься от того, что это произошло фактически на его глазах и было сделано его матерью. Если бы Костя просто попал под машину, ситуация не сильно бы изменилась. Он – значимый взрослый и, возможно, пример настоящего мужчины, со всей своей побочкой. Я не говорю, конечно, что Боря вырастет и начнет пить водку. Он умный парень и может отделять мух от котлет, да и увидел на примере матери, чем это может кончиться. Мне показалось, что он чувствует себя где-то виноватым в смерти Кости. Это нехорошо. Он прокручивает в голове: „Если бы я взял номер его телефона, то мог бы позвонить и предупредить“. Понимаете?

Есть еще одна нехорошая вещь во всем этом. Боря всю жизнь чувствовал себя никому не нужным, лишним, мешающим взрослым заниматься своими делами. То есть он – помеха. Вот вы спрашиваете, почему он назвал кукленка Борей. Так это же замечательно! Пусть заботится о нем, не стыдите ни в коем случае, что ему не по возрасту такое занятие. Лучше не акцентируйте на этом внимания вообще, но проявляйте о кукле заботу, например, купите кукольную кроватку, удобную, красивую одежду, да даже всякие малышов-ские принадлежности и посудку. Фотографируйте счастливого кукленка, сделайте вместе фотоальбом. Берите его в поездки, фотографируйте в новых местах. Это укрепит Борино чувство безопасности, которое у него сильно пошатнулось, и поможет ему „отремонтировать“ свое детство. Также это усилит его доверие к вам, которое, кстати, и так велико. Вы вообще человек, внушающий доверие, и внешне, и по голосу. Да и встретились вы в момент его сильнейшего стресса. То есть вы для него спаситель, и лимит доверия очень высок. Так, что еще? Вы спрашиваете про образ матери. Мой ответ – не знаю. Это слишком глубоко, и я не рискнула туда сейчас лезть. На поверхности осуждение, злость, обида, разочарование. Любви я не увидела. Может, он и правда считает ее предательницей. Не исключено, что во взрослом возрасте постарается компенсировать через общение с женщинами старше себя, „жена-мать“, не знаю. Итог: вы всё делаете правильно. Спокойная доброжелательность, без драматизации. Больше положительных эмоций на всех уровнях, начиная с бытового и физического, но не разбалуйте. Возможно, полезно будет подсовывать книжки про сирот, где всё кончается хорошо, но не очень слащавые выбирайте. Может быть, „Без семьи“ Мало? Но этот так, мысль сейчас пришла. Лучшим лекарством будут эмоции самого высшего качества – от творчества и исследовательской деятельности. Он мне рассказал, что интересуется историей своей семьи – это большая удача. Тут и положительные эмоции от того, что дело успешно продвигается, и „встраива-ние“ себя в структуру рода. Уверена, вы поможете ему, если понадобится. Так, что еще? Консультация опытного психолога и наблюдение невролога обязательны. Желаю вам успехов! И удачи тоже! Если будут конкретные вопросы по песочнице, с удовольствием помогу.

Ирина Сергеевна».

Боря наконец-то увидел хозяев квартиры, которые приехали поздно вечером отвезти их на озеро Эльтон. Тетя Нина оказалось низенькой, круглолицей женщиной с ямочками на щеках и короткой стрижкой, а дядя Володя – высоким, вальяжным, похожим на довольного кота мужчиной с улыбающимися серыми глазами. Рядом с ним возникало ощущение безопасности этого мира и даже его комфортности для жизни. На его лице Боря разглядел несколько пятен светлее цвета кожи. Дядя Володя заметил его взгляд и, улыбаясь, дотронулся до лба:

– А это я так на квадроцикле прокатился. И ведь не сказать, чтобы совсем юноша был, а вот мозги активировались только после аварии. Вот, видишь, на руке татуировка? Это я шрам забивал. Сначала хотел русалку сделать, но вовремя передумал. А то ходил бы, как дурак, с русалкой.

Боря осторожно провел пальцем по листу папоротника у него на руке и почувствовал неровность кожи.

– Лист красивый получился, – серьезно сказал он.

– А ты всегда такой, прям как взрослый? Или иногда все-таки, ну, веселишься, дурачишься?

– Да не особо. Не помню, – пробормотал мальчик. Он часто слышал это от взрослых и не знал, как отвечать.

Вошла тетя Нина и сказала, что уже можно и выдвигаться. Все спустили во двор вещи и канистры с водой и разместились в высокой серой машине с большими колесами. Боря по настоянию художника взял куклу. Тот объяснил, что хочет сделать цикл фотографий с «Борёнышем» в разных красивых местах. Вытаскивать его в машине Боря постеснялся, только приоткрыл рюкзак.

– Так. Все отдыхают. Желательно спят, пока дорога ровная.

Боря и правда заснул, убаюканный мерным ходом высокой машины. Ему даже приснился сон, яркий и цветной. Бабушка сидела на кухне и резала на салат помидоры. Один, просто огромный, красно-розовый, был настолько красив, что мальчик не мог отвести от него глаз. Бабушка закончила работу и встала, отряхнув халат.

– А этот не будешь резать? – спросил Боря.

– А этот твой, – ответила бабушка и улыбнулась.

Прошла мимо внука, привычным жестом поправила ему волосы и вышла в коридор. Он услышал, как закрылась входная дверь. От этого звука он проснулся и долго еще как будто видел этот гигантский волгоградский помидор, яркий и, конечно, очень вкусный. Ему было хорошо.

– Поспал? Тогда держи вот. Бутерброд и сок. Скоро у нас будет остановка, а уж потом – степь да степь кругом, пока не доедем до места. – Голос дяди Володи был бодрым и без малейших следов усталости.

Боря сонно кивнул и начал есть бутерброд. Ему казалось, что он заедает его тем помидором из сна – наверняка сладким и сочным, с сахарными вкраплениями.

* * *

Спать не хотелось, смотреть в окно было не на что, и Боря просто сидел и наблюдал за своими мыслями. Это с раннего детства было одним из его любимых занятий. А вот и обещанная остановка.

– Быково. Последний оплот цивилизации. Я заправлюсь, а вы сходите пончиков купите или что там у них продают. Ну и в туалет, само собой.

Боря есть не хотел, но пончики так аппетитно пахли!

– Смотри, чтобы не затошнило, – протягивая упаковку влажных салфеток, предупредила тетя Нина. Сама она съела уже три штуки и засмеялась, заметив, что рука снова потянулась в бумажный пакет. – Диверсия какая-то с этими пончиками» – весело пожаловалась она и спрятала их поглубже.

После еды мысли как-то закончились, и Боря дремал, положив голову на колени Алексея Степановича. Потом машину стало сильно трясти.

– Ну что, асфальт всё? – тихо спросил художник.

– Вы будете смеяться, но еще не всё! Вот помню, как-то ездил с друзьями на их мегаджипе и они решили поехать короткой дорогой, ну, которую дядя Гугл советует. Всего-то двести километров, но половина фактически по степи, представляете? У них в машине что-то разболталось после этого, ну, хоть некритично. Обратно поехали по дяде Яше, по Яндексу то бишь, через Быково, хотя и больше трехсот километров. И то – вы сами чувствуете, что за асфальт. Здесь еще названия деревень прикольные: Путь Ильича, Маяк Октября… Вот и асфальт, наверное, родом из СССР, а потом его только бережно латали. Реставраторы хреновы!

Сколько еще прошло времени, Боря не знал, потому что все-таки снова заснул. Проснулся он от негромкого звука эсэмэски на телефоне тети Нины.

– Добро пожаловать в Казахстан! – прочитала она и рассмеялась. – Во дают!

– Ну да, граница близко. А мы, кстати, почти приехали. И кажется, удачно: день будет ясный. Так что скоро посмотрите на золотое озеро. Оно ведь такое только на восходе и на закате. Знающие люди говорят, что оттенки различаются. Да оно всегда разное.

– От погоды зависит, – кивнула тетя Нина.

Когда Боря с резиновыми шлепками в руках и в ветровке добрался до озера, уже начало светлеть. Перед ним лежало что-то огромное, серебристо-белое, с белыми, как снег, хлопьями по поверхности. «Это соль», – объяснил художник и достал из сумки куклу.

– Так, пять часов есть? Сейчас начнется.

– А почему ветер, а озеро не колышется? – спросил Боря.

– Слишком много соли. Сейчас войдем в воду, и всё поймешь, – объяснил дядя Володя. – Надевай шлепки.

Боря взял за руку Алексея Степановича, и они вошли в озеро. Вода оказалась неожиданно теплой, в отличие от воздуха. Мальчик пошевелил в шлепках пальцами и удивленно остановился: да, вода как будто и не вода вовсе. Какая-то маслянистая, густая.

– Вот она такая и есть – рапа. Здесь мелко совсем. Давай дойдем до вон тех столбиков, видишь? Там были царские купальни когда-то.

Художник какое-то время ходил, что-то прикидывая, смотрел на небо. Потом усадил Борёныша на первый в ряду столбик, сделал несколько примерочных снимков. Небо на востоке начало краснеть, и Боря удивленно раскрыл глаза: озеро стало розовым! Эти места особенно контрастировали с беловатыми и серо-синими полосами и островками. Он смотрел и не верил, что так бывает. Вода не может быть такого цвета.

А потом начало всходить солнце, и прямо под ним пролегла золотая полоса! Она всё расширялась, и вот уже расплавленное золото стало заливать целые площади!

– Что это? – прошептал он, но художник, увлеченный своей идеей, его не услышал.

Боря отошел чуть подальше от всех и с изумлением посмотрел вокруг. Со всех сторон озеро было разным. Если оглянуться, то его заливал теплый, яркий голубой цвет, а Борина тень была длинной-длинной. «Я как на другой планете. Или так в раю, может?» – И опять у Бори закончились мысли. Осталось только ощущение того, что он есть. И всё вокруг тоже есть, и так будет всегда.

– Я хочу потом еще туда съездить, – со вздохом сказал художник, рассматривая на следующий день фотографии. – Там так… между небом и землей. Может быть, следующей весной получится? Ой, не уверен…

Боря примостился рядом и с интересом наблюдал за работой Алексея Степановича. Тот быстро просматривал кучу снимков, какие-то сразу удалял, над другими на несколько секунд задумывался, прежде чем нажать кнопку.

– Как вы быстро их… тасуете, – заметил Боря.

– Ну, так опыт. Вот, гляди! Как тебе?

На снимке был его куклёныш. Он сидел на столбике, и казалось, что во всем мире больше не осталось никого. Вокруг было сумрачно и холодно.

– Ему одиноко, и сидеть неудобно, – с упреком ответил Боря.

– Ну да, сидеть неудобно, еле усадил его, – согласился художник. – А ты рядом стоял, между прочим, только пялился в другую сторону. А потом вообще куда-то утопал по воде, как Христос. Правда, там от всех людей такой эффект, будто по воде ходят. Вот, кстати.

Он быстро нашел фотографию. Да, Боря стоит совсем рядом с последним столбиком и, раскрыв рот, смотрит куда-то вдаль. Вид у него был комичный, как у большеголового гнома, увидевшего на краю неба золотого дракона.

– Это я солнца ждал, – улыбаясь, объяснил он.

– Солнце. Да, оно всё меняет. Смотри! – И художник по очереди показал две фотографии: с замерзшим одиноким куклёнком и – следом – с ним же, нежно освещенным слева теплым розово-золотым светом, с радостно блестевшими глазами и даже, как показалось мальчику, с улыбкой на губах.

– Здорово! А можно мне вторую на телефон?

– Это только начало. Будет у меня через годик-другой такая серия с твоим Борёнышем, что ух! Я уже вижу, какой цикл можно сделать на море…

– На море? – с замирающим сердцем спросил Боря. – И со мной тоже?

– Ну да, в Болгарии. С тобой, естественно.

– А когда? – Боря даже покраснел от волнения.

– В августе, ближе к сентябрю. Ты любишь море, я знаю.

– Люблю. Но ни разу не видел.

– Это поправимо. Всё поправимо, ну, почти всё.

– Кроме смерти? – тихо спросил мальчик.

– Да.

Раздался телефонный звонок, и Алексей Степанович вышел из комнаты. Боря зачарованно смотрел в ноутбук, где радостно улыбался его Боря – довольный и счастливый. Когда художник вернулся, мальчик поднял на него лицо, на котором еще был отсвет той улыбки. Алексей Степанович подошел и легонько сжал его плечи:

– Звонил твой дядя. Бабушка умерла.

Боря некоторое время сидел молча, потом тихо ответил:

– Я знаю. Когда мы на озеро ехали, да?

Художник удивленно кивнул.

– Она мне приснилась просто тогда. – И Боря рассказал свой сон. А потом заплакал. – Мы поедем на похороны?

– Нет. Так решил твой дядя, и я с ним полностью согласен. Хватит с тебя похорон. А бабушка с тобой уже попрощалась.

На следующее утро они вылетели в Москву.

Часть вторая Из чемодана

Это материалы по истории моей семьи, рода Лазаревых (и не только). Алексей Степанович посоветовал вводить по очереди текст от руки и текст печатный, чтобы не слишком напрягать глаза. Буду стараться чередовать. Сережа – это мой папа, Витя – дед, тетя Таня – его сестра, Сеня – прадед, Александр – его брат. Надо будет что-то придумать с родословным древом, чтобы было аккуратно. – Борис Сергеевич Лазарев, 11 лет.

Пока я просто перерисовал с папиного листочка и добавил себя!

(Ответ моему папе его тети, моей двоюродной бабушки, получается.)

«Сережа, здравствуй! Это тетя Таня. Было очень приятно получить от тебя весточку. Молодец, что учишься в техникуме. Надеюсь, что у тебя всё в жизни сложится хорошо. Я рада, что ты заинтересовался историей нашей семьи. Чем смогу – помогу. Только имей в виду, что писать тебе буду понемножку, уж очень у меня загруженность большая в больнице. От дочки муж ушел, осталась с двумя детьми, и нужно им помогать. Старший внук очень талантливый, солист в хоре, и на всякие гастроли тоже нужны деньги. Он твой тезка, кстати. Я работаю на полторы ставки и еще ночные дежурства беру. Вот на дежурствах и буду тебе потихоньку писать. И самой интересно вспомнить. Да, еще пересылаю несколько фотографий. Напиши, как они раскрылись, а то могу поменьше разрешение сделать, мне тут медсестричка помогает разобраться с техникой. Но тогда качество пострадает. Я после твоего сообщения озадачила дочку отксерить наш старый альбом. Оказалось, что она не особо и знает, кто где, представляешь? Я ей всё рассказала. А пока рассказывала, и сама начала вспоминать свое детство. Так что потихоньку буду записывать и тебе пересылать. А там, может, и дочка когда заинтересуется – почитает.

Как ты наверняка знаешь, дед Семен – наш с Витей отец, и мама – оба местные, и вся их родня тоже родом отсюда. Но они не из одного поселка. Ее девичья фамилия была Просвиркина. Папа наш еще шутил, что у них фамилии поповские – что Лазаревы, что Про-свиркины, потому и притянулись друг к другу. Нашу маму звали Анна Алексеевна. У нее был старший брат Алексей Алексеевич. Я как-нибудь потом о нем напишу, там интересная история. Когда началась война, Анне было десять лет, а ее брату двадцать шесть, вот такая разница. В нашем роду это бывает, вот и у вас с братом разница немаленькая – шестнадцать лет. У мамы твоей между вами еще две беременности были, да почему-то замирали на ранних сроках. Так что брат твой стал для нее огромным подарком. Кстати, Алексей успел до войны ребенка завести, Володю, как твоего брата зовут. Очень красивый был мужчина, жаль, что умер рано, в сорок лет. У него что-то с сердцем было, у нас в роду это вообще слабое место. Так что мать береги, ладно? На этом пока всё. Хотела еще про твоего отца написать, царство ему небесное, хороший был человек. Ну, да ты, наверное, лучше меня про него знаешь, да и у мамы можешь расспросить. Ох, что-то я развспоминалась. Попробую подремать немного, пока тихо. Тут в дежурке кровать такая – узкая и высокая. Я всё время боюсь с нее упасть, поэтому сплю чутко. Через три дня продолжу, на следующем дежурстве. Не забудь написать, как фотографии, ладно? Маме привет передавай!

Твоя тетя Таня».

(На распечатке стоит карандашная дата: 5 ноября 2003 и была пометка почерком папы: узнать о Владимире Алексеевиче Просвирки-не. – Боря.) Интересно, что он узнал?

(На конверте почерком папы: прабабушка Лида своему внуку Александру, писал Сеня, его младший брат. 1936) – Боря. Это она мне прапрабабушка, получается.

«Добрый день или вечер, дорогой мой Сашенька! Вот и свиделись мы с тобой, да не так, как я думала. Не в увольнение ты приехал, а на похороны деда. Первый мой внучек, на руках няньканный, тяжко мне, как же тяжко! Руки ни на что не поднимаются, и по утрам солнышку не рада. Пусто стало без деда-то. Ведь как замуж за него в семнадцать лет вышла, так и прожили мы вместе пятьдесят три годочка. Всю жизнь, считай. Вот и осталась я на восьмом-то десятке одна-одинешенька в пустой хате. Сашенька, сокол мой ясный! Ты уж подумай-порешай, да приезжай! Надюша твоя тебя заждалась. Никуда не денутся твои танки. Ты ведь уже отслужил-то, как положено. Приехал бы, да и поженились. Места у меня в хате много, я вам мешать не буду. Хата крепкая, теплая, дед твой на совесть строил. А может быть, Бог даст еще и правнуков на руках подержу. Вот вам и помощь. Сила-то у меня в руках еще есть. Подумай крепко, Сашенька. А то ведь кто знает сердце девичье. Год-то большой срок.

Желаю крепкого здоровья и молю Бога, чтобы нам скоро встретиться.

Засим остаюсь твоя баба Лида.

Письмо писал Сеня. Саша, здравствуй! Баба Лида всё правильно говорит. Приезжай, а? Ладно? Мы все тебя очень ждем, и мама, и папа, и Надя. Она мне нарисовала танкиста!»

Это начало записок Александра, моего двоюродного прадеда, дяди моего деда Вити. Его брат Сеня как раз.

Тетрадь 1

28 августа 1941

Я решил делать фронтовые заметки, как будто я репортер. Вот и еще одна причина вернуться с победой домой, чтобы они сохранились и не пропали. Даю себе торжественное обещание делать записи ежедневно, без пропусков. А если не получится, то восстанавливать хотя бы кратко. Это будет моя тренировка памяти. Я хочу, чтобы после победы у меня был натренированный мозг. Тогда я смогу пойти дальше учиться в военном училище, как и собирался. Мой план: РАБОТА НАД ВНИМАНИЕМ, СИЛОЙ ВОЛИ И МОЗГОМ. Я уверен, что мозг как машина, и его нужно нагружать, чтобы не заржавел. Каждое утро и каждый вечер я буду перечитывать эту первую страницу, чтобы не забывать о своих целях. Мой план: вернуться домой с победой! Меня ждет моя Надежда и мои близкие.

Повестку я получил только 25 августа, хотя ждал еще в июле. Прав был папа, что трактористам дадут убрать урожай, а уже потом призовут. Как они без меня будут? Я, конечно, всё смазал, отремонтировал, Сеньку даже успел научить многому за лето. Но всё равно на сердце неспокойно. Так вот, на следующий день устроили нам проводы. Как же я надеялся, что не будет слез! Но женщины – народ нестойкий. Держались-держались, а потом бабка Стефанида устроила вытье, как по покойникам. Ее быстро вывели, но деморализация уже произошла. Эх, не буду вспоминать! 27 августа мы все и пошли. Надюша моя крепилась изо всех сил, а как из хаты вышли – ухватила меня за руку крепко-крепко и идет, спотыкается, лицо всё мокрое, но крепится, только всхлипывает тихонько, как ребенок. Дошли мы до сельсовета, там нас машина уже ждет. Толпа стоит, плач со всех сторон. Старики хмурые, злые. Баба Лида мне кошелку с пирожками сует, а у самой голова трясется.

А мой герой стал проситься с нами добровольцем, удумал же! Образумил его. Говорю, кто трактор чинить будет? А матери помогать? Мама стоит, смотрит на меня. Глаза сухие, вся с лица спала, черная какая-то стала за ночь. Но молодец, держалась хорошо. Обняла меня изо всех сил и сказала: «Ты, главное, возвращайся, пожалуйста». Как будто это от меня зависит! Хотя и от меня тоже. Поэтому последую правилу «НЕ РАСКИСАТЬ!» и больше ничего о проводах вспоминать не буду.

Как же хорошо, что я тетрадей взял много! Все, что у меня были, и еще у Сеньки позаимствовал. В повестке было написано, что громоздких вещей не брать, но они не громоздкие совсем, и вес небольшой. Еще раз даю себе обещание записывать каждый день, а если не получается, то потом всё восстанавливать по памяти. И НЕ РАСКИСАТЬ!

30 августа

Вот я сразу и нарушил свое правило. Какое ребячество! Перечитал первую страницу, и стало стыдно за себя. Ну да ладно. Как говорит папа: упал – встал, отряхнулся, стал на одну глупость умнее. Как они там? Он считает, что его тоже призовут. А как же женщины одни останутся? К тому же он заведует маслобойней, это важное предприятие. Ладно, время покажет. Напишу о себе. 27 августа нас на грузовике привезли в Сталинград на призывной пункт и разместили в красивом двухэтажном здании с овальными окнами второго этажа и кирпичными украшениями. Это школа, но теперь неизвестно, когда опять в ней начнутся занятия. Мы весь день занимаемся строевой и боевой подготовкой. Для меня это нетрудно, но к вечеру даже я очень устаю. Еще не могу привыкнуть к куче народа и к постоянному шуму. Первую ночь даже не мог уснуть: кто разговаривает, кто бормочет во сне, кто проснулся и куда-то пошел. Зато сейчас засыпаю на лету к подушке, как говорится. Жарко, душно, пахнет потом и табаком. К этому я тоже никак не привыкну, особенно когда заходишь с улицы. Но я понимаю, что здесь нормальные условия жизни и что на войне я буду их вспоминать со вздохом сожаления.

31 августа

С утра некоторых из нас вызывали в комнату, где сидели двое военных и молодой помощник. Они подробно расспрашивали, где я служил, разглядывали что-то в большой тетради. Потом, ничего не сказав, велели идти. Тут я не выдержал и стал просить их назначить меня в танковые войска. Один, темноволосый с усиками, был недоволен. Но тот, кто старше, внимательно посмотрел на меня, чуть кивнул и сказал: «Можете идти». Что это значит?

Похоже, что ничего. Еще и на строевой я опозорился. Задумался и смешал ряд. Надо взять себя в руки. Я воевать приехал, а не сопли на кулак мотать. Куда пошлют – там и буду бить немца. Всё, отбой. Да, завтра в этом классе начались бы занятия.

(Мне тоже прям захотелось вести записи, как Александр. Так что буду прямо здесь писать. Интересно, на сколько меня хватит? Обещать себе не буду ничего, чтобы не повторить ошибки Александра. Думал взять красивую тетрадку, но писать здесь как-то больше хочется. Как будто мы с ним общаемся. С Александром, в смысле. Я его читаю, он меня. Глупо, конечно. Ну, и еще потому, что здесь ошибки подчеркивают. И вообще, для меня писать в тетрадке – будто по школе что-нибудь делаешь. Потом я всё отсюда поубираю.

Ну, вот и я ввел первые страницы записок моего двоюродного деда Александра! Очень страшно было начать, я всё откладывал. Да и некогда было. Когда мы приехали в Москву, то начали таскать мебель, чтобы у меня получилась своя комната. Помогали ученики Алексея Степановича. Познакомился с Данилой, у которого мы жили в Волгограде, у его родителей, вернее. Когда я немножко устроился в своей комнате, то сразу начал плотно готовиться к сдаче математики и русского языка. У меня с ними проблемы. Сдал русский на четверку, даже не ожидал. Тесты лучше, письменные задания хуже. У меня в голове правила отдельно, а текст отдельно. И сказали почерк исправлять. А по математике тройка. У меня теперь есть своя комната! И мне Антон отдал свою магнитную доску, она огромная! И маркеров купил свежих. Цветные, целых пять штук! И еще круглые магнитные кнопки, разноцветные, а Полина мне отдала две со смешными рожицами. Еще мы ездили на дачу, там маленький домик, и я ходил ночевать к Антону. Он был один, только с двумя рыжими котами (Барсик и Рыжик), и еще Рексом. Это черная овчарка. Он очень умный. У него есть младшая сестра Наташа, и когда она с мамой приедет, то мне там ночевать будет нельзя, потому что она очень звонкая. С Антоном мы играли на компьютере допоздна. Он сказал, что иногда – можно. Я уже со всеми познакомился! Дядя Миша мне отдал лампу с лупой, просто супер! У него огромный дом, я таких и не видел никогда. Мы с Алексеем Степановичем тоже будем строить дом! Поменьше, конечно, на нас двоих. Мы уже придумали, где он будет стоять. Там сверху будет большая светлая мастерская с кучей окон на три стороны. И я там буду следить за порядком! Как же хорошо, что ноут сам исправляет ошибки, так удобно. Я набираю текст еще медленно, но уже быстрее, чем сначала. Но я ведь раньше этого не делал. Алексей Степанович говорит, что я молодец и быстро всему учусь. Он мне купил клавиатуру с подсветкой. Еще я сам посадил кустик жасмина, его из веточки вырастила тетя Вера, жена дяди Миши. И еще обещала укоренить. Будет два куста по бокам нашей калитки. В августе я на участке ее бабушки выкопаю сирень и сам посажу. А потом мы поедем на море!

Значит, так. Александр вел записи в тетрадках карандашом. Они сохранились плохо, но зато есть ксерокопии. Их делал папа, и они ярче. И у меня ведь есть лупа. Так что разберусь потихоньку.

Первый кусочек из темно-зеленой школьной тетради, папа их все пронумеровал. Такой интересный почерк у Александра – мелкий и круглый, а большие буквы очень красивые, особенно Т, П с такими завитушками сверху. Сейчас как-то попроще пишут. Я попробовал так написать «Боря», смешно получилось. Надо научиться страницы разделять. Пока поставлю несколько пробелов, чтобы была дырка перед его записками. – Боря.)

1 сентября

Военный комиссариат меня направил на прохождение обучения в Сталинградское военное танковое училище. Его только открыли! Ура!

2 сентября

Сегодня узнал одну вещь, которая меня обескуражила. Нам прочитали лекцию о безопасности, очень серьезную. Оказывается, на фронте нежелательно делать заметки, вести дневники и всё такое прочее! И быть осторожными в письмах. Нам сказали, что всё это может попасть в руки врага. А письма могут стать основой слухов и даже посеять панику среди мирного населения. Я крепко задумался, конечно. Было бы просто ужасно, если меня из-за этих записей выкинут из училища. Судьба дала мне второй шанс. Первый шанс я поменял на свою Надюшку, и ни одной секунды не пожалел! Но второй шанс за просто так, коту под хвост выбрасывать не хочется. Третьего может и не быть. К тому же они правы. Кто знает, к кому попадет эта тетрадь? Я коммунист. И должен быть сознательным. Все-таки на нас, коммунистов, смотрят все советские люди. Может быть, кто-то из бойцов решил вступить в партию, а тут обнаружится мое нарушение. Какой пример я подам? Но я почему-то думаю, что должен вести записи. Вот сидит в моей груди глубокая уверенность в этом. Даю себе сутки на принятиерешения. И я знаю твердо: мы должны побороть все трудности и выстоять. Я верю в нашу встречу. И говорю себе снова: НЕ РАСКИСАТЬ!

(А я уже хорошо понимаю его почерк! Как сказал Алексей Степанович, это почерк честного человека.

А у нас накладка произошла, как сказал Никита. Я должен был с ним приехать на такси в Москву от дяди Миши, и А. С. меня бы около метро подхватил. А он еще там, в Орле, оказывается! Он ездил к родственникам по делам, и там кому-то плохо стало. Так что вернется только завтра. А мы-то уже выехали! Ну, и он разрешил мне заночевать у Никиты, раз такое дело. Там интересно так вышло. Они эту квартиру еще зимой продали, а потом звонят его папе новые хозяева. Говорят, мы ремонт делали и в щели под подоконником нашли записку. Это от его мамы, она давно умерла. Ну, они встретились и разговорились. И оказалось, что они собираются в отпуск, а кота – в специальную такую гостиницу для животных. Не знал даже, что такие есть! А коту этому и так досталось: переезд в квартиру, ремонт. Стресс на стрессе, как баба Надя говорила. Папа Никиты сказал, что сыну сдавать в школе экзамены, а ездить далеко – что из комнаты, что с дачи. И так всё удачно совпало! Решили, что Никита бесплатно поживет в их бывшей квартире, с котом на пару. Он там и живет, кота кормит и в школу ходит сдавать экзамены и на подготовку к ЕГЭ. Только на выходные к дяде Мише приезжает, там с ним тоже занимаются по полной. И Полина приезжает. Она всё хочет меня развеселить. Говорит, что я серьезный слишком и глаза грустные. В общем, я еду в ту квартиру! Такси уже вызвали. Никита сказал, что утром научит меня делать самые вкусные гренки. Мы нарвали зеленого лука.

Дописываю, пока помню. Ну и ночевка же у меня получилась! Все-таки со мной что-то не так. Не знаю, стоит ли рассказывать А. С.? Вроде как и надо, но и стремно что-то. Еще думаю.

Короче, всё было отлично: мы плотно поужинали, я поиграл на планшете. С Никитой интересно. Он мне рассказывал о своем детстве. Потом я лег спать. А потом во сне ко мне пришла женщина. Я смотрел на нее во все глаза, а она смотрела на меня, так ласково и грустно. Взгляд как у Никиты, когда он задумается. Долго она сидела. Потом она сказала: «Привет передавай», вот. Мне почему-то баба Галя вспомнилась, как она у меня тогда спросила, мол, папе привет передать? И во сне я это вспомнил. Или я не спал, может? Сам не знаю. Потом женщина встала и пошла в дальний угол, и я как-то не заметил, куда она делась. Как глаза отвели, что ли. Раз – и нет ее, будто и не было. Но я-то знаю, что она была! Сижу в кровати, и мне так не по себе от всего этого. Телефон взял – три часа. Уже светает потихоньку, рано ведь сейчас. Так мне жалко было Никиту будить, ему сейчас выспаться – первое дело. Но я не выдержал. Пришел, растолкал его и говорю, что сон приснился, можно я здесь посплю? Ну, он и разрешил, а сам туда пошел досыпать. А утром я рано проснулся, потому что занавески в этой комнате еще не повесили. Никита уже на кухне. Я к нему, мол, давай показывай гренки-то, технологию, как говорится. Ну да, в молоке с яйцом, я так и думал. Только не догадывался, что их можно не только сладкими делать, а еще и с чесноком, и с приправой. Вот не хотел я сначала Никите сон рассказывать, но он сам спросил, и я не удержался. А у него с лицом что-то такое сделалось, что я сразу об этом пожалел. А он давай расспрашивать, как она выглядела да во что была одета. Я и не разглядел-то особо, все-таки еще мало света было. Говорю, темные волосы до плеч, глаза вроде как серые, грустные и добрые одновременно, губы так печально опущены. Одета в серый спортивный костюм или в домашний, не знаю. На нем сбоку котенок с клубком нарисован, и сердечко будто из нитки сделалось. Я эту картинку внимательно разглядел. Не хотел ей в лицо смотреть, вот и пялился на котенка. У Никиты тут глаза такие большие стали, и он даже есть перестал. Сидит, молчит, на меня смотрит, как на чудо какое. Я не выдержал, спросил: знаешь ее? А он ответил, что это его мама.

Ну что, говорю, привет тебе передает. Тут он вообще чуть со стула не упал. Еще бы! Потом стал расспрашивать, было у меня такое раньше или нет. Я сначала хотел сказать «нет», а потом вспомнил бабу Надю, и еще раньше тоже. Да и Александр мне снится. Я думал, что это просто так, сны. Мало ли что приснится, особенно после чтения его тетрадок!

А теперь даже и не знаю. Вот так мы и сидели, как два остолбенела. Есть такое слово? Ну, в смысле, тот, кто остолбенел. Гренки даже остыли. Вот так вот. Скоро приедет за мной А. С. И что теперь делать? Если я расскажу, то он меня к врачу оттащит, а то и запретит дальше вводить тетрадки. А они ведь на меня надеются. Я это точно знаю. Кто еще? Больше некому, только я и есть. Для этого дела. – Боря.)

12 сентября

Я в танковом училище! Нагрузка просто огромная, и поэтому мне кажется, что идея делать записи протухла сама собой. Как говорится, по техническим причинам. Я засыпаю теперь даже не на лету к подушке, а когда начинаю снимать второй ботинок. Наклоняюсь, кровь приливает к голове, и меня выключает, как лампочку. И вообще у меня такое ощущение, что мозг вот-вот взорвется. Нам дают столько информации, что он не справляется. И всё важное. Нам сказали, что не будет как такового разделения на кафедры (вооружения и стрельбы, эксплуатации и ремонта вооружения, тактики боя и других), а все будут изучать всё, а что-то одно углубленно. Нас разделили на два потока – совсем новичков и тех, кто имеет какие-то знания и навыки. Я во втором, потому что у меня военно-учетная специальность – механик-водитель танка. Учат нас серьезно. Я понимаю, что это не просто сдал и забыл, ведь от усвоения может зависеть моя жизнь и жизнь моих товарищей. И мне все-таки легче, чем многим другим. Я ведь уже получил начальные знания в армии, и еще я просто люблю танки. Курсанты здесь все очень разношерстные, но уже виден тот костяк крепких и надежных бойцов, на которых я пытаюсь равняться. Я, как член партии, должен быть особенно беспощадным к своим слабостям. Но как же мне сейчас трудно справляться с нагрузкой! Ну ничего, справлюсь, куда я денусь. Никто и не думал, что будет легко. Пишу под прикрытием учебника геометрии, как будто самоподготовка. Так и не решился бросить записи. Наоборот, понял, что должен продолжать хотя бы пару раз в неделю. К тому же ведь было сказано, что нежелательно, а не запрещено. Погода летняя, днем жарко. Пью много воды, потом пот градом. Надо посоветоваться с опытным человеком, как лучше. Обезвоживание тоже плохо, но так надоело ходить в мокрой гимнастерке! Написал Наде и Сеньке, у них теперь есть мой адрес на ближайшие полгода.

(Долго искал письмо от сентября 1941, но все-таки нашел. Оно оказалось не в пакете с военными письмами, а почему-то в папке с фронтовыми письмами Сени. Письма Наде я не нашел. – Боря.)

«Здравствуй, Сеня! Пишу в перерыве между занятиями, во время самоподготовки. Это адрес танкового училища, отвечай на него. Да, я в танковом училище! Вот как бывает. Как бабушка говорит: наше от нас не уйдет. Гоняют нас знатно! Надеюсь, что втянусь понемножку, но пока трудно. Очень много знаний и навыков нужно усвоить в короткий срок, полгода всего, – и на фронт! А там уж будет не на танкодроме, под присмотром преподавателей, сам понимаешь. Как дома, всё благополучно? Надежде я написал. Ладно, заканчиваю, времени мало. Только одно хочу тебе сказать: учись, пока есть возможность. Читай книги, даже если устал и некогда. Находи время каждый день прочитывать хотя бы страницу. И давай будем вместе надеяться на скорейшее окончание войны все-таки! У фашистов огромная армия, но наша техника очень мощная, а люди наши еще мощнее!

Передавай горячий привет маме, папе и всем нашим. Чуть было не написал „горячий танковый привет“. Совсем я с ума схожу с этими танками, да?

Пиши. Обнимаю тебя крепко.

Твой брат Саша».

18 сентября

Погода немного испортилась, но так даже лучше. Только сильный ветер надоедает. Сводки совсем плохие. Немец прет. Ну что же, еще один повод учиться по-настоящему. Жаль, что не все это понимают. А может быть, просто не всем хватает способностей? Я-то и в школе по точным наукам всегда шел на отлично, да и на тракторе практика даром не прошла, не говоря уже об армии. Некоторым очень тяжело вникать во все эти формулы, векторы и амплитуды. И чертежи читать не умеют, что для меня как открытая книга. Пишу редко, потому что решил подтягивать трех курсантов, и на это уходит много времени. Сначала их было четверо, но один почему-то решил, что я за него буду выполнять задания, и обиделся, когда я отказался. Ну, мне так показалось. Письма из дома почему-то еще нет. Надеюсь, что у них всё благополучно. Наверное, Надюша просто замоталась, да и почта плохо ходит. Конечно, дело в почте: уж Сеня бы ответил сразу. Он в этом отношении молодец.

(Вот гад этот четвертый. Да, бывают такие, по школе знаю. Дальше набираю второе сообщение тети Тани папе, очень интересно. Анна мне прабабушка получается, жена моего прадеда Семена, который был тем самым мальчиком Сеней. Я о ней ничего не слышал. – Боря.)

«Сережа, здравствуй! Это опять тетя Таня. Хорошо, что фотографии нормально раскрылись, хотя и медленно. Правильно, что ты их распечатал, раз в училище разрешили использовать их технику. Ну ничего, появится когда-нибудь у тебя и свой компьютер. У меня его тоже нет, пишу от руки, потом у дочки набираю текст и посылаю тебе по электронной почте. Медленно выходит, но не беда, научусь. Это мой бывший зять оставил компьютер сыну Сереже, а тот меня учит. Ну и помогает разбираться с почтой и всем прочим. Он умный мальчик, а уж какой голос! Мне почему-то плакать хочется, когда он поет, так берет за душу. Дочка переживает, что голос поломается и погаснет, а у ребенка будет стресс. Да, так бывает, но что же делать, не петь, что ли?

А сегодня я тебе расскажу про твою бабушку Анну, нашу с Витей маму. Анна Алексеевна Просвиркина родилась в 1931 году и была младшим ребенком. Я уже писала, что у нее был старший брат Алексей, названный в честь своего деда, отца Анны, Алексея Васильевича Просвиркина. Он был женат на Марии, а вот отчество не знаю. Она сиротой была. Слушай, а ты что-то вроде генеалогического дерева нарисуй, а то запутаешься. Умеешь? Попроси учителя истории, думаю, поможет. Если вопросы, пиши, я растолкую, кто кому кем доводится. Я бы сама нарисовала, но на компьютере не умею. Ну, кусочек обязательно нарисую от руки, а потом при случае попрошу отсканировать. А ты рисуй тех, кого знаешь.

Ну, так вот, про мою маму Анну. Мария Алексеевна Просвиркина родила старшего сына Алексея в 1915 году, и что-то там пошло не так в родах. Ей даже сказали, что больше детей не будет. Поэтому над сыном молодые родители очень тряслись, да он и был слабеньким. Потом Мария опять попала в больницу, а ребенка пока взяла ее свекровь – моя прабабка. Баба Лиза ее звали. Она с мужем Василием держала большое хозяйство, несколько коров, бычки на откорме. Василий был ветеринаром, как тогда в народе называли, коновалом. Составлял рационы, тогда это было в новинку. То есть не только лечил, но и старался предупредить болезни. Он первое, что сделал – завел свою козу. И стали они малыша поить парным козьим молоком. Когда баба Маша выздоровела, то сына просто не узнала – до того он стал краснощекий да веселый. Это она моей маме рассказывала, то есть своей дочке Анне. Так и стали сына козьим молоком поить. Может, от этого, а может, просто перерос, но он болеть перестал и вырос красивым и высоким. Я его фотографию видела, не знаю, где она сейчас. Ну ладно, что-то я увлеклась про дядю. Собиралась же про маму рассказать. На нее и не надеялись, ведь врачи сказали, что не будет больше деток. Видишь, и так бывает. Сын вырос, поступил в училище – вот как ты сейчас, а тут доченька, утешение. Баба Лиза, конечно, не дожила, а у Марии родителей не было. Моя мама росла здоровой, – то ли Мария уже была опытная, то ли просто повезло. Конечно, во время войны она всё время хотела есть, но ведь подростки всегда голодные, правда? Ничего, здоровья хватило двоих родить и в люди вывести. Я вот на врача выучилась, а твой дедушка Витя учителем географии стал. Он всегда кучу камней в карманах таскал, а мама не ругалась и даже поставила на веранде книжный шкаф для его увлечения. Он туда даже лампочку сам провел. Помню, мы с подружками любили рассматривать камни и слушать его рассказы. Мама работала поварихой – делала обеды для колхозного стана. Наверное, выбрала эту работу из-за недоедания, когда была подростком. Ладно, всё на этом. Потом продолжу. Поздравляю тебя с наступающим Новым годом! Маме и Володеньке привет.

Тетя Таня».

(Надпись: конец декабря 2003 года)

(Очень грустное письмо с плохими новостями. Я удивился, почему сохранилось письмо Сени к Александру, их же нет. Только из армии Александр привез все письма брата, а фронтовых нет почему-то. Письмо было без конверта, просто лежало между другими. Алексей Степанович говорит, что его решили не отправлять, наверное. – Боря.)

«Здравствуй, Саша!

У нас плохая, очень-очень плохая новость. Надюшки твоей больше нет. Так получилось. Это произошло 15 октября. Баба Лида накануне ступню вывихнула, она у нее опухла, не наступить. А корова Буренка к быку стала проситься. Папа в правление уехал, а меня трактористы послали за клапанами. Ну, я на Звездочке и ускакал, и там еще долго ждать пришлось. Надя решила никого не дожидаться и самой везти корову к колхозному быку. Боялась время охоты у коровы упустить. Баба Лида с пастухом договорилась заранее. Но только Надя ведь ни разу этого не делала, ты обычно этим занимался или бабушка. Ну, так вот. Привела она Буренку да к столбу веревку и привязала. А пастух быка открыл. Корова-то быка почуяла да как побежит! Надя не ожидала такого и не успела отпрыгнуть. Вот ее веревкой и передавило, прижало к столбу. Помучилась полчаса, и всё. Прости нас, не уберегли мы твою Надю. Баба Лида себя винит, плачет всё время. Любила она ее, как родную внучку. Да и все ее любили. Мама вся сама не своя ходит. Папа как узнал, когда вернулся, прям за сердце схватился и побелел весь. Вот такая у нас новость. Ты уж там держись, ладно? Теперь уж ничего нельзя воротить. Я пока у бабы Лиды живу, помогаю ей управляться. И дома помогаю тоже, конечно.

Мужайся. Что же теперь, ничего не поделать.

Сеня».

15 октября

Записываю кратко. Получил 40 рублей! Оказывается, нам положена стипендия. Неожиданно. Купил себе готовальню, внутри такая приятная обивка, как смесь бархата и мелкой замши. Надя бы каждый раз гладила, она любит такое. Скучаю я по ней. Эх, съездить бы домой! Хоть одним глазком глянуть, прямо тянет. Не так уж и далеко ведь. Но об этом не может быть и речи. Мы тут прикинули, что учимся по одиннадцать-двенадцать часов. Это вместе с самоподготовкой, конечно.

17 октября

Погода испортилась: похолодало, дождь с ветром, грязно. У нас дует из окон. Доложил об этом заведующему по хозяйственной части, он отнесся с пониманием и обещал помочь.

Вот правильно Надя говорит, что мне больше всех надо! И в школе называли заводилой. Моя койка не возле окна, но не могу слушать, как ворочается и стонет во сне Ярмолин. Он сильно застудил уши, а в санчасть идти не хочет. Уши для танкиста важная часть тела. Весь день почему-то Надюха у меня из головы не идет. Как-то они там без меня?

(Сегодня утром мы захватили Полину и приехали на дачу. В домике очень жарко. Ну, я-то буду спать у дяди Миши в библиотеке, а А. С. сказал, что оставит дверь открытой. Зря, что ли, магнитную занавеску на нее повесили? Мне пришла идея раскрутить Антона на ночевку во дворе. А что? Будем смотреть на звезды и болтать. Интересно, Антон согласится? Так-то он за любой движ. Или это недвиж будет? Раз мы будем лежать? Надо подумать, где лучше-то. Наверное, у него – Рекс нас охранять будет. – Боря.)

19 октября

Нам дали бухту пакли, и я с Ярмолиным заделали все щели, только форточки оставили для проветривания. Дуло особенно под подоконниками, оказывается. Пакли туда ушла прорва. Я рад, что это организовал. Интересно, когда нас переведут на зимнюю форму одежды? Жду письма. Наверное, дорогу развезло.

21 октября

Потеплело, солнце, но ветер холодный. Уши у Ярмолина всё хуже, гоню его к врачу. Обещал сходить, если к концу недели не станет легче. А я уже привык к учебной жизни, к товарищам. Вошел в ритм, как говорится. И стал лучше соображать. Наверное, прав был мой учитель математики, когда назвал меня башковитым. И я понял, что мозг нужно тренировать постоянно. Все-таки я расслабился, что и говорить. Помню, Надя всё переживала, что я после армии оставил танковое училище и приехал к ней. А я ничуть не жалею. Правильно баба Лида сказала: год – большой срок. А где я еще такую найду? И мне никто не мешал после работы в мастерской решать задачник по геометрии, хоть по одной задачке в день. Да и учитель математики дал бы мне учебники, если бы я его попросил. ВСЁ В НАШИХ РУКАХ. А я думал, что еще всё успею – и подготовиться, и поступить на учебу. План у нас с Надюшей был ребенка завести, и баба Лида пеленки-распашонки готовила потихоньку. Я видел, как она чепчик шила и так задумчиво улыбалась. Вот бы они вдвоем и водились, пока я в училище был бы. Проклятая война! Проклятый Гитлер! Сколько людей его ненавидят! Вот назло ему буду учиться изо всех сил, а там посмотрим, как он запоет!

Сводки очень тревожные.

А письма всё нет от Надюхи. Написал Сеня, и то кратко как-то.

24 октября

Вчера вечером выходили с Ярмолиным на крыльцо: он покурить, я за компанию. Такие звезды были огромные! Я смотрел, и было такое чувство, что моя Надя рядом. Соскучился я по ней страшно. И писем нет почему-то.

28 октября

Меня назначили куратором группы новичков по практике. Как же здорово оказаться на водительском сиденье танка! Я раньше с недоверием читал о всяких там призваниях, думал: где я нужен, там и призвание. Но сегодня понял, что это не пустые слова. Не могу описать, что ощущаешь, когда ты на своем месте. Воодушевление и стальную уверенность внутри – вот что. И еще становишься с танком одним целым. Не он едет, а я им управляю, а мы едем. И броня у нас одна на двоих. А куратор из меня неважный. Вот боюсь эту шантрапу допускать до танка после их дурацких вопросов. Ну как можно такое не знать, а? Ну, хотя бы со школы, ведь не должны были они всё забыть? А на практике они что делали, веники вязали? Не могу понять. Никакого представления о механизмах, узлах и соединениях вообще нет. Ну ничего, постараюсь их подковать.

29 октября

Нас перевели на зимнюю форму одежды. И пошутили, что потеплеет. Ну, и ладно. Надоело мерзнуть на ледяном ветру. Шинель даже новая, кажется. Теплая! И шлем удобный. А сапоги вообще мировые. Похоже, что офицерские, даже чистить приятно.

(На следующем развороте тетради рисунок, как карикатура. В задумчивых позах стоят и сидят на земле новички. Над их головами куча больших вопросительных знаков. Они разводят руками, как будто показывают, что ничего не понимают. Внизу подпись: «НОВИЧКИ». Боец в шинели и черных сапогах широко расставил руки, он защищает танк от новичков. Внизу подпись: «Я». Рисунок сфотографировал отдельно. – Боря.)

1 ноября

Уже ноябрь, даже не заметил. Сегодня голова как соломой набита. И многие курсанты зевали, не только я. Нам даже замечание сделали. Вчера вечером развлекался рисованием. Убил двух зайцев: попробовал на твердость два карандашных огрызка, которые нашел на окне над лестницей, и потренировался немного. Ведь рисовальщик из меня аховый, особенно по сравнению с Надюшей. А я хочу ей нарисовать картинку, но чтобы не сильно позориться. Хотя, может, и не рискну. Если плохо получится, вышлю Сене. Ему все мои рисунки нравятся. Как-то они там?

(Сегодня так получилось, что я подслушал разговор. Не специально, конечно, так получилось. Играл в библиотеке на планшете, а они как раз напротив двери встали, дядя Миша и А. С., в смысле. Оказывается, у него больное сердце! А я и не знал. Они обсуждали смерть его сестры, я не понял, что-то там непонятное было, что ли. А потом дядя Миша стал его уговаривать лечь на обследование, типа, ты теперь отвечаешь не только за себя. И что сейчас кардиология шагнула вперед, даже операции на сердце делают через вену. Это как вообще? Я хотел потом спросить, но неловко как-то. Они ведь не знали, что я подслушивал. А дядя Миша сказал, что если А. С. надумает лечь в больницу, то я могу здесь пожить, сколько нужно. И вообще, они говорили с Верой, что в случае чего могут взять меня под опеку. Вот как. Но только не надо опять этого «в случае чего», пожалуйста! А тетя Вера ко мне очень хорошо относится, прямо сразу, с первого знакомства. Но я лучше к ним буду в гости приходить. Мы ведь с А. С. построим дом! – Боря.)

4 ноября

Сегодня обсуждали, будет ли парад в честь годовщины Революции. Мнения разделились, но в конце концов решили, что, скорее всего, не будет. Уж очень сложная обстановка под Москвой. А как было бы здорово! Гитлер бы лопнул от злости.

5 ноября

Погода называется «грязь замерзла», как вчера пошутил Ярмолин. Есть еще погоды «грязь» и «грязь засохла». Ну да что нам грязь в любом ее агрегатном состоянии, если у нас есть танки? Кстати, обсуждаем новую форму. Все не нарадуются на сапоги. На нас уже преподаватели ругаются, что мы боимся их испачкать, как барышни. С другой стороны, в таких сапогах все как-то подтянулись, выросли, что ли. И походка стала такая уверенная, появилась военная выправка. Мы с Ярмолиным обсуждали этот эффект, и я сказал, что в таких сапогах почувствовал себя настоящим хозяином своей земли, и хрен чего Гитлер здесь возьмет! Он со мной согласился. Вообще, мы сошлись как-то, хотя и совсем разные. Он мечтатель, спокойный, неконфликтный. Очень много знает. Я по сравнению с ним знаю не больше бациллы. Но он старается не показывать своего кругозора, чтобы меня не смущать. А вот попросить за себя, отстоять свою правоту совсем не может. Так я его в санотдел и не загнал. Говорит, что ему уже лучше, а сам морщится от любого громкого звука, и всё время что-то блестит в ухе, как будто мокрое. Мне кажется, что болезнь вглубь ушла у него. Ох, допрыгается до воспаления мозга! Предлагал койками поменяться – ни в какую. Говорит, что уже почти не дует. Хотя действительно, мы заделали щели знатно, только форточка осталась. Но без проветривания тоже никак.

Получил письмо из дома. Сеня ответил, почему не пишет Надя. Она ладони обожгла веревкой, сильно. И никак не заживет. Бедные ее ладошки! Маленькие, но такие крепкие и теплые!

(Насчет «грязь замерзла» забавно. И сейчас так говорят. Волгоград – он такой! – Боря.)

7 ноября

СЕГОДНЯ БЫЛ ПАРАД! Мы слушали его по радио, затаив дыхание. Сталин молодец! Мне казалось, что он говорил мне, всем нам, кто поднял глаза к репродуктору и замер от радости: «На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков». Да, он прав, как всегда. Больше никто во всем мире не сможет остановить Гитлера, только мы. А участники парада просто герои! Представляю, как трудно было всё организовать в условиях строжайшей секретности. И еще отличная новость: в честь праздника нам устроили небольшие каникулы. Всего три дня, не считая сегодняшнего, зато я смогу съездить домой! Хочу завтра купить красивые платки моим женщинам, папе шапку, а Сене – готовальню, как у меня. Пригодится. И еще мазь для Надиных ладошек, самую лучшую. Мне Сухотин пообещал помочь с покупками. Он местный, всё знает. И денег им отвезу, всё, что есть. И еще оставлю Сене на хранение эту тетрадь, она как раз почти закончилась.

Сегодня на ужин нам дали по стакану вина. Некоторые ворчали, что лучше бы водки налили. А я с таким удовольствием выпил за нашу будущую победу и за товарища Сталина! Он во мне вызывает глубокое уважение своими делами и словами. Вроде бы простые вещи говорит, без всяких красивостей, а слезы на глаза наворачиваются, и кулаки сами сжимаются. Лучше и не скажешь – и про справедливую, освободительную войну, и про миссию, которая «выпала на нашу долю». Да, именно миссия. И выбора у нас нет. Только вперед, и бить врага до победы! И это понимают все те, кто под звуки марша «Прощание славянки» отправились сегодня с Красной площади прямо на близкую линию фронта. И я уверен: они сделают всё, что в их силах, и даже больше.

Даже не верится, что завтра к вечеру уже обниму свою Надюшку!

(Это последняя запись в темно-зеленой тетради. Представляю, каково ему было, когда он приехал домой и узнал про Надю. – Боря.)

(Еще одно письмо от тети Тани моему папе)

«11 января 2004 года

Сережа, здравствуй! Сижу на дежурстве, смотрю на маленькую золотистую елочку на столе, пью кофе с шоколадкой, которую подарила пациентка. Так хорошо, уютно. Снежинки под фонарем поблескивают. Этот фонарь мне спать не дает, а сейчас даже хорошо, что горит. Больных мало: кого выписали, кто ушел домой на праздники. Новый год я встретила с дочкой, а раньше всегда одна встречала. Не хотела мешать их семье. Внуки были мне рады, и дочка тоже. Хорошо так посидели, даже уговорили на двоих бутылку коньяка, представляешь? Давно такого не было. В общем, хорошо так стресс сняли. А шампанское осталось почти нетронутым, на следующий день допивали. А вы как встретили? Напиши. И еще раз поздравляю всю вашу семью с наступившим Новым годом!

Что же я тебе хотела рассказать? Вот крутилась же мысль. А, вспомнила. Про отца и его семью. Мой дед по отцу (твоему деду Семену), Петр Иванович Лазарев, заведовал маслобойней в поселке „Правда“. Ты ведь, конечно, знаешь, что так Даниловку называли с 1931 года? Это была важная и ответственная должность. Жену деда звали Татьяна Никифоровна Яковлева, и меня назвали в честь ее. Это папа, как увидел меня в первый раз, так и воскликнул: „Вылитая мама!“ Моя мама сама предложила назвать дочку именем свекрови, чтобы та любила внучку и помогала с ней нянчиться. Расчет оказался верным, кстати. Я была „бабына внуца“ и проводила с ней много времени. Она меня многому научила: и варенье варить, и тесто заводить. А как я училась блины печь – анекдоты в семье ходили с бабушкиной подачи. Она была прекрасной рассказчицей, кстати. Считается, что это мне передалось. Может, и так. Внук с интересом читает мою тебе писанину. Каждый раз спрашивает: „А ты свои воспоминания принесла?“ Во как – воспоминания! Не конь чихнул! Бабушка грамотная была, кстати, хотя и родилась аж в 1892 году. У меня пару ее писем сохранилось, если хочешь, попрошу дочку отксерить и тебе письмом вышлю. Еще бабушка умела боль „заговаривать‰ но держала это в тайне. Если ушибешься, то подует, поплюет, перекрестит, что-то пробормочет, потом сунет тебе что-нибудь вкусное, и всё проходит. Пока пряник или пирожок сжуешь, то уже опять готов бежать на улицу. Один раз, помню, зашибла я пальцы на ноге, да так сильно, что ходить не могла. Родители на работе. Еле доковыляла до дома, лежу, носом шмыгаю, так себя жалко. Нога распухает прямо на глазах. Боль прям в мозгу пульсирует. Только начала кое-как задремывать – вдруг дверь в хату распахивается, и баба Таня заходит так решительно и сразу ко мне. Вот не могла она про это узнать! Взглянула на мою ступню, головой покачала, а потом стала что-то шептать, а сама ногтем крестики на моей ноге чертит. А я как будто сквозь дрему ее вижу, и как-то непонятно на душе стало, не могу объяснить. Долго она так шептала, я заснула даже. Просыпаюсь и думаю, что это мне сон такой приснился, про ушиб и бабу Таню. Вскочила, квасу напилась – и на улицу. А там подружки обступили: „Как твоя нога?“ Я им сказала, что в холодной воде подержала ногу, и стала нарочно чуть прихрамывать, чтобы вопросов лишних не было. Маме вечером рассказала, а она только молча посмеивается и меня по голове гладит. А на следующий день велела бабушке новый платок отнести и сказать „спасибо“. Баба Таня подарок развернула, да прям вся заулыбалась. Любила она красивые платки. Помню, называла его „мой любимый“ или „Аннушкин пла-ток“ и носила каждый день. Однажды она болела сильно воспалением легких и сказала мне: „Вот помирать буду, тебя научу кое-чему “. А после этого еще десять лет прожила и умерла в 84 года. Я уже в институте училась, когда ее не стало. Говорят, тяжело умирала и всё про меня спрашивала. А я тогда на практике была. До сих пор жалею немного, что не научила она меня. Каждый раз вспоминаю, когда становится нужен этот навык. Вот такая история тебе про твою прабабку. Ты только не смейся, что я сама медик, а в такие глупости верю. Ну, так помогало ведь! Ладно, хватит на сегодня. Еще раз поздравляю вас всех с наступившим Новым годом, желаю всем крепкого здоровья, а тебе и Володе – еще и успехов в учебе!

Тетя Таня».

(Продолжаю набирать записи Александра.

Тетрадь 2, темно-зеленая. Первые страницы исписаны плохим почерком, как будто наскоро. А мы приехали в Болгарию! Там у Никиты, который был помощником дяди Миши, тетя живет с мужем. Дядя Коля его зовут. Он такой веселый и знает много про море. Мы с ним плавали на катере. От моря просто дух захватывает! Меня пугают нашествием морских тараканов, но я пока ни одного не видел. А вот медузы есть. Но я их не боюсь. Тетя Лена сшила куклёнку костюм матроса, и я его нафото-графировал везде, даже с медузой. Болгарский язык смешной. Дыня у них значит арбуз, а гора – лес. Мне здесь очень нравится. Алексей Степанович сейчас рисует памятник Алеше, живет в гостинице в Пловдиве. Я его прошу мне в телеграм кидать эскизы, интересно же! А я живу здесь, под Бургасом. Дом у них красивый: первый этаж весь в таких круглых камнях, а второй из маленького темно-красного кирпича. И куча разных фруктов, и виноград очень вкусный. Я много общаюсь с мальчиком из соседнего дома. Его зовут Тодор Михайлов. Он на год младше меня и в инвалидной коляске уже два года. Он такой интересный! Всё время выдумывает всякие истории с продолжением, как сериал. Набираю текст медленно, потому что некогда. А Александра очень жалко. Им надо было сразу сообщить про Надю. – Боря.)

28 ноября 1941

Не вел записи с 8 ноября, просто не мог. Нету больше моей Надюши. Не мог я в это поверить, вот не мог. Стоял на кладбище над холмиком – ну нету там ее. Вернулся в училище, продолжил учебу. Как будто она просто уехала из Даниловки, например, куда-то в газету или в агитбригаду, плакаты рисовать. А потом меня накрыло – понял. Помню, стою, читаю газету на стенде, а там картинка с Гитлером, как карикатура. И я понял, что Нади и правда больше нет на этом свете. А я один здесь остался. Стою, зубы сжал, чтобы не закричать, строчки прыгают, и сам я как будто падаю куда-то, даже уши заложило. Пришел в казарму, говорю, ребят, так и так, не дергайте меня какое-то время, я узнал, что жена умерла. Удивились они, конечно. До этого я и не говорил никому. Как будто пока молчу, она и правда живая, уехала просто. Тяжело было, что и говорить. Меня Ярмолин вытащил. Я сидел вечером в Ленинской комнате, чтобы никого не видеть. Просто сидел и пялился на графин без воды. Он нашел меня и говорит: рассказывай, какая она была. Долго мы с ним разговаривали. Я несколько раз отходил к окну, чтобы хоть как-то скрыть слезы. Он молча ждал, когда я успокоюсь, а потом задавал новый вопрос: «Как вы познакомились?» или там «Ты помнишь ее последний рисунок?» Больше двух часов мы провели в той комнате с портретами тов-й Ленина и Сталина. Потом он и говорит: «Тебе еще долго будет тяжело. Но попробуй как-то жить дальше, ладно? Врага выбить надо, это сейчас самое наше первое дело. А для этого знания нужны. Вот выпустимся в феврале – там уже что усвоил, то твое, понимаешь? Сейчас каждый день дороже золота». Я сказал ему, что всё понял. Он взял с меня обещание, что скажу, если совсем худо дело будет. Он мне как брат теперь. Только не младший, как Сеня, а старший, хотя разница у нас всего в полгода. И еще он сказал, чтобы я продолжил вести записи. Я удивился, откуда он знает. Ведь я говорил, что это самоподготовка по геометрии, и специально вкладывал тетрадь в другую, с чертежами. Говорит, что догадался, но что лучше молчать об этом.

29 ноября

Решил записывать хоть раз в неделю. Похолодало, но здание теплое. Ярмолин, кажется, выздоравливает окончательно. Ему Сухотин капли ушные принес, когда мазь мне покупал. Взгляд у Ярмолина изменился, и весь как-то взбодрился, что ли. Даже что-то воинственное появилось. Совсем скоро зима.

6 декабря

Вот и зима подошла. Снега нет. Грязь замерзла хорошо. Не записывал неделю. Вспомнил первую страницу той тетради, что я Сене отвез. Какой же я был наивный. И вообще, как будто сейчас я другой человек – старше и равнодушнее, что ли. Не очень это слово подходит, но более точное не подбирается. Конечно, нет равнодушия к войне, сводкам. Мы наконец начали контрнаступление! И я не равнодушен к танкам, к своим товарищам, к нашей учебе. Но стоит остановиться, перестать решать задачи, учить свою группу устройству танка, общаться с другими курсантами – и как будто я оказываюсь под какой-то водой, которая холодная и пахнет болотом. А мне как будто всё равно, как будто так и должно быть, потому что Нади больше нет. Я атеист и коммунист, и у меня нет той жалкой надежды на иной мир, которая могла бы утешить. Но это мой выбор. И это одна из основ меня как человека. И думаю, что так честнее, чем тешить себя пустыми надеждами. Она жива в моей памяти и всегда будет там жить, пока жив я. Вот моя вера.

(Да, я его понимаю. Вот тоже всё думаю, куда они уходят? А про воду как прочитал, сразу вспомнил: я ведь такое и увидел. Ну, тогда, в Даниловке, в бабушкином доме. Будто я утопленник. Как же хорошо, что А. С. согласился меня забрать!!! – Боря.)

11 декабря

У Сухотина сестра умерла, его отпустили на похороны. Местных жителей направили на реку Медведицу оборонительные обводы копать вместе с саперами, и она застудила ноги. А потом еще и пела, чтобы подбодрить подружек, а солдаты просили спеть еще и еще, потому что у нее хороший голос. На морозе-то. А потом воспаление легких, стремительное течение болезни. Не выдержала высокой температуры, сгорела. Подошел к Сухотину, говорю, держись, товарищ, мужайся, а то ты уже серый весь. Он огрызнулся – на себя посмотри, Сашок, а от меня отстань, будь другом! Не получился из меня утешальщик. Но я потом опять сунусь, даже если ругаться будет.

(Ну вот, письмо брату написал, наконец-то! – Боря.)

«11 ноября 1941 года

Здравствуй, Сеня!

Друг, ты прости, мы и не попрощались толком. Я как неживой был. Но ты же меня понимаешь и не обижаешься, правда? И прости, что не писал вам. Я не от обиды, что вы мне не сообщили, поверь. Я понял, что не хотели меня расстраивать и отвлекать от учебы. Просто всё не мог поверить в то, что случилось. Как будто если хорошо спрятаться, не думать, не писать, не разговаривать об этом – то как будто Надя еще жива, понимаешь? Сам знаю, что глупо. Сейчас-то я уже смирился, что мне остается? Знаешь, прямо завидую нашей бабушке. Она собирается скоро с Надюшей встретиться на том свете. А мне и это утешение недоступно. Как ложусь спать, стараюсь вспомнить каждый день, который мы провели вместе, до мельчайших подробностей. Утешаюсь, что она живет в моей памяти. Глупо, да? Ну а что я могу? Умел бы рисовать, каждую свободную минутку ее бы рисовал. Или стихи о ней писал бы, да вот не дано. Значит, буду посвящать ей свои военные успехи. Видишь, что творится: я еще даже не выпустился из училища, а уже о будущих подвигах рассуждаю. Но я уверен, что так и будет. Мне терять нечего. Опять я глупость сморозил? Нет, не глупость. Так и есть. Но давай не будем об этом.

Ладно, заканчиваю письмо. Как будто мы с тобой поговорили, и легче стало. Жду от тебя хорошего, подробного письма о вашей жизни.

Передавай от меня привет маме, отцу, бабушке и всем нашим. Крепитесь и будьте здоровы!

Твой брат Саша».

12 декабря

Вчера написал Сеньке письмо, а то еще подумают, что я в обиде. Перечитал, и меня вдруг как холодом пробрало. Я понял то, что всё это время пытаюсь скрыть от самого себя. Может быть, это я заплатил Надей за танковое училище? За свой второй шанс? А что, всё сходится. Теперь не могу об этом не думать. Даже учеба в башку не лезет.

(Ну вот. И так ему плохо, а тут такое надумал. Теперь будет себя винить в смерти Нади. – Боря.)

14 декабря

Ярмолин меня снова вытянул. Выпытал, почему я опять выгляжу как дохлая рыба, и хорошенько пропесочил. Спасибо ему. И правда, сейчас нужно думать только о поставленной задаче: победить Гитлера. А я ослабляю себя мыслями о своей вине, которую даже и доказать нельзя. Значит, работаю на победу врага. Еще новость: сегодня меня просил позвать какой-то парнишка, оказался знакомым нашего Яшки, с которым мы на одном грузовике в Сталинград прибыли. Яшку определили копать обводы, а через два дня он поедет в Да-ниловку. Спрашивал, что передать туда и оттуда. Он товарищ надежный, передам домой деньги и эту тетрадь, хотя она и не дописана. Надо подумать, что купить Сене. Папе папирос хороших, маме и бабушке конфет. Надо обмозговать, как это устроить. Да, пойду сейчас и спрошу у Сухотина, ему полезно будет отвлечься. А сюда попрошу передать мой задачник по алгебре, там и справочные материалы есть в конце, и ответы. Возьму с собой на фронт. Хоть отвлекусь от страха смерти, говорят, он может накрыть внезапно. А я уравнения решаю, мне некогда. К тому же между задачками можно и набрасывать по паре строк. Если даже тетрадь пропадет, никто не будет вчитываться.

(На этом кончается вторая тетрадь. – Боря.) А мне разрешили здесь еще пожить! Алексей Степанович уехал, у него скоро студенты начнутся три раза в неделю. Он боялся меня оставлять, но я обещал быть очень осторожным. Тетя Лена его уговорила. И Володя одобрил. Он еще на вахте. Тодор просто счастлив! И я тоже. А обратно мы полетим с тетей Леной, она хочет навестить своего брата и племянника. Никиту то есть и его отца, я его еще не видел. И она планирует перебираться в Крым!!! С дядей Колей, конечно! Он снова обещает нашествие морских тараканов прям на днях. И еще большие волны, жду их с нетерпением. Объедаюсь фруктами и арбузами. Еще новость: мне подсказали сайты «Дорога памяти» и «Память народа», буду изучать. Делаю много фоток с Борей, который куклёнок. Ему бабушка Тодора соорудила болгарский национальный костюм: черные штаны, белая рубашка, черно-красный жилет и широкий красный пояс, называется кушак. Рубашка и жилетка расшиты красной вышивкой. А шляпу ему мы с Тодором сами плетем из таких круглых, как трубочек, что ли, но на самом деле это трава такая. Бабушка только немножко помогает. Говорит, еще кепка черная хорошо бы, но и шляпа подойдет. Кепку где же найти?

(А вот тут моему папе тетя переслала письма той самой бабы Тани, в честь которой ее назвали. Это мама Сени и Александра, получается, жена Петра Ивановича, который маслобойней заведовал. А хорошо бы и правда уметь боль заговаривать, как она!)

«Здравствуй, Сережа! Высылаю ксерокопии двух писем моей бабушки, а твоей прабабушки, Татьяны Никифоровны Яковлевой. На ошибки не обращай внимания. Она хоть и читала книжки, но писала неграмотно: не забывай все-таки, что она аж 1892 года рождения. Первое письмо от 1967 года, это родня ее отправила в санаторий после болезни осенью 1966 года. Второе письмо мне в пионерлагерь, 1968 года. Меня наградили путевкой в „Орле-нок“ за победу в олимпиаде по биологии».

Письмо 1

«Здравствуй, Танюшка, сонечко мое ясное, внуца моя золотая! Пишу тебе особо и прилагаю картинки. На первой дерево называется кипарис. Оно как наш тополь, только не с ли-стями, а такими вот лапами идет. Я взяла с нево семян. И лапок насушила для запаху. На второй ракушка, вот как завилась! Их здеся много, я тебе привезу. Сергей Владимыч такой внимательный врач, и все такие уважительные! Он всем сказал на меня, что это его особая паце-ентка, во как! Живу я, как королева, только покою нету мне. Всё время куда-то зовут. То гре-ють, то мочут, то в грязюку пакуют. А еще коричневый как воск в полотенец завертают и грудину греють. Утирка от пота мокрая уся. Светили мени нутре на такой апаратуре, сказали, что подремонтят, буду как новая. Ой, говорю, девонька, я ж ще старорежимная! Скрыпит уш всюдуть! Нет, бабуля, до ста лет доживеш! Во, как мне сестричка ответила. Молоденькая, тоненькая, глазастая така, улыбаеца всем. Хороша дифчина. Море было холодное, а теперя уже нагреваеца у бережочка. А песок аш горячий. Мне не велели купаца, да я и не собиралась. Чево срамица-то. Так, халатушку подоткну, зайду по колено, и гуляю вдоль берега. Потом по песку горячому. Благодать здеся такая! Народу мало. Говорят, ще рано. Танюша, как же я хочу, шобы ты тоже поехала на море! Здеся недалеко от санатории пионерлагерь имееца. А еще меня сняли на карточку. Я сначала не хотела, но врач-то, Сергей Владимирыч, строго так посмотрел и сказал: матери моей для отчету, что вот, лечение со знаком качества, значица! Вот что значит соседи. Да что там говорить, я его маме всегда в помощи не отказувала. Ладно, Танюша, описала я тебе свою жизню всю, как есть! Завтра снесу письмо в ящик. Родителям твоим особливо написала.

Целую тебя крепко, твоя баба Таня».

Письмо 2

«Танюшенька, сонечко мое ясное, доброе время суток! Пишет тебе твоя баба Таня. Спасибо за пис’мо. Я рада, шо ты хорошо отдыхаеш у лагере и шо табе подошла платенка. Ты сей час растеш как на дрожах, так еще и кормят вас там хорошо. Кушай больше фруктив. А шо с водой проблемы, это там много где. И невкусная там вода. Ты уж осторожненько купайся, штобы тебя медуза не стрекнула своим током. У них ведь длиные щупальцы. Слушайся старших и купайся только где можно. А у меня всё хорошо. Мама твоя ездила в город, привезла мне конфет. Говорю, Танюшке припрячь. А она говорит, много привезла. Вкусные такие, называется „Мишка косолапый“. Их редко привозят даже в Волгоград. Никак не привыкну, что уш не Сталинград. А у мене прозьба. Привези мне костучек самых сладких арбузов и дынь. И из слив жолтых бобков накавыряй. Высуши тильки хорошенько и в бумашку завертай. Я Сергея Владимыча просила соседкина, врач-то который. Да он всё забувает. И отпуск у него зимой, потому что у них в санатории летом самая горячяя пора. А я у прошлом годе только яблошных накавыряла. Весной-то какие арбузы? Ты уш постарайся не забыть, ладно? Будь умницей. На сонци долго не гуляй.

Засим прощаюсь, здоров’я тебе желаю! Твоя баба Таня».

(Ну как же трудно было набирать! Вроде бы и почерк крупный, а пока привык, и письма закончились. Еще и ошибки всё время хотелось исправить! Но решил не трогать, так интереснее. Между прочим, у нас многие так говорят. Рисунки сфоткал отдельно. А кипарисы у калитки Тодора растут, завтра пойду понюхаю. – Боря.)

Тетрадь 4

(на самом деле 3. В ней вместе с текстом и решение задач немного. И она очень старая и грязная. – Боря.)

1 марта 1942

Третью тетрадь я упустил. Ветром вырвало на обрыве, и мне осталось только с раскрытым ртом смотреть, как ее мотыляет по кустарнику. Ну, хоть ни один черт туда не полезет, под этот крутой обрыв. Так что врагу мои записи точно не достанутся. Сдует в Волгу, и всего делов. А там вода смоет мое нытье и утопит его поглубже. Мне даже как-то легче стало, когда ветер унес тетрадь. А ветер в тот день был знатный. Нас отправили на берег разметку распланировать для экзамена, а мне за каким-то лешим захотелось и себе отметить точки, чтобы спокойно вечером подумать. Ладно, это даже к лучшему. А то мне последнее время даже не хотелось эту тетрадь в руки брать. И новую тогда решил не заводить, пока не вернусь к тому Александру Лазареву, который делал первые записи в первой тетради. Но не такому наивному, конечно. А спокойному, уверенному советскому человеку, который знает, что он должен быть сильным. Потом будем нытьем заниматься, когда врага прогоним со своей земли. И добьем в его норе, как когда-то Наполеона. Вот почему так получается? Что они все к нам лезут? Ярмолин говорит, что это у нас такая миссия – спасать Европу. А что, хорошо было бы, и правда, не только от фашизма избавить, но и помочь тамошним рабочим в победе над их буржуйскими хозяевами. Но это потом. Сейчас одна задача – удержать свою землю и освобождать ее метр за метром. Враг давит крепко, гаденыш. Поэтому снова даю себе обещание: НИКАКОГО НЫТЬЯ.

6 марта

Немного запишу. Выпустили нас в конце февраля. Я все экзамены сдал на отлично. Предлагали даже остаться помогать объяснять вождение и механику новым курсантам. Что у меня есть педагогический талант. Еще бы ему не быть! Попробовали бы они Сеньке объяснять математику! После него я и ежиков смогу научить на коньках кататься. Но я вежливо отказался. Сказал, что мое место на фронте. И вот нас прикомандировали к танковому батальону. Не буду писать никаких конкретных номеров, и фамилий начальства тоже. Скажу только, что танков мы еще и в глаза не видели, а используют нас как рабочую силу. Стоило ли полгода обучать, чтобы потом выдать лопату и отправить помогать саперной роте? Вот уже неделю ковыряем глину с песком, или песок с глиной, кому как повезет. На сапоги смотреть страшно. Но зато ногам тепло. Как взглянешь, во что обуты местные жители, сердце сжимается. Вчера видел подростка, похожего на Сеньку. Тощий, в резиновых сапогах, кашляет всё время. А глаза бодрые, аж светятся, как лампочки, и пытается шутить даже. Интересно, как дела дома? Сейчас и адреса дать не могу, не имеет смысла. Всё равно скоро нас отсюда переведут (я надеюсь). Скорей бы уж!

11 марта

Ну вот, наконец-то! Мы в танковом батальоне! У меня как раз накануне перевода лопата сломалась. Знал бы, раньше ее сломал. Меня назначили начальником ремонтной бригады. Так что повоевать пока не получится. А Ярмолина сразу сделали начальником экипажа. Он так горд и доволен! Пытается меня утешать, мол, всё правильно, брат, негоже тебя с твоими золотыми руками в пекло кидать, а сам улыбается, контра такая! Я расстроился, конечно, но всё равно страшно за него рад. Мне под начало дали пять человек, двое парнишек из нашего училища и трое местных. С Гриценко, усатым пожилым дядькой, я уже успел пособачиться. Вернее, он со мной. Он здесь был главным, а тут какого-то новичка поставили. Ну ничего, привыкнет, куда ему деваться-то? И еще один, Стасюк, тоже пожилой, всё время табак нюхает. «Табачок», как он говорит. Похоже, что меня тоже приучит, уж очень у него вкусно получается это дело. Хотя если подумать, то зачем мне это? Чтобы сделать вид, что мы как будто приятели? Но это ведь не так. Вот хорошо, что я это заметил. Все-таки польза мне от записей большая. Но почему тогда я не веду их регулярно? Пять минут всегда можно найти. Мы живем здесь же, в мастерской, в одной большой комнате. Здесь две кровати и еще нары. Мне как начальнику выделили кровать и единственную тумбочку.

(Ну вот и в начальники попал. Хотя я его начальником не представляю почему-то. Он хотя и серьезный, но добрый слишком. Нет у него прям вот строгости. – Боря.)

16 марта

Сильный ветер, ледяной дождь. Хорошо, что уже не надо скользить с лопатой по глине! Как-то они там, по такой погоде? Эх, война… А мы работаем под навесом и в амбаре. Во двор выходим только в столовую и по нужде. Я обнаружил маленькую комнату, расчистил ее от железяк и перетащил туда кровать, тумбочку и один стул, взял из скромности самый расшатанный. Надо к нему руки приложить, а то можно и на полу оказаться. Так что я теперь начальник прям, отдельно проживаю. На самом деле просто храп Стасюка сильно мешает спать. Гриценко покосился недовольно, но не посмел ничего возразить. Даже помог мне кровать перетащить. Потом мы с ним долго сидели на этой кровати в сумерках и разговаривали. Кажется, он неплохой мужик.

25 марта

Написал письмо домой, так что у них есть мой адрес.

(Письмо не нашел. – Боря. А я сегодня видел первого морского таракана! Это оказался не таракан, а рачок. И совсем не страшный. Еще бабушка Тодора пекла печенье, по вкусу прям кокурки, которые бабушка пекла. Обещала мне дать рецепт. А божья коровка на болгарском языке будет калинка.)

А это папе написала его тетя Таня:

«Сережа, здравствуй! У меня сегодня на удивление спокойная смена. Вот, решила вытащить свой блокнот. Он у меня большой, как альбом для рисования, только бумага в клетку и с дырочками по краю, чтобы можно было отрывать листы. На обложке березовая роща, стволы белые-белые, а дальше луговина, вся солнцем освещена. Почему-то мне эта обложка детство напоминает, хотя у нас так много берез не было, больше тополя и вязы. Может быть, потому, что всё залито радостным солнцем? Ты тоже вспоминаешь детство как что-то теплое?

Спасибо, что написал про маму и Володеньку. Два года их не видела. Каждое лето собиралась приехать, но так получалось, что брала отпуск деньгами. Ты у меня спрашиваешь, почему мама ничего тебе не рассказывает и ей не интересно говорить с тобой про историю семьи, про своих родителей? Но ты пойми ее тоже. Она ведь рано сиротой-то осталась. Ее родители погибли в пожаре, а она тогда у подружки заночевала. Представь, каково ей было остаться в пятнадцать лет без дома и семьи? Хорошо, что у подружки мама была родственницей нашей заведующей амбулатории, пристроили ее санитарочкой, комнатку дали. А там и Витя наш руку сломал, когда ветка на черешне подломилась. Ну, и вошла твоя мама в нашу семью. Ты прав, она никогда ее историей не интересовалась. Но ведь сохранила все письма деда Сени, правда? Не сказала нам: забирайте их с собой, и альбомы тоже, а то я всё повыкидываю? То есть именно она хранитель получается, хотя Лазарева только по мужу. А интересно ей всё, что связано с ведением хозяйства, особенно консервация, соки всякие. И вся домашняя экономика. Ей всегда нравилось что-то вырастить, сохранить, чтобы ничего не пропало, закатать по интересному рецепту, излишки продать, а вырученные деньги пустить на развитие хозяйства или на обустройство быта. У нее и кастрюли дорогущие, и всякие кухонные комбайны появились, когда ни у кого в Даниловке такого не было. Помню, я ей купила в Москве какую-то навороченную соковыжималку, так она мне всё до копеечки вернула, хотя я и не хотела с нее денег брать. Сказала, что для подарка она слишком дорогая будет. Так что, Сережа, мама у тебя замечательная, настоящая хозяйка. Береги ее и не огорчай. А для расспросов у тебя есть тетя Таня. И спасибо тебе за такой интерес, я бы сама еще не скоро собралась что-нибудь записать про Лазаревых. А так и про Просвиркиных что-то вспоминается, потом расскажу. А сегодня давай я отвечу на твой вопрос про Борю. Чем-то вы похожи с ним даже, хотя помню я его смутно. Так вот. Борис Александрович Лазарев получается мне двоюродный брат, то есть сын моего дяди. Дядю я не видела, а с Борей у нас разница 13 лет получается, ну да, тринадцать. Привез его с фронта дядя Саша младенцем, сунул бабе Лиде и обратно на фронт. Баба Лида тогда всё помирать собиралась, да и правда, сдала сильно после гибели Надюши. Жена ведь дяди Саши у нее жила, когда мужа на войну забрали. Ее все Надюшей звали, видишь, и я тоже так написала, хотя она мне тетя получается. Там вышел такой глупый несчастный случай: корова веревкой передавила случайно – побежала резко, а Надюша не успела отскочить. Ну, и загоревала баба Лида, затосковала. А тут ей в руки младенчика сунули и попросили вырастить. Мать умерла у него. Баба Лида и помереть не могла до девяноста лет, нельзя ей было, да и некогда. Умерла она в год моего рождения, так и не узнала, что я родилась. Боря был ее светом в окошке. Последний год ей уже совсем тяжело было, так он всё сам делал. А как похоронил бабушку, так и стал жить один, пока восьмилетку не закончил. Потом уехал в Сталинград в музыкальное училище. Дом баба на него записала, и он все каникулы здесь проводил, если не было гастролей. Как стал зарабатывать – крышу перекрыл, стены утеплил, фундамент укрепил. Считай, заново отстроил. Дом-то так добротный, теплый, хотя ему уже больше ста лет точно, а после его ремонта еще сто лет простоит. Ну, да ты сам, наверное, видел этот дом. Стоит, ждет хозяев. Может, и дождется, кто знает. Боря потом в Москву поехал учиться. У него абсолютный слух был. И это точно не по лазаревской ветке. Мой внук поет в хоре, но у меня свекровь голосистая. А Лазаревым всем медведь хорошо по ушам потоптался, куда уж тут петь? Что еще я про него знаю? Играл в оркестре, женился, дочка у него где-то в середине семидесятых родилась, Люся. Чудесная девочка, ее один раз привозили в Даниловку. И вскоре жена от него ушла. А он потом уехал в Италию, кажется, но могу и напутать. Он и раньше не особо компанейский был, а после развода совсем особняком стал держаться. Пока не уехал, приезжал в отпуск и жил в своем доме, гулял вдоль озера. Газ туда провел, как у нас везде тянуть стали. Деньги на поддержание дома оставлял своему другу, Степан его звали, пасечник потомственный. Хороший дядька, не знаю, жив ли еще. Да что там, я сейчас даже не знаю, жив ли еще сам Боря. Как жаль, что Вити уже нет, деда твоего! Так рано ушел! Может, он бы чего рассказал про Борю. Ну, пока всё на сегодня, а то очень много получилось. Меня прямо накрыло воспоминаниями. Маме привет передавай и всем вашим! С наступающим праздником 23 февраля!

Тетя Таня».

(На распечатке стоит карандашная дата: 19 февраля 2004. Ну наконец-то папа догадался спросить про Борю! Неужели ему самому было не интересно? Музыкант, значит. А ведь я наверняка могу про него узнать! Получается Борис Александрович Лазарев, 1943 года рождения. Вернусь в Москву и посоветуюсь с дядей Мишей, он ведь юрист. А дом я помню. Как-то гуляли там с Володей, и он показал – вот в этом доме еще моя прапра жила, баба Лида. Почему я не расспросил? А, мы ведь тогда очки виртуальной реальности обсуждали, и я пропустил мимо ушей. Следующей весной нужно будет глянуть. Интересно, там калитка заперта? – Боря.

Продолжаю вводить записи Александра. Идет медленно, тетрадь в плохом состоянии почему-то. – Боря.)

9 апреля

Весна! Птицы какие-то прилетели, гомонили всё утро. Работы очень много. Вчера помогал ремонтировать станки на тракторном заводе. У них там замечательный электрик, я многому у него научился. Восполнил пробелы в знаниях по этой части. Всё равно не могу понять, меня учили, чтобы я воевал или чтобы я занимался ремонтом? Хотя я здесь нужен, очень.

11 апреля

Опять вчера двенадцать часов работал на заводе. Там сказали, что просят перевести меня к ним, но им не разрешают. А ночью приснилось, что я еду в танке, и так хорошо стало. Насмотрелся на новенькие танковые моторы. Давно ничего не снилось. Так устаю, что даже не замечаю, как засыпаю.

14 апреля

Всё ждал, когда вал работы схлынет, а ее только больше и больше. Да и не знаю я, к кому обратиться насчет перевода на фронт. Мы тут одичали совсем. Грязные, все в солярке и мазуте, как есть дикари! Руки так загрубели от работы, что карандаш не слушается. А уж какая сила в них теперь! Кажется, что теперь без ключа смогу любую гайку отвинтить, даже самую ржавую. Налеты участились, долбят совсем близко от города.

20 мая

Я уже неделю в части! Получилось само. Пока я размышлял, к кому бы обратиться, чтобы узнать, к кому бы обратиться – да-да, именно так! Так вот, пока я бился, как муха в стекло, всё само разрешилось. Как-то утром меня вызвали посмотреть мотор генеральской машины, я всё наладил, там пустяки оказались. А тут генерал идет. «Спасибо за оперативность!» Ну, я ему и выдал всё, что об этом думаю. Сказал, что я должен оперативно на фронте танк водить, а не в мастерской отсиживаться. Что я механик-водитель танка. Меня что, зря учили? Генерал сначала онемел от моей дерзости, потом внимательно посмотрел на меня, помолчал немного, кивнул и сказал своей свите одно только слово: «Разобраться!» А потом мне так с улыбкой: «Через два дня на фронте будете!» Ну, я тут вытянулся весь, руку измазанную к кепке приложил, а кепка-то у меня гражданская, больше на панамку похожа, как у дачника прям. Он опять улыбнулся, кивнул мне и сказал: «Завтра ждите вызова». Я бегом собираться. До ночи дела заканчивал самые срочные, потом спать повалился, а сна-то ни в одном глазу! Провертелся до рассвета и подскочил вещи собирать. Кое-как руки от мазута отмыл во дворе холодной водой. Ревень сорвал, там в углу рос, оттирал им. Форму свою надел. Сижу, жду. Но хоть позавтракать успел, и с собой мне Гриценко хлеба с салом навязал. Неплохой он мужик все-таки. А Стасюк взглянул так, будто меня уже убили. Неприятно мне стало от этого взгляда. Как будто он меня вычеркнул, что ли. Ну, да и ну его к лешему под хвост. У леших же есть хвосты? Или они как люди, только обросшие? В общем, зашли за мной два солдатика, и мы отправились к регулировщику. Пришлось ждать два часа. Ох, и пропотел же я в кузове, пока нас по самому пеклу везли до части! И паек от Гриценки пригодился, сало подтаяло, но какое вкусное! Ну, так как-то. Теперь я здесь и наконец-то занимаюсь своим делом. Новости хоть узнал, а то жил там, как в изоляторе. Только один раз «Сталинградская правда» в руки попалась, когда на заводе работал. Новости скверные. И неразбериха. Всё, пальцы занемели совсем. Отвык я писать. Постараюсь хоть понемногу записывать.

21 мая

Вдогонку. Меня сначала поместили в какой-то казарме, что ли, а на следующий день прикомандировали к (не буду писать номеров) танковой дивизии. Сказали, что могу этот адрес сообщать близким для писем. Как-то там мои? Надеюсь, что их эвакуируют, и всех вместе. Неужели отца все-таки призвали? Мама без него растеряется совсем. Не умеет она сама вопросы решать, а Сенька еще не дорос. Через два дня написал им письмо.

22 мая

Пишу про сейчас. Наш экипаж сформировали вчера, и сразу в бой! Танк Т-34. Да, мощная машина! Но не в ущерб маневренности. Нас в училище с ними и знакомили.

Экипаж нашего танка.

Командир – Иванов Степан Васильевич.

Механик-водитель – Лазарев Александр Петрович.

Заряжающий – Стасько Михаил Богданович.

Радист-пулеметчик – Федоров Сергей (отчество он не сказал, отмахнулся: молодой я для отчества).

Вот так выглядит наше танковое отделение боевой машины, если по-военному. Командиру уже под пятьдесят, мощный такой, как атлет. Заряжающему тоже за сорок, мне показался бирюком каким-то. Молчит всё время, на расспросы отвечает неохотно и скупо. Ну, я и отстал от него, мне-то что. Только зачем ты в танк тогда полез, если людей не любишь? Сидел бы со снайперкой себе где-нибудь повыше, как гордый орел. Серега замечательный парень, чуть моложе меня, улыбчивый, добрый. Ну, мне так показалось.

26 мая

Еду нам привозит на телеге Матвеич, лошадь у него какой-то невнятной масти, как будто пыльная. Он шутит, что это дорожный камуфляж, а так-то она почти белая в пегую крапинку. Ну, ему виднее. Главное, чтобы еду исправно привозил. Кормят нормально, но однообразно. Суп перловый или пшенный кулеш, каша такая же или пшеничная, хлеба вволю. Курево выдают, я оставляю Матвеичу. Он передает бойцам, которым не хватает своей пайки. Из нашего экипажа только Михаил Богданович курит. Командир сказал, что он из староверов, им не положено.

29 мая

Ходят разные слухи. Не буду здесь писать, но очень тревожные. Похоже, что скоро что-то здесь начнется совсем серьезное и очень кровавое. Плохо спал сегодня. Жарко и душно было, и мысли в голове гонялись по кругу. А потом Надя приснилась, под утро уже. Как будто мы с ней идем по дороге, а справа огромное поле подсолнечника, аж в глазах рябит от них. Она тихая такая, задумчивая. Прошли мы поле, вышли на перекресток, сели на траву, сидим, молчим. Потом смотрю – танковая колонна идет. Она встала, смотрит, а сама такая беспокойная стала. Я вижу – наш танк остановился, и Степан Васильевич мне строго так: «Мы тебя ждем!» Ну, я обнял ее крепко и побежал к танку. Когда залезал, обернулся ей рукой помахать – а нет ее. И я во сне всё не мог понять, куда же она могла деться на открытом пространстве? Вот такой сон. Давно она мне не снилась, очень давно.

(А мне Александр снится. Не страшно, просто вижу его. И вообще, я будто там вместе с ним немножко тоже нахожусь. – Боря.)

2 июня

Нас куда-то перебрасывают. Потихоньку говорят о наступательной операции. Неужели я наконец поучаствую в бою? Тетрадь почти кончилась, пока всё на этом. Пожелаю себе удачи. Да, удачи тебе, механик-водитель Александр Лазарев!

Письма обещали потом переслать полевой почтой, если что мне будет. Но обещали как-то неуверенно. Из дому так и нет писем, говорят, что перебои с доставкой. Надеюсь, что у них всё в порядке.

(Конец 4 (3) тетради. – Боря. Продолжу уже в Москве, а то я всё ввел, что сюда брал. У них начало июня, а у нас конец сентября. Был настоящий шторм! И сильное волнение несколько дней. Ветер, похолодало. Я одевался потеплее и гулял вдоль берега с дядей Колей. На пляж прибило много всякого мусора. Чайки орут так громко! Мне стало плохо от этого. Дядя Коля купил мне хорошие наушники, стало легче. Но какие же они крикливые! Чайки, в смысле. Я уже соскучился по Алексею Степановичу. Тодор уехал на плановое обследование. Мы тоже совсем скоро улетаем в Москву. И не попрощаюсь с ним толком. Я хочу еще сюда приехать и здесь пожить месяц в следующем сентябре, меня приглашают. Ну, это если они в Крым не переедут, тогда в Крым! А весной я поеду в Даниловку, вот. А чаек я не люблю все-таки. Наглые они и оручие.)

(5 октября. Это Боря. Я в Москве! Тихо, спокойно. Алексей Степанович сказал, что соскучился. Как же мне нравится моя комната. Солнышко утром светит прямо на стену, и свет такой золотой от кленов на бульваре. В Дани-ловке листья осенью быстро темнеют и опадают. Или так и болтаются половину зимы черными тряпками. Я занимаюсь на образовательной платформе «Учи. ру», и на два раза в неделю договорился с Антошей, чтобы он меня проверял по математике и по биологии. Русский, история и география на Алексее Степановиче, остальное я только сам. Еще хочу каждый день рисовать военную технику, старую и современную. Особенно корабли. Танки я уже хорошо умею.

Значит, так. Алексей Степанович сказал сделать паузу с последней тетрадью Александра, чтобы отдохнули глаза. И витамины купил для зрения. Ведь сейчас учеба прибавилась. Жалко мне Александра, что так с Надей получилось. Алексей Степанович оцифровал ее рисунки, которые мы забрали с чердака.

А еще он нашел информацию про Борю! Он уехал в Венецию и играл там в консерватории. Умер совсем недавно и похоронен на кладбище Сан-Микеле, у них там целый остров для мертвых. Хотя у них ведь и дома, как острова, наверное? Не знаю, я бы хотел жить в таком доме? И гулять в лодке? Нет, но недельку пожить было бы интересно. А как же кошки у них гуляют? А собаки? Непонятно. Еще Алексей Степанович нашел его дочку, но посоветовал с ней связаться, когда всё будет набрано, чтобы ей показать.)

(Ну вот, сделал паузу на целый месяц. Много смотрю роликов на ютьубе по военной истории, интересно. И почерк исправлял, а то совсем разучился ручкой писать за лето. Зато уже быстро набираю на компе! Температура плюсовая, А. С. говорит, что для ноября это тепло. Но скоро уже минус обещают. Пасмурно, хочется солнца. А его не обещают. Меня А. С. хотел положить в больницу на диагностику и лечение, но я его уговорил не класть. И врач сказала, что не надо. С декабря буду ходить в поликлинику. Массаж, бассейн, ЛФК и еще душ какой-то, не помню. А пока только упражнения для ступней делаю и валик с пупырками катаю.

Потихоньку буду продолжать дальше вводить.

Интересное письмо тети Тани про А.А. Просвиркина. Это его документы мы видели на чердаке, ну, которые были попорчены.)

«Сережа, привет! Спасибо за подробное письмо. Или сообщение будет правильно называть, да? Я по старинке письмом называю. У нас оттепель, всё тает, по утрам гололед сильный. Весной пахнет в воздухе, и небо уже синее. Считай, перезимовали! Хотя будут еще и метели, и морозы.

Ладно, о ком же я хотела тебе рассказать? А, про Лешу же, точно. Он на войну попал уже взрослым дяденькой, двадцать шесть годочков ему было. Направили его в пехоту, а он на них обиделся, представляешь? Матери писал, что одна мелюзга вокруг необстрелянная. Как будто он сам был обстрелянным, что ли. И так всем надоел своим недовольством, что отправили его на учебу в саперные войска. Наверное, думали, что он там подорвется на ближайшей мине, и дело с концом. Но он и там всех умудрился донять. Мол, я с отличием школу окончил, олимпиад ник по математике, а вы меня тут учите лопатой махать и по-пластунски ползать. Как его не выгнали обратно за такие речи, не представляю. Но правильно говорят, что наглость – второе счастье. Догун-делся он и там до того, что его включили в какие-то списки особо перспективных, что ли. И отправили теперь уже в инженерные войска. Я вот думаю: а может быть, так и надо? А то и сидел бы в окопах всю войну, если бы сразу не скосили, как многих. А так дал себе шанс. Наверное, он чувствовал, что может больше. Просто он с детства так надоел моей маме своим занудством и поучениями, что мы с ее слов воспринимали его военную карьеру с иронией, что ли. А сейчас я впервые задумалась, что ведь всё правильно он делал, как считаешь? Ну, так вот. Окончил он курсы, потом сразу же и вторые курсы. Мама моя шутила, что еще пара курсов – и война бы закончилась. Но шутила она так совершенно зря. Потому что мой дядька, не имея специального образования, разработал новую систему понтонных мостов. И не просто подал идею, а сам оформил все чертежи, сделал описания к ним, собрал все сопроводительные документы и отправил в штаб. Вот это, я считаю, он молодец! Ему пришел вызов аж в Москву, и поехал он на разработку и испытания. А потом за это медаль получил и звание сначала лейтенанта, а потом и старшего лейтенанта инженерных войск! Он так и прослужил всю войну, и там его очень ценили, предполагаю, что именно за его занудство и дотошность. Видишь, одни и те же качества характера могут делать человека совершенно невыносимым в семье и при этом серьезным профессионалом. Может быть, дело еще и в том, что он сильно отличался от нас всех. Мы-то с мамой веселые, немножко безалаберные, да еще и все с плохим пространственным мышлением, даже с топографическим кретинизмом, как это называется. А он зануда, нытик, но очень высокого о себе мнения. Жену он себе выбрал такую же, как и мы с мамой. Не знаю, как она его терпела? Но она считала, что он очень умный, и ценила его обожание. А он и правда ее чуть ли не на руках носил. Сына она ему родила в тридцать девятом, Володю. Вот он в батю своего пошел, но только красивее раз в десять, в маму. В компаниях все сначала на него кидались, а потом оставляли в покое, потому что – зануда высшей пробы. Он тоже инженером работал. Тогда это была почетная профессия. Только прожил мало, сорок лет всего. Ну ладно, разболталась я что-то. Да, чтобы закончить: дядя Леша прошел всю войну, только потом прихрамывал: ему осколок сухожилие повредил. Имел медали – я тебе вышлю ксерокопии его документов. Пусть у тебя тоже будут. Умер в восемьдесят восьмом от инфаркта.

Всё на сегодня. Пойду подремлю, а то что-то мое дежурство долго спокойное, так что всё может быть. Привезут кого-нибудь тяжелого, и будем всю ночь вокруг скакать. Всё, я спать. Всем привет! Маму с наступающим праздником 8-е Марта от меня поздравь!

Мой старший внук велел тебе передавать большой привет!

Тетя Таня».

(4 марта 2004 года. – Боря. Да, там были в документах о нем свидетельство о регистрации понтонного моста. И еще благодарность, и документы на медали. А фотография его хорошая. Никогда бы не подумал, что он такой зануда. Просто серьезный человек с умными глазами.

Нашел письмо от этого Алексея Просвиркина семье Лазаревых, на штемпеле 1987 год. То есть за год до смерти. Почерк аккуратный, но немного дрожащий, что ли. И палочки кривоватые. Алексей Степанович глянул и сказал, что это от старости или от болезни.)

«Здравствуйте, мои дорогие Лазаревы!!!

Был ужасно рад вас всех повидать! И спасибо, что позвали меня крестным Сереженьке. Он просто замечательный малыш, с очень умными глазками. Я-то, конечно, не увижу, но у него может быть хорошее будущее. Приглядывайтесь, к чему у него есть склонность, ладно? Не забудьте мои слова! Может быть, какой кружок при школе, олимпиады. И ничего, что школа сельская, я ведь тоже олимпиады в свое время выигрывал, и Танюша. У него есть задатки к научной работе, я это вижу. Будем надеяться, что его жизнь сложится благоприятно, а вы в свое время покажите ему мое письмо, договорились? Скажите, крестный передает тебе привет с того света. Я-то долго не протяну, а жаль. Ну ладно, может, еще и увидимся.

Всех крепко обнимаю: Танюшу, Галочку, Витю и всех-всех. Поцелуйте от меня крестника Сереженьку!

Танюш, напиши мне через полгодика, как он там, ладно? И фотографию жду. Интересно глянуть, какой будет в полгода.

Жизнь продолжается, и я очень этому рад.

Дядя Леша».

(Какое хорошее письмо. Оказывается, он папин крестный. Да, папа мой был умный. Интересно, ему показали письмо или забыли? Забыли, наверное. И спросить уже не у кого. А ведь он историей интересовался, наверняка разбирал письма. Может, и сам прочитал, когда в техникуме учился. Как же жалко, что всё так получилось. – Боря.)

(Я решил начать вводить письма из прозрачного пакета. Там письма Сени. Александр мне и так снится. То есть как будто я – это он. Я ехал в грузовике и прямо руками чувствовал горячее шершавое дерево борта, и хотел пить. А потом мне приснился его сон, как будто они с Надюшей бегут через цветущий луг к речке и она смеется, а я думаю: какой же у нее приятный смех! Он то есть думает. И ведь про этот сон он не писал. Я даже А. С. не рассказал, а то запретит всё и потащит к неврологу. С него станется! – Боря.)

Письма Сени

1942 год

«Здравствуйте, мои дорогие мама и папа! Мы даже попрощаться не успели толком. Да так и лучше, а то на проводах Саши баба Стефанида, царствие ей небесное, устроила прямо вытье какое-то. У меня всё хорошо, так что вы хотя бы за меня не волнуйтесь. И я прямо требую не волноваться, договорились? Вы ведь знаете, что со мной ничего плохого не произойдет. Все говорят, что я везучий. Помните, как бешеная собака напала, пацана покусала, а меня не тронула, как будто меня и нету? А я ведь был ближе всех к ней. Или когда телега с моста упала, помнишь, папа? А я тогда забыл, что мне надо ехать, заигрался с ребятами. Так что за меня не переживайте! Я повоюю, победу нашу обеспечу и вернусь. Обещаю, что у вас обязательно будут внуки с отчеством Семеновичи! И не будем к этому вопросу больше возвращаться. Просто не придумывайте в голове всякие страсти, договорились? Наоборот, всегда помните, что со мной просто не может произойти ничего плохого.

Нас довезли оперативно, только растрясли знатно. Ну, хоть день был нежаркий. Мама, а ты еще мне предлагала молоко в бутылке! Хорош бы я был! А за пирожки и колясочку колбасы спасибо! Мы пока доехали, их оприходовали. Эх, теперь не скоро твоих пирожков отведаю. Как вернусь – будешь мне месяц подряд и пирожки печь со всякими начинками? и борщ варить. Он у тебя фильдеперсовый получается! Договорились? Нас определили пока в учебку, говорят, что недели две точно мы здесь будем. Наверное, сюда писать резону нету. Я, как окажусь в части, сразу вам адресок черкану. Ребята все мировые, а вот командир какой-то громкий слишком. Как наш Полкан, и похож даже чем-то. В свободное время болтаю с ребятами и еще задачник решаю, как мне Саша советовал. Как он, интересно?

На этом пока заканчиваю. Не болейте! Бабе Лиде привет от меня большой-большой, горячий, как ее пирог с яблоками! Трудно ей без моей помощи будет. Ну, хоть я ей дров наколол и угля натаскал в кухнянку на первое время.

Крепко вас всех обнимаю и целую, Сеня».

(На штемпеле 1942 год, а число не разобрал. Это ему семнадцать лет, получается. Какие же они с Александром разные! И ведь правда, вернулся с победой и внуков им сделал, деда Витю и бабу Таню. Интересно, как она? А что, если ее поискать в Одноклассниках? Телефона-то ее у меня нету. А ведь она в Москве живет, получается. Только сейчас сообразил).

«10 сентября 1942

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа! Ну, вот я и на месте службы оказался. Думаете, ваш сын с винтовкой в руках сидит в окопе? А вот и не догадаетесь, куда меня прикомандировали. Я теперь крысолов, представляете? Но давайте расскажу по порядку. Дело было так. Учебка наша стоит на отшибе, на берегу поля, как здесь шутят. Поле и правда бескрайнее. Ну и обычная проблема – грызуны. А в этом году, говорят, их сила. Просто вал валит, стена идет, и ничего не помогает. И самое плохое, что вместе с мышами-полевками пришли крысы. Большие, черные, наглые. Мышей стало меньше, но это никого не порадовало. Да и какая радость, если крысы по стенам бегают, как черти? Я разговорился с помощником заведующего хозчастью, когда дежурил. Спрашиваю: что делали? А он разозлился и давай кричать, что чего только не делали, и пошел перечислять. И отраву, и кошек, и ловушки всякие хитроумные. А я и спроси: а с мостиком не ставили? Он даже руками замахал, покраснел весь, вот-вот лопнет. Так разозлился чего-то. А потом вдруг раз, и сдулся весь. Рукой махнул, сам чуть не плачет. Вот так довели человека эти твари голохвостые. „Валяй, – говорит, – рассказывай, что за мостик такой“. Ну, я ему на куске упаковки и начертил, и объяснил всё. Пап, ты уже всё понял, да? Ловушка нашего Парамоныча. Ну, Иван Петрович меня под микитки и с этим оборванным куском потащил к заведующему. Вот, мол, у парнишки отец директор маслобойни, и они с крысами справились вот такой ловушкой. И он (ну, я то есть) нам ее сделает. Я аж вспотел весь, как услышал. Ну да ладно, раз сам напросился. Освободили меня от учебы и от дежурств, дали всё по моему списку – твори! Ну, я и натворил. А что, сами сказали. Пригодилась работа с трактором-то. После него какую-то ловушку собрать – да знай наших! Все пришли смотреть на мой мост. Стоят, разглядывают. Кто-то одобрительно кивает, кто-то рукой машет: да ерунда какая-то! Крысы умные, не купятся на такое! Чуть ли не на спор начали. А Иван Петрович всех вытолкал, мы с ним маслом постным всё намазали, чтобы запах человека отбить, и в бадью масла налили. „Пошли, – говорит, – и до утра чтобы никто сюда не совался. Даже дверь в подсобку бумажкой заклеил, опечатал вроде как.

Я ночью всё ворочаюсь, думаю: вдруг не сработает? Или я чего не рассчитал, или крысы здесь особо ученые? Утром иду сам не свой, думаю, вот опозорюсь сейчас. Заходим мы, а там! Двадцать семь штучек мы насчитали! Ну, я и стал вроде как знаменитым. Мы только знай утопленников в яму оттаскиваем да маслом по новой мажем. Урожай небывалый! А тут через три дня вызывают к командиру. „Собирайся, – говорит, – поедешь с грызунами бороться“. Я так и охнул. Ехал-то я с Гитлером бороться! Он, конечно, та еще крыса голохвостая, но все-таки. Вот так я сам себя подставил. И не поспоришь же с начальством-то. Так что теперь ваш сын Семен проходит службу при гражданской конторе, вот так получилось. Но она хоть и гражданская, но очень полезная и нужная. Называется противочумная станция. А наш отряд называется „Обследовательский истребительский отряд“. Мы относимся к Котельниковскому противочумному пункту. А меня прямо к лаборатории прикомандировали. Здесь очень интересно, и совершенно особенные люди! Много знают и ничего не боятся. Конечно, мерами предосторожности никто не пренебрегает, но себя не щадят. Я как разобрался во всем, то понял: это тоже фронт. Грызуны разносят болезни среди бойцов и мирного населения.

Ладно, про нашу работу много писать не буду, потому что это секретные данные. Скажу только, что запах хлорки теперь для меня стал запахом важной работы. И вы там тоже будьте поосторожнее, хорошо? Дело серьезное. Это я написать могу.

Адрес мой новый, пишите на него. Папа, я тебя прошу. Ну, мы друг друга поняли, верно?

Мама наша очень занята, так скажем между нами. И письма ей писать всё недосуг.

Как баба Лида? Пусть только не придумывает всяких страстей про нас с Сашей, так ей и передайте. И не хватается зараз все дела управлять. Поделать – посидеть, вот. Так ей и передайте.

На этом пока всё. И так вон сколько, даже рука устала. Часто писать не смогу, наверное. Даже спать некогда. Здесь вокруг такое творится! Не до писем. Что слышно о Саше? Передавайте ему от меня привет в письме, хорошо?

Не болейте!

Ваш сын Сеня, победитель крысиного короля».

(Ни разу не видел крыс, только в кино. А мышей видел. И Дымок летом притаскивал. Я их не боюсь. – Боря.)

«22 сентября 1942

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа!

У меня всё в порядке. Ну, как в порядке? Служба в порядке, а про другие дела сейчас вам расскажу. Вот не знаю, правильно ли я поступил? К нам прикомандировали двух парней моего возраста. Ну, я-то себя уже опытным считаю, сами понимаете. И вот, один парнишка, Ленька, ну, мы с ним вроде как сдружились. Веселый, заводила, голос звонкий! Его бы в запевалы куда-нибудь, рота в два раза быстрее шагала бы. А здесь ему скучно, что ли. Неинтересно. Ходит с таким видом, будто самый умный. Я ему толкую – ты слухай, что старшие говорят-то, они люди опытные. А он только смеется. „Затихни, – говорит, – еще учить меня будешь! “ Вы не подумайте, он так-то неплохой, да глупый еще. Я-то возле трактора пообтерся, с разными людьми наобщался, да и ты, папа, далеко не последний человек в поселке, так скажем. Ну, и брат старший – это сила! Я всегда за ним тянулся, старался с его друзьями тоже поговорить, да вы и сами всё знаете. В общем, понимание имею. А Ленька только фасон свой держит да гонор показывает. А я его друг вроде как, кореш. И тут случилась с ним неприятность большая. У нас правила очень строгие по поводу животных. А он решил, что они не для него писаны, ну, и схватил голой рукой хорька дохлого. А тот возьми его и ку-сани. Мы все привитые, конечно, и он тоже. Да только правила гласят: не уберегся – пожалуй в изолятор, под наблюдение. А Леньке-то скучно в изоляторе будет, и так тошно ему стало! Просит – не выдавай меня, пожалуйста. Я ему толкую, что не имею права его покрывать, что дело-то серьезное. Иди, говорю, тебе укол с дополнительной дозой сделают, и посидишь, ничего с тобой не станется. А он, Ленька-то, как начал на меня кричать! Что это не по-товарищески, что я предатель, и что обязательно потом всех предам врагу. Представляете? Ну, я ему и двинул легонечко. Не мог я выносить таких слов. А потом схватил крепко за воротник и доставил в санчасть. Вот, говорю, принимайте голубчика. На скулу его не глядите – моя работа, виноват, а вот рука – это хорьковая работа. Ему сразу же вкололи, что требуется, и в изолятор. Мне внушение сделали, чтобы руки не распускал, но сильно не ругали. А потом я узнал, что Леньку, как выпустят, переведут в землекопы, то есть в саперные войска. Может, я и правда не по-товарищески с ним поступил? Как вы думаете, Саша бы меня поддержал? Мне кажется, что да. А всё равно на сердце кошки скребут. Вроде как подставил друга. Ну а если бы он заболел? Это очень серьезные болезни. И я вас прошу: осторожнее с хорьками, сусликами и прочими тварями! Видите, как ребятишки сусликов выманивают – отругайте. Лучше от грызунов держаться подальше, поверьте мне.

Как бабушка? Ты пишешь, что она совсем сникла. Передай ей, что это она зря такое надумала. Я вот сейчас пишу вам письмо, и мне так тепло на сердце, что вы у меня есть. И что у вас всё в штатном режиме, как я словечко здесь услышал. Это меня греет очень хорошо. Отвоююсь и вернусь домой, к вам всем. А сейчас я здесь и правда очень нужен.

До свидания! Привет от меня бабе Лиде!

Ваш сын Сеня, победитель крыс и ловец сусликов. И препаратор хорьков. А еще опытный специалист по заливанию и засыпанию хлоркой всего вокруг.

Жду письма с нетерпением!»

(Какой же у моего прадедушки легкий характер! Вот тетя Таня такая же. И Володя. А мне не передалось. Но я по характеру всё равно больше в Лазаревых, чем в Бокальчуков. Да и внешне похож на папу и на Борю того. Только музыкального слуха нет. Хотя я вообще резкие звуки не выношу, какая уж тут музыка. У меня нет никаких талантов, кажется. Зато я везучий все-таки, получается.)

«5 октября 1942

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа!

Папа, получил сегодня твое письмо. Спасибо, что быстро ответил. Как же жалко Белку! И кому она помешала? Бегала и бегала себе. Наверное, она залаяла на фрицев, когда они по дороге ехали, они и застрелили. Хорошо, что ты ее не оставил валяться, а закопал. Это ведь почти наша собака – помнишь, ты шутил, что на маслобойне нужно ей штатную должность сторожа оформить, а то от Васьки толку нету.

Как же замечательно, что фрицы не остановились в нашей Правде, а проехали дальше! Ты пишешь, что были разговоры про эвакуацию, но дальше этого не пошло. Знаешь, мне было бы спокойнее, если бы вас вывезли в безопасное место. Фашисты просто звери. Если в собаку просто так стрельнули, для забавы. Я слышал, что молодежь отправляют в Германию на работы. А коммунистов вообще вешают на площади.

А Ленька уже с нами не служит. И меня наша заведующая лабораторией успокоила. Всё я правильно сделал. Пусть лучше копает, целее будет.

Да, чуть не забыл. К нам приезжал один врач, он бактериолог. Хороший такой, Овсов, говорит, моя фамилия, та самая лошадиная фамилия, по Чехову, – а сам улыбается. Так вот, он привез нам два ящика яблок из своего сада. Говорит, сад разбомбили, но одна яблонька уцелела. Сорт я спросить не успел, но яблоки – сказка, а не яблоки! Я семечки положу прямо внутрь треугольника, авось не вывалятся. Передай их бабе Лиде, пусть посадит. Вот ей и занятие будет. Да и мне интересно! И передай ей от меня, чтобы не кисла. Скажи, сорт Овсовский, вот!

Ладно, на этом заканчиваю письмо. Будьте все здоровы! Если о Саше что-нибудь узнаете, сразу мне напишите, прямо в тот же день!

Ваш сын Сеня, неудавшийся мичуринец-испытатель».

(С этого письма они уже получили письма позднее. – Боря.)

«15 октября 1942

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа! Письма от вас так еще и не получил. Интересно, мое-то дошло? Наверное, все-таки вы его уже получили. И расстояние небольшое, и военно-полевую почту вроде наладили, а письма что-то медленно ходят. Хоть голубиную почту делай. Интересно, ее можно организовать?

У нас всё в штатном режиме. Скоро будет много работы. Будем делать большие выборки грызунов в разных точках. Это огромная работа, и полевая, и лабораторная. А еще нужно будет заполнять такие длинные таблицы. Главное, чтобы погода постояла, а то не хочется грязь месить по дорогам и мокнуть.

Видите, я гоню от себя мысли, что вы не отвечаете, потому что у вас что-то стряслось. И вы так же считайте про меня, договорились? И обещайте не выдумывать себе всякого, если от меня долго не будет писем. Хорошо? И бабе Лиде передайте мои слова. Ну и привет огромный тоже, конечно. Семечки она посадила? Жалко, если то мое письмо потеряется. Ну, да я несколько семечек оставил у себя на всякий случай. В нагрудном кармане таскаю, он такой, что не выскочат. Кто-то фото любимой девушки у сердца носит, а я семена яблок, вот так. Ну, ничего, девушки никуда не денутся. Вы еще погуляете на моей женитьбе, обещаю! Я серьезно сейчас пишу.

Крепко вас обнимаю, ваш сын Сеня, которого даже хорьки не кусают, потому что знают, что меня очень ждут дома».

(А мы встретили Новый год! Что-то взрослые его боятся. Дракон, високосный и всё такое. Я сейчас у дяди Миши. Стоит ужасный мороз, минус тридцать! Я знал, что так бывает, но ни разу не испытывал на себе. Это ужас какой-то! Мы с Антошкой выскакиваем прям ненадолго, а потом пельменями греемся. И еще яичницей. Помогает! А Дымок вообще почти не выходит на улицу. Выскочит и через две минуты несется обратно.)

«22 октября 1942

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Письма от вас я так и не дождался. Мне начальник нашей станции сказал, что почта ходит плохо. И посоветовал всё равно посылать. Хоть какое-нибудь да дойдет, и вы узнаете, что я жив-здоров, надеюсь, что и вы тоже. У нас закончился подготовительный этап, через два дня начинается основной. Работы будет очень много, и я не смогу писать часто. Да, я тут взял из шкафа почитать старый учебник по биологии для 10 класса, очень интересно – про Дарвина, Менделя, про историю жизни на планете. Нам в школе что-то рассказывали, но кратко. А тут и картинки интересные, и есть о чем подумать. Даже снилось что-то про зарождение жизни в океане, там такой красивый зеленый свет. Ну, под водой.

На этом заканчиваю, бабе Лиде огромный привет! Крепко вас обнимаю.

Ваш сын Сеня, который произошел от обезьяны, если верить Дарвину».

«1 ноября 1942

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа! Нашел минутку, чтобы черкнуть вам пару строчек. Я сейчас сижу за столом, на столе большая учетная книга, в ней я карандашом и железной линейкой черчу столбцы таблицы. На полу слева от моего стула большой бак с трупами карбышей, справа бак с трупами хорьков. Оба накрыты плотной крышкой. Это наша заведующая лабораторией брала у них кровь и срезы тканей головного мозга. Она сейчас в другой комнате с ними работает. А я допишу письмо, потом закончу расчерчивать тетрадь и пойду выносить это добро в специальную яму. Донесу баки и пойду за хлоркой. Да, сначала я надену специальный костюм, и будут видны только глаза. У нас с этим очень строго. И знаете что? Мне всё это по сердцу. Никогда бы не подумал, что такая жизнь может мне понравиться. Иногда я так увлекаюсь, что даже забываю про войну. Но потом от взрыва начинают дрожать колбы и стучать друг о друга пробирки. И я вспоминаю с досадой: ой да, война же. То есть как помеха работе. А вы можете представить, что я так увлекусь этим делом? Мне в детстве нравилось играть с котятами, собаками, а теперь я препарирую зверьков, готовлю их кровь, мышцы и мозг для микроскопа и очень этим увлечен. Я научился делать тонкий срез для препарата.

Ладно, пока всё. Совсем мне некогда.

Обнимаю вас крепко.

Ваш сын Сеня, который вдруг оказался почти зоологом».

(Карбыш – это такой огромный хомяк, но наглый и боевой. А на фотографиях очень симпатичный, я в Интернете глянул.

Мне кажется, что я медленно набираю письма, а сейчас понял, что очень много успел сделать. И пауза ведь была в ноябре. Как же мне нравится Сеня! Если у меня когда-нибудь будет сын, хорошо бы его назвать Семеном. Семен Борисович, хорошо получилось бы. И мне прямо захотелось тоже кому-нибудь писать письма. А кому? С Володей и Мариной мы каждый день в телеграме общаемся, я ему всё пишу. Марина хорошая очень, и ко мне относится как к родному. Они летом собираются пожениться. Володе всё некогда, и мы с ним больше про компьютерные игры переписываемся. Даже фотки ему делать некогда, а ведь на Севере такая красивая природа! А сам пишет: шли больше фоток! Может быть, как-то скопировать нашу переписку, чтобы она не исчезла? Надо посоветоваться с Антошей. – Боря.)

«9 ноября 1942

Здравствуйте, мои дорогие родители!

Я быстро, просто поделиться! А я вчера невольно поучаствовал в военной операции, так получается! Мы с Митей пошли на поле осматривать ловушки. Митя тоже, как и я, здесь службу проходит. Я потом о нем напишу, сейчас некогда. Нам дали задание брать из каждой по два экземпляра, маркировать и класть в такой специальный короб с крышкой. У нас в букваре картинка была: „Не садись на пенек, не ешь пирожок! “ Вот в таком коробе мы и носим нашу добычу. Только короб железный, с дырочками для воздуха. Идем мы с Митей, болтаем про то, кто из нас медведь, а кто Машенька, и что начальница наша не похожа на деревенскую бабушку, да и заведующий на дедушку не тянет. И что есть такие пирожки мы точно по дороге не будем. Я смеюсь, руками размахиваю. Небо над головой такое широкое, простор! И вдруг Митька останавливается как вкопанный. Я, конечно же, на него налетаю с размаха и падаю. Он тоже валится рядом и шепчет: „Танки!“ Я озираюсь – и правда, слева движется танк, за ним еще, и еще! Не наши танки, немецкие, и их целая колонна! Я как прирос на том поле. А Митька шепчет: бросай кузов и поползли вдоль борозды! А нам обратно нужно тоже влево! Я шепчу, что не брошу! А он уже во весь голос отвечает, что заметят ведь. Я перестал с ним разговаривать, скинул короб с плеч, ухватил его за лямки, пригнулся и побежал. Митька кричит, что я не туда бегу, но я-то вижу, что там что-то вроде низинки. Я ему – давай за мной! Хорошо, что он послушался. Не знаю, заметили нас или нет, но мы успели добежать. Как же страшно, когда бежишь на полусогнутых ногах, голову в плечи втянул, под ноги смотреть короб загораживает, а сзади лязг и грохот всё сильнее и сильнее! Я ни разу не оглянулся, но слышал, как Митька пыхтит сразу за моей спиной. Мне казалось, что мы долго бежали, а проклятая низинка всё не приближалась. Потом меня Митька ухватил за бока и повалил. Всё, кричит, сиди тихо! Только тогда я оглянулся. Мы были в низинке, просто я не заметил, что уже добежал. А посмотрел назад и понял, что здесь нас не видно. Там мы и лежали, затаившись, а танки всё шли и шли. У них такая спереди широкая часть, и ехали они этой частью вперед, так нагло, по-хозяйски, что ли. Они сначала шли ровно, а потом делали поворот и ехали дальше вдоль поля. Шли через равные промежутки, и это было страшно. Когда проехали все танки, Митька мне шепчет, что ноги не идут. Ревет, слезы руками размазывает, грязный весь, несчастный. Я его успокаивал-успокаивал, потом разозлился, встал в полный рост, шею вытянул, будто высматриваю что-то, и говорю ему: кажется, опять танки сюда едут. Надо уходить. Он как подскочит, как побежит! Я короб на плечи – и за ним. Насилу догнал его! Вернулись мы – грязные, испуганные. Я говорю: вот мой улов, но не знаю, живой-то там кто есть? Растряс я их здорово. Грызуны в порядке оказались, только злые все ужасно. Я их понимаю. А нас сразу мыться отправили. И меня еще отругали, что не бросил короб, как вам это понравится? Сказали, что жизнь бойца Красной армии гораздо важнее короба и трех десятков недовольных грызунов.

Ладно, заканчиваю письмо. Надеюсь, что у вас всё благополучно.

Ваш сын Сеня, который почти поучаствовал в танковом сражении (штаны остались сухими!)».

(Как же это страшно – война. Вот я представил себя на месте Сени, это же и правда жуть жуткая, когда танки врага на тебя едут. У фашистов были «Тигры», сейчас «Леопарды», интересно, почему так. – Боря.)

«19 ноября 1942

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Писем от вас так и нет. Но вы всё равно их пишите и отправляйте, если есть возможность. Я же пишу и стараюсь о плохом не думать. Как у вас, снег уже выпадал?

Мы наконец-то закончили свой отчет! Я последнее время даже стал плохо засыпать: перед глазами столбцы таблиц и цифры-цифры-цифры. Потом нам дали два дня выходных, чтобы мы отдохнули. Мы с Митькой играли в карты и отсыпались. Я заново прочитал учебник по биологии, и Митька меня в шутку экзаменовал и поставил пятерку. А потом он про это рассказал нашей заведующей лабораторией, и она меня вызвала к себе. Побеседовала со мной, а потом предложила участвовать в очень интересных исследованиях. Людей у них мало. Так что я теперь еще и вроде сотрудника, вот. Не просто лаборант. А изучать мы будем такую важную тему, как возбудители раневых инфекций. Их нужно уметь выделять, правильно определять и искать самые надежные способы борьбы. Она старалась мне объяснить понятно, она вообще такой человек, что угодно может растолковать кому угодно. Я-то даже слово „сепсис“ в первый раз услышал.

В общем, дело важное, и я буду стараться оправдать доверие. Да мне и самому интересно.

У нас идут бои, даже уши закладывает от огневой атаки. А мы как на острове каком-то, спокойно занимаемся своим делом. Даже удивительно, что нас ни разу не задело. Наш начальник строго следит, чтобы было меньше паники и всяких разговоров на эту тему. Говорит, что наша задача – честно выполнять свой долг. И что не надо ослаблять себя переживаниями о том, на что мы не можем повлиять.

На этом заканчиваю. Крепко обнимаю и надеюсь, что вы благополучны. Бабе Лиде привет огромный!

Ваш сын Сеня, боец Красной армии и лаборант Сталинградской ПЧС, у которого теперь времени на письма будет еще меньше».

«24 декабря 1942

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Очень надеюсь, что вы здоровы и благополучны. Вот так перерыв у меня получился с письмами! Сейчас хочу вам рассказать про людей, с кем я работаю. Начальник нашей ПЧС – Геннадий Николаевич Томберг, очень умный и знающий еврей. У него немного оттопыренные уши и блестящие глаза, а нижние веки всегда опухшие. Он такой спокойный, что не прервал летучку, когда в его кабинете повыбивало стекла от взрыва. Летучка – это здесь так называют короткое заседание минут на пять – десять каждое утро. На ней уточняются задачи, можно что-то спросить, если не понял, ну, и узнать, к кому обратиться для решения вопроса. И он такой человек простой, что ли. Мы с Митькой потом кинулись подметать стекла, а он тоже сходил за мешком и сам стал убираться под своим столом. Поднял портрет, у которого стекло разбилось, повесил на место и сказал: „Ничего, товарищ Сталин, мы держимся“. У нас все очень уважают Геннадия Николаевича.

А заведует нашей лабораторией Оксана Ивановна Левшенко, пожилая женщина с добрыми глазами и круглым лицом. У нее волосы собраны в кулю. Мы с ней много времени теперь работаем вместе. Вообще работы много. У меня даже глаза слезятся, потому что много смотрю в микроскоп. Даже ночью снится, как я пытаюсь навести резкость на препарат, а стол вздрагивает от разрыва, и я придерживаю микроскоп, чтобы не соскользнул на пол. А потом стена падает, яркое солнце бьет по глазам, а я хватаю микроскоп и прячусь с ним за столом. Митьке сон рассказал, а он мне типун на язык пожелал. А я его обозвал холерным вибрионом за это.

Да, про Митьку же. Ну, Митька – это Митька. Немного раздолбай, вечно я его выручаю и выгораживаю. К микроскопам и препаратам его вообще не допускают, внимания не хватает на такую работу. Его дело – поддержка чистоты лаборантской и оборудования, и с этим делом он справляется на отлично. Наука его не интересует вообще, но нравится, чтобы всё блестело. И любит, когда его хвалят за образцовый порядок. И еще он такой веселый и озорной, что всегда повышает настроение. И не дает грустить и переживать из-за вас и Саши. Старается меня рассмешить, отвлечь от плохих мыслей.

А про остальных я как-нибудь потом напишу, если будет время.

Ваш сын Сеня, который так привык к микроскопу, что щурит левый глаз, когда хочет разглядеть что-то вдали».

(Мне Алексей Степанович посоветовал пока оставить письма Сени и заняться тетрадью его брата, немного ее повводить, а потом вернуться к письмам. Там тетрадь сложная по почерку, да еще карандаш, а Сеня пишет аккуратно. Хорошо, что у них в лаборатории есть чернила. А я всё не могу оторваться от его писем. Ну ладно, последнее, и перейду к тетради. Да и интересно, как там дальше у Александра. Мне кажется, что будет всё грустно. – Боря.)

«12 января 1943

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа!

Поздравляю вас всех с Новым годом! Желаю, чтобы мы быстрее победили Гитлера!

Вчера Оксане Ивановне в городе сказали, что почта всё еще не ходит. Но она мне посоветовала всё равно писать, сказала, что потом письма обязательно будут доставлены. „Представляешь, они за тебя волнуются, и вдруг получат сразу несколько писем! “ – вот как она сказала. И Митьке внушение сделала, ну, да он на ее агитацию не клюнул. Я его поддразнил, что он и писать-то не умеет, наверное. А Митька даже не обиделся, только двинул мне в плечо и рассмеялся. И что с ним поделаешь? И еще заведующая сказала, что ее часть города сильно разрушена. Она теперь ночует в лаборатории. Мы делимся с ней хлебом и кашей. Мы-то с Митькой на довольствии, а они нет. Хотя довольствие наше последний месяц как-то похудело. Наверное, дальше будет только хуже. Ну, да ничего, главное, чтобы не разбомбили. Жалко будет нашей работы, если что.

А я всё думаю – где-то сейчас Саша? Его танки сейчас самая важная вещь.

На этом закончу письмо, наверное. Надеюсь, что вы все здоровы. Пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Со мной ничего плохого не сделается, правда. Я вам еще потом напишу про нашу работу.

Ваш сын Сеня, который строит планы весной начать ловить сусликов. Интересно, они вкусные? Никогда не пробовал. Если их долго поварить, то безопасно будет, наверное. Надо спросить у Оксаны Ивановны».

(Возвращаюсь к записям Александра.)

Тетрадь 5 (4)

(Странно, эта тетрадь гораздо лучше сохранилась, чем предыдущая. Это 1942 год. – Боря.)

20 августа 1942

Долго же я ничего не записывал. Даже соображал сейчас, как буква «Д» пишется. Не было возможности? Да, чаще всего так и было. Но главная причина не в этом. Я как будто попал в кошмарный сон. Наверное, думал так: если записать хоть его кусок, то это точно всё правда. Не знаю, что я думал. Но ни разу не записывал, хотя и таскал тетрадь во внутреннем кармане комбинезона почему-то. Она и сейчас передо мной, вместе с Надиной фотокарточкой и 175 рублями. Пишу это в другой тетради, мне доктор принес. И карандаш новый дал, а то мой тупой замурзанный огрызок уже трудно держать в руке. Сказал, чтобы я писал и вспоминал, что не помню. А я всё помню, кроме того самого дня. И реакция замедленная. Контузия, сказали.

Отвык я от записей, сейчас как будто тяжелую работу делаю. Ладно, еще две строчки – и отдых. Буду смотреть на деревья за окном, чем я и занимаюсь, если не сплю.

Зачем мне доктор посоветовал писать? Зачем ему надо, чтобы я вспомнил весь этот кошмарный сон? Не понимаю.

Продолжаю, пока светло. Спал, потом лежал и думал. Сейчас много времени, чтобы думать. Раньше я всё больше спал от уколов. Да, надо всё записать. Потому что оно всплывает в памяти всё больше и больше. Смотрю на деревья, а вижу убитых в степи. Просто перед глазами встают они без предупреждения. Не встают, а лежат. Совсем мертвые, и рты у них серые. Хватит на сегодня. Завтра продолжу.

22 августа

Надо писать. Вчера они меня догнали. Весь день лежал, смотрел на деревья. А они внутри моей головы бежали по бокам танка, бежали, падали, роняли винтовки, вставали, подбирали винтовку и опять бежали. Всё время другие. То есть один уронил винтовку, танк поехал дальше, другой поднял другую винтовку, встал и побежал. Не могу объяснить. Голова начинает пухнуть. А потом они не вставали. Потому что они были неживые. А неживые ведь не могут встать. Танк ехал дальше, и они опять бежали, потом падали. Но это уже не они. Это были уже другие. Не могу, потом.

23 августа

Мне уменьшили днем дозу обезболивающих. Даже хорошо, что боль отвлекает от них. Они бегут, но я их плохо вижу. Всё серое и пыльное потому что.

24 августа

На ночь дают укол, чтобы я спал. А днем прямо мучения. Ноги болят, это ладно, это я перетерплю, но они же еще зудят и чешутся невыносимо отдельными кусками, вместе с болью. Я не ожидал этого. Сестричка сказала, что это хорошо. «Идет процесс заживления» – вот как она сказала. Милая ужасно, вся беленькая. Принесла мне астры, поставила в банку. Сказала, чтобы я не только в окно смотрел, а еще и на цветы. Чтобы шея кривой не стала. Удивилась, что я назвал ей астры. Так баба Лида всегда их сажала. У нее были даже пом-понные, да, вроде так. Гордилась ими очень. И собирала семена с разных астр, всё у нее отдельно, всё по мешочкам. Где-то мои все? А Сенька? Как же ноги свербят, хочется их разодрать уже. Еще и валик сбился, и ноги приклеились к простыне.

25 августа

Ветерок свежий, не так жарко. Лето кончается. Меня же призвали год назад. Так всё далеко уже. Надюшка. Не уберег я ее. Где они, мертвые? Неужели это всё? Но их же так много. Наверное, тысячи по обочинам дорог, по степной пыли. Я мог бы тоже лежать, скрючившись в горящем танке. Наверное, от меня остался бы только черный череп и несколько костей. Там было очень жарко. Зачем ад, если люди сами себе его делают? Как же чешется, не могу терпеть.

(Я тоже часто думаю, где они все. Там ведь уже куча моих. И вот не знаю, почему, но – как бы это сказать-то? Я закрываю глаза и чувствую, что все они живы. И дело не только в памяти, как А. С. считает, да и Александр этот тоже. Не могу подобрать слова. Но все живы. Я это просто знаю. Ладно, продолжу дальше. – Боря.)

26 августа

Наконец дождь. В окно пахнет мокрыми деревьями и пылью. Они так махались из стороны в сторону. Марля на окне прямо надувается. Спросил сестричку, как ее зовут. Люся. Ей девятнадцать лет. Жениха убили там, откуда меня вытащили. Поговорили с ней. Она сказала, что не любила его. Ее дядя настаивал выйти за этого парня, а она боялась возразить. Вот как бывает. А теперь она чувствует вину, что жених погиб, как будто она не сберегла. И винит себя за то, что чувствует облегчение. Я сказал ей, что уж как волновался за жену, а не уберег. Это всё случайно. А она говорит, что не может быть случайно. Молодая еще слишком, верит в какую-то справедливость. Хотя сейчас я вспоминаю свою первую тетрадь, до того, как узнал о Надюше. Тоже думал, что с хорошими людьми ничего не сделается. Не то что думал, а просто так считал, что ли. Знал, вот. Люся идет, хватит.

Ну вот, согнала кошку и ругалась. Эта кошка забежала утром, когда баба Клава пол мыла. Я попросил оставить. Сначала на подоконнике сидела, умывалась, потом осторожно на тумбочку перешла. Астры понюхала, потом к лицу мне нос придвинула, обнюхала меня, постояла, что-то там свое подумала. Потом на цыпочках прошла по покрывалу и легла в ногах, сбоку. Я боялся ногой пошевелить, чтобы не спугнуть. Баба Лида говорила, что кошка ложится на больное место. А эта легла рядом, но не задевая. Ну ладно, может, еще придет завтра. Серая такая, а глаза желтые. Хвост длинный. Не худая, наверное, мышей ловит.

27 августа

После дождя стало прохладнее, хорошо. Как же неудобно писать, всё сикось-накось. Одну строчку целую минуту вывожу, наверное. Ну да спешить мне некуда. А доктор-то молодец оказался. Вроде как я при деле. Только я всё равно тот день не вспомнил, да это и к лучшему.

Кошка так и не пришла. И Люси не видать.

После обеда Люся зашла, принесла мне ветки дуба и велела на них смотреть. Заботливая. Сказала, что эта каморка раньше была для ведер и швабр всяких, а потом их перенесли под лестницу, а здесь сделали чистую комнатку, для ожоговых. Поэтому никаких кошек. И посмотрела на меня строго так, как будто я их прячу под одеялом. Люся. А ветки мокрые. Вымыла она их, что ли?

28 августа

Был обход двух врачей – нашего и еще другого, высокого такого. Сказали, что заживление на одной ноге идет по плану, а вторая слишком воспалена. И я им «не понравился». Это они молоточком водили и в глаза светили. Сказали, что надо больше спать. Чтобы я поспал днем, вкололи снотворное и велели бабе Клаве посидеть на стуле. Если будут судороги, значит, индивидуальная реакция, и бегом звать врача. Что же они такое вкололи-то. Спать еще не хочу. Попробую полежать с закрытыми глазами.

30 августа

Вот и не знаю, выспался, но усталость, как будто мешки ворочал. Всё тело болит. Но понемногу буду писать. Хочу, чтобы остались мои сонные приключения.

Я честно лежу с закрытыми глазами, голову повернул от солнца. Потом вроде как начал проваливаться в сон. А потом меня вдруг изнутри как ударит! В грудь, в живот над пупком и в лоб, очень сильно. И я вдруг оказался на пороге комнатки! Смотрю из коридора, благо дверь открыта от духоты. Баба Клава вскочила, как кинется к двери, я еле успел отскочить. Она побежала за врачом. Я слышал, как она зовет на помощь. Потом я заметил, что я лежу на койке и весь выгибаюсь. Такое страшное лицо у меня было. Кричу в коридор, чтобы быстрее на помощь бежали. Доктор быстро появился и что-то мне вколол прямо в руку. А сам стоит и меня придерживает. Я успокоился, а он сел на стул, газету вытащил и читает. А я стою, как дурак. И так мне обратно хочется! Комната вся в солнце, аж от листьев по стене отражается. И у меня лицо стало такое спокойное, красивое прям. Да что ж такое? Я стою и чуть не плачу, так мне себя жалко стало. Хочу в эту комнатку, и чтобы выздороветь. Тут мне что-то в ноги толканулось. Я внимания не обратил, не до того мне. А потом опять, и сильнее. А ногам не больно совсем. Я смотрю – кошка. Голову подняла, глянула на меня внимательно, что-то буркнула на своем языке и пошла по коридору. На ходу оглянулась и снова что-то сказала. Ну, я и побрел за ней. Она подождала меня, и мы вышли из госпиталя. На улице свет такой золотой, и деревья. Я до лавки доволочил свои ноги, и мы с ней сидели и смотрели на эти деревья. Потом я так спать захотел, что лег на лавку, скрючился, руку под голову положил и заснул. Спал очень крепко, и ничего не снилось. Проснулся на своей койке, лежу, думаю, вот что значит выспался на отлично – как бодрости сразу прибавилось! Интересно, думаю, я обед-то проспал? Аппетит волчий! Никого нет. Дай-ка, думаю, встать попробую. Сел, сижу, привыкаю. Рассмотрел свои ноги. Ну что, вот как по линии обуви – просто краснота и волдыри местами. А что выше – на левой ноге прямо чернота облупленная, и лопается красным. Сзади и с боков особенно подпали-лось. Правая лучше. Колени спереди целые, но под коленками худо. Ну что, решил попробовать встать. Одежды никакой нет. Обмотался кое-как простыней и начал приподниматься. Тут меня повело маленько. Но я на ногах удержался, на стул повалился и позвал доктора. Крикнул громко, а голос такой тихий стал. Баба Клава прибежала. Руками всплеснула: сиди-сиди, сейчас сестричку позову. Врача нет сейчас. Нет, говорю, ты покажи мне, где тут сходить можно. Ну, мы с ней и доковыляли до уборной. Оказывается, я проспал и обед, и ужин, и всю ночь спал. А сейчас она мне принесет завтрак, кашу пшенную с маслом и хлеб. После завтрака я опять заснул, сам.

Я это всё записывал от обеда до ужина. Завтра продолжу. Я ведь теперь всё помню про тот день. Понял это, когда ноги свои разглядывал. Всё, спать.

(Вот так ночные приключения! Хорошо, что у меня такого не было, это же ужас какой-то. А кошка помогла. Вспомнил: мне бабушкина соседка рассказывала, что кошки знают дорогу в рай и могут человека туда провести. А для них в райской ограде сделаны специальные лазейки. – Боря.)

31 августа

Утром приходил доктор, сказал, что сегодня я ему уже нравлюсь. Да я и сам себе уже нравлюсь. Принес какие-то порошки, сказал, что это для укрепления организма. Сладкие и чуть горчат потом. Еще дал какую-то болтянку мазать места, где кожа треснула, когда я вставал и ходил. Велел лежать. Но я ему ответил, что в уборную сам буду ходить. Он только рукой махнул. Оставил мне газет. Вот, читаю. Но быстро устаю. Буквы мелкие.

Принесли мне полосатую пижаму и серые тапки. Мне в пижаме несподручно.

1 сентября

Читаю газеты. Мы все-таки деблокировали часть. Это был наш контрудар, наша задача, и мы с ней справились. Удалось вывезти раненых за Волгу, дальше в тыл. Но не всем так повезло, как мне. Несколько судов с ранеными и мирным населением разбомбили с воздуха прямо в Волге. А я ведь совсем не помню, как нас везли.

Люся болеет, оказывается. Сорвала спину, когда на нее раненый завалился. Это она его на перевязку водила. Хорошая она.

Мне принесли синий халат. Совсем другое дело! А то с ожогами пижаму неудобно.

(Сегодня такое было! Утром меня с Полиной на такси отправили к дяде Мише. Приезжаем, а там все перевернутые ходят, как бабушка говорила. Оказывается, Дымок пропал! Там в деревне какой-то дачник завел лайку, а она повадилась убегать и всюду шариться. Говорят, что уже у нас двух котов задрала, в нашем товариществе. Дядя Миша с Антошей и Настей второй день ходят, ищут, хоть закопать то, что от кота осталось. Веру не пускают, потому что она беременная. Она вся заплаканная, говорит, что обещала Полине следить за ее котом, ну, еще когда она на учебу уехала. Короче, мы с Полиной по-быстрому перекусили и тоже пошли искать. Меня еще и брать не хотели! А я что, я и не такое видел вообще-то. Потом говорю Антошке: а давай попробуем Рекса привлечь. Ну, он папе своему позвонил, тот ему дал инструктаж. Надо, чтобы Рекс лежанку кота понюхал, может, и поймет, что от него требуется. Рекс ведь уже взрослым к ним пришел, вдруг его дрессировали и на это тоже, раз команды знает. В общем, мы так и сделали. Кричим: «Ищи! Ищи Дымка! Где Дымок?» И стали ждать. А Рекс покрутился во дворе, и всё. Не знает, что делать. Тогда мы пошли за двор и начали просто все линии подряд осматривать, хотя здесь все уже искали. Ходим и кричим, зовем его. Сугробы везде огромные просто! Нашу с А. С. калитку вообще не видно почти. А потом нас Рекс к полю потащил. Ну, думаем, всё, домой он захотел – они ведь там живут, прямо напротив поля. Нет, мимо калитки проскочил, дальше по линии и к сосне ломанулся. Подбежал, голову задрал и залаял. Мы тоже головы задрали, но ничего не увидели. Картина: пес лает, мы кричим охрипшими голосами: «Дымок, Дымок!» И вдруг слышим – сверху такое тихое «Мя». Нашелся! И ведь проходили мимо этой сосны, и звали! Полина говорит, что он от стресса тихо сидел, наверное. У кошек так бывает. Позвонили дяде Мише, что нашелся, а вот как достать-то его? Высоко очень. Сам не слезет, иначе бы уже сполз как-нибудь. Короче, мы сидели под сосной и разговаривали с Дымком, подбадривали его. А тут и дядя Миша с электриком приехали, и привезли его лестницу. Она очень длинная оказалась! Электрик такие перчатки натянул, мешок взял и за Дымком полез. Ничего, тот даже его не поцарапал. Только отрывать его от этого дерева пришлось. А как на землю его в мешке спустили, голову высунул и сидит – боится выходить, и всё тут. Полина его взяла на руки, смотрим, а у него над хвостом клок шерсти выдран, прямо до крови. Ну что, бегом домой, лечить. Потом уже заметили, что и прихрамывает чуток. Ну ничего, разберемся. Главное – нашелся! – Боря.)

2 сентября

Уже осень. Читаю газеты. Медленно, устаю от мелких букв. Как же она выходит в таких условиях, эта «Сталинградская правда»? Под постоянной бомбежкой. Доктор как-то раздобыл несколько номеров. Сил всё больше. Хотел письмо написать, но сказали, что с полевой почтой пока проблемы.

Как же хорошо, что ступни почти целые, а то как бы я ходил. А так хоть с болью, кровью, но зато сам. Голова немного кружится. Залежался, наверное. Значит, уже пора вставать. Спрошу завтра разрешения на воздух выйти. Может, посижу на той лавочке, где я во сне спал?

3 сентября

Был обход, доктор не разрешил. Но он доволен мной, говорит, организм крепкий.

Воспаление уверенно идет вспять, вот как он сказал. И что беспокоился насчет заражения крови. Я ему сказал, что вспомнил. Он мне на тетрадку кивает – записывай давай, всё чтоб в подробностях обрисовал. А то газет больше не принесу. А сам смеется.

Полдня с мухой воевал, такая приставучая. Но я ее все-таки прихлопнул газетами. Надеюсь, доктор не заругает. Я осторожно, и не заметно почти.

4 сентября

Вспоминаю всё четче, выплывают подробности. Пора записывать, а то гоняю всё по кругу, аж сердце захолаживается. А мне сейчас надо срочно выздоравливать.

Летом, еще степь была почти зеленая, я поучаствовал в первом своем танковом сражении. Правда, и сам этого не заметил. Выяснил, уже когда всё закончилось. Видел только белые клубы какие-то и потом дым на краю луга.

А потом всё как-то быстро стало повседневной работой. Мы едем в раскаленном танке, то быстрее, то медленнее. Стреляем, прикрываем пехоту как можем. Дни все сливаются в один. Мы грязные, небритые, жрем кое-как. Хочется пить и спать. А потом и спать не мог. Голова и ночью управляла танком. Стоило закрыть глаза, и степь всё тянулась, бежала к нам и втягивалась танку под брюхо. Утром снова то же самое. Мы были уже не людьми, а какими-то внутренними органами танка, каждый со своей задачей. Потом по нелепой случайности убило нашего Мишку. Он так и ездил с нами до вечера, уже убитый. Даже прикрыть-то его толком не могли, некогда. Степан Васильевич стал аж серый весь, несмотря на жару. Уже в темноте мы Мишку вытащили, нашли, где трава погуще, положили и молча вернулись. А дальше мы были без заряжающего. Серега наш умаялся с непривычки, и Степан Васильевич ему помогал.

Продолжаю вечером. Мы начали наступать в середине июля. Как же там было грязно и пыльно! Я помню, иногда ненадолго терял сознание от жары и грохота. Мы все как будто высохли за эти две недели (или больше?). Когда танк останавливался, мне казалось, что он продолжает ехать.

5 сентября

Продолжу. Нас подбили не знаю, какого августа. Может быть, 12-го? Нет, наверное, 14-го или 15-го. Всё слилось в какое-то огненное месиво. Столько мертвых я никогда до этого не видел. Даже не мог представить, что такое вообще бывает. Живые люди, множество живых людей падают и становятся неживыми. Или там взрывается земля. Мы проезжаем дальше, и я стараюсь не думать, что от них осталось. Я в эти дни разучился думать и чувствовать. Я чувствовал только ход и габариты танка, и мой мозг сам улавливал любые изменения в его ходу, а руки сами дергали рычаги. Не знаю, как так получалось. Говорю же, мы стали его внутренностями, как мотор и ходовая часть. Друг с другом мы совсем перестали общаться. Только иногда что-то коротко выкрикивали хриплыми голосами.

Продолжаю после обеда. Я услышал громкий лязг позади себя, а потом было несколько секунд полной тишины, как мне показалось, и оглушительный взрыв. Танк резко нырнул мордой вниз, потом назад. Я ударился головой и на какое-то время потерял сознание. Если бы не шлем, тут бы мне и конец пришел. Всё, дальше завтра.

6 сентября

Немного похолодало, как же хорошо! Я сегодня спал крепко и без снов. Ну их, эти сны! Так, продолжаю. Я пришел в себя от толчка и окрика командира. Он тянул Серегу и матерился про запаянный аварийный люк. Я посмотрел Сереге в лицо и сразу очнулся. Оно было всё черное, только сквозь отросшие волосы просачивалась кровь и стекала по лбу. Потом танк опять сильно тряхнуло, и я увидел огонь в левом углу. Я быстро взялся за дело и отвел танк с линии продвижения, каждую секунду ожидая взрыва топливного бака. Не успел я заглушить мотор, как под брюхом что-то громко щелкнуло. Я понял, что танк потерял мобильность. Командир приказал мне вылезти и принимать Серегу сверху. Я чуть не скатился с танка, перед глазами всё плыло. Но все-таки я вытянул его и оттащил подальше. Потом оглянулся и увидел, что танк горит. Ярко полыхали топливные баки, и я не мог разглядеть, насколько всё плохо. Потом я вспомнил про Степана Васильевича и кинулся обратно. Он был под самым люком, без сознания. Я быстро спрыгнул внутрь и попытался его привести в чувство. Дышать было нечем. Вот тогда я, наверное, и обжег ноги, когда пытался вытолкать его наверх. Но у меня ничего не получилось, и я сам понял, что сейчас потеряю сознание. Я протолкнулся через люк, почти скатился на землю и начал ползти к Сереге. Долго я полз или мне так показалось? А потом что-то завыло сверху, очень громко, и потом был оглушительный удар. Я почувствовал всем телом, как он прошелся по земле. Я раньше думал, что «земля содрогнулась» в газетах пишут так, для красоты. Но это так и есть. И это очень страшно. Я помню, что во рту даже сквозь дизельную копоть я ощутил вкус страха – то ли железа, то ли какого-то лекарства. Но его не спутаю ни с чем. Потом я все-таки добрался до Сереги и подержал руку возле его лица. Он еще дышал, и я позвал его. Я не услышал своего голоса, хотя старая-ся кричать как можно громче. Потом я закашлялся, и пришлось долго дышать. И снова стал его звать. Когда я уже перестал надеяться, он вдруг попытался приоткрыть глаза, и сквозь щелки я увидел что-то блестящее. Он попытался что-то сказать, а может, и сказал, но я не слышал. Потом его голова как-то откинулась, и я понял, что он умер. Я смотрел на его черное лицо, на его тело в пыльной траве цвета песка и вдруг понял, что он только что был таким же живым, как я, и вот он ничем не отличается от этой высохшей травы. Даже трава более живая, чем теперь он. Я закрыл ему глаза и почувствовал горелый запах. И тут меня вырвало, еле успел отвернуть голову. А потом землю опять сильно тряхнуло, хотя я ничего не слышал. Меня куда-то откинуло, и больше я ничего не чувствовал. Очнулся уже на койке, здесь. Как же мне повезло, что голова всё-таки варит. Хотя сначала я всё время спал, кажется. И еще повезло, что легкие не сильно пострадали. А главное везение – что меня вытащили. Как они поняли, что я живой? Может, я ненадолго пришел в себя и позвал на помощь? Значит, еще не пришло время мне помирать. Значит, я еще нужен зачем-то.

7 сентября

Вчера весь день вспоминал и записывал. И как-то легче стало. А ночью проснулся. В окне звезды, зарево вдали. Интересно, а вдруг это всё правда, и я бы встретился с Надюшей? Ну, если просто предположить такое? Вот всё думаю про это. Паршивый же из меня коммунист получился. Или это от контузии?

(Фух, устал. Надо и правда паузу сделать. Вводил, не мог остановиться. Конечно, не пришло ему время помирать. Боря же откуда-то взялся? Баба Галя ведь сказала: наш, Лазаревский он, а не приемный. – Боря.)

8 сентября

Вчера мне разрешили выходить. Ослабел я сильно, конечно. Надо гимнастику делать, на верхнюю часть туловища для начала. Завтра меня осмотрит доктор. Всё время хочу есть, аппетит зверский. Наверное, от этих порошков.

9 сентября

Пришел доктор, я сразу спросил про Люсю. Он улыбнулся и ответил, что она скоро вернется и что всё с ней будет в порядке. Потом он спросил, написал ли я, как меня контузило, и велел прочитать ему вслух. Потом долго молчал, глядя в окно, и о чем-то думал. Я спросил, когда меня выпишут, ведь я уже через несколько дней вполне окрепну. Он обещал перевести меня в команду выздоравливающих к концу недели, а там видно будет. Ну, хоть картошку чистить и консервы открывать, всё польза от меня будет.

10 сентября

Написал домой, но думаю, что все мои в эвакуации, а Сеня уже и где-то воюет, может. Я почему-то уверен, что он живой. Завтра меня переводят в команду выздоравливающих. А то я уже не могу здесь сидеть, в этой комнатенке два на три метра. Да и пора уже делом заняться. Меньше лезть будет в голову всякое.

11 сентября

Надо же, не вернули мне одежду. Сказали, что натру штанами ожоги и расчешу через ткань. Дали чистый халат, а то мой весь в сукровице. И еще пару простыней запасных. И я сидел с простыней вокруг ног, как какой-то римский – как их звали-то? Не помню. Зато вид приличный, когда картошку чистил. Выварка-то между ног стоит. И мухи ноги не кусают. Там не мухи, а звери какие-то! Тяжести мне запретили таскать. Зато дали хлеб резать. Саек тридцать искусочил. Применился, даже нарядно стало получаться. Поймал это движение, когда надо и давить, и тянуть нож одновременно. И нож ловкий, сподручный. Всё, темно уже, не вижу ничего.

13 сентября

Втянулся в работу. Кажется, опять некогда вести записи. Зато много общаюсь, соскучился по людям. Мне говорят, ты прям дикий какой-то. Голос у меня изменился, сиплый стал. И долго говорить не могу, начинаю кашлять. Вчера после отбоя разговаривали с соседом по койке, Данилой. Я больше слушал, конечно. Мы спим прямо на полу. Завтра мне велено прийти на осмотр. Может быть, Люсю увижу?

(У нас февраль. Снег всё падает и падает! Очень хочу на дачу, но вот подхватил какой-то вирус, и не поедем. Нечего там всех заражать, особенно Веру. – Боря.)

14 сентября

Доктор велел два раза в день обрабатывать ожоги, но вроде бы остался доволен. Я спросил, когда меня выпишут. Он ответил, что в двух местах ожоги глубокие и что я пока не вояка – мне штаны раздерут кожу в первый же день. Велел исправно мазать и через три дня прийти на осмотр. Еще странная вещь: в темноте вообще стал как слепой крот. Наверное, последствия контузии. Да ладно, пройдет.

16 сентября

Вчера случилось очень странное происшествие. Я не хотел об этом писать, но сегодня понял, что надо разобраться. Смутно на сердце, и радостно одновременно. Но начну по порядку. Я вызвался оттащить пустые выварки к речке, чтобы их Вася (это наш самый здоровый в команде) хорошенько оттер песком. А потом мне захотелось пройтись вдоль берега. Простыню накинул на плечи, как плащ, иду, гуляю. На берегу хорошо, никого нет. И я так увлекся прогулкой, что незаметно повернул вместе с дорогой вправо. Там такой как бы заливчик получился. Я еще дальше прошел, глядь – на песке одежда женская сложена так аккуратно. Я глаза поднял – точно, выходит из воды девушка, плечи мокрые блестят, а больше ничего не видно от солнца. Только собрался уйти потихоньку, чтобы ее не смущать, а тут сердце как заколотится! Не смог я уйти. А она выходит из воды, так медленно, спокойно, и прямо на меня. То есть я-то ей виден, а она мне нет, только солнечный силуэт вокруг фигуры. И я уже знал, что это Люся. Иначе с чего бы в груди как в кузнице работа шла? Я стою, как истукан, смотрю во все глаза. Конечно, это Люся была. Какая же она красивая! Я тапки свои дурацкие на песок сбросил, в воду ступил, вода у берега аж теплая! Люсе руку тяну, а она так быстро вперед пошла, на меня машет: «Стой, стой, мехвод, нельзя, ожоги замочишь!» Это она меня всегда так называла – мехвод. Я так ей сразу назвался – механик-водитель, то бишь. За руку мою ухватилась, и я вытащил ее на берег. Говорю, ты моя золотая рыбка! А она серьезно так на меня взглянула, прямо в глаза, и обняла меня крепко, а потом сама поцеловала. И опять взглянула. А глаза такие серьезные и даже грустные какие-то. Я ее обнял и повел от воды, там трава росла. Потом простыню свою дурацкую постелил и ее посадил. Она легла на бок и мне показывает, чтобы я рядом ложился. Я ее обнимаю, целую, а голова у меня кружится от ее нежной прохладной кожи. Бормочу какие-то ласковые слова. Совсем я с ума сошел. А она как-то вздохнула глубоко и на спину откинулась, и меня к себе притянула. Потом говорит – подожди, надо простыню убрать, а то я девушка, испачкаем. Тут у меня совсем голову снесло. Ну, хоть ума хватило не торопиться и быть осторожным. Потом мы с ней долго лежали рядом. Она смотрела на облака, а я на нее. А потом всё закончилось. Она сказала: «Уходи, я хочу искупаться». Я спросил, когда мы еще увидимся, а она ответила, что не надо нам больше видеться. Но она меня никогда не забудет. И вроде как сердито: «Иди, мехвод, иди!»

Я встал и говорю ей: «Меня Александр Петрович Лазарев зовут. Служу в танковой дивизии. Я тебя найду, когда война закончится». И номер сказал. А она опять повторила: «Иди, пожалуйста, иди». Я ее поцеловал и ушел. Только ночью понял, что это ведь я изменил Надюше, так получается. Но совесть совсем не мучает, просто грустно. Я другого не могу понять: что это такое вчера получилось? Почему она мне всё это разрешила? Может, она боялась, что я ее изнасилую? Да нет, совсем не похоже. Она знала, что я бы не стал. Но она меня не остановила. Даже наоборот. Наверное, это из-за войны? Не понимаю.

На фронт мне пора, вот что это значит. Завтра пойду говорить с доктором.

(Ну да, вот она, мама Бори, всё сходится! Ну надо же. А на фронт его не отпустят завтра, я прямо уверен! – Боря.)

17 сентября

Доктор сначала ничего не хотел слышать, но я тут уж тоже уперся. Тогда он вздохнул и сказал, что всё равно на фронт мне пока нельзя, рано. Что, мол, я могу не справиться с управлением после контузии, реакция замедленная. Придумал всё, наверное. Но сомнения у меня поселил. Велел прийти завтра. Интересно, что он надумает?

А у Люси фамилия Валеева, вот что я разузнал. Найду ее обязательно, когда война будет позади. А сейчас я запрещаю себе о ней думать. Постараюсь, по крайней мере.

(Ну я же говорил! Рано на фронт. Так, Валеева, значит. Запишем! – Боря.)

18 сентября

Пишу поздно вечером. Меня назначили автослесарем на автобазу! Это доктор через знакомых узнал, что там срочно необходим такой, как я. Прямо так и сказал: «Такой, как вы». Буду оправдывать доверие и долечивать ноги – мне целую бутыль дали какой-то прозрачной жидкости и еще пузырек белой бол-тянки. Порошков целый кулек. И велели найти самые широкие штаны, о чем я и сообщил на новом месте работы. Теперь веревкой подвязываюсь, такие широкие. Они плотные, из тонкого брезента. А рубашку мне доктор где-то раздобыл. С обувью хуже. Пока так и гуляю в этих серых тапках на босу ногу. Хорошо, что погода держится сухая. Ночую здесь же, на диванчике в конторе. Жарковато, правда, и с мухами беда просто. Зато есть керогаз и лампочка.

19 сентября

Задача номер один: купить (или как-нибудь раздобыть) одежду и обувь. Официально я нахожусь на долечивании почему-то, вчера узнал. Это в сопроводительной бумажке написано. И я должен через неделю зайти ему показаться. Хитрый доктор какой. Но я ему благодарен. А взяли меня как бы на испытательный срок, сказали. Потому что меня еще не очень выписали. В общем, я запутался. Пусть сами разбираются.

Вечером читал газету. Идет контрнаступление! Надо быстрее приводить в порядок ноги и голову и возвращаться туда, где я должен быть.

20 сентября

Работы много, с непривычки голова кружится, и всё время присесть тянет. А лучше прилечь куда-нибудь. Мне дали талоны на завтрак и обед, хожу в столовую. Нашел магазинчик, вчера покупал у них соленые огурцы и черный хлеб, чем и поужинал. Соскучился я по соленым огурцам.

22 сентября

Сталинград в огне, идут бои. 17 сентября был бой за вокзал. Как же мне жаль город. Красивый был. А еще больше жалко людей.

Вчера мне принесли ботинки! Очень кстати, а то похолодало. И обещали принести еще одежды. Хорошо, что деньги у меня есть. Так и таскал их, еще с училища. Вот и пригодятся! А за ботинки денег не взяли почему-то. Тапки постирал кое-как. Все-таки я их измазал солидолом, и вообще очень грязные стали.

(Я спросил у Алексея Степановича, почему не взяли деньги за ботинки. Он предположил, что ботинки были с трупа. Ну да, похоже на то. Я бы тоже денег не взял. – Боря.)

23 сентября

Работы очень много. С ногами хуже стало. Вечером нет сил мазать. И все-таки нельзя мне долго на корточках сидеть, потом штаны отдирать приходится от ожогов.

27 сентября

А я опять на койке. Воспаление, температура. Доктор очень ругался. Три дня велели лежать, колют уколы. А потом – в команду выздоравливающих на две недели, на легкий труд. Да что ж такое-то.

29 сентября

Сплю очень много, даже сны особо не снятся. Если снятся, то какие-то механизмы, мне незнакомые. Очень тягомотные сны. Тетрадь заканчивается, две странички осталось. Вчера видел ту кошку.

30 сентября

Осмотрел меня доктор. Не хотел отпускать, хмурился, но мест мало, а раненых очень много, и еще везут и везут. Я спросил про Люсю. Ее временно перевели в лабораторию, потому что спина болит обихаживать раненых. Доктор очень жалел. Оказывается, у нее прекрасный музыкальный слух, и она могла по звуку понять, как далеко, в каком направлении и даже из чего стреляют.

Я почему-то так и знал, что мы не увидимся. Собираюсь в команду выздоравливающих. На этом тетрадь закончу, наверное, хотя еще страница есть. Что-то я устал записывать и недоволен собой, что ли. Будто по кругу какому хожу. Устал я как-то от всего.

(На этом дневники Александра заканчиваются. Значит, он последние две тетради вместе с Борей привез. Жалко, что дальше ничего нет. Потом еще раз внимательно всё просмотрю, может быть, в какой переписке о нем информация будет. Так, возвращаюсь к Сене. – Боря.)

Письма Семена домой (продолжение)

«24 марта 1943

Здравствуйте, мои дорогие мама и папа, и баба Лида, конечно же! Ура! Вы все живы-здоровы и получили кучу моих писем! Все-таки не зря я старался. Думаете, это легко было, садиться за письмо? И еще отдельное ура, что Саша весточку послал! Жив-здоров, хотя и был ранен. Одно письмо, но по нынешним временам и это замечательно! Значит, так. Последнее от меня было с семенами, получается? И потом вы ничего обо мне не знали? А я о вас. И мы беспокоились друг о друге столько времени. А ведь всего-то в пяти часах езды, даже меньше. Эх, как я хочу скататься домой денечка на три-четыре! Но никак нельзя, даже если бы и отпустили, и довезли. Я и правда очень здесь нужен, понимаете?

Простите, что давно вам не писал, некогда мне было. Да и устал отправлять письма в пустоту. Это сколько же я филонил? Больше двух месяцев, ну да. Так, сейчас буду вспоминать, что за это время произошло. Первое и самое главное. Перестали долбить бомбежкой. Конечно, валят где-то в полях, но стекла у нас дрожать перестали. Так, дальше. Кормят всё хуже, и я первый раз в жизни попробовал сусликов. Ну что, мясо как мясо, терпимо. Только варить надо хорошо, чтобы ничего не подцепить вместо приправы. Не был бы голодным – ни в жизнь бы такое не ел. А сейчас получается добрая прибавка к пайку. Главный добытчик у нас Митька. Оказывается, он и до войны весной баловался – заливал их норки. Он мастер по снятию шкурок. Способ у него такой: у суслика надрезать заднюю лапку, засунуть соломинку под кожу и надуть. Как только кожа начнет отделяться от мяса, суслика можно освежевывать. У меня так и не получилось. Дул-дул, аж голова закружилась. А тут Оксана Ивановна пришла с сумкой щавеля. У нее такое лицо стало, как увидела наше занятие! Велела нам прекратить и услала собирать лук-скороду, недалеко целая полянка его. Это витамины, и мы сейчас всей ПЧС много едим такой травы. Митька говорит, что скоро мекать начнет. Я его дразню: нет, ты бекать начнешь. Ну, да он не обижается. В общем, всё налаживается: и не разбомбили нас, и солнышко яркое, и доппаек мы себе сообразили. А то зимой отламываешь хлеб по маленьким кусочкам, мусолишь во рту, и всё время голодный. Заканчиваю пока, хорошо?

Папа, ты удивляешься, что я такие хорошие письма писать умею, оказывается. Я и сам удивляюсь. Сочинения-то в школе не особо у меня выходили. Если только на свободную тему, тут уж я разворачивался. Кажется, что это было несколько лет назад – школа, трактор, мирная жизнь.

Обязательно напишите, прорастут ли семечки. Свои-то я не уберег. Выложил временно из кармана, а Митька возьми и выкини эту бумажку. Думал, сор какой-то.

Крепко вас всех целую и обнимаю,

Ваш сын Сеня, главный повар фабрики-кухни по сусликовому мясу (или как правильно? суслячьему? нет, так еще хуже)».

(Да уж, представляю лицо Оксаны Ивановны! А мне бабушкина соседка рассказывала, что ее братья норки сусликов водой заливали. А потом да, варили на костре и ели. Но это они просто баловались, а не от голода. – Боря.)

«24 апреля 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа, и еще баба Лида, конечно! Передайте ей, что она огромная молодец и самый лучший садовод! Я так рад, что семена проросли!

У нас совсем весна, мое любимое золотое время. Всё цветет и манит на улицу. Раньше, когда в школе учился, я думал: ну вот, сидишь в классе, а там всё без меня происходит. В природе то есть. Вот закончу школу, тогда… Ну, и вот так получилось. А сейчас Оксана Ивановна нас выгоняет на улицу, потому что на солнце витамин D вырабатывается. Мы поставили столы во двор, сколотили навес и лавки и там работаем. Геннадий Николаевич где-то раздобыл брезент, и так хорошо стало! И солнце глаза не слепит, и на свежем воздухе. Он удивляется, почему же раньше так не делали! На столе в банке тюльпаны стоят, ярко-красные. И такая красота вокруг! Потом в лабораторию заходишь – и темно всё перед глазами, пока не привыкнешь. Митька прям ошалел от весны – глаза как у барашка стали. Ходит такой рассеянный и улыбается. Я пока держусь. Ладно, заканчиваю. Короткое письмо получилось, но пора обедать. Пойду, а то Митька всё сожрет. У него еще и аппетит зверский стал.

Крепко вас всех обнимаю, ваш сын Сеня, который радуется весне, несмотря на войну».

«11 мая 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Спасибо за письмо, дошло быстро! С огромным облегчением я узнал, что у Саши всё в порядке, хотя и остались небольшие проблемы с быстротой реакции. У него этой быстроты реакции был гигантский запас по сравнению с большинством людей. Так что сейчас он просто сравнялся со мной, например. Последствия могли быть и гораздо хуже. Голову ударять вообще нежелательно, чего уж там. Мозг – это ведь не табуретка. Мне Оксана Ивановна дала почитать книжку про разные эксперименты и исследования мозга. Так что я авторитетно заявляю: Саша еще легко отделался. Так ему от меня и передайте, вот.

У меня всё хорошо. У нас жара страшная, спасу никакого нет. Спасаемся холодным компотом из ревеня. В самое пекло сидим в комнате, занавесив окна. Оксана Ивановна принесла мне учебники за 9-й и 10-й классы по биологии и химии. Я их читаю, а она растолковывает, что мне непонятно. А по русскому языку, сказала, что почти врожденная грамотность у меня. Оказывается, такая бывает! Но это она мои тетрадки за начальную школу не видела. Потом да, грамотность подтянул. Это благодаря нашему классному руководителю Анатолию Петровичу. Он очень хорошо умел объяснить даже самые сложные темы. И диктанты мы с ним писали почти на каждом уроке. Да и Саша спуску не давал. Хотя он больше по алгебре со мной мучился. А вообще ко мне здесь все очень хорошо относятся. Геннадий Николаевич считает, что мне нужно учиться, чтобы быть готовым после победы держать экзамен в техникум. Там его друг заведует кафедрой. Он так буднично сказал: после победы, как будто никакого другого исхода войны ему даже в голову не приходит. Вот такой он.

Так жарко, что даже мяса не хочется, представляете? Зато я пью много холодного молока. Геннадий Николаевич договорился с родственницей того врача, Овсова, который нам яблоки-то привозил. Тетя Валя ее зовут. Она живет на частном секторе неподалеку и держит коз. Он для нас покупает у нее молоко и лепешки с картошкой. Дымком так вкусно пахнут! Мы молоко держим в холодильнике вместе с препаратами. И компот там же охлаждаем. Оксана Ивановна сказала, что это неправильно, но у нас второй холодильник сломался. Велела следить, чтобы крышка всегда была крепко закрыта.

На этом заканчиваю. Будьте все здоровы! Бабе Лиде огромный привет! Жду от вас писем.

Ваш сын Сеня, возможно, что после победы студент биологического факультета».

(Так вкусно написал, что мне даже молока захотелось, с черным хлебом. Интересные какие письма. Сеня что, так всю войну там и пересидел, в лаборатории? А вот насчет врожденной грамотности он ошибается. Попадаются ошибки иногда, и где-то запятых не хватает. Я ввожу, а ноут мне подчеркивает красным. Сегодня говорили с Алексеем Степановичем, он сказал, что скоро должен родиться Боря. И чтобы я потом сделал паузу. – Боря.)

«1 июня 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Я на минуточку. Хочу сказать вам, что у меня всё хорошо. Все говорят, что в войне произошел перелом благодаря Сталинграду! Теперь нужно набраться терпения, а самим продолжать делать свою работу. А работы этой у меня очень много. Рано утром все собираются на летучку, а потом мы с Митькой ходим на поле. Сейчас летучка начинается рано, в 6.30 утра. Зато днем мы делаем большой перерыв на отдых. Митька дрыхнет, я занимаюсь. Сначала думал, что всё забылось, а потом что-то начало в голове всплывать. Но она туго варит, честно говоря. Это всё из-за жары. Или у меня просто шариков в мозгу не хватает? Саша умнее меня, это точно. Особенно с химией туго идет. Кажется, что помнишь, а книжку закрыл – и всё. Какие такие валентности? Ну, ничего, я ее добью, химию эту. Пытался Митьку привлечь, чтобы он меня экзаменовал. Так он говорит, что у него от вида этого учебника в носу свербить начинает. Честно говоря, у меня иногда тоже. Эх, был бы рядом Саша, он бы мне мигом всё разъяснил! Как он там воюет, интересно? Может, где-то рядом со мной? Знаете, я чувствую себя каким-то неправильным солдатом. Мы-то жизнью не рискуем. Вот достаю из холодильника банку с водой, а она такая холодная, голубушка, запотевает на столе сразу! Пью воду и всё думаю: как же ему жарко там, в танке! Быстрее бы войне конец!

На этом заканчиваю,

Ваш неправильный солдат Сеня».

«17 июня 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа! У нас большое несчастье: Митька пять дней назад подорвался на снаряде. Черт его дернул полезть в разрушенный дом. А там внутри был снаряд, который сразу не взорвался. Он и раньше лазил. Говорил, что искал всякое полезное, а на самом деле ему просто интересно было. Его все ругали за это, а он всё равно бегал. „Строгого запрета не было“ – вот и весь его ответ на мое ворчанье. Ну и подорвался. Сказали, что ничего от него не осталось. У нас все ходят как в воду опущенные. Меня спасает только работа: Митькины-то дела на меня упали, в полном составе. Руки уже смыл все, кожа начала трескаться. Слышал разговор Геннадия Николаевича с Оксаной Ивановной.

Она просила обратиться в тот истребительский отряд, в котором я числюсь. Это чтобы на замену Митьки кого-нибудь прислали. А директор ей ответил, что остерегается звонить. «Напомнишь – и этого заберут, кто их там знает. А Семен парень башковитый, самим нужен. Нам без него никак». Вот что он ответил.

Тошно мне вечерами без Митьки. Лежу реву, пока не засну. Надо с этим заканчивать, сам это понимаю, но ничего не могу поделать. Как темно становится, так и наползает в комнату тоска. Мы-то с ним каждый вечер болтали лежа. Какие планы строили, когда война закончится! Или просто всякую дичь несли, чтобы весело было. Один начнет, другой продолжит. Разные у нас сюжеты были, любимый – как мыши взбунтовались, выбрали себе мышиного короля и захватили нашу лабораторию, потом весь поселок, потом и город. А мы с Митькой как будто обнаружили, что понимаем их язык, и договорились, чтобы они с Гитлером нам воевать помогали. И получилась специальная дивизия имени мышиного короля. Но король начал плохо обращаться со своими подданными, а с людей хотел стрясти побольше еды в уплату их помощи. А еду эту складировали его приближенные и не давали обычным мышам. И стали появляться мышиные первичные ячейки большевиков. А потом мыши с нашей помощью устроили у себя революцию и свергли самодержавие. Король убежал в пещеры и стал там монахом. А мыши еще больше начали помогать людям. И еще они по телепатической связи договорились с немецкими мышами, и те стали нашими агентами. И еще диверсантами: портили важные документы, перегрызали провода в приборах и всё такое. Долгая это была история, про мышей. Эх, Митька, и чего ты туда полез, в дом этот? Сейчас вспомнилось, как он вернулся однажды весь исцарапанный. Неделю у него руки не заживали, потому что в воде много возился и в хлорке. Говорит, что увидел пса на цепи, худющего. Пока цепь отстегнуть пытался, все руки исцарапал. А пес был такой слабый, что еле-еле доковылял до выварки, где Митька нашел остатки воды и налил ему в миску попить. Как раз жарко было очень. Сейчас тоже жарко, но я уже привык, что ли. Хорошо, что я вам всё рассказал. Даже полегче немного стало. Надо было раньше написать.

Пока на этом всё. До свидания! Берегите себя, пожалуйста! Нет ли письма от Саши? Что-то я всё о нем беспокоюсь после того, что случилось с Митькой.

Большой привет бабе Лиде. Я так рад, что яблоньки взошли! И как она хорошо придумала: если вырастут, будет сорт Семеновский, а не Овсовский. Я только за! А что вырастут, вот совсем нет у меня никаких сомнений!

Крепко вас всех обнимаю.

Ваш сын, который теперь работает за двоих и очень тоскует по Митьке».

«29 июня 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа! А к нам котенок приблудился. Ну, как котенок – подросток. Я его отмыл, и он оказался белого цвета. Даже не сопротивлялся, бедолага. Теперь я с ним делюсь молоком и сурочьим мясом. А охотиться он пока не может, у него усов нет. Как будто опалил он их, что ли. И на мордочке как ржавое, где щеки, и нос весь в коросте какой-то. Мажу ему мордочку той мазью, что мне Оксана Ивановна для рук принесла. Глаза слезятся, я их тоже промываю. Я его назвал Снежок. Митька бы обязательно сказал, что это собачья кличка. Ну и ладно. Он за мной и ходит, как кутенок, и спит в ногах. Как же не хватает Митьки! Оказывается, он совсем не был растыкой, а просто хотел таким казаться. Не знаю почему. Но держал он всё в образцовой чистоте. И как-то быстро и незаметно у него это получалось. А я колгочусь, стол в воде, пол в воде, рукава и живот мокрые. Две пробирки уже разбил и чуть не убил термометр, такой длинный. Он по столу покатился, у меня внутри всё аж захолонуло! Но я успел перехватить! Они очень теперь ценные, эти термометры. В общем, работы на меня навалилось много. Поэтому письмо такое короткое.

Крепко всех вас обнимаю! Бабе Лиде привет!

Ваш сын Сеня, у которого теперь есть свой кот! (потому что он мой, я так всем сразу и сказал)».

«5 июля 1943

Здравствуйте, дорогие мама и папа! Я сначала не понял, как так быстро ответ пришел. А потом сообразил, что это экстренное сообщение, а не ответ на мое. Письмо ваше прочитал и долго сидел, смотрел на него и улыбался. Наверное, со стороны выглядел как дурачок. А потом перечитал и сразу кинулся ответ писать. Иначе я бы просто лопнул, вот. Ну что, прежде всего поздравляю вас! Ведь вы стали бабушкой и дедушкой! Вот пишу и сам себе не верю. Ну, не представляю вас с внуком на руках! А баба Лида теперь прабабкой стала! А я не понял, почему Сашка его бабе Лиде-то привез? Почему не вам? Ей ведь уже тяжело с младенцем-то. Так, значит, Боря. Ой, не могу в голову сложить такую новость. Пойду пройдусь, потом допишу.

Слушайте, это получается, что я теперь дядя?!! К этому надо привыкнуть. Ну ничего, к концу войны как раз и привыкну. Домой вернусь и буду с племянником играть.

Папа, ты пишешь, что он привез деньги и тетради свои. Тетради забери домой, пожалуйста. У нас они целее будут. Так вы его и не увидели, получается? Если он на минутку заскочил и сразу же на машине уехал? А машина какая была? Большая? Расспроси всё в подробностях у бабы Лиды, ладно?

Наверное, он в своих записях всё объясняет, ну, про Борю-то? Интересно было бы глянуть. Да я ведь тебя знаю, с твоими-то принципами. Ни за что не полезешь читать без его разрешения! Ну, да ничего. Вот сам он когда вернется, всё и расскажет. А документ-то есть у ребенка? Метрика? Кто там мамой записан? Она умерла, значит.

Пап, я понимаю, что вы еще не можете опомниться от неожиданности. Но в следующем письме уж опиши в подробностях! Я прошу.

На этом пока всё. Крепко вас обнимаю и целую (бабушку Таню и деда Петю, надо же!!!). Привет огромный бабе Лиде, то есть уже прабабке. Вот, тоже получила очередное воинское звание! Пусть не урабатывается там все-таки. Ох, не по возрасту это ей уже. И почему Сашка так надумал?

Ваш сын Сеня, который стал дядей Сеней (неожиданно)».

(Интересно, а ведь я тоже дядя получаюсь, хотя младше Сени. Только сейчас сообразил, вот я тормоз! Ладно, на этом пока делаю остановку. Оставляю Алексею Степановичу на читку, а сам уезжаю в гости к дяде Мише! Аля-улю! Ой, кстати, новость: сказали, что у тети Веры будет сын. Теперь все ходят и имена придумывают, особенно Полина. А баба Маша сказала, что кто рожает, тот и называет. Потому что отец дает свою фамилию и отчество. Значит, должно быть по-честному. А меня папа уговорил назвать Борей. А так я был бы Владик. Нет, Боря лучше! – Боря.)

Алексей Степанович дочитал последнее письмо Сени, задумчиво отложил ноутбук. Потом открыл телеграм Бори, который был в гостях у Михаила, председателя садового товарищества. Снова задумался, глядя на подсвеченные закатным солнцем кроны берез, уже по-весеннему розоватые.

«Привет! Что делаешь?» – написал он в телеграм.

«Пью чай с горячими ватрушками и жду Антошу, чтобы с ним поиграть», – немедленно пришел ответ.

«Я дочитал письма Сени. С Борей как интересно получилось. Знаешь, ты большой молодец! Проделал такую огромную работу. Основное ты набрал, а с остальным летом разберешься. И знаешь что? Они тоже молодцы. Они победили! Твои предки, мои. Было тяжело, не все вернулись. Но победили!»

«Да, победили! Это самое главное. Летом после экзаменов закончу разбирать архив. Сейчас надо готовиться к сдаче. И ГУЛЯТЬ! Я сегодня несколько бабочек видел! Антоше написал, а он мне знаешь, как ответил? „Да, бабочки разлетаются в жизнь“. Не думал, что он так может. Нет, ну хорошо же сказал, а?»

«Да, про бабочек сильно. Слушай, я тут подумал про дочку Бори. Помнишь, мы о ней говорили? Теперь уже можно с ней и связаться. Ей будет интересно почитать о своем отце и дяде. Пусть дядя Миша тебе поможет отыскать ее в соцсетях. Да и встретиться вам было бы интересно, думаю».

«Да, пора ее искать, наверное. Только мне как-то страшно ей звонить. Вдруг ей это всё не нужно?»

«Я почти гарантирую, что нужно. Но если я ошибаюсь, ну и что? Ты ведь ничего не теряешь. А может быть, она тебе расскажет о своем отце».

«Поговорю с дядей Мишей. А можно я здесь еще поживу? Дядя Миша не против, я спрашивал. Мы бы с Антошей вдвоем гуляли, ну и играли бы на компе, конечно. Я буду заниматься, обещаю! Здесь знаешь, сколько желающих меня помучить, особенно математикой! А по истории меня дядя Миша натаскивает, как он выразился. Я почти закончил учебник. У меня там сейчас Золотая Орда распадается. Так что, можно?»

«Алексей Степанович, ау!»

«Сейчас созвонился с председателем, он меня уговорил. Дыши воздухом и за меня тоже, договорились?»

«Ура! Спасибо! Сейчас к Антоше побегу, скажу ему. Буду дышать за нас двоих, а бабочек фоткать и вам пересылать! Ну, и всё остальное тоже. И не забывайте поливать мой гиацинт, хоть он и отцвел. Я его на клумбу высажу, где пионы».

Через два дня в потоке бабочек, остатков сугробов с черной каймой, первой мать-и-мачехи и прочих весенних радостей художник прочитал сообщение:

«Алексей Степанович, привет! Сейчас набрался храбрости и позвонил дочке Бори. Людмила Борисовна, вот. Телефон дядя Миша нашел как-то, хотя в соцсетях ее не видно. Она какая-то странная. Сначала долго-долго не брала телефон, я уж думал, сейчас звонок сбросится. А потом ответила таким голосом, как будто ее в заложниках держат, честное слово. Выслушала мой сбивчивый рассказ, опять долго молчала. Я уж алекать начал. А потом сказала, что я замечательный и что я даже не могу себе представить, как она мне благодарна. Я предложил ей встретиться, а она опять очень долго молчала, а потом и говорит, хрипло так: „Боря, а рядом кто взрослый есть? Можно ему телефон передать?“ Я звонил из дяди-Мишиного кабинета. Он был рядом, чтобы мне не так страшно было. Ну, для моральной поддержки, что ли. Я ему телефон передал, и она что-то говорила, я не слышал. Дядя Миша даже рот открыл, и у него с лицом что-то такое сделалось, я не понял. Сказал ей: „Вы только трубку не кладите!“ А сам пошел в другую комнату и унес мой телефон. Что прям за секреты такие? Я его ждал-ждал, потом не выдержал и с планшета вам написал».

«Привет! Да, интересно очень, прямо интрига какая-то с этой дочкой. Потом мне напиши, чем дело кончилось. И слушай, а попробуй уже мне „ты“ говорить, а? Пора бы уже, и давно! Вот дяде Мише ты ведь сразу стал „ты“ говорить?»

«Так он сразу об этом попросил».

«То есть мне надо было просто сразу попросить? А если я тебя попрошу, чтобы ты меня взял в дяди?»

«Конечно! Алексей Степанович, а вы возьмете меня в свои племянники?»

«С радостью! Я ведь давно об этом мечтал! Это у тебя дядей и так полно, а у меня ни одного племянника нет».

«Ну, значит, так. Я С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ 17 АПРЕЛЯ 2024 ГОДА БЕРУ ТЕБЯ В СВОИ ДЯДИ! ДЯДЯ ЛЕША, ТЫ МОЙ САМЫЙ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ДЯДЯ НА СВЕТЕ!»