«Ее кровь подобна вину. Выдержанному. Насыщенному. Редкому. Никто, кроме меня, не прольет ее»

Я поняла, что совершила ошибку, как только съехала с автострады на извилистую дорогу, плохо асфальтированную, полную выбоин, окаймленную густым лесом.

Несмотря на то, что ехала по этой дороге всего несколько минут, и по-прежнему видела в зеркале заднего вида автостраду, ощущение удушья было непреодолимо. Лес душил меня. Природа душила меня.

Мне пришлось вцепиться в руль, чтобы не дать себе затормозить, развернуться и поехать обратно в свою квартиру в Нью-Йорке. Город никогда не казался мне удушливым несмотря на то, что плотность населения в нем была одной из самых высоких в стране.

В Нью-Йорке отсутствовало такое понятие, как уединение. Люди испражнялись на улицах, трахались в парках, рожали детей в такси и умирали, где придется, но именно это мне и нравилось. Жизнь там проживалась в открытую. Начиналась в открытую и так же заканчивалась. Уродливая правда, питавшая мою такую же уродливую душу.

Конечно, у меня была роскошная, просторная квартира с видом на парк, но даже с учетом ее стоимости в миллионы, она не была огромной. Примерно неделю назад я делила ее с моим теперь уже бывшим женихом.

Я подумала, что если сейчас развернусь, проглочу всю свою гордость и откажусь от достоинства, то смогу лишить бывшего этого титула. Нет, не смогу. Провалиться, даже не начав по-настоящему. В любом случае, это был не вариант. Вышеупомянутая квартира уже была в залоге — спасибо нью-йоркскому рынку недвижимости, а все мои вещи, кроме тех, что лежали на заднем сиденье машины (а их собралось немало, машина была забита до отказа) — хранились на складе.

Мои друзья (люди, притворявшиеся что я им нравлюсь по собственным эгоистичным причинам, пока я притворялась, что нравлюсь им по своим) устроили прощальную вечеринку с фотографиями и прощаниями. Моя лучшая подруга подумывала о том, чтобы отправить меня в психиатрическую клинику, поскольку считала, что я сошла с ума, когда объявила, что покидаю некогда любимый мною шумный, грязный, суетливый город и переезжаю в крошечный городок в штате Вашингтон.

Конечно, я была сумасшедшей. Все писатели сумасшедшие, не так ли? Если я еще могла называть себя писателем. Я не писала уже несколько месяцев, и мой чрезмерный аванс за последнюю книгу быстро истощался в одном из самых дорогих городов мира. В том городе, о котором я всегда мечтала. В той жизни, о которой всегда мечтала.

У меня есть деньги. Я могла вернуть аванс и уйти на заслуженный отдых, если бы хотела вести тихую, спокойную жизнь. Но дело не в деньгах. Дело в пустой странице. Несмотря на меркантильность и поверхностность мышления, я все равно променяла бы пустую страницу на пустой счет в банке.

У меня никогда не было проблем с деньгами. С тех пор, как начала писать. С тех пор, как моя дебютная книга потрясла мир. Но в последнее время я чувствовала себя потерянной. Беспокойной, несмотря на свой литературный успех, огромный счет в банке и бешеных, если не сказать одержимых, читателей. Мне нравилась их одержимость. Чем темнее, тем лучше. Письма, содержание которых граничило с психозом и которые, возможно, следовало бы передать правоохранительным органам… да, мне это нравилось.

Я жила жизнью, которую большинство настоящих творцов так и не смогли прожить пока создавали свои шедевры. Генри Дэвид Торо, Герман Мелвилл, Эмили Дикинсон и многие другие. Они прожили безрадостную, убогую жизнь, а их книги сделали их миллионерами только после смерти.

В мою же честь устраивали вечеринки — несмотря на то, что я презирала всех гостей и самих организаторов вечеринок. Меня приглашали в ток-шоу, я ездила в писательские туры. Опять же, я их ненавидела и значительно сократила их количество за последние два года, а также отменила все предстоящие. Причиной тому была не столько ненависть, сколько ложь, которой я кормила себя, чтобы не лишаться всего этого.

В моей карьере, несмотря на мрачные тени, у меня было всё.

В личном плане — на поверхностном уровне, конечно, — у меня тоже было всё.

У меня был мужчина, вставший передо мной на одно колено с темно-красной коробочкой в руках, окаймленной золотом и обещаниями. Он носил костюмы за десять тысяч долларов, его называли одним из самых завидных холостяков города. Его семья была богатой, чванливой и все еще имела домашний персонал. Все, что было плохого в обществе и плохого в нас как в людях, все еще было желанным. Мы все жаждали стать частью клуба, который систематически уничтожал сочувствие и человечность.

Даже я — паршивая овца в своей семье и в литературном мире.

Я наслаждалась тем, что была изгоем, но купалась в роскошном, богатом и фанатичном мире моего жениха и парней, что были до него.

Потом были гостиничные номера. Номера, которые я когда-то любила за их отсутствие индивидуальности и богатство, возможно, только дразнили меня моей пустой страницей и поврежденным мозгом. Зияющая пустота только усиливалась, когда я не писала.

Писательский ступор превратил меня в… нечто.

В кого-то еще неустойчивее и невменяемее, чем до этого, а до этого я была чертовски невменяема. Я стала вести себя как параноик, стала замкнутой, угрюмой и, если быть честной, даже злой. И еще я словно прозрела. Слишком четко увидела, как много я себе врала. В какую ужасную и пустую жизнь себя втянула. Начиная с мужчины, который купил мне дорогое, безвкусное кольцо с огромным бриллиантом, которое я сняла с пальца в то же утро, когда купила домик в Вашингтоне. Да, купила. В месте, настолько сильно отличающемся от Нью-Йорка, насколько это вообще было возможно. Я не умела делать что-то наполовину, поэтому полностью перестраивала свою жизнь.

План состоял в том, чтобы запереться вдали от цивилизации — если Нью-Йорк вообще можно назвать цивилизованным — и написать книгу, которую я обещала своему издателю. Ведь именно так поступали все великие писатели, да? Избавлялись от всех внешних отвлекающих факторов, заставляли себя смотреть вперед, на историю, на свое безумие. План казался таким простым, таким заманчивым. Но в реальности идея, пришедшая мне в голову, походила скорее на пластырь на пулевом ранении. Я думала, что это поможет мне продержаться хотя бы до тех пор, пока не напишу обещанную книгу. Но сейчас, глядя на дорогу, чувствуя, как деревья душат меня… план уже не казался таким заманчивым.

Я совершила ошибку.

Огромную.

Но я должна была довести дело до конца.

И я продолжала ехать по дороге.

Паника и ощущение удушья преследовали меня, как и воспоминания, оставленные позади.

— Ты не серьезно, — сказал он, с усмешкой глядя на маленькую фотографию, открытую на моем ноутбуке.

Я не планировала показывать ему домик перед покупкой. На самом деле, я вообще не собиралась говорить ему, что покупаю его. Я планировала совершить злой, эгоистичный и трусливый поступок: ускользнуть ночью, продать квартиру прямо у него под носом — она все равно была оформлена на мое имя, потому что, несмотря на трастовый фонд, он был мелочным — и заблокировать его номер.

Но все пошло не по плану, когда он подкрался ко мне сзади, увидел фотографию на экране и потребовал ответов.

Я не любила уступать требованиям мужчин вообще и этого мужчины в частности, но должна была вроде как любить его. Только вот поняла, что на самом деле я его презираю.

В качестве примера можно привести его насмешливый тон. Одна из многих, многих вещей, которые я ненавидела в нем. И то, что он не заметил, что я уже два дня не ношу обручальное кольцо.

Я ненавидела его и определенно не хотела ему что-то объяснять, но единственным способом избежать этого разговора было ударить его по голове тупым предметом. Как бы я ни была одержима насилием, мне не очень хотелось совершать потенциальное уголовное преступление из-за этого ублюдка.

Итак, я ему все рассказала.

Рассказала, что хочу купить домик в Вашингтоне и что буду жить там, пока не закончу книгу, и что, черт возьми, понятия не имею, сколько мне понадобится времени.

— Не жди, что я поеду с тобой.

Я посмотрела на него. Посмотрела на него по-настоящему. Красив во всех отношениях классической красотой. Черты его лица были настолько симметричными, что у меня началась мигрень. Почему я раньше не замечала этого или того, что у него отсутствовали странные или уникальные черты. Нет, всего лишь стандартный красивый мужчина. Загорелый. Мускулистый. Стрижка за триста долларов. Футболка, стоившая столько же. Мокасины, сшитые из кожи какого-то вымирающего вида животного и определенно на восемь процентов гейские. Я, конечно, знала обо всем этом, когда надевала кольцо на палец и привела его в свою квартиру. Осознавала, насколько он не подходит мне, но мною двигала определенная цель. Он служил определенной цели.

А теперь он исчерпал себя.

— Я не жду, что ты пойдешь со мной, — сказала я, закрывая ноутбук и вставая со стула. — Вообще-то я даже требую, чтобы ты не ехал.

Я посмотрела на свой телефон, вибрирующий на пассажирском сиденье. Помяни черта… Он часто звонил мне с того дня, но я не отвечала.

Он звонил не потому, что любил меня. Он звонил, потому что я ушла от него. От его идеальной версии отношений. Что не дала ему жениться на секс-символе, известной писательнице. На умной и красивой женщине, каких можно увидеть в порно, но он все равно привел меня в свой дом и познакомил со своей семьей.

Они притворялись, что я им нравлюсь из-за моего социального статуса. На самом же деле его семья ненавидела меня. Впрочем, они ненавидели и друг друга, так что всех все устраивало.

Тодд, возможно, тоже ненавидел меня. Но ему нравились возможные последствия нашего брака. Он не хотел, чтобы я преуспела в чем-то большем, ему хватало тех моих достижений, которыми он мог прихвастнуть на званом ужине. Ему просто хотелось иметь красивую жену, умную, но не умнее его, преданность и поддержку, на которые он не отвечал бы взаимностью. Ему хотелось, чтобы его воспринимали как мужчину, который женился на знаменитой, развратной, красивой и явно извращенной Магнолии Грейс.

Возможно, я бы не осознала всего этого, если бы продолжала писать и стремиться к успеху. Успех делает вас слепым к правде. Как бы то ни было, писательский кризис и неуверенность в себе остановили меня на полпути, вызвав странную версию депрессии, благодаря которой я увидела вещи такими, какими они являлись.

Испорченными.

Поэтому я и оказалась здесь, размышляя, что не нахожусь в свободном падении, когда бросилась в новый омут с головой.

Я определенно не падала.

Я уже приземлилась. Прямо здесь, посреди леса. И у меня не было уверенности хорошо это или плохо.

GPS указал повернуть направо, и я взвизгнула от чужого голоса, прервавшего ревущую музыку в салоне. Я так долго ехала прямо, что забыла о постоянных «поверните направо», «съезд на пятьдесят четвертую». Хотя была уверена, что задохнусь от вида всех этих деревьев, они умудрились расслабить меня настолько, что я испугалась GPS. Магнолия Грейс была не из тех, кто пугается. Она сама умела пугать.

Я достаточно пришла в себя, чтобы заехать на маленькую заправку, какие можно увидеть в фильмах ужасов. Надеюсь, что моя история не закончится тем, что моя машина будет храниться на штрафстоянке, а тело будет разорвано на куски местными жителями-каннибалами.

Я навела справки о Терроре, штат Вашингтон. Из того, что нашла, выяснила, что местные жители не ели туристов или заблудившихся путешественников. А я была чертовски хороша в том, чтобы не заблудиться. Террор должен был быть причудливым, тихим и непритязательным местом. До недавнего времени о нем не упоминалось в заголовках газет, потому что городок считался слишком скучным. Но я выбрала его не поэтому, а потому что он назывался «Террор», в прошлом году там зверски убили женщину, и если это не знак свыше для известного писателя ужасов, переживающего экзистенциальный кризис, то я не знаю, что это.

Сама заправка была чистой, захламленной и устаревшей примерно лет на десять. На вид не такая жуткая, как казалось поначалу, но близко к этому. Особенно когда из небольшого здания, где, судя по всему, находился крошечный магазинчик, отсутствовал туалет, а на полках лежали пакеты с едой, скорее всего содержащей кукурузный сироп и покрытые пылью, вышел мужчина. Он был одет именно так, как и следовало ожидать. Клетчатая рубашка, слегка помятая, в пятнах и сильно изношенная. Джинсы были такими же. Его рабочие ботинки тоже поношенные, но хорошего качества.

Увиденное меня немного успокоило. Мужчина с разумным вкусом в обуви точно не потащит меня в свой маленький магазинчик, чтобы убить, правда же?

Даже если мужчина и решится на это, выглядел он лет на сто, так что я вполне смогу с ним справиться. Я ежедневно тренировалась, чтобы быть уверенной, что неплохо смогу противостоять любому, кто захочет попытаться мне навредить. А небольшой пистолет поможет, если сама не смогу справиться.

Мужчина смотрел на меня, когда я вышла из машины и направилась к нему. Не разглядывал, как я ждала, потому что привыкла, что на меня смотрят. Большинство красивых женщин привыкали. Несмотря на успехи, достигнутые в защите наших прав, взгляды мужчин оставались досадной вещью, как тараканы после ядерного взрыва. Большинство женщин скрепя зубами терпели множество косых взглядов и колких замечаний… если им везло.

Если везло.

Я проглотила это слово, оно провалилось в горло, как наполовину разжеванный картофельный чипс, и сосредоточилась. Этот мужчина оценивал меня, я была уверена. На первый взгляд, оценить меня не так уж сложно. Темные длинные волосы, которые я так и не удосужилась постричь — несмотря на то, что моя лучшая подруга угрожала нанять парикмахера, чтобы он проник ночью в мою квартиру и постриг меня спящую — струились до поясницы. Я собрала их с виду в беспорядочный пучок, хотя на самом деле потратила на его создание целых двадцать минут.

Макияж занял чуть больше времени, хотя для неподготовленных глаз казалось, что я вообще не накрашена. Большинство женщин знали, что на естественный макияж требуется больше всего времени, чтобы довести его до совершенства. Бледная кожа казалась безупречной благодаря слоям тонального крема, идеально подобранного под тон кожи. Губы достаточно красные, чтобы выглядеть очаровательно и естественно одновременно, хотя для подобного эффекта мне в свое время потребовались филлеры. То же самое с моим ботоксом.

У меня была семиступенчатая косметическая программа. Утром и вечером. Мои средства по уходу за кожей в совокупности приравнивались к стоимости недорогого автомобиля.

Я выглядела хорошо. И дорого. Всегда дорого.

Но все равно казалось, что ничего из того, что я делала, чтобы перевести себя с твердой восьмерки на девять целых пять десятых, не отодвигало визит Отца Времени¹.

— Это ваша машина? — спросил мужчина вместо приветствия.

Я остановилась, в основном от неожиданности приветствия, а также потому, что мои туфли были от «Маноло» и путь мне преграждала лужа, заполненная грязью.

Я оглянулась на BMW, черный, гладкий и дорогой. Я не видела в нем ничего особенного, потому что не разбиралась в машинах и купила его ради создания образа, который хотела создать. Показать, что у меня есть деньги, связи и что при случае я могу быстро скрыться.

— Претенциозный кусок дерьма, — сказал он, доставая и прикуривая сигарету из пачки в переднем кармане.

Я улыбнулась. Обычно я не улыбалась незнакомцам, потому что у них создавалось неправильное впечатление. Но сейчас я ничего не смогла с собой поделать. Человек передо мной был ворчливым, грубым и явно не впечатлен мной. Мне это нравилось. Помогло подавить панику, которую я с трудом сдерживала с тех пор, как свернула на эту дорогу.

— Спасибо, — ответила я, обходя лужу, пока мужчина наблюдал за мной.

— Ты заблудилась?

Я посмотрела на колонку, достаточно старомодную, чтобы отсутствовал считыватель кредитных карт и достаточно простую в использовании. Я не заправлялась целую вечность. В Нью-Йорке моя машина стояла на парковке, которая обходилась мне в ту же сумму, что и аренда однокомнатной квартиры.

Мужчина, кажется, не собирался помогать мне, что тоже мне нравилось.

— Почему вы решили, что я заблудилась?

Он поднял бровь, не ответив, и посмотрел сначала на мою машину, а затем на меня, когда я начала наливать бензин.

— Вполне логично, — пробормотала я.

В то время как мы ждали, пока заполнится бак, мужчина не горел желанием поддерживать разговор. Он просто стоял и курил, явно слишком близко от бензоколонки, но его это, кажется, не волновало. Впрочем, он не выглядел и так, словно собирался тут все взорвать.

— Я купила здесь дом, — сказала я, когда бак наполнился примерно на три четверти.

Я впервые за последнее время выдала незнакомцу информацию, в которой он не нуждался и на которую не имел права. Всегда считала, что незнакомые люди или даже родственники не имели никакого права на то, чтобы я что-то им рассказывала.

Не то чтобы мне было некомфортно молчать с незнакомцем. Мне нравилось молчание. Но теперь, когда поняла, что этот незнакомец не угрожал моей жизни, я решила опустить щит грубости и жестокости. Немного.

Мужчина глубоко вздохнул.

— А, дом Эмили, — сказал он наконец.

В его хриплом голосе была какая-то изюминка. Знакомая мне грань. Грань смерти. Тьмы. Я догадалась, что история моего нового дома не была здесь секретом. Но секреты все равно ждали меня.

Они всегда ждали меня.

Я взглянула на табло, чтобы узнать цену на бензин, затем посмотрела на маленький магазинчик позади мужчины. Закрепив сопло на шаткой подставке, взяла из машины пачку двадцаток, подошла к мужчине и протянула ему. Он взял ее испачканными в масле руками.

— Ты здесь долго не протянешь, Нью-Йорк, — сказал он наконец.

В его голосе не было враждебности или угрозы. Просто констатация факта.

Я улыбнулась.

— Ну, я вас удивлю.

Уголок его рта слегка дрогнул.

— Что ж, женщины и правда склонны удивлять.

~ ~ ~

— Вот черт.

Я смотрела на стоящий передо мной коттедж, который нашла благодаря удивительно подробным указаниям «Зови меня просто Эрни». GPS никогда бы не нашел этот дом, потому что адрес был привязан к неправильному, мать его, местоположению на карте. Я планировала написать очень гневное письмо своему риэлтору. Даже набросала примерное содержание, пока ехала сюда. Дорога была ужасной. Неасфальтированная, с выбоинами грунтовая дорога, заросшая настолько, что корявые ветки по обочинам со скрипом сообщали мне, что портят краску на моей машине.

Мысленно проклинала Салли, решив, что ее любезное отношение по электронной почте и телефону было не более чем уловкой, чтобы продать мне кусок дерьма в глуши, где якобы обитает призрак викторианского подростка, который овладеет мной и в конце концов убьет меня.

Впрочем, винить Салли было не совсем корректно. Я ведь повела себя как тупая идиотка и купила эту чертову хижину, даже не взглянув на нее. К тому же, будет очень иронично, если автора ужасов убьет призрак, когда она зарабатывала на жизнь тем, что писала о них.

Я полагала, что здание окажется лачугой, что мне придется либо выяснить, как сделать умеренно сложный ремонт, либо бежать обратно в Нью-Йорк, поджав хвост. У меня даже были примерные планы на оба сценария. И меня бы совершенно не удивило, окажись я персонажем ситкома, и что в один прекрасный момент из леса выскочит лесоруб, чтобы либо убить меня, либо спасти от самой себя и дикой природы. Клише. Но это не значит, что гневное письмо риелтору-обманщице отменялось.

Как оказалось, письмо мне все же не понадобилось. Или какие-либо знания о строительстве. Или возвращение в Нью-Йорк с поджатым хвостом.

По крайней мере, пока.

Потому что я стояла перед одноэтажным коттеджем, который нельзя было назвать иначе как идиллическим. И, в отличие от многих подобных в анкетах людей в Tinder, этот дом был именно таким, как на картинке.

Здание было небольшим, приютившимся среди деревьев леса, к которому примыкало. Приветливая мощеная дорожка отделяла его от неухоженной подъездной аллеи, окаймленной яркими цветами и листвой незнакомых мне растений. К дому примыкало небольшое крыльцо с качелями. Свет был включен, как и обещала Салли, когда я позвонила ей пару часов назад, чтобы сообщить, что приеду сегодня поздно вечером.

Ключ лежал под ковриком — только живя посреди леса можно было смело оставить его так. Запахи грязи и природы вытеснил прискорбно неадекватный освежитель воздуха с ароматом «свежей сосны» в моей машине.

Ключ немного заело в замке, и я решила не думать об этом как о каком-то предзнаменовании. Хотя это было трудно. Я была писателем, и по роду своей деятельности придумывала всевозможные символы, призраков, демонов, проклятия, духов-убийц. Неудивительно что мои же творения невольно просочились в мою реальную жизнь.

Нет, неправильно. Я сделала карьеру не на придуманном. Я была девушкой, которая просыпалась каждую ночь ровно в 3:33 с уверенностью, что меня преследует демон. Что мои сны рисовали картины будущего. Что смерть преследовала меня и будет преследовать, если я не обману ее.

Все мрачные мысли вернулись на свои почетные места, когда я открыла дверь.

Интерьер хижины был не таким как на фотографии.

Он был лучше.

Поскольку помещение было маленьким, я прошла прямо в гостиную. У дальней стены стоял камин, не зажженный, но с возможностью это исправить. Из огромного окна открывался вид на озеро, мерцающее в лунном свете. Чертовски мерцающее.

В домике было тепло.

Гостеприимно.

Уютно.

А ведь я даже не была человеком, в лексиконе которого есть слово «уют», не говоря уже о том, что мне хотелось бы оказаться в месте, олицетворявшем его. В прежней жизни я предпочитала шик, функциональность и высокую стоимость.

Стоило мне сделать шаг внутрь коттеджа, и я уже думала о Нью-Йорке как о своей прежней жизни. Что, как я полагала, было правильным. Я чувствовала себя так, словно стояла перед выбором: уехать с шансом на выживание или остаться и умереть. Внутренне, конечно. Но для такого человека, как я, внутренняя смерть была так же непоправима, как и «настоящая».

Полы из твердой древесины покрывали мешанины ковров, которые не должны были сочетаться, но каким-то образом сочетались. Вокруг камина стояли белые диваны, а журнальный столик, похоже, был сделан из старой корабельной двери. Кухня пряталась в углу; вполне симпатичная, хотя и не слишком меня интересовала. Я была дерьмовым поваром. Пока жила в Нью-Йорке, не считала нужным учиться готовить. А с моей работой и имиджем, который я создала в социальных сетях, еда не казалась мне чем-то важным, если не считать того, что я была одержима ею.

Я знала, что спальня находится справа от гостиной открытой планировки, поэтому пошла в ту сторону, отмечая все, что было сделано в этом доме. Или, точнее, все, что осталось.

Коттедж продавался полностью меблированным, так как предыдущего владельца убили. Женщина, ненамного старше меня. Жила одна. Жертва неизвестных сил, обнаруженная возле своего причудливого маленького коттеджа у черта на куличках. Дело оставалось нераскрытым, никаких зацепок у полиции не было.

Именно по этой причине цена на дом и прилегающие земли сильно, очень сильно упала. Никто не хотел покупать дом, где произошло убийство. Разве что писатель ужасов, увлекающийся мрачными вещами. Именно убийство владелицы и подтолкнуло меня к покупке, хотя я не сказала об этом своей лучшей подруге. Кэти была довольно сумасшедшей во многих отношениях. По крайней мере, в очень приятном смысле. Например, она отказалась от многомиллионного контракта в клинике косметической хирургии, чтобы стать нейрохирургом. Так что я не сказала ей: «о, я купила дом, в котором по неизвестным причинам была убита женщина, а ее убийца до сих пор на свободе».

Моя мать все еще оставалась курицей, клевавшей своего единственного ребенка, потому что не могла клевать своего мужа. Потому что он не был ее мужем, не совсем, так же как больше не был моим отцом.

Я выкинула эту мысль из головы и сосредоточилась на чем-то менее мрачном. Например, на мрачном убийстве Эмили Эндрюс, тридцати четырех лет, графического дизайнера с прекрасным вкусом, если судить по спальне. Все в природных тонах. Белое пуховое одеяло, недорогое стеганое покрывало, простые, мощные и аккуратно расставленные произведения искусства. Очень даже приличный шкаф, учитывая размеры коттеджа. Ее одежда, к счастью, была убрана. Даже я не стала бы носить одежду мертвой женщины.

Я заглянула в ванную.

В самом коттедже был проведен минимальный ремонт, за исключением необходимой современной техники. О, и дорогой мебели. Стены были отполированы, тщательно ухожены.

Но ванная комната.

Она была разобрана и выпотрошена.

Я поморщилась, вспомнив, что случилось с бедной Эмили.

С Эмили, которая, очевидно, как и я, любила хорошую ванну. И не просто хорошую ванну, а великолепную. Перед огромным окном на всю стену, из которого открывался вид на прекрасное озеро — большая часть причины почему я купила этот коттедж, не считая оставшейся части об убийстве, питающим мою темную душу — стояла старинная ванна на когтистых ножках.

Конечно, я видела фотографии ванной комнаты. Качественные, с хорошим освещением, но не отражавшие истинного облика ванной. А в реальности была плитка в греческом стиле по всему полу и на половину стены. Старинная раковина и зеркало.

Я некоторое время осматривалась, мысленно помечая, что нужно понежиться в ванне с бутылкой вина, ожидающей меня в машине. Мне следовало добавить виски, который я пила в отелях, где останавливалась на отдых по пути сюда. Чтобы отложить поездку в этот дом. Чтобы отложить путь к цели и задержаться в промежутке между. Напиться в ванной казалось хорошим способом оставаться в промежуточном состоянии. Мне нужно было мыться, не так ли? А алкоголь был неотъемлемой частью моего творческого процесса.

Вернувшись в гостиную, я осмотрела небольшое, хорошо обставленное помещение с прекрасным видом, и прислушалась к тишине, о существовании которой даже не подозревала.

Вот оно. Именно здесь я наконец-то обрету покой и тишину и смогу написать книгу, которую ждал мой издатель.

Которую ждала я.

Потому что не написать эту книгу — преступление большее, чем не уложиться в срок, потерять лицо, вернуть аванс. Даже большее, чем разочарование моих преданных и отчаянно увлеченных читателей. Об этом глупо говорить, даже думать, но мне было плевать на все вышеперечисленное.

Я писала книги не ради денег, хотя мне нравилось, сколько я зарабатывала. Мне чертовски нравилось быть богатой.

Писала я и не ради признания — хороший эвфемизм для обозначения славы. Хотя мне чертовски нравилось, что люди знают меня по всему миру.

И я писала не ради писем, электронных писем или сообщений в социальных сетях. Хотя они значили для меня больше, чем я когда-либо признавалась вслух.

Нет, я писала всегда с одной целью.

Для себя.

Ради своего здравомыслия.

В конце концов, именно поэтому я и начала писать. Моя последняя попытка спасти свой все более развращающийся разум. Писательство не было «призванием» или «мечтой», или что там я говорила различным интервьюерам. Оно было моим «Аве Мария» по иронии судьбы, поскольку я регулярно пишу об антихристе и демонах.

И, что удивительно, это сработало.

Излив на страницу свои самые развратные, тошнотворные и тревожные мысли, я написала книгу. Первую. Полную демонов и страданий. Я даже не стала ее перечитывать. Потому что не смогла. Я страстно желала, чтобы эта книга была как можно дальше от меня. Это был вирус. Смертельный. Заразный. Я не могла прикоснуться к нему, потому что заражала бы себя снова и снова.

После я погуглила лучших агентов в Нью-Йорке и разослала письма. Конечно, я ждала ответа, разве не все мы ждем? Мы знаем статистику о людях, которые «ждут чуда» в любой отрасли. Только один процент этих людей добивается успеха, но каждый все равно думает, что именно он и попадет в этот процент.

Во мне определенно присутствовала большая доза юношеской самонадеянности, но жизнь заставила меня развить мудрую долю цинизма. Поэтому я приготовилась к разочарованию. К отказу.

И я не получила его.

Вместо этого я получила письмо и приглашение в Нью-Йорк.

Мне повезло.

Невероятно.

В первый и, думаю, в последний раз в жизни.

Остальное — история. Ее можно с легкостью найти в Интернете.

Так что да, есть много причин, почему я здесь и почему мне нужно быть здесь. Но в основном потому, что я почувствовала, как сползаю в темную, колючую дыру Нью-Йорка и выбрала отправиться к черту на кулички.

Я была здесь, чтобы спасти себя. Со своим ноутбуком и поганым воображением.

~ ~ ~

Мой риэлтор оказалась достаточно любезна и заполнила холодильник самым необходимым. Ну, самым необходимым для человека, покупающего коттедж посреди леса. Сыр. Молоко. Хлеб. Мясная нарезка. Крупы. Не очень-то необходимые продукты для такого человека, как я, привыкшей к роскоши, о какой можно только мечтать. Я до одержимости следила за своим весом, плюс у меня была аллергия на молочные продукты и глютен.

Кроме того, мне тридцать семь лет, я жила в Нью-Йорке и всегда находилась в центре внимания. И хотя я уклонялась почти от всех клише, прилипших к знаменитым и богатым, пунктик о весе можно было исключить. Отсюда ботокс. Филлеры. Прически за семьсот долларов. Процедуры для лица. Диета из капусты, миндального молока, органических овощей и избегания углеводов, как носителей чумы. Я была строга в этом плане настолько, что это граничило с каким-то психическим расстройством. Конечно, у меня было как минимум три различных вида расстройств, но я сомневалась, есть ли у меня расстройство, связанное с питанием. Примерно девяносто один процент женщин недовольны своим телом. Так что в этом отношении я не была на задворках. Я была со стадом. Стадо сидело на диетах, морило себя голодом, занималось каждый день в спортзале, принимало добавки, делало операции, покупало одежду на один размер меньше для «мотивации».

Я искренне презирала себя за свою слабость, но была слишком тщеславна, чтобы что-то изменить. И я не делала для себя поблажек. Никакого кусочка торта, никакого гамбургера и без проблем следовала данному правилу. Несмотря на то, что предпочитала пропускать приемы пищи, я не была глупой и снабжала свое тело питательными веществами. Всем тем, что необходимо, чтобы оставаться сильной и способной защитить себя. Я приехала жить в хижину посреди леса, одна, и каким бы искренним человеком не казался Эрни, он знал, что кроме меня в этом коттедже никого нет. Если вдруг он окажется серийным убийцей или у него были друзья, любившие полакомиться человеческой плотью, мне не хотелось потерять сознание от голода, пока буду отбиваться от них. Поэтому я вернулась в машину, в которой провела несколько часов, и поехала обратно в город в поисках чего-нибудь, что не заставит меня ненавидеть себя.

И за виски.

Чего-то, что хотя бы подавит ненависть к себе и, надеюсь, поможет справиться с абсолютным отсутствием идей и страхом открыть ноутбук.

При выезде подъездная дорога казалась длиннее и тянулась все дальше и дальше, выбоины, деревья, никакой цивилизации вокруг. Я подумала, смогу ли проехать здесь на фургоне «Прайм». Пожалуй смогу. «Амазон» захватил практически весь мир; конечно, они не упустят и маленький уголок Вашингтона. Они не упустят ни цента прибыли. Надо любить капитализм и корпоративную жадность.

Найти город оказалось несложно, так как к нему вела всего одна дорога. Это был один из тех маленьких, как мне раньше казалось, выдуманных уголков страны, почему-то не поддавшихся корпоративной жадности.

Сам город выглядел так же, как и на фотографиях, что я нашла в сети. Маленький, немного запущенный, но очаровательный, и в нем было ровно два места, где можно было купить любые товары. В десяти милях отсюда находился «Уоллмарт», но я принципиально не собиралась туда ехать. На небольших магазинах вдоль Мейн-стрит я не увидела ни одного знакомого логотипа. «Универмаг» выглядел именно так, как и следовало ожидать. Добротный, даже красивый. Краска была подобрана продуманно, хотя в некоторых местах выцвела и шелушилась. Цветочные клумбы перед входом в магазин демонстрировали старание владельцев, но сами цветы вяли под вечно угрюмым вашингтонским небом.

К моему удивлению, здесь был даже книжный магазин. Я была уверена, что книжные магазины в маленьких городках вымерли как динозавры, учитывая, что мой приятель «Амазон» слишком упростил процесс покупки книги и предоставил возможность читать, даже не держа книгу в руках.

Лично я презирала «Киндл²». Разумеется, я не высказывала свое мнение вслух или в интервью и говорила, что электронные книги — потрясающий ресурс для ненасытных и экономных читателей.

Не понимала, почему так часто хожу на цыпочках вокруг этой темы, ведь большинство своих гонораров я получала от настоящих книг. Мой агент и издатели называли это аномалией. Некоторые называли это чудом. Люди перешли на электронные книги, и это скалечило многих известных авторов и издательства.

Но, видимо, когда читатель хотел до смерти испугаться, читая одну из моих книг, ему хотелось держать в руках настоящий экземпляр. Просто на случай, если она понадобится ему, чтобы ударить демона, выползающего из-под кровати, или что-то в этом роде.

Я порадовалась тому, что в этом городке был уцелевший книжный магазин, и сделала мысленную заметку зайти и проверить, есть ли у них в наличии мои книги. Ужасный, самовлюбленный поступок, но я проверяла каждый книжный магазин на наличие моих книг и сразу же начинала ненавидеть те, где их там не было.

У очень, очень немногих людей не было дома моих книг. А те, у которых их не было, обычно были верующими людьми. Библеисты меня просто ненавидели.

Рядом с книжным магазином находился салон красоты, в который я никогда бы не зашла, даже если бы от этого зависела моя жизнь; то же самое касалось и хозяйственного магазина по соседству. Кофейня была совсем другой историей, хотя не похоже, чтобы там умели готовить эспрессо, возможно, там подавали кофе только из старого ржавого «Мистер кофе³».

Прямо передо мной расстилался океан. Не живописный и мечтательный, каким хвастались многие маленькие городки в Калифорнии. Нет, этот океан был злым, угрюмым и страшным. Пляжа не было, только унылая пристань с такими же унылыми лодками.

Дома были разбросаны вдоль неровной береговой линии, большинство из них обветшали, потрепанные морским воздухом и непогодой. Владельцы, похоже, с этим смирились. Знакомое чувство.

Я развернулась в конце дороги — в буквальном смысле в конце — и продолжила исследование единственной улицы. Правда, смотреть там было особо не на что.

Магазин одежды, где наверняка пахло пылью и дешевыми духами. Аптека, где не хватило бы «Ксанакса» даже на неделю.

Но самое главное, там был бар.

Я припарковалась прямо перед ним, пообещав себе, что после одной рюмки займусь запланированными покупками. Маленький магазинчик вряд ли куда-то денется, да и вряд ли там есть нужные мне безглютеновые батончики и семена чиа.

Конечно, еще рано, но сегодня был первый день моей новой жизни и, кроме того, прямо перед баром имелось место для парковки.

Это судьба, верно?

Несмотря на то, что одна из самых последовательных тем во всех моих книгах заключалась в том, что судьба — это просто невезение в красивом платье.

Если честно, бар не выглядел как полная дыра. Вполне себе ухоженное здание, перед входом стояли цветочные клумбы, и, что самое главное, внутри имелось крепкое спиртное.

Когда вышла из машины и направилась ко входу в бар, заметила, что немногочисленные зеваки провожали меня взглядом. В таком крошечном городке новички никогда не остаются незамеченным. Местные жители хотели поприветствовать их и расспросить об их жизни. К счастью, мое стандартное выражение лица «отвали», похоже, отпугивало людей. Таких городов в стране становилось все меньше и меньше, поскольку мы превращались во все более индивидуалистическую и антисоциальную расу. Но некоторые остались. Некоторые выжили. По всей Америке существовали призраки времен, когда работы было много и фабрики процветали, и сам этот город был пережитком тех времен, когда горожане знали друг друга по именам и глазели на женщину, выходящую из «Бимера» в туфлях за тысячу долларов и входящую в бар в полдень в среду.

Я не улыбалась. Какой был смысл их подбадривать?

~ ~ ~

— Дайте угадаю. Маргариту?

Я взглянула на обладателя хриплого голоса, заговорившего со мной через несколько секунд после того, как я села. Я не обращала внимания ни на что, кроме своего телефона и уведомлений в моих социальных сетях. Я уже сделала пару угрюмых снимков леса, где мое лицо было наполовину скрыто тенью, потратив на них целый час. Тот час, ради которого я оставила голод и безопасность.

Вот чем были мои социальные сети. Коллекция фотографий, на вид случайных и бездумных, когда на самом деле я была зациклена на них. На том как я выгляжу, сколько лайков под ними поставили, как прокомментировали, какие новостные источники их подхватили, если это было в тренде.

Дело даже не в том, что мне наплевать на то, что говорят люди. Это был социальный кэш, к которому я пристрастилась. Мне нравилось, что люди были вынуждены давиться моими странностями, как прогорклой икрой. Потому что я была Магнолией Грейс.

Безумие, знаю, и именно поэтому я села на этот стул, где кто-то решил, что я хочу гребаную маргариту.

— Так мило, — сказала я приторно сладким голосом. — Все эти «я — бармен, и я думаю, что женщина с отличной прической, лучшей обувью и полным макияжем будет абсолютно клишированной. — Я приподняла бровь. — Меня много кем можно считать, дорогой, но клише и близко не входит в этот список. Виски. Было бы неплохо.

Я прищурилась на бутылки, стоящие в задней части бара. Гораздо более обширный выбор в подобном месте, чем я думала.

— «Глендронах 18»⁴ подойдет.

Бармен уставился на меня. То ли он не ожидал от меня граничащей с враждебностью реакции на то, что он предположил какой напиток я хочу заказать, то ли не ожидал ошибиться, то ли не ожидал, что сегодня в баре будет кто-то помимо местных алкоголиков. Несмотря на тусклое освещение, я видела его достаточно четко. Видела, что он привлекательный. Слишком привлекательный. Высокий. Относительно загорелый поскольку жил в штате, где почти не было солнца. Темные волосы. Хорошо. Мне нравились темные волосы у мужчин. Тодд был блондином. Квадратная челюсть. Щетина. Горсть колец на пальцах. Хорошие руки. Обветренные. Мускулистые.

— У вас хороший вкус, — сказал мужчина после долгой паузы.

— Я знаю, — ответила я, когда он повернулся, чтобы взять бутылку.

Больше он ни о чем меня не спросил. Просто молча налил виски в стакан и поставил передо мной. Щедрый двойной. Если мне что-то и нравилось, так это бармены щедрые на порцию.

Мужчина стоял и смотрел, как я пью. Я и не пряталась. Для меня его реакция нормальна. Я привыкла, что люди смотрят на меня. Кроме того, его взгляд был приятен. Неловкий. Честный. Мне нравилось.

Этот бар был просто еще одним промежуточным местом. Как отель или ванна. Местом, где я могла убедить себя, что здесь не место для писательства. Не место для работы. Оно больше подходило для размышлений, для мыслей о кошмарах, страхах, демонах. Где комфортно придумывать истории, сцены и не чувствовать себя обязанной записывать их. Чувство вины за то, что не записала их, смывается теплой водой, или крепким виски, или простынями в гостиничном номере.

Этот чистый, но темный и соответственно депрессивный бар — в комплекте с красивым барменом, который был не прочь нарушить социальные правила и откровенно пялиться на меня — стал на сегодня моим идеальным промежуточным местом.

— Еще? — спросил мужчина, кивнув на мой пустой стакан.

Я с тоской посмотрела на шеренгу бутылок позади него. Мои истерзанные нервы определенно жаждали добавки. Мой взгляд переместился на бармена. Смотреть на него было приятно, разговор не напрягал. Впрочем, у меня вообще не было любимой темы для разговора.

Пока я размышляла, по бару разнесся рев мотоцикла. Мой взгляд метнулся к окнам, гадая, остановилась ли у бара местная банда байкеров или просто толстый мужчина средних лет переживающий кризис среднего возраста. Почти наверняка последнее.

— Полагаю, Uber в этом городе не существует? — пробормотала я, когда более ответственная часть меня каким-то образом победила.

Я действительно не хотела умереть только потому, что не смогла отказаться от еще одной порции алкоголя. Или, что еще хуже, наехать на какую-нибудь семью, идущую на дурацкий танцевальный концерт, убить их всех, и чтобы потом их смерть преследовала меня вечно. Я была счастлива, что меня преследуют всевозможные вещи, но убийства целой семьи не было в их числе.

Бармен усмехнулся, сверкнув белыми, слегка неровными зубами. Они должны были бы меня оттолкнуть, но нет.

— Боюсь, что нет. Хотя я был бы рад подвезти тебя домой.

В словах пряталось приглашение. И за этой кривой улыбкой и игривым блеском глаз. То, как он опирался на локти, достаточно близко ко мне, чтобы понять, что от него пахнет дорогим лосьоном после бритья и дешевыми сигаретами.

Заманчиво.

Чертовски заманчиво.

Когда в последний раз у меня был случайный секс с сексуальным незнакомцем?

Никогда.

Я могла писать о сложных героинях с развратной сексуальной жизнью, но все их подвиги я придумывала на ровном месте. Ну, интернет тоже мне помогал.

— Меня учили никогда не садиться в машину к незнакомцам, — подразнила я, все еще раздумывая над тем, чтобы позволить себе выпить еще и заняться пьяным, диким и, надеюсь, грязным сексом в моем маленьком домике в лесу.

Тот факт, что я не знала этого мужчину и что в моем маленьком домике в лесу уже произошло одно убийство, меня не очень беспокоил.

— Ну, я не обязан быть незнакомцем, — сказал бармен хриплым голосом, на этот раз без дразнящих ноток. Улыбка с его лица тоже исчезла.

Да, этот человек, щедро наливающий виски и с хорошей прической действительно мог бы сделать мне гадость.

Я встала.

— Как незнакомец ты мне нравишься больше.

Затем я подмигнула и направилась к выходу.

«Она уставилась на меня. Все говорили, что мертвые ничего не видят, но она видела все. Ее глаза не были пустыми в посмертии. Она понимала меня. Только мертвые могли понять меня»

Я добралась до продуктового магазина. Слегка опьяненная от стакана крепкого виски, переутомления и того, что можно назвать культурным шоком. Несмотря на то, что я росла в разных городах по всей стране и должна по идее иметь иммунитет к этой выдуманной болезни, Нью-Йорк ослабил меня. Может быть, слава ослабила меня.

Слава определенно погубила меня.

Но жизнь так или иначе губит всех.

Что бы это ни было, известность была приятной.

В магазине почти не было продуктов без глютена. Никакого овсяного молока и органических, малоизвестных фруктов и овощей, которые я притворялась, что люблю, потому что они считались суперпродуктами.

В моей корзине для покупок лежали печального вида кочан капусты, лук, четыре бутылки красного вина — самого дорогого, стоившего мне целых двадцать баксов за бутылку и привезенного из Аргентины — темный шоколад, банки тунца с этикеткой «Безопасно для дельфинов⁵», и вода в бутылках. Я вроде как заслужила странный взгляд кассирши. Скорее всего из-за содержимого корзины и того факта, что она понятия не имела, кто я такая.

Это было очевидно.

Эта прыщавая девочка-подросток с густо поведенными черной подводкой глазами, небрежной прической и короткой фиолетовой прядью в волосах, резко контрастировавшей с ее оранжевой униформой, меня не знала. Это заставило меня пересмотреть свое отношение к четырем бутылкам вина, лежавшим в корзине. В Нью-Йорке почти никто не смотрел на кого-то достаточно долго, чтобы узнать знаменитость перед тобой или нет. Черт возьми, люди там даже не поднимали головы, чтобы заметить такси, которое вот-вот должно было их сбить.

Но когда люди все же поднимали глаза, чаще всего они узнавали меня. Или, по крайней мере, притворялись, что узнавали. Потому что я выглядела как человек, которого они должны были знать. Бриллианты. Дизайнерская сумка. Дорогая укладка. Безупречный наряд, даже если он всегда был разных оттенков черного. Я легко облачилась в униформу элиты.

Сегодня на мне были черные джинсы, мятая футболка и, скорее всего, растрепанная прическа, но я все равно выглядела как кто-то. А эта девушка видела во мне просто человека, который не мелькал в ее жизни. Человеком, который не был ее учителем, няней, матерью, которую она ненавидела, или парнем, которого она притворялась, что не любит. Все эти люди были важны для этой девушки, несмотря на то, что она отчаянно демонстрировала к ним отношение «дьяволу все равно⁶». Но если бы она действительно имела хоть какое-то понятие о Дьяволе или симпатию к нему, она бы, черт возьми, узнала меня.

И тут до меня дошло, как сильно я полагалась на то, что люди узнают меня, и как много лгала себе о том, что я самодостаточная и независимая.

— Вы здесь проездом? — спросила девушка, чавкая жвачкой, пока пробивала мои покупки.

Я стиснула зубы. Мне, черт возьми, сейчас было не до светской беседы.

— Нет.

— Приехали к кому-нибудь в гости?

Похоже, девчонке было наплевать на мой ответ, но я догадалась, что ей просто хотелось с кем-то поболтать, а я в магазине оказалась единственным покупателем. Тихий вечер. Может сегодня проводилось какое-нибудь городское собрание по поводу увядающих цветов в горшках на улицах городка, кто знает?

Я вздохнула.

— Нет.

Кассирша сделала паузу, сканируя третью бутылку вина, и впервые полностью сосредоточившись на мне с тех пор, как начался наш болезненный обмен фразами. Мне следовало бросить ей кость⁷, проявить чуткость. Когда-то и я была подростком, капризным, с проблемной кожей и слишком яркой подводкой для глаз.

Но я не могла.

Все внутри меня восставало против. Разве я мало обнажала себя перед публикой? Мои кости, моя плоть, моя душа — все смешивалось в моих книгах и становилось литературной версией хот-дога. Каждая испытанная мною эмоция.

Нет, я отдам миру еще больше.

Девушка наклонила голову, рассматривая меня, впервые по-настоящему рассматривая. Она пыталась не выглядеть впечатленной, очень старалась. Впечатляться кем-то или чем-то шло в разрез с ее отношением ко всему «Дьяволу все равно, но в глубине души мне не все равно».

— Кто-то умер и оставил вам здесь наследство? — спросила она, наконец.

Я ухмыльнулась.

— Что-то в этом роде.

Надо отдать девушке должное, ей не потребовалось много времени, чтобы догадаться. Ее глаза расширились.

— Вы купили дом Эмили?

— Именно.

Она побросала оставшиеся продукты в бумажные пакеты, рассеянно постукивая акриловыми ногтями по экрану.

— С вас девяносто пять, шестьдесят.

Самый маленький счет за продукты на моей памяти. И я знала, что это о чем-то говорит, потому что многие американцы не могут позволить себе тратить столько денег на еду. Честно говоря, не так уж много моих денег уходило именно на еду — большая их часть тратилась на безумно дорогие виски и вино. Или на дорогой сыр и икру. Конечно, икра не самое вкусное лакомство для элиты по безумно завышенной цене. Мне не нравился вкус, но мне нравилась сама идея — пожирание яиц другого существа.

— Зачем вы его купили?

— Мне нужно было где-то жить. Увидела, что он продается в объявлении в Google.

Я пожала плечами, вводя ПИН-код от карты.

— Вы не боитесь? — спросила девушка.

Я спрятала свою кредитную карточку подальше.

— Того, что самая дорогая бутылка вина в этом магазине стоит меньше двадцати долларов и изготовлена в Аргентине? — пошутила я. — Смертельно.

Ладно, не самая смешная шутка, потому что меня их вино действительно пугало. Я считала себя винным снобом. Ко всему прочему, меня не волновали ярлыки. Черт возьми, мне нравилось покупать дизайнерскую обувь так же сильно, как и любому другому жителю Манхеттена. Но я не возражала и против пары туфель за десять долларов. Но вино… Вино было моей слабостью. Мне нравился густой, насыщенный красный цвет хорошего вина, он успокаивал меня и так хорошо дополнял стейк «с кровью».

Я не собиралась покупать здесь стейк за восемьдесят долларов или бутылку красного вина за триста долларов, потому что поняла, какой снобистской сучкой была раньше. Я не могла остановиться и, если честно, была в некотором роде стервой. Не из тех девушек, милых и любезных в любой ситуации. Я была колючей. Вредной. Холодной. Обладала полным набором качеств для того, чтобы стать автором книг о смерти, разложении и о зле в целом. Плюс, в Нью-Йорке мне это помогло, потому что там все были мудаками.

Здесь же, в этом крошечном городке, в этом крошечном магазинчике, все были добры и, как оказалось, неравнодушны. И, судя по растерянному выражению лица кассирши, совсем не понимали сарказма.

— Чего я должна бояться? — вздохнув, спросила я.

Девушка наклонилась ближе ко мне, ее глаза метались из стороны в сторону, как если бы она боялась пропустить кого-то в магазине. Как будто там было место, где спрятаться.

— Призраков, — прошептала она так, словно у духов был плохой слух.

Я сдержала улыбку, которая вполне могла получиться натянутой и высокомерной.

— Нет, я не боюсь призраков. Призраки — мои приятели.

Она уставилась на меня, явно не понимая моего юмора и, очевидно, все еще не узнавая меня. Что было не так уж немыслимо. Я была довольно известна, как и многие авторы. Достаточно известна, чтобы меня узнавали в аэропортах, супермаркетах и аптеках. Почти во всех местах, где люди вообще не хотели, чтобы к ним подходили незнакомцы. К счастью, мой «бренд» основывался на том, что я была замкнутой, грубой и немного злой, поэтому я не улыбалась мило для селфи и не вступала в светские беседы. Но эта девушка совершенно точно не знала, кто я такая. Но я решила проигнорировать тщеславие внутри себя, благодаря которому злилась на нее и ненавидела себя за то, что эта девочка-подросток посреди «нигде» не знает меня.

Вот в чем была моя проблема. Я ненавидела быть известной и одновременно ужасно боялась не быть таковой.

— Знаешь, с научной точки зрения неточно утверждать, что молния не ударяет дважды в одно и то же место, — сказала я, не скрывая раздражения в своем тоне. — Удар молнии — это разряд энергии, настолько сильный, что прорывается сквозь ионизированный воздух. В результате появляется молния. Это быстрый процесс. Тридцать миллисекунд или меньше. И молния сопровождается раскатами грома. И так может происходить несколько раз в быстрой последовательности. И когда невооруженным глазом видишь одну молнию, на самом деле их несколько, просто наше зрение не способно увидеть этого. Кроме того, молния может ударить в то же самое место во время другого шторма, дни или столетия спустя. Поэтому сама фраза не совсем корректна, но хорошо работает в социальных ситуациях.

Девушка смотрела на меня безучастно, то ли со скукой, то ли с замешательством, мне было все равно.

— Эмили Эндрюс была убита, — продолжила я.

Эти слова привлекли ее внимание, потому что прозвучали резко. Как пощечина. Она даже вздрогнула, как будто я ее ударила.

— Ее убийцу не поймали. У полиции мало зацепок.

Отчасти это была ложь, поскольку у меня были свои подозрения, но в данный момент это не имело значения.

— Как бы прискорбно и трагично это ни было, он или она вряд ли вернутся на место преступления, если в том же доме живет незнакомая женщина. Так что, скорее всего, в том доме я в большей безопасности, чем в любом другом месте, где убийства не происходило.

Девушка быстро заморгала, видимо, мало что поняв из моего монолога, и бросила на меня стервозный взгляд, на который точно была способна. Я воспользовалась ее замешательством, забрала пакеты и ушла, надеясь, что моя репутация останется с ней и распространится по всему городу. Когда я села в машину, задержала взгляд на баре. На секунду я всерьез задумалась о том, чтобы вернуться и поговорить с барменом о его предложении, вероятно лучшим, какое я могла получить в этом городе. Мне потребовалась все время до самого дома, чтобы понять, а не совершила ли я ошибку, когда решила сохранить свое достоинство и все органы в теле на случай, если бармен и был тем человеком, который убил Эмили.

Когда увидела вдали свой милый домик, поняла, что выбрать путь высокой морали все же было ошибкой. Потому что единственное, что меня там ожидало — это дешевое вино и ноутбук, который пялился на меня даже сильнее, чем самый знойный из барменов.

~ ~ ~

К тому времени, как я вернулась в коттедж — в своей голове я пока не могла назвать его «домом», — уже стемнело, и в животе у меня урчало.

Салат из капусты и тунца на ужин был унылым, едва съедобным. Мои навыки в кулинарии состояли только из способности набрать номер ресторана и заказать еду на вынос. Хотя в последнее время я не делала даже этого; я просто отправляла смс своей помощнице и просила ее забронировать столик.

Уф. Хорошо, что я уехала из Нью-Йорка.

Я становилась одной из тех снобов, которые относились к своим помощникам как к личным слугам и слишком много думали о том, кем они являлись. Мои социальные сети, статус автора бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и мой банковский счет, казалось, давали мне разрешение вести себя как самодовольная сука.

Я научусь готовить. Однажды. А пока буду довольствоваться дешевым вином и совершенно новой обстановкой. К тому же эта новая для меня обстановка была полна артефактов и воспоминаний о мертвой женщине. Мне нравилось копаться в чужих вещах, нравилось ощущение неправильности, возникающее при вторжении в чью-то частную жизнь в поисках темных и постыдных секретов. Возможно потому, что в такие моменты мне самой становилось легче от груза собственных темных и постыдных секретов. В любом случае я находилась в ситуации своей мечты. Я могла искать столько, сколько хотела, не боясь быть убитой как предыдущая хозяйка этого коттеджа.

Я осмотрела ее книжные полки.

О людях можно было многое сказать по тому, какими книгами они владели. И, конечно, многие знали об этом. Именно поэтому литературные подражатели запихивали на свои полки первые издания классики в идеальном состоянии. Но дело было в том, что книги не должны находиться в идеальном состоянии. Они должны быть потрепанными, испачканными грязными пальцами, когда ты торопливо переворачиваешь страницу. Возможно даже должны выглядеть так, будто однажды намокли, когда ты случайно уронила ее в ванну и тебе пришлось ее спасать. Страницы должны быть с загнутыми уголками — знаю, что как автор не должна позволять себе подобного кощунства, но я не верила в закладки. Я верила в то, что книги нужно портить по-своему. Автор уже их повредил, решив их написать. Потому что любая книга — не что иное, как сборник чьих-то травм. Авторы не хотели, чтобы вы относились к их творению с заботой и почтением. Они хотели, чтобы вы пожирали их детищ с ненасытным, жестоким голодом, и не думали о том, как их книга будет смотреться на чьей-то полке. Каждый хороший писатель думал только о следах, которые он оставит в чьей-то душе.

Итак, я всегда осуждала людей с идеальной коллекцией «великих американских романов» или британской классики — книг, вырезанных из веков. Я презирала этих людей, меня тошнило от этой якобы «книжной элиты», считавшей себя экспертами в литературе только потому, что следовали за толпой. Я ненавидела их, особенно когда они обсуждали мои книги. Когда они бубнили о моей прозе или рассказах так, как будто репетировали свою речь перед гребаным зеркалом. Идеально отполированная речь с «правильными» формулировками, некоторые из которых были дословно взяты из последнего обзора в «Нью-Йорк таймс». Мой агент убеждала меня не бить их, опасаясь скандалов и судебных исков, и я ее слушалась. Я лишь находила способ выкрасть свою книгу с их книжной полки с книгами расставленными в алфавитном порядке или с цветовой кодировкой и забрать ее с собой домой.

Полки Эмили были интересными.

У нее имелось несколько классических произведений, хорошо сохранившихся, больше для украшения, чем для чего-либо еще. Но большая часть ее коллекции была разрозненной. При ближайшем рассмотрении это почти бросалось в глаза. Корешки книг изношенные, выцветшие, порванные.

Книги почти обо всех серийных убийцах, известных в популярной культуре. Меня они не удивили. Женщины нашего поколения каким-то образом были в равной степени очарованы и испытывали отвращение к этим мужчинам. Конечно, встречались и ненормальные, которые обожали их и даже выходили за них замуж, но остальные из нас были просто очарованы и даже не могли объяснить почему.

Ирония судьбы заключалась в том, что Эмили оказалась среди толпы помешанных на серийных убийцах и в конечном счете вполне могла быть убита одним из них.

Конечно, часть о серийном убийце не была достоянием общественности. Я узнала о ней из разговора сразу после того, как спряталась в этой хижине. Сразу после того, как уехала из Нью-Йорка. Сразу после того, как решила, что мне нужно было заняться исследованием. Чтобы написать новый роман или найти новый дом, я еще не решила.

— Ты же знаешь, что меня могут уволить за это, — сказал Харрисон.

— Я в курсе, — ответила я, не слишком обеспокоенная его заявлением.

Харрисон был ленивым полицейским и посредственным парнем. Мой редактор свел меня с ним, когда мне нужно было провести исследование полицейской политики для моей второй книги. Той, где в офицера полиции вселился дух человека, которого он помог осудить по ошибке и которого позже убили в тюрьме. Этот полицейский убил всю свою семью, а затем и всех остальных грязных копов в своем участке. В конце его не поймали и он не умер, потому что я писала свои книги не так. Я презирала счастливые концовки. Мне нравилось, когда злодей побеждал. Когда мир не был спасен.

Харрисона в тот момент не интересовала ни моя книга, ни даже моя слава среднего уровня; его слишком увлекли мои сиськи. Приставать ко мне ему не мешало ни обручальное кольцо на его пальце, ни фотографии страшненьких детей на его столе.

Своей цели Харрисон не добился.

Конечно, его приставания наполняли меня гневом как женщину своего поколения, феминистку со слегка ущербным, склонным к убийству духом, но я также была умной женщиной. Я понимала полезность знакомства с детективом, который хотел трахнуть меня настолько сильно, что готов был отступить от некоторых правил, если бы я его достаточно подзадорила. Так что я не стала бить его коленом по яйцам и звонить его жене, чтобы посоветовать ей отнести форму мужа в химчистку и по пути отвести дочь в салон на коррекцию бровей. И я не пожаловалась его капитану за то, что он сказал мне, что может достать для меня «первоклассный кокс», потому что приняла его предложение и не захотела сталкиваться с возможными неприятными последствиями.

Вместо того, чтобы делать все, что мог бы сделать «хороший» персонаж этой истории, я позволила Харрисону «случайно» задеть мою грудь, когда потянулась за пачкой жевательной резинки в его машине. И я сходила с ним на «свидание», где в один из своих моментов «ниже падать уже некуда», позволила ему засунуть свой язык мне в глотку на целых три секунды. Возможно, самых долгих три секунды в моей жизни. И я уже достаточно извела себя из-за того, что целовалась с женатым мужчиной по эгоистичным причинам, поверьте мне. Зато я получила то, что хотела. Кроме того, я запудрила Харрисону мозги настолько, что он считал, что однажды я все же пересплю с ним, поэтому смело рисковал работой и выдавал мне сведения, когда я стала расспрашивать его об убийстве за пределами его юрисдикции.

— Мы сможем на этой неделе встретиться и выпить? — спросил Харрисон.

— Конечно, — солгала я.

И даже не убедительно. Он же полицейский, разве он не должен был видеть меня насквозь?

— В «Ритце»? — спросил он с таким отчаянием, что мне захотелось удавиться.

А может все дело было в том факте, что он пытался произвести на меня впечатление и пригласил на ужин в претенциозный дорогой отель с роскошными номерами, где мы могли бы заняться тем, что я назвала бы крайне разочаровывающим сексом.

— В четверг?

Харрисон, очевидно, не знал, что меня нет в городе, потому что даже не потрудился подписаться на меня в Instagram. Впрочем, женатики, пытающиеся завести роман на стороне, обычно так не поступают. Ну и еще старые, ленивые мужчины.

— Четверг звучит прекрасно, — ответила я, даже не потрудившись казаться взволнованной. — При условии, что ты пришлешь мне по электронной почте подробности об этом убийстве, — добавила я.

Я не видела смысла притворяться, что дело не в сведениях. Я никогда не ходила вокруг да около, когда дело касалось того, чего я хотела. Харрисон в любом случае будет пытаться нарушить свой кодекс поведения и клятвы несмотря ни на что.

— Пришлю все к четвергу, — пообещал он, и в ответ я даже не удосужилась попрощаться.

И Харрисон действительно прислал мне подробности убийства, включая ужасающие фотографии с места преступления и записки местного шерифа, в которых тот подозревал, что убийство Эмили было связано с тремя другими, произошедшими в соседних штатах за последние два года. Местный шериф, похоже, не соответствовал клише идиота из маленького городка. Мне было интересно с ним познакомиться. Надеюсь, он тоже будет неравнодушен к полноценному третьему размеру.

Я продолжила изучать полки Эмили.

Нашла несколько предсказуемых любовных романов, которые ожидала увидеть у женщины с прекрасным вкусом и неплохим уровнем навыка декорирования. По правде говоря, каждая женщина за свою жизнь прочитала хотя бы один любовный роман. И неважно насколько циничной она была. Мы родились со склонностью к романтике. Или со слабостью к романтике, как вам будет угодно. Я сама читала их и утешалась осознанием того, что в конце книги меня ждет «долго и счастливо», особенно когда поняла, что в конце собственной жизни меня это «долго и счастливо» не ждет.

«Долго и счастливо» — понятие довольно непостоянное. И вряд ли в конце любовной истории по-прежнему присутствует счастье. Обычно все счастливы только в начале отношений, когда все блестящее и новое, и каждый лжет о том, кто он или она на самом деле. Так что да, женщинам нужно немного — или много — романтики, когда ее трудно получить от живого, дышащего мужчины после полугода отношений.

Любовные романы Эмили были очень хорошим выбором. Нора Робертс. Паулина Симонс.

Еще у нее было изрядное количество книг Стивена Кинга. Его книги занимали две полки. Коллекция его лучших работ, явно много раз перечитанная. Я взяла в руки «Противостояние⁸» и улыбнулась смятым страницам, слегка деформированным от влаги.

Да, мы с Эмили неплохо бы поладили. Она была читателем. Настоящим читателем.

Когда я ставила роман Кинга на место, то заметила несколько знакомых корешков. Мое имя было наполовину стерто на одном, пятно скрывало другое. У Эмили не было всех моих книг. Но восемь из них в ее коллекции были довольно неплохими, учитывая, что всего я написала семнадцать книг. Не потому, что хотела писать, чтобы люди не забыли обо мне, а для того, чтобы продолжать зарабатывать деньги, какие я даже не подозревала, что может зарабатывать писатель. Ведь именно так и происходило первые десять лет моей карьеры. Я продолжала писать и не могла остановиться. Моим издателям это понравилось, хотя я отказалась придерживаться «расписания», в котором было написано сколько книг я должна выпустить за год. Я писала, когда мне этого хотелось.

В коллекции Эмили были мои первые книги — «Скелеты лета», «Мертвые голуби» и моя последняя — «Почерневшие розы». Мои собственные фавориты. Первая — это история о молодой девушке, которая убила своего дядю после того, как он ее изнасиловал. Она достаточно ловко ориентировалась в преступном мире, чтобы поговорить с его сыном и убедить того убить своего отца, а затем всех остальных растлителей малолетних, которых он сможет найти.

Вторая была посвящена апокалипсису. В каком-то смысле это моя ода фильму «Противостояние». Но вместо гриппа в истории оказалась болезнь, пробудившая истинную, жестокую натуру всех людей на земле. Спойлер: все уничтожили друг друга.

Третья история о женщине, которая переехала в маленький городок, где, как она позже узнает, поклоняются дьяволу. Поначалу она пытается что-то с этим сделать. Приносить в жертву девственниц и совершать мерзкие поступки ей казалось неправильным. Но потом она втягивается, ей надоедает притворяться хорошей, и она присоединяется к сатанистам.

Вот мое «долго и счастливо».

Я получила столько писем с ненавистью после этой книги, что мой агент приставил ко мне на две недели телохранителя, потому что боялась, что я могу умереть до того, как смогу написать еще одну книгу.

Я не умерла.

К ее радости.

Но и не написала еще одну книгу.

Вот почему я была здесь. В доме мертвой женщины, где смотрела на ее потрепанные копии моих книг в окружении ее вещей и собственных сомнений.

Вместо того чтобы думать о книге, которую должна была написать, я взяла в руки старого доброго Стивена Кинга, налила бокал вина и устроилась в кресле. Это ведь считалось исследованием, верно?

«Сначала она закричала. Нож легко рассек ее плоть, с радостью потекла кровь. Но она все равно кричала. Позже у нее закончились силы кричать. Мне не хватало ее криков»

Когда зазвонил телефон я подумывала о том, чтобы самостоятельно постричься. Разве не так поступали люди в разгар какого-то личного кризиса, разрыва отношений или травмы? Они отрезали себе волосы тупыми ножницами, и это прекрасно работало как метафора в кино, но у меня отсутствовала уверенность, что здесь, в реальном мире, эффект будет таким же. Если этот маленький коттедж с интерьером в природном стиле, коврами в стиле бохо, ванной мечты и местом, где произошло убийство, был реальным миром. Но это был мой реальный мир. На сегодня.

Пока я размышляла над всем этим, звонок перенаправился на голосовую почту, как мне того и хотелось. Разве не так поступали люди в разгар кризиса? Отгораживались от всех и каждого в своей жизни, кому на самом деле было на них наплевать? Список людей, которым действительно, искренне, было наплевать на меня — на меня настоящую — был чертовски коротким, так что мне не потребовалось бы много усилий, чтобы отгородиться от них. Тогда бы у меня остались только люди, которые любили меня такой, какой они меня считали. Которые будут любить меня, пока не появится кто-то получше, или пока я не перерасту их или пока не умру. Весьма жизнерадостно.

Итак, я отказалась от идеи стричь волосы.

Я не стала брать телефон.

И не открыла ноутбук.

~ ~ ~

Кэти перезвонила чуть позже.

Вероятно, она делала операцию или писала какую-нибудь статью для публикации в медицинском журнале, которую тысячи студентов будут цитировать в своих докладах в университетах Лиги Плюща.

— Все, что я сегодня ела — увядшая капуста и темный шоколад, а перед обедом у меня закончилось аргентинское вино, — выдала я вместо приветствия.

— Звучит здорово.

Кэти не переживала за меня. Она слушала вполуха, впрочем, как и всегда. Эта женщина никогда не занималась одним делом за раз. Если только не держала в руке скальпель. В этот момент она сосредотачивалась только на операции. А в остальное время? В остальное время ее мозг был сосредоточен на количестве микробов на поверхностях вокруг нее, на том, почему никто до сих пор не изобрел замену сна, или на том, как она собирается стать главным хирургом. Мелкие эмоциональные срывы и писательский кризис подруги не стоили ее внимания.

— Я ничего не могу написать, — пожаловалась я, уставившись на экран ноутбука и стараясь не смотреть на пустую страницу. Что, конечно, было невозможно. Она смотрела на меня даже в моих гребаных снах.

— И тебя это удивляет? — спросила Кэти уже не таким нетерпеливым тоном.

Сейчас она уделяла мне больше внимания. Будучи человеком, который читал только медицинские учебники, статьи о возможных пандемиях, подстерегающих цивилизацию, и все медицинские журналы, где публиковались новейшие исследования по продуктивности, Кэти все равно вызывала у меня уважение. Она не понимала творчества и считала, что в нем нет логики. Но она уважала мое…

— Ну, да, — ответила я. — Я вдали от всех отвлекающих факторов, я…

— Убежала от всех своих проблем? — закончила она за меня.

Я хмуро посмотрела в окно. Гладь озера была спокойна, небо голубое, но это был обман, так как снаружи было холодно, как на северном полюсе.

Я попыталась выйти наружу со своим утренним бокалом вина и в одном нижнем белье и быстро убежала обратно в дом. Обычно мне нравился холод, но сейчас мои нервы были слишком расшатаны.

— Боже, Кэти, — пробормотала я.

Опять же, обычно такой бесчувственный холодный ответ от Кэти был бы так же желанен, как прохладное утро летом, но сейчас я слишком остро реагировала.

— А что ты ожидала от меня услышать? — спросила она, ее внимание ко мне снова ослабло, и слова звучали торопливо. — Чтобы я присоединилась к твоей вечеринке жалости или соврала, чтобы тебе стало легче? Так это не в моем стиле, да и тебе нужно не это.

— Что же мне тогда нужно, доктор Сандерс? — спросила я с сарказмом.

Да, мой самый начитанный и единственный друг был врачом. Нет, не просто врачом. Чертовым нейрохирургом. Кэти ежедневно исправляла людям мозги, я же их извращала.

Особенность хирургов была в том, что, несмотря на то, что их остроумие такое же острое, как скальпель, которым они режут плоть, они были недалеки в остальных сферах своей жизни. Кэти никогда не заботили чувства других людей. И не могли. Как человек, который каждый день сталкивался со смертью, болезнями и травмами, она не могла волноваться о людях, которых лечила. Ну, она переживала за своих пациентов, по-своему, потому что не была психопаткой — я так не думала, — но не могла вкладываться в них эмоционально. Так же, как и в их семьи. Потому что Кэти пыталась сосредоточиться на том, чтобы вскрыть людям череп, не повредив мозг, поставить правильный диагноз, разобраться с политикой больницы и проблемами со страховкой, и все это после трехчасового сна в среднем. В мозгу моей подруги-нейрохирурга просто не оставалось места для заботы.

Вот почему мы были друзьями.

Мы не обсуждали очередную серию «Секса в большом городе» и не болтали о том, как одиночество разрушает наши жизни. Мы фокусировались на важных вещах. Кэти была более серьезной, более уравновешенной версией меня. И она была достаточно умна, чтобы вскрыть чей-то мозг и не убить его.

— Тебе нужно взять себя в руки, — сказала она в трубку.

— Ты не сказала мне ничего нового, — вздохнула я.

— Да, но сейчас тебя ничто не отвлекает. Ты поехала к черту на кулички, чтобы закончить книгу, верно?

Чтобы начать книгу, технически. Возможно, я обманула единственную подругу и всех остальных — а главное моего агента, — что моя книга была наполовину написана.

— Верно.

— И у тебя не получается, — продолжила Кэти.

Я кивнула.

— Я не слышу, как ты что-то говоришь, поэтому делаю обоснованное предположение, что ты киваешь. Итак, ты сидишь там без дела, ешь пищу, которая совершенно не питает твой мозг, пьешь вино до полудня и не моешь голову.

— Права по всем пунктам, — ответила я.

Кэти вздохнула. Я знала, что она вот-вот бросит трубку.

— Итак, вернемся к моему предыдущему заявлению. Возьми себя в руки. Сходи в поход. Научись делать компост. Займись садом, потому что ты наверняка сейчас позволяешь ему увядать и умирать.

— Мне нравятся увядшие и мертвые вещи, — возразила я.

— Ну, выбирай. Либо увянут и умрут цветы в твоем саду, либо твоя карьера.

Я надулась, потому что Кэти была права.

— Я не собираюсь вникать в причины, почему ты сейчас в таком состоянии, потому что своим скальпелем восстанавливаю мозги, а не вырезаю их, но думаю, что отвлечение пойдет тебе на пользу. Как твоей способности писать, так и возможности заработать диабет или цингу от отсутствия в рационе настоящих питательных веществ.

Я покосилась на обратную сторону шоколадной плитки.

— В шоколаде есть питательные вещества, — пробормотала я.

— Так, ладно, мне пора привести себя в порядок. Прими ванну, отложи в сторону чипсы и в третий раз повторяю, возьми себя в руки.

Высказавшись, Кэти повесила трубку, потому что никогда не умела правильно прощаться. И вообще не любила светских любезностей.

Опять же, вот почему мы были подругами.

Я посмотрела на обманчивое небо, сверкающее озеро и задалась вопросом, смогу ли пережить этот жизненный этап и что, черт возьми, со мной было не так, поскольку я завидовала Эмили, завидовала, что ее жестоко убили и ей больше не нужно иметь дело с реалиями жизни.

Потому что, несмотря на солнце, озеро и уютный коттедж, мои демоны прокрались внутрь. Голодные. Обычно они питались моими историями и насыщались ими. Но сейчас они были голодными.

А голодные демоны никогда не будут послушными.

~ ~ ~

Я решила все-таки последовать совету Кэти. Вроде как. Но я не собиралась идти в поход. Не настолько я была в отчаянии. Пока.

Вместо этого я решила заняться своими вещами. Я направила фургон с вещами по подъездной дорожке, ругаясь на грузчиков всеми известными мне вариантами ругательств, когда они пригрозили вывалить мое барахло на подъездной дорожке, потому что сомневались, что смогут развернуться у коттеджа. К счастью, я была почти такой же страшной, как мои книги, поэтому двое громил, перецарапав напрочь свой фургон, все-таки добрались до хижины, разгрузили мои вещи и сумели уехать с хорошими чаевыми и живыми-здоровыми.

Распаковав только четверть того, что я посчитала необходимым взять с собой из Нью-Йорка, я поняла, что жестоко ошиблась. Все мои вещи были дорогими, модными и выглядящими совершенно смехотворно в этом уютном маленьком домике. Какое дурацкое слово. Но я не смогла придумать ничего лучше.

Я, автор международных бестселлеров, и не придумала слова получше.

Я позвонила по одному из номеров, оставленных риэлтором, чтобы передать свои вещи местной благотворительной организации. Меня удивило, что в таком маленьком городке было что-то подобное. И еще я обрадовалась. Мне нужно было убрать из моего домика все это нью-йоркское дерьмо. Оно омрачало и загрязняло пространство, которое, как мне казалось, я ненавидела. Я ведь не являлась поклонницей интерьера в природном стиле и богемных подушек. Я любила черный цвет, четкие линии и дорогие вещи. Но на деле оказалось, что нынешней версии меня, потрескавшейся и близкой к развалу, нужен был уютный диван, небольшое пространство и винтажные штрихи.

Тем не менее все свои книги я решила оставить и засунула их среди книг Эмили. Единственное, что, по моему мнению, делало нас похожими. Мы обе избивали свои книги, пожирали их. Любили их настолько, что портили.

Да, единственное, в чем мы с ней были похожи.

Я не могла оставаться в доме среди своих отравленных Нью-Йорком вещей. Так что решила вернуться в город, когда скачала себе книгу рецептов и составила список продуктов без кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы.

Сегодня на улицах было больше людей; может быть потому, что светило солнце, а это редкость в этом штате. Видимо люди пользовались возможностью погреться в его лучах. Я была одета в черное с головы до ног, в самых больших солнцезащитных очках, которые смогла найти и в бейсболке из искусственной кожи, из-под которой выбивались волосы.

Мне не нравился солнечный свет.

Не только потому, что я обгорала на солнце за считанные минуты и даже не потому, что солнечные лучи старят кожу быстрее, чем что-либо другое. То, что я пила столько спиртного, сколько пила, уже достаточно меня состарило. И если бы мне пришлось выбирать между отказом от алкоголя и выходом на улицу в солнечный день, я бы попрощалась с ультрафиолетовыми лучами. Может именно поэтому все старались украдкой бросать на меня совершенно очевидные взгляды. Я была черной дырой, блуждающей по их маленькому городку. Должна признать, что город смотрелся гораздо живописнее, когда океан сверкал в лучах солнца, он выглядел аутентичным и любимым жителями, не извратившимся после того, как о нем узнали туристы.

Мне больше нравилось, когда он был угрюмым, почти заброшенным и депрессивным.

Но неважно.

После того, как мне снова пришлось побеседовать с милой женщиной на кассе — пухленькой, сильно накрашенной и слишком улыбчивой — я ушла. У этой женщины не получилось удержать меня в заложниках светской беседы, потому что на кассе ждали и другие покупатели, но она все же умудрилась впихнуть в пятиминутный монолог кучу вопросов, а я умудрилась не ответить ни на один.

Я не приобрела нового друга.

Но я пережила эту поездку, никого не убив.

Бар манил меня, обещая виски, которого не было в продуктовом магазине, и интригующего бармена, который почти наверняка хотел заняться со мной сексом.

Заманчиво.

Но вместо этого я направилась в книжный магазин. Потому что я, конечно, играла плохую девочку во многих отношениях, но все же позволила капельке доброты — а может трусости — уцелеть.

Я поняла, что совершила ошибку, придя сюда, как только над моей головой прозвенели колокольчики, и мужчина в чертовом свитере с жилеткой, посмотрев на меня поверх очков, почти прокричал мне в лицо «Добро пожаловать!»

Черт.

Еще одна «болтушка Кэти⁹».

Я кивнула ему с натянутой улыбкой, давая понять, что хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Вам помочь? — спросил он, когда я, вопреки здравому смыслу и инстинкту, вопящему бежать, продолжила идти вглубь магазина.

Это было даже не добровольно. Запах пыли и книг притягивал меня, как рука, появляющаяся из темноты и сжимающая мою шею.

— Нет, спасибо, пока осматриваюсь, — ответила я, не глядя ему в глаза.

Магазин был намного больше, чем казался с улицы. Я ожидала, что он будет тесным и удушающим. Или, может быть, надеялась, что он будет именно таким, потому что тогда у меня появилось бы совершенно обоснованное оправдание для покупки всех своих книг в мягких обложках без чувства вины за то, что не поддерживаю местный книжный магазин. Но вместо лачуги размером со шкаф, полки тянулись далеко вглубь помещения, в тень, обещая поглотить любого, кто отважится пойти дальше.

Мне это сразу понравилось.

— Вы новенькая в городе.

Мне понравилось почти все.

Я взяла первую попавшуюся книгу. Убогая обложка. Красивое название. Неизвестный мне автор.

— Да.

Шарканье дешевых ботинок по выцветшему ковру подсказало мне, что этот парень не понимает, что мне не нужна была компания.

— Вы из Нью-Йорка, верно? Купили коттедж Эмили?

Я кивнула, не поднимая головы, и все же увидела, как он вошел в мое периферийное пространство. Мне очень захотелось прочитать эту книгу. Неизвестные авторы были моими любимыми, потому что я не знала, чего ждать от их произведений. Большую кучу дерьма или жемчужину. Любая из них вдохновляла.

— С Эмили произошла такая ужасная трагедия, — сказал продавец, почти заучено.

Я уверена, что так оно и было. В таком городе, как этот, где все знают друг друга, пробормотать какую-нибудь меланхоличную фразу, чтобы все убедились, что ты никогда не переживешь произошедшую драму являлось почти ритуалом. Тем более драму такого масштаба. Жители должны были как-то растянуть удовольствие от ее смакования, как голодную корову, призванную накормить сотни людей.

Я промолчала, просто положила книгу на место и направилась дальше, надеясь, что продавец не последует за мной. Что он, конечно же и сделал.

— Салли не сказала, как вас зовут ни мне, ни кому-либо еще, словно это тайна, — продолжал он, выключая грустный тон «разговора о мертвой женщине».

Я стиснула зубы.

— Мне удалось выудить из нее, что вы довольно известный автор. А я считаю себя в некотором роде знатоком известных и неизвестных авторов. Вы же не откажетесь порадовать меня тем, что скажите название своей первой книги?

Его слова меня задели. Меня бесило, когда незнакомые люди извлекали из меня факт, что я — писательница, потому что я считала этот поступок сродни тому, как стоматолог вырывает зуб без анестезии или же когда одним из первых их вопросов был: «Вы написали что-нибудь, что я мог читать?». Каким же засранцем надо быть, чтобы задать такой вопрос. Это все равно что спросить: «Достаточно ли вы знамениты, чтобы я притворился, что мне есть дело до вас и ваших книг?»

Если же незнакомцы не задавали этого вопроса, то задавали другой, словно считали, что тот факт, что они разговаривали с писателем, дает им какой-то странный карт-бланш на его жизнь. Поэтому обычно, когда люди не узнавали меня — что случалось все реже и реже благодаря социальным сетям, которых у этого владельца книжного магазина явно не было — и спрашивали, чем я зарабатываю на жизнь, я подходила к ответу на вопрос довольно творчески. Говорила, что я — дрессировщик дельфинов, или учитель обществознания, или проститутка или агент ФБР. Все, что приходило в тот момент на ум. Потому что эти профессии вызывали меньше вопросов, чем титул «автор».

Но этот мужчина задал мне вопрос, который никто раньше не задавал. Он хотел узнать не обо мне самой, а о моих книгах.

— «Скелеты солнечного света», — ответила я, даже толком не подумав.

Мужчина обратился к моему тщеславию, а не к искусству. Именно тогда я решила, что он достаточно интересен, чтобы я посмотрела на него и успела увидеть, как его глаза расширились от шока и ликования.

— Вы — Магнолия Грейс? — спросил он, почти крича.

Я поморщилась оттого, что в начале карьеры у меня не хватило предусмотрительности выбрать себе псевдоним. Несмотря на то, что прошли годы и миллионы людей задавали один и тот же вопрос, я ненавидела свое имя на обложках книг.

Оно было слишком мягким. Казалось, я его выдумала. Как будто провела исследование по поиску лучшего сочетания имени и фамилии, которые могли бы понравиться массовой аудитории.

Я была уверена, что это исследование провела за меня моя мать. Уверена, что она искала информацию о том, что сделает меня похожей на дочь, которую она всегда хотела. На ту, кто носила бы платья в цветочек, забыла о существовании феминизма и единственной целью жизни которой было найти мужа.

Излишне говорить, что мы обе разочаровались.

— Единственная и неповторимая, — процедила я сквозь зубы.

Продавец захлопал в ладоши. Словно он — легкомысленная школьница, которую чертов квотербек пригласил на выпускной бал, или потому что ее тест на беременность оказался отрицательным после того, как она позволила этому квотербеку забить гол на выпускном вечере.

А потом продавец просто сбежал.

Ну не могло мне так повезти, чтобы он ненавидел мои книги настолько, что решил оставить меня в покое. Конечно нет, мужчина вернулся быстрее, чем можно было ожидать от человека его возраста, с охапкой книг и отвратительной улыбкой.

Я ненавидела улыбки. Ненавидела видеть людей счастливыми. Это так скучно. Так предсказуемо. Мне нравилось, когда люди гримасничали. Плакали на улице. Ссорились со своими бойфрендами или подружками в модных ресторанах. В эти моменты люди не притворялись и заставляли меня задуматься об их жизни и кем они были. Вот что делало их интересными. Потому что любой идиот мог улыбнуться.

— Вы можете подписать их для меня? — спросил мужчина, указывая глазами на стопку книг в руках.

Мои книги. Все, что я написала.

У некоторых эксклюзивные обложки, более редкие, те, на которые я согласилась, хотя и ненавидела их, но была тогда слишком робкой, чтобы спорить с издателями. Излишне говорить, что я исправила это недоразумение, как только нашла в себе стержень. Сейчас книги с этими обложками стоили тысячи.

Твою мать.

Я буду выглядеть полной сукой, если скажу ему «нет». И хотя я не возражала показаться полной сукой перед охотниками за славой и остальными болтунами на планете Земля, этот продавец был читателем. Настоящим. Тем, кого волновали названия моих книг, а не мой социальный статус. Я четко видела это в его глазах с легким маниакальным блеском. В нем присутствовала одержимость, которую я могла понять.

— Конечно, — уступила я.

Его улыбка стала шире, и мужчина отложил книги, чтобы достать ручку из переднего кармана. Я уставилась на потертые обложки на столе. Книги ни были новыми, нетронутыми экземплярами. Некоторые из них были порваны, на других виднелись круглые отпечатки от донышка кружки с кофе.

— Я прошу прощения за их состояние, — быстро сказал продавец, заметив мой пристальный взгляд. — Это мои личные книги, по крайней мере, некоторые из них. В основном я продаю здесь подержанные экземпляры, редкие издания таких популярных авторов, как вы. Мне нравится коллекционировать книги, а также истории их предыдущих владельцев.

Черт. Мне начинал нравиться этот парень.

— Кому подписать? — спросила я, не обращая внимания на его извинения.

— Чарли, — быстро ответил он. — А на новых копиях можете просто оставить автограф, если не возражаете. Я знаком с парочкой ваших заядлых читателей, они с удовольствием придут за этими книгами. Я на сто процентов уверен, что они будут изо всех сил пытаться предложить мне орган или первенца, как только узнают, что они подписаны вами.

Я кивнула, добавив пару надписей лично от себя на хорошо потрепанные экземпляры. Многие мои читатели взяли за правило, чтобы я «оскорбляла» их на подписанных экземплярах. Понятия не имею, с чего началась эта тенденция. Возможно, с какой-нибудь психопатки, нагрубившей мне во время автограф-сессии, куда меня заставил прийти мой издатель… когда-то давно. В тот день я была вспыльчива и наверняка написала что-то вроде: «Дженна, ты идиотка». Вместо того, чтобы оскорбиться, она была очарована, разместила надпись в социальных сетях, и, бум, родилось какое-то движение. Мои молодые читатели тащились от этого дерьма, но я не думала, что Чарли или другие мои фанаты зрелого возраста захотят себе подобный автограф.

Вот что довело меня до нынешнего состояния. Я являлась в некотором роде аномалией. У меня не было узкой целевой аудитории. Конечно, я писала в основном для чудаков и психов, но мои работы нравились многим: футбольным мамашам¹⁰, девушкам из женских обществ, занудам, качкам, папам, даже бабушкам. Мой агент сказал, что это было потому, что никто не мог определить, кто я, и что в какой-то степени — по крайней мере в этой среде — читателям нравилось отождествлять себя с авторами. Находить в них что-то от себя самих, пусть даже через персонажей книг.

Так что да, мир не совсем понимал, кто я такая, так что я была всеми.

Это хорошо работало в коммерческом плане, но не очень в психологическом.

— Скажите, вы не рассматриваете возможность проведения здесь автограф-сессии? — голос Чарли прервал мои мысли, и я вскинула голову. — Я знаю, что вы больше в них не участвуете, но поскольку это ваше новое место жительства, я могу гарантировать, что мероприятие будет многолюдны, и вы сможете познакомиться…

Я захлопнула последнюю книгу, чтобы заставить его замолчать.

— Не интересует, — ответила я ледяным голосом.

Улыбка продавца померкла.

— Это не обязательно должно быть какое-то большое, модное событие. Что-нибудь скромное, необычное, вроде «Добро пожаловать на городскую вечеринку».

Я не стала улыбаться, чтобы заставить его немного расслабится. Зачем?

— Я не устраиваю автограф-сессии и не нуждаюсь в том, чтобы меня приветствовали в городе. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

С этими словами я с тоской взглянула на темные полки и целеустремленно направилась в сторону выхода. Хотя мне и очень хотелось, я не пошла в бар. Вместо этого я запрыгнула в свою машину и вернулась в место, которое теперь считалось моим домом. Чтобы наконец-то побыть одной.

Разве не этого я хотела?

«Я не избавился от ее тела. Не стал. Разве кто-то прячет картины Ван Гога? Нет. Вот кем я был. Художником. Однажды они это поймут»

Я была одновременно счастлива и зла, когда услышала стук в дверь. Стук оторвал меня от очень серьезного изучения любимого сайта онлайн-покупок. И все же я была счастлива, потому что после уборки коттеджа, тренировок, препарирования социальных сетей скальпелем, просмотра видео на YouTube — да, я занималась и этим — и чтения Кинга, у меня практически не осталось ничего, чем можно заняться. Стук избавил меня от необходимости совершить что-то немыслимое, например… начать писать книгу.

Я не могла писать. Хотя и должна была. У меня накопилась куча непрочитанных электронных писем, пропущенных звонков и сообщений от моих редактора и агента, ждавших от меня главы, которые я давно им обещала, но так и не написала.

Как бы я ни ненавидела, как бы ни презирала людей, появляющихся в чужих домах, не будучи разносчиками еды или сотрудниками USPS¹¹, я не стала прятаться и ждать, пока названный гость уйдет. Вместо этого сделала что-то очень нехарактерное для себя. Я открыла дверь.

Мне улыбнулась женщина, держа в руках корзинку с чем-то похожим на кексы. Я догадалась, что она наверняка была из какого-то приветственного комитета, хотя и выглядела последним человеком на Земле, кто мог бы его возглавить.

Высокая, плотного телосложения, одета во все черное, с вьющимися волосами и без единого намека на макияж, за исключением ярко-красной помады на губах, каким-то образом украшавшей ее, хотя совершенно не должна была. Она замоталась в такое количество слоев одежды и массивных ожерелий, что напомнила мне мою школьную учительницу рисования. Я не знала, нравится мне это или нет.

— Меня зовут Марго, — поздоровалась гостья. — Твоя вторая ближайшая соседка. И я решила, что нужно принести что-нибудь, чтобы поприветствовать тебя в нашем городе, поскольку твой первый ближайший сосед вряд ли это сделает.

Я не стала спрашивать ее, кем был мой первый ближайший сосед, потому что мне было все равно. Я провела восемь восхитительных лет в Нью-Йорке, ни разу не поговорив ни с одним соседом.

— У меня аллергия, — сказала я вместо того, чтобы представиться или впустить эту женщину в дом.

Марго приподняла бровь.

— На соседей?

Угадала.

— На кексы, — сказала я, кивая на корзину.

— У кого вообще аллергия на кексы?

Я пожала плечами.

— У меня. Спасибо за доброту. Убедитесь, что эти кексы попадут в руки тому, кому они нравятся.

Конечно, я не зашла настолько далеко, чтобы захлопнуть дверь перед самым ее носом, но одарила ее той натянутой, пренебрежительной улыбкой, которую вежливые люди всегда используют, чтобы выпутаться из подобных ситуаций. Я не отличалась вежливостью и в Нью-Йорке с удовольствием бы захлопнула дверь перед носом незнакомого человека. Но… насколько я не хотела нравиться здешним людям, настолько же мне не хотелось, чтобы они меня ненавидели. Я также была уверена, что большинство людей в этом городе гораздо вежливее меня.

— Зато у тебя нет аллергии на вино, потому что Николь в «Универмаге» сказала, что вчера ты купила восемь бутылок, а сегодня вернулась еще за тремя, — ответила Марго.

Она явно была не такая вежливая как остальные в городе. Я стиснула зубы.

— Не хочу показаться грубой…

— Нет, хочешь, — перебила она.

Я ощетинилась и выпрямилась от резкости ее тона. Марго определенно не пыталась церемониться и, воспользовавшись моим удивлением, просто ворвалась ко мне в дом. Я была так потрясена ее действиями, что позволила ей войти, просто уставившись на корзину с кексами, которую она оставила на крыльце.

Я мало что могла сделать в этой ситуации, разве что попытаться вытолкать ее из коттеджа, но, судя по ее внешности, Марго спокойно одолеет меня в драке. Я вздохнула и закрыла дверь, оставляя кексы медведям, или койотам, или любому, кто бродил по лесу.

Марго оглядывала комнату, когда я повернулась к ней с задумчивым выражением на лице. Она точно бывала здесь раньше, потому что Эмили казалась мне тем человеком, который ест кексы со своей соседкой.

Я ждала, что Марго спросит меня о вещах Эмили, возможно разозлится, что я оставила их себе. Я даже надеялась, что она разозлится, потому что единственное, на что она казалась была сейчас способной — расплакаться, вспоминая погибшую подругу. Но Марго удивила меня, а люди нечасто меня удивляли.

— Я не уверена, что ты мне нравишься, — сказала она, наклонив голову, как будто другой угол обзора был способен помочь ей принять решение.

Я пожала плечами, скрывая тот факт, что ее заявление заставило меня почти захотеть понравиться ей.

— Я не особо милая.

Марго продолжала рассматривать меня.

— Ах, и именно поэтому я склоняюсь к тому, чтобы подружиться с тобой.

Я напряглась.

— Я здесь не для того, чтобы заводить друзей.

Мой ответ прозвучал резко, кратко, настолько стервозно, насколько я могла. А я могла изобразить чертовски стервозный тон.

Вместо того чтобы рассердиться на мою наглую грубость, Марго улыбнулась. Каждая мышца ее загорелого лица двигалась от этой улыбки, морщинки стали глубже. Все это старило ее — улыбки и отношение к людям. Но ей шло. Со всем ее андрогинным обликом Дайан Китон¹². Она была элегантной и мужеподобной, грубоватой и некрасивой. Но, тем не менее, потрясающей.

Не такие у меня были подруги. Мне нравились глянцевые, безупречные люди с ботоксом, не заставлявшие меня думать о том, насколько я сломлена.

— Ты не очень популярна в городе, — сказала Марго, открывая мой холодильник.

Несколько минут она осматривала его содержимое, прежде чем достать бутылку розового вина, уже охлажденного, и заменить той, что она купила. Хотя мне не очень нравилось розовое вино, я купила эту бутылку как более приемлемую для завтрака.

Я не встала, чтобы помочь Марго найти бокалы, потому что она, казалось, знала, что где лежит. Она доказала мою правоту, открыв шкаф, на поиски которого у меня ушло десять минут в первый день приезда. В нем хранились очень хорошие бокалы. Элегантные. У Эмили имелись большие бокалы для красного вина ресторанного качества, фужеры для шампанского и бокалы для розового вина, которые и схватила Марго.

— Потрясающе, — ответила я, пока она разливала вино.

Меня нисколько не удивило, что Николь из супермаркета с удовольствием рассказала о моей стервозности, а Чарли, вероятно, нажаловался что я отказалась от автограф-сессии.

— Почему ты не согласилась на автограф-сессию? — спросила Марго без осуждения в голосе, с одним лишь любопытством.

Она подошла ближе и передала мне бокал с вином.

— Тебе бы это помогло завести связи в городе.

Я сделала глоток, наслаждаясь бодрящей, сладкой жидкостью. Обычно я пила розовое вино только в одиночестве, предпочитая в обществе кроваво-красное Каберне, стоившее столько же, сколько чертова машина.

— Я не хотела этого делать, поэтому и не стала, — ответила я.

— Женщин обычно не любят за то, что они могут сказать «нет» тому дерьму, которое они не хотят делать. Люди предпочитают, чтобы мы сами загоняли себя во всевозможные болезненные эмоциональные переживания и ситуации, чтобы соответствовать их ожиданиям.

Я пожала плечами.

— Многие люди ненавидят меня по совершенно обоснованным причинам. Меня нелегко полюбить, но довольно легко возненавидеть. И меня это вполне устраивает. Я провела большую часть своей жизни, ненавидя себя и поверь, во мне много добра для подкормки этого чувства. И единственное, что не вызывает во мне ненависти к себе — это то, что я научилась не соглашаться с чем угодно лишь бы понравится другим людям. Так что я с легкостью сказала «нет» автограф-сессии.

Марго посмотрела на меня поверх своего бокала с вином тем проницательным, понимающим взглядом, который смогли довести до совершенства лишь немногие люди в этом мире.

— О, я наконец-то определилась и решила, что ты мне нравишься, — сказала она после долгой паузы.

Я улыбнулась.

— Это ненадолго.

Марго лишь улыбнулась в ответ. Эта женщина была мудрее меня. И умнее. И определенно добрее. Возможно, я смогла бы развить в себе первые два из этих качеств, но вот доброта вряд ли способна пустить внутри меня корни. Моя почва была непригодной для нее.

— Если честно, то у меня нет аллергии на кексы, — выпалила я.

У меня что, завелась новая привычка? Говорить в тишине, которой я обычно наслаждалась?

Марго вскинула бровь и слегка улыбнулась.

— О, я знаю.

~ ~ ~

Я провела почти приятный день с незнакомкой, вином и восхитительными на вкус кексами. Я съела два. Две порции сложных углеводов, сахара и насыщенных жиров. И мне понравилось. За что я себя почему-то не ненавидела. Как не ненавидела и Марго.

Отвлечься от ноутбука было, мягко говоря, приятно. А эксцентричная, резкая и забавная Марго вызвала у меня зуд в затылке, в месте, где зарождались мои истории, словно инфекция. Чем, по-моему, они и были. У меня даже проявились симптомы этой инфекции — парочка идей и обрывки сюжетной линии. В основном поздно ночью или ранним утром, когда мой мозг был слишком затуманен, чтобы что-то понять.

Я не стала паниковать. Зачем? Вирусы всегда быстро распространяются.

Мне становилось все хуже и хуже, пока история не захватывала меня, и единственным лекарством было перенести ее на страницы. Хитрость заключалась в том, чтобы не забегать слишком далеко вперед. Начать лечить себя — писать — до того, как по-настоящему заболею.

Поэтому я пока не стала создавать персонажа-прототипа Марго или обдумывать, какой она будет в моей истории. Но я позволила этой идее осесть в голове. Вот как это иногда бывало. Случайный разговор. Бездомный крикнул мне на улице о своем восхищении. Какое-то телешоу, полное подростковой чуши и дыр в сюжете. Музыка. Убийство.

И если честно, в основном меня вдохновляло именно убийство.

Многие считали любое убийство трагедией. Для меня же оно было и отдыхом, и работой, и чем ужаснее оно было, тем лучше. Конечно, я бы предпочла, чтобы какого-нибудь бедного человека не убивали, чтобы я могла вдохновиться на историю, но людей убивали в любом случае.

Когда я смотрела на мигающий экран, на то, что разрушило мой гребаный кайф, в памяти всплыл именно этот аспект моей личности. Любовь к убийствам.

Моя мать ненавидела во мне это. То, что с юных лет меня больше интересовал Дин Корлл¹³, а не сериалы подобные «Клубу нянь¹⁴» или что там еще она пыталась мне навязать. Или то, что я носила только черное и резала платья пастельных тонов кухонными ножницами.

Я могла бы проигнорировать ее звонок.

Это было правильно.

Для меня, конечно.

Но в какой-то момент мне все равно придется ответить. Я выделяла своей матери пять минут в месяц. Она итак была рядом все мое детство и ей повезло, что она получила от меня так много.

— Ты не отвечала на мои звонки, — поприветствовала она меня.

Каждый ее звонок начинался с этой фразы.

Я вздохнула.

— Я в курсе.

— Ты даже не потрудишься придумать какое-нибудь оправдание? — прошипела она.

Я прикусила губу. Привычка, появившаяся у меня в раннем подростковом возрасте. Я жевала губу, пока она не распухала и не лишалась кожи, после чего я не могла есть без боли в течение недели.

Где-то провели исследование, что в организме некоторых людей выделяется химическое вещество, расслаблявшее их, когда они кусают губы. Думаю, не стоит удивляться тому, что я расслаблялась, поедая собственную плоть.

— Какой смысл? Ты же знаешь, я не отвечаю на твои звонки не потому, что занята или потому что у меня дедлайн или пропала связь. Я не беру трубку, потому что не хочу с тобой разговаривать.

Я одновременно ненавидела и восхищалась собой за откровенную жестокость, с которой разговаривала со своей матерью.

— Скоро День благодарения, — сказала она вместо того, чтобы начать пассивно-агрессивное переругивание, как она любила.

Наверное, вспомнила о лимите времени во время разговора со мной.

— И об этом я знаю, — ответила я, глядя в окно и гадая, как лес будет выглядеть покрытый снегом.

Растения и деревья были практически безжизненны, если не считать парочки листьев, упорно цепляющихся за ветки, оттягивая неизбежное. Конечно, большую часть леса составляли сосны, но мне нравились именно растения, которые засыхали, гнили и весной оживали заново. Но больше всего они мне нравились безжизненными.

— И? — допытывалась мама.

— И что? — повторила я как попугай.

— Ты не сообщила мне что приедешь.

Еще одна вещь, которую я подарила своей матери — точнее, своему отцу — это посещение ровно двух национальных праздников и одного личного: Рождество, День благодарения и день рождения моего отца.

Я ненавидела почти каждую секунду этих визитов. После этих праздников я возвращалась домой настолько обиженной, разбитой и измученной детской травмой, что за неделю писала половину бестселлера. Это составляло семьдесят процентов причины, почему я вообще ездила на эти праздники. Остальные тридцать процентов принадлежали моему отцу. А учитывая, что его не стало, я не так отчаянно искала новые эмоциональные шрамы, чтобы превратить их в книгу.

— Я не сообщила, потому что не приеду, — сказала я наконец.

Пауза.

Очень напряженная.

— Мы договаривались что ты будешь приезжать на каждый семейный праздник. Я даже молчу о том, что разговариваю со своей дочерью всего лишь двенадцать раз в год. Что ты не звонишь мне в мой день рождения и не отвечаешь на мои звонки в свой. Молчу обо всем, что ты говоришь обо мне в средствах массовой информации…

— Я вообще не говорю о тебе в СМИ, — перебила я ее.

— Именно. — Слово было сказано резко и обвиняюще. — Ты — одна из самых известных писательниц своего поколения и отчасти благодаря образованию, которое мы с отцом тебе дали.

Я помассировала виски.

— Хорошо, в следующей статье «Таймс» спою тебе дифирамбы, — солгала я.

— Ты должна приехать на День благодарения.

— Единственное, что я должна — раз в три года сдавать мазок. Приезжать к тебе на День благодарения не обязана, это годовщина грубого геноцида и колониализма.

Я говорила стопроцентную правду, но не геноцид и колониализм останавливали меня от поездки. К несчастью для человеческой расы, они были обычным явлением.

— Ты даже не собираешься навестить своего отца? — спросила моя мать тем резким, вызывающим чувство вины тоном, в котором она была экспертом.

— Зачем мне навещать своего отца? Он умер, — ответила я резким, холодным и жестоким тоном, в котором профи была уже я.

Резкий вдох моей матери сказал мне, что я попала в точку.

— Твой отец не умер, Магнолия, — прошипела она. — Не смей больше так говорить о нем.

Я фыркнула.

— Я поверю тебе, если ты прямо сейчас позвонишь ему, и он назовет мое имя, — бросила я вызов.

Пауза. Долгая пауза.

— Правильно, ты не можешь ему позвонить, — сказала я, нарушая молчание. — Потому что он не помнит моего имени. И того факта, что у него вообще есть дочь. Или жена, если уж на то пошло. Мой отец стал бы единственной причиной, по которой я поехала бы домой на День благодарения, потому что он единственный из моих родителей, кто не винит меня в смерти Коди.

Еще один резкий вдох.

— Даже не пытайся изображать шок или защищаться, — продолжила я. — Потому что мы обе знаем, что я права. Даже до того, как отец умер, ты не была рождена стать матерью. Ты рождена для того, чтобы быть женой полковника, и, к несчастью для тебя, у этой роли оказался побочный эффект в виде рождения детей. Я рада, что ты вела себя как холодная, бесчувственная мегера и сделала из меня себе подобную. Потому что без тебя я бы не добилась всего того, что у меня есть. За это я тебе безмерно благодарна, мама. Я оплачу для тебя самый лучший дом престарелых, когда ты, наконец, поддашься какой-нибудь болезни. Кроме того, не жди меня больше на Рождество, дни рождения или любые другие дерьмовые праздники, призванные объединить ненавидевших друг друга людей.

Высказавшись, я повесила трубку, направилась к шкафу, где хранила спиртное, и принялась топить свои печали в виски.

«Все всегда заканчивалось слишком быстро. Я старался растянуть время, чтобы не искать другую жертву, но делать это становилось все труднее. Никто меня не ловил. Даже близко. Я был богом. И смертью. Вот какой подарок я им делал. Давал возможность умереть ради искусства. Разве женщина может мечтать о смерти прекраснее?»

— Сейчас шесть тридцать утра, и я только что постригла себе челку.

Я прищурилась в зеркало, наклоняя голову влево и вправо, чтобы убедиться, что она ровная.

— Я не уверена, то ли у меня получился отличный новый образ, то ли я нахожусь в самом разгаре психоза.

Я так долго смотрела на себя в зеркало, что было трудно сказать сколько именно.

— Хорошо, перезвони мне или хотя бы напиши и дай знать, что ты еще не умерла от истощения, — закончила я, зная, что Кэти работала по сменам, с которыми ни один человек не справится без кофеина или не убив кого-нибудь.

Я повесила трубку, болезненно осознавая истерику, эхом отдающуюся в трубке.

Больше недели я не разговаривала ни с одним человеческим существом. Больше недели. В Нью-Йорке подобное было бы невозможно.

Даже если бы я не осталась там и не жила, или не спала с моим нынешним Тоддом. Этим именем я называла всех своих бойфрендов с Уолл-стрит с трастовым фондом и нюхающих кокаин. Их всех звали либо Трент, либо Кип или еще как-нибудь. Сокращенно Тодд. И было идеально то, что самого последнего из них действительно звали Тоддом.

К восьми утра на меня бы уже наорал мой инструктор по фитнесу, затем мне рассказали бы о новейшем вкусе комбучи в баре соков, а бариста рассказал бы об их новом меню, на которое мне было бы плевать и ко всему прочему мне пришлось бы послать пятерых таксистов.

Итак, после недели в полном одиночестве и без единого разговора по телефону, я начала сходить с ума.

Мой взгляд остановился на оранжевом пузырьке с таблетками в шкафчике в ванной.

— Ты не можешь уехать в хижину у черта на куличках.

Я подняла бровь, как это делала любая женщина моего поколения, когда мужчина пытался сказать ей, что она не может что-то сделать.

— Ох, и почему же?

Я даже собралась сказать ему, что могу отбиться от любого серийного убийцы, который может скрываться в лесах Вашингтона благодаря урокам самообороны и Глоку, из которого стрелять меня научил отец незадолго до того, как я переехала в Нью-Йорк.

— Потому что у тебя депрессия.

Он по-особенному произнес это слово. Медленно. Тягуче. Поддерживая зрительный контакт со мной, напоминая мне о моей слабости. О моей болезни. Он притворялся что понимает и принимает меня такой, какая я есть. Но я знала, что он стыдился. Стыдился меня. Ему было стыдно и за себя. На его лице появлялось забавное выражение, когда я говорила в интервью о своих проблемах с психикой или когда намекала на них в «компании». Конечно, наедине он делал самый минимум. В меру понимал, слушал со слегка остекленевшим блеском в глазах, но я знала, что для него идеальным сценарием был тот, где я никогда не рассказывала о своих проблемах и позволяла ему делиться только его успехами.

Так что да, то, как он произнес это слово, как смотрел на меня, и в целом тот факт, что он был полным мудаком, очень меня раздражал.

— Я знаю, что у меня депрессия, — мягко сказала я ему.

Он потянулся вперед, чтобы взять меня за руку. Я могла бы устроить драму, вырваться из его объятий и накричать на него. Обычно я бы так и поступила. Я весьма чувствительная натура. Писатели вроде как должны быть такими, так или иначе. Либо внутренне, либо внешне. Но сейчас мне не хотелось драмы. Меня наполняло странное спокойствие, и я позволила его слишком мягкой руке слишком легко схватить мою.

О, как же я мечтала о мужчине с мозолистыми руками и крепкой, почти болезненной хваткой.

— Тебе не нужно отправляться в глушь, где может случиться все, что угодно. У тебя не будет никого, кто мог бы тебе помочь. Ты будешь одна.

Я посмотрела на него, не моргая.

— Да, как раз в этот самый момент я и понимаю, что мне нужно побыть одной, в полном одиночестве.

Тодд Генри III совсем не обрадовался тому, что его бросили. Потому что человек с его именем, связями, деньгами и формой челюсти не привык, чтобы его бросали. Даже несмотря на то, что он был женоненавистником, снобом и не очень хорош в постели. Он заверил меня, что мне придется умолять, чтобы вернуть его, а затем я заверила его, показав средний палец, что буду умолять только о способности возвращать людей из мертвых или с края пропасти, и ни о чем другом.

Излишне говорить, что мне пришлось сменить номер телефона, чтобы убедиться в том, что он не будет названивать мне. Или, точнее, чтобы, попав в эту глушь и нырнув с головой в выпивку, я не потеряла всякое самоуважение, позвонив ему. До сих пор я не думала о нем с тоской, несмотря на многочисленные бутылки вина и неуверенность в своем решении переехать сюда.

Мои руки сомкнулись вокруг пузырька с таблетками. Я вытряхнула две таблетки на ладонь и запила их стаканом воды, стоящим на краю раковины. К сожалению, таблетки и вода не могли смыть воспоминания или те слова, но, по крайней мере, они могли стабилизировать меня, настолько чтобы постараться полюбить свою новую челку и отправиться писать книгу.

Я пыталась тянуть с приготовлением кофе, после медленно пила его, просматривая социальные сети и упорно стараясь не заглядывать в переполненный гневными письмами от моего агента почтовый ящик.

И все же, время пришло.

Пора, наконец, открыть свой ноутбук.

Всю прошлую неделю мне удавалось оттягивать этот момент. Я распаковывала вещи. Избавлялась от мебели, делавшей мой новый дом слишком уютным, на мой вкус. Поздно вечером спешно заказывала понравившуюся мне мебель после того, как выпила слишком много виски, что было единственным для меня способом совершать покупки в интернет-магазине. Позже мне позвонил риэлтор и сообщила, что ему позвонили с почты и сказали, что большие посылки не могут быть доставлены ко мне домой, потому что грузчикам не по душе разворачиваться на моей подъездной дорожке.

«Жаль, что вы не сказали мне об этом до того, как я подписала договор купли-продажи, потому что если бы знала, что покупки в Интернете будут такими утомительными, я бы не купила этот коттедж», — сказал я ей тогда.

Она рассмеялась, будто я пошутила. Хотя это была не шутка.

Итак, я немного ошиблась. На этой неделе я все же разговаривала с человеком — почтовым работником, который настаивал на том, чтобы помочь мне с посылками несмотря на то, что он был почти вдвое старше меня. В какой-то момент меня наполнила уверенность в том, что меня наверняка арестуют за непредумышленное убийство после того, как он умрет, пытаясь загрузить последнюю из моих слишком дорогих статуэток черепов в багажник моей машины.

Мужчина выжил. Я, в отличие от него, едва, потому что дружелюбная светская беседа была смертельна для такой темной души, как я.

Потребовалось время, чтобы распаковать все, что я купила. Хрустальные черепа. Книги по оккультизму. Картины в рамах, изображавшие жуткие сцены сражений. Черные кашемировые пледы. Когда я закончила, дом стал выглядеть странно. Вещи не сочетались. Все было неправильно, но я сразу же почувствовала себя комфортнее.

К сегодняшнему дню у меня закончились оправдания, чтобы не писать. Не открывать ноутбук. Не выполнять свою работу.

Для писателя нет ничего неприятнее, чем пустая страница. Раньше я находила ее волнующей — эту пустоту. Эту возможность заполнить страницу, наполнить мир историями, принадлежавшими только мне. Чтобы хоть как-то изгнать своих демонов, создав других.

Сейчас? Сейчас же мне хотеть изувечить собственное лицо для того, чтобы моя кровь вывела из строя ноутбук и дала мне отсрочку перед казнью.

~ ~ ~

Возможно дело в утреннем виски. Или в отсутствии кофе. Или в незнакомой обстановке. Или в скользкой, покрытой мхом земле. Возможно, виновата моя ужасная координация или же гребаный дух Эмили решил начать преследовать меня за то, что я вела себя как сука по отношению ко всем, кто ей был дорог. Честно говоря, я не познакомилась со всеми, кем она дорожила, но грубость по отношению к владельцу книжного магазина после оценки ее коллекции книг подсказала мне, что я была на правильном пути.

Все эти вещи могли быть причиной, или ни одна из них. Причина была не важна. Не важно, что именно заставило мою ногу остаться в вертикальном положении, в то время как все остальное тело рухнуло на землю. Важно было только то, что это произошло. Раздался глухой стук, сопровождавший удар моего тела о землю. Я догадалась, что повредила в лодыжке что-то важное, поскольку последовавшие за падением минуты стали абсолютной агонией.

Я не закричала. Какой в этом смысл? Поблизости не было соседей. Возле дома не пролегала туристическая или охотничья тропа. Вокруг были только призраки и мелкие млекопитающие.

Как там говорится? Если в лесу падает дерево, и никто этого не слышит, издает ли оно звук¹⁵? Если автор бестселлеров, слегка депрессивный, но блестящий автор ужасов падает в лесу, и никто этого не слышит, существует ли она вообще на самом деле?

Земля была твердой. Я предположила, что это было из-за резкого похолодания, благодаря чему она подмерзла и стала рассадником боли и травм. Вот почему я любила зиму. Зима пропагандировала смерть и страдания. Вот почему я приехала в Вашингтон накануне этого прекрасного холодного сезона. Чтобы снег покрыл мою маленькую хижину льдом, как глазурь покрывает торт, в конце концов заперев меня внутри и заставив написать книгу или стать Джеком Торрансом из «Сияния». Оба варианта я считала продуктивными. Третий вариант — упасть посреди леса без ноутбука или топора — таковым не был.

У меня даже не было с собой телефона.

Я считала это устройство практически хирургическим вмешательством. Постоянный поток лайков, угроз расправы и фотографий, благодаря которым люди хотели казаться теми, кем они хотели, чтобы их видели другие.

Я решила, что прогулка будет отвлекающим маневром. Что я проведу весь поход, только фотографируя и ничего больше. Не то чтобы телефон мог бы помочь мне в данный момент — связь в лесу была очень слабой, словно в мире еще остались уголки, где ее нет. Разве небо не загрязнено спутниками? С другой стороны, все они использовались для слежки за американцами, русскими и женой офицера диспетчерской, которую он подозревал в интрижке. Так что это конкретное место в лесу, где нет спутниковых снимков и сотовой связи, являлось отличным местом для того, чтобы быть убитым или упасть, сломать лодыжку и в конечном итоге умереть от охлаждения.

Какая веселая мысль.

~ ~ ~

Я уже начала думать, что моя судьба предрешена, когда появился он.

Темная, размытая, но в то же время откровенно мужская фигура, казавшаяся тенью. Возможно, именно его лосьон после бритья усилил мою уверенность в том, что это был именно мужчина, пробирающийся через лес к тому месту, где лежала я. Запах лосьона был резким. Мускусным. С нотками табака.

Мужчина молчал. С другой стороны, я тоже, так чего же еще я могла от него ждать?

Но точно не того, что он наклонится и попытается заключить меня в свои объятия. Почему я этого не ожидала — было выше моего понимания. Я была отчаявшейся женщиной, лежавшей посреди леса и явно неспособной ходить. Подобрать упомянутую женщину, вероятно, было мечтой большинства порядочных мужчин.

Впрочем, как и большинства не очень порядочных мужчин.

Я была легкой добычей.

— Стой! — закричала я, размахивая руками в попытках отбиться от него.

Сопротивление получилось смехотворным, учитывая мое состояние и то, что движения отдавались острой болью в поврежденной лодыжке. Мне было достаточно больно, чтобы на несколько секунд в глазах потемнело. Этих секунд хватило, чтобы меня подхватила размытая, человекоподобная фигура передо мной. Но я осталась лежать на земле, грязная, страдающая от боли и определенно уязвимая.

— Как тебя зовут? — потребовала я хриплым после криков о помощи голосом, от которых я отказалась еще несколько часов назад.

Моргая от боли, я смогла сфокусировать взгляд. Слабое освещение мало что мне показало. Был ли сейчас канун ночи того же дня, когда я отправилась в свой злополучный поход? Или прошло целых двадцать четыре часа?

Конечно, нет.

Я бы не пережила ночь в лесу. Но, может быть, я была уже и не жива. Может быть я была в загробном мире. Мире, который ждал меня за все мои грехи. За мнимые и реальные.

Он был крупным.

Настоящий мужчина.

Или настоящий дьявол.

Неважно.

Если он был мужчиной, то довольно дерьмовым, потому что стоял и смотрел на полуживую или мертвую меня, свернувшуюся на земле калачиком. Он не проверил мои жизненные показатели и не закутал меня в свою кожаную и, как я успела отметить даже в таком состоянии, дорогую куртку. С другой стороны, если он был дьяволом, то справлялся отлично.

— Зачем тебе знать мое имя? — спросил он, созерцая меня дольше, чем было вежливо при таком необычном социальном взаимодействии.

Я изо всех сил попыталась подняться, но у меня ничего не получилось. Может и получилось бы, если бы я попыталась встать с самого начала. Насколько знала, я не сломала ни одной кости в верхней части тела. Мне мешала встать странная поломка чего-то глубоко внутри меня. Именно она мешала мне подняться и похромать до дома, к теплу и выживанию.

— Потому что ты здесь или для того, чтобы спасти меня, или чтобы избавить меня от страданий, — сказала я, поняв причину, зачем спросила его имя. — И если выберешь последнее, то мне хотелось бы знать имя человека, убившего меня.

Тишина.

— И тебе не интересно узнать имя человека, пришедшего спасти тебя?

Я пожала плечами. Или попыталась, потому что мешала земля подо мной.

— Если ты собираешься спасти меня, я узнаю твое имя позже.

Он ждал. По-прежнему не проверяя мое состояние, не задавая вопросов и не пытаясь согреть курткой с подкладкой из меха какого-то животного. Его голос говорил мне, что под всем этим скрывается такой же холодный, как и я человек.

— Это все? — спросил он.

Я снова моргнула, решив, что причиной моей неспособности сосредоточиться, должно быть, была гипотермия. Или обезвоживание. Стресс. Надвигающаяся смерть. Выбирайте сами.

— Да, это все.

Мужчина кивнул, жест был целенаправленным, прорезая размытость моего зрения. Затем он сделал шаг вперед, наклонился и подхватил меня на руки. Совсем не нежно, совсем не пытаясь быть осторожным. Меня это устраивало даже несмотря на острую боль, пронзившую ногу. Я приветствовала эту боль. Это означало, что я, скорее всего, была жива.

Радовалась ли я этому?

От его куртки пахло кожей.

И дымом.

Мужчина не снял ее и не укрыл меня от пронизывающего холода, проникающего вместе с болью. Ветки хрустели под его уверенным, целеустремленным шагом. Он не торопился, но и не медлил. Он смотрел прямо перед собой, даже не взглянув на меня. С другой стороны, именно из-за блуждающего взгляда и разума я оказалась в нынешней ситуации, так что мне следует радоваться тому, что он сосредоточился на том, чтобы не споткнуться.

Впрочем, этот мужчина вряд ли вообще был способен споткнуться обо что-либо. Он почти не запинался, неся через лес взрослую женщину. Справедливости ради надо сказать, что эта женщина определенно имела недостаточный вес, а у этого парня руки были как стволы деревьев.

Я видела только его шею. Подбородок. И небо.

В глазах ощущение, словно в них насыпали песок. Разум затуманен болью, дезориентация. Меня расстраивало то, что я находилась на руках у сильного мужчины, но не могла рассмотреть его лица. Еще больше расстраивало происходящее. Вот она я, жившая в соответствии со всеми гребаными стереотипами. Женщина, заблудившаяся в лесу, которую мужчина несет на руках в безопасное место. С таким же успехом на мне мог быть ярко-красный капюшон. Может, под ним действительно был волк?

— Сент, — резко произнес мужчина.

— Что?

— Мое имя.

— Сент*, — повторила я. — Ты выглядишь скорее грешником (анг. Saint* в переводе на русский — святой)

Он хмыкнул как мне показалось в знак согласия.

Мы шли в тишине еще некоторое время. Я не знала, сколько времени потребуется, чтобы добраться до места назначения. Не знала, куда мы идем.

— Ты назвал мне свое имя, — выпалила я.

И снова он не посмотрел вниз. И снова не ответил.

— Значит ты собираешься убить меня?

В моем голосе не было ни паники, ни мольбы. Только любопытство. Я уже смирилась с тем фактом, что Мать-природа собиралась убить меня, так какая разница, если сделает это руками мужчины?

~ ~ ~

Я не помню, как потеряла сознание. Этого никто никогда не помнит.

Слабый сюжетный прием, который я использовала много раз, говоря что-то вроде «а потом я потеряла сознание». Занавес. Новая глава. Новая сцена. Новая точка зрения.

На самом деле все не так.

Вы не помните точного момента. Все вокруг — мешанина звуков, образов, путаница, где непонятно что реально, а что нет. Это похоже на то, когда ты ложишься вздремнуть в два часа дня и просыпаешься посреди ночи, задаваясь вопросом, какой сейчас год и не проспал ли ты апокалипсис, оставшись последним человеком на Земле.

Именно об этом я сейчас и думала.

Я лежала. В комнате, где пахло чистящими средствами и духами.

Сент не убил меня.

Кажется, он принес меня в кабинет врача, а врачом была женщина.

Я чувствовала себя дерьмово, ну а как иначе?

И я находилась там, где хранят наркотики. Тогда где было ощущение парения, которое должен был дать мне морфий?

— Вы проснулись.

Я вздрогнула от звука. Мир перед глазами по-прежнему расплывался, инстинкты, за которые можно было бы ухватиться, спали. Я не знала, что в комнате кто-то есть и не знала где нахожусь. Но, используя логику, я бы предположила, что нахожусь в каком-то медицинском учреждении. Эту мысль подтвердила женщина в белом халате и с дружелюбной улыбкой, когда подошла и встала рядом с моей кушеткой.

Всякий раз, когда я впервые встречала человека, мне приходило на ум какое-то слово. Для каждого человека оно было разным. Мое первое впечатление о ком-то, упакованное в одно слово. Их внешний вид, их одежда, отражалась ли улыбка на их губах и в их глазах, шли ли они медленно или быстро, пожимали ли мне руку или просто кивали. Слово в моей голове было кульминацией всего этого.

Сейчас, будучи писателем, я принимала эту причуду, как часть своего странного творческого мозга, но я делала это с тех пор, как себя помню.

Слово этого врача — «побег». Вот что я о ней думала. Искала ли она спасения или предлагала побег, я не знала. Слово не всегда имело смысл, и, конечно же, я никогда не произносила его вслух. Оно просто было рядом, всегда, пока я не узнавала человека получше, после чего-либо исчезало в безвестности, либо подтверждалось.

Женщина-врач не была хорошенькой. И не старалась быть таковой. Макияж отсутствовал. Кожа бледная, как и у многих здешних людей — мало солнца и все такое. Черты ее лица были слишком нечеткими, даже если оно было слегка морщинистым, как сейчас.

— Мы мало о вас знаем, — сказала она хриплым, страстным голосом.

Каким-то образом он связал все воедино: ее бледное лицо, странные черты, темные волосы. Женщина все еще была некрасивой, но уже интересной. Наверное, странно замечать что-то в незнакомом человеке на данном этапе моей жизни, но в этом была вся я — странная и одержимая внешностью.

— Мы?

Она кивнула в угол комнаты, и я проследила за ее кивком. Медленно. Даже движение глазных яблок казалось усилием. Как я не заметила его первой, ума не приложу. Но опять же, каким бы большим он ни был, если он не хотел, чтобы его видели, значит, его не видели. Или, может быть, меня накачали какими-то странными наркотиками.

Сент не заговорил, не спросил меня, как я себя чувствую, не потребовал платы за мое спасение, ничего. Он просто смотрел.

Многих испугала бы подобная реакция. Особенно когда они приходили в себя после того, как едва не умерли. Но я была не из таких. Даже при том, что мои инстинкты заржавели, я не собиралась бледнеть под его пристальным взглядом. Неважно, насколько он был проницательным.

Его глаза были ярко-зелеными. Цвета лесной зелени. Вполне уместно, поскольку этот лес, черт возьми, почти убил меня, а этот мужчина выглядел так, словно мог сделать то же самое.

— Ваша лодыжка не сломана, — сказала врач, появляясь в поле моего зрения. — Но у вас довольно серьезное растяжение связок. У вас легкое переохлаждение, но я не вижу никаких осложнений у молодой, в целом здоровой женщины.

— Ну, к счастью, я нездорова только психически, — ответила я хрипло.

Я попыталась приподняться на кушетке, испытывая дискомфорт оттого, что лежала здесь. Чувствовала себя слишком уязвимой. Привстать оказалось непросто. И, бросив острый взгляд на женщину, поспешившей мне на помощь, я справилась в одиночку. Я не привыкла к слабости в теле. Единственная причина, почему я так усердно тренировалась в спортзале пять раз в неделю, заключалась в том, чтобы превратить свое тело во что-то другое, а не в объект, на который мужчины могли бы смотреть и брать, если считают себя достаточно сильными. Конечно, безумная диета и одержимость своим весом привели к тому, что мои силы были ограничены, но я и не была слабой.

До этого момента.

Желудок скрутило от этого факта. Вдобавок мое состояние видели посторонние люди.

— Меня зовут Кэрри.

Женщина заговорила как раз в тот момент, когда я размышляла стошнит меня или нет.

Кэрри. Веселое, смешное имя, прославившееся благодаря шоу, которое мы с Кэти презирали и которое ничего не делало для женщин Нью-Йорка или женщин в целом.

— Городской врач, — продолжила она, когда я ничего не сказала.

— Вы городской врач? — уточнила я.

Она улыбнулась.

— Родилась здесь и выросла. Далеко не уезжала, чтобы получить медицинскую степень, и вернулась после окончания ординатуры.

В ее голосе было столько радости, что я сразу же ей не поверила. Что-то было не так. Счастливые люди меня пугали. Все они лгали. Мне нравились несчастные, подавленные люди. Именно они были самыми честными и разумными. Счастливые люди глупы, у них не было связи ни с миром, ни с самими собой, потому что иначе они были бы несчастны.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Кэрри.

— Я чувствую, а значит принимаю недостаточно лекарств, — ответила я, взглянув на капельницу, прикрепленную к моей руке.

Еще одна дружелюбная, теплая улыбка.

— В капельнице физраствор, безрецептурный препарат от отека лодыжки и боли. Я не занимаюсь назначением сильных опиатов, когда пациенты в них не нуждаются. В долгосрочной перспективе от них больше вреда, чем пользы.

Тьфу. Конечно же Кэрри являлась единственным врачом в Америке, не подкупленным «Биг Фарм» и желавшей по-настоящему помогать людям, а не делать деньги. Кроме того, она упрямо вытянула подбородок, сообщая, что не отступит от своей замечательной, но раздражающей моральной позиции. А пытаться переубедить ее у меня не было сил.

— У вас есть телефон, которым я могу воспользоваться?

Я не взяла с собой мобильный в свой злополучный поход с идиотским намерением отвлечься от копания в соцсетях. Больше никогда не буду пытаться наладить здоровые отношения с природой и с самой собой без технологий. Ничего хорошего из этого не вышло.

— У вас есть родственники, которым вы хотите позвонить? — спросила Кэрри, доставая телефон из кармана.

Я фыркнула.

— Нет, у меня нет родственников, чтобы им позвонить.

Год назад у меня была семья, которой я могла бы позвонить. Отец, которому можно позвонить, но его болезнь быстро прогрессировала. Безжалостно. Так что, даже если бы я позвонила ему и сказала, что едва не умерла посреди леса, первое, о чем бы он спросил: «А вы кто?»

— У меня есть подруга, — продолжила я. — Она врач. Ну, точнее нейрохирург. Но я уверена, что она поймет основы строения лодыжки.

Я не стала говорить, что Кэти не придерживалась тех же моральных принципов, что и Кэрри, и была щедрее на список лекарств в рецепте.

— Я позвоню ей.

— Она в городе? — спросила Кэрри, держа сотовый телефон, но не вкладывая его в мою протянутую руку.

Я стиснула зубы.

— Она в Нью-Йорке.

Кэрри взглянула на часы.

— Она сможет добраться сюда не раньше завтрашнего дня. У вас есть кто-нибудь, кто живет поближе?

Я уставилась на телефон, который Кэрри держала в заложниках. Даже если это был ее телефон. Даже заключенные имели право на один звонок.

— Нет.

Кэрри посмотрела на меня на удивление жестким взглядом.

— Ну, уже поздно. Я все равно живу наверху, и хочу, чтобы с вами был кто-нибудь рядом, просто на всякий случай. После подобной травмы вы все равно не сможете много двигаться в течение трех недель.

Прежде чем я успела возразить на все, что она только что сказала, Кэрри посмотрела на мужчину, все еще молча сидевшего в углу.

Я подумывала о том, чтобы попросить Кэти отпроситься с работы на три недели, но это примерно то же самое, что предложить ей снять с себя скальпель. Она смогла бы приехать только в том случае если бы мне отгрызла ногу, к примеру, горная пума. Вот тогда бы Кэти посчитала это достаточно веским поводом. А вот вывихнутая, и даже не сломанная лодыжка? Нет. Никто другой тоже не захочет приехать. Кроме того, я сама не хотела видеть кого-то еще. Меня пробирала дрожь от одной только мысли об этом.

— Я справлюсь, — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

Кэрри нахмурилась.

— Нет, вы живете в коттедже Эмили, а он достаточно изолирован. Плюс приближается зима. Вы не справитесь, неважно, насколько крутой вы себя считаете.

Беспокойство этой женщины чертовски раздражало. Я задумалась, как нагрубить ей за короткое время так, чтобы она возненавидела меня настолько, чтобы отправить умирать в мой домик, потому что я не смогла бы достать бутылку с водой даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Но нет, то, что тебя ненавидит городской врач, было почти так же ужасно, как то, что тебя ненавидит городской бармен.

— Уверяю вас, моя способность справляться с болью, не полагаясь на других, удивит вас, — сказала я ей.

Кэрри вскинула бровь.

— У вас нет друзей поблизости?

Я покачала головой. Полное одиночество в моей ситуации напугало бы многих людей. Но не меня. Мне все нравилось. Не считая того, что споткнуться в лесу означало верную смерть, если поблизости не бродили дьяволы-бродяги.

— Ну, Сент может присмотреть за тобой, — наконец сказала Кэрри.

Желудок необъяснимо сжался при одной мысли об этом. И дело было не в том, что мне придется полагаться на другого человека, если уж на то пошло. Дело было в нем и только в нем. В его молчании, его присутствии, в том факте, что именно он спас мне жизнь. Мне не нравилось то, что я теперь была у него в долгу и мне определенно не нравилось то, что Сент, казалось, околдовал меня.

— Не выйдет. — Он произнес эти слова хрипловато, но твердо, таким тоном, с которым мало кто стал бы спорить.

Я собиралась возразить, но Кэрри заговорила первой, вздернув подбородок и заострив взгляд.

— Ты — ее ближайший сосед, — сказала она.

Ах, неуловимый ближайший сосед. Марго была права. Этот парень никогда бы не испек мне кексы.

Мужчина не смотрел на нее. Вместо этого он смотрел на меня, сложив руки, и выглядел так, будто изо всех сил старался, чтобы я упала замертво. Сам виноват, он был единственным, кто не дал этому случиться.

— Ты должен ей помочь. Присмотреть за ней и убедиться, что у нее есть запас дров.

— В этом нет необходимости, — быстро сказала я. — Я сама что-нибудь организую. Я вполне способна на это.

Наверняка на Amazon есть опция Prime для дров. Или я бы нашла, что сжечь. Не книги. Я скорее отрублю собственные конечности и зажарю их, чем сожгу книги.

Кэрри перевела взгляд на меня.

— Как я уже говорила, ваша лодыжка не сломана, но у вас довольно серьезное растяжение связок. Вам нужно восстановиться после легкой гипотермии. Вы останетесь здесь на ночь, без протеста.

Последнюю часть она произнесла твердо, как будто чувствовала, что я собираюсь снова запротестовать.

— Не вижу смысла оставаться, если я не умерла, — съязвила я. — И когда мне не дают сильные и действенные препараты.

Кэрри подняла бровь, глядя на меня, но повернулась к Сенту.

— Я прожила здесь всю свою жизнь и знаю, что люди приезжают сюда либо за тишиной, либо за уединением. Я знаю, что ты приехал сюда за последним. Но ты выбрал избавиться от изоляции, когда решил помочь своему собрату-человеку. Так что, либо соглашайся помочь ей, либо каждая любопытная сплетница в этом городе потеряет страх перед твоей репутацией отшельника в лесу, начнет печь пироги и приносить их тебе на порог. Лично.

Хотя на меня эта угроза не произвела никакого впечатления, но подача, тон и сила, стоявшие за ней — были достойны внимания. У меня сложилось представление что Кэрри была тихой сиделкой с образом мыслей и характером женщины из маленького городка. Марго была такой же. Женщины этого города удивляли меня.

Сент встал, злобно сверкнув глазами. Не на Кэрри, отдавшей приказ, который он наверняка не привык слышать ни от кого, не говоря уже о женщине. Кэрри не получила от него ни толики враждебности. Это я оказалась достаточно везучей, чтобы стать единственным получателем его недовольства. Я поняла это даже в своем ослабленном состоянии и съежилась, лежа на кушетке. К горлу подступил страх. Этот мужчина ненавидел меня. Его ненависть ощущалась в воздухе, липла к моей коже.

Он ничего не сказал. В этом и не было нужды. Он бросил на Кэрри быстрый взгляд, его подбородок слегка приподнялся, затем вышел из комнаты.

— Хотелось бы мне сказать про него что он только громко лает, но не кусает, но врать я не хочу, — произнесла Кэрри, переводя свой взгляд с двери на меня.

— Да, скорее он не столько кусает, сколько разрывает на части, — ответила я, все еще не в состоянии отвести взгляд от дверного проема, каким бы пустым он ни был.

Она рассмеялась.

— Может и так, но он не оставил тебя умирать в лесу, так что это уже кое-что.

— Правда? — спросила я скорее себя, чем Кэрри.

«Он меня не видел. Человек, что зарегистрировал меня в мотеле. Этот мотель был самым чистым среди остальных в радиусе пятидесяти миль. Вот почему я выбрал его. Чистота — это хорошо. Этот мужчина следил за тем, чтобы в его мотеле было чисто, но меня он не видел. Не видел кровь на моих ботинках и тьму в душе. Он меня не видел. Как и все остальные»

— Что вы здесь делаете? — потребовала я от привлекательного мужчины.

Гораздо более привлекательного, теперь, когда я чувствовала себя почти человеком. Если я вообще им была. Утро выдалось морозным, воздух резал легкие на маленькие кусочки. Личность Сента ощущалась острее, что было бы иначе, если бы я не потратила вчера столько времени на наше с ним знакомство. Сейчас, когда у меня не было галлюцинаций от последствий необдуманного похода в лес или затуманенного зрения от лекарств, я видела его во всем его благородстве.

Вот его слово.

Благородный.

И я не имею ввиду аристократов.

Прошлой ночью Кэрри почти привязала меня к кровати, предупредив, что через какое-то время мне не будет так жарко. Я догадалась, что это был побочный эффект близкого переохлаждения. Еще мне придется ходить на костылях до тех пор, пока не заживет лодыжка. Минимум две недели, настолько растяжение было сильным. Я отвергла все предложения о помощи от Кэрри, как только этим утром собрала все мысли в кучу. Я ждала, что она будет гораздо усерднее спорить со мной, когда я собралась домой, без машины, с костылями, которыми едва могла пользоваться, и с недостаточным количеством обезболивающих в организме. К счастью, меня дома ждала аптечка. Проблема заключалась лишь в том, чтобы туда добраться. Увидев ее бесчувственные, незаинтересованные и холодные глаза, я поняла, почему Кэрри так легко сдалась. Эти двое были в сговоре.

Вместо того, чтобы ответить мне, мужчина, — высокий, мускулистый, одетый в ту же кожаную куртку, с линией подбородка, которой можно было бы резать сталь, — слегка кивнул в сторону улицы. Я вытянула шею и увидела свою машину, припаркованную на обочине. Мой взгляд вернулся к нему. Сент. Грешник. Угонщик автомобилей.

— Ты угнал мою машину.

— Я не угонял ее, так как планирую оставить ее у твоего дома, когда высажу тебя.

Сент слегка приподнял бровь, показывая, что его раздражала необходимость разговаривать. Я бы поспорила, что он был раздражен даже тем, что просто был здесь.

Зачем он приехал? Ему явно не хотелось здесь находиться, и он не казался человеком, делающим то, чего не хочет. Мой взгляд метнулся в сторону маленького кабинета врача. У него была интрижка с необычным, дерзким доктором? Кэрри не выглядела так, будто была в его вкусе. Но, может, я ошибалась и ему нравились ее необычные черты лица, прокуренный голос и характер. И почему меня это вообще волновало?

— Дай мне ключи, — потребовала я.

Очевидно же, что они у него были. Меня бы не удивило, если бы Сент вломился в мой дом и забрал их со стола в столовой. Я сделала такой вывод не потому, что мужчина выглядел как преступник, хотя в его поведении явно чувствовалось что-то вроде «я знаю, как убить тебя, не оставив никаких улик». Сам акт кражи его, конечно же, не беспокоил. Но я решила, что кража — самый логичный выбор, не требующий особых усилий. Да, этот мужчина определенно не любил хлопоты.

А я определенно доставляла ему много хлопот, и Сент ясно дал это понять. Но, отдав мне ключи и пренебрежительно махнув на прощание, он избавился бы от них.

Он не отдал мне ключей.

Мужчина просто направился к машине. К моей машине. Сел на водительское сиденье и оставил меня стоять на обочине с двумя костылями, без слов и особых вариантов.

Какое-то мгновение я боролась сама с собой. Инстинкты вопили, чтобы я не садилась в машину и добралась домой другим способом. Любым другим способом. Даже если это означало проползти на гребаных четвереньках пять миль до своего дома.

А был ли этот дом мой?

По мере того, как нарастала злость на этого человека, на эту ситуацию, на пульсацию в лодыжке, на стыд в душе и разочарование в сердце, я обратила ее наружу, уставившись на этот город. На людей на улице.

Что я здесь делала? Неужели я приехала сюда, чтобы едва не умереть в лесу? Чтобы какой-то странный мужчина сел в мою машину и лишил меня всех возможностей?

Нет, я приехала сюда не за этим.

Но я все равно доковыляла до машины.

~ ~ ~

Поездка прошла в тишине. Я не нарушала ее. Тишину. Я также не смотрела на мужчину за рулем. Я относилась к нему как к водителю, которому заплатила, а не как к человеку, который, по сути, угнал мою машину.

Молчание было слишком комфортным.

Я предпочитала некомфортную тишину, когда люди корчились, панически боясь, что вокруг них не фильтруется всякая чушь. Мне нравилось, когда люди чувствовали себя неуютно рядом со мной. Вне своей стихии. Вне своей обыденности.

Этому мужчине — Сенту — должно было быть неловко со мной и от всей этой ситуации. Но он целеустремленно вел машину, превышая скорость, но не выпендриваясь. Его взгляд не отрывался от дороги, он так крепко вцепился в руль, что побелели костяшки пальцев.

Многозначительно.

Я не стала об этом говорить и вздохнула с невероятным облегчением, когда мы остановились перед коттеджем. На подъездной дорожке не было машины.

— Как ты сюда попал? — спросила я, впервые заговорив.

— Пешком, — хмыкнул он.

Я не думала, что люди хмыкают вместо того, чтобы говорить, но передо мной были очевидные доказательства.

— Как далеко отсюда твой дом?

Я точно не знала, сколько акров было у моей земли, но знала, что участок был приличный. Именно поэтому в первую очередь я его и купила; его изолированное расположение означало, что соседи не могли просто войти в мой дом. Как в Мордоре. Туда просто так не дойти.

— Достаточно далеко.

Я поджала губы. Сент не давал развернутых ответов. Один из моих любимых инструментов, который я использовала против любопытных людей. Он использовал его против меня, и я чувствовала себя скучной и нормальной.

Сент не спросил, нужна ли мне помощь, чтобы выйти из машины; он просто вышел и стал ждать снаружи, скрестив руки. Конечно, я бы отмахнулась от его предложения, но меня раздражало, что он его не сделал. То, что он смотрел, как я с трудом опираюсь на костыли и неловко передвигаюсь на них по гравию, было просто унизительно.

Мои ключи все еще висели на одном из его пальцев.

— Отдай их мне, — резко сказала я, убедившись, что смотрю ему в глаза.

Слишком часто я замечала, что люди недостаточно храбры. Моя трусость принесла бы ему удовлетворение, я знала это, потому что получала такое же удовлетворение от той же реакции людей на меня.

— Ты уверена?

Мужчина посмотрел на мои костыли, и именно тогда я осознала, как сложно одновременно протянуть руку за ключами и удержать костыли. Лодыжка слабо, непрерывно пульсировала болью. Ничего такого, с чем бы я не справилась. Конечно, мне придется нагрузить ее пока буду протягивать руку за ключами, чтобы изгнать этого человека из своей жизни. Чистая, без примесей агония ожидала меня, как только я перенесла четверть своего веса на травмированную ногу. Чудо, что я вообще смогла удержаться на ногах и не блевануть на ботинки Сента.

Он смотрел, как я борюсь с болью, а я наблюдала за ним своим опьяненным агонией взглядом. Именно это придавало мне сил — его полное безразличие к моим страданиям.

Я выпрямилась, с усилием, но выпрямилась.

— Можешь оставить их в машине, — сказала я, отказываясь приглашать его внутрь, как бы грубо это ни было.

Этот коттедж был моим. Он принадлежал только мне и прежней мертвой хозяйке. Он давал мне ощущение безопасности, которого я никогда не испытывала и которое до этого самого момента я не считала важным. Этот мужчина ни за что не должен войти в дом и «загрязнить» его.

Но Сент не оставил мне выбора. Он перевел взгляд с машины на меня, затем повернулся и направился прямо в дом.

Я оставила дверь незапертой. Потому что не собиралась отсутствовать больше пары часов и потому что считала, если уж сумасшедший серийный убийца решит вернуться, чтобы убить нового владельца дома, его или ее вряд ли остановит запертая дверь. Если бы предвидела все, что со мной случится, перед уходом наглухо бы ее заперла.

У меня не было другого выбора, кроме как последовать за мужчиной внутрь, потратив на это гораздо больше времени чем раньше.

Сент стоял посреди маленькой гостиной, когда я, вспотевшая от усилий и боли, прихрамывая вошла внутрь. Я вдруг осознала, что за последние двадцать четыре часа мое тело покрылось грязью. Кэрри предлагала мне воспользоваться душем в клинике, но мне было комфортнее оставаться грязной, чем воспользоваться общественным душем. Только сейчас, когда его непреклонный взгляд был сфокусирован на мне, я осознала, какой должно быть у меня был вид.

— Ты оставила всю ее мебель, — сказал Сент. Его взгляд скользнул по полкам. — И ее книги.

— По-твоему это странно?

Понятия не имею, почему задала этот вопрос. Конечно, это было странно. Я была странной. Я знала об этом и с удовольствием делала странные вещи. То, что заставляло людей чувствовать себя неловко.

Так почему же я задала этот глупый вопрос? Почему меня так волновал его ответ?

Должно быть, он почувствовал мое отчаяние; возможно, потому что я не умела его чувствовать, а тем более скрывать. Или, может быть, он просто умел видеть слабости других людей. Итак, он позволил мне тушеваться. Мучил меня своим молчанием. Своим испытывающим, спокойным и непреклонным взглядом.

— Странно? — повторил он, продлевая мой дискомфорт. — Не думаю. Возможно, решил бы иначе если бы перед приходом сюда не познакомился с тобой. Зная тебя, нет, это не странно.

Я внутренне содрогнулась от этого, казалось бы, бессмысленного заявления.

— Ты меня не знаешь, — прошипела я, стараясь, чтобы мой голос звучал холодно и грубо.

Именно тогда Сент сдвинулся с места. Быстро. Плавно. Он оказался прямо передо мной так скоро, что я даже не успела сообразить, как отступить на своих костылях.

— Ох, но я знаю. Хотя и не хочу.

И затем он ушел.

~ ~ ~

Принять душ с травмированной лодыжкой, как оказалось, было практически невозможно. К счастью, глубокая ванна на когтистых ножках выполнила свое предназначение, избавив меня от большей части наружной грязи. А виски, который я прихватила с собой, неплохо смыл внутреннюю.

На столе рядом со мной лежал телефон, Кэти включила громкую связь.

Я позвонила ей не для того, чтобы она бросила все и сделала что-то безумное, например, приехала сюда, чтобы позаботиться обо мне. Мне просто нужен был фармацевтический рецепт, и чтобы она отправила его на электронную почту местной аптеки.

Как бы то ни было, ее первым побуждением было не делать ни того, ни другого, как только я объяснила ей, что произошло.

— Ты заблудилась в лесу? — уточнила она, не показавшись мне особо обеспокоенной.

Впрочем, она вообще не беспокоилась, скорее веселилась, а Кэти не часто веселится.

— Я не заблудилась, — прошипела я, глядя в окно на лес, о котором шла речь. — Я споткнулась и вывихнула лодыжку, из-за чего не смогла вернуться домой, местонахождения которого не знала.

— Не знала значит, — прервала Кэти мой блеф.

— Дело не в том, знала я или нет, где находится мой дом, — ответила я. Я правда совершенно не знала во время падения в какой стороне он находился. — Дело в человеке, который нашел меня.

На другом конце провода возникла пауза.

— Если ты решила рассказать о том, что пришел какой-то больной человек и…

— Дело было не в этом, — быстро перебила я.

Кэти выдохнула с облегчением. Она знала о моем прошлом, и у нее была профессиональная, черствая реакция на него, чего мне и хотелось. Но своим выдохом она выдала странное беспокойство. Было известно, что Кэти не волновали другие люди, потому что она слишком часто сталкивалась со смертью и болезнями.

— Он… — я запнулась.

Как вообще можно было описать Сента? Я не могла описать его словом «тлеющий», потому что Кэти безжалостно дразнила бы меня за него. Но я не виновата, потому что не было другого слова для описания энергетики этого мужчины. И дело было не в сексуальном подтексте. Скорее в равной степени пугающем и сексуальном. Ладно, больше в пугающем. Даже то, что я призналась себе в том, что испугалась его, что-то да говорило о нем.

— Он мой сосед, — сказала я наконец.

— Да, ну, даже в дикой местности есть соседи, — раздраженно ответила подруга. — Тебе повезло, потому что в ином случае ты, скорее всего, до сих пор лежала бы в лесу и медленно умирала от обезвоживания.

— Твое беспокойство очень трогательно, — невозмутимо сказала я.

— Я бы беспокоилась, если бы ты все еще находилась в лесу, медленно умирая от обезвоживания, — возразила она. — Так что я не переживаю. Мне просто любопытно узнать об этом соседе, о котором ты не хочешь в подробностях рассказывать. А поскольку ты королева детализации, мне кажется, что на это у тебя имеются веские причины. Если Магнолия молчит, значит творится черт знает что.

— Ничего не творится, — солгала я.

Ее молчание указывало на то, что я выдала полную ерунду.

— Мне нужно, чтобы ты выписала мне лекарства.

— Ох, милая, для того, что у тебя есть, не придумано лекарств, — поддразнила она.

Кэти и поддразнила. За один разговор я получила от нее беспокойство, поддразнивание и веселье. Неужели наступил конец света?

— Как будто я не знаю, — пробормотала я, делая большой глоток виски.

— Ты в порядке? — внезапно спросила она. — Похоже на неудачную попытку самоубийства, но вместо того, чтобы привязывать камни к лодыжкам, ты забрела зимой в незнакомый лес.

Я рассмеялась.

— Нет, я слишком самовлюбленная, чтобы сделать что-то подобное. К тому же Вирджиния Вульф уже использовала метод с камнями и водоемом в фильме. Я бы постаралась найти что-то оригинальное. — Я сделала паузу. — Думаю, я просто испытывала себя на прочность и искала любое занятие лишь бы не писать. К тому же, ты сама посоветовала мне пойти в поход.

Переложить вину на другого сейчас казалось проще всего, чем сказать правду.

— Я не советовала тебе спотыкаться о собственные ноги и позволять горному мужчине нести тебя в безопасное место, — парировала Кэти.

Я закатила глаза.

— Ты ее любишь? — спросила она внезапно и резко, с долей агрессии.

— Что?

— Свою работу. Писательство.

И снова слова были наполнены враждебностью, которая таилась внутри нее уже некоторое время. Даже по телефону я чувствовала, насколько Кэти была черствой, насколько сильной.

Я обдумала вопрос, поскольку он требовал ответа, честного ответа.

Любила ли я свою работу?

Ну, во-первых, я не считала свое дело работой. Просто то, чем я занималась, каким-то образом приносило мне деньги. Писать — скорее было необходимо мне для выживания. Считалось ли дыхание работой?

Но я знала, что такой ответ граничит с клише, и не будет тем ответом, которого ждала от меня Кэти.

— Да, — ответила я. — Мне нравится, что такой человек, как я, может любить что-то настолько уродливое, извращенное и безумное.

— Я не знаю, что это такое, — сказала Кэти.

Резкая потеря столь острой агрессии в ее словах потрясла меня. Кэти словно сдулась. Стала слабее. Показалась мне чужой.

— Ты не знаешь, что такое любовь? Или безумие? — спросила я полушутя, чувствуя неловкость от такого поворота разговора.

— И то и другое, — ответила она. — Я не знаю, что значит переживать глубокие эмоции. Разве что усталость. Я так много работала и так мало спала, сколько себя помню, что превратила физическое проявление в эмоциональное чувство. Причем в мое единственное. Я сплю около четырех часов за ночь. Все, о чем думаю — это следующий пациент, следующая ступенька в карьерной лестнице, следующий вызов.

Это описание чертовски хорошо подходило моей подруге. Но вот самоанализ ей не шел. Я никогда не думала, что у нее в голове могут быть такие шаблонные мысли и потребности. Или, по крайней мере, никогда не думала, что она из тех людей, которые делятся такими вещами.

— Кэти? — спросила я, внезапно забеспокоившись о своей, казалось бы, толстокожей и бессердечной подруге.

— Все нормально, — сказала она.

Даже по телефону я слышала, как она отряхивалась от своей минутки слабости.

— Я просто переутомилась и выпила мало кофе. И мне нужно высвободить немного сексуальной энергии. Я позвоню по одному из номеров в своей записной книжке, выпью латте и прооперирую чью-нибудь лобную кору головного мозга. Все будет хорошо.

Кэти была единственной знакомой мне женщиной, кто успешно занималась сексом как мужчина. Лучше, чем мужчина. Она не запоминала имен и оценивала мужчин по их внешности, успеху и сексуальному мастерству. Ее не волновала их профессия или финансовое положение, по крайней мере, тех, чьи номера были записаны в ее записной книжке. Да, у нее было две записные книжки. Секс и свидания были для нее транзакцией. Я была наполовину уверена, что у нее была легкая форма синдрома Аспергера, потому что ее не интересовала эмоциональная связь с людьми. Но эта маленькая вспышка заставила меня задуматься.

— Хорошо, хорошо, если не получишь своего обычного удовлетворения от каждой из этих вещей, позвони мне. Я — эксперт по психическим расстройствам.

Но я не была экспертом в том, чтобы говорить о чувствах, давать эмоциональные советы или даже быть плечом, на котором можно поплакать. Впрочем, я скорее поверю, что Кэти способна сама себе сделать операцию на мозге, чем в то, что она будет плакать на чьем-то плече.

— Мне сейчас не до психических расстройств, — отрезала она. — Они по твоей части. Я подготовлю твои рецепты и отправлю их сегодня днем. Только не стань зависимой от обезболивающих. Не хочу, чтобы моя подруга оказалась в реабилитационном центре. Это уже будет чересчур.

Кэти отключилась, даже не попрощавшись. Как и ожидалось.

Я оставалась в ванне, пока не остыла вода и не закончился виски.

Выбраться из ванны с большим количеством ликера внутри и без еды было не так-то и просто, но мне удалось добраться до своей кровати промокшей, голой и измученной.

Мне почти не снились кошмары.

Почти.

«Искать их становилось все труднее. Первая нашлась легко. Словно это была ее судьба. Но сейчас стало сложнее. Я ждал от них большего. Симпатичные, но не красавицы. Тихие. Пока я не заставлял их кричать»

Я проснулась в поту.

Подобное для меня было не в новинку.

Я даже спала в одних трусиках, чтобы не испортить своими яркими кошмарами дорогое шелковое белье от «La Perla».

Я перепробовала все известные женщинам снотворные таблетки и все их комбинации с крепким алкоголем. Ни одни не принесли результата. Оказалось, что мои демоны сильнее «Амбиена» и крепче Джека. Конечно, я продолжала пить крепкий алкоголь, чтобы хоть как-то притупить ненавистные сны, но снотворное не принимала. Таблетки вызывали сонливость и влияли на способность писать. Именно после подобных ночей я писала книги как одержимая. Сейчас же я не могла выдавить из себя даже гребаного предложения. И все равно я ни за что не стала бы вводить в свой организм еще больше химикатов.

Так что я проснулась в неурочный час, вспотевшая, замерзшая, голова раскалывалась, лодыжка пульсировала, а мозг прокручивал последние образы кошмара.

Мне снились яркие сны с самого детства. Большинство из них были плохими; хорошие тоже снились, но от них не было никакой пользы. Да, с ними лучше спалось, но они ни черта не помогали созидать.

Я начала пить кофе в двенадцать лет. Примерно в то же время стала записывать свои кошмары. В конце концов, это превратилось в работу и миллионы долларов. Чем больше снов я записывала, тем больше денег откладывала на счет, тем больше последователей приобретала, и тем больше славы получала.

Этот кошмар был ужасным.

Ужасным, потому что был не о демонах, вселявшихся в людей, и не о самолетах, терпевших крушение и приносивших в жертвы жизни сотен людей. Сон не был связан ни с чем сверхъестественным, как часто бывало в моих кошмарах.

Нет, этот был о реальности.

Мне приснилась кровь, окрасившая промежность моих брюк — потеря того, чего я даже не хотела. Мертвые мечты и украденная невинность.

И все же мне удалось записать несколько слов. Несколько отрывков чего-то. Рассказ. Может быть. Просто может быть. Сейчас я не могла так назвать написанное, потому что не была на той волне, которую обычно ловила посреди ночи, просыпаясь в разгар кошмара. Когда писала, я теряла счет времени и не замечала, когда наступали утро или вечер. Я могла писать по двенадцать часов подряд. Пила и пользовалась туалетом на автопилоте. А после та книга становилась одним из моих бестселлеров, самым известным и самым ненавистным. Потому что в ней была вся я и мои кошмары без цензуры. В последний раз так было через несколько месяцев после одного из самых ужасных событий в моей жизни.

Но я не стала думать об этом. Особенно сейчас, в темноте и тишине, приветствовавшей плохие воспоминания и прошлые травмы.

Я закрыла свой ноутбук с такой силой, что вероятность того, что у него треснул экран, по моим подсчетам составляла пятьдесят на пятьдесят. Не в первый раз я так мучала технику и именно поэтому хранила написанное в облаке, даже если это всего лишь две сотни жалких слов, которые мне удалось выплеснуть на пустую страницу.

Раньше я не видела свой коттедж в темноте. Последние ночи были спокойными, по крайней мере, для меня. Жестокие кошмары никуда не делись, но каким-то образом мне удавалось спать всю ночь. Правда и слова для книги отсутствовали.

И кое-что изменилось.

Например, я едва не умерла в лесу. Получила спасение — а может и проклятие — от человека, который пробрался в мои кошмары, когда я думала, что изгнала его из них.

Я завозилась с выключателем, и это меня взбесило. С детства, благодаря переездам, а позже благодаря карьере, вынуждавшей меня часто останавливаться в отелях, у меня выработалась привычка — я могла найти выключатель где угодно. Догадывалась, что это всего лишь инстинкт самосохранения, потому что независимо от того, как бы я ни процветала в темноте, как бы ни зарабатывала на жизнь в темноте, мне всегда нужно было хоть немного света.

Тело протестовало против усилий, которые мне пришлось приложить для того, чтобы найти свет, по пути опрокинув бокал с вином, пузырек с таблетками и книгу. Как только щелкнула выключателем, перед глазами предстала та самая книга, заляпанная вином, бокал каким-то образом остался нетронутым, а пузырька с таблетками, ради которого и затевалась вся эта вылазка, нигде не было.

Я вздохнула, оглядывая комнату и вдыхая тишину; полную, идеальную тишину. Она пугала. Отсутствие шума медленно превращалось в рев. Детство, проведенное в маленьких городках, должно было подготовить меня к тишине, но я слишком долго подавляла воспоминания о нем, приветствовала шум Нью-Йорка и звуки людей, с которыми решала переспать.

Даже гребаных сверчков не было слышно.

Я сделала все возможное, чтобы заполнить тишину лязгом костылей, проклятиями, когда возилась с ними и резким шипением от боли, когда перенесла вес на лодыжку, не способную меня удержать. Собственное тело подводило меня, отчего я расстраивалась и впадала в бешенство. Меня злило что мне приходилось на что-то опираться, чтобы ходить, даже если это что-то — неодушевленный предмет.

Я не позволила себе поддаться самоуничижению, потому что сама выбрала этот город, этот коттедж и тот поход. Сама решила не бороться чтобы подняться с лесной подстилки. Сама решила сдаться. Так что все происходящее со мной сейчас — последствия лишь моего выбора.

Эта правда заставила меня попытаться поднять упавший бокал, потерпеть неудачу, а затем доковылять до кухонного стола Эмили, чтобы выпить остатки вина прямо из бутылки.

Именно тогда я вспомнила, почему не пила вино в такие моменты, как сейчас. Оно было недостаточно крепким, бесспорно прекрасно сочеталось с хорошей книгой или редким стейком, но точно не с эмоциональным кризисом. Кризису требовался виски, а его я уже выпила.

Я вздохнула и включила основной свет на кухне. Перед глазами престал захламленный, но стильный интерьер. Меня все еще раздражало, сколько индивидуальности оставила после себя мертвая женщина. Я задумалась о своей квартире в Нью-Йорке и о том, как много она говорила обо мне как о личности, как об авторе.

Ничего.

Ее вид сообщал лишь о том, что у меня много денег и что я могу позволить себе нанять известного дизайнера интерьеров. И в ней всегда было холодно независимо от того, какая была установлена температура.

В этом коттедже тепло, несмотря на то, что огонь в камине погас и зима пробиралась сквозь половицы. К тому же я была в одних только трусиках, с голыми ногами и обнаженной грудью.

Луна спряталась за облаками, лишая вида на озеро и панораму, что привлекла меня в этом месте. Темнота была настолько непроглядной, что за окном могло находиться что угодно и никто бы не узнал, что именно. Кирпичная стена. Свалка. Кладбище. Вариант с кладбищем мне нравился больше. Я не знала, что скрывается во тьме и могла представить различные ужасы.

Я сделала все возможное, чтобы натянуть на плечи короткий кардиган. Пот на коже постепенно высыхал, холодя ее до костей. Больше я ничего не надела. Холод, пронизывающий воздух, то, как он врезался в мои чувства, дискомфорт — мне все это нравилось. Они отвлекали меня от кошмара, прилипшего к коже так же, как быстро высыхающий пот. Рано или поздно кошмар обратно просочится в мое тело, выжидая, чтобы снова явить себя в темноте.

На заднем дворе я разглядела аккуратно сложенную кучу дров рядом с кирпичным грилем. На террасе стояла дорогая уличная мебель, фонарики и цветы в горшках. Выложенная камнем дорожка вела к моему личному причалу и к тому месту, где по лесной земле не так давно лежали разбросанными органы Эмили.

Я уже осмотрела то место.

Никаких пятен крови.

Кровь просочилось в почву, и земля поглотила ее, как будто ее здесь никогда и не было.

Я едва осознала, что стою посреди внутреннего дворика, ветер треплет полы расстегнутого кардигана, обжигая обнаженную кожу. Звезды сияли ярче, чем я когда-либо видела в своей жизни.

Луны не было.

Я не увлекалась астрологией, но мне хотелось бы. Хотелось бы знать, что означают лунные циклы. Гороскопы. Карты рождения. Все это дерьмо. Меня восхищало, сколько энергии люди вкладывают во все это. Сколько веры. Больше, чем в религию. Может быть, потому что я чувствовала, что нынешнее поколение женщин, хватавшееся за странные практики, медитацию и кристаллы — ведьмы нового века, которых нельзя сжечь на костре. Но у меня не было времени на астрологию. Или я просто ленилась. Или была неспособна обработать информацию о положительной энергии, потому что нуждалась только в отрицательной, чтобы продолжать жить той уродливой, прекрасной жизнью, к которой привыкла.

Волосы на затылке встали дыбом от запаха дыма, которого не должно было быть в моем доме в эту ночь, полную размышлений.

Ни звука, ни движения, только человек, тенью мелькнувший в ночи.

Как я могла его не заметить? Разве меня не учили быть в курсе всего, что меня окружает, знать о возможных угрозах, чтобы встретить их лицом к лицу? Да, я на сто процентов должна уметь это делать, и нынешняя ситуация не являлась для меня привычной.

Именно так поступали хищники. Они не ждали, пока вы приготовитесь нанести удар. Нет, они наблюдали до тех пор, пока вы не станете крайне уязвимыми. Какой я сейчас и была.

Он был хищником.

Не Святым.

Неважно, как он сказал, что его зовут.

Меня поразило, что я не вздрогнула от неожиданности и не издала какой-нибудь раздражающий женский вопль. И не сбежала. Потому что не могла. Я едва могла ходить с этими дурацкими штуковинами. Хотя, даже будь у меня возможность убежать, я бы не стала. Это было не в моем характере. Даже если побег был самым разумным поступком. Особенно, в этом случае. Что-то внутри меня жаждало новых повреждений, новых шрамов.

А вот и «клинок» в виде этого мужчины.

Я не знала, чего от него ждать. Возможно того, что он убьет меня с особой жестокостью, но определенно не того, что он начнет говорить. Прямо мне в лицо.

— Сейчас три часа ночи, — процедил Сент. — Какого хрена ты не спишь?

— Вызываю демонов, — огрызнулась я, выпрямляясь и прекрасно осознавая, что кашемировый кардиган едва прикрывал мою задницу и был расстегнут, показывая переднюю часть трусиков и очертания груди. — Но меня больше интересует другой вопрос. Что ты делаешь возле моего дома в три часа ночи? И, прежде чем ответить, знай, что я в курсе, что у тебя нет ни одной гребаной разумной причины быть здесь.

Сент шагнул вперед, равнодушно меня оглядев. Конечно, во всем была виновата игра тусклого света, потому что мои сиськи могли заинтересовать мужчину, как и трусики за двести долларов.

— Нет никакой разумной причины, почему я нахожусь возле твоего дома в три часа ночи, поскольку ты и есть эта гребанная причина.

Его голос был низким. Не рычанием. Он был ровным. Никаких резких граней. По крайней мере, снаружи.

Я моргнула. Меня удивил гнев в его голосе. Сент показался мне весьма замкнутым человеком. Спокойным. Опасным, конечно, но способным контролировать каждую свою эмоцию. Каждое движение. А сейчас он выходил из себя, стоя передо мной в лунном свете.

Может я на самом деле вызвала демонов. Только не тех, кто обитал в недрах земли, а этого сбивающего с толку мужчину. Я не знала, что ему сказать. И не хотела поощрять в себе странное влечение, которое испытывала к его гневу. Тягу, которую чувствовала к нему. Но я хотела его демонов. Я жаждала их.

Признавать эту маленькую вспышку было неразумно. Нет. Просто случилось что-то неправильное. Между нами возникла неестественная связь. Во мне появилась какая-то смесь химических веществ после того, как он спас меня. И она совершенно точно смешалась и вступила в реакцию с его естественным тестостероном. Заставила его поверить, что я была той, ради кого можно прятаться по ночам. Будь Сент читателем и моим фанатом я бы поняла его действия, но он ни словом не обмолвился о моих книгах. Честно говоря, он произнес в моем присутствии всего несколько слов, но сумасшедший сталкер определенно не смог бы сдержать своего обожания ко мне. А Сент, судя по всему, пытался сдержать ненависть. В тусклом свете я не могла понять к кому именно — ко мне или к себе самому.

— Мне нравится ночь, — сказала я, неспособная поступить разумно и вернуться в дом, заперев за собой дверь. Потому что меня мучил зуд. В затылке. — Ее пустота, лишенная ожиданий. Все должны спать по ночам. Каждый должен видеть сны или кошмары. Поэтому мне нравится бодрствовать в это время. Это кажется запретным, тебе не кажется? Каким-то неправильным? Даже будучи взрослыми, когда у нас нет комендантского часа и определенного часа отхода ко сну, три часа ночи кажутся неправильными, верно?

Я не ждала от него ответа и не дала остыть шоку от осознания того факта, что я сказала незнакомцу так много слов.

— Мне просто нравится ночь. Я не использую ее, чтобы писать или делать что-то такое же ужасно банальное. Зачем мне использовать ее и ту свободу, которую она дает, для чего-то подобного? Мне нравится ничего не делать. Смотреть в ночь. Бродить в темноте. Все мои демоны составляют мне компанию, не оставляя места для кого-то еще. Пока не засияет солнце. Вот почему я не сплю в три часа ночи. Потому что я такая. Всегда.

Он не смягчился от моих слов и попытки поговорить с ним. От того что я вышла за свои рамки. Я знала, что Сент понял, что подобное поведение было не в моем характере, потому что просчитал меня. Он просчитывал людей с точностью до миллиметра, чтобы знать, как разорвать их на части.

Не спрашивайте меня, откуда я это знала. Может и не знала, а просто видела его таким в моей будущей истории. Иногда я так делала. Узнавала о людях ровно столько, сколько требовалось, чтобы получить скелет и наложить на него кусочки плоти, создавая своего Франкенштейна, создавая нужного мне персонажа. Подходящего для моих историй. Интересно я его выдумала или он уже был Франкенштейном?

Сент молчал.

Как и я.

Волк не выл на луну. Остальные хищники тоже молчали.

Ледяной ветерок пронесся над нами и сдвинул полу кардигана в сторону, так что мой сосок начал дразнить его зрение. Я не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыться. Да и зачем? Он все равно был в моем пространстве. Плюс, в шелковых трусиках ощущался легкий голод и потребность, настолько животные по своей природе, что я удивилась. Я не отличалась гиперсексуальностью. Неважно, что писала в своих книгах, что носила, что говорила в интервью. Во мне не просыпался настолько дикий голод, чтобы переходить из рук в руки, как какой-то реквизит.

Даже… раньше.

А сейчас я его чувствовала. Наверняка все дело было в переохлаждении, от которого я должна была оправиться, а не получить снова.

Сент оторвал почти ленивый взгляд от моей груди и перевел его на кучу дров, о которой я давно забыла, была ли причина в гипотермии или нет. В одно мгновение он наклонился и с легкостью набрал охапку дров.

Я ждала. Ждала грубого приказа вернуться в дом и не мешаться под ногами, пока он будет заботиться о моем тепле и благополучии. Сент определенно походил на тех мужчин, которым нравилось приказывать женщине.

Но ничего не происходило.

Мужчина выпрямился и прошел мимо меня в дом. Он не предложил мне свою куртку, чтобы согреться, не спросил нужна ли мне помощь, чтобы дойти до дома, не предложил помочь справиться с надоедливым приступом возбуждения, которое почему-то усиливалось от его отстраненного поведения.

Мне не нравилась мысль, что он снова окажется в моем доме. Среди влажных, смятых простыней и запаха моего пота, витавшего в воздухе. Что он увидит пустую бутылку из-под вина и виски. Увидит мое пустое гребаное сердце.

Но у меня не было выбора. И если бы мне пришлось выбирать между смертью от облучения в пяти футах от дома или попыткой сгладить неловкую ситуацию с мужчиной, которого посчитала привлекательным, я бы выбрала последнее.

Однажды я уже сдалась.

Однажды.

Что было чертовски впечатляюще, если вы спросите меня, учитывая мою историю. Но один раз — это все, на повтор меня не хватило.

Итак, я заковыляла в дом.

Сент не включил другие лампы, как сделали бы большинство нормальных людей. Людям нравилось освещать свои дома, когда было темно, чтобы все видеть, и чтобы ничто не пряталось в тени. Как уже выяснилось ранее, в отличие от других мне нравилось то, что пряталось в тени. И меня нисколько не удивило, что Сент разделял мои взгляды.

Этот мужчина сам был тенью.

Я ждала, что к тому времени, как доберусь до дома, огонь в камине уже будет гореть. Сент же был мужчиной, а они должны разжигать огонь, чтобы произвести впечатление на беспомощную женщину.

Но нет.

Дрова были аккуратно сложены в отведенную для них шикарную корзину. Сам камин был мертвым и темным.

— Ты знаешь, как разжечь огонь? — его голос был холоднее ночного воздуха, ворвавшегося через дверь, которую я не потрудилась закрыть.

Я стиснула зубы. Слова прозвучали не как вопрос, скорее как предположение. Он знал, что я городская. Понял это по моей дорогой машине и неспособности держать себя в руках в лесу. Вполне логично что он предположил, что я не знаю, как развести огонь.

Вместо того, чтобы ответить, я направилась к камину, осторожно и неуклюже, не прося о помощи. Сент просто наблюдал, как я с трудом присела, закинула в камин сначала два полена, потом хворост и еще парочку поленьев. Затем как я чиркнула спичкой и подожгла кусок газеты, чтобы разжечь хворост. Я двигалась медленно, но уверенно. Не торопясь, потому что затерялась в воспоминаниях. В ностальгии. Нечасто фрагменты моего прошлого укладывались во что-то вкусное, во что-то комфортное.

Он меня успокаивал. Огонь. Его способность создавать тепло, жизнь, и то, что он так же мог сжечь все дотла, уничтожить все на своем пути.

Как только дрова разгорелись, я слегка откинулась назад, слишком гордая собой, чтобы повернуть голову и встретиться взглядом с Сентом. Мужчина не шевельнулся, не издал одобрительного возгласа. В комнате висела зияющая тишина, которую не мог заполнить даже огонь.

Затем раздались тяжелые шаги по паркету.

Тепло, способное исходить только от мужчины, ударило мне в спину. Мой позвоночник напрягся. Я не пошевелилась.

— У тебя нет оправдания тому, чтобы сидеть здесь в темноте и холоде, — прохрипел он. — Я снабжаю тебя дровами, а ты поддерживаешь огонь.

И, как будто его слова не являлись совершенной нелепицей, произнесенной на ухо, он ушел. Дверь закрылась, сохраняя тепло внутри, но выпуская его тепло наружу.

И я осталась следить за огнем до конца ночи. Кормить его.

«Я нашел ее случайно. Обычно я не искал их в маленьких городках. Там их легко было не заметить. Слишком много переменных. Например, любопытные соседи. Но у нее не было соседей. На многие мили вокруг. Никто не услышит ее криков»

Неделю спустя

Сент был верен своей клятве.

Мои запасы дров пополнялись как по волшебству. Больше не было ночных встреч. Даже мимолетных взглядов. Только куча дров, которая никогда не уменьшалась несмотря на то, что я постоянно их использовала. Несмотря на все усилия и боль, я поддерживала огонь, не давая холоду проникать в дом.

Кэти сдержала обещание и выписала мне рецепт на лекарства.

Марго была достаточно любезна, чтобы забрать их для меня вместе с кое-какими припасами. В основном это были вино и виски, а также кое-какая еда. Она знала, что я мало ем, и вместо того, чтобы твердить: «ты худая как щепка, нужно лучше питаться» или что-то подобное, что могла бы сказать женщина ее возраста и характера, Марго молчала. Не давила на меня, как будто чувствовала мрачность моего настроения. И она, похоже, не обиделась, когда я даже не поблагодарила ее за усилия, время и затраты на все это.

Я хотела поблагодарить ее. Что-то во мне отчаянно хотело сказать ей «спасибо». Улыбнуться. Может быть, даже обнять ее. Как, несомненно, поступила бы та женщина, которая когда-то жила в этом доме. Но она — не я. Я так не умела. Вместо этого я протянула Марго пачку купюр, от которых она даже не попыталась отмахнуться. И за то, что приняла ее, женщина понравилась мне еще больше. Марго не цеплялась за фальшивую доброту, не утверждала, что ей не нужны деньги и что она помогает мне по доброте душевной. Я не знала ее финансового положения, но могла гарантировать, что мое было лучше. Если только она не была какой-нибудь эклектичной миллионершей, что было бы неинтересно. Богата или нет, но Марго взяла деньги, за что получила мою версию благодарности — улыбку.

Кэти периодически писала смс, чтобы рассказать мне об опасностях, связанных с приемом слишком большого количества обезболивающих и смешиванием их с алкоголем. Я, конечно же, игнорировала ее предупреждения. Для меня единственный способ принимать обезболивающие — это запивать их виски. Особенно, когда я не написала ни слова с той ночи. Мне часто снились кошмары, так что проблема была не в этом. Во всем был виноват ОН. Его отсутствие. Он был моей историей. Он носил с собой необходимый мне ужас и ад.

Это расстраивало меня и приводило в бешенство.

Сент стал моей гребаной музой.

А я не верила в муз. В людей, способных контролировать жизненную силу художника. Его способность творить. Я считала это чушью, придуманной мужчинами как очередной способ контролировать женщину, навешивая на нее ярлык музы и объективируя ее.

Конечно, люди вдохновляли меня. Их недостатки, изъяны, их порочность. Я собирала все это и смешивала с собственными кошмарами, создавая историю. Но я могла написать книгу и без них, если бы глубоко погрузилась в свою психику. Во мне было более чем достаточно разврата.

Я сама была ответственна за свои книги. За списки, в которые попала. За деньги, которые заработала и за награды, которые получила. Никто другой не имел ко всему этому отношения. Написание книги было самым жестоким, болезненным и трудным делом, которое мне когда-либо приходилось делать. Я проделывала эту работу восемнадцать долбаных раз и планирую повторить еще раз пятьдесят, прежде чем умру. Если, конечно, не умру молодой, как была уверена с тех пор, как себя помню.

Несмотря на то, что каждая книга практически убивала меня, я выживала, потому что она принадлежала только мне. Я создавала ее, никогда не полагаясь на кого-то еще.

И вот я здесь, чахну над книгой, которую не могу написать без него.

Без моего Сента.

Моего демона.

Моего дьявола.

~ ~ ~

Через неделю я избавилась от костылей. Ходьба все еще причиняла мучения, но я была согласна терпеть боль, если она приносит мне независимость. Честно говоря, мне нравилась боль. Достаточно сильно, чтобы спустить обезболивающее в унитаз и довольствоваться только вином и виски. Я хотела чувствовать ее настолько, чтобы она подпитывала меня, выпивка же в свою очередь отупляла меня настолько, чтобы я могла функционировать.

Функционировать сегодня — означало зайти в бар сразу после часа дня. Мой способ отвлечься от желания проехаться по дорогам вокруг моего участка, чтобы найти дом Сента.

Нет.

Я буду писать по старинке. Напившись. Поглядывая на интересного, если не сказать очаровательного, бармена, у которого была своя история.

Когда я вошла, он читал мою книгу «Мертвые голуби», прислонившись к стойке и держась за нее одной рукой. Его рука обвилась вокруг корешка, книга согнулась так, что многие писатели пришли бы в ужас.

Но не я.

Мне хотелось улыбаться. Этот вид царапал низ моего живота приятным, возбуждающим образом.

Мужчина манипулировал книгой. Он растягивал ее, подстраивал под себя, не заботясь, не следя за тем, что делал. Он был потерян в ней. Это стало очевидно, когда он не поднял глаз, пока я не села на табурет и не постучала ногтями по стойке.

Когда бармен посмотрел на меня, его взгляд был затуманен, он находился в моем мире, и переход в этот для него был подобен переходу от кромешной тьмы к яркому солнечному свету. И он даже не выглядел виноватым или смущенным из-за того, что его поймали.

— Нравится? — спросила я с любопытством.

Я не знала почему спросила. Никогда не задавала людям подобных вопросов о своих книгах. Мне было искренне все равно. Я не хотела знать их мнение, не хотела привязывать свою самооценку к мнению других людей. Это было необходимо для выживания любого писателя. Особенно такому, кто поместил всех своих демонов на страницы, замаскировав их под дьяволов.

Бармен ответил не сразу. Нет. Он перевел дыхание, снова взглянул на страницу, которую читал и сжал корешок достаточно сильно, чтобы костяшки пальцев побелели. Затем отпустил его, загнул страницу и закрыл книгу, отложив ее с благоговением, с каким раньше с ней не обращался. Он не извинился за то, что повредил ее и обращался с ней грубо. За то, что совершил смертный грех, за который закоренелые читатели распяли бы его на кресте.

Мне это понравилось.

Его глаза встретились с моими. Ледяные голубые. Контрастирующие с его бледной кожей и темными волосами.

— Не уверен, — ответил он наконец.

Я ждала.

— На самом деле подобные книги не из тех, что должны нравиться, не так ли? Конец света и отсутствие героя? Никакого искупления. Пожалуй, слишком близко к реальности. — Мужчина опустил взгляд. — Я скажу, что сейчас меня злит ваше присутствие, несмотря на то, насколько вы интересны и как много я о вас думал. Вы мне мешаете.

На этот раз я улыбнулась по-настоящему. Ничего не смогла с собой поделать. Именно так мне и хотелось, чтобы люди говорили о моих книгах. Мне хотелось, чтобы мои истории заманивали их в ловушку. Захватывали их, даже если они этого не хотели.

Мне также понравилось, что бармен назвал меня интересной, а не красивой. Я знала, что он считал меня красивой. Все женщины знали, когда мужчины находили их красивыми. Этот навык нам приходилось совершенствовать больше для защиты, чем для чего-то другого. Мужчина, находивший женщину красивой, был опасным существом. Он ожидал определенной реакции, определенного внимания. Если же не получал его, то мог превратиться в нечто иное, чем мужчина.

Так что да, этот бармен находил меня красивой, но назвал интересной.

— Не позволяй мне мешать тебе, — сказала я. — Налей мне выпить и возвращайся к чтению.

Мужчина потянулся под стойку за стаканом, затем за виски.

— Вы пришли сюда не для разговора?

Я взяла стакан.

— Нет. Я пришла сюда за этим. — Я кивнула на стакан. — Я редко хожу куда-нибудь ради разговора.

Он ухмыльнулся, показав слегка кривые белые зубы. Ему шло. Весь его вид был в стиле «Боб Дилан». И он не стал снова брать в руки книгу.

— Зачем мне читать книгу, когда передо мной сидит ее автор?

Я поставила стакан и провела пальцами по стеклу.

— Потому что книга гораздо интереснее, поверь мне.

Бармен приподнял бровь.

— Ах, говорит женщина, которая без колебаний купила дом, где произошло убийство, заставила городского отшельника выйти из своего убежища, прийти спасти ее и привести в город, чтобы вернуть ее с того света?

Я тут же подобралась. Не только при упоминании Сента, который и был той самой причиной, почему я оказалась здесь. По крайней мере, тремя четвертями причины. Оставшаяся часть — глаза бармена и виски, которое не продавали в винном магазине.

— Я — не та, кого нужно спасать, — отрезала я, осушая стакан.

Бармена не смутил ни мой тон, ни третий убийственный взгляд в моем арсенале. Он снова наполнил мой стакан и кивнул на книгу.

— Ох, я знаю, что вы не из тех, кого нужно спасать. От вас самой нужно спасаться.

Я ухмыльнулась.

— Ты не далек от истины. Я как раз собиралась расцарапать тебе лицо.

Его взгляд потемнел.

— Ах, думаю, я бы предпочел, чтобы твои ногти впились мне в спину, а не в лицо.

Мой желудок опустился так, что я удивилась.

Не так, как в ночь кошмаров.

Нет, иначе.

Проще.

Я ждала, что он скажет дальше. Было довольно забавно играть в эту игру с кем-то, кто говорил и улыбался по-настоящему, имел личность, не замурованную за эмоциональной сталью и мускулами из плоти и крови.

Честно говоря, у этого парня были довольно приличные мускулы. Более чем приличные.

— Вы не знаете моего имени, — сказал он.

— Не знаю, — согласилась я.

Он ухмыльнулся, когда я больше ничего не добавила.

— Вы хотите знать мое имя?

Я пожала плечами.

— А ты хочешь назвать его мне?

Его глаза насмешливо блеснули, показывая, что он сдерживается, чтобы не пошутить на мой счет.

— Это же не государственная тайна.

Я наклонила голову, впервые рассматривая его должным образом с тех пор, как отважилась войти сюда. Я оценила его умение вести беседу и ценить молчание, его красивую, суровую внешность и его виски высшего сорта, но я не присматривалась и не придумала для него слово.

До сих пор.

Секрет.

Вот оно.

У него было много секретов. Они прятались за сверкающими глазами и легкой улыбкой. О да, в нем была жесткость, но она оставалась незамеченной из-за всех тех мягких граней, к которым сводила всех его работа.

— Я бы предпочла узнать твои секреты, а не твое имя, — сказала я наконец.

Его глаза перестали сверкать. Мужчина наклонился за вторым стаканом и налил себе виски.

— Я не рассказываю секреты без виски, — сказал он с легкой усмешкой.

Я чокнулась своим бокалом с его.

— Дикон, — сказал он после первого глотка. — Мое имя.

Я глотнула ликер, наслаждаясь жжением и покалывающим онемением, переходящим на пульсирующую лодыжку.

— Мне казалось речь идет о секретах.

— В конце концов я расскажу их. Но сперва я бы предпочел, чтобы вы узнали мое имя.

— Что за имя такое Дикон?

Конечно, у настоящих людей такого имени не было. Ну, настоящие люди вряд ли бы носили подобное имя. Это было имя героя, и никто не давал детям имена героев на случай, если они окажутся злодеями.

Вроде меня.

Дикон ухмыльнулся и налил еще виски.

— Кажется, это пошло мне на пользу. Что за имя такое Магнолия?

Он специально пробежался взглядом по моей полностью черной одежде и почти постоянной хмурости.

Я подняла бокал.

— Туше.

Дикон смотрел, как я пью.

— Ты сможешь сесть за руль после выпитого? — Он посмотрел вниз, на мою ногу, которая все еще болела, и черно-синие невысокие ботинки. — У тебя все хорошо? Ты можешь ходить?

Обычно я бы ощетинилась на такие вопросы как от бармена, так и от мужчины. Но мне было тепло от виски и как-то спокойно с этим человеком и его секретами, а его рука все еще лежала на обложке моей книги.

— Хорошо — это не то слово, которым можно описать мое состояние, — ответила я. — Но я буду ездить и ходить. Может быть, я перекушу в единственном ресторане в городе, не способным похвастаться маслом в качестве первого ингредиента.

Я почти сразу же отказалась от этой идеи, опасаясь, что люди будут подходить ко мне, чтобы поговорить о моей встрече со смертью, о новом доме и предлагать запеканки. Подобное уже случилось три раза по дороге от машины до бара.

Дикон усмехнулся.

— Ах, да, мы не очень поддерживаем движение за здоровое питание. Я бы предложил тебе что-нибудь здесь, но ближе всего к салату у нас только латук в наших бургерах. Даже это спорно.

Он посмотрел на пару мужчин, которые выглядели так, будто их имена должны быть вырезаны на столах, за которыми они сидели.

Я улыбнулась.

— О, поверь, я пришла сюда не ради еды. И даже не ради компании. Скорее отвлечься.

Дикон облокотился на стойку бара.

— Я специализируюсь на отвлечениях. — Его голос был мягче, чем виски, которое я пила.

— Держу пари, что так и есть. Но боюсь, что не смогу справиться с твоей версией отвлечения внимания, — честно сказала я ему.

От этого мужчины веяло сексом, и он явно специализировался именно на нем. Это пугало меня. И, конечно, я бы никогда в этом не призналась.

— Я слишком ванильная для тебя. — Я постаралась сказать это уверенно и с достоинством. Не выказывая слабости.

Дикон приподнял бровь во взгляде, который, по моему мнению, он довел до совершенства. Это был взгляд «брехня». Что имело смысл, ведь он был барменом и наслушался много всякой чуши. Слишком много лжецов искали правду на дне стакана с виски.

Включая присутствующую компанию.

— Не принимай близко к сердцу, что я тебе не верю, — сказал он и целенаправленно окинул меня взглядом. — Женщины со взглядом «трахни меня», губами «поцелуй меня» и отношением «я откушу тебе голову после секса» — не ванильные. — Дикон сделал паузу. — Ты не ванильная. — В его голосе звучал секс. Обещание секса. Даже воздух словно загустел.

На одну секунду я попалась на его крючок. Что-то все еще не умерло внутри меня. Мое либидо. И, возможно, я не была ванильной.

— К тому же, — сказал он, выходя из ступора, — я читал твои книги. Ну, не все, но это третья.

Я рассмеялась.

— Ты прочитал мои книги и решил, что знаешь о моих сексуальных предпочтениях?

Дикон приподнял бровь.

— Люди всегда думали, что я являюсь членом каждого секс-клуба в городе, купаюсь в козьей крови и испытываю оргазм на каком-нибудь алтаре. — Я отхлебнула виски. — Это единственное, что могло бы объяснить в моих историях женщину, ублажающую себя на глазах у сатаны, или пару, которая трахалась перед семьей, которую они только что убили.

Я улыбнулась при мысли о том, сколько писем с ненавистью это вызвало.

— Но дело в том, что люди ужасны. И ужасные люди любят писать об ужасном дерьме в интернете. Я — ужасный человек, поэтому у меня здесь отличная поисковая строка. — Я постучала себя по голове. — К тому же, я не склонна встречаться с мужчинами, которые совсем не ванильны.

Дикон наклонился ближе, так что я почувствовала запах виски, смешанный с мятой.

— И ты ждешь, что я в это поверю?

Я постучала пальцами по барной стойке. Он принял сигнал, как любой хороший бармен, и налил мне еще на два пальца.

— Надеюсь, нет, — сказала я. — Потому что тогда это будет означать, что мой фарс работает. — Я сделала еще глоток. — Но да, я встречаюсь только с обычными мужчинами. С трастовыми фондами. Обычно у них за фамилией стоит «третий». Трастовый фонд и гардероб от Brooks Brothers помогают. Мне нравится быть странной. Той, которая заставляет их чувствовать себя неловко. Иностранкой. Как будто я приземлилась на их бежевую планету. Им это тоже нравится. Им нравится приключение, когда они рассказывают своим друзьям, что они с кем-то вроде меня. Что я извращенка в спальне. Но на самом деле они хотят только миссионерскую позу и право хвастаться мною перед своими друзьями.

Я допила виски и встала на твердые ноги. Стоять сейчас было намного легче, чем, когда я шла сюда, потому что виски делало свое дело, притупляя самую сильную боль.

— Итак, малыш, боюсь, ты просто не в моем вкусе.

Я бросила пачку банкнот на стойку и вышла, прежде чем Дикон смог убедить меня в обратном.

~ ~ ~

Я столкнулась с ним, выходя из бара.

Буквально налетела на него.

Не только из-за виски. Вовсе не из-за виски.

Сейчас, когда я превратила этот ликер в основную группу продуктов питания, у меня выработалась определенная толерантность к нему. Я чувствовала себя трезвой. Слишком трезвой. Я столкнулась с ним не потому, что был пьяна или навеселе. А потому что не ожидала, что прямо в этом чертовом дверном проеме будет стоять стена в виде этого мужчины.

Не было мгновения замешательства. Я точно знала, на кого наткнулась. Поэтому я отпрянула назад, когда ударилась лицом о его грудь. Я была почти уверена, что у меня будет синяк и мне определенно придется сжечь свою одежду, чтобы избавиться от его запаха, каким бы слабым он ни был.

Он не извинился за то, что его большое, мускулистое и великолепно пахнущее тело встало у меня на пути. Он вообще ничего не сказал, просто стоял и смотрел на меня. Несмотря на то, что на нем были очки Wayfarers, мне не нужно было видеть его глаза. Его тело говорило за них.

— У тебя есть привычка стоять в дверях и вызывать у людей легкое сотрясение мозга? — спросила я.

Выражение его лица не изменилось. Это меня раздражало. Мне хотелось вызвать в нем какие-то эмоции. Особенно ярость, гнев. А не скучные улыбки, которыми одаривал меня Дикон, какими бы отвлекающими они ни были.

— Тебя не было дома. Подумал, что это единственное место в городе, где ты можешь быть. — Сент взглянул на бар, затем снова на меня. — Ты все еще должна быть на костылях.

— Я в порядке, — отрезала я.

— Ты упрямая, есть разница.

Я скрестила руки на груди.

— Ты приехал в город, чтобы пристыдить меня за пристрастие к алкоголю и отсутствие костылей? Потому что я уверена, что ни то, ни другое тебя не касается.

— Согласен.

Я ждала большего. Что Сент скажет что-то еще, что послужит причиной для того, чтобы он стоял в дверях, замышляя сломать мне нос своей грудью.

Ничего.

В эту игру я играть не буду.

Я направилась к своей машине, но далеко уйти не успела.

— Ты не поведешь машину.

Я повернулась, вскинув бровь и сузив глаза.

— Что, прости?

Сент не ответил, просто прошел вперед и выхватил ключи, болтавшиеся у меня на пальцах. У меня не хватило духа ударить его ими в глаз. Но желание было.

— Я отвечаю за тебя. Предполагаю, ты выпила больше трех порций виски, поскольку я чувствую его запах в твоем дыхании. Ты не сядешь за руль.

Он сделал паузу, чтобы удержать мое внимание, и пристально посмотрел мне в глаза.

— И, детка, я не говорю, что мне не нравится запах виски в твоем дыхании, мне просто не нравится мысль о том, что ты обмотаешься вокруг столба электропередач, потому что у тебя замедленная реакция, а твоя лодыжка не позволит тебе управлять машиной на механике.

Он был прав. Моя реакция была замедленной, потому что я не ударила его в глаз. А управлять машиной на механике с лодыжкой, на которую я едва могла наступить, было и правда непросто. Но я ни за что не скажу ему об этом.

У меня было серьезное дежавю, когда я поспешила догнать его и забрать свои ключи. Я не догнала его, пока он не остановился возле черного грузовика.

— Это не моя машина.

— Вижу у тебя не такое уж сильное сотрясение мозга.

Я стиснула зубы.

— Ты должен вернуть мне мои ключи. Это кража, я заявлю об этом.

Сент посмотрел в мою сторону.

— Вперед. Мик — низкооплачиваемый полицейский с лишним весом, который заправляет в этом городе и надеется спокойно дожить до пенсии. Несмотря на свою лень, он хороший человек и обязательно спросит, зачем тебе понадобились ключи от машины, когда уровень алкоголя в твоей крови превышает допустимую норму. — Он открыл дверь машины. — Так что садись в грузовик или иди домой пешком. Впрочем, уверен, Дикон с удовольствием тебя подвезет.

Я ощетинилась от его тона. Или отсутствия такового. В любом случае, его голос звучал совершенно незаинтересованно. Если не считать полусекундного слабого интереса к моим соскам неделю назад, Сент не проявлял ко мне интереса, как вышеупомянутый Дикон. Было бы проще всего вернуться в бар, хлопнуть еще две порции виски и принять предложение Дикона.

Секс может даже вдохновить меня. Раньше подобного не случалось, но это больше говорило о качестве секса, чем о чем-либо еще. Хотя у меня был лучший вибратор в своей линейке, даже после множественных оргазмов все, чего мне хотелось — углеводов, фильмов ужасов и вина, а не сидеть за ноутбуком с пустым экраном.

Все когда-то бывает в первый раз.

С Диконом было легко. Интересно, может быть, даже странно. Но не настолько странно или интересно, чтобы вдохновить меня. Легкий выбор никогда не вдохновлял.

Итак, я послала Сенту последний свирепый взгляд, обогнула грузовик и забралась внутрь.

Он ничего не сказал.

Я тоже молчала, хотя меня распирали отборные слова, которые мне хотелось бросить в его сторону. Вместо этого я сосредоточилась на осмотре салона его грузовика. Старая модель. В хорошем состоянии, чистый до одержимости. Нигде не валялась обертка от шоколадного батончика или пивная банка. С другой стороны, если посмотреть на его бицепсы и живот, Сент не пил много пива и не ел шоколадных батончиков.

Я бы сказала, что он любит виски. Или же мне просто хотелось, чтобы между нами было что-то общее, помимо нашей темноты.

— Почему ты чувствуешь ответственность за меня? — выпалила я, забыв об обете упорного молчания, который обещала себе сдержать.

Я была не из тех, кто нарушает данные себе обещания, особенно когда дело касалось мужчин. Точнее, мужчин, считавших, что они могут контролировать меня.

Хотя Сент не пытался контролировать меня. Он дал мне выбор. Сбежать. И если правильно оценила ситуацию — а я знала, что оценила правильно, — то ему хотелось, чтобы я сбежала. Я не была его пленницей. В какой-то степени это он был моим узником.

Мне понравилась эта мысль. Я получила от нее наслаждение. И я была жадной, мне хотелось большего. Хотелось знать причины. Хотелось, чтобы он назвал их.

Сент долго молчал.

— Потому что я сделал выбор не проходить мимо тебя в том лесу. Сделал выбор помешать судьбе или еще чему-либо и изменил ход твоей жизни. Продлил ее. Я не человек чести, так что дело не в этом. Но даже у меня должен быть кодекс, по которому я должен жить.

Он не смотрел мне в глаза и меня это раздражало. Мне было все равно, что мужчина был за рулем и подвергнул бы нас обоих опасности, если бы посмотрел на меня, чего я безумно жаждала.

— У тебя есть кодекс? — повторила я, стараясь показать свое недоверие. — Нет. Дело не в нем.

— Ты считаешь, что знаешь меня достаточно хорошо, чтобы сделать подобный вывод? — спросил он со смутным раздражением в голосе.

Приятно.

— Да, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сделать этот вывод, — ответила я.

Сент пристально смотрел на дорогу.

— Ну, рано или поздно ты поймешь, что ошибаешься. Иногда, Магнолия, жизнь — это не гребаная история. Не одна из твоих книг. Иногда вещи просто таковы, какие они есть. Без приукрашивания. Без всякого дерьма.

Он удивил меня настолько, что я молчала всю дорогу домой. Он читал мои книги? По крайней мере, Сент знал, что я — автор. И какого рода автор. Но это не было откровением. Любой человек, подключившийся к интернету, мог это выяснить.

— Вон, — скомандовал он.

Я слегка вздрогнула от его тона. От агрессии в нем.

Мы были у моего дома. Сент смотрел прямо перед собой, не глуша машину. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы выйти или спросить, не нужна ли мне помощь.

Мне это понравилось. То, как он, не задумываясь, вышвыривал меня из своего грузовика.

Я открыла дверь и посмотрела в сторону дома.

— Ты прав, Сент, — сказала я, не глядя на него. — Иногда люди бывают простыми. Без всякого дерьма. Но поверь мне, малыш. Ты не так прост.

Затем я вылезла из грузовика и приложила огромные усилия, чтобы не споткнуться, не прихрамывать и не оглядываться, когда шла к своей двери.

«У нее был мужчина. Тот, что ходил по ночам в лесу. Он приходил к ней. Он не заботился о ней. Нет, он ни о ком не заботился. Он мог бы стать проблемой, если бы о ком-либо беспокоился. Он мог убить меня так же легко, как дышит. Но он бросил ее. Беззащитной. Ждущей меня»

— А я волновался, что ты не собираешься пить свой послеобеденный виски, — сказал Дикон, откладывая свою книгу — мою книгу — когда я села на ставшее уже моим место.

К тому времени, как я положила сумочку на табурет рядом с собой, он уже наливал мне стакан.

— Я — писательница с дедлайном, без книги и тысячами пропущенных звонков от агента. Что заставляет тебя думать, что я не приду днем в местный бар, чтобы выпить? — рявкнула я.

Дикон не прокомментировал мой тон. Он ожидал от меня подобного. Я не была веселым завсегдатаем бара и не собиралась заставлять себя быть таковой, чтобы ему было комфортнее.

— Думаю, мне следует разместить отзыв на своей странице в Facebook.

Я схватила стакан.

— У тебя нет страницы в Facebook. Если бы была, я бы здесь не сидела.

— Верно, — сказал он, кивая.

Моя машина оказалась у моего дома где-то среди ночи. Я ничего не слышала. Свет фар не разбудил меня. Тот факт, что я настолько крепко спала, что не заметила этого, мягко говоря, беспокоил. Как и должно было быть.

— Сегодня утром моя машина стояла у моего дома, — сказала я Дикону.

— Так и было, — согласился он.

— Ты не имеешь к этому никакого отношения?

Я пришла к такому выводу только потому, что, если только Сент не вернулся в город за моей машиной, а после к себе домой, то машину вернуть мог только Дикон. И хотя Сент выглядел как человек, способный на такие пешие марафоны, он не был похож на того, кто стал бы тратить на меня столько времени.

— Возможно, — уклонился Дикон.

Я вскинула бровь.

— Итак, ты бродил вокруг моего дома в темноте?

Что-то промелькнуло в его глазах. Что-то отличное от того, что я выпытывала.

— Что-то в этом роде, — пробормотал он.

Интересно.

— Ты знал ее?

По тому, как изменилось его лицо, Дикон точно понял, о ком я говорю.

Он внезапно стал рассеянным и с изменившимся выражением лица начал протирать чистые стаканы.

— Конечно. Я здесь вырос. Как и Эмили.

Дикон заставил свой голос звучать небрежно. Грустно, но не слишком эмоционально. Беззаботно, почти.

— Вы были друзьями?

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Я пожала плечами.

— Я живу в ее доме. Мне любопытно узнать о ней. Похоже, у нее была хорошая репутация. Я этому не доверяю. Никто не может быть полностью хорошим.

Дикон натянуто, недружелюбно улыбнулся.

— Нет, никто не может быть полностью хорошим. Но Эмили была чертовски близка к этому. Она любила своих родителей, уважала их. Была популярна в школе, но никого не задирала. Умная, но не гений. Хорошенькая в том смысле, что вы знали, что когда она вырастет, то станет красивой. Она любила сплетничать, но не в жестокой форме, просто ей нравилось делиться информацией о людях. Хорошими вещами, а не их секретами. Хорошая слушательница. Может быть, она слишком много говорила, но только потому, что ей нравилась жизнь.

— Ты любил ее, — сказала я, сразу поняв это.

Дикон дернулся, как будто я ударила его, и покраснел. Его разозлило мое замечание. То, что я вообще его сделала. Или, может быть, то, что он не смог скрыть свою реакцию.

— Вы встречались?

Я ни за что не остановлюсь сейчас, не тогда, когда была так близка к ответам. Мне хотелось знать больше о призраке в моем доме и обо всех, кто с ним связан.

— Нет, — сказал он.

Одно-единственное слово было жестоким. Полным сожалений, потери и неприятия.

Дикон был не нужен Эмили. По какой бы то ни было причине. Я не считала ее женщиной способной смириться с тем, что он ежедневно обслуживает наркоманов. Но Дикон был в ее вкусе. Он всем нравился. Значит, либо Эмили была лесбиянкой, либо у нее был кто-то еще.

У меня был соблазн задать оба этих вопроса, но я помнила о том, что не могу давить на бармена, иначе он откажется меня обслуживать.

— Тебе не нравится, что я спрашиваю о ней, — заметила я.

Его лицо потемнело, превратившись во что-то уродливое. Сильно отличавшееся от его обычной дружелюбной маски бармена.

— Да, Магнолия, мне не нравится, что ты говоришь о любви всей моей жизни, которая перед смертью трахалась с другим мужчиной.

В его словах был гнев. Горечь. Намного больше обычного. Но опять же, была ли норма у горечи по этому поводу? В любых эмоциях нет определенной дозировки.

Но было и кое-что, что заставило меня забеспокоиться. Когда с него сползла обычная маска, на свет вылезло то, что немного напугало меня. Внутри Дикона таилось насилие, завуалированное так ловко, что даже я его не заметила. А я чертовски хорошо умела видеть насилие в людях.

Дикон ушел, прежде чем я успела спросить еще что-нибудь. А я определенно собиралась спросить. Например, с кем Эмили трахалась перед смертью?

Довольно важный вопрос, учитывая, что секс и убийство сочетаются друг с другом, как красное вино и стейк с кровью.

~ ~ ~

Дикон не вернулся. Не за то время, которое мне потребовалось, чтобы взять свой стакан и налить еще.

Я бросила несколько купюр на стойку, кивнула другим, не признававшим моего существования посетителям — именно то, что мне нравилось — и отправилась домой.

Дома я прочесала каждый уголок в поисках хоть чего-нибудь. Старой фотографии Эмили, забытой родственниками. Дневника. Чего угодно. Но, несмотря на то что оставила себе все ее вещи, не нашла ничего личного.

В итоге я прибегла к тому, чего изначально делать не собиралась. Пошла искать информацию об Эмили в интернете. Я могла бы и должна была сделать это раньше, но не хотела портить образ, сложившийся у меня о ней благодаря ее книгам, дому и фотографиям с места преступления. Снимки были настолько ужасными, что я мало что смогла разглядеть, кроме того, что Эмили была блондинкой, а кровь залила почти всю ее голову. И она была не высокого роста. Вот и все.

Ее страничка в Instagram все еще существовала. На фотографии она широко улыбалась. Белые, ровные зубы. Счастливые глаза. Так банально.

Поиск в интернете оказался продуктивнее. Я нашла больше ее снимков. Нашла то, что и ожидала найти. Практически всегда улыбающаяся женщина. Друзья. Симпатичная, но ничего особенного. Я бы назвала ее искренней, если бы верила, что на этой планете есть хоть один искренний человек. Здоровая.

Я провела весь остаток ночи, прочесывая интернет в поисках чего-нибудь, что могло бы запятнать имя мертвой женщины и немного опозорить ее. В итоге заснула за своим ноутбуком, не написав ни единого слова.

~ ~ ~

— Мне нужен номер Дикона, — сказала я, когда Марго ответила на звонок.

Большое событие — обмениваться с кем-то номерами телефонов. Я ненавидела быть доступной и то, что нынешнее поколение считало, что заслуживает моего ответа на сообщения или фотографии, отправленные без раздумий и усилий. Письма — другое дело. Ответ на них требовал время.

Но интернет-дерьмо? Я ненавидела его и фразочки: «Люди имеют право на ваше внимание». «Они заслуживают вашего ответа». К черту это.

Номер моего мобильного был менее чем у десяти человек. Моя мать неохотно занимала десятое место. Марго была одиннадцатой по счету, и я даже не очень переживала на этот счет. Мне нравилось, что в моих контактах записан ее номер. Особенно сейчас.

— Попахивает неприятностями, — ответила Марго, ничуть не обеспокоенная тем, что я даже не поздоровалась.

Я уставилась на свой ноутбук.

— Никаких неприятностей. Просто…

Я замолчала, оглядывая кухню. Возникла идея и я захромала к своей машине.

— Проблема в доме.

— Хммм, какая проблема?

Я остановилась и зажала телефон плечом, пока доставала из багажника необходимое. Я ждала, пока он закроется, чтобы снова начать говорить.

Марго меня опередила.

— Если речь идет о том, что тебе нужен секс, то я согласна. Ты слишком напряженная и стервозная.

Я фыркнула.

— Я всегда напряженная и стервозная независимо от того, трахаюсь я или нет.

— Значит, детка, ты неправильно трахаешься.

Марго была права.

— Для этого и существуют вибраторы.

Она усмехнулась в трубку.

— Ладно, рано или поздно твоя решимость ослабнет. Но если тебе нужен его номер не для секса, то чего же ты хочешь?

Я отключила звук в телефоне и швырнула монтировку в трубу под кухонной раковиной.

— У меня протечка на кухне, — ответила я.

Марго сделала паузу.

— На кухне или в твоих мозгах? Потому что я подозреваю, что ты пытаешься заставить ревновать некоего крутого горца-отшельника, пригласив к себе некоего бывшего спецназовца, ставшего барменом. — Она не стала дожидаться моего ответа. — Из твоей затеи вышел бы отличный фильм, но что-то мне подсказывает, что даже ты не захочешь такой драмы.

— У тебя есть его номер или нет? — спросила я нетерпеливо.

Мне не нравилось, что Марго так быстро раскусила меня и высказалась о том, что мои решения могут негативно повлиять на меня. Мне не нужно было это дерьмо.

Она вздохнула и продиктовала номер.

— Ты играешь с огнем, Мэгс.

— А с чего ты решила, что я не обжигалась раньше?

~ ~ ~

— Ого, похоже, кто-то запустил сюда ломом, — сказал Дикон, заглядывая под мою раковину.

Я прижала бокал к груди.

К груди, которая чертовски хорошо выглядела, была увлажнена, загорела и практически идеальна. Как и все остальное во мне. Я надела обтягивающее, короткое платье, облегавшее каждую часть моего идеального тела. Ноги были босые, потому что так на мой взгляд выглядело интимнее, волосы уложены в локоны, с виду небрежные, но на укладку у меня ушел час. То же самое с макияжем. Я знала, что выгляжу чертовски сексуально, плюс платье и пониженная температура в доме давали понять, что на мне нет лифчика.

Для меня этот образ не был чем-то обыденным. Я не соблазняла мужчин, не нуждалась в этом, никогда. Я всегда была хорошенькой. Хорошие гены, как говорила моя мама. Когда в тринадцать лет у меня появилась грудь, округлые бедра и полные губы — да, с тех пор я стала сексуальной. Во мне была тьма, способная заинтересовать, если не увлечь, даже идиота-подростка.

Я никогда не хотела никого соблазнять. Какой в этом смысл?

Правда с Диконом выходило иначе.

Делала ли я это для того, чтобы заставить ревновать Сента?

Нет.

Такой человек, как Сент, не был склонен к ревности. Он хотел женщину или не хотел. Если бы он хотел меня, то дал бы мне об этом знать. Если бы не хотел, его бы здесь не было. И его не было. Журналы и телеканал HBO хотели усложнить ситуацию, но на самом деле все просто. Если мужчина хотел тебя, он был рядом без всяких игр разума. А вот женщины играли в интеллектуальные игры.

— Ах… ну, кто знает, что происходит с домашними вещами, — ответил я. — Может ко мне заходил незваный гость.

Дикон вскинул бровь.

— Злоумышленник, который пришел только для того, чтобы сломать трубу под раковиной, ничего не взял, не причинил никакого другого вреда и исчез?

Я пожала плечами.

— Люди странные.

Он кивнул, встал и вытер руки тряпкой, достав ее из заднего кармана джинсов.

— Ты права. — Дикон посмотрел вниз. — Когда ты позвонила и сказала, что нужно помочь с раковиной, я купил все необходимое. К счастью для тебя, у этого ломателя труб ужасная меткость. Раковину легко починить.

Меня разозлило что Дикон посчитал что у меня ужасная меткость. У меня она отличная и я специально не старалась. Не важно почему.

— Я бы предложила тебе пива в качестве благодарности, но я не пью его и не храню в доме.

Дикон ухмыльнулся. Опять же, легко. Непринужденно.

— Как и ожидалось. Я купил виски.

Он кивнул на ящик с инструментами, из которого торчала бутылка.

Я ее не заметила, хотя обычно обращала внимание на детали.

— Ты приехал, когда я позвонила, починил мою раковину и принес виски? — спросила я, направляясь за стаканами. — Ты и правда не злишься на меня.

Мужчина сел за кухонный стол, не скрывая того, что он меня разглядывал. Не играл в игры. Нужно отдать ему должное, мне было приятно. Я никогда не получала удовлетворения от того, что мужчина находил меня привлекательной, только от их уважения ко мне и моему уму. Хотя мне следовало больше ценить мужчин и их мнение, мне хватало того, что Дикон просто хотел меня трахнуть. Это было взаимно.

— Нет, я не злюсь на тебя, — сказал он, забирая у меня стакан.

Наши пальцы соприкоснулись. Я сделала это нарочно. Никаких электризующих искр. Никаких фейерверков. Просто влечение.

Я села за стол.

— Ты изучаешь людей, — продолжил Дикон. — И у тебя на то свои причины. Я знаю это, потому что, когда читаешь твои книги, становится чертовски ясно, что ты знаешь людей. Знаешь, чем они отличаются и знаешь, в чем они похожи. Ты знаешь монстров. И такую способность можно получить лишь одним способом — препарируя людей.

Он пожал плечами.

Его слова поразили меня сильнее, чем я ожидала. Но опять же, я не ожидала, что Дикон скажет что-то подобное, проявит такую интуицию.

Я испытывала что-то вроде эмоционального оргазма, когда кто-то узнавал меня.

— Наверное, я действительно препарирую людей, — сказала я.

Шея зудела от необходимости писать. Начать писать.

Я осушила стакан и с глухим стуком поставила его на стол.

Дикон наблюдал за тем, как я встала и обошла стол. Он слегка подвинулся, выдвинув стул и раздвинул ноги.

Приглашение.

Я приняла его, встав между его ног и положив одну руку ему на затылок, а другую на плечо. Торопливо, потому что покончила с играми. Мне хотелось попробовать его на вкус.

Виски.

Мята.

Наслаждение.

Дикон хорошо целовался. Я думала, он будет агрессивным. Грубым. Но он целовал меня медленно и неторопливо. Демонстрировал свои навыки.

Он по-настоящему хорошо целовался.

Настолько хорошо, что через несколько мгновений я оказалась у него на коленях, прижимаясь к его твердой промежности. Поцелуй длился достаточно долго, чтобы я почувствовала, что готова кончить от одного только трения. Мы быстро встали. Не знаю, потому ли, что Дикон планировал сорвать с меня одежду, или нет, но он снова поцеловал меня. Я поцеловала его в ответ, контролируя ситуацию.

— Ты используешь меня, — сказал он, отстраняясь.

— Да, — ответила я, не двигаясь с места.

Я использовала его и не отрицала этого. Я всегда честно признавалась в том, какой стервой была.

— Но я думаю, что ты тоже меня немного используешь.

Дикон посмотрел на меня с истинным отвращением и гневом. С яростью. Злобно. Потому что посчитала его таким или потому что чертовски хорошо разгадала его. Но он промолчал, и не ударил меня по лицу. Он обдумал мое заявление, вздохнул и провел рукой по волосам.

— Да, наверное, так и есть.

— Ты еще не забыл ее.

Он не ответил, потому что я не задавала вопрос. Вместо этого Дикон отступил от меня, как будто я была ядовитой. Что ж, думаю так и было.

— Ты убил ее? — Меня вдруг обуяла настоящая ярость.

— Какого хрена? — зашипел он.

— Это разумный вопрос, — сказала я. — Ты был влюблен в Эмили, она не отвечала взаимностью и трахалась с кем-то другим.

Его глаза выпучились.

— Знаешь, что? Я знал, что ты эгоистичная, грубая и слишком увлечена собой, чтобы уважать других людей, но ты хотя бы честно признавала это. Мне это понравилось в тебе, привлекло. Но теперь я понял, что ты уродлива. Не снаружи, потому что делаешь все, что в твоих силах, чтобы скрыть свое истинное «я». Теперь я это вижу.

Дикон посмотрел на меня с неподдельной ненавистью, а затем ушел, хлопнув дверью.

Через несколько секунд я поняла, что он так и не ответил мне.

~ ~ ~

Я размышляла над уходом Дикона дольше, чем было необходимо. Или недостаточно долго. Как посмотреть. Я никогда не заморачивалась из-за мужчины… никогда. Но сейчас задумалась. Я уставилась в окно со стаканом виски в руке. Не на озеро, а на то место, где умерла Эмили. И я не писала. У меня были обрывки абзацев, разбросанные по всему документу Word, как растрепанный, несочетаемый гобелен. От их вида началась крапивница и мне хотелось блевать каждый раз, когда я смотрела на них.

Я не писала.

Я строила планы.

Составляла план каждой главы. Вычисляла количество слов, в которое смогу уложится.

Я всегда следовала распорядку, когда писала. Держала все под контролем. Подобное не работало для многих авторов, но работало для меня. Поскольку мои истории приходили ко мне такими разрозненными, уродливыми и хаотичными путями, что единственный способ собрать их вместе и не сломаться как личности — было соблюдать порядок.

С этой историей будет иначе. Я знала, что она будет другой. Конечно, знала. В конце концов, именно поэтому я была здесь. В доме мертвой женщины, где говорила себе, что приехала сюда писать книгу, когда на самом деле приехала, чтобы сбежать.

Я боялась собственной истории.

Так что я не писала после того, как Дикон сбежал. Я продолжила свое расследование убийства Эмили. До основных СМИ еще не дошло, что где-то здесь все еще бродит серийный убийца, охотящийся на симпатичных, популярных молодых женщин.

Поскольку в Америке в самом разгаре были выборы, все наблюдали, как чучела в костюмах борются друг с другом за то, чтобы занять Белый дом и лгать массам еще четыре года. И еще потому, что журналисты — настоящие журналисты, наглые до неприличия — стали вымирающим видом. Мы убивали их. Нашими социальными сетями, невозможностью долго концентрировать внимание на чем-либо и нашим нарциссизмом.

Авторы чувствовали это. Издательская индустрия подстраивалась как могла. Но она публиковала только произведения, которые разрывались и продавались по частям. Авторы всегда выживут. Людям всегда будут нужны истории. Но не новости, как оказалось.

У меня возникло искушение связаться с Huff Post под псевдонимом и написать эту гребаную новость самой. У меня была вся информация, контакты и цитаты одного нью-йоркский детектива, очень недовольного тем, что мне внезапно пришлось уехать из города и пропустить наше свидание, которое он почему-то принимал за роман.

Я могла написать небольшую колонку в газете о какой-нибудь трагедии, на которую никто не обратил бы внимания, потому что насилие и смерть в этом мире превратились в белый шум. Но писать о серийном убийце… это уже новости, а новости — не моя работа.

Итак, я не стала ни с кем связываться. Кроме того, намного проще получить информацию до того, как в городок наведаются федералы и все закроют. И еще я решила познакомиться с городским полицейским, по словам Сента, ленивым и толстым мужчиной, но при этом умным. Именно он сделал замечание, что убийца уже убивал раньше.

Вот о чем я думала, когда на меня смотрели обрывки моей истории.

Я не могла больше смотреть на документ со своими попытками что-то написать. Для меня это все равно, что смотреть на массу окровавленных конечностей, которых слишком много или слишком мало, чтобы их можно было сложить в полностью сформированный труп. В моем документе было недостаточно кусочков, чтобы создать историю и в то же время их было слишком много. Слишком сложно. Слишком пугающе. У меня не хватало духа прочесать их. Для этого я была слишком ленива и слишком перфекционистка.

Я захлопнула ноутбук жестом, в последние дни ставшим слишком привычным. Мои пальцы забыли, каково это — скользить по клавишам. Мой мозг отвык от того, что можно потеряться в истории настолько, что не замечаешь, как день превращался в ночь, а приемы пищи легко пропускались.

Холодный воздух ударил мне в лицо, как пощечина, настолько я торопилась выйти из дома. Температура упала где-то в середине моей вечеринки жалости, эмоционального манипулирования моим любимым барменом, который, скорее всего, плюнет в мой стакан при следующем заказе. Или убьет меня, в зависимости от того, насколько он безумен.

Я задалась вопросом, пойдет ли наконец снег? Очевидно, мы опоздали с сезоном, чтобы остаться без него, по словам Джессики в продуктовом магазине, которую еще не разубедила моя грубость. Она считала, что глобальное потепление было совершенно реальным.

У меня имелись припасы на случай, если нас занесет снегом. Ящик вина. Виски, которое привез Дикон, прежде чем я обвинила его в том, что он убийца. Туалетная бумага. Дорогие кремы для лица и косметика, только вчера прибывшие из Нью-Йорка. У меня были книги Эмили. И еда, но не та, которую я купила сама. Марго не так давно наполнила ранее пустую кладовую продуктами, к которым я не притронусь и через тысячу лет. Или пока меня не занесет снегом, и я не проголодаюсь. Или если потеряю волю к жизни из-за того, что не пишу и откажусь от всего остального.

Я знала, что мне следовало одеться теплее. Особенно учитывая мою историю. Пара джинсов и ботинок, сшитых для подиума, чтобы выглядеть так, будто вы можете гулять в них по дикой местности, совсем не подходили для настоящей дикой местности. Кружевной бюстгальтер, стоивший почти столько же, сколько ботинки. Тонкий кашемировый свитер, кожаная куртка маслянистого цвета.

Марго и Дикон много раз говорили мне, что я веду себя нелепо, одеваясь подобным образом. Я же сказала им, что скорее умру, чем надену флис и пуховик. Что было не исключено, поскольку кости начали замерзать, а изо рта при каждом вдохе вырывались заметные клубы воздуха. Я прожила в этом коттедже достаточно, чтобы познакомиться со всем тем, что находилось за его пределами. Густые деревья. Дикая природа. Озеро, раскинувшееся на многие мили. Мое озеро. Но я никогда по-настоящему не смотрела вокруг.

И сейчас, прогуливаясь по берегу, я огляделась. Вид словно сошел с картинки гребаного календаря. Четкие линии, нетронутая природа. Мне стало интересно, как выглядел дом Сента. Лачуга, приютившаяся среди густого леса. Одна комната. Раскладушка. Печь. Псарня бешеных собак. Повсюду полуавтоматическое оружие. Возможно, даже пара заложников в каком-нибудь подвале.

Он был способен на убийство.

Я поняла это в ту же секунду, как только взглянула на него, даже когда мой разум был затуманен от переохлаждения, и я находилась на пороге смерти.

Да, он мог быть убийцей. Жил достаточно близко к жертве. В его кодексе не было пункта запрещающего убивать женщин. Откуда я это знала, одному дьяволу известно, но я знала. Если бы к нему подошла женщина с намерением что-то сделать, он бы нанес ответный удар. Но я не думала, что Сент был способен нанести ей удар первым, просто чтобы показать, кто сильнее, кто главный. Он в этом не нуждался.

Да, он мог бы убить женщину. Если бы ему пришлось. Но я не знала, сделает ли он это ради спортивного интереса, так, как убивали этих женщин. Их пытали. Он был жестоким человеком, но не в этом смысле.

Хотя, я могла ошибаться. Я не очень хорошо разбиралась в людях.

— Ходить здесь в неподходящей одежде — только дразнить дьявола, — раздался голос из леса.

Я подскочила, потому что полностью затерялась в своих мыслях. Беззащитная. Глупая.

Когда обернулась, он просто стоял, наблюдая за мной. На нем определенно была подходящая одежда. Громоздкая куртка. Свитер под ней. Джинсы. Ботинки, прекрасно подходящие для этой местности.

— Почему? Потому что за мной следят незнакомые мужчины? — выдала я в ответ.

Сент не пошевелился.

— Возможно. Или потому, что приближается непогода, ты восстанавливаешься после травмы лодыжки и не привыкла к окружающей местности. И предполагаю, что ты пила и вряд ли много ела.

Я прикусила язык так сильно, что пошла кровь. Горьковатая, с металлическим привкусом. Мне хотелось сказать ему, что он ошибался, но это не так. Мне стало стыдно. За то, что меня было так легко разгадать.

— Мой дом в десяти минутах ходьбы, — огрызнулась я, добавляя яда в свой голос.

Я только что поняла, что злюсь на него. Ненавижу его. Он был причиной, почему я не могла писать. Его присутствие. Его отсутствие. Слишком много его. Слишком мало.

— И в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где я тебя нашел, — ответил Сент, оглядываясь по сторонам.

Я не сделала того же несмотря на то, что понятия не имела, что это было почти то самое место, где мы впервые встретились. Когда Сент прогнал Жнеца.

Я сжала кулаки. Точнее попыталась. Пальцы онемели, не слушались. Я уже позволила холоду проникнуть внутрь и ослабить меня, точно так же, как позволила это мужчине передо мной.

— Почему ты на моей территории? — спросила я вместо того, чтобы поддаться желанию поспорить с ним. Накричать на него. К черту его.

— Как я уже сказал, приближается непогода. Не могу сказать, сколько дней она простоит, но тебе все равно нужны запасы дров. Чтобы ты не замерзла насмерть в той хижине.

То, как он это сказал, больше походило на угрозу.

— С этого момента я сама буду готовить для себя дрова, — ответила я, выпрямляясь. — Твои обязательства передо мной, какими бы хреновыми они ни были, выполнены.

Мужчина не пошевелился. Ничего не сказал. Он просто смотрел на меня. Пожирал взглядом до тех пор, пока я не почувствовала, что превращаюсь в обглоданную плоть и голые кости на холодной земле. Затем он повернулся и пошел прочь.

В направлении моего дома.

«Я наблюдал за ней дольше, чем за другими. Потому что за ней было приятно наблюдать. У нее были сложные отношения с этим мужчиной, который ее не заслуживал. Он увидит. Он найдет ее после того, как я с ней закончу. И оно будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Мое искусство»

Я не погналась за ним. Не настолько я жалкая и не доставлю ему такого удовольствия.

Вместо этого я еще некоторое время смотрела на озеро. Пыталась стать одной из тех, кто умел просто стоять и смотреть на природу, находя умиротворение. Но выяснилось, что это не мое.

Так что я потопала через лес, стараясь не прихрамывать. Когда приблизилась к дому, меня встретил стук топора о дерево.

Сент снял куртку и свитер, оставшись в одной водолазке с закатанными рукавами. Именно тогда я поняла, что никогда не видела его обнажениях рук, не считая кожи на лице и шее. Он всегда носил свитера с длинными рукавами, куртки, джинсы. Конечно, я представляла себе его кожу. Что она будет загорелой, покрытой шрамами от насилия, которое, как я знала, он перенес. Фантазировала о ее неидеальности, возможно, уродстве.

Мускулистый… ну, конечно. Но мысль о возможно имеющихся шрамах привлекала больше. Любой идиот может принимать стероиды и тратить время в спортзале. Конечно, тщеславие во мне жаждало смотреть на рельефное мужское тело, какая-то остаточная потребность в мужчинах, способных защитить меня; я любила, чтобы мужчина был сильнее — физически, по крайней мере. И меня всегда привлекали мужские шрамы — единственная по-настоящему уникальная в них деталь.

У Сента не оказалось шрамов, только татуировки.

Они заканчивались на его запястьях и покрывали каждый видимый квадратный сантиметр кожи. Отсюда я не могла рассмотреть детали, но знала, что татуировки впечатляющие. Не каракули — искусство. Об этом сообщало не зрение, а мое чутье в отношении Сента. Он не допустил бы, чтобы ему на тело нанесли некачественные рисунки. Это раздражало. И при этом Сент не походил на людей с татуировками по всему телу, хотя обладал теми же качествами, что и они. Это удивляло, а я практически никогда не удивлялась.

— Так и будешь стоять в лесу и наблюдать или все же поможешь?

Сент не прекратил колоть дрова. Выражение его лица не изменилось. Он даже не повысил голоса. Просто продолжал работать.

В животе растеклась горячая ярость, способная прогнать из тела самый лютый холод. На секунду я замерла, чтобы не показать, как сильно он на меня влиял. Ведь он смотрел, несмотря на то что сосредоточился на этой чертовой куче дров.

Как только убедилась, что достаточно себя контролирую, направилась к нему. Я не стала разговаривать или смотреть на него, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно сложить нарубленные дрова в кучу. И старательно не обращала внимания на тот факт, что Сент был прав; мне правда нужны были дрова.

Возня с дровами заняла некоторое время. Пот стекал по вискам и собирался под мышками; не только из-за работы, но и из-за боли в лодыжке. Сент оказался прав и в том, что моя лодыжка полностью не зажила. Хождение взад-вперед с охапкой дров простреливалось резкой болью до самого бедра. Сент не спрашивал об этом, хотя уверена, он заметил, что я переношу большую часть веса на здоровую ногу, стараясь не нагружать травмированную. Ни за что не признаю, что двигалась, прихрамывая, и что от усилий не показать этого, пот покрывал каждый дюйм моего тела. Я скорее умру. Когда мы закончили, куча дров впечатляла, а я едва не теряла сознание от боли. И Сент был прав еще в одном — близился вечер, а за сегодня я съела только один банан.

Я не поблагодарила мужчину, не предложила пива или лимонада; просто подошла к тому месту, где он заканчивал рубить дрова и уставилась на него. Точнее на его руки и на татуировки на них.

Я была права — хорошая работа. Чертовски хорошая. Мотивы смерти струились вверх и вниз — черепа, сухие деревья, розы, ангелы, демоны. Внимание привлек один рисунок, тот, что покрывал внутреннюю часть его руки от локтя до запястья.

Сент заметил, на что я уставилась, потому что смотрел на меня так же, как я смотрела на него. Я не ждала, что он что-нибудь расскажет о себе, потому что на его месте сама бы не стала. Но он снова доказал мне, что я не в силах предсказать его поступки.

— Это…

— «Нуждающиеся Кочевники», знаю, — закончила за него.

Его глаза слегка расширились. Я застала его врасплох. Судя по всему, он строил идеально аккуратное представление обо мне, а я продолжала разрушать его, получая удовольствие. Мне нравилось показывать, что я была умнее, чем думали люди. Темнее, чем они ожидали от меня. Особенно если эти люди были мужчинами, считавшими, что женщины просты.

В стальном взгляде Сента читался безмолвный вопрос. Конечно, он не стал бы делать что-то столь простое, как спрашивать меня, откуда я знаю про тату. Нет, каждый шаг в нашем взаимодействии был игрой и игрой опасной.

— Мне хотелось написать книгу о мотоклубах, — дала ему подсказку. — Но не романтизируя их так, как большинство современных авторов, заставляя женщин сходить с ума по убийцам и наркоторговцам. Конечно, если приукрасить преступный мир, он не кажется таким уж плохим. — Я пожала плечами. — Но так как не очень люблю приукрашивать, мне пришлось провести небольшое исследование. Я поспрашивала кое-кого, потусовалась в парочке клубов.

Сент стиснул зубы.

— Значит потусовалась в парочке клубов.

Я наслаждалась его неуместной яростью в отношении того, что пережила.

— Если могу взаимодействовать с темой, о которой пишу, я это делаю. Поскольку в наши дни становится все труднее вызвать дьявола — слишком много людей его вызывают — решила, что будет разумнее выбрать что-то более доступное.

Ему было не до смеха.

— Какой клуб? — процедил он.

— Какое тебе дело?

Сент шагнул вперед, наши тела соприкоснулись. Никаких намеков. Его шаг — очевидная грубость и предупреждение; я даже не была уверена, что мужчина сделал его осознанно.

— Мне, бл*дь, не все равно, — прошипел он. — Какой клуб?

Я не должна была отвечать на его вопрос. Конечно, не должна. Но он вел себя так, будто я просто была обязана ответить. Как будто я принадлежала ему.

— «Техас».

Глаза Сента сверкнули, в воздухе стала ощущаться горечь и сила его ярости. Я понимала, что подобная реакция должна была только напугать, но она возбуждала. Никакой ванили, потому что я нуждалась в его ярости больше, чем в нежности.

К черту его нежность.

— Знаешь, как тебе повезло, что тебя не вычислили? Что тебя, бл*дь, не изнасиловали, не убили и не выбросили на помойку без раздумий?

Его слова были словно предметы. Сент швырял их в меня, чтобы ранить, вскрыть струпья, о которых даже не подозревал. Ему хотелось, чтобы я истекала кровью, потому что не знал, насколько глубоки оказывались причиненные им раны.

Я отступила назад.

— Дело не в везении, Сент. Я умная и знаю, как вести себя с мужчинами, не скрывающими того, какие они монстры. Если ты не заметил, я могу справиться с монстрами и уж точно не боюсь их. Так что как насчет того, чтобы порыскать по лесу, найти другую женщину на грани смерти и придумать еще один способ взять ее под контроль. Или не делать этого. Просто убирайся на хрен с моей территории.

Сент понял меня, потому что я заставила его понять. Он был не единственным, кто мог превратить слова в оружие. Я была в этом экспертом. Художником.

Итак, он повернулся, подхватил свитер, накинул куртку и скрылся в лесу.

Ушел, ни разу не оглянувшись.

~ ~ ~

Стук в дверь оторвал меня от третьего стакана виски. На журнальном столике лежали недоеденные остатки унылого ужина из курицы на пару и брокколи. Я не доготовила курицу и передержала брокколи и сейчас пыталась отвлечь себя виски и книгой Эмили, чтобы не подойти в кладовку и не открыть пачку «Читос», которую Марго положила туда, потому что была монстром. Мой знаменитый контроль рушился. Из-за Сента? Тишины? Из-за того, что не могла писать?

Хотя по-прежнему не являлась поклонником визитеров на свой отдаленный остров страданий и самоуничижения, почувствовала облегчение, когда услышала стук. Правда не настолько мне стало лучше, чтобы не схватить пистолет, спрятав его за спину.

Благодаря зиме на улице было совершенно темно, что мне нравилось, за исключением того, что ко мне пришел посетитель, которому нравилось стучать в дверь дома, где была убита женщина.

Чуть крепче сжала пистолет, когда не узнала человека на пороге своего дома. Зато я узнала чистую ярость, написанную на его лице.

— Я знаю, кто ты, — прошипел мне мужчина, как только я открыла дверь.

Досадно, но страх сдавил мне горло.

— Тогда я нахожусь в невыгодном положении, потому что понятия не имею, кто вы такой и почему заявились на порог моего дома. Но я уверена, что полиция проделает хорошую работу, выясняя ваше имя и вписывая его в ордер на арест.

Я постаралась, чтобы голос звучал холодно и спокойно, хотя внутри проклинала себя за то, что прогнала Сента. Он, возможно, помог бы мне убить этого человека, явно не желавшего мне ничего хорошего.

Мужчина был в возрасте. Слабый. Изможденный. Дешевая мятая рубашка висела на нем как на вешалке. Волосы почти полностью седые и растрепанные, почти такие же дикие, как и его полные ненависти глаза.

Я могла бы одолеть его в драке, если бы не эти глаза. Ненависть делает людей сильными.

— Полиция, — усмехнулся он. — Какой от нее прок? Они ничего не сделали, чтобы спасти мою дочь.

Горе подкрепляло его гнев, но ослабляло его самого, как это и бывает. Оно всегда разъедало силы, как термит древесину.

— Вы — отец Эмили, — сделала вывод, не ослабляя хватку на пистолете.

Мужчина выглядел так, словно ему больше нечего терять.

— Да, я — отец Эмили, — прорычал мужчина, — и всегда им буду. И я знаю, кто ты такая. Писательница, которая пишет о смерти. Ты приехала сюда, чтобы использовать убийство моей дочери для своей очередной истории. Я пришел сказать, что подам на тебя в суд, если ты надумаешь использовать ее историю для своей книги.

Я слегка расслабилась. Люди, замышлявшие убийство, обычно не угрожали судебным иском. Они как правило сразу приступали к делу. Кроме того, какой бы лютой и ядовитой ни была ярость этого человека, ее было недостаточно, чтобы подтолкнуть его к насилию. Сейчас я ее заметила. Мягкость в нем. Она была почти похоронена за тяжестью потери, но не до конца. Этот мужчина не из тех отцов, кто встречал кавалера дочери, сидя с дробовиком на крыльце. Нет, он пожал бы ему руку и пригласил в дом на чай со льдом.

Вот его слово. «Мягкий».

Мне потребовалось время, чтобы отвлечься от тяжелого горя мужчины.

— Я не планирую использовать убийство вашей дочери в качестве сюжета для книги, — сказала ему, задаваясь вопросом, не лгу ли я? — И даже если бы решила использовать, вы не смогли бы подать на меня за это в суд. Потому что я — писатель-фантаст. Относительно известный и с очень хорошими юристами. Так что я очень сожалею о вашей потере, но теперь это мой дом.

Я была резка. Мой ответ граничил с жестокостью, но я не знала этого человека и не разделяла бремя его горя.

Мужчина пару раз моргнул, как человек, который только что вышел из транса. Все в нем стало более хрупким, он словно в миг состарился еще больше и растерял весь свой запал.

— Я понимаю, что вы, вероятно, ищете, кого бы обвинить, — продолжила я. — Это нормально, учитывая, что полиция так и не нашла того, кого вы могли бы наказать, но я не убивала Эмили. И вы не должны винить меня в том, что я купила ее дом и живу здесь. Это не принесет ничего хорошего никому из нас.

Прикусила губу, удерживая себя от того, чтобы сделать что-нибудь безумное, например, пригласить мужчину внутрь и попытаться утешить. Не следует делать подобного, я не из таких людей.

— Еще раз, мистер Эндрюс, я сожалею о вашей утрате, но Эмили здесь больше нет. Так что, пожалуйста, воздержитесь от возвращения.

Затем я закрыла дверь перед его носом.

~ ~ ~

Для человека, который ненавидит людей, у меня было много посетителей.

В отличие от прошлой ночи, нынешний визитер не кричал на меня и не ненавидел за то, что я купила дом и писала книги о смерти.

Я и не считала, что Марго ненавидит меня. Она всегда приносила с собой мое любимое вино и не добавляла в него мышьяк. Она даже взяла к нему чертову доску с нарезкой закусок, когда приехала после четырех часов дня.

Я проспала всего несколько часов. После вчерашнего небольшого визита я была на взводе. Меня не потрясло то, что родитель убитой девушки выплеснул на меня гадости; нет, меня вдохновило его горе. Его боль. Они придали мне сил как гребаному вампиру после того, как он осушил человека. Впрочем, им я и была на самом деле. Хладнокровным хищником, охотящимся на беззащитных. Потому что я кое-что написала. Меня подпитал крайний ужас отца Эмили. Ужас его жизни. Смерть его дочери.

Я солгала о том, что не буду использовать убийство Эмили. Солгала не только ему, но и себе. Я твердила себе, что купила дом Эмили не потому, что хотела написать об убийстве, а потому что хотела впитать в себя негативную энергию, смерть.

В итоге у меня получился набросок истории о группе девочек-подростков, которые вызывали дьявола, трахались с ним и получали от него силу. Что-то вроде испорченной версии «Колдовства¹⁶».

Очевидно, моему агенту и издателям он понравился, потому что несколько дней назад мне прислали по почте макет обложки. Я не открыла то электронное письмо, сказав себе, что оно собьет мне весь настрой. Я хотела оставаться вне доступа, потому что не нуждалась в том, чтобы чужая интерпретация моей истории сбивала меня с толку. Издатели всегда портили мои обложки. Это сводило с ума, я неделями спорила с ними по электронной почте, телефону и смс, пока не получала желаемый вариант. Обычно это происходило к тому времени, когда книга была закончена и полностью оформлена. Но на этот раз я не стала читать письмо, потому что знала, что не собираюсь писать книгу, которую им предложила.

Вот почему я не слишком внимательно присматривалась к пестроте абзацев в почтовом ящике на моем компьютере. Потому что стоит только посмотреть слишком пристально, как мне скажут правду о том, что я пишу.

Историю Эмили. Версию ее отца.

Вот почему я хранила распечатки фотографий с места преступления, вырезки из газет, записи бесед с копами, судмедэкспертами, со всеми, с кем могла связаться, используя свое влияние. Все это было прикреплено к стенам моего импровизированного офиса. Я работала не так, как какой-нибудь гребаный шаблонный частный детектив или бывший полицейский, пытающийся раскрыть убийство, чтобы искупить свою вину, или что-то в этом роде.

Нет.

Мой офис в Нью-Йорке был большим, больше, чем моя спальня. С белым раскладным диваном, стодолларовыми подушками, вышитым вручную покрывалом и двумя одинаковыми креслами напротив друг друга. Из окна открывался вид на парк. Вдоль стены стоял стеллаж с потрепанными экземплярами моих любимых книг. И еще один стеллаж с моими книгами, потому что иногда, в моменты неуверенности в себе, я поднимала глаза и вспоминала, что способна написать книгу. Что я делала это много раз.

Мой письменный стол был маленьким. Дорогим и конечно же со вкусом. Не загроможденным. Лампа от Тиффани. Мраморная подставка. Настольный компьютер. Роскошное кресло перед ним. Я не знала зачем оно мне, так как никогда по-настоящему не писала, сидя в нем. Обычно я валялась на диване. Стол же был предназначен для ответов на электронные письма, для исследований и фотосессий, когда приходили журналисты из Vogue, чтобы написать обо мне статью.

Нынешний кабинет совсем не походил на тот, что остался в городе. Маленькая комната для гостей, из которой я убрала кровать — кто стал бы оставаться у меня на ночь? — и поставила письменный стол. Такое же роскошное кресло, что и у меня в Нью-Йорке.

Больше ничего моего не было.

Всюду были свалены стопки моих книг, без всякого порядка, просто сложенные так, чтобы я могла получить их энергию.

Комната, из которой я сделала кабинет, была оформлена так же, как и весь остальной дом. Богемный гламур. Старинные ковры. Картины в разномастных рамках на стенах. Я сняла многие из них, чтобы украсить материалами по убийству Эмили. Несмотря на то, что не писала, я сделала все это, говоря себе, что это хобби, любопытство, но это было исследование. Не для того, чтобы раскрыть убийство, я была слишком эгоистична для этого. Мне хотелось лучше понять Эмили и способ ее убийства. Потому что дело было даже не в ней или в других убитых женщинах.

Дело было в нем.

Я предполагала, что убийство совершил мужчина, потому что женщины очень редко становились серийными убийцами.

Итак, я решила для себя, что это был мужчина. Монстр внутри одного из них. Мне хотелось узнать его получше, потому что собиралась писать от его имени. Я хотела написать о монстре. Хотела, чтобы все были вынуждены сопровождать его в этой истории, были пойманы в ловушку его сознания. Я хотела, чтобы мои читатели ненавидели его, но также ненавидели и самих себя за то, что он им нравится. За сочувствие к нему. И в конце концов мне хотелось обмануть их, заставив думать, что этот монстр — герой.

Я не спала всю ночь, занимаясь этим. Я писала монстра, была этим монстром. Так что мне больше нечего рассказать о себе, кроме того, что визит отца мертвой девушки только мотивировал меня.

Я съела сыр и вино на своего рода «завтрак» и чуть позже выпила кофе. После отмокала в ванне, уставившись на свой компьютер до прихода Марго.

Мы устроились во внутреннем дворике, потому что по обе стороны от плетеной мебели стояли огромные газовые обогреватели. Марго достала из сундука рядом с кучей дров толстые одеяла. Я не знала, что они там были.

— Слышала, прошлой ночью у тебя был гость, — сказала она, потягивая вино и глядя на озеро.

Вот кто мог это делать. Марго была из тех людей, кто смотрели на панораму и позволяли ей успокаивать их. Впрочем, у меня не было достоверной информации, чтобы прийти к такому выводу. Я не задавала почти никаких вопросов этой женщине о ее жизни, так же, как и она не задавала их мне. Я знала, что на безымянном пальце левой руки у нее надето только одно золотое кольцо, что было необычно, потому что остальные ее пальцы усеяны кольцами с яркими, дорогими камнями. Тем не менее, Марго не говорила ни о муже, ни о жене. И в глубине ее глаз таилась глубокая печаль, мертвенность.

Я не ответила ей, потому что она не задавала вопроса. Она знала, что у меня был гость, потому что весь город, вероятно, знал.

— Дикон поговорил с ним, предупредил его. Тот человек скорбит о потере, которую никогда не переживет. Город итак многое ему простил за последний год, но он должен остановиться.

Слова Марго привлекли мое внимание.

— Дикон предупредил его?

Она кивнула, в ее глазах появилось немного больше любопытства.

— Мне казалось он наоборот поздравит его, — пробормотала я.

— Ты в ссоре с нашим постоянным барменом?

Я поковыряла камамбер¹⁷.

— Можно и так сказать.

Я не стала вдаваться в подробности, потому что не слишком хотела рассказывать своей подруге, что почти обвинила Дикона в убийстве ее настоящей подруги. Несмотря на то, что любила говорить себе, мне нравилось проводить время с Марго и я немного боялась думать о том, где бы оказалась без нее. Она была странной, сильной женщиной и, казалось, не обращала внимания на мои недостатки, так что мне не хотелось испытывать предел ее терпения.

Марго не стала настаивать на продолжении рассказа, и именно поэтому я хотела, чтобы она была рядом. Потому что она приносила выпивку и составляла компанию, не требовавшую от меня затрат энергии.

Мы молчали, потягивая вино и позволяя холоду, с которым не могли бороться обогреватели, не дать нам уснуть.

Я погрузилась в мысли о своей истории. Продумывала идеи и сцены, которые, возможно, захотела бы объединить. Я не смотрела на мерцающее озеро и заходящее солнце. Мой взгляд был сфокусирован немного левее, на ничем не примечательном участке, где произошло довольно примечательное убийство.

— Не думала, что ты такая неопытная, — сказала Марго, прерывая мирное молчание.

Я нахмурилась.

— Ты о чем?

Она указала на внутренний дворик.

— Сад, он еще живой. Полагаю, что к этому времени ты бы уже уничтожила его. Не могу представить, как ты ухаживаешь за цветами.

Я моргнула, наконец-то поняв, о чем она говорила. Яркие цветы, окружающие внутренний дворик, не увяли и не осыпались, как этого следовало ожидать, учитывая, что я даже не взглянула на них после того, как переехала.

Хотя погода была холодной и прогнала большинство ярких форм жизни — как мне и нравилось — на маленьком заднем дворе по-прежнему росла парочка жизнерадостных растений.

Я прищурилась, глядя на цветы, на их красоту. И подумала о человеке, который, как я подозревала, был ответственен за это.

— Вот мудак, — пробормотала себе под нос.

— Дикон?

Я все еще смотрела на цветы.

— Как сказала ранее, он скорее поджег бы их, чем стал ухаживать за ними. — Я сделала паузу. — Сент.

Марго подняла бровь.

— Ах, значит, сюжет усложняется.

Я закатила глаза.

— Если бы. Мой сюжет сейчас так же хрупок, как и мое терпение.

Марго смотрела на меня тем острым взглядом, которым я так восхищалась, но все же заставляла меня чувствовать себя неловко. Потому что, когда все ее внимание было приковано к тебе, от него было не скрыться. Казалось Марго на сквозь видела во мне все то, что я так тщательно скрывала.

— Значит, с попытками писать все так же плохо?

— Я бы не сидела здесь, не пила вино и не ела чистый жир и молочные продукты, будь это не так, — ответила я с горечью в голосе.

Только меня могли злить вино, еда, хорошая компания и красивые цветы.

— Так вот почему у тебя неразбериха с этими двумя мужчинами? — спросила Марго после паузы.

Я перевела на нее взгляд. Марго не обвиняла и не осуждала. Она воздерживалась от этого, хотя я давала ей множество причин.

— Наверное, — согласилась я, удивляясь своему честному ответу.

Но какой смысл притворяться хорошим человеком рядом с кем-то, кто увидел мое истинное лицо, как только я отказалась от ее булочек и доброты?

Марго отхлебнула вина.

— Ты как ребенок, отрывающий крылья бабочкам, потому что не знает, что с собой делать.

Я сделала глоток, хмуро глядя на почти полностью съеденный кусок сыра.

— Ты скорее описала серийного убийцу, — пошутила я. Почти.

Было бессердечно даже говорить подобное, учитывая то, как умерла Эмили, и тот факт, что я использовала жертв серийного убийцы, чтобы вдохновиться на свою историю. Конечно, Марго об этом не знала. Я была уверена, что даже у нее имелись пределы тому, с чем она могла смириться.

Марго пожала плечами.

— Мы все склонны вести себя как социопаты, если наши страсти не подогреваются. Благословение и проклятие творческой личности. Те, у кого нет страсти, таланта, креативности, либо невероятно удачливы, либо в высшей степени неудачливы. Я еще не совсем решила, как правильнее.

— Тогда в чем твоя страсть? — спросила я, снова удивив себя этим вопросом и любопытством к ее жизни.

Конечно, многие люди засыпали друзей вопросами в соответствии с правилами приличия. Но едва ли кому-то из них было действительно интересно слушать. В основном люди просто ждали момента, когда смогут поболтать о себе. Внезапно мне стало любопытно узнать о Марго больше.

Я нашла ее слово, когда впервые увидела ее. Не из любопытства, а потому что у меня для каждого волей-неволей находилось слово.

Ее слово — «спокойствие», что не имело смысла, учитывая ее вьющиеся волосы и огромное количество аксессуаров в любое время суток, но что-то внутри меня знало, что я угадала верно. Потому что за то время, что мы знакомы — не очень долго, если честно — никогда не видела ее взвинченной, маниакальной или в истерике. Или печальной. Либо у нее был рецепт на «Ксанакс», либо она так контролировала свою жизнь, как я никогда бы не смогла. Как бы то ни было, мне хотелось знать о ней больше.

— Я рисую, — ответила Марго. — Впрочем, вряд ли это тебя шокирует.

Я улыбнулась.

— Да, рисование было в моей тройке лучших догадок. Ты напоминаешь мне моего школьного учителя рисования. Пусть так и не звучит, но я сделала тебе комплимент. Она была единственной, кого я не ненавидела.

Марго улыбнулась в ответ. Я знала, что ее стиль был более практичным, естественным, искренним.

— Ну, я была учителем рисования в средней школе, так что не могу винить тебя в этом. Говорят, что те, кто не может делать — учит, что в большинстве случаев правда. Но с искусством все иначе. Напоминает людей, которые учат писать. Одно дело быть талантливым, но в мире много талантливых художников. И совсем другое — заставить мир обратить на себя внимание, сделать так, чтобы мир захотел заметить твои работы. — Она пожала плечами. — Я счастлива, что меня не заметили. Молодой вышла замуж, учила детей, которые иногда были талантливыми, но в основном просто засранцами. — Подруга посмотрела на меня. — Некоторые из особенных были талантливыми засранцами.

Я удивила саму себя, снова улыбнувшись. По-настоящему. Потому что Марго была права. Я как раз из этих «талантливых засранцев».

— Мое дело приносило мне радость. Помощь, оказанную ученикам, которые в ней нуждались, даже одному из тысячи, того стоила. Зарплата была отстойной, но нам не нужны были деньги. Я продавала картины и получала за них достаточно денег, чтобы прокормиться. Мне хватало и на большее. Мой муж был моей полной противоположностью. Надевал костюм на работу. Относился к себе довольно серьезно. Заработал кучу денег. И не мог отличить Моне от картины, нарисованной пальцами.

Марго посмотрела на озеро, ее грусть смешивалась со счастьем, что не должно было гармонировать с ее очевидной печалью. Но сочеталось.

— Это сработало. Как-то. Мы безумно любили друг друга, и нам этого было достаточно. Может все сложилось бы иначе, если бы годы притушили наши чувства и различия между нами стали бы просто раздражающими, а не поучительными. Я часто задаюсь вопросом, а не стало ли то, что его забрали у меня, когда наша любовь была еще нежной и простой, своего рода благословением. Но это всего лишь эгоистичная мысль, которой я потворствую, чтобы не сойти с ума.

Я догадывалась, что Марго похоронила кого-то, кого любила. Вероятность того, что это мужчина, была пятьдесят на пятьдесят. Не то, чтобы это имело значение, просто еще одна любопытная деталь. Как бы то ни было, любить кого-то и терять его, а после улыбаться, вспоминая о прошлом, уже являлось для меня интересной вещью. Пусть и достаточно трагичной.

— Как он умер? — спросила я, не предлагая ей пустых утешений.

Марго и не стала бы ждать их от меня. И я была точно уверена, что на протяжении многих лет она уже услышала все варианты «сожалею о вашей утрате».

Она оглянулась на меня остекленевшими, но довольными глазами. Эта женщина уже давно выплакала все свои горести.

— Автомобильная авария. Совершенно ничем не примечательный, обычный способ умереть. Недостаточно интересный для писателя ужасов.

— О, смерть всегда интересна. И те, кто ее пережил, тоже.

Марго что-то уловила в моих словах. Я это знала. Моя рана не была очищена, не зажила, как у нее. Так что спрятаться от того, кто сталкивался со смертью, не так-то просто.

Однако Марго не стала настаивать, чтобы я пояснила свои слова.

— Ты не вышла замуж повторно?

Она покачала головой.

— Могла бы. За эти годы у меня было много романов. Я не стала превращать себя в монахиню. Это никому не поможет. Я даже пару раз влюблялась. Было весело. Временами душераздирающе. Уверена, что еще не закончила влюбляться, потому что всегда желаю этих эмоций, но я покончила с браком. Я хотела выйти замуж только один раз, так и будет.

— Дети?

Марго проявила вежливость, не трогая мои раны, но я была более чем счастлива прощупать ее. Меня подгонял интерес. И да, мне действительно нравилась мысль о том, что, возможно, у меня будет такая подруга, как она. Кроме того, чесался затылок. Марго давала мне пищу для размышлений в моей истории.

— Ах, да. Вопрос, который задают всем женщинам, потому что он есть в сценарии. Мы должны хотеть продолжения рода, воспитывать. Конечно, я бы прекрасно с этим справилось, если бы меня вынудили обстоятельства. В целом же у меня отсутствовало желание рожать детей. Слишком много постоянства, а я эгоистична. Вот почему любовь для меня никогда не длится долго. Я не хочу отдавать столько себя, сколько требует настоящая любовь.

Я моргнула от ее слов, от такой неожиданной откровенности.

— Если ты эгоистка, то мне неприятно думать, кто я тогда, — пробормотала я.

Марго подняла бровь, глядя на меня.

— Дорогая, мы все эгоисты, просто по-разному.

Я кивнула.

Мы молчали пока не выпили по два бокала вина. Я мысленно играла с сюжетными линиями, используя слова Марго, ее дух, чтобы подпитывать себя. Ноутбук скоро позовет меня, но не сейчас. Нужно выпить еще вина, посидеть в тишине и в приятной компании.

И при всем при этом этого было недостаточно. Я нуждалась в большем.

— Марго, у тебя случайно нет домашнего адреса Сента?

Женщина широко улыбнулась, когда я задала этот вопрос. Понимающе.

— А, так ты еще не закончила отрывать крылья у бабочек?

— Пока нет.

«Женщина была интересной. Правда не в его вкусе, но интересная. Он последовал за ней домой. Она оставила жалюзи открытыми. Она плакала, пока рисовала. Это было прекрасно. Он тоже плакал, когда создавал свое искусство. Горевал. Все художники эмоционально вовлечены в свою работу»

Найти его дом оказалось несложно. Словно к нему вело шоссе, а не узкая, едва заметная тропинка, что ответвлялась от дороги к моему дому и уходила вглубь густого леса.

Ветви деревьев с визгом скребли по машине, что по идее должно было заставить меня вздрагивать, но я отгородилась от собственной ярости, разочарования и замешательства. К тому же, моя машина уже была изрядно поцарапана после собственного бегства.

Мне не нравилось чувствовать себя растерянной. Я гордилась тем, что почти всегда оказывалась самой умной в любой ситуации. Если не интеллектуально, то хотя бы эмоционально. И еще я была искусным манипулятором. Обезопасила себя от того, чтобы никто не мог мной манипулировать, использовать без моего ведома. Я позволяла многим мужчинам использовать меня, и они даже не догадывались, что, оказывается, используют их.

Тут же вспомнила о Диконе. Впрочем, он не использовал меня. Ни он, ни Сент… Вот что разозлило меня настолько, что я едва не разбила машину, следуя указаниям Марго, которых мне с таким трудом удалось от нее добиться. Она пообещала вызвать полицию, если в течение часа не услышит от меня вестей.

— Он не причинит мне вреда, — насмешливо сказала я с большей уверенностью, чем испытывала на самом деле.

Марго улыбнулась.

— О, милая, я совершенно не переживаю по этому поводу. Я вызову полицию, чтобы они убедились в том, что ты не навредишь ему.

Мне определенно хотелось навредить Сенту. Впиться ногтями в его лицо и провести ими по плоти и костям, чтобы он не мог смотреть в зеркало, не думая обо мне. Потому что, похоже, именно это происходило со мной в последнее время.

Сент приводил меня в замешательство, и я ненавидела это. Однако ехала я к нему не за тем, чтобы подпортить ему личико. Нужно было вернуть себе контроль — во многих смыслах этого слова — потому что он что-то пробудил во мне. Сент пробудил во мне историю. Полезно, конечно, но не в том случае, если мысли будут заняты вопросом, почему он поливал мой сад, когда соберусь что-то написать.

Так что нужно было навести порядок. И вместо того, чтобы ждать, когда мужчина сам заявится на мою территорию, воспользовавшись элементом неожиданности и получив тем самым преимущество, я решила нанести ему визит первой. Пожалуй, перед поездкой стоило обновить прививку от столбняка, но было слишком поздно. Для меня и моей машины.

Путь до его дома занял больше времени чем рассчитывала. Его дом находился в еще большей глуши нежели мой. К нему вела дорога, которую мало кто сможет заметить. Лес вокруг был настолько дикий, что не хранил даже малейшего намека на присутствие человека.

Сент поселился здесь, словно отправил себя в изгнание.

Так же, как и я.

Я знала часть его истории. Крохотные кусочки огромного полотна. Татуировки, то, что когда-то он был членом одной из самых известных банд в Северной Америке. Одно это уже говорило о многом. Потому что ты не мог уйти из «Нуждающихся кочевников». Только если либо умирал, либо… умирал.

Лишь смерть была пропуском на выход.

Либо от старости, либо в схватке с конкурирующей бандой, либо от рук своих же «братьев». Несмотря на то, что забросила ту книгу, я достаточно много узнала о подобных клубах. Они завораживали меня. Насилие. Абсолютная преданность братьев друг к другу. Наказание за предательство. Пережиток средневековья, но очень честно.

Единственное что я считала крайне неприемлемым — насилие над женщинами, настолько обыденное и нормальное у них, как молоко в гребаных хлопьях.

Как раз в тот момент, когда задумалась, насколько глубоко Сент погряз в той жизни, прежде чем скрыться в вашингтонском лесу, лес поредел. Немного. Настолько, что стал виден большой дом. Больше, чем мой. Намного. Не разваливающийся однокомнатный домик, где, как считала, он жил. К тому же по территории не бегали бешеные собаки, готовые изуродовать мое лицо и предоставить возможность на собственном опыте узнать, что такое бешенство.

Нет.

Дом был деревянный, неброский, ухоженный. Двухэтажный.

Хотя с виду казалось, что лес был едва затронут, от места, где стоял грузовик Сента, к дому вела небольшая дорожка.

И возле дома находились чертовы клумбы. Цветущие клумбы, такие же пышущие здоровьем, как и мои. При виде них я настолько разозлилась, что даже не заметила красоту этого места.

Припарковав машину, я выпрыгнула из нее и сердито топая направилась к входной двери. Мне не пришло в голову оставить машину в отдалении и неожиданно вынырнуть из леса, чтобы застать его врасплох, как поступал он. И это хорошо, потому что дверь открылась прежде, чем я успела пройти половину пути.

Сент не выглядел удивленным. Мужчина равнодушно смотрел на мое приближение без всякого раздражения на то, что я вторгалась в его пространство, которое он старался отгородить от всего мира.

— Ты поливал мой сад? — задала я вопрос едким тоном вместо приветствия.

— Да.

Я подавила желание закричать.

— Зачем?

— Он умирал.

Я ждала объяснений, но не получила ни одного.

— И это все? Он умирал? Так не бывает, Сент. Я знаю, что ты не часто выходишь в мир, чтобы пообщаться с людьми, и поверь мне, понимаю тебя, но я также знаю, что ты не глуп. Что ты имеешь представление о такой вещи, как личное пространство и о черте, которую не следует пересекать.

Сент скрестил руки на груди и судя по его лицу, он забавлялся моей вспышкой. Этого оказалось достаточно, чтобы из моих ушей пошел пресловутый пар.

— Ты про ту черту, где я не должен следить за тем, чтобы ты не убила свой сад? — уточнил он.

Его мягкий, незаинтересованный и в то же время забавляющийся тон привел меня в ярость настолько, что мне захотелось сделать что-нибудь бессовестно драматичное и детское, например, топнуть ногой и закричать. Но я сдержалась. Едва-едва. И то только потому, что знала, что Сент получит от этого представления удовольствие. Выпьет мои эмоции как вампир. Как сделала бы я сама, поменяйся мы местами. Он так привык быть охотником, но я — не добыча.

— А что, если мне нравятся мертвые вещи?

Он слегка наклонил голову, и я насладилась этим жестом. Этой искрой интереса, что вытекала из него, как кровь из раны.

— Что если я хочу, чтобы меня окружали мертвые вещи и что наслаждаюсь осознанием того, что их убивает мое пренебрежение? — продолжила я. — Мне не нужно, чтобы ты спасал мои цветы. И уж точно мне не нужно, чтобы ты спасал меня.

Его хватка на моем горле была неожиданной, твердой, целенаправленной. Я не стала сопротивляться. Не смогла бы. Сент не прилагал особых усилий, я чувствовала, что он почти хотел, чтобы я боролась с ним. Чтобы была сильнее.

Но я не стала.

Потому что не могла.

В этот момент мы были так же слабы, как и всегда друг с другом.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты слишком много болтаешь? — прошелестел он в дюйме от моих губ.

— Нет. Никто, — честно ответила я.

Сент усмехнулся. Он, черт бы его побрал, усмехнулся. Я не успела запомнить этот образ. Потому что он поцеловал меня. А потом я поцеловала его. Языки. Зубы. Кровь. Грубость. Никакой нежности. Поцелуй менял жизнь. Он был отчаянным. Страшным. Необходимостью.

И если бы он прекратился, я была уверена, что это убило бы меня.

~ ~ ~

Я не знала, как мы оказались внутри дома. Часть пути Сент нес меня на руках, но я сопротивлялась. Так мы оказались на полу. На холодном, твердом, неудобном.

Это было прекрасно, поскольку то, что происходило, было полной противоположностью. Никакой романтики, ни капли. Только то, что накопилось между нами. Безумие. Отчаяние. Грех.

Сент не поклонялся моему телу, как и я не поклонялась его, хотя отстраненно отметила, что оно впечатляет. Я уловила пару мгновений благодарности от Сента, но в основном мы мчались к разрядке, борясь за контроль. Я была сверху. Потом он. Потом мы катались по полу и вещи разбивались вокруг нас. Кажется, в какой-то момент разбилось что-то стеклянное, но нам не было до этого дела.

Каким-то образом Сент оказался сверху, прижав мои руки к себе. На мне не было трусиков, только футболка. Его джинсы были расстегнуты, футболка частично разорвана и испачкана кровью.

От него пахло потом, так же, как и от меня.

— Ты принимаешь таблетки? — буркнул он.

Я задумалась и вынырнула из эротического тумана.

— Таблетки? — повторила я мечтательно.

На его шее выступили вены.

— Я хочу взять тебя без резинки, детка.

Я моргнула, прогоняя остатки дымки. Мной овладела назойливая ясность ума, заставив от него отодвинуться. Не то чтобы это небольшое движение могло хоть как-то оттолкнуть от меня гигантского мужчину. Это одновременно пугало и возбуждало меня. Во мне взыграли инстинкты. Они вопили о том, что женщине следует остерегаться мужчин в целом, а крупных мужчин в особенности. Потому что в прошлом мужчины годами использовали свою силу и власть, чтобы забирать у нас драгоценные вещи. Права. Уважение. То, что не было осязаемо и не могло быть выражено словами даже самыми одаренными писателями. И до сих забирали, даже сейчас. Если мы смотрели не на того мужчину, нас в лучшем случае домогались, в худшем — насиловали. Если надевали не то, что нужно, мы становились шлюхами, если были напористыми — стервами. Мужчина никогда не узнает о том реальном страхе, который испытывали женщины, когда расставались с кем-то, они вполне могли убить нас оружием уязвленной гордости и хрупкой мужественности.

Так что да, у меня было много причин бояться этого мужчину.

Все вышеперечисленное и пустота в его взгляде.

И все же часть меня — часть, которую я, будучи феминисткой, прятала и ужасно стыдилась — хотела, чтобы меня защищал сильный, способный, опасный мужчина. Чтобы он вел меня, спрашивал разрешения самым плотским образом, а потом показывал то, чего я не знала, но в чем всегда нуждалась.

Сент был этим мужчиной.

— Детка?

Я дернулась.

Он пошевелился.

Когда-то, во время моего внутреннего монолога, дебатов, которые я слишком часто вела сама с собой в последние дни, он принял мой очень маленький жест за то, чем он и был — потребностью сбежать.

Сент был из тех мужчин, что не брали пленных, но он отпустил меня, хотя мог бы взять под контроль. Я поблагодарила его за этот жест, но злиться не перестала.

— Ты хочешь знать, принимаю ли я таблетки, чтобы взять меня без презерватива? — уточнила я.

Сент оценил мой тон, напряжение в теле и отодвинулся еще дальше. Не полностью. Нет, он все еще старался касаться меня, нависал надо мной, давая понять, что мой раздражительный тон его не отпугнул.

Это еще больше заводило меня.

Та часть меня, которой так стыдилась, призывала оставить болтовню и позволить ему сделать то, что обещали его глаза. Но она не контролировала меня… пока.

— Не хочу, чтобы между нами что-то было, — продолжал Сент.

Я поджала губы.

— А, так ты не хочешь надевать презерватив, озвучивая обычные мужские отговорки, и хочешь, чтобы я взяла на себя ответственность за такие вещи, как незапланированная беременность и венерические заболевания, которые ты можешь мне подарить.

Сент вздрогнул от моих слов. Резко. В ужасающем и совсем не сексуальном смысле.

— Я, бл*дь, чист, — прорычал он.

И снова маленькая не феминистическая часть меня очень захотела отступить перед его первобытным тоном. Но я знала, что для меня лучше, потому что была сильной женщиной и жительницей Нью-Йорка.

— Я могла бы поверить тебе на слово, но не стану. Так что доставай презерватив.

Сент оглядел мое лицо, вероятно, оценивая, насколько я серьезна и сможет ли он переубедить меня. Он хорошо меня понял. Его вес перестал давить на меня, и я смогла свободно дышать без его запаха. Мне это не понравилось.

Прежде чем Сент встал, его рука обвилась вокруг моей шеи. Крепко. Предупреждая.

— Не двигайся, черт возьми, — потребовал он, задержался еще на мгновение и крепче сжал руку, прежде чем уйти.

Я не двигалась. Потому что не хотела. Потому что мне не нужно было противиться его приказу. Я и так победила. Сент мог бы воспользоваться своим преимуществом в силе, заставить меня забыть о его принуждении, по крайней мере, на время оргазма. Оно вернется, то знакомое чувство насилия и грязи, текущей по моей крови. И тогда я возненавидела бы его. Возненавидела себя.

Но Сента это не волновало, как и большинство мужчин. Он, черт возьми, давно показал, как мало я ему дорога и насколько дороже ему сад. Сад Эмили.

Эти мысли проносились в моей голове, пока я смотрела на его потолок, лежа на его полу, голая по пояс, со вздымающейся грудью, покрытая потом и пропахшая его запахом.

Откуда-то издалека донеслось шуршание фольги. Сент уселся на меня сверху и с яростью посмотрел. Мужчина злился на меня, злился за то, что я хотела, чтобы между нами что-то было. Расстояние. Он злился, что я приказала ему что-то сделать и ему пришлось подчиниться.

В первый раз он трахал меня будучи в ярости.

Другие два раза в ярости трахала его я.

~ ~ ~

Мне снился кошмар. Реалистичный. Жестокий.

Рядом со мной в кровати лежала Эмили и что-то шептала, пока ее органы вываливались на простыни. Ее кровь была теплой и липкой. От нее пахло дорогими духами и смертью. В ее испачканных волосах запутались листья.

Она не открыла мне никаких секретов. Мертвые женщины редко делали это.

Когда я проснулась, то не смогла вспомнить, о чем она говорила. На простынях не было крови и чужих органов, что не могло не радовать. Кровать была пуста и пахла Сентом. Постельное белье дорогое, из египетского хлопка. Темно-серое. Роскошь без излишеств. Раньше я не обратила внимания на его постельное белье, по понятным причинам.

Я даже не заметила, как отключилась где-то после третьего раунда. Всегда была уверена, что подобное — выдумка женщин, которые надеялись, что существует мужчина, способный довести до множественных оргазмов такой силы, что в какой-то момент просто теряешь связь с реальностью. Но вот она я, тому доказательство. И я никогда никому не расскажу и уж тем более не напишу об этом в своих книгах. В них не было места надеждам и романтике.

Комната Сента была опрятной до маниакальности. Отделка в серых тонах и темном дереве. Дорогой комод. Искусство, не личное, но уникальное.

Встав с кровати и не потрудившись прикрыться, детально осмотрела одну картину с видом на лес. Ничего особенного, но было в ней что-то чарующее. Зловещее. Словно внутри полотна прятался «Роза Марена»¹⁸ и приглашал меня войти в ее мир.

Знакомые каракули в углу заинтересовали меня больше. Конечно, это была картина Марго. И хотя картина была написана совершенно не в ее стиле, то, что ей удалось уловить сущность Сента и вписать ее в картину с деревьями; да, это была картина Марго.

Меня восхитило, что она явно рисовала ее для него. Я не сомневалась в этом ни секунды, хотя Марго никогда не упоминала, что достаточно хорошо знакома с Сентом, чтобы знать, что рисовать для него. Чтобы нарисовать его. Я была уверена, что Марго — открытая книга, что она легко делилась своими секретами. Оказывается, делилась не всеми. И, похоже, не чужими.

Картина Марго являлась самой необычной в комнате. Остальные были темными, мужественными гравюрами. Два плюшевых кресла смотрели в сторону французских дверей, выходящих на балкон. Как только открыла их, тут же отпрянула от холода, но все равно не стала прикрываться. Вместо этого я вышла на балкон, босые ноги тут же заледенели от холодного дерева. У Сента из окон открывался тот же вид, что и у меня, но отсюда озеро выглядело иначе. Здесь на озеро можно было просто смотреть, свернувшись калачиком на одном из этих стульев с виски и ноутбуком и писать. Здесь в воздухе витала угроза. Что-то, что даже я не могла привнести в свой дом. В дом Эмили.

Я держала в руке блокнот и карандаш, даже не зная, откуда они появились. Едва понимала, что пишу, но руку свело судорогой, когда я заполнила весь блокнот. От холода тело онемело, так как я забыла закрыть двери, когда, свернувшись калачиком на кресле, писала от руки. Давно во мне не просыпалось подобное неконтролируемое желание писать, когда я исчезала из реальности, полностью погрузившись в обрывки мыслей, что позже превращались в рассказ. Вначале я воспринимала эту бешеную, безумную приливную волну слов, которую выплескивала на ближайшую поверхность, как должное. Меня не волновали потерянные часы, сон, еда и общение с людьми, все это казалось неважным. Странно что это безумие вернулось ко мне после кошмара о мертвой хозяйке моего дома, когда я проснулась в постели Сента, окутанная его запахом и с синяками на бедрах от его прикосновений. Но не было смысла думать об этом слишком усердно. Не сейчас.

Я не смотрела на блокнот, слыша шепот голосов. Нет, они подождут. Нужно отдалиться от них. Отыскав свои джинсы, брошенные на полу, засунула листки бумаги в один из карманов, оставив часть на полу. Мне нравилось, как они там смотрятся. Что-то мое, что портило порядок в комнате Сента.

Вместо того, чтобы переодеться в свою одежду, я порылась в его комоде, пока не нашла легкий свитер и носки. Я не стала рыться в его вещах тщательнее, хотя очень хотелось. Мне нравилась мысль о том, что я могла это сделать, узнать, не таятся ли какие-нибудь секреты в его ящике с нижним бельем. Впрочем, последнее вряд ли. Сент не был настолько глуп, чтобы оставлять подобные вещи без присмотра, даже в своем крайне уединенном доме.

Я узнала, что вся его одежда была аккуратно сложена и упорядочена. Очень постаралась создать хаос в его комоде, перемешать футболки с нижним бельем, и прикрыть сложенной одеждой, как делала в собственном доме. Конечно, мне нравилась опрятность и чистота, но также нравился беспорядок под ними.

За то время, что не спала, Сент так и не пришел в спальню. А я уже давно проснулась. Он не стал смотреть, как я сплю, не стал обнимать меня. Ничего романтического.

Слабый звон, доносившийся, как догадалась, из кухни, а также соблазнительный запах вынудили меня покинуть спальню. Мне было любопытно, да и желудок урчал от голода.

Честно говоря, секс являлся хорошей тренировкой, не говоря уже о том, что сегодня я занялась разминкой. Лодыжка не позволяла мне делать кардио с отягощениями, но попотеть все же смогла.

Я не стала искать свои трусики. Какой смысл? Мне нравилась идея бродить по его дому без них. Так порочно. Впервые мне понравилось ощущение обнаженности, раскованности. Опять же, я не знала, что подобное чувство способно принести удовлетворение.

Ванная комната рядом со спальней оказалась большой. Намного больше моей и тоже неплохой. Чертовски неплохой. Черная плитка, черные светильники. Огромная душевая кабина, при виде которой я едва не подавилась слюнями от зависти. Окно от пола до потолка без жалюзи, с видом на бесконечный лес.

Сам дом был старым. Не в стилистическом смысле, а в том, что он стоял здесь долгое время, достаточно долгое, чтобы лес начал поглощать его. Но некоторые изменения были новыми, лучшими из лучших. Со вкусом, который отсутствовал у простого дизайнера оригинального дома.

Пользуясь удобствами, я задумалась, как давно здесь жил Сент. Никто не упоминал об этом, сам он не говорил, а я не спрашивала. Скорее всего он приехал сюда после ухода из Клуба. Сент точно не вырос в этих краях, потому что в этом случае его было бы слишком легко отследить. Я не знала, чем он занимался в свободное время и как мог позволить себе подобные предметы роскоши. Он был чужаком для местных жителей, но они достаточно хорошо знали его. Настолько хорошо, насколько вообще возможно знать такого человека. Они знали, что нужно держаться от него подальше, не приносить кексы или пироги и не устраивать в его честь приветственную вечеринку.

Когда оказалась в коридоре, увидела в его оформлении намного больше темных оттенков. День переходил в ночь; внутрь попадало очень мало света с улицы, отчего в коридоре было полно теней. Конечно, я могла бы включить свет, но мне нравились тени.

По мере приближения к передней части дома запах усиливался. Все двери, выходящие в коридор, были закрыты и в голову прокралась мысль, а не потому ли, что я находилась здесь? Открыв одну из них наугад, я не увидела ни мертвого тела, ни связанной девушки с кляпом во рту, умоляющей о помощи. Комната оказалась небольшой библиотекой. Сначала я почувствовала запах книг, старости и почти сырости. Вдоль всех стен стояли книжные стеллажи, все заполненные. В центре расположился большой Г-образный кожаный диван, с которого открывался беспрепятственный вид на озеро. Мне захотелось пробежаться пальцами по корешкам его книг, понять Сента. Погрузиться внутрь. Но я бы потерялась.

К тому же, я всего лишь исследовала.

Я закрыла дверь и спустилась по лестнице.

Двери в комнаты никто не закрыл, так что я смогла заглянуть в гостиную и кухню. Обе были огромными.

Секс смешивался с запахом трав и масла. Мне очень нравилось. Поскольку раньше меня отвлекали другие вещи, я не приняла это во внимание. А если смотреть сверху, то планировка впечатляла. Каждая деталь стояла на своем месте. Диван напротив камина, телевизор над ним. Большой ковер под журнальным столиком. Ковры лежали повсюду, делая комнату теплой, но при этом не прятали полностью деревянные полы. Они блестели. Как и плитка в его ванной. Теоретически, с этих полов можно было бы есть. Хотя я бы предпочла сделать себе татуировку тупым ножом и старыми чернилами, чем делать это. Мой желудок был способен выдержать абсолютно любые жуткие вещи, какие только можно придумать. Мне уже достался на завтрак просмотр фотографий Эмили с места преступления.

Но туалеты, чистые они или нет… при одной только мысли о том, чтобы склониться над ними, когда тебя тошнит, сводило желудок. И хотя очень редко смотрела телевизор, каждый раз, когда видела какого-нибудь идиота, скорчившегося возле унитаза, я просто выбрасывала телевизор в ближайшее окно.

Меня утешило то, насколько чистым был туалет Сента. В помещении пахло чистящими средствами, настолько, что запах щипал нос и радовал мою душу. Везде было одинаково. Даже в туалете ни пылинки.

Я сомневалась, что Сент пользовался услугами клининговой компании, поскольку весь смысл жизни в подобной глуши заключался в полной изоляции, а значит у него было серьезное ОКР¹⁹. И все же мое предположение не вязалось со всем остальным, или же нет… Этот мужчина был одержим контролем, но не настолько, чтобы его нельзя было победить в хорошей борьбе. Мои мышцы, протестующие при спуске по лестнице, доказывали это.

Кухня столь же впечатляла, как и гостиная. Большая, с плитой интересного дизайна, кухонным островом и Сентом, что готовил в низко спущенных пижамных штанах и обтягивающей белой футболке. Да, впечатляюще. Как и вид из стеклянных окон на огромный внутренний дворик с кострищем, грилем, цветочными клумбами, оранжерей. Вдали виднелось озеро, сверкающее в лучах заходящего солнца.

Да, его вид был лучше, чем мой.

Когда прошла на кухню, Сент обернулся и посмотрел на меня, но промолчал и снова сосредоточился на сковороде. Похоже, он готовил уже давно. Чистая посуда аккуратно сушилась. Две тарелки были готовы к приему пищи.

Кухню наполняли различные запахи.

Я подняла бокал вина, стоявший на сверкающем черным мрамором кухонном острове. Он налил его для меня. Были ли у него сумасшедшая интуиция или камеры, установленные по всему дому, я не знала, но Сент налил для меня вино. Простой жест, ничего не значивший сверх того, что значил.

Но он что-то значил.

Это было дорогое вино, я поняла с первого глотка. Хотя не считала себя большим знатоком вин, я могла отличить дорогой напиток от дешевого. Еще один сюрприз: как и его дом, обставленный со вкусом, без валявшихся запчастей от машин, плаката «Харли Дэвидсон» и грязи. Кто бы мог подумать.

Вот и сейчас Сент готовил мне ужин и наливал вино без моей просьбы. Довел меня до трех оргазмов. Хотя я почти требовала оргазма.

Я ждала, что он заговорит. Сейчас было самое время для разговоров, правда? У нас был горячий секс, и мы определенно не планировали его.

Но Сент молчал.

Он снова посмотрел на меня, пока я потягивала вино, прислонившись бедром к кухонному острову. Его взгляд заставил меня порадоваться, что я не надела трусики. Но потом он вернулся к готовке, а я продолжила наблюдать за ним, потягивая вино. Как человек, зарабатывающий на словах, мне не нравилось разговаривать без надобности. Очень немногие комфортно себя чувствовали в тишине. Я уже знала, что Сент был одним из таких людей, но сейчас, когда, вероятно, нужно было сказать много слов, он молчал.

Мне это очень нравилось.

Сент мне очень нравился.

Как нравился и его дом.

Кухня сияла чистотой. Большинство прилавков стояли пустые, за исключением парочки деревянных разделочных досок, миксера «Kitchen Aid» — сделала мысленную пометку спросить его, действительно ли он печет, — и кофеварки, что вызвала во мне желание ударить Сента по голове кастрюлей, в которой он готовил, и украсть ее.

Моя кофеварка была сделана под заказ. Потому что я была особенной, привередливой и хотела лучшую из лучших. Оказывается, лучшая из лучших сверкала на прилавке Сента, в то время как моя еще месяц будет доставляться ко мне, потому что компания сделала только небольшое количество.

У него были деньги. Это ощущалось не только в стоимости кофеварки, но и в остальной технике, мебели, предметах искусства, вине. Даже в стейках.

Мне нравились мужчины со вкусом. С деньгами. Отчасти поэтому я встречалась с теми «Тоддами», с которыми встречалась. Конечно, многим из них не нравились мой успех, талант и мое имя, но у большинства из них имелись трастовые фонды, затмевавшие даже мое богатство. Они знали, как заказать вино в ресторане, жили в роскошных домах. Их богатство меня не особо впечатляло, но это не имело значения.

С Сентом, даже будучи уверенной, что он живет в хижине в лесу, я планировала переспать, хоть и не признавалась в этом себе до сих пор. Помимо искры между нами, он будил меня. Пробуждал мое ремесло. При этом Сент даже не был в моем вкусе, а если и был, то уверена, такой типаж мужчин нравился многим.

Взглянув на его мускулистую спину, под футболкой испещренную царапинами от моих ногтей, испытала сильное желание обозначить свою территорию. Я никогда не ревновала, главным образом потому, что никогда не встречала мужчин достойных моей ревности. Я знала, что некоторые из них изменяли мне. И никто из них не знал, что я изменяла им всем. Впрочем, им было все равно, лишь бы мои измены не наносили удара по их эго и имиджу. Тем мужчинам было наплевать на меня.

Сент повернулся с двумя тарелками в руках, набитыми едой. Вдруг я поняла, что не предложила ему помочь с готовкой. Наверное, поступила невежливо, но ведь это же я. Он выглядел таким уверенным на кухне и не выглядел рассерженным, что я стояла и смотрела, как он делал всю работу.

— Теперь я понимаю, почему ты моришь себя голодом, — сказал Сент, впервые обратив на меня внимание с тех пор, как я спустилась вниз. — Я не собираюсь лгать и говорить, что ты плохо выглядишь. Что мне не нравится смотреть на тебя. Потому что нравится. Я знаю это, и ты это знаешь.

Он поставил тарелки на кухонный остров. Порции были одинаковыми. Мужчина прижался бедром к стойке, повернувшись ко мне лицом, но не касаясь меня.

— Но ты будешь выглядеть еще лучше если немного поправишься. Когда красиво округлишься. Потому что в жизни много с виду хороших вещей, но ведущих к плохому.

Он сделал паузу. Сенту не нужно было говорить, что мы именно такие. Плохие.

— Много. Но еда — это что-то простое. Хорошая еда, приготовленная правильно, вовремя и целенаправленно, из хороших ингредиентов. Ее можно смаковать и наслаждаться без гребаного чувства вины. Ты живешь жизнью, полной дерьма, Магнолия. Мы оба об этом знаем. Это часть тебя. Отвратительные вещи. Трудные вещи. Боль. Это свернулось внутри тебя кольцом и будет преследовать повсюду. Потому что так ты зарабатываешь на жизнь и строишь ее. Страдания приносят тебе пользу и мне это не нравится. Признаю. Но я не стал бы что-то в тебе менять, потому что тогда мое отношение к тебе станет другим. Такова правда. Я не смогу контролировать тебя, ты ясно дала понять об этом, да и я не из тех мужчин, что стремятся контролировать женщин. И все же я прослежу, чтобы ты сидела, черт бы тебя побрал, за этим столом и ела то, что я подаю. Потому что это вкусно, это подпитывает твое тело и не причиняет вреда.

Я ждала. Ждала пока мозг обработает его слова. Ждала, когда во мне вспыхнет ярость. Не дождалась. Потому что в его словах был смысл.

Так что вместо того, чтобы сказать хоть что-то, я села за кухонный остров перед тарелкой с едой и съела содержимое.

Каждый чертов кусочек.

«Сегодня вечером слишком холодно, чтобы стоять и смотреть. Она была с ним, так что время было неподходящее. Нужно набраться терпения. Подождать. Пока что он мог. Только один мужчина мог обладать ею вечно»

Сент вымыл посуду. И снова я не предложила помощь, выставив себя гадиной.

Он, похоже, не возражал, поскольку уложил меня на диван, опустился сверху, а чуть позже я ответила ему тем же. Я любила быть сверху. Мне нравился контроль. Власть. Именно поэтому меня злило, что достаточно часто я не позволяла себе подобного. У меня была политика не уделять чрезмерного внимания мужчинам, не отвечавшим мне взаимностью. И несмотря на то, что романтические книги говорили каждой, искавшей надежду, что многим мужчинам не нравится выполнять какую-либо работу для женщины, потому что они были озабочены только собственным членом и удовольствием, Сенту это нравилось.

Очень.

Мы мало разговаривали. Конечно, мы издавали явные звуки, ворчание, проклятия при оргазме, но больше ничего. Я не хотела говорить, потому что боялась, что слова все испортят, заставят подумать слишком о многом. В этот раз мне не хотелось думать. Я хотела просто побыть женщиной, способной позволить себе то, что происходило между нами.

Сент сел рядом со мной, после того как налил вина в бокалы и развел огонь в камине.

— Ты испортишь свою репутацию, — сказала я, потягивая вино и глядя на пламя.

Он уставился на меня. Его взгляд ничуть не изменился, был все таким же холодным, жестким и безэмоциональным. Многие женщины считали, что после секса отношение мужчины должно измениться. Что все между ними должно измениться. Но между нами был всего лишь секс. Не близость. Мы были двумя сильными, израненными людьми. Секс — даже самый лучший в моей жизни — не мог этого изменить. Ничто не могло изменить.

— Моя репутация уже испорчена, — ответил Сент, потягивая вино.

— Ну так попытайся восстановить ее, например, разжиганием камина и кормлением тех женщин, которых трахаешь.

Его взгляд слегка ожесточился.

— Не делал подобного ни для какой женщины, которую трахал.

Я наклонила голову.

— Я особенная?

— Вроде того, — пробормотал Сент.

На минуту между нами снова возникло молчание. Я погрузилась в мысли о своей книге. Об Эмили.

— Ты хорошо знал Эмили? — спросила я, внезапно заинтересовавшись тем, почему Сент так хорошо знал местность возле моего дома.

Сент стиснул зубы и не сразу ответил.

— Вроде того.

Я все поняла, потому что это было несложно. Сент почти все время вел себя спокойно, так что даже самое незначительное изменение в его настроении говорило мне о многом. Его ледяной тон, то, как он весь подобрался.

— Вы с Эмили…?

— Трахались, — хрипловато закончил он.

Я проглотила неожиданный приступ ревности к мертвой женщине, хотя уже догадывалась что между ними что-то было. Я видела ее фотографии. Эмили была сногсшибательной красоткой. Разумеется, до ужасного убийства.

Что касается Сента, я не задумываясь, задала вопрос, который пришел мне в голову после раздражающего приступа ревности, конечно.

— Это ты ее убил?

Его поведение не изменилось. Он даже бровью не повел. В то время как большинство людей притворились хотя бы обиженными, задай им практически незнакомый человек вопрос, а не совершили ли они убийство. Сент, казалось, почти ожидал, что я спрошу. Он не спешил отвечать. Конечно, намеренно. Я знала, что мужчина пытался запугать меня, потому что делал это с того самого момента, как я впервые его увидела. Я догадалась что таков был его защитный механизм или система раннего предупреждения.

— Нет.

Сент больше ничего не добавил.

Я пожевала губу. Конечно, этот мужчина определенно был способен на убийство, но ведь то же самое можно сказать о каждом человеке. Вполне возможно, что он уже убил кого-то, ну или ввел в кому. Кроме того, Сент не показался мне глупым. А убить свою соседку, с которой занимался грязными делами, было бы глупым поступком.

— Хорошо, — сказала я наконец.

У меня получилось добиться от него реакции. Сент слегка вскинул бровь.

— Хорошо?

Я кивнула.

— Больше никаких вопросов?

— Ты был влюблен в нее?

Сент нахмурился. Разозлился.

— Я трахал ее, — повторил он, как будто его ответ все объяснял.

Впрочем, действительно объяснял.

— Тогда хорошо, — сказала я, поворачиваясь.

Крепкая хватка на моем запястье заставила меня остановиться.

Меня настолько удивило его прикосновение, его жестокость, что я даже не подумала сопротивляться. Да и удивляться по идее не имело смысла. Неужели в какой-то момент я подумала, что этот мужчина будет со мной хоть сколько-нибудь нежен?

— Ты просто веришь мне на слово? — прошипел он, притягивая меня к себе, достаточно близко, чтобы я смогла ощутить на лице его горячее дыхание.

Мое тело, конечно же, отреагировало, мысли, к счастью, не разбежались.

— Да, я верю тебе на слово.

Его глаза потемнели.

— Не следует верить человеку на слово, когда он говорит, что никого не убивал.

Я закатила глаза.

— Ну знаешь, — пробормотала я, — не слова убедили меня в том, что ты не убивал Эмили. Ты не любил ее.

Сент молчал, как будто ему требовались пояснения. Кажется, он был не настолько умным, как я считала.

Я вздохнула.

— Похоже, ты вообще никак на нее не реагируешь, — продолжила я. — Ты грубый, резкий человек, способный хорошо скрывать все, что напоминает чувства, но я хорошо разбираюсь в людях. Эмили тебе нравилась. Насколько слышала, она нравилась всем.

Я проглотила комом вставшую в горле еще большую ревность к мертвой женщине, которую обожал и оплакивал весь город. С отличным вкусом. И с этим мужчиной, который согревал ее постель каждую ночь.

Внезапно я страстно возненавидела Эмили с прекрасными навыками декорирования интерьера и захотела найти в ней недостатки.

— Полагаю, тебе с ней было хорошо, — продолжила я, закрепляя свою репутацию стервы, потому что позволила себе неуважение в отношении умершей женщины.

Никакой реакции. Кажется, даже этот ворчливый и, возможно, кровожадный дикарь не собирался распространяться о сексуальных достоинствах мертвой женщины.

— Было.

Я вела себя грубо и отвратительно и Сент явно собрался сравняться со мной в этом. Мне стала интересна мысль каково им было вместе. Я не знала Эмили, совсем, но по моему мнению она совершенно не подходила Сенту. Ей нужен был мужчина по имени Тревор, зарабатывавший на жизнь изготовлением мебели, с простыми мечтами и добрым сердцем.

Чего же Сент хотел от нее?

Возможно, того же самого, чего я хотела от всех своих «Тоддов».

— Ты трахал ее.

— Мы это уже выяснили. — В его голосе отсутствовали ноты раздражения, хотя мне еще не приходилось видеть его даже немного раздраженным.

Сент казался невозмутимым, но я знала, что в нем кипела ярость. Кипела и ждала выхода.

Мне хотелось довести его до взрыва. Вытащить наружу все уродство внутри него. Конечно, он должен был испытывать какие-то эмоции из-за того, что женщину, которую он трахал, убили в его лесу. Ведь Сент был из тех мужчин, у которых на лбу написано: «Задержишь взгляд на моей женщине дольше, чем на секунду, и я убью тебя на хрен».

— У тебя неприглядное прошлое, — продолжала я.

— И это мы тоже выяснили.

— И ты ни разу не захотел вспомнить былое, чтобы….

— Найти того, кто убил ее, и самому свести его в могилу? — Сент закончил за меня предложение ровным, почти дрязнящим тоном.

— Вроде того.

— Конечно хотел.

Мне следовало выдать какую-нибудь язвительную или саркастичную фразу на такое очевидное клише токсичной мужественности, в виде его желания отомстить за смерть женщины. Словно Эмили являлась его собственностью, и он был обязан найти и покарать ее убийцу. Эти размышления должны были стать простым внутренним монологом, ведь я достаточно практична, но нет. Меня привлекала и радовала идея, что Сент будет жаждать насилия, желать убить человека, который что-то у него отнял.

Внутри поднялось разочарование. Я совершенно не стремилась раскрыть убийство Эмили, считая, что этим должна заниматься местная полиция. Но чем больше узнавала об этой женщине, чем дольше жила в ее доме, чем сильнее запутывалась в ее истории, тем сильнее жаждала найти того, кто ее убил. Мне хотелось посмотреть ему в лицо, заглянуть в его мысли, поговорить, понять. Нездоровые желания, я знала об этом и мне было все равно. Я чувствовала с ним связь. И все же не считала себя настолько глупой, чтобы воспользоваться своим прекрасным умом и попытаться найти того, кому нравилось пытать женщин. Но и бросать свою книгу или исследования тоже не собиралась. Я продолжу трахаться с Сентом и пытаться выяснить что его связывало с Эмили. Продолжу поиски.

Сент смотрел на меня, не отводя взгляда и ни капли не смущаясь своего поведения. Мужчину не напрягал разговор о его мертвой подружке по траху с нынешней подружкой по траху. Даже то, что его обвинили в ее убийстве.

Мне захотелось встряхнуть его, поколебать его контроль, чтобы он взорвался.

— Ты склонна к суициду? — спросил Сент, нарушив наше молчание.

Им двигал интерес, а не беспокойство. Как будто я была объектом для научного исследования. Как будто ему было безразлично, каким будет ответ. Как будто я ему была безразлична.

Это освежало.

— Нет, — ответила я, поразмыслив.

Я знала, почему Сент задал этот вопрос и удивлялась почему не спросил раньше. Он был наблюдателен и скорее всего заметил, что моя лодыжка пострадала не настолько, что смогло бы объяснить то, почему я несколько часов пролежала на холоде. Ведь я не ударилась головой и не лишилась конечностей. Временами я глубоко задумывалась о том, почему не боролась.

— Я не пыталась умереть. Просто… устала.

Впервые я призналась в этом. В своей слабости.

— Настолько устала, что не смогла встать и дохромать до дома?

И снова любопытство, а не беспокойство. Не то чтобы Сент был обязан помогать мне или предлагать поместить меня в какое-нибудь учреждение с запертыми дверями и маленькими стаканчиками с таблетками.

Я пожала плечами.

— Наверное, в тот момент мне так казалось.

Я ждала большего. Больше вопросов, предположений, суждений.

Но не дождалась.

~ ~ ~

Голова пульсировала, а место за левым глазом — хуже всего. Несмотря на то, что я зарабатывала миллионы, чертовски хорошо описывая вещи, никогда не могла объяснить причину этой боли. В череп словно вогнали раскаленный нож, затем на смену приходила тупая боль, переходящая в пульсацию. Какое-то время даже начала думать, что у меня опухоль мозга. Конечно же я прошерстила весь интернет в поисках диагноза. Что ж, у меня была подобная склонность — тратить часы, пытаясь сопоставить свои симптомы с неизлечимой болезнью. И пусть я до сих пор не умерла ни от одной из тех болезней, что сама себе приписала, это меня не разубедило. Жизнь научила, что со мной может случиться самое худшее. Я не была настолько глупой и наивной, чтобы считать иначе.

К врачам не обращалась, потому что мне нравилось доводить себя до истерики, а потом забывать о том, от чего должна была умереть.

Головная боль в отличие от других симптомов не исчезла и времена давала о себе знать. Хотя голова могла заболеть от семичасового сидения за компьютером в сочетании с обезвоживанием, избытком кофеина и вчерашним виски.

Прошлая ночь — вот причина всех этих слов, смотрящих на меня с монитора. Они обвиняли меня. Обвиняли в том, что я использовала мужчину, чтобы разжечь свою страсть, чтобы творить. Но я отмахнулась от этого. Возможно, Сент и помог разжечь искру, вдохновить на что-то, но не он мучился сейчас от обезвоживания, усталости, голода и мигрени. Нет, это я создала историю. Именно в нее и превращалась слова на мониторе. И создаваемая история станет самой лучшей, я знала это, пусть и не признавала вслух. Хотя я не была суеверной, мне казалось дурным предзнаменованием объявлять о чем-то подобном всей Вселенной. К тому же, я не нуждалась в заявлениях; книга скажет все сама за себя. Скажет за многих и о многом. В том числе о жертвах этого серийного убийцы. А главное, о самом серийном убийце. Конечно, я не знала поймают ли его к моменту выхода моей книги, что произойдет не раньше, чем через год, так что шансы определенно не в его пользу. В наши дни трудно избежать наказания за убийство.

Просматривая различные новостные статьи, я узнала, что между его убийствами была связь, о чем в национальных новостях не сообщили. В основном, это заявление сделало несколько независимых новостных интернет-изданий и в Твиттере, те кто успел прочитать их статьи, возмущались. Могу представить, что история станет по-настоящему громкой, когда будет убита следующая женщина.

Количество трупов уже достигло пяти. Так что шесть окажется счастливым числом, правда не для того, кто будет этим номером шесть.

Мой домашний детектив оказался полезен. Правда его отношение изменилось, когда стало ясно, что я не собираюсь ни спать с ним, ни возвращаться в Нью-Йорк в ближайшее время. Что меня вполне устраивало, поскольку я получала от него то, что хотела.

До сих пор маньяк убивал женщин за тридцать. Успешных, но не богатых. Красивых в хорошем смысле этого слова. Миниатюрных, но с разным цветом волос. То ли это был его осознанный выбор, то ли просто потому, что с теми женщинами было легче справиться. Скорее всего убийца не отличался большой физической силой, что весьма вероятно, так как большинство маньяков всегда компенсировали убийствами что-то, чего сами не имели. Они жаждали власти, которой у них не было бы, если бы они не пытали и не убивали молодых женщин.

Жертвы не подвергались сексуальному насилию, что, полагаю, было небольшим благословением, по крайней мере, для них. Но, опять же, перед убийством их несколько часов пытали, значит, ни о каком благословении речи не шло.

На месте преступления не нашли никаких улик. Ни отпечатков пальцев, ни волос, ни жидкостей. У одной из женщин нашли частички кожи под ногтями, видимо она отбивалась, но кому бы она ни принадлежала, в системе его не было. Значит, убийца был хорошим мальчиком, пока не сорвался.

Никто из остальных женщин не боролся. Всех убили в собственных домах. И каждая из жертв сама впустила своего убийцу, потому что замки никто не взламывал.

Я выглянула в окно.

Из большинства окон в доме Эмили открывался беспрепятственный вид на озеро, только окна маленькой комнаты для гостей выходили на подъездную дорогу. Найти подъездную дорогу можно было, только если знаешь, куда едешь. Только если знаком с этой местностью. В любом случае если кто-то подъезжал к дому, его можно было услышать, потому что природа не любит, когда ее беспокоят. И в отличие от меня Эмили навряд ли запирала входную дверь. Почему-то мне так казалось. Даже несмотря на незапертую дверь у нее было бы достаточно времени, чтобы позвать на помощь, почувствуй она угрозу, но Эмили ее не почувствовала. Пока не стало слишком поздно.

Значит убийца пришел через лес. Опять же, он должен был быть знаком с ним или же настолько уверенным в себе или достаточно безумным, чтобы прийти средь бела дня, поскольку время смерти Эмили наступило между двумя и тремя часами пополудни.

В ее организме не нашли никаких химических веществ, и, несмотря на многочисленные травмы, ничто не указывало на то, что ее вырубили.

Итак, по моим предположениям, у убийцы было дружелюбное, обычное лицо и телосложение, достаточно харизмы, чтобы завести его так далеко, как ему нужно, и некоторые явно глубоко укоренившиеся психологические проблемы.

Я использовала все это, добавив сверхъестественную болезнь, пробудившую в нем глубокие, жестокие желания, которые он мог исполнить, а мог и не исполнить. Моральной основы на данном этапе не существовало, но я подумаю об этом позже после того, как книга будет закончена и опубликована.

А может быть, и нет.

Меня интересовало что будет происходить дальше. Погибнут ли еще женщины. Я не хотела, чтобы они погибли, но и предотвратить их убийство не могла. Мне оставалось только наблюдать. С болезненным восхищением, благодаря которому, конечно же, отправлюсь в ад.

Что-то привлекло мое внимание к улице. Затылок защекотало, но дело было не во вдохновении. Пробудились мои инстинкты.

Кто-то наблюдал за мной.

Я знала, что «глок» лежал в ящике стола снятый с предохранителя еще до того, как посмотрела в сторону окна.

Снаружи никого не было.

Моя машина стояла на подъездной дорожке, пустая. Лес теснился вокруг маленькой дороги. Промежутки между деревьями были достаточно широкими, чтобы через них мог пройти человек, если бы захотел, но среди деревьев никто не стоял. Я все видела и должна была доверять своим глазам, потому что меня настолько захватила будущая история, что я вполне могла увидеть то, чего на самом деле не было.

И все же я долго смотрела в окно, сжимая пистолет, и ждала, когда монстр вынырнет из-за деревьев.

~ ~ ~

Я решила, что смена обстановки может помочь мне справиться с галлюцинациями. Дом казался слишком пустым, а лес — слишком густым. Я была не из тех, кого легко напугать, и смогла бы защитить себя, если того потребует случай, но мне нужно было отвлечься от своего ноутбука. От слов в нем — будущей книги, которой гордилась и боялась одновременно.

Поэтому я долго лежала в ванной, смывая с себя грязь и не задвигая жалюзи, которые открывали мне вид на лес, а из леса — вид на меня. Я хотела показать ему, что не боюсь его. И себя тоже. Но задерживаться в ванной не стала, сказав себе, что мне просто не терпится выпить виски и испытать все, что ждет меня в баре Дикона.

Мы не разговаривали после ссоры на прошлой неделе. Если честно, я даже не удосужилась написать ему или позвонить чтобы извиниться. Потому что мне было не до извинений. Он не был глупым, а я не скрывала, кто я. Дикон был барменом, пусть и в крошечном городке на краю леса. Он знал людей, понимал их мотивы. Наивным он не был.

Будет интересно посмотреть, сможет ли он затаить обиду. Держать в себе тот гнев, который меня удивил и немного напугал в нем. Жестокая ярость, из-за которой ему было все равно, женщина я или нет, бывший морской пехотинец или кто там еще. Все, что Дикон видел — по крайней мере, в тот момент — это человека, которому ему хотелось причинить боль.

Его вспышка ярости стала поводом задуматься, было ли спрятано в нем что-то еще? Чем я задела его за живое? Неужели женщины, обладающие преимуществом, злили его до белого каления? Вызывали отторжение?

Конечно, я не думала, что днем Дикон разливает виски, а в свободное от работы время убивает женщин. Хотя это могло бы послужить поводом для истории, он не совсем подходил под описание. Привлекательный. Мускулистый. Сильный. Уверенный в себе. Сексуальный.

Но я и раньше ошибалась.

Тем не менее, я высушила волосы феном, надела кожаные брюки, такие узкие, что они казались второй кожей, сапоги на шпильках, кашемировый свитер — тоже черный — сильно подвела глаза, опять же черной подводкой, и дополнила образ тяжелым пальто.

Прошлой ночью выпал снег. Немного, но достаточно, чтобы обещать лютую зиму и заставить воздух кусать тебя, как только ты выходишь на улицу.

Мне это нравилось, а вот моей машине — нет.

Возвращение из дома Сента этим утром было невеселым. Ему не понравилось, что я наотрез отказалась, чтобы он меня подвез, а затем он предложил мне купить новую машину. Пожалуй, его предложение насчет другой машины было разумным, но вслух я об этом говорить не собиралась.

Машина выдержала поездку в город, за что я была ей бесконечно благодарна.

Припарковавшись, я изо всех сил понадеялась, что переживу эту поездку в бар.

«Ему нравилось смотреть как она работала и полностью погружалась в то, что делала. Настолько, что не замечала, что он был рядом и наблюдал. Представлял, как разрезает ее кожу, как звучат ее крики, отражаясь от деревьев. Никто их не услышит. Кроме него. Придет ее время. Скоро. Он ненавидел себя за все это. Но не настолько, чтобы остановиться»

В городе было намного оживленнее, чем утром. Я сморщила нос, пытаясь вспомнить какой сегодня день. Выходной? Именно поэтому на улице столько людей, которые улыбались мне, здоровались и вообще вели себя отвратительно дружелюбно?

Как правило, я забывала какой сегодня день недели, потому что меня это не интересовало. Я не писала книги по графику и не работала ровно с девяти до пяти. Слава богу. Временные рамки могли бы убить меня. Именно поэтому я регулярно пропускала назначенные встречи и конференции, пока не наняла компетентного помощника, похожего на сержанта по строевой подготовке. Именно он занимался всеми моими делами в Нью-Йорке. Он знал, что я ненавижу переписываться с кем бы то ни было, поэтому присылал мне не больше парочки писем с уведомлениями о самых важных делах. Вот почему я неприлично много ему платила и планировала предоставить любые органы для пересадки, если они ему когда-либо понадобятся.

Я нахмурилась, глядя на стул у бара, который считала «своим», и на человека, сидящего на нем. Конечно, я прожила в этом городе всего месяц, но определенно уже могла претендовать на этот стул. Если честно, не только на него, но и на весь бар в целом.

Этот бар не был похож на остальные в городе, украшенные сувенирами, уютные и гостеприимные. Здесь было темно, грязно и посещали его зависимые и проклятые. Вот почему мне так чертовски нравилось приходить сюда.

Сейчас же лампы внутри заведения горели ярче, звучала более веселая музыка, а в воздухе разлились смех и счастье. Между столиками даже сновали официантки. Никогда раньше не видела здесь молодых официанток с пышной грудью, разносивших подносы с пивом и жареной едой.

Мне почти захотелось развернуться и уйти прочь, но других дайв-баров в этом районе не было. К тому же мне не хотелось возвращаться в пустой дом, полный призраков и ненаписанных рукописей. А если бы решила не возвращаться, то могла бы еще больше поцарапать свою машину, поехав к дому Сента. Вполне логично предположить, что сам факт приезда к этому мужчине все испортит.

Итак, я нахмурилась и потащилась к единственному свободному месту в конце барной стойки. Солнце, льющееся через окна, светило прямо в лицо, а ведь я пришла сюда точно не за витамином D. Я приехала, чтобы спрятаться от солнца и всех этих витаминов.

Дикон бросил на меня взгляд, когда снимал крышку с бутылки пива. Его глаза сузились, но взгляд не был откровенно убийственным, что, возможно, было связано с тем, что мужчина достаточно остыл. Или же потому, что вокруг толпилось слишком много свидетелей. Какова бы ни была причина, он не стал бросать все чтобы обслужить меня. Меня его поведение разозлило, но я уважала его выбор.

Пока ждала, внимательно осмотрела бар. Обстановка внутри полностью изменилось. Посмотрев на телефон, увидела, что сегодня суббота, так что в изменениях был смысл. Очевидно, все эти здоровые люди вокруг позволяли себе пить только в социально одобряемые дни недели.

Я старалась ни с кем не встречаться взглядом, чтобы не создавать впечатления, что пришла в бар пообщаться. Успеха не добилась.

Ко мне подошел довольно привлекательный мужчина. Достаточно молодой, с автозагаром и мускулистый настолько, что, судя по всему, злоупотреблял стероидами. Белая футболка на нем была на размер меньше, чем положено. То же самое с джинсами. Либо он приехал в город на праздники — кажется по календарю должен быть День благодарения? — либо жил здесь и мне посчастливилось до сих пор не встречаться с ним.

— Ты Магнолия Грейс? — спросил он с улыбкой, удерживая стакан пива в той уверенной небрежной манере, которая, казалось, свойственна всем подобным мужчинам.

Я стиснула зубы. Сколько реплик он способен придумать, тратя мое время? У меня возникло искушение солгать, сказать «нет», отвернуться в надежде заставить его уйти, но я никогда не стала бы отрицать то, кем являлась. Сам факт, что этот качок знал меня в лицо раздражал, но свидетельствовал о моем успехе и хорошей рекламе. Именно этого я и хотела, не так ли?

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал неприветливо и раздраженно.

Я также не стала утруждать себя дружелюбной улыбкой и теплом во взгляде.

Конечно все это не подействовало. Кто бы сомневался.

— Вау, я слышал, что ты переехала сюда, но думал, что Чарли просто сошел с ума.

Все возможно.

Я ничего не ответила на это заявление.

— Я Трой, — представился мужчина.

— Конечно.

Его улыбка потускнела, совсем чуть-чуть.

— Моей маме нравятся твои книги.

Я не улыбнулась.

— Тогда обязательно расскажи ей эту историю.

Я не сдержала ехидства в своем голосе и Трой начал понимать, что его обществу не рады. Он занервничал, уверенности в нем поубавилось, даже начал переминаться с ноги на ногу.

— Э-эм… — Он прочистил горло. — Не думаю, что здесь у тебя много знакомых. В нашем городе вообще не так уж много людей. Так что может захочешь присоединиться к нам?

Трой жестом указал на стол в центре комнаты, за которым сидели мужчины, похожие на разные версии его самого. Они старались не показывать, что наблюдали за нашим диалогом, а женщина среди них совершенно не скрываясь бросала в нашу сторону яростные взгляды. Кажется, она привыкла быть единственной девушкой в группе. Простая, красивая в скучном смысле этого слова и видящая во мне угрозу своему положению.

— Какое заманчивое предложение, Трой, — сказала я, сосредоточившись на мужчине. — Но я не заинтересована в том, чтобы заводить здесь знакомых. Предпочту просто сидеть и пить. В одиночестве.

Трой быстро моргнул. Судя по его удивлению ему редко отказывали, а если и отказывали, то, скорее всего, мягко, вежливо и с кучей извинений. Женщины, как правило, так и поступают. Извиняются, когда им не жаль, потому что им неудобно быть напористыми.

Вот только я не их таких.

Трой нервно кашлянул.

— А, ладно. Ну, если передумаешь…

— Не передумаю, — твердо сказала я.

Он кивнул.

Я ждала бормотания «стерва» себе под нос. Или откровенной враждебности, обычно исходящей от отвергнутых мужчин. Я привыкла ожидать всего этого, поскольку часто отшивала мужчин без всякого притворства и потакания их самолюбию. Но шутки в сторону, это было опасным занятием. Мужчины, чувствовавшие, что их гордость или мужественность задета женщиной, были готовы пойти на все, чтобы вернуть ее. В том числе прибегнуть к насилию. В качестве примера можно привести одного серийного убийцу, вдохновившего Магнолию Грейс на создание очередного бестселлера.

Трой вряд ли отличался от других, и вместе с аудиторией из его «братков» я ждала слов в защиту этой запатентованной мужской силы.

Но не получила ни того, ни другого. Трой лишь вежливо улыбнулся и стыдливо ушел к своему столику, где друзья похлопали его по спине, несомненно, подшучивая над ним. Судя по всему, мать научила его действовать в таких ситуациях правильно.

Это было забавно. Вплоть до того момента, когда затылок снова защекотало. Холод. Тот же самое ощущение что возникло в кабинете. Что на меня смотрят. Не только любопытные посетители бара.

Я огляделась, пытаясь найти кого-нибудь подозрительного. Одинокого. Жуткого. В любой другой день у меня был бы прекрасный выбор мужчин, подходящих под это описание.

Негромкий стук стекла по дереву заставил меня переключить внимание на барную стойку, стакан виски на ней и мужчину, подающего его. Дикон не улыбался, но в его глазах светился огонек, говоривший, что он наблюдал за моим обменом репликами с Троем и наслаждался им.

— Ты не мог подойти на три минуты раньше? — рявкнула я, выхватывая стакан и глядя на него.

Уголок его губ приподнялся, но не в улыбке. В его взгляде все еще была враждебность, но неглубокая, временная. Дикон вел себя так, чтобы помучить меня, а не для чего-то другого. И обычно, когда мне было не все равно злится на меня кто-то или нет, я чувствовала какое-то раздражение. Меня волновало, что думал обо мне этот мечтательный, возможно, опасный бармен. Наверное потому, что мне казалось, будто он может быть жестоким убийцей?

— Думаю, ты это заслужила, не так ли? — спросил Дикон, смешивая коктейль, слишком сладкий и девчачий на вид, чтобы подавать его здесь.

Я сделала глоток.

— За то, что я одета, за то, что привлекательная женщина или потому что сука?

Теперь Дикон улыбнулся как следует.

— Я не согласен с тем, что женщины заслуживают чего-либо из-за первых двух причин. Что касается последнего, то это ты сказала, а не я.

Он поставил напитки на поднос, затем передал его официантке, подмигнув ей. Она улыбнулась ему, а затем мне с дружеским интересом. Либо я ей не угрожала, либо девица успела избавиться от мысли, что мы по умолчанию должны ненавидеть других привлекательных женщин.

Чем бы она ни руководствовалась, я почти улыбнулась в ответ.

— Ты ведь не добавлял сюда мышьяк, правда? — спросила я, подняв стакан.

Дикон усмехнулся.

— Не-а, слишком очевидно. К тому же, боль жизни — как раз то, чего ты заслуживаешь.

Трогательно.

— Я не собираюсь извиняться.

Он полировал бокалы.

— И не ждал этого. Ты не из тех людей, которые извиняются за то, что они сами по себе.

Меня немного удивило то, как хорошо Дикон меня изучил. Не то чтобы мне следовало удивляться.

— Я не сама по себе, — ответила я.

Он кивнул.

— Буду честным, Магнолия. Ты меня заинтересовала. Очень сильно. Я ясно дал понять, что ты меня привлекаешь, но быть твоей игрушкой не собираюсь. Не позволю тебе вытягивать из меня все плохое, чтобы поиграть с этим.

Дикон склонился над барной стойкой.

— К тому же уверен, что ты хочешь поиграть точно не со мной. Я не собираюсь превращаться в мудака просто потому, что я не он. И, как уже сказал, ты мне нравишься. А тебе, мне кажется, трудно найти людей, которым ты нравишься такой, какая ты есть. Так что я буду наливать тебе выпивку, чинить раковину и болтать с тобой. Но я не стану играть в твои игры. — Он выпрямился. — Все ясно?

Я медленно кивнула. Дикон был прав. Мне больше нравилось играть с Сентом. Намного больше. Но и игра с Диконом была чертовски привлекательной. В другой жизни, в другом теле… я бы поиграла с ним. Эмили действительно была слепа.

— Ясно, — ответила я, решив остаться верной своему слову в этом вопросе, потому что уважала Дикона. Очень.

Я не стану играть с ним, не стану манипулировать. Но он все равно будет в моей истории. От этого никто не был застрахован.

Зажужжал телефон. Он лежал рядом со мной на барной стойке. Не потому, что ждала звонка от Сента; я не была настолько жалкой или оторванной от реальности. Во-первых, у него не было моего номера. Конечно, это не остановило бы его, если бы он захотел позвонить мне. Но он бы не захотел мне звонить. Не такие у нас были отношения. Я вообще не думала, что у нас есть «отношения». А если бы и были, и если бы Сент захотел связаться со мной, то, скорее всего, он просто бы пришел и все.

Итак, звонил не Сент. На экране высветилось имя Джианны, моего агента. Чьи звонки я игнорировала последние две недели, поскольку моя книга должна была выйти эти две недели назад. Я не читала приходящие от нее электронные письма и сообщения. Жить в неловком отрицании было не самым приятным для меня состоянием. За всю свою писательскую карьеру я никогда не опаздывала со сроками, так что сейчас был ужасный первый случай. Я ходила со смутным чувством тошноты и ощущением надвигающейся гибели. Сейчас у меня в руке был стакан виски, других вариантов не было, поэтому я ответила на ее звонок.

— Джианна. Если ты звонишь, чтобы ругать меня, оставь эту идею, — поприветствовала я.

— Ох, я звонила ругать тебя две недели назад, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. — Я звонила, чтобы накричать на тебя на следующий день после назначенной даты. Потом звонила чтобы оскорбить тебя угрозами в сторону твоей коллекции обуви. С каждым днем я придумывала все новые и новые угрозы, а сейчас у меня просто иссякла фантазия. Как и терпение.

Джианна сделала паузу.

— Мне удалось уговорить твоих издателей, пообещав, что ты пишешь лучшую книгу за всю историю. Что она будет стоить ожидания, потерянных денег и пропущенных встреч. Ты собираешься сделать из меня лгунью?

Я допила виски. Обдумала ее вопрос и текущее состояние моей рукописи. В ней был, мягко говоря, бардак.

— Нет, не собираюсь, — ответила я наконец.

Дикон наполнил мой стакан, и я кивнула ему в знак благодарности. Его взгляд больше не был враждебным. Похоже, он был не из тех, кто долго держит обиду. И это хорошо, потому что меньше всего мне хотелось, чтобы на меня злился единственный бармен в городе.

— Хорошо, — ответила Джианна. — Может тогда ты мне скажешь, когда будет готова книга?

Я потягивала свой напиток.

— Нет. Я не знаю, когда ее закончу. И закончу ли вообще.

— Не знаешь? — почти прокричала она в трубку.

Джианна была итальянкой. Горячей и вспыльчивой. Она любила кричать и любила ругаться. Никогда раньше не слышала, чтобы она так много вкладывала в слово из двух букв.

— Никаких «не знаю»! Ты должна писать истории, давать людям возможность сбежать в изящно написанные кошмары. Ты создаешь что-то, что-то осязаемое. Что-то очень важное.

— Помимо твоих пятнадцати процентов? — сухо спросила я.

— И это тоже, конечно.

Одна из причин, почему Джианна мне нравилась и почему была моим агентом все это время, несмотря на то, что ее более опытные коллеги пытались соблазнить меня деньгами и сделками, попутно набиваясь в друзья, была в том, что она не хотела быть моей подругой. Джианна не принимала мои причуды близко к сердцу. В первую очередь ее интересовали мои книги. Она откровенно признавала, что как человек я ей не особо нравилась и что терпела мои заскоки лишь потому, что уважала меня как писателя.

— И ты не из тех, кто будет шататься по гребаному Вашингтону, чуть не умерев, — продолжала она.

Я удивилась тому, что Джианна знала о произошедшем в лесу. Кэти не стала бы ей говорить, поскольку тогда ей пришлось бы начать с ней несущественный разговор. И насколько я знала, у Джианны не было контактных данных Кэти. С другой стороны, Джианна была удивительным человеком. Если она чего-то хотела, она это получала. И, скорее всего, она прочесала мой очень скудный круг общения в попытке выяснить, как со мной связаться. Жаль, что Джианна не стала доставать Кэти на работе и не расстроила ту из-за пустой траты времени в попытке выведать мои секреты.

— Насколько эгоистичной ты можешь быть? Насколько глупой? — продолжала Джианна, не спрашивая о моем самочувствии, чтобы выразить беспокойство. Мне это нравилось в ней. — Если бы тебя не нашли, ты лишила бы мир своего таланта, а меня моих пятнадцати процентов. Я понимаю, что сейчас у тебя все сложно. Ты справляешься с этим, находясь в полу-суицидальном состоянии, поскольку слишком самовлюбленная, чтобы на самом деле покончить с собой. Но ты губишь свой талант, потому что, что? Тебе слишком трудно придумать историю? Чушь как по мне. Твой мозг — яма, полная гребаных змей, они карабкаются, скользят, чтобы вонзить свои клыки и впрыснуть свой яд. У тебя немало травм и историй, Мэгс, а вот дерьма переизбыток. Перестань кидаться им в меня, а главное, в себя. Напиши гребаную книгу. Не обязательно ту, которую тебе предложили. Я разберусь с издателями, если захочешь что-то изменить. Просто не сиди без дела, как обычный, ленивый человек с психическим заболеванием. Ты выше этого.

Затем Джианна повесила трубку.

Я уставилась на телефон. Да, мне по-настоящему нравилась мой агент, даже если я сама ей не нравилась.

— Неприятности? — спросил Дикон, ухмыляясь.

Я улыбнулась в ответ, но не весело, а улыбкой «пошел ты», которую оттачивала годами.

— Нет ничего, с чем бы я не справилась.

— Верю. Мне кажется, ты не только способна справиться с любыми неприятностями, но и сама создать их.

Что ж… он был прав.

~ ~ ~

Я не видела Сента после секс-марафона, что было ожидаемо. Мы ведь играли в игру, ну, по крайней мере, я.

Вполне возможно, что, получив желаемое, он больше никогда не постучит в мою дверь и не соблаговолит спасти мою жизнь. Вероятность этого была, потому что вероятность есть практически у всего. Только идиоты исключают невозможное и крайне маловероятное.

Именно то, что Сент не хотел от меня большего и являлось невероятным. И я пришла к этому умозаключению не потому, что у меня раздутое эго. Не только поэтому, по крайней мере. Но, да ладно. Я и в самом деле была самой интересной, привлекательной и хладнокровной женщиной в этом городе.

Помимо этого, было что-то, что не имело никакого отношения ко мне или к нему. Я про то, что произошло, когда мы оказались вместе. Мы трахались так, будто проводили последнюю ночь на земле. Как бы мне ни было противно даже думать о таком клише, между нами было что-то, что никто из нас не мог контролировать.

Нашим монстрам было хорошо вместе, но нашим эго? Нашим манипулятивным, темным умам? Они находились в состоянии войны. Я ни за что не хотела проиграть в этой игре, признать то, что он вполне мог использовать меня. Сент ведь был способен на это.

Итак, я занялась тем, чем всегда занималась по вторникам. Ну, по последним вторникам.

Я ненавидела рутину. Избегала ее любой ценой. Мысль о предсказуемости была почти так же плоха, как смерть. Но вторники стали исключением.

Я проигрывала в одной игре в то время, как выигрывала в другой.

— Кто-то у твоей двери, — сказал Эрни, не поднимая глаз от карт в руке. — И тебе лучше не пытаться отвлечь меня или пригласить еще кого-нибудь поиграть. И то, и другое выведет меня из себя. И ни то, ни другое не отсрочит неизбежное.

Я закатила глаза.

— Я бы не опустилась так низко. — Я сделала паузу, прислушиваясь, не раздастся ли стук. Ничего. — Откуда ты знаешь, что кто-то пришел?

И снова он не поднял глаз, а лишь дернул головой в сторону окна, выходящего на внутренний дворик и озеро за ним.

Вид заслоняла темная фигура на фоне тусклого наружного освещения.

Возбуждение боролось с раздражением.

Сент посмел не просто появиться, но и сделать это через заднюю дверь. Как будто здесь ему было самое место.

Поступал ли он так с Эмили? Она наверняка оставляла дверь открытой для него, приготовив пирог. Я выкинула эту мысль из головы.

— Позволь мне избавиться от него. И не мухлюй, когда я отвернусь.

На этот раз Эрни поднял голову и нахмурился.

— Как будто я опустился бы до этого. У меня есть честь.

Я снова закатила глаза.

— Честь в покере — как презервативы в борделе. В конце концов, все от них отказываются.

Он усмехнулся, снова сосредоточившись на своих картах.

— Пока ты будешь развлекаться со своим любовником, я не отказался бы от пива.

Обычно я сказала бы мужчине, что он может взять чертово пиво и засунуть его себе в задницу, но Эрни был единственным, кому подобная просьба сходила с рук.

Я вышла из-за стола, стараясь не торопиться и не бежать к Сенту. Он все равно уже подошел к двери, открыв ее достаточно, чтобы впустить прохладу с улицы.

— Сейчас не самое подходящее время, — сказала я, хотя яичники вопили, что время как раз пришло.

Никогда раньше я не была ненасытной, отчаянно нуждающейся в сексе. Но сейчас мне хотелось оставить Эрни играть в покер с самим собой и попросить Сента трахнуть меня в саду, которому он не дал умереть.

Мышцы на челюсти мужчины дрогнули. Я не знала то ли потому, что он чувствовал то же, что и я или злился из-за отсутствия приветствия или просто злился, что не я прервала наше переглядывание.

— Что здесь делает Эрни? — спросил Сент, казалось, раздраженный тем, что вообще задал этот вопрос.

У меня возникло такое чувство, поскольку я обнаружила, что хотела задать много вопросов, которые не следовало задавать ему. Я не должна ни о чем его спрашивать, не должна узнавать больше вещей, которыми можно восхищаться.

Холод пробирался дальше в дом, и тонкая рубашка явно собиралась выставить мои соски на обозрение Сента и Эрни. Сент их уже видел, а Эрни этого было не нужно, поэтому я развернулась и направилась к холодильнику подальше от открытой двери.

— Его пригласили, — ответила я, жестом указывая на Эрни, который, не удостоив Сента даже простым кивком, наклонился к холодильнику и достал пиво.

Я не любила пиво и никогда не хранила его дома. Неважно, даже если мужчина любил его и хотел бы иметь подружку, которая держала бы в холодильнике ненавистный ей напиток, лишь бы угодить ему.

Но Эрни был другим.

Я была права, когда впервые увидела его. Ворчливый. Угрюмый. Одиночка. Он не любил людей, не любил перемен. Эрни вообще мало что нравилось, но оказалось, что он умел составить хорошую компанию. Страдания любят компанию.

— Пригласили? — повторил Сент. — Ты пригласила кого-то к себе домой, чтобы просто провести с ним время? Не для того, чтобы он починил трубу, которую ты специально сломала, чтобы поиздеваться надо мной?

Я нахмурилась, не выдавая своего удивления, что Сент вообще об этом знал.

— Смотри чтобы дверь тебя не прибила, когда ты будешь уходить.

Я повернулась к нему спиной, но Сент последовал за мной. Я знала об этом, потому что слышала его и чувствовала его запах и тепло.

Эрни взял пиво и все же едва заметно кивнул Сенту.

— Будь готова потерять еще больше своих нью-йоркских денег, — пробурчал мне Эрни.

— Не будь так уверен, старина, — ответила я, садясь.

Мы оба игнорировали Сента.

Я думала, что если мы продолжим играть как будто его не было в доме, то его самолюбию будет нанесен достаточно большой удар, и он уйдет. Но он молча просидел еще час, задумчиво наблюдая за нашей игрой в покер. Эрни с ним не разговаривал, но когда уходил, посмотрел ему в глаза.

— Осторожнее с ней, приятель. У нее есть зубы. Если обманешь ее, она сожрет тебя живьем.

Я улыбнулась Эрни. Он был прав.

~ ~ ~

— Ты играешь в покер с Эрни.

Утверждение и вопрос одновременно.

Я аккуратно упаковала карты в футляр от «Тиффани». Эрни было что сказать по этому поводу, а мне было что сказать по поводу того, что он вообще знал о «Тиффани».

— Каждый вторник.

— Эрни всех ненавидит, — продолжил Сент.

— Именно поэтому мы друзья, — ответила я.

Честно говоря, дружба с Эрни стала для меня неожиданностью, несмотря на нашу общую ненависть к людям. Я заехала заправиться, а он высмеял мою машину и стоимость моей сумочки. Меня удивило, что он вообще знал ее цену. Во время саркастического разговора я поспорила с ним, что если он обыграет меня в покер, то выиграет ровно столько, сколько стоит моя сумочка.

Я не знала никого, кто бы играл в покер лучше меня, потому что всегда стремилась стать экспертом в странных вещах, которые мужчины не ожидают от женщин. Например, я умела кататься на вейкборде²⁰, собирать двигатель, чистить почти любое оружие и собирать простую мебель.

Оказалось Эрни играл в покер лучше меня и в тот вечер он выиграл. Меня это впечатлило и взбесило одновременно, поэтому я предложила ему матч-реванш через неделю. С тех пор так и повелось. Мы мало разговаривали, разве что периодически подкалывали друг друга, но оказалось, что мне нравилась его компания и я с нетерпением ждала вечера вторника.

— Что? — взвилась я, поднимая взгляд от стола, который приводила в порядок. — Ты ждал, что я буду сидеть взаперти, делать куклы вуду для каждого в этом городе и надеяться, что они будут страдать?

— Честно могу сказать, что больше я ничего не жду от тебя и в то же время жду всего.

Я прикусила губу.

— Зачем ты пришел?

— Чтобы пополнить запас дров.

Я уставилась на него.

— Моя лодыжка в полном порядке. Я могу сама нарубить дров.

Сент снова уставился на меня. По-настоящему уставился.

— Я приехала сюда не любовь искать.

Таков был мой ответ на его пристальный взгляд. Я постаралась чтобы мои слова прозвучали настолько резко и враждебно, насколько это вообще было возможно. В конце концов, я говорила правду. Конечно, ложь была хорошим оружием, но правда всегда действовала лучше. А мне нужно было самое лучшее оружие. Потому что я оборонялась и была напугана. В ужасе от того, что этот мужчина выводил меня из равновесия, и что я была не в силах изгнать его из своей жизни. Не потому, что буду «скучать» по нему. Я не скучала по людям. Потому что мое писательство будет страдать, возможно даже завянет и умрет.

А этого я допустить не могла.

Способность писать должна была выжить любой ценой, даже если мое внутреннее состояние будет в полном беспорядке.

Сент уставился на меня.

— Хорошо. Я подобрал женщину в лесу не для того, чтобы она влюбилась в меня.

Я моргнула, борясь с сильным желанием улыбнуться.

— Тогда мы на одной волне. Просто секс.

— Никогда не бывает просто секс, детка.

А потом он ушел.

Как и полагается альфа-самцам, Сент ушел посреди разговора или, как по его мнению, после окончания разговора.

«Она нравилась людям. В ее жизни было много мужчин. Бармен был влюблен в нее. Он видел это, наблюдая за ней, попивая свою содовую. Никакого алкоголя. Алкоголь — напиток дьявола. Так сказала ему мать и, как всегда, была права. Она была хорошей матерью. Несмотря на то, что говорили люди, его мать не имела отношения к тому, кем он стал. Она была его королевой. Его защитницей. Его первым произведением искусства.

Я не ждала, что Сент вернется после своего маленького визита, своего маленького заявления. Поэтому вернулась к своей рукописи, потерявшись в убийствах, как реальных, так и воображаемых. Слова Джианны эхом отдавались в сознании, придавая решимости. Она была права. Я должна писать, поэтому я заткнулась и принялась делать то, что у мела лучше всего. До тех пор, пока задняя дверь не открылась и не закрылась.

Несмотря на то, что полностью сосредоточилась на истории, я вскочила и быстро направилась в коридор, пытаясь решить, хватит ли мне времени вооружиться. Страх свернулся внизу живота, но не затуманивал мысли. Чтобы напугать меня, требовалось гораздо больше. По крайней мере, в наши дни. К тому же, я бы предпочла, чтобы в мой дом заявился кто-то живой, чем продолжать испытывать то странное чувство, что за мной кто-то наблюдал.

Как бы то ни было, в мой дом действительно заявился живой человек. Сент. Он внимательно рассмотрел мои ноги и кружевные трусики, которые были очень хорошо видны, учитывая, что я надела только спортивный лифчик и эти самые трусики. Мне нравилось быть раздетой, когда писала. Несмотря на то, что многие считали меня едва ли не хладнокровной рептилией, мне часто становилось жарко. Чаще всего, когда писала. В тренажерном зале подобного не случалось. Я могла пробежать километры, поднимать тяжести, но при этом лишь слегка раскраснеться и покрыться бисеринками пота. А когда писала? Когда писала, мое лицо краснело, я сильно потела и в целом выглядела непривлекательно. Вот почему я раздевалась. Впрочем, мой не особо презентабельный вид, похоже, совершенно не беспокоил Сента, поскольку он бросил сумку у своих ног, преодолел расстояние между нами и перекинул меня через плечо.

Я не протестовала и не сопротивлялась, потому что нуждалась в нем. Нуждалась в его прикосновениях и запахе. Когда писала, мне казалось, что ко мне прилипал запах смерти и только Сент мог прогнать его.

И он прогнал.

На какое-то время.

~ ~ ~

Сент ушел за едой.

Когда я открыла холодильник, чтобы достать пиво Эрни, он, очевидно, увидел, что в нем нет продуктов. Я хотела зайти в продуктовый магазин после визита в бар Дикона, но передумала из-за всех этих улыбающихся людей вокруг.

Еда все равно осталась вкусной, даже несмотря на то, что провела приличное время на полу, пока мы с Сентом трахались в моей постели. В постели Эмили. Казалось таким неправильным, что он делал то же самое с другой женщиной в этой самой постели, но мне это нравилось.

Очень.

И у меня определенно разыгрался аппетит. Сент приготовил какое-то блюдо из курицы со сливками, которое я никогда бы не стала есть раньше, но сегодня съела все, практически вылизав тарелку. Сент ничем не выдал себя, но уверена, остался мною доволен.

И снова я не помогала ему с посудой. Он не жаловался. Я просто наблюдала за ним, отмечая, насколько хорошо ему знакома обстановка на кухне, потому что он прекрасно знал куда нужно убирать чистую посуду.

Сент отвернулся, потягивая вино.

— Меня беспокоит что я живу в ее доме, среди ее вещей и трахаюсь с тем же мужчиной, что и она.

— Нет, не беспокоит, — сказал он без колебаний. — Ты задумалась об этом просто потому, что большинство других людей это беспокоило бы. Тебе хочется, чтобы я думал, что это беспокоит тебя, потому что хочешь, чтобы я думал о тебе определенным образом. Поэтому и лжешь мне. Точно так же, как лжешь остальному миру.

Сент взял меня за подбородок. Крепко, чтобы привлечь мое внимание. Показать, что он не собирался обращаться со мной осторожно.

— Новость, цветочек, я не позволю тебе лгать мне. А если попытаешься, я все пойму, потому что вижу тебя насквозь.

Я быстро моргнула. Потому что так и было. Он видел меня насквозь.

— Я собираюсь принять ванну, — сказала я в ответ на его слова.

Сент кивнул.

Я не приглашала его, а он не пошел со мной. Просто налил себе и мне еще вина, передал мне бокал, сел на диван и взял в руки книгу, которую я читала.

Кажется, он решил остаться.

Я старалась не смотреть на него, с удобством устроившегося на диване с вином, книгой, возле пылающего камина.

Да, я старалась.

И у меня хорошо получилось притвориться, что мне это не нравится.

~ ~ ~

Его не было в гостиной, когда я вышла из ванной.

С другой стороны, Сент бы не ушел, ничего не сказав. Мы больше не играли друг с другом. Что-то изменилось, и я была не настолько глупа, чтобы продолжать отрицать это и отталкивать его.

По крайней мере, пока.

Я писала лучше, чем когда-либо. Возможно, я все еще могла написать книгу. Благодаря Сенту. Все то время, что принимала ванну, я почти с одержимостью смотрела на свой телефон. Я не заметила, когда опустел бокал с вином или когда вода стала холодной. Забыла, что Сент читал и пил вино в моей гостиной.

Все исчезло и перестало иметь значение. Все, кроме истории. До тех пор, пока я окончательно не замерзла в холодной воде. Только тогда я вышла, накинула шелковый халат и пошла искать Сента.

Книга лежала на журнальном столике, бокал для вина был пуст.

Я подняла стакан с виски, который он, очевидно, налил для меня, и пошла к единственному месту в доме, где он мог быть. Пока шла в свой кабинет, желудок бурчал от голода.

Путь до кабинета обычно занял бы не больше пары минут. У меня был маленький дом. Но я медлила, когда надо было спешить. Ведь все равно было уже слишком поздно.

Сент стоял в моем кабинете и рассматривал стену.

Мою стену с убийствами.

Он видел фотографии с места преступления, которых у меня по определению не должно было быть. Записи, вырезки.

Мой ноутбук был закрыт.

К счастью.

Потому что я бы выгнала его из моего дома и жизни, если бы он открыл его и прочитал книгу, которая не была закончена даже наполовину. В моих глазах подобный поступок был худшим преступлением. Я знала многих писателей, которые хотели бы прочитать свои первые черновики в прямом эфире, если бы могли. Они присылали мне фрагменты своих историй так просто, как будто не делились со мной неотшлифованным клочком своей души.

Мои черновики не видел никто и никогда до тех пор, пока я не просмотрела бы и не переписала их несколько раз. Редакторы моих книг не получали ни фрагментов, ни тизеров, хотя требовали их много раз, но я всегда побеждала в спорах, потому что была их лучшим автором. Это выводило их из себя. И всех парней, которые у меня когда-либо были. Им всегда хотелось читать то, что я писала. Для некоторых из них это было лучше, чем трахнуть меня.

Но и они остались ни с чем.

Я не писала в кофейнях, в библиотеках, где какой-нибудь незнакомец мог подглядеть фразу. Мысль о том, что люди смотрят, как я пишу, была для меня равносильна тому, что они бы смотрели как я мастурбировала.

Так что хорошо, что Сент не открыл ноутбук.

И совсем не хорошо, что он вообще стоял в моем кабинете.

В руках у него был стакан виски, лицо пустое, поза напряженная.

— Ты расследуешь убийство Эмили.

Слова прозвучали резко. Отрывисто. Но ровным тоном.

— Я не расследую его, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова прозвучали так же резко. Я не собиралась извиняться за то, что он нашел, пока рыскал в моем доме. — Я использую эти материалы как вдохновение для следующей книги. И для этого мне нужно как можно больше информации.

— О, это уже лучше, — отрезал Сент.

На этот раз в его слова просочилась ярость. Настоящая ярость. Чего я не слышала в его голосе до этого момента.

— Это не твое дело, — сказала я, не позволяя себе признаться в том, что его ярость меня расстроила.

— Не оскорбляй никого из нас притворяясь, что ты так думаешь. Ты умная женщина, Магнолия. И знаешь, что играешь с огнем.

— Знаю. Но мне все равно.

Сент шагнул вперед, глаза сверкали угрозой, обещанием. Я уже видела раньше намек на эту сторону его личности. Потому что эта темная, опасная, угрожающая сторона была единственной его стороной. Он просто приглушал ее до этого момента.

— Я хочу, чтобы ты остановилась.

— А я хочу, чтобы ты вернулся к реальности и понял, что твои желания никогда не будут влиять на мои решения, — ответила я.

— Ты не знаешь, на что я способен, — прорычал Сент.

Я проглотила страх, который он хотел, чтобы я почувствовала.

— О, я знаю.

Сент моргнул. Я удивила его. Удовлетворение согрело меня, потому что я считала, что удивить его в принципе нелегко.

— Правда?

Я догадалась, что Сент думал, будто я погуглила и узнала все его ужасные секреты. Так и было. Погуглила. Но ничего не нашла. Видимо у него много ужасных секретов. Каждый отмечался в интернете тем или иным способом, даже если некоторые из них не делали это так продуманно как я. Даже отшельники, живущие в лесу в Вашингтоне. В наш век подобное являлось обыденным. Если только у вас не было за спиной того, что нужно скрывать. Взглянув на Сента, вы сразу понимали, что он был именно таким человеком.

Конечно, я не думала, что его в самом деле зовут Сент, но догадывалась, что его настоящее имя вполне могло быть прикреплено к нескольким ордерам.

Это само по себе должно было меня отпугнуть.

И все же я была здесь.

— Да, — согласилась я с ним.

Видеть, как он бледнеет, доставило мне непередаваемое удовольствие. На целых пять секунд. А после удовольствие сменил сильный страх.

Потому что Сент превратился в незнакомца, у которого нет ничего, кроме призраков в интернете и скелетов в шкафу. Он выглядел так, словно собирался превратить меня в чертово привидение, потому что думал, что я знаю его грязные маленькие секреты.

— Я имею в виду, что знаю, на что способен каждый, — пробормотала я.

Он раздраженно дернул головой, бросив на меня убийственный взгляд. Невольно задалась вопросом, способен ли он физически на что-то еще.

— Я знаю, что ты крутой парень, — продолжила я, не позволяя ему запугать себя. — А крутые парни любят убеждать мир, что они способны на всякие ужасные вещи, чтобы получить все, что хотят. А может просто для того, чтобы выжить. Нет ничего особенного в том, чтобы быть готовым пойти на все. Мы все готовы. В правильных обстоятельствах. И уж точно в неправильных.

Я сделала паузу, вызывающе вскинув подбородок.

— Итак, боюсь ли я тебя, потому что ты сейчас в таком состоянии, что способен на все? Конечно. Я же не идиотка и не настолько упряма, чтобы не признать это. Но страх тоже не делает тебя особенным. Я достаточно умна, чтобы понимать, что у меня есть здоровая доза страха по отношению к каждому, с кем сталкиваюсь. Но тебя, к примеру, я боюсь меньше, чем бизнесмена в дорогом костюме и с хорошей стрижкой. Вы носите свои грехи в рукаве, мистер Сент. Страшны те, кто прячет их под слоями нормальности.

Сент внимательно смотрел на меня. Очень долго. В его взгляде плясала жажда убийства. Жестокость. Суровое понимание. Наступило время, когда он должен был уйти из моей жизни. Я же получила то, что хотела, не так ли? Секс? Начало моей истории.

Но история ведь не закончена?

Нет, она была далека от завершения.

С другой стороны, я написала много книг в одиночку. Хороших книг. Но в этот раз сомневалась, что смогу закончить без присутствия Сента. Мне нужно было получить от него еще что-то. И отдать ему столько же.

Стена в кабинете приоткрыла для него завесу на мою истинную природу. Но не полностью.

Я должна была дать ему еще. То, что действительно чертовски хотела.

— Я готова, — хрипло прошептала я, удивляясь, что вообще могла говорить. — Для «ничего» между нами.

Его глаза вспыхнули.

Я набрала в легкие побольше воздуха, чтобы объяснить почему. Рассказать, что он заставил меня почувствовать себя в безопасности, даже среди всей опасности, которая его окружала. Что я хотела быть с ним близка так, как была близка только с одним мужчиной в своей жизни. Мне хотелось рассказать ему о том другом мужчине, о том, кем он был для меня. Потому что, когда я это сделаю, он многое поймет.

Но Сент не дал мне времени на это.

Он схватил меня за затылок и впился в мои губы поцелуем. Жестким, болезненным.

Горький привкус металла заполнил мой рот. Кровь. Чья, я не знала. Не было времени понять.

Не было времени ни на что, кроме Сента.

«Она спала одна. Мужчина не остался на ночь, не позаботился о ее защите. Это была его ошибка. И он воспользовался ею. Двери оказались не заперты, и он проскользнул внутрь. В ее спальне пахло сексом и духами шлюхи. Ему не нравилось, но он потерпит. Запах крови все исправит».

Я не знала, что меня разбудило, но точно не кошмар. В кои-то веки. Сработала какая-то внутренняя система предупреждения. Хотя она немного запоздало сработала, поскольку какой-то человек приблизится к моей кровати и наблюдал за тем, как я спала.

Я не дернулась и не закричала. По крайней мере, громко. Внутри все кричало, впиваясь когтями во внутренности. Паника сжимала горло, но ясность никуда не делась. Я не могла поддаться страху. Это ничего не даст.

— Что вам нужно? — Мой голос прозвучал ровно и спокойно.

Фигура дернулась. Видимо человек не ожидал что я проснусь. Вроде разумная догадка, но в любом случае я застала его врасплох.

— Я ваш самый большой поклонник, — прошептали мне в ответ.

Я вся напряглась, потому что уже слышала подобное раньше.

Конечно, слышала. Каждому фанату нравилось думать, что он самый одержимый культом «Магнолия Грейс». Проводились вечеринки по вызову семьи Кеке Гилеад, убитой, когда их дочь вызвала дьявола. Существовали книги заклинаний, где описывалось каждое проклятие, наложенное Анжелой Джерико на тех, кто ее обидел. Люди не хотели, чтобы мои истории умирали на последней странице книги, поэтому придумывали способы сохранить им жизнь.

Меня это ни в малейшей степени не волновало. Наоборот, радовало. Я жаждала увидеть, как далеко зайдет мой «самый большой поклонник», чтобы доказать свою преданность.

Но на расстоянии.

А не как сейчас, слишком близко.

— Могу я включить свет? — спросила я, все еще пугающе холодным и спокойный голосом. — Чтобы увидеть своего самого большого поклонника?

Тишина. Я все еще привыкала к отсутствию света, к явно ненормальному незнакомцу в моей комнате. Не знала, есть ли у него — я была уверена, что это был он, хотя его голос был высоким, хриплым и женским — оружие или нет. Если у него нет оружия, то я могла бы попытаться напасть на него, а если есть, то сопротивляться не буду и меня изнасилуют или убьют. Вариантов не так уж и много.

— Да, — сказал он, точнее, пискнул.

Без колебаний я включила свет.

Оружия не было.

Хорошо.

Мужчина был с пузом, лицо покрывали шрамы от прыщей. На нем была футболка с изображением кладбища «Хилл-Крик», одного из самых известных мест в моих книгах. Мои читатели так часто устраивали спиритические сеансы на том кладбище, послужившем мне источником вдохновения для книги, что администрации пришлось поставить забор и нанять вооруженную охрану на полный рабочий день.

Треники на нем были грязными, а в глазах — маниакальный, оторванный от реальности блеск.

Оружия не было, но незнакомец, судя по всему, явно был сумасшедшим, а это еще хуже, чем будь у него просто пистолет. Оружие я могла бы выхватить у нормального человека, а у сумасшедшего его вырвать невозможно.

— Боже мой, это действительно вы, — вздохнул он.

Я приподнялась на кровати и без резких движений пододвинулась ближе к тумбочке, где лежал мой пистолет. Мой самый большой поклонник нервничал и пристально смотрел на меня. У него был избыточный вес, почти доходящий до ожирения, а значит быстро двигаться он не сможет, но одолеть меня грубой силой очень даже способен.

— В чей еще дом, по-твоему, ты вломился посреди ночи? — спросила я, не сдержав злость.

Конечно, по логике мне следовало быть ласковой и покладистой, но сил на это не было. Идти вперед и сохранять спокойствие мне всегда помогал только гнев.

Мужчина нервно улыбнулся, как будто подошел ко мне в кофейне и прервал мой завтрак.

— Я знал, что ты будешь злиться, но как только мы это преодолеем, ты будешь впечатлена тем, что я нашел тебя. Никто не знал, куда ты уехала. Конечно, на фото в твоих соцсетях был лес, но лес может быть где угодно. Я знал, что нужен тебе. Ты ничего не написала о новой книге, когда твои издатели выпустили обложку. Когда это происходит, ты обычно включаешься в процесс, рассказываешь о персонажах, дразнишь. В этот раз — ничего. Ты пропала. Я был тебе нужен.

О, милый Люцифер.

— Как тебя зовут? — спросила я, придвигаясь к тумбочке еще ближе. Какого черта я не спала с пистолетом под подушкой?

— Натан. Мое настоящее имя Джейкоб, но я сменил его на Натан после того, как прочитал «Конец познания».

— Конечно, сменил, — пробормотала я. — Что еще может сделать мой самый большой поклонник, кроме как изменить свое имя на имя главного героя моей самой непопулярной книги?

— Ты злишься на меня? — спросил он, наклонив голову, его выражение лица прояснилось. — Я думал, ты поймешь. Думал, оценишь то, что я сделал. — Его голос изменился. В нем прозвучало то, что я узнала. Опасность.

Да, наступил тот самый момент, когда Джейкоб перешел от обожания к убийству.

Я не колебалась. Если бы засомневалась, уверена, что все вышло бы иначе. Нельзя колебаться, когда от твоего решения зависит твоя жизнь. Если честно, его инстинкты были далеки от инстинктов опытного убийцы. Он был обычным толстяком с проблемами психического здоровья. Поэтому он даже не понял, что я достала пистолет и всадила в него два патрона.

~ ~ ~

Он был мертв.

Мой отец учил меня стрелять на поражение. Если я направляла пистолет на другое человеческое существо, это было предупреждением. Если стреляла, это был конец.

Джейкоб не умер быстро. Или тихо.

Он кашлял, натужно, влажно, хрипло. Потом в его горле забулькало, когда он стал захлебываться собственной кровью. Потом обделался. Так что его смерть наполнила мой дом вонью.

На деревянных ногах я встала, чтобы убедиться в его смерти. Лужа растекшейся крови коснулась пальцев моей ноги. Я не отдернула ее. Кровь была теплой. Липкой. Я позволила ей течь вокруг меня, пока звонила в 9-1-1 и сообщала оператору о случившемся. Меня попросили оставаться на линии неуверенным голосом, что вполне логично. Скорее всего, оператор была из тех, кто бросила колледж, потому что не смогла пробиться в городе, вернулась домой и устроилась на дрянную работу с минимальной зарплатой. Ей звонили по поводу пьяного мужа, избивающего жену, автокатастроф, подростков-мудаков, может быть, пожилого человека с инсультом. И вряд ли ей когда-либо поступал звонок с сообщением, что новенькая в ее городке убила злоумышленника в том же доме, где годом ранее убили всеми любимую жительницу.

Может поэтому полиция приехала так быстро и нашла меня с окровавленными ногами, сидящей за столом в столовой с большим стаканом виски в руках.

Я пила уже второй стакан.

Первый выпила на улице, потому что поддалась внезапному и сильному желанию выбежать на воздух подальше от трупа. Просто чтобы убедиться в том, что он не преследует меня.

Выбежав, смотрела на озеро, уверенная, что Натан-Джейкоб ползет по моему дому на своих окровавленных локтях, размазывая кровь, с жуткой улыбкой на лице и мозгами на щеке. Этот образ был настолько ярким, что я не смогла больше стоять на улице и вернулась в дом, чтобы проверить, не шевелился ли он.

Он не шевелился.

По-прежнему лежал мертвый, уставившийся в пустоту.

Я постаралась сесть лицом к коридору, чтобы быть готовой, если труп все же решит ожить.

Полицейский не постучал, потому что дверь была приоткрыта. Как я не очнулась от звука происходящего или от ледяного ветра, ворвавшегося в проем, неизвестно. Я не стала закрывать за ним дверь. Мне нравилось, как холод трепал мою голую кожу и прогонял неприятный запах.

— Господи, — пробормотал мужчина в наполовину застегнутой форме.

Его живот выпирал за пределы мятой рубашки, рука сжимала пистолет на боку. Я догадалась, что передо мной и есть тот шеф, о котором говорил Сент. Он вполне соответствовал описанию, так как выглядел суровым, подготовленным, но в то же время шокированным тем, что перед ним лежал труп.

Шериф внимательно посмотрел на меня, сканируя либо на предмет ранений, либо на предмет оружия. Возможно, и то, и другое. Я надела футболку и штаны, прежде чем налить себе виски. Было странно чувствовать себя полуголой в компании мертвого человека.

Мой пистолет лежал на столе.

Рядом с бутылкой виски.

— Он не заряжен, — сказала я в качестве приветствия, кивнув на опустошенную обойму рядом с ним.

Шериф долгое время оценивал обстановку, подсказывая мне, что он может быть не таким ленивым, каким мне его представил Сент.

— Хотите? — спросила я, кивнув на бутылку.

Он посмотрел на нее, убрал пистолет в кобуру, что-то пробормотал в рацию и сосредоточился на мне.

— Пожалуй, но только после того, как сниму с вас показания и избавлюсь от мертвеца рядом с вашей кроватью. Звучит неплохо?

Я кивнула.

— Звучит неплохо.

Шериф посмотрел на меня холодным и испытующим взглядом, который сказал мне, что, возможно, он хоть и был с виду тучным и мягким внешне, но в нем присутствовал стержень.

— Вы хорошо справились, Магнолия, — сказал он. — Рад что все вышло именно так. Однажды я уже приходил сюда, чтобы найти хорошую женщину, которая проиграла битву с кем-то, напоминающим мужчину.

— Это был не он, — сказала я в ответ.

Шериф вздрогнул, но промолчал.

— Он не вернулся, — продолжила я, потому что знала, что именно об этом думает этот хороший полицейский. — Как бы невероятно это ни было, в моей спальне другой человек или, по крайней мере, очень похожий на того, кто убил Эмили.

Он вздохнул.

— К сожалению, мужчины, пытающиеся причинить вред женщинам, потому что думают, что имеют на это право, совсем не невероятны.

Затем он направился к покойнику в моей комнате.

~ ~ ~

Кто-то пытался накрыть меня одеялом. Тот же парамедик, который настаивал на проверке моих жизненных показателей, хотя именно я нанесла травму, убила, если подходить формально. Я ведь была для него просто женщиной; у меня мог случиться шок или что-то в этом роде.

Я отказалась от одеяла. И от шока.

Налила еще виски, сидя за столом, пока ко мне прибывало все больше людей. Некоторые представлялись, спрашивали, как у меня дела. Приходилось им отвечать. Надеюсь, говорила что-то умное и язвительное. Я не помнила, что отвечала им или их имена. Просто сидела пораженная огромным количеством людей, которые оказались посреди ночи в моем отдаленном доме. Интересно, они пришли просто потому, что я «знаменита»? Или потому, что они помнили об убийстве молодой женщины в их городе?

Кто знал.

От мыслей меня отвлекла хватка за подбородок. Хватка была крепкой, но не болезненной, а значит это был не Сент.

На меня обеспокоенно смотрели льдисто-голубые глаза.

Дикон.

— Магнолия, — воскликнул он, заставляя меня подозревать, что он не в первый раз произносил мое имя таким паническим тоном.

— Что ты здесь делаешь?

— Доброволец в пожарной охране, — объяснил он, не отпуская мой подбородок. — Не был на дежурстве, но много не сплю. Держу рацию включенной, на всякий случай.

Дикон отвел глаза и осмотрел комнату. Хотя отсюда не было видно тела, в воздухе витало что-то напряженное. К тому же, мои босые ноги были в крови.

— Черт, — пробормотал он, снова переводя на меня взгляд.

— И не говори.

Дикон оглянулся на обладателя голоса, сильнее сжав пальцами мой подбородок. Я не знала, почему позволяла ему так долго держать меня в такой интимной, доминирующей манере. Возможно, я действительно была в шоке.

Сент не выглядел так, словно был в шоке. Он выглядел практически так же, как и всегда, хотя и немного растрепанным, и злым, особенно когда, прищурившись, посмотрел на Дикона. Я тут же вырвала подбородок из его хватки. Несмотря на возможный легкий шок, мне по-прежнему нравилось манипулировать Сентом.

— Дай угадаю, ты тоже доброволец в пожарной охране, — сухо сказала я.

Дикон переместился чуть правее меня, скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Сента. Точнее, пытался это сделать; Сент смотрел на меня.

— Нет, — ответил он и кивнул в сторону Дикона. — Он написал мне.

На этот раз я точно оказалась в шоке и это не имело никакого отношения к человеку, которого я убила.

— Вы переписываетесь? Разве вы не смертельные враги, каждый из которых планирует, как помешать друг другу?

Уголок рта Дикона дернулся. У Сента — нет.

— Не совсем, — сказал Дикон.

Признаться, меня немного разочаровало, что они не ненавидят друг друга. Так было бы намного интереснее. Ведь мужчина, влюбленный в женщину, которую трахал другой мужчина, предсказуемо должен ненавидеть того, о ком шла речь.

— Вы друзья? — поинтересовалась я.

— Не совсем, — сказал Сент. — Может мы уже перестанем говорить об этом дерьме, и ты начнешь объяснять, что, черт возьми, произошло?

Его голос совсем не был спокойным или похожим на голос Сента. Он был выше, совсем чуть-чуть. Грубее. Как дерево, которое было искалечено и раскололось, как только вы попытались к нему прикоснуться.

Я проглотила последний глоток виски.

— Я проснулась. В моей спальне находился мужчина. Я его туда не приглашала. Решила, что он хотел изнасиловать и убить меня, поэтому сделала с ним последнее. Вызвала полицию. Они приехали. Как и вы оба. Тревожно быстро приехали.

Я подозрительно сузила глаза.

Мой голос не дрожал. Я знала, что оба мужчины прислушивались к нему. Да, они ждали, что станут белыми рыцарями, спасут меня от самой себя или от шока от того, что мне пришлось сделать. Именно поэтому они приехали, не так ли?

Мне не нужен был рыцарь. Конечно я была в легком шоке, но со мной все будет в порядке.

— Тебе есть куда пойти, пока все это не закончится? — спросил Дикон, кивнув в сторону моей спальни.

Я не думала об этом. О том, что на улице глубокая ночь, что в моем доме только одна спальня, и в ней сейчас находился труп.

— Да, — ответил за меня Сент.

Я нахмурилась, но не стала спорить. Не перед Диконом. Позже.

Дикон кивнул.

— Хорошо. Оставайся на связи. Жду тебя снова на виски.

— О, теперь я там гарантированно появлюсь, — ответила я.

Он усмехнулся, затем его лицо стало пустым. Почти испуганным.

— Рад, что ты в порядке, Магнолия.

Затем Дикон удивил меня и себя, когда наклонился и поцеловал меня в макушку. Обычно такой покровительственный жест заставил бы меня плеваться ядом, но я позволила этому случиться.

Затем Дикон ушел.

— Ты останешься у меня, — заявил Сент.

Я оглянулась на полицию, полицейскую ленту и людей, бродивших по моему дому. Во второй раз в этом доме появилась лента, пролилась кровь и фотографировались трупы.

Проклятие?

Я проклята?

Снова посмотрела на Сента. Он не смотрел по сторонам, не сводил с меня глаз. Совсем не обеспокоенный. Решительный. Видимо вздумал во что бы то ни стало добиться своего.

— Для ясности, я соглашаюсь только из-за твоей кофеварки. И из-за вида из твоих окон, — сделала паузу. — И из-за твоих кулинарных способностей. — Еще одна пауза. — Плюс твои оральные навыки.

Вот оно. Слегка дрогнувшие губы. Почти улыбка. Смех, если соизмерять Сента с его барометрами человеческих эмоций. Затем он взял себя в руки. Его губы снова выпрямились в тонкую линию.

— Последнее — единственная причина, по которой я приглашаю тебя к себе.

Я моргнула. Рот сам собой открылся, без моего контроля. Я не ожидала такого поддразнивания, даже если оно прозвучало с серьезным лицом и ровным тоном. Мне понравилось. Немного успокаивал тот факт, что Сент не относился ко мне с заботой.

Шериф оказался добряком и отпустил меня после короткого допроса, сказав, что позвонит, когда они закончат. Я не дала ему свой номер, так как была уверена, что он и сам его выяснит.

~ ~ ~

Сент не спросил, чего хочу или что мне нужно, когда мы приехали к нему домой. Поездка прошла в молчании, чему я радовалась. Зарождалась история. Я понимала, что сочинять историю, когда мне следовало бы переживать какой-то моральный кризис из-за того, что оборвала чью-то жизнь — это ненормально.

Мы прошли на кухню, и Сент достал бокалы, бутылку вина и штопор.

— Открой, — сказал он. — Потом наливай. Затем садись.

Я уставилась на него.

— Я знаю, что нужно делать, чтобы налить вино в бокалы.

— Хорошо, тогда сделай это.

Затем он повернулся, не дав мне шанса выплеснуть яд. Я открыла вино, налила его и села, потом смотрела, как он готовит макароны с сыром. Не думала, что когда-нибудь увижу, как Сент готовит это блюдо, и уж точно не думала, что буду есть его сама.

Но я ела.

И съела все.

И все так же в молчании. Пока не была помыта посуда Сентом и налито еще вина мной.

Мы переместились на диван. У него был хороший диван. Огонь пылал. За окном притаилась ночь.

— Ты убила человека, — сказал Сент, посмотрев на окна, потом на меня.

Я потягивала свое вино.

— Да, убила.

— Ты когда-нибудь убивала раньше?

— В реальной жизни нет.

Он смотрел на меня, спокойно, внимательно. В его взгляде не было суровости. Меня это задело. Заставило почувствовать себя неловко. Слишком уязвимой.

— Ты думаешь, я сломаюсь, потому что застрелила человека, который ворвался в мой дом, наблюдал, как я сплю, возможно, намереваясь изнасиловать и убить меня во имя любви, одержимости или преданности? — уточнила я.

— Убить кого-то, независимо от его греха — это не то, с чем можно просто взять и справиться.

Я пожала плечами.

— Может быть. Может быть у меня появится зависимость от наркотиков или я впаду в депрессию и разрыдаюсь в продуктовом магазине — хотя очень сомневаюсь в этом, но могу заверить тебя, что не развалюсь на части.

Сент обдумывал мои слова, искал слабость.

Ее не было.

Мой голос не дрожал, руки тоже. Я была спокойна, возможно слишком спокойна, но не на грани какого-то сильного срыва. Я не сожалела о том, что убила Джейкоба. Нет. Он вошел в мой дом со смертью на уме. Вот почему он назвал себя в честь мягкотелого персонажа, над которым всю жизнь издевались, и который начал слышать голоса, приказывающие ему убить и съесть всех своих героев, чтобы впитать их величие.

Да, я сделала правильный выбор, стреляя на поражение.

Сент посмотрел на мои босые ноги. Они все еще были в пятнах крови. Я еще не приняла душ.

— Это не первый раз, когда я вижу смерть, — сказала я ему.

«Не говори этого, — сказал мой разум. — Откроешь слишком много ящиков с секретами и дашь ему слишком много власти над собой».

— Мой брат Коди умер у меня на глазах, — сказала я, потому что внутренний голос оказался слишком слаб, чтобы остановить меня.

Я никогда не говорила о брате вслух. Ни разу. Конечно, репортеры могли покопаться и найти записи о рождении, смерти, газетные статьи. Но любого, кто пытался спросить об этом в интервью, тут же останавливали и заносили в черный список, чтобы он больше никогда со мной не общался. Слухи распространялись быстро, поскольку я не умела прощать и меня не волновал уровень издания, берущего интервью.

— Мы играли во дворе, — продолжила я. — Бросали футбольный мяч. Моей маме это не нравилось. Она считала, что я должна сидеть дома и учиться играть на пианино.

Мне захотелось улыбнуться при воспоминании лица моей матери, когда я заставила учительницу фортепиано перекреститься, а затем выбежать из нашего дома и больше никогда не возвращаться.

Я плохо переносила попытки матери контролировать меня. Мой отец не поддерживал ее в этих вопросах. В отличие от нее он просто хотел, чтобы я была счастлива.

Снова посмотрела на Сента, заметив, что отвела взгляд. Потерять зрительный контакт было признаком слабости.

— Может поэтому она меня ненавидит, — сказала я. — Винит меня. Потому что если бы я была идеальной дочерью, то не играла бы на улице и не бросила бы футбольный мяч так, что он улетел на дорогу. Мой брат побежал за ним, дразня меня за хреновую меткость.

Я покачала головой, как будто пытаясь вытряхнуть из головы воспоминания.

— Он был ребенком, — прошептала я. — Дети глупые. Зацикливаются на таких вещах, как бросание футбольных мячей и забывают о том, что мир, в сущности, просто плавильный котел мудаков. Мудака через дорогу уволили за неделю до этого. Его жена ушла на работу, дети, вероятно, сидели перед телевизором. У него закончилось пиво, — я покачала головой от простоты причины трагедии. — Мы узнали об этом только после. Пиво закончилось, потому что он все выпил. Еще до обеда.

Наморщила нос. Раньше я считала его полным ничтожеством, раз он выпил столько пива утром перед тем, как убить моего брата. Но потом сама начала пить по утрам. Но я никогда не садилась за руль.

— Я не помню. Ты видимо думаешь, что я запомнила каждую деталь того дня, но так не бывает. Я помню все неважные вещи, например, последние слова моего брата, обращенные ко мне. Или точное время суток, когда он умер. И помню тот факт, что тот мудак переехал его голову. Раздавил ее. Я не должна была слышать этот звук. Может, я и не слышала. Может я придумала этот хрустящий, хлюпающий звук после. После того, как увидела, что глаз моего младшего брата вылез из глазницы и половина мозга вытекла из черепа.

Я пожала плечами.

— И я до сих пор иногда слышу этот звук. Остальное я не помню. Помню кровь на своих руках, но не могу вспомнить, как прикасалась к нему. Дыхание водителя, несвежее, прогорклое. На нем была футболка AC/DC. Не помню, как он выглядел, но с тех пор ненавижу AC/DC.

Я посмотрела в глаза Сента.

— Многие люди сказали бы, что именно поэтому я пишу то, что пишу. Что я превратила свою жизнь в шоу ужасов. Но это неправда. Я и до этого была одержима болезненным. Думаю, именно поэтому я так пристально смотрела на труп своего брата и старалась увидеть каждую деталь. Не потому, что это ужасало меня, а потому что завораживало. Я не психопатка. Я любила своего брата. Больше всех на свете. Я оплакивала его по-своему и до сих пор скорблю, наверное. Но в тот момент Коди не был моим братом. Видимо, в тот момент все просто перестало меня шокировать.

Лицо Сента ничего не выражало. Я не могла понять, что он чувствовал. Но сочувствия в его глазах не было и мне это понравилось.

— Кем ты работаешь? — резко спросила я.

Он вздрогнул. Едва заметно, но я поняла, что резкая смена темы разговора его удивила.

— Я инвестор.

Браво. Он взял и удивил меня в ответ.

— Инвестор?

Сент пожал плечами.

— Компьютеры. Фондовый рынок. Финансовое дерьмо. Всегда был хорош в этом. В наши дни нужно всего лишь подключение к Интернету и половина мозга, чтобы делать деньги.

— И это у тебя есть?

— Половина мозга? — ответил он.

Я улыбнулась. Наполовину искренне.

— Шикарная компьютерная комната, со всякими экранами с непонятным мне дерьмом.

Сент кивнул.

Ах, мне действительно стоило еще немного поспрашивать его. Меня должно было удивить, что бывший байкер сколотил состояние, инвестируя в гребаный фондовый рынок, но если подумать, то это не так.

— Я нашел ее, — сказал Сент, и я прекрасно поняла, о ком идет речь.

Признание меня не особо удивило. Сент жил в лесу и трахал ее. Если кто-то и мог найти ее расчлененный труп, то это он. Жизнь так жестока, но, с другой стороны, достаточно добра, чтобы не дать найти Эмили тому, кто не смог бы пережить увиденное.

Он провел рукой по волосам.

— Я часто видел смерть. Кровью меня не испугать. Как и насилием. Но насилие над женщинами…

Сент запнулся и отвел глаза на какую-то долю секунды.

— Мне это не нравится, но я понимаю. Мы живем в мире животных, монстров. Ты вынужден быть либо жертвой, либо монстром. Эмили была жертвой. Ей не хватило сил превратиться в монстра.

Он посмотрел на меня ясным и холодным взглядом.

— Итак, ее разорвал на части сумасшедший. Не буду врать и говорить, что она ничего не значила для меня. Эмили значила для меня достаточно, чтобы я попытался найти этого ублюдка. Чтобы ее труп запечатлелся в моей памяти. Но я справился с этим.

Сент сжал мои бедра.

— Когда нашел тебя, свернувшуюся калачиком на земле, словно ты хотела, чтобы она поглотила тебя, я был поражен, даже не зная кто ты. Поражен сильнее, чем когда увидел женщину, которую трахал, выпотрошенную и лежащую среди посаженных ею же цветов. Это многое говорит обо мне. И о тебе. Чем больше тебя узнаю, тем больше понимаю, что смогу понять, как справиться со всем случившимся. Потому что я — монстр, а не жертва. Я справлюсь. Но никогда не смирюсь.

Он сделал паузу.

— Всегда есть кто-то, кто потрошит женщин. Мне это не нравится. Я пытался, но ничего не могу с этим сделать. И даже если бы смог размазать его мозги по этим же цветам, кто-то другой просто заменил бы его. Меня не волнует спасение мира, потому что его уже не спасти. И я не собираюсь спасать тебя. Потому что, детка, ты — не жертва. Но я постараюсь сделать так, чтобы не узнать, как пахнет твоя смерть.

— Ты знаешь, что я знаю.

— Да, — согласился Сент.

— Знаю, что ты провел много времени с нашивкой на спине, не дыша ничем, кроме смерти, — сказала я.

Он не ответил, а я не собиралась выпытывать. Сегодня у нас видимо ночь обмена тайнами и мне нужно было узнать больше.

Итак, я ждала. Потягивала вино, притворяясь терпеливой.

— Я знаю, что сейчас модно называть их клубами, — сказал Сент, вздыхая. — Фильмы и эти гребаные телешоу показали их такими, какие они есть, но каким-то образом выставили все в романтическом свете. Конечно, есть клубы, которые не являются бандами. Но мой был не таким. Это была банда. Потерянные парни, ищущие семью, превратились в уродливых мужчин с гнилыми сердцами и впечатляющим списком грехов, которые они совершили во имя братства.

Сент посмотрел на меня темными глазами.

— И не вздумай думать своими романтическими мозгами писателя о том, что я отличался от них. Я был одним из них и остался таким. Подобные мне мужчины не меняются. Сейчас я не в банде, но я все еще опасный человек с грехами на душе. Это ничего не меняет, ясно?

Я послушно кивнула, решив, что это самое разумное, что можно сделать на данном этапе. К тому же я наконец-то узнавала его настоящую историю, после нескольких недель, когда просто ее выдумывала. Не следует все портить своим болтливым языком.

— Но у мужчин, даже плохих мужчин, даже худших из мужчин, есть предел. Твердый предел. То, чего они не сделают. Чему не станут свидетелями. Я нашел его.

— Что это было? — спросила я прежде, чем вспомнила, что должна помалкивать.

Сент сузил глаза в своем постоянно присутствующем по умолчанию гневе и легком шоке, как будто не знал, что делал здесь рядом с болтливой женщиной, нарушавшей его покой.

— Неважно, — отрезал он.

Я прикусила губу, чтобы заставить себя замолчать. Это было важно. Очень важно. Мне нужно было знать его жесткий предел, чтобы лучше понять его. Ведь если я чему-то и научилась, изучая жизни других людей, так это тому, что их определяло не то, что они делали, а то, чего не делали. Но я также знала, что если сейчас надавить на него, Сент может просто выбежать из дома и больше никогда не вернуться.

— Важно то, что это дало мне толчок к тому, чтобы уйти. И, конечно, ты не сможешь покинуть банду, которой посвятил свою жизнь, если только не сделаешь это в гробу. Так что я ушел, совершив еще больше дел, за которые пришлось заплатить. Вот почему я здесь. Не хочу быть там, где могу причинить кому-то вред.

— Значит, ты исправившийся грешник? — спросила я слегка шутливо. Не нашла другого способа скрасить этот момент.

— Исправившийся? — усмехался Сент. — Нет. Вопреки распространенному мнению, нельзя избавиться от совершенных грехов. Нет искупления для таких, как я. Я отправлюсь в ад, какая бы его версия ни ждала меня. Сейчас я просто в отставке.

«Он не наблюдал за тем, что произошло после его ухода. Не мог. В ее доме находилась полиция с камерами, мигалками, желтой лентой. Происходящее злило его, а ему нельзя злиться, потому что тогда он терял сосредоточенность. А сосредоточенность была важнее всего»

Ночью я спала довольно хорошо, учитывая произошедшее. Хотя никогда бы не призналась в этом вслух, во многом этому поспособствовал спавший рядом мужчина. Сент улегся со мной, притянув спиной к себе, практически заключил в объятия и приказал спать. Я не любила обниматься. Все, кто хоть немного знал меня, уже не удивлялись. И Сента я бы тоже не назвала любителем объятий. Но мы оба проспали так всю ночь.

Я проснулась раньше него. Сент на удивление крепко спал. Я ждала, что он приставит нож к моему горлу, когда начну вырываться из его хватки, но он продолжил спать. Натянув на себя его одежду, сварила кофе и, едва не застонав от первого глотка, вышла во внутренний дворик. Если бы существовал способ украсть дворик Сента так, чтобы он не заметил, я бы это сделала.

На улице стоял зверский холод, ночной мороз еще не отступил. Последние несколько дней шел снег и все покрылось им и льдом.

Я легко оделась, но мне нравилось, что холод будил меня. Весьма полезно, как мне кажется. Когда-то смотрела документальный фильм о сумасшедшем датчанине, который был уверен, что ледяные ванны — лекарство от всех болезней. Я сомневалась в его методе лечения, зато холод прекрасно отгонял моих демонов.

Сегодня скорее всего мне предстоит переделать множество дел. Хоть я и не участвовала в расследовании убийств напрямую, многие из них досконально изучила. В отличие от других авторов я не нанимала тех, кто будет делать это за меня. Никому не было позволено мне помогать. Никого я не подпускала к писательскому процессу. И хотя изучение материалов требовало немалых физических и умственных усилий, я получала от этого удовольствие. Мне нравилось узнавать о жутких подробностях преступлений и о том, что почти каждая древняя цивилизация верила, что человеческие жертвоприношения умиротворяли богов. Нравилось обмениваться электронными письмами с представителями самых больших культов поклонения дьяволу в стране и не прерывать с ними связь. Они были моими фанатами. Очевидно же.

Так что да, я знала, что происходит, когда вы убиваете кого-то в целях самообороны. Допросы, экспертизы, волокита как в переносном, так и в прямом смысле. Я уже написала своему адвокату на случай, если она мне понадобится. Она ответила по электронной почте в пять утра, сообщив, что купила два билета на сегодня и завтра, если потребуется ее присутствие. К тому же просветила меня насчет лучшего и худшего варианта развития событий. Именно поэтому ее услуги очень дорого стоили.

Меня раздражало что все это происходило в реальности. Не я пришла в его в дом с намерением убить. Моей вины в произошедшем не было — если только вы не решите приписать мне то, что я писала книги, подталкивающие сумасшедших на подобные поступки — и все же мое время и ресурсы тратились впустую. Как раз тогда, когда я начала работать над книгой. Впрочем, ужасные события прошлой ночи только подстегнули меня. Ноутбук лежал где-то внутри моего дома, а пальцы чесались от желания постучать по клавишам.

Но не сейчас.

Мне нужен был холод. Тишина. Кофе. Природа во всей своей красоте и мощи. До сих пор я не понимала, насколько мне нравится дикая природа. Одна только мысль о том, что через три месяца придется вернуться в Нью-Йорк для презентации книги, вызывала тошноту. Неужели когда-то я считала, что грязь, хаос, злые люди и жизнь в городе необходимы для моего выживания? Это было не так уж давно. Сейчас же я даже не могла представить, что снова буду жить в мегаполисе, что уеду отсюда.

Меня тревожило что я привязалась к этому месту, хотя не разрешала себе этого делать. С другой стороны все в нынешней новой жизни происходило без моего разрешения, включая эти… отношения с Сентом.

Как по команде, дверь открылась и закрылась.

— Это случилось, — сказал он.

Я не обернулась. Вместо этого взяла кофе в руки, ссутулившись от тепла.

— У тебя интересный способ сказать «доброе утро».

Сент обнял меня со спины, и я инстинктивно придвинулась к источнику тепла.

— Мы начинаем отношения, Магнолия.

Несмотря на его тепло, я застыла.

Он заметил это. Конечно, заметил. Это ведь Сент.

— Я за многое боролся в своей жизни, — сказал он. — Не за хорошее, если честно. Я даже не уверен, хорошо ли то, что происходит между нами, но для меня это именно то, что нужно. Поэтому я буду бороться за нас. Буду бороться за тебя. Против тебя, поскольку знаю, что ты будешь сопротивляться. В этом вся ты. Но я сильный, детка. Может не такой сильный как ты, но достаточно сильный.

Мне хотелось сопротивляться. Просто наперекор. Наперекор Эмили. Она ведь не сказала Сенту «нет». Но я не стала. Просто промолчала и мое молчание сказало ему все.

~ ~ ~

Шеф позвонил мне в тот же день. Я знала, что он взял мой номер у Марго, потому что Марго позвонила мне раньше него, разговаривая так, будто держалась за свое фирменное спокойствие мертвой хваткой. Она была почти в панике, а потом принесла кексы, лично, сразу после того, как я поговорила по телефону с шефом и узнала, что расследование будет продолжаться, но все сходится с моими показаниями. Полицейские допросят меня еще пару раз, как только выяснят личность убитого и свяжутся с его семьей. Надеюсь, он еще не убил их.

Мне не собирались предъявлять никаких обвинений. Мой адвокат, кажется, была почти разочарована этим фактом.

Я рассказала все это Марго, уплетая ее кексы с кофе с удовольствием, и не скрывая этого. Уверена, она добавила в них крэк, что меня вполне устраивало. Немного крэка мне бы сейчас не помешало.

Марго ничуть не удивилась, увидев меня в футболке Сента, длинных носках и без макияжа. Я выглядела так не по своей воле. Чтобы не видеть лишний раз «улики», я не появлялась дома и была вынуждена предстать перед миром — точнее перед Сентом и Марго — с лицом без макияжа и неуложенными волосами.

Марго вела себя так, словно каждое утро приходила к Сенту домой выпить кофе с булочками. Сент молча сидел рядом, не вступая в разговор, и кажется не собирался расстреливать ее за незаконное проникновение.

Она не впала в истерику, не плакала и не спрашивала по сто раз все ли со мной в порядке. Марго просто сидела и пила кофе. Это было именно то, что нужно.

Еще мне нужна была моя одежда, косметика, книги и мой ноутбук. Сент догадался об этом без моих просьб, потому что это Сент, и чуть позже отвез меня домой.

В доме было пусто. Я не застыла на месте, входя в парадную дверь. У меня не случился срыв, когда нахлынули воспоминания о произошедшем. Меня просто взбесил беспорядок в комнатах. Даже не просто беспорядок. Грязь. Следы обуви полицейских. Кровь. Отпечатки моих испачканных в крови босых ног.

Я знала, что полиция проверит кабинет, поэтому еще прошлой ночью после звонка в 9-1-1 быстро убрала фотографии убийства Эмили с доски и спрятала их в запираемый ящик стола. Мне не нужны были лишние вопросы от шерифа. Быстрый осмотр показал, что ноутбук на месте. Никто не снимал с него отпечатков пальцев, его вообще не трогали.

В спальне все перевернули вверх дном.

Логично.

Кровь уже остыла, но оставалась лужа. Еще не высохла.

Интересно, выведется ли пятно?

В этот момент меня обнял Сент.

— Забавно, я думала, что полиция наведет здесь порядок, — жестом указала на кровь. — Но, конечно, это не их работа. Они делают записи, пишут отчеты, забирают тело, что полезно, но все жидкости видимо должна утилизировать я.

— Я займусь этим.

Я посмотрела на него.

— Ты знаешь кого-то, кто убирает следы с места преступлений.

Сент резко кивнул.

Меня переполнила благодарность. Мне не следовало позволять ему делать за меня уборку. Я могла бы и сама использовать свои связи чтобы найти кого-то, кто убирает места преступлений. Мой помощник справился бы с этим заданием за несколько минут. Но я не стала никому звонить.

~ ~ ~

Мы ничего не решали.

Никаких «к чему все идет» или «кто мы», никакого «Секса в большом городе». Нет. У нас был безумный, страстный, умопомрачительный секс с нотками злости на регулярной основе. Сент готовил для меня, но не заставлял есть, и ничего не говорил о моих привычках в еде, кроме того, что сказал в первую ночь. Не осуждал, если я не доедала или съедала все. Мне пришлось признать, что он был прав в своих словах. Я морила себя голодом, изнуряла до изнеможения, потому что могла этим управлять. Легко контролировать. И да, я была тщеславна. Мне нравилось вписываться в идеальные размеры, выглядеть стройной и сильной. Но мои методы добиться этого были токсичны. Нездоровы.

Поэтому я ела и больше не изнуряла себя. Конечно, один разговор с мужчиной на эту тему не смог избавить меня от многолетней привычки, но я приспосабливалась. Медленно. Я продолжала так же усердно тренироваться, в основном потому, что тренажерный зал в подвале Сента вызывал у меня почти такие же слюнки, как и его кофеварка. Но не только спортзал, кофе, еда и оргазмы заставляли меня проводить каждую вторую ночь у него дома. И даже не то, что он был так же сломлен, как я. Мной двигало что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что мне не хотелось объяснять. Потому что это было опасно.

Я писала лучше, чем когда-либо. Сент не жаловался и не задавал вопросов о том, что мое пребывание в его доме означало только секс, совместные обеды и мою многочасовую работу за ноутбуком. Он давал мне пространство, запираясь в комнате, заполненной компьютерами и всевозможными непонятными мне графиками.

Сегодня мы находились в его библиотеке.

Место моей работы менялось всякий раз, когда я оказывалась в его доме. Я сидела в кресле и писала, пока в комнату через открытую дверь проникал холод. Сент читал. Не рядом со мной, он знал, что я этого не допущу, а в кресле на другом конце комнаты. Он читал одну из моих книг. У него в библиотеке были почти все мои книги. И после того, как он достал их и просмотрел, стало ясно, что Сент прочитал их все. Он ничего не сказал мне об этом. Не пел дифирамбы. Он просто знал, кто я, и ему нравились мои книги. Потому что будь это не так, они не выглядели бы такими зачитанными и потрепанными.

Я ничего не сказала, даже когда он взял книгу и начал читать. И он тоже молчал.

Обычно, когда писала, я не выносила, когда кто-то находился со мной в одной комнате, но с некоторых пор все изменилось. Всякий раз, когда смотрела на него, он был рядом, не наблюдал за мной, а сосредоточенно читал. Мне это нравилось. Сент терялся в созданных мною мирах, а я терялась в мире, который он помогал мне создавать, даже не подозревая об этом.

~ ~ ~

Сент готовил ужин. Он никогда не спрашивал, что мне по вкусу, а что нет, вкусно ли получилось. Он просто готовил и мыл посуду. Оказалось, что у Сента действительно было ОКР, что мне очень нравилось. Как и наши ужины. Некоторые блюда были очень калорийными, раньше никогда не стала бы их есть. Большинство были такими, как он и говорил — из хороших, дорогих продуктов. Большинство овощей Сент выращивал в своей теплице. Так что я никогда не жаловалась. Потому что слишком привыкла ко всему происходящему.

Мой ноутбук стоял передо мной, телефон лежал рядом. Сент доливал вино. Телефон зажужжал, экран загорелся, и мы оба посмотрели на него. Сент не пытался скрыть, что смотрит. Любопытно, но не ревниво. Возможно, жадно. Как и я.

Проигнорировала звонок. Шестой от моей матери. Я бы взяла трубку и спросила у нее о здоровье отца, но помимо звонков она писала мне сообщения заглавными буквами. Мама просто хотела внимания. Возможно, увидела статьи в новостях. Ей хотелось изобразить обеспокоенную мать, чтобы узнать подробности, чтобы знать больше, чем СМИ.

Сент смотрел, как я игнорирую звонок, и ждал. Он ни о чем не спрашивал, но ждал, когда я решу добровольно сообщить о себе еще какую-то информацию. Потому что тоже был жадным. Он рассказал о своих скелетах прошлого, я же отделалась лишь кусочками своих секретов. И хотя рассказала ему больше, чем кому-либо другому, дело было не в этом. Мне не хотелось рассказывать ему больше. Я хотела знать о его прошлом, чтобы использовать его в своих интересах. Чтобы взять то, что мне нужно, и отбросить ненужное. Это не должно было меня волновать, но волновало. Правда не настолько, чтобы остановиться, но достаточно, чтобы я решилась рассказать ему еще один секрет.

— Моя мама меня не любит. У нее просто закончились люди, чтобы притворятся что она о них заботится. — Я сделала паузу. — Мне кажется она любила моего отца, хотя больше волновалась о том, чтобы он смог дать ей ту жизнь, о какой она мечтала. И все же она любила его по-своему, потому что его нельзя было не любить.

— Как он умер?

Необычный вопрос для Сента. Он мог бы просто подождать дополнительной информации, как обычно и делал, но сейчас видимо не хотел ждать. Он хотел проявить заботу, что не должно было ничего значить. Но значило.

— Ох, он не умер. По крайней мере, не с медицинской точки зрения. Но я, образно говоря, уже выбрала ему гроб, похоронила его на зарезервированном за ним участке и выпила за его упокой. Он мертв во всех важных отношениях. У него болезнь Альцгеймера. Он не в состоянии назвать имя своей жены, свой возраст или есть ли у него дочь. — Я замолчала. — Возможно, он сможет ответить на эти вопросы, если поймать нужный момент. Но сказав, он тут же все забудет.

Когда мы виделись в последний раз, в разговоре он перескакивал с одной темы на другую. Он понимал в тот момент, что многого не помнит и что едва узнает свою дочь, и злился на себя. Я никогда не видела, чтобы мой отец злился. Даже тогда, когда я разбила его грузовик. Или когда меня застали с сыном его командира, раздетой по пояс. Или когда мама нашла мой тайник с травкой, которую я курила до того, как поняла, что мне она не нравится. Все те разы он оставался спокойным, пока моя мать кричала, сокрушаясь о том, почему ей досталась такая непутевая дочь. Отец позволял ей выплеснуть яд, а потом уходил вместе со мной. Он усаживал меня и спрашивал, почему я так поступаю, побуждал меня разобраться в себе. Именно он посоветовал мне записывать в блокнот страшные мысли. Все, чего я стеснялась, о чем думала, мои самые мрачные фантазии, в которых моя мать погибала в автокатастрофе, оставив нас с отцом в покое.

И вот так я стала писателем. Так все началось. Благодаря моему отцу. Прямолинейный полковник-республиканец, велевший мне написать о том, что я мечтаю о смерти собственной матери и был причиной того, что я стала самым выдающимся и развратным писателем ужасов своего поколения.

Он читал все мои книги раньше всех. Он был вторым, после меня, кто брал в руки мои истории. Как сказал бы Стивен Кинг, отец стал моим Constant Reader. Я посылала ему печатную копию своего романа, и она возвращалась ко мне в течение сорока восьми часов, с пометками красной ручкой на полях. Отец оставлял не много замечаний о сюжете или о содержании. Моим талантом он видимо был доволен. Он лишь указывал, где я ошиблась в фактах, в основном по оружию или боям. Иногда по истории религии, или по преданиям, связанным с оккультизмом и сверхъестественными существами.

Мой отец был одержим всем сверхъестественным. Ведьмы. Вампиры. Демоны. Моя мать заставила его спрятать эти книги в кабинете, подальше от любопытных соседок, чтобы защитить ее драгоценный образ. И образ моего отца. Он был честным, богобоязненным, владеющим оружием полковником армии США. Что подумают люди, если узнают, что он читает языческие книги?

Такое же мнение у матери было и о моих книгах.

Отец редко спорил с моей матерью. Даже когда ее наказания или отношение ко мне граничили с жестокостью, он просто наблюдал. Внимательно, конечно. Но молча. Он позволял ей так себя вести, потому что знал, что я справлюсь с этим, а она нет, если он вмешается. Я не обижалась на него за это. Он любил мою мать. У них была уродливая любовь, но он был предан ей и делал все, что мог.

Спорил он с ней лишь по одному-единственному поводу. Отец требовал, чтобы мои книги стояли на уровне глаз в центре книжных стеллажей в гостиной. В комнате, где мужчины пили виски после ужина. Где мамин книжный клуб пил чай. Он не позволил маме спрятать меня, как черную овцу в семье. Заметки обо мне в New York Times и Wall Street Journal висели на стенах в рамочках.

Мой отец гордился мной и не хотел молчать об этом. Пока не забыл, кто он такой и кто был автором этих книг.

Я по-прежнему посылала ему свои черновики. Правда не знала передавала ли моя мать их ему или выбрасывала в мусорное ведро, потому что больше не получала их обратно. Больше никаких пометок красной ручкой. Никаких исправлений. Никаких коротких, корявых, но гордых примечаний в конце.

Я хранила все свои черновики. Везде носила их с собой. Единственный клочок сентиментальности во мне был связан с листами бумаги, где отец писал для меня пометки. Я до сих пор посвящала ему все книги, которые писала и никому не объясняла почему. Читатели итак получали от меня достаточно.

Я подняла взгляд на Сента, осознав, что долго молчала, затерявшись в мыслях. Достаточно долго, чтобы он допил свой бокал. Он не выглядел скучающим или раздраженным. Казалось, он всасывал в себя мое тихое, скорбное созерцание, питаясь им.

— Я его больше не вижу, — пробормотала я. — Больше не езжу к родителям. Не вижу смысла, когда отец не в своем уме, а мать болезненно здравомысляща.

Содрогнулась при мысли о том, каким стал сейчас отчий дом.

Сент промолчал. Не стал задавать больше вопросов, просто ждал продолжения.

— Это делает меня плохим человеком? — никогда и никому в жизни не задавала этот вопрос. — То, что не навещаю умирающего отца, даже если он меня не помнит?

Мне хотелось разрезать собственную руку ножом для стейка, чтобы снять с нее кожу. Это предпочтительнее, чем чувствовать себя сейчас такой уязвимой.

Сент не стал утешать. Он одарил меня холодным взглядом и парой минут молчания после моего вопроса.

— Может быть, — сказал он наконец, замолчав, чтобы положить в рот кусочек бифштекса. — Но я не верю, что есть выбор, способный сделать тебя хорошим человеком. Я вообще не верю в существование хороших людей. Это говорит тебе сын проповедника. Мы все плохие, каждый по-своему. Некоторые больше, некоторые меньше. Не могу сказать, как бы сам поступил на твоем месте, потому что я — не ты. Если бы у меня был шанс увидеть своих родителей дышащими, моргающими, но, по сути, лишь пустой оболочкой самих себя, сделал бы я это? Возможно. Потому что я — эгоист. Мне бы хотелось видеть их так, чтобы они не видели меня. Возможно, ты тоже эгоистка, но я не хочу, чтобы ты была другой. Потому что тогда это будешь уже не ты.

«Они узнали о нем. Для этого им потребовалось много времени. Он был рад их некомпетентности. Ему не нужна была слава — он просто хотел спокойно работать. Что он и делал. Даже когда о нем говорили в новостях, женщин все равно было слишком легко похитить. Отвлечь. Он им даже не угрожал»

Наши отношения были нормальными.

И, поверьте мне, как автору, литературному снобу, злобной чудачке и вообще суке, мне было ненавистно использовать эту фразу. Она такая приевшаяся. Такая обычная. Чертовски скучная во всех отношениях.

Но другого определения не было.

Я ожидала, что наши отношения будут извращенными, ежедневной борьбой за власть, манипулированием. Мне казалось для нас иначе быть и не может. Но почему-то было.

Сент просыпался рано, вместе с солнцем. От меня такого не дождешься. Конечно, если бы меня заставили, я бы проснулась в такую рань, будь у меня другой график работы. Да и мое психическое здоровье побуждало меня сторониться новых ярких начинаний, которые приносит утро. Но Сент не оставлял мне выбора. Он вставал, и вставала я. Хотя, не особо жаловалась, так как прежде, чем приготовить нам кофе, он будил меня весьма приятным способом. Я ни в коем случае не просыпалась бы на рассвете только для того, чтобы он мог использовать меня, доставляя себе оргазм. К счастью, Сент никогда этого не делал. Хотя он не отличался особой внимательностью ко мне, в этом отношении он был почти бескорыстен.

Я не слишком задумывалась о будущем. Какой был смысл? Это только все бы испортило. Так что вместо размышлений я писала книгу.

Я все больше времени проводила в доме Сента, потому что он вдохновлял меня. С ним рядом я писала больше, чем в одиночестве у себя дома. Раньше была так уверена, что убийства и вещи Эмили дадут мне все, что нужно, но нет, моей музой стал Сент.

Закрыла ноутбук, когда он подошел и положил собранные овощи на стол во внутреннем дворике.

— Что будешь сегодня готовить?

Он наклонил голову.

— Тебе не все равно?

Я задумалась и посмотрела на овощи. Посаженные и выращенные человеком, который раньше убивал.

— Нет, потому что в любом случае это будет вкусно.

Сент почти усмехнулся. Я настолько погрузилась в себя, что не замечала, что этот мужчина выглядел почти довольным. Насколько это вообще было возможно для такого человека, как он. Кажется ему нравилось то, что происходит между нами.

— Я могу все испортить, — сказала я, внезапно почувствовав себя неловко.

Сент потягивал кофе с таким видом, будто его не волновало то, что я сказала.

— Или ты, — продолжила я.

Он кивнул.

— Оба варианта вероятны.

— Я склонна ожидать худшего сценария. И скорее всего сделаю все, что в моих силах, чтобы убедиться в том, что худший сценарий осуществится. Я не эксперт во многих вещах, но в самосаботаже почти достигла совершенства. Я не знаю, что такое счастье или какого это — быть довольной чем-то. Черт, даже не знаю, как оно выглядит. И не хочу знать. С удовольствием потратила бы свою жизнь на ожидание, когда весь мир сгорит и превратится в пепел. Я бы предпочла жить в кошмаре, а не в мечтах.

— Хреново, — произнес Сент.

Я кивнула и все осколки внутри меня дрогнули. Мне стало интересно, услышал ли он их грохот.

Сент шагнул вперед, вплотную прижавшись к моим бедрам.

— Но это к лучшему, детка. Потому что если бы тебе было некомфортно в кошмаре, то у нас бы ничего не вышло. Я — не мужчина мечты.

— И хорошо, — сказала я. — Я бы не была с тобой, если бы ты был мужчиной моей мечты.

Уголок его рта дернулся.

— К тому же, ты очень хорошо делаешь куни, — добавила я.

Уголок его рта приподнялся еще больше.

— Когда-то я была уверена, что хороший секс существует только в моих книгах, — призналась я.

Сент до неловкости долго смотрел на меня. А когда на тебя смотрел такой мужчина, как Сент, становилось неловко с первой же секунды. Он был полностью одет, но смотрел на меня так, словно я была полностью обнажена, во всех смыслах этого слова.

— И поверь мне, я пишу о хорошем сексе, — добавила я, не понимая, почему вообще продолжала говорить.

Почему делилась с ним этим. Я, образно говоря, стреляла сама себе в ногу, когда мне нужно было оставаться в полном здравии для той битвы, что шла между нами.

— Ну, религиозные группы, которые присылают мне письма полные ненависти, не классифицируют это как хороший секс в глазах Господа, но опять же, даже когда я писала о духах, демонах и Антихристе, все равно им не нравилась.

Я пожала плечами.

— Хотя моих читателей-язычников, похоже, все устраивает. Я ненавидела это. Писать о чем-то, что было для меня столь же нереальным, как и демоны, вылезающие из недр земли — невесело. И вот ты показал мне, что хороший секс — это не выдумка.

Сент подался вперед и сжал мои бедра.

— И демоны тоже, детка. Их я тоже могу тебе показать. В другой день.

Он схватился за мои трусики и потянул их вниз.

— А сейчас я собираюсь показать тебе, как выглядит отличный секс.

И он показал.

Дважды.

~ ~ ~

Идеальный момент. Как и все предыдущие моменты. И, как водится, идеальные моменты на самом деле не так уж редки, если знать, где их искать. Если вы, конечно, научились понимать, что идеал — это не какая-то хрень из Hallmark²¹.

И мой вид совершенства всегда отличался и будет отличаться от идеальных моментов других людей.

Вода обязательно должна быть текучей, потому что в другом виде она не идеальна. Мне нравилось, когда она текла, нравились небольшие волны. Но, к сожалению, в озере она была достаточно спокойной, чтобы показать искаженное отражение неба над головой. Полную луну и звезды, почти задушившие ночное небо. А вот бокал с насыщенно-красным вином доставлял настоящий кайф.

Так что да, сейчас я наслаждалась своим идеальным моментом. И, конечно же, именно поэтому не выдержала и испортила его.

— Есть причина, почему я вела себя как…

Я запнулась, прежде чем произнести слово «стерва». Никогда не называла других женщин этим словом, и особенно себя. Всегда считала, что его используют для того, чтобы принизить напористых, сильных женщин, заставить их чувствовать стыд за свою силу. Ни одна женщина не хочет, чтобы ее называли «стервой». Мы хотим, чтобы нас любили. Это было странное, почти химическое желание.

Сейчас я вполне нормально относилась к тому, что не нравлюсь людям. Я должна была быть такой, поскольку огромное количество народу проводили много времени в Интернете, обсуждая, почему именно я им не нравлюсь. И по большей части мне было все равно, что они говорили.

Но Сенту мне хотелось нравиться. И хотя свернулась калачиком у него на коленях, его рука лениво двигалась вверх и вниз по моей спине, под свитером, у меня не было уверенности, что я нравилась ему на самом деле.

Мне хотелось ему понравиться, поэтому я желала, чтобы он меня понял.

— Когда мы трахались в первый раз…, — продолжала я, отказываясь называть себя стервой. — В общем, есть причина почему я так зациклена на презервативах.

Сент молчал, потягивая вино.

Я уставилась на волны.

— Только один мужчина входил в меня без защиты.

Мой голос был ровным и холодным. Прошло достаточно времени, чтобы я могла произнести эти слова без дрожи и слез, обманув мир и заставив его думать, что я пережила то, что со мной случилось. Что у меня все было под контролем.

— Я не разрешала ему.

Сент напрягся. Ну, его реакция уже была довольно яркой при упоминании о другом парне. Судя по всему, он был собственником. Это определенно должно было меня оттолкнуть, но нет. Даже сейчас.

От него исходили волны угрозы. Опасности.

— Изнасилование — страшное слово. Людям некомфортно употреблять его. Как только слышат его, они вздрагивают. Мне оно нравится, потому что само слово никогда не сможет передать тот ужас, который оно описывает. Но думаю оно самое подходящее из всех остальных слов.

Я сделала паузу, не глядя на него.

— Когда вижу человека впервые, я мысленно одариваю его словом. Оно появляется в голове до того, как я подумаю о его внешности, весе, одежде, чувстве моды, о чем угодно. Как будто писатель во мне требует, чтобы я каждому присвоила какое-то слово, которым можно его охарактеризовать.

Я пожала плечами.

— Одна из моих многочисленных причуд, наверное. У меня самой не было «слова». До того утра после того, как это случилось, и я посмотрела в зеркало. Моим словом стало «изнасилование».

Я никогда не признавалась в этом раньше. Никому из близких, что было не сложно, потому что у меня не было по-настоящему близкого человека. Не считая Кэти, но мы с ней держали друг друга на безопасном эмоциональном расстоянии.

— Мое слово все еще было «изнасилование», когда я узнала, что беременна.

Сент дернулся, но я продолжила рассказывать о том, о чем не знал никто. Абсолютно никто.

— Это же слово пришло бы мне на ум, когда я посмотрела бы на своего ребенка. Если бы позволила ему родиться. Я собиралась сделать аборт.

Слова прозвучали резко и грубо. Уродливо. Потому что они были полны сложной правды.

— Но мое тело сделало все за меня. Может потому, что я была так полна ненависти и уродства, оно изгнало все, что росло внутри него.

Я пожала плечами.

— По-хорошему мне должно было стать легче от того, что не пришлось делать ничего самой. Но мне до сих пор снятся кошмары. Думаю, такие вещи влияют даже на худших людей.

— Детка, поверь мне, я провел достаточно времени с плохими ублюдками. С обитателями сточных канав. Ты и близко не похожа на худших из людей. Единственное, что отличает тебя от доброхотов — это то, что ты гораздо честнее их.

Я поднялась с его колен, и он позволил мне. Сжав руки в кулаки, Сент долго смотрел на озеро.

— На тебя напали на автограф-сессии. Тогда все и произошло, — сказал он.

Это был не вопрос, просто констатация факта. Факта, на который я потратила много времени, денег и влияния, чтобы никто, кроме тех, кто был вовлечен в это дело, не узнал.

— Дело закрыли, — сказала я в ответ.

Он поднялся со стула и шагнул вперед.

— Как тебе известно, я знаю одного парня. Он рассказал мне не много. Только то, что что-то произошло. Кому-то было предъявлено обвинение. Никаких имен. Твои люди хорошо поработали.

Стиснула зубы, борясь с желанием сделать шаг назад. Отступить. Мной двигало не инстинктивное желание сбежать — мои инстинкты были отточены, натренированы и доведены до совершенства, чтобы не показывать слабости и уж точно не отступать.

Нет, я стала жертвой эго. Гордыни. Я чувствовала себя слишком защищенной той историей, которую мир знал обо мне. И, что еще важнее, тем, чего люди не знали. Я была счастлива, что они создали мою биографию из наполовину исследованных фактов и полностью исследованной лжи, собранных из интервью, фотографий и поиска в Google. Мне нравилась общеизвестная версия Магнолии Грейс — достаточно близкая к оригиналу, чтобы мне было комфортно и достаточно далекая от него, чтобы я могла спокойно дышать и спать по ночам.

— Тебе действительно комфортно, когда люди ненавидят тебя, не зная правды? — спросил Сент.

Я нахмурилась.

— Ах, но люди возненавидели бы меня еще больше, если бы знали настоящую правду. На что мне насрать. Хорошо, что им не настолько наплевать на меня, чтобы копать глубже.

— Но если бы люди узнали настоящую правду, тогда ты могла бы им понравиться.

— Нет, — рявкнула я. — Люди пожалели бы меня. А это не то, чего я хочу в этой жизни. Мне не нужны письма со словами поддержки. Я не хочу стать той, кому женщины с подобной судьбой станут присылать письма со своими историями, видя во мне какой-то непонятный символ.

Я сделала паузу.

— И да, я не хочу нравиться людям.

Сент молчал и не пытался утешить меня. Он просто ждал продолжения, и я знала, что он будет ждать столько, сколько потребуется.

— Я ничего не помню. Очевидно, это побочный эффект «Рогипнола²²», — я стала покусывать губу. — Некоторые женщины скажут, что этот побочный эффект — благословение. С тобой делают ужасную, оскорбительную вещь, но по крайней мере, тебе дается шанс не помнить об этом, верно? Так утверждали некоторые люди. Те немногие, кто знал не понаслышке, конечно.

Я вспомнила реакцию своей матери, когда совершила ошибку, рассказав ей. Это был момент слабости. Внутри меня проснулся маленький ребенок, который все еще ждал и хотел чего-то.

«По крайней мере, тебе не придется вспоминать об этом, милая. Так тебе будет легче оправиться. Тебе даже не понадобится терапия, потому что тебе не о чем будет говорить»

Слова матери прозвучали черство, потому что она сама была такой. Она испытывала дискомфорт при разговорах о деликатных вещах. Черт, она даже не говорила со мной о месячных. За нее это сделал мой отец, что было даже к лучшему.

Я снова посмотрела на Сента.

— Может, для кого-то другого и было легче ничего не помнить, но не для меня. Потому что когда подобное случается с тобой — помнишь ты или нет не играет никакой роли. Ты знаешь, что это произошло, но вынуждена довольствоваться только своим воображением, чтобы рискнуть предположить, что сделали с твоим телом. А, как ты знаешь, мое воображение чертовски обширное и чертовски мрачное.

Моя губа начала кровоточить, и я присосалась к ране.

— Как его зовут.

Это был не вопрос. Это был приказ. Это была клятва. Сент использовал ту ярость, которую мне не терпелось высвободить. Я не думала, что такая деталь из моего прошлого заставит его это сделать. А может думала. Может я хранила ее, наблюдая, как у него появляются чувства ко мне и ждала, когда они достигнут критической отметки, чтобы началась самая бурная реакция.

Ненормально, а значит это была правда.

— Его зовут Дэвид Китон. И чтобы избавить тебя от звонка тому «парню», который у тебя есть для решения таких вопросов, я скажу, где он. Толедо. Он оттуда родом. Похоронен на кладбище «Хилл-Крик». — Я фыркнула. — Мой отец побеспокоился об этом.

Сэнт слегка приподнял бровь.

— Он не всегда был человеком, которому нужна была помощь, тем, кто не помнит свое имя, свою жену и дочь, — сказала я. — Его уважали. Боялись. Моя мать говорила мне об этом, но я не верила. Мой отец всегда был добр ко мне. Никогда не повышал голос. Но многие его боялись. Как бы часто мы ни переезжали, все поблизости знали, кто он.

Я покачала головой.

— Я не видела человека, который всех пугал до тех пор, пока он не пропал на несколько дней. Когда отец вернулся, он все рассказал, потому что знал, что единственный способ помочь мне — это дать знать, что тот мужчина мертв.

Я замолчала, позволив себе на мгновение вспомнить тот разговор. Мой отец не выбирал слов, когда рассказывал мне, — что было хорошо. Его лицо ничего не выражало. Я видела перед собой солдата.

Никто не знал, что он сделал. Никто, кроме меня.

— Хотелось бы мне познакомиться с твоим отцом, — сказал Сент через некоторое время.

Я взглянула на него.

— Да, он тоже захотел бы встретиться с тобой.

~ ~ ~

Я все испортила гораздо раньше, чем думала.

Дело было не в моем признании. Ничего не изменилось, когда я все рассказала Сенту. Он не стал относиться ко мне иначе. Может рядом с ним я и чувствовала себя немного зажатой в клетке, но сожаления по поводу исповеди меня не мучило.

Я ушла рано утром, взяв с собой ноутбук. Я не пошла домой, потому что он нашел бы меня там. К тому же, мной двигала потребность найти что-то. Что-то гадкое.

Дорога до Роуз Хилл заняла всего час. Рядом с автострадой стоял дешевый старый мотель со сломанной вывеской.

Мне нравились дешевые мотели. Они успокаивали меня. Грязные ванные комнаты. Сомнительные простыни. Тонкие стены. Подозрительные персонажи. Люди, которые давали почасовую оплату или другие, которые платили за месяц. Все они были подонками, но честными, понимаете? Они сидели на ржавых, дешевых стульях во внутреннем дворике, курили и смотрели на вас. Смотрели на мир или орали на кого-то в телефон. Заставляя семью, чья машина сломалась и у которой не было другого выхода, кроме как остановиться в этом месте, чувствовать себя восхитительно некомфортно.

Я жила в одном из таких мест целый месяц, чтобы впитать в себя всю эту прекрасную, честную грязь человечества. Даже начала писать книгу, вдохновленная этим опытом. В этой книге не было ужасов, связанных с демонами, духами или чумой. Ужас в ней был гораздо страшнее, потому что он был чисто человеческим.

Однако книгу я так и не закончила. Она осталась как кружка без ручки, как сказал бы Стивен Кинг.

Я много раз перечитывала его книги — мою Библию и любимое описание всех незаконченных рукописей, спрятанных в моем ноутбуке.

Кружка. То, что можно наполнить. То, что может содержать что-то, что может поддержать вас или отравить, если вы склонны делать свой кофе по-ирландски или готовить для мужа капучино. В любом случае в ней всегда что-то есть, но нужно уметь держать ее. Без ручки кружка превращается в ничто.

Вот чем была та моя история с мотелем. Она была кружкой без ручки, а значит не была историей. Я придумала тысячу оправданий, почему не закончила ее. Я видимо ждала, пока она замаринуется, занимаясь тем временем другими проектами. Но на самом деле у меня просто не хватало смелости прикрепить к этой кружке ручку. Потому что какой-то безликий мудак в интернете сказал мне, что нужно писать о том, что я знаю.

В общем, я подъехала к этому дешевому мотелю, планируя снять себе комнату.

Потом меня ужалила пчела.

Или человек накачал меня наркотиками, сделав укол.

То ли одно, то ли другое.

«Эта боролась со мной. Ее ногти впились в мою кожу. Даже когда содержимое ее желудка покрывало мои ботинки. Я был впечатлен. Под ее ногтями остались частички моей кожи».

Это было бы оригинально, не так ли? Если бы я раскрыла серию убийств в нескольких штатах, как будто это была игра в долбаный Clue²³. Был ли это тот дружелюбный и чрезмерно нервный владелец магазина подержанных книг? Или бармен, лелеявший свою безответную любовь к одной из жертв? Или бывший член банды, который трахал ее и был способен на чудовищные поступки? Или полковник Мастард²⁴ в кабинете с подсвечником?

Да, вышла бы довольная заманчивая история, но реальность никогда не бывает такой простой. И я не была героем в этой истории. В этом конкретном фрагменте я была жертвой.

Я не помнила, как оказалась на кровати. Последнее, что хранила память — дерьмовый кофе и липкий стол. Вероятно, меня накачали наркотиками, хотя я не чувствовала себя больной или вялой. Впрочем, не так уж важно, как я оказалась на кровати, важно, что оказалась. Прикованная наручниками к изголовью.

Мне следовало начать вот с чего — он не был похож на убийцу. Но опять же, может и был. Тед Банди²⁵, Гарольд Шипман²⁶, Джон Уэйн Гейси²⁷, у них была одна общая черта — исключительно обычная внешность. Ничем не примечательные люди, которые должны работать и платить налоги, а не потрошить вас и делать костюм из вашей кожи. Я задавалась вопросом, не поэтому ли они и убивали, помимо того, что внутри них сидел монстр. Потому что были обычными и непримечательными, а им хотелось быть в центре внимания. Просто они не нашли в чем проявить себя. Но убить кого-то не считалось талантом. Любой мог это сделать.

— Я наблюдал за тобой, — сказал он, застыв как изваяние.

Просто стоял у изножья кровати и смотрел, не чувствуя острой необходимости выглядеть лучше в моих глазах. Но опять же, я была привязана к кровати, а он конечно же никогда не хотел казаться лучше перед кем-либо, когда начал убивать женщин по всей стране.

— Видишь ли, я твой поклонник.

Его тон был вежливым. Ровным. Контролируемым. Опять же, нужно было быть таким, чтобы провернуть все те убийства, не оставив на месте преступления даже частичных отпечатков пальцев.

— Я не из тех, кто охотится в одних и тех же местах. Это небрежно. Из-за этого многие попадаются, а я не хочу быть пойманным как герои тех телепередач, полных психологической чуши. Я наслаждаюсь своей свободой. В тюрьме я не выживу и прекрасно осознаю это. Достаточно умен, чтобы это понимать, как и понимать то, что внутри меня есть что-то, что отличает меня от других людей. Не считаю это чем-то неправильным. Я поддаюсь своим желаниям и потребностям, потому что знаю, что это делает меня лучше.

Он сделал паузу. И по-прежнему не двигался. Не посмотрел на меня так, чтобы я осознала, что меня ждет изнасилование перед убийством. Впрочем, я уже знала, что он не насиловал своих жертв ни до, ни после убийства.

Так что это было хорошо.

— Я также знаю, что не могу остановиться. Это часть меня. Я заболею и умру, если остановлюсь. Как ты и твои книги. Я наблюдал за тобой, как уже говорил. Не стану утверждать, что действительно знаю тебя, как утверждала та обезьяна, что вломилась в твой дом. Существуют вещи, для которых мы рождены на этой земле и то, почему мы так устроены. Почему и как сломлены. Не буду утомлять тебя рассказом о своей травме, просто скажу что, конечно, она у меня есть. — Он слегка наклонил голову. — Как и у тебя. Мы все просто пытаемся залечить старые раны.

— И ты делаешь это, убивая женщин, — впервые заговорила я.

Мужчина кивнул. Он не разозлился, возможно потому, что в моем голосе не прозвучало достаточно злобы или отвращения, чтобы пробудить прятавшуюся где-то внутри него ярость.

Конечно, я испытывала отвращение к этому человеку. Но не из-за его мотивов, потому что знала, что у всех нас есть различные жестокие и отвратительные побуждения. Достаточно было посмотреть на количество людей, покупавших мои книги. Миллионы людей читали о самых ненормальных, самых ужасных вещах, которые я придумывала в своем больном и мерзком воображении.

Но миллионы людей не потворствовали своим порокам.

Я не позволила себе выказать отвращение, потому что, несмотря на панику и страх, что-то внутри меня жаждало узнать этого человека. Творец внутри меня жаждал познать его гнилую душу. Чтобы напитать собственную.

— Да, — согласился он. — И признаюсь, я не раскаиваюсь. По идее должен, но нет. Те женщины не приносили миру никакой пользы кроме того, что были хорошими людьми. Ты же… с твоим талантом, ты ее приносишь. Поэтому, когда прочитал, что ты переехала туда, где я занимался своим творчеством, я был польщен. Еще один порыв, от которого не смог отказаться. И я рад, что не отказался. Ты была в беде, нуждалась в вдохновении. Нуждалась в том, что могли дать воспоминания обо мне. Поэтому я ждал. И дал тебе то, что было тебе необходимо.

Я вздохнула, размышляя, поведет ли Сент себя как герой, которым, как я знала, он не являлся. Но нет, он — не мой путь к спасению.

— И что же, по-твоему, мне нужно? — спросила я.

— Материал для книги, страх.

Он наклонился к небольшому чемодану, который поставил на край кровати. Из него был извлечен длинный, чистый, блестящий — и, как я догадывалась, острый — нож.

Живот скрутило от одного его вида. Как бы я ни гордилась своей способностью держать желудок под контролем в неприятных ситуациях, сейчас все было иначе. Со мной рядом находился не глупый и не осторожный Джейкоб, опасный, конечно, но не страшный по-настоящему. Нет, нож достал хладнокровный, расчетливый убийца. Он был почти в здравом уме, в своей собственной безумной манере. Как бы ни презирала все, чем он был, я уважала его. И от этого меня тоже тошнило. Я не испытывала инстинктивной ненависти к этому человеку.

Он двигался, сохраняя зрительный контакт, сохраняя свою маску. Я не пыталась освободиться. Зачем? Он совершенно точно не совершил ошибку плохо приковав меня к этой кровати.

— Ты должна по-настоящему бояться. Может быть не меня, а того, что ты станешь очередной жертвой. Станешь известной как еще одна бедная девушка, убитая Невидимым Убийцей. Никто не помнит жертв; все помнят монстров.

Во рту пересохло от желания блевать. Больше всего ужасало то, как легко серийный убийца смог понять меня.

Он приставил кончик ножа к основанию моей шеи. Не надавливая. Не разрезая кожу.

— Именно этим ножом я убивал их.

Его голос больше не звучал спокойно и вежливо. Безумец шептал. Нежно. В его глазах застыла ностальгия и жажда. Жажда большего. Костяшки пальцев побелели на рукояти ножа. Он хотел убить меня, я это видела. Даже если я не была его идеальной жертвой.

— Видишь это? — прошептал он. — Все, что ты создала, все, чем ты стала исчезает, превращаясь в ничто, кроме деталей твоей смерти?

Я видела. Очевидно, всему виной было мое слишком шустрое воображение. Гормоны страха и химические вещества, превратившие мой мозг в кашу, испортили мое восприятие реальности.

Но это не имело значения. Важно было то, что я видела это — собственное изуродованное, окровавленное тело, не больше, чем груда мертвой плоти. Еще один труп. Еще один снимок с места преступления, который будет спрятан на жестком диске полицейской базы данных, и ему будет присвоен номер дела.

Потом я увидела заголовки.

Пресса пестрила бы ими на весь мир. Еще до того, как нашли бы мое тело. Он стал бы звездой. Самым страшным серийным убийцей поколения. Потому что это поколение было одержимо серийными убийцами больше, чем все предыдущие. Netflix снял бы о нем сериал. Кто-то написал бы книгу. А я стала бы самой известной из его жертв. Конечно, стала бы. Разве Шэрон Тейт не была самой обсуждаемой жертвой Чарльза Мэнсона²⁸? Но даже о ней не говорили так много, как о самом Мэнсоне.

Мое убийство станет настоящей сенсацией. Мои книги будут наверху рейтинга, по ним снимут фильмы. Если бы я не мешала, их уже бы сняли — измельченные и удешевленные. Упрощенные для массового потребления.

— Я вижу это.

Его дыхание коснулось моей щеки. Мятное. Свежее. С чего я ждала, что от него будет вонять гниющими трупами — непонятно. Зло не пахло злом, оно пахло Colgate и фирменным кондиционером для белья.

— Ты можешь почувствовать все это.

Он сдвинул нож. Вниз по ключице, провел по внутренней стороне руки, играя с артерией. Даже если бы он не решил сначала пытать меня, один маленький порез в нужном месте, и я бы умерла за несколько минут.

— Твое будущее в моих руках, — сказал он, его глаза торжествующе сверкнули. — Это вызывает привыкание, признаю. Обладать властью убирать с лица Земли молодых женщин, чтобы они остались в памяти людей лишь именами в списке. Но, опять же, если бы не я, этих женщин вообще не было бы ни в каких списках. Они все были прекрасны. Я неравнодушен к красивым лицам, в конце концов я — здоровый мужчина. Они были добрыми и самодостаточными. Но мир никогда не узнает их.

Нож слегка сдвинулся влево.

— У тебя, с другой стороны, я бы отнял нечто столь же ценное для тебя, как и твоя жизнь — твое наследие. Но даже я не смогу этого сделать. Слишком уважаю тебя.

Нож вонзился. Не глубоко. Оставив только царапину. Кончик окрасил багрянец крови, и что-то похожее на возбуждение вспыхнуло во мне, когда он отступил. Что-то нездоровое во мне было удовлетворено тем, что я стала частью его безумия.

Да, я в полной заднице.

Щелчок расстегивающихся наручников показался мне грохотом. Я напряглась, ожидая боли, смерти. Но не освобождения. Я быстро заморгала, когда он начал застегивать молнию на чемодане. Он поднял его и улыбнулся.

— Надеюсь, я помог тебе. Что ты запомнишь меня и все, что здесь произошло. Что ты используешь это, чтобы создать что-то прекрасное.

Затем он вышел. Я не стала его преследовать, не попыталась напасть на него и стать героем.

Я не была героем. Не была жертвой. И не была монстром.

Мои быстрые и неглубокие вдохи обгоняли биение моего сердца. Я осталась лежать на старой кровати и ждать, хотя знала, что он не вернется. Он не опустился бы до дешевой театральности. Если бы он хотел моей смерти, моя кожа была бы сейчас порезана на ленточки. Я стала бы еще одним именем в списке его жертв.

Я уже должна была все это знать. Сам факт того, что мы находились в дешевом мотеле, говорил обо всем. Слишком людно. Слишком рискованно. Он не любил спешить, когда расправлялся со своими жертвами. Ему нравилось слушать их крики. Мотель был ниже его достоинства, он бы посчитал непристойным убивать там. Он просто хотел поговорить со мной. Помочь мне. Один из самых опасных серийных убийц десятилетия похитил меня, потому что я ему понравилась, и он хотел мне помочь.

Я перевернулась на кровати, и меня вырвало на дешевое одеяло.

~ ~ ~

Сент приехал быстро. Я так думаю. Я не знала, где он был, когда позвонила ему и спокойно рассказала о том, что только что произошло. Мой тон был почти идентичен тону Джо — имя, которое я дала маньяку, — и именно поэтому меня снова вырвало, когда я повесила трубку. В этот раз я все-таки добралась до туалета и пока сидела в наполненной зловонием комнате, так и не смогла вспомнить, что сказал мне Сент, когда я рассказала ему, что меня похитил серийный убийца. Спросил ли он, все ли со мной в порядке? Я не могла вспомнить.

Но ведь я была в порядке, не так ли?

Не стала звонить в полицию, хотя должна была позвонить туда в первую очередь. Они могли бы выставить блокпосты, объявить в розыск и все такое. Они вполне могли бы поймать его. Я могла бы спасти чьи-то жизни.

Но я не позвонила. Просто сидела на краю кровати, уставившись в стену, и ждала.

Дверь не распахнулась с грохотом. Сент не ворвался в комнату с пистолетом в руках, готовый спасти положение. Он знал, что спасать некого. Потому что я сказала ему что была недостаточно хороша для серийного убийцы, чтобы использовать меня в качестве жертвы.

Он спокойно вошел, быстро осмотрел комнату и только потом посмотрел на меня. Что-то заправил в джинсы, возможно, пистолет, не знаю, так как он пересек комнату и опустился на колени у моих ног. Мои туфли где-то валялись, я заметила, что лак на ногтях облупился. Сент положил руки мне на колени. Я не могла жаловаться на свой дерьмовый педикюр, поэтому сосредоточилась на его руках.

— Нужно наложить швы, — сказал он, переворачивая мою руку.

Я моргнула и только сейчас заметила, что рука, на которой Джо оставил небольшую царапину, была вся в крови. На грязном ковре виднелись небольшие пятна. Кончики пальцев Сента были покрыты кровью.

Боль, острая и жгучая, вывела меня из того состояния, в котором я находилась. Всего лишь царапина. Я была так уверена в этом, что не замечала до этого боли. Но сейчас, сквозь кровь и плоть, я могла разглядеть кость. Нож пронзил мою руку до кости. У меня будут шрамы снаружи и внутри.

Это имело смысл.

— Ты сможешь зашить? — спросила я, глядя на свою руку и чувствуя смутное головокружение.

Не потому, что была брезглива, а потому что буду носить эту метку всю жизнь. Вот почему я никогда не делала татуировки несмотря на то, что они мне нравились. Не хотела, чтобы на мне навсегда осталось чье-то прикосновение, чье-то искусство, чья-то метка.

Но сейчас я хотела. К лучшему это или к худшему.

Сент нахмурился, но не стал спорить, просто заявил, что отвезет меня в больницу, хочу я того или нет.

— Можешь пошевелить пальцами?

Я поморщилась от боли, отдающей в зубы, но все же пошевелила ими. Из раны хлынула кровь.

— Похоже, нервы не повреждены, — пробормотал он. — Артерия тоже не задета. Тебе повезло.

— Наверное, — хрипло прошептала я.

Сент вскинул голову.

— Давай так. Ты остаешься в сознании, а я наложу швы. У меня в грузовике есть аптечка. Придется сходить за ней. Сможешь подождать здесь одна?

— Конечно смогу, — усмехнулась я, стараясь не обращать внимания на дикий страх при одной мысли о том, что останусь одна в этом номере мотеля даже на несколько минут.

Сент видел, что мне страшно, но не стал зацикливать на этом внимание. Он встал, кивнул и повернулся, чтобы уйти. Затем остановился и обернулся. Быстро шагнув ко мне, он схватил меня за шею и поцеловал, долго и крепко.

Затем отправился за аптечкой.

Меня настолько отвлек его поцелуй, что я поняла, что он уходил только тогда, когда он уже вернулся.

~ ~ ~

— Ты же знаешь, что мы должны позвонить в полицию? — сказал он, отрезая последнюю нить.

Я разжала зубы, которыми прикусила язык и во рту появился медный привкус крови.

У Сента в грузовике не было сильных обезболивающих. Только стандартные антисептики и спирт, который я уже подумывала выпить.

Залечивать рану было гораздо больнее, чем наносить саму рану.

— Знаю, — сказала я резкого вздохнув, не совсем уверенная, стошнит ли меня сейчас или я потеряю сознание, или то и другое.

— Хотя я сомневаюсь в том, что криминалисты здесь что-нибудь найдут, — сказал он, оглядывая комнату.

Сент был осторожен, надевал перчатки и не ходил слишком много. Я рассеянно отметила это.

— Я тоже.

— Ты хорошо держишься, — выдал он, снимая перчатки и обхватывая меня за шею.

Его хватка была крепкой, причиняющей боль, хотя у меня появилось новое уважение к боли после того, как ему пришлось зашивать, по ощущениям, всю мою руку без лекарств.

— Не знаю никого, кто бы так стойко выдержал это, — Сент кивнул на аккуратный ряд швов на моей красной, распухшей руке, — и не потерял бы сознание, не закричал или не выблевал свой обед.

— Я хотела воспользоваться всеми тремя вариантами, — признала я, не пытаясь казаться смелее, чем была на самом деле.

— Также я не знаю никого, кто держался бы так, как ты, после произошедшего в этом номере, — продолжил он хрипло, усиливая хватку.

Хотя Сент и сохранял свое фирменное спокойствие, было очевидно, что ему это удавалось с трудом. Это имело смысл, поскольку человек, который убил и пытал его последнюю… женщину, и оставил ее тело так, чтобы Сент нашел его, похитил нынешнюю… женщину, чтобы сделать с ней то же самое. Подобное довольно тяжело принять, даже для человека, который, казалось, мог вынести практически все.

— Ты же меня знаешь, — сказала я в ответ на его слова. — И, хотя сейчас я держу себя в руках, уверена, что все это выльется в какую-нибудь новую травму, какой-нибудь новый недостаток.

Сент кивнул.

— Уверен, что так и будет.

Я ждала. Но когда он ничего не добавил и не достал телефон, чтобы позвонить в полицию, заговорила:

— Ты не собираешься наброситься на меня с обвинениями в том, что я зря влезла в эти убийства? Что запятнала память этих женщин и подстроила трагедию, чтобы заработать?

— Нет. Потому что в случившемся нет твоей вины. И я знаю, что это не то, что ты делаешь, когда пишешь свою книгу. Знаю, что это не твой выбор. Не совсем. И также знаю, что тебе насрать на деньги несмотря на то, что ты говоришь себе. Тебе проще сказать, что ты пишешь ради денег, потому что если признаешься, что делаешь это ради выживания, ради здравомыслия, то почувствуешь себя слабой. Именно это — твой самый большой страх, а не быть похищенной гребаным серийным убийцей. Или что в твой дом ворвется ненормальный фанат и ты его убьешь. Даже не то, что над тобой надругался какой-то паразит. Все это оставило шрамы, но ты готова показать их миру, чтобы все знали, что ты можешь исцелиться от чего угодно. Но, детка, ты не сможешь исцелиться от ран, которые наносишь себе сама.

Я была в ужасе от слезинки, что скатилась по моей щеке после целой минуты размышления над его словами и осознания того, что он увидел во мне. Никогда в жизни я не плакала в чем-либо присутствии. По крайней мере, не будучи взрослой. Никогда в своей жизни Магнолии Грейс, как автора.

Сент ничего не сказал, просто вытер эту слезу большим пальцем, слизал ее и достал телефон, набирая номер полиции.

Я позволила ему самому обо всем позаботиться.

~ ~ ~

— Как вы можете утверждать, что именно этот человек убил еще пять женщин? — спросил меня мужчина в дешевом костюме.

Я отхлебнула плохой кофе и уставилась на него. Он был моего возраста, с жирными волосами и такой же кожей. Его костюм был не только дешевым, но и плохо сидел на нем, а оттенок серого был настолько светлым, что его кожа казалась бледной и прозрачной. Федерал. Очень уставший федерал, очередной недовольный ворчун среди следователей. Они только начали расследование, возможно, даже не закончили составление портрета убийцы.

Этот парень не был главным. Полицейские не воспринимали меня всерьез. Пока нет. Они с сомнением относились к словам известной писательницы, когда она сообщила, что серийный убийца похитил ее, связал, побеседовал с ней, немного порезал, а потом просто отпустил на свободу.

Я понимала их. Я бы тоже себе не поверила. Писатели многое делали для того, чтобы их имена стали известны. Для того, чтобы их книги получили известность в традиционной издательской индустрии, которой угрожают самиздат и общество, которое становится все глупее и все меньше интересуется книгами.

— Потому что он говорил об убийстве этих пяти женщин, — ответила я, не скрывая ехидства в голосе.

После звонка Сента в отель съехалась полиция. Когда дала показания шефу, его лицо слегка побелело, и тогда он сделал соответствующие звонки. Он настоял на том, чтобы меня осмотрели парамедики. Думаю, по какой-то причине я ему нравилась.

Парамедик похвалил Сента за отлично наложенные швы и сказал, что мое состояние в целом хорошее. Мне не дали морфий, хотя я просила. Врачам понадобился час, чтобы добраться сюда. В этом городе имелся лишь один крошечный полицейский участок с плохим кофе и без виски. Все вышеперечисленное означало, что я устала, протрезвела, а рана на руке чертовски сильно пульсировала.

Федерал посмотрел на меня. Я ему не нравилась, и он не скрывал этого. Я не знала в чем была причина такого отношения с его стороны — то ли он думал, что я лгу, то ли ему не нравились мои книги или же его раздражал тот факт, что я не склонялась перед его авторитетом.

Он посмотрел на свой блокнот. Тот самый, на котором были записаны мои первые показания.

— Итак, он признался в совершении пяти убийств в пяти разных штатах, а затем решил просто покалечить вас и оставить в живых. Вы знаете, насколько это беспрецедентно для серийного убийцы?

Я кивнула.

— Это часть моей работы — изучать таких людей, чтобы понять их.

Он сузил брови, густые и почему-то на тон светлее его волос и клочковатой бороды.

— Их невозможно понять, — сказал он, с трудом сдерживаясь чтобы не кричать. — Потому что они не люди, а монстры.

Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. С трудом, но из соображений самосохранения я сдержалась. Этот человек выглядел так, словно был в одном шаге от того, чтобы обвинить меня в даче ложных показаний и задержать. В одном неверном шаге. Не только потому, что снаружи был Сент который, скорее всего, спокойно сидел, уставившись убийственным взглядом на дверь. Он, несомненно, вынес бы ее, если бы услышал, что этот писака пытается сделать себе имя. Но и потому что мой адвокат с удовольствием добилась бы того, чтобы этого федерала лишили значка и больше нигде не приняли бы на работу, кроме как на должность охранника в торговом центре. У меня возник соблазн позволить этому случиться, но потребуется время, а время для меня было валютой. И как бы ужасно и тошно мне ни было, пальцы чесались от желания прикоснуться к клавиатуре или взять карандаш, да даже чертов тюбик помады и что-нибудь написать.

Потому что Сент был прав. Писательство спасало меня. Мне не терпелось выплеснуть яд последних пары часов на страницу, чтобы он не бежал по моим венам.

— Монстры? — повторила я. — Да, они монстры. Потому что монстры реальны, как и призраки. Они живут внутри каждого из нас и иногда побеждают.

Я ждала, когда федерал поймет, что услышал цитату из одной из книг Стивена Кинга. Он не понял.

— Этот убийца — просто человек, позволивший своим призракам и монстрам победить, мой друг. И монстры, и люди несовершенны. У людей есть один недостаток — желание убивать друг друга и делают они это часто, а недостаток монстров — оставлять кого-то в живых, что они делают очень редко.

Я отпила кофе.

— Итак, я не знаю почему он пощадил меня. У меня, конечно, тоже есть свои монстры, но они не заставляют меня убивать женщин.

Мужчина быстро моргал. Интересно, я смутила его или заинтересовала? Он снова опустил взгляд на блокнот.

Я заметила, что ногти у него были короткие, обкусанные почти до мяса. Как мог человек, не способный контролировать даже то, что его зубы делали с его пальцами, удерживать контроль над пистолетом, значком и людьми?

— Вы — писательница? — скорее спросил, чем сказал федерал, хотя я была готова поспорить на то, что он знал, кто я.

Он просто попытался перехватить контроль, показать мне, что я не важна, что не знаменита. Меня это не волновало.

— Да.

— Над чем вы сейчас работаете?

Я наклонила голову и снисходительно улыбнулась.

— Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к нынешнему расследованию или к нападению на меня.

Он крепче сжал блокнот. Я ему действительно не нравилась. Что ж, подобное случалось часто. Что-то во мне вызывало у людей неприязнь с первого взгляда. Возможно дело было в моем лице. Или в нежелании быть приветливой и милой.

— Мой вопрос имеет отношение к расследованию, поскольку вы переехали в дом предпоследней жертвы этого субъекта, а еще вы известны тем, что пишете о гораздо более жутких вещах.

— Откуда вы знаете, на какие темы я пишу? Поскольку всего несколько секунд назад вы намекнули на то, что вообще не знаете, что я писательница.

Федерал покраснел. На его лице отразился непередаваемый коктейль из смущения и злости. Он на мгновение замер, скорее всего пытаясь удержаться от того, чтобы не сказать что-нибудь такое, что зафиксирует камера и даст моему адвокату возможность легко забрать его значок.

— Мне кажется несколько странным совпадением, что писательница, у которой должна выйти очередная кровавая и ужасающая книга, решила поселиться в доме, где была зверски убита молодая женщина. К тому же которая убила злоумышленника в этом доме всего…

Он запнулся, делая вид, что перелистывает свои записи, прежде чем снова поднял глаза.

— Всего месяц назад, а теперь ее похитил серийный убийца, который ни разу не вернулся на прежнее место своих преступлений и уж точно не оставлял своих жертв в живых.

Он казался немного самодовольным тем, что собрал все это воедино и загладил предыдущий промах.

— Я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать, агент. Вы обвиняете меня в убийстве Эмили? В том, что я каким-то образом организовала собственное похищение, позаботившись о том, чтобы ранить себя. — Я подняла руку. — Ради чего? Материала? О, для вас бы это все упростило, не так ли? Но, уверяю вас, ее убийство элементарно по сравнению с тем, какой материал у меня есть сейчас.

Я постучала по виску пальцами здоровой руки.

— Кроме того, вряд ли вы можете с уверенностью утверждать, что этот убийца не оставил в живых ни одной жертвы, поскольку большинство серийных убийц начинают с нападений, изнасилований и неудачных попыток похищения. Готова даже поспорить, что у вас крайне мало сведений о нем и нет никакой возможности сузить круг подозреваемых, поскольку он не оставляет вещественных доказательств. Я знаю все это, потому что сейчас пишу книгу, в которой серийный убийца расправляется с женщинами, и еще я умею собирать материал для достоверности своих историй. К тому же я очень предана своему ремеслу и, как бы мне ни нравилось ваше общество, сейчас я бы предпочла вернуться домой с виски за компанию и с рукой, на которой надеюсь не останется шрама на всю жизнь. Но, к сожалению, мы не всегда можем получить то, чего хотим. Поэтому я нахожусь здесь, с вами. И хочу сделать все, что в моих силах, чтобы поймать этого парня. Или, по крайней мере, дать вам что-то, благодаря чему вы сможете вычеркнуть несколько имен из вашего длинного списка подозреваемых.

Я встала и выпрямилась.

— У меня прекрасная память и я сообщила вам и вашим коллегам все подробности, которые смогла вспомнить. Так что, если вы не хотите меня арестовать, я поеду домой и постараюсь сделать все возможное, чтобы снова не столкнуться с каким-либо серийным убийцей. Мне бы не хотелось снова встречаться с вами в ближайшее время. Или вообще когда-либо.

Высказавшись, я повернулась и вышла за дверь.

Федерал не пытался меня остановить, потому что у него ни хрена на меня не было.

Сент ждал меня снаружи. Я позволила ему отвезти меня домой. К себе домой.

«Мне нравилось удивлять людей. Быть просто убийцей так скучно. Я хотел быть другом. Музой. Хотел всего этого. Но если бы мне пришлось выбирать что-то одно, я бы выбрал быть убийцей»

И снова Марго стояла на пороге дома Эмили, на этот раз с текилой и тортом.

— Торт? — спросила я, пропуская ее внутрь.

Она на долю секунды задержала взгляд на моей руке, прежде чем посмотреть мне в глаза.

— Потому что, когда удается выжить после встречи с серийным убийцей, нужно съесть торт. Без единого гребаного упоминания о том, что у тебя на него аллергия.

Я кивнула. Марго выглядела так, словно вот-вот разрыдается, поэтому я позволила ей накормить меня тортом, пока мы сидели на террасе.

— Ты в порядке? — спросила я с трудом вспоминая, когда в последний раз задавала этот вопрос и меня волновал ответ на него.

Марго посмотрела на меня с удивлением. Она достаточно хорошо знала меня, чтобы понять, что подобное поведение для меня ненормально.

— Ее похитил серийный убийца и она еще спрашивает, все ли со мной в порядке?

Я пожала плечами.

— Я выжила, а Эмили — нет.

Первый раз, когда мы произнесли ее имя.

Марго слегка вздрогнула.

— Я злюсь. Злюсь, что она мертва, а ему удалось уйти. Что… — она запнулась, — что меня не было с ней в тот день.

— Он просто пришел бы в другой, — пробормотала я.

Марго вытерла слезинку.

— Наверное, ты права. — Она посмотрела на озеро. — Она была хорошей подругой. Хорошие друзья нужны всем. Ты близка с тем доктором?

— Настолько, насколько это возможно.

Она вопросительно подняла бровь.

— Мы обе… отстраненные. Холодные. Нам обеим не нравится вся эта чушь — нытье о мужчинах, перепады настроения, семейные драмы.

— То есть почти все, что олицетворяет нормальную дружбу, — сухо вклинилась Марго.

Я одарила ее улыбкой «да пошла ты».

— Я не нормальная и сказала тебе об этом еще в первую нашу встречу.

— Именно поэтому ты мне и нравишься. Как же вы познакомились, два маловероятных существа?

— Я была уверена, что у меня опухоль мозга, — начала я. — У меня были мигрени, иногда темнело в глазах, так что, естественно, я разыскала лучшего нейрохирурга в городе и потребовала с ней встречи. Она осмотрела меня и заверила, что единственное, что не в порядке с моей головой — это тревожность. Я ответила, что мне нужен кто-то, кто время от времени будет напоминать мне об этом. Она предложила пойти выпить и записать все симптомы опухоли мозга, чтобы успокоить меня.

— Ты странная, Магнолия, — сказала Марго.

— Спасибо, — ответила я, съедая кусочек торта.

— Ты правда в порядке?

Я встретилась с ней взглядом.

— Нет, конечно, нет. Зато теперь я смогу закончить свою книгу. Так что все хорошо.

~ ~ ~

Сент пришел во время моего писательского загула. Я писала на террасе, ноутбук стоял на подставке, купленной для меня моей помощницей. Он не стал отвлекать меня, только положил на столик обезболивающее, которое я не стала пить, и вино, которое я конечно же выпила. Потом Сент исчез. Я не знала, ушел он или нет, в тот момент мне было все равно. Единственное, что в данный момент имело значение — моя история. Меня даже не волновало, что сейчас моей музой был монстр, оставивший мне шрам. Я просто писала и меня не тревожило, что он вернется.

Нет. Он сделал то, что должен был сделать и вряд ли вернется.

Оказалось, что Сент не ушел, потому что в какой-то момент он вернулся во двор. Уже стемнело, и он включил свет на террасе, после поставив передо мной тарелку с едой. От нее шел пар и прекрасный аромат, от чего я поняла, что умираю с голоду. История все еще звала, но я решила, что она подождет.

Прикрыв ноутбук, я подвинула стул. Сент сел напротив меня и молчал пока мы ели.

— Я найду его, — нарушил он молчание.

Я вскинула голову и посмотрела на свой ноутбук.

— Что?

— Того ублюдка, что прикоснулся к тебе и оставил шрам. — Его взгляд коснулся повязки. — Твой отец не сможет этого сделать, так что это сделаю я.

Слова звучали резко. Причиняли боль. Они мне не понравились. Не понравилось, что Сент упомянул моего отца, напомнив, что он больше ничего не может для меня сделать.

— Нет, — прошипела я.

— Почему, бл*дь, нет?

— Потому что я прошу тебя этого не делать. Не хочу, чтобы ты носился по стране, преследуя убийцу, который даже не собирался убивать меня. Если хочешь сделать это ради Эмили, то дерзай. Но не делай этого ради меня.

Сент сузил глаза. Я задела нерв, который хотела.

— Ты думаешь, что это какая-то часть твоего кодекса, — продолжала я. — Месть за меня. Срочная необходимость. Ты не нужен мне в качестве доверенного лица моего отца. Ты не нужен мне в качестве бойцовской собаки.

Он молчал. Просто смотрел.

— Ты так привык быть волком, злодеем, что не понял, что рядом со мной ты — овца. Ты — моя жертва, — закончила я.

— Может поэтому я и не могу выбросить тебя из своей чертовой головы, — прорычал он, поднимаясь со стула так, что тот грохнулся на пол.

Я тоже встала.

Сент надвигался на меня.

Я не отступала.

— Потому что любого, кроме тебя, я убил бы, считай он себя волком, а меня овцой.

Он погладил мое лицо, но не лаская. Это был мягкий вид насилия. Угроза.

— И иногда я фантазирую об этом. О том, чтобы причинить тебе боль. Чтобы ты перестала причинять боль мне. — Он отдернул руку. — Но я не могу. Я ни хрена не могу. Ты права. Я — твоя гребаная жертва.

Сент отступил назад, и я ощутила эту потерю физически. Я страстно желала последовать за ним, остановить его отступление. Но не могла. Даже с этим человеком, который обвился вокруг меня, как гребаный питон.

— Я не умею быть жертвой, Магнолия. И не хочу учиться.

Он отступил еще на несколько шагов.

Я думала, что Сент вот-вот бросится в лес, чтобы его больше никогда не видели, но он никуда не пошел. Он уставился на озеро.

— Я — сын проповедника, — проговорил он холодно. — Поздний ребенок. Родители всегда хотели детей, но долго не могли родить, считая это «Божьей волей». — Он усмехнулся. — Слишком смирились со своей судьбой. Слишком доверяли своему Богу. Но я родился, хоть и с опозданием. Они посчитали это чудом и назвали меня Энтони в честь святого, который находил потерянные вещи. Моя мама любила называть меня «Сент».

В этот момент он обернулся. Его лицо ничего не выражало — ни горя, ни любви.

— Она была нежной, хрупкой и простой женщиной. Идеальна для роли матери. Все, что она умела делать — это любить. Мой отец не идеальный, но хороший человек. Немного слишком радикальный в своих убеждениях, но в разумных пределах. Он защищал мою маму от всего мира. Он показал мне, как быть хорошим человеком. Или пытался. Но не научил быть им до конца, потому что у их Бога были другие планы. Этими планами был какой-то придурок с оружием и желанием доказать свою правоту.

Сент двинулся к столу, чтобы взять в руки бутылку. Каким-то образом он заставил горлышко стодолларовой бутылки вина выглядеть чем-то мужественным.

— Тот ублюдок решил пострелять в гребанном супермаркете. Мои родители случайно оказались там. Им «повезло». Потому что обычно они не ходили в тот магазин за покупками. Но все сложилось именно так. Я похоронил их обоих, отвернулся от церкви и того, чему они меня учили. Оставил себе лишь имя, которым меня часто назвала мама, как покаяние. Чтобы напоминать себе о том, во что я превратился. Как далеко я зашел.

Он поднял на меня глаза.

— А я зашел чертовски далеко. Я был молод, зол и искал, кого обвинить в своих бедах. Это завело меня в очень темное место и очень быстро. Но внутри меня уже было что-то, что позволило мне превратиться в того, кто я есть. Еще до убийства моих родителей. Та трагедия просто раскрыла то, что уже было во мне заложено. — Он пожал плечами. — Природа против воспитания и все такое. Я нашел их случайно. Хотя они и не позиционировали себя как клуб. Или даже как банду. Это было просто братство. Они не лгали о том, кто они, и заставили меня сделать парочку довольно уродливых вещей, чтобы я смог войти в их дверь.

Я знала об этом, слышала. Видела это. Они приказывали сделать что-то радикальное, например выстрелить кому-то в лицо или изнасиловать женщину, или же давали более «мягкое» задание — выбить дерьмо из того, кто сел не на тот стул в баре.

— Инициация, — сказал Сент. — Просто чтобы стать «проспектом». Это была мелочь. Чтобы заслужить свою нашивку, нужно было гораздо больше. Я сделал все. Без колебаний. Я уже решил, что если есть рай и ад, то не хочу встретиться со своими родителями в первом, будучи тем, кем я стал. Решил, что мне будет комфортнее во втором. Итак, я сделал все что требовалось. Много страшных вещей. Я ненавидел это и любил. Ненавидел себя за то, что любил это. Долгое время я был всем доволен. Кровью, насилием, уродством.

В голосе Сента сквозила ностальгия. Я понимала его, потому что сама погружалась в кровь, насилие и уродство, зарабатывая этим на жизнь. Поскольку я все придумывала, то могла легально зарабатывать деньги и в любой момент выйти из игры, не причинив вреда никому, кроме себя.

Я не пошевелилась, чтобы утешить Сента, прикоснувшись к нему. Это было не для нас. Я просто слушала.

— Я ушел не потому, что постепенно пришел к этому, — продолжил он. — Черт, если бы не случилось одно событие, может я до сих пор был бы там. Клуб делал деньги, занимаясь разным дерьмом. Наркотики. «Крыша». Оружие. У какого-то мафиози был свидетель или «крыса» и они захотели сделать пример из него и его семьи. У него было двое детей. Один совсем еще младенец. Не могу сказать возраст, потому что не разбираюсь в этом, но говорить он не умел. Другой был постарше и понимал, что происходит. Он не кричал. Это меня напугало. Что он был в сознании и собирался смотреть, как я и мои «братья» убиваем их. Жена кричала, когда они срывали с нее одежду. Планировали сначала изнасиловать ее. Тогда все, что осталось во мне от моих родителей, умерло. Я убил их всех. Всех моих братьев, рядом с которыми проливал кровь все эти годы. Велел семье покинуть штат, страну и заставил себя исчезнуть. Они искали меня. Знаю, что ищут до сих пор. Им нужна моя голова. Я предал их. Людей, которых считал семьей.

Сент остановился, чтобы сделать заметный вдох.

— Приехал сюда. — Он оглядел лес. — Сбежал сюда. И это все, Магнолия. Все, что ты можешь взять у меня. Все, что у меня есть.

Его грудь быстро вздымалась.

Моя тоже.

Что я могла на это ответить?

Информация была страшной, но мне нравилось. Нравилось, что у нас есть потери, которыми мы можем поделиться. Жизни, которые были разрушены. Но я не знала, как подобрать слова в ответ. Оказалось, что у этого немногословного мужчины сегодня внутри развернулся целый гребаный роман.

— Я люблю тебя, — прохрипел он, смотря куда-то за моими плечами.

Он любил зрительный контакт. Сначала меня это нервировало, потом привлекло. В здоровой степени раздражало и так же часто пугало. Я думала, что его склонность фиксировать взгляд была такой же незыблемой, как и сам мужчина.

Но я знала, что могу ошибаться во многих вещах. Насчет него особенно, это было ожидаемо. А вот собственная реакция на его слова удивила. Я была уверена, что измучена, сломлена и слишком умна, чтобы традиционно или клишировано отреагировать на подобное признание. Оказалось, что, возможно, мне нужно было услышать эти слова от кого-то бесконечно более сломленного, чем я, чтобы ощутить слабость в коленях и как сердце подскочило к горлу.

— Я не хочу, — продолжил Сент, спасая меня или момент от излишней банальности.

Он тяжело вздохнул.

Я не думала, что такое возможно, потому что все, что он делал, было грубым, поэтому имело смысл, что даже его дыхание будет таковым. Наконец он посмотрел мне в глаза. В них плескался гнев, а не нежность.

— Я не хочу любить тебя, Магнолия. Я не хотел находить в тебе ничего, кроме сексуальной задницы, которая в конце концов исчезнет из моего леса и из моей жизни.

Его взгляд смягчился. Совсем чуть-чуть. Так, что это вполне могло быть обманом света или моего разума, пытающимся обмануть меня, чтобы я подумала, что этот жесткий мужчина может стать нежным для меня.

— Но ты не исчезла, — пробормотал он. — Ты удивила меня. Во многих отношениях. В большинстве случаев раздражала меня до смерти. Но в основном, ты меня пугала. Больше, чем что-либо еще в этом гребаном мире. Что, учитывая мою историю, о многом говорит. Я прожил жизнь, которой почти любой испугался бы до смерти. Я видел, как умирают люди. Видел, как они молили о смерти из-за того, что с ними делали. Иногда из-за того, что делал с ними я. Я часто был близок к смерти, делал вещи, из-за которых мог провести за решеткой всю оставшуюся жизнь. Я познал страх. Страх — это привкус на языке, к которому я привыкал, пока не перестал ощущать, заставляя себя думать, что могу ничего не бояться. Не потому, что был храбрым, а потому, что мне было на все наплевать. До тебя. Ты стала мне так дорога, что у меня появилось что терять.

Клишированное чувство быстро исчезло, когда все поглотила пустая, наполненная ожиданием тишина. Любовь не была терпеливой, доброй или бескорыстной. Я чувствовала ее жадность. Голод. Я должна была ответить.

Но я не могла отрыть рот. Сердце бешено стучало, паника скрутила желудок.

Я не хотела нести ответственность за его признание. За него.

— Не думаю, что ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы любить, — сказала я, уходя от разговора и от него.

Я собрала со стола тарелки и пошла на кухню.

Сент последовал за мной. Я повернула голову, чтобы посмотреть на него и увидела его вскинутую бровь; почти игривый жест. Это меня расстроило. Почти так же, как и все эти «Я люблю тебя».

Почти.

Тарелки с грохотом упали в раковину.

— Я видел, как ты чуть не умерла. И я видел тебя очень даже живой.

Его пальцы пробежались по моему бедру. Пальцы — вот и все, что потребовалось, чтобы я практически растаяла.

— Я видел, как ты злишься, так как это твое стандартное поведение. Я видел тебя уставшей. Больной. Нежной. Счастливой, по крайней мере, насколько это возможно. Я видел, как ты вела себя после того, как убила человека. Как ты живешь и как ведешь себя. Я бы сказал, что знаю тебя.

Не самые весомые слова что я слышала от него за все время, но уж точно по теме. Слова и смысл за ними были плотными, настолько, что опустились прямо на дно меня, как ребенок в колодец, чтобы его больше никто никогда не увидел. Но кости навсегда останутся на дне, а крики будут отражаться от стен еще долго после того, как их не станет.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Сент не закончил.

— Я знаю, что ты поешь в душе, и что поешь не очень хорошо, но, бл*дь, я согласен слушать твое пение каждое утро, каждую ночь или в любое другое время, когда решишь его принять, раз уж ты не любишь расписание, но, похоже, очень любишь мой душ.

— У меня его нет. — Мне не понравилось, что голос прозвучал как у капризного ребенка.

— Я знаю. И также знаю, что ты используешь меня не ради моего душа, — продолжил он странным, почти дразнящим тоном, соответствовавшим поднятым бровям.

Нетипичное поведение для Сента, но, тем не менее, слабой девочке внутри меня оно нравилось.

— Я также знаю, что ты ведешь себя как стерва почти со всеми, но не настолько, чтобы причинить кому-то боль нарочно. — Он сделал паузу. — Если только они этого не заслуживают. Я знаю, что ты пьешь вино, в основном красное или розовое, если думаешь, что никто не смотрит. Виски предпочтительнее. Я знаю, что тебе снятся кошмары. Не ерунда, как у других людей. Настоящие кошмары. Я пугаюсь просто от того, что вижу тебя в эти моменты. А меня нелегко напугать, детка. Я знаю, что именно из-за них ты плохо спишь, хотя тебе нравится думать, что это потому, что ты художник. Я читал твои книги, детка. Не все, потому что твои книги толстые и их много. Я прочту их все, будь уверена в этом. Итак, я прочитал достаточно, чтобы понять, что ты талантлива. Развратна. Особенная. Так что да, ты художник. Я знаю, что твой разум — твой злейший враг. Что создание историй требует от тебя колоссальных усилий. Я знаю, что ты считаешь себя плохим человеком, но даже если ты и не хорошая, то чертовски необычная.

Сент отступил назад, не стремясь соблазнить меня своей сексуальностью и своим телом, потому что делал это своими словами.

Этот чертов мудак использовал против меня мое же оружие.

Я сглотнула. С трудом, потому что слюна казалась пережеванными кусочками моего гребаного сердца. Затем сложила руки на груди в попытке поспешно воздвигнуть барьеры из чистого ужаса. Никто раньше не замечал во мне всего этого. Никто не подносил ко мне зеркало и не показывал, что он видит. Что они видят во мне. Я ненавидела это.

Взяв бутылку и чистый бокал, небрежно налила вино. Мне нужно было что-то выпить.

— Ты не знаешь, что я нарцисстична и не знаешь насколько. Мне это нравится, — призналась я тихо, со стыдом. — Признание. Слава. Гребаные лайки в социальных сетях. Деньги. Мне нравится свет софитов. — Я глотнула вина. — Знаю, что не должна это говорить. Я ведь писательница и должна заниматься только искусством. И я так и делаю. В какой-то степени.

Я втянула воздух.

— Я — не хороший человек. Я — эгоистка. Я тщеславна. Я никого по-настоящему не люблю, но люблю быть любимой. Быть ненавидимой. Быть кем угодно, только не невидимкой. Я манипулирую людьми. Я манипулирую тобой.

— Я знаю, что ты манипулируешь мной. И также знаю, что позволяю тебе.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Выражение лица Сента изменилось так быстро, что я на секунду опешила. Он переместился так, что оказался между мной и входной дверью, выхватив нож.

Я не стала спрашивать его, что происходит, потому что знала, что что-то происходит. Я чувствовала это. В воздухе висело напряжение, было опасно тихо. Живя здесь так долго, я научилась различать разные виды тишины. И тишина сейчас была неестественной для этого места.

Меня бесил тот факт, что я стояла позади Сента и без оружия. Его хватка на моем запястье была настолько сильной, что еще немного и оно сломается. И мне не нравились мои крохотные шансы вырваться, чтобы пойти и достать собственное оружие. Пока что мне придется полагаться на то, что Сент защитит меня несмотря на то, что от одной этой мысли мне становилось физически плохо.

Нам не пришлось долго ждать, так как через несколько секунд дверь открылась, и в маленький дверной проем вошла крупная фигура. Сент не стал нападать, и никто не выстрелил в него, что было неожиданно. Если он был готов к опасности, то я была готова к следующей мировой войне.

— Ты меня зарежешь или обнимешь? — поприветствовал вошедший и я с облегчением выдохнула.

Хотя, я не собиралась лгать и говорить, что меня не возбуждала картина, как Сент наносит кому-то удар ножом. Такой уж я была.

Голос мужчины был дразнящим. Дружелюбным. Даже знакомым.

Однако Сент не хотел быть дружелюбным с этим парнем. Его поза была все еще напряженной, враждебной, нож все еще поднят, а хватка на моем запястье была не иначе как костедробительной.

Хотя крупное тело Сента заслоняло мне обзор, человек, который только что вошел в мой дом, как будто он здесь хозяин, тоже был довольно крупным. На нем были мотоциклетные ботинки, слегка забрызганные грязью. Черные джинсы, испачканные внизу, но в остальном чистые. Но меня заинтересовала верхняя часть его тела, поскольку на нем была кожаная косуха.

С нашивкой, которая повторяла татуировку Сента.

Поэтому Сент все еще был напряжен.

Один из его братьев пришел с визитом.

— Я здесь не для того, чтобы убить тебя, — сказал мужчина по-прежнему дружелюбно.

Насколько я могла видеть, сам он выглядел далеко не дружелюбно с огромной бородой, которая даже ему шла, волосами длиной до плеч и темными, сердитыми глазами.

— Прости меня, если я не верю тебе на слово, брат, — ответил Сент спокойно, как всегда. — Но учитывая, что ты все еще носишь свои цвета, а за мою голову назначена цена, я останусь на месте.

Мужчина вздохнул, затем слегка наклонился, чтобы посмотреть мне в глаза. Он улыбнулся.

— Магнолия. Я большой поклонник ваших книг.

— Не разговаривай с ней и не смотри на нее, — прорычал Сент, притягивая меня ближе так, что я оказалась вдавленной в его спину.

Я хотела вырваться из захвата, потому что меня начинала бесить вся эта история с «женщиной, стоящей за мужчиной», поскольку мне казалось, что мы готовимся к разговору, а не к битве. Сент уже ожидал от меня этого, поэтому и схватился крепче.

— Ты хочешь сломать мне руку только для того, чтобы доказать, что способен защитить меня? — прошипела я.

Он не отпустил меня.

— Потому что я предполагаю, что этот парень вооружен, и если ты не сможешь отразить пули своим ножом, то у него будет преимущество. Так может отпустишь меня, ведь мои руки стоят миллионы, и мне не придется ломать что-то столь ценное, чтобы избавиться от тебя?

Сент не отпустил сразу, потому что был упертым. Я постаралась вырваться из его хватки и встать рядом с ним, если не чуть впереди, чтобы доказать свою точку зрения.

Незнакомец улыбнулся, широко и легко. На его суровом лице улыбка смотрелась не как дома, но как-то искренне.

— Ты мне нравишься.

Я не улыбнулась в ответ.

— Мне бы хотелось сказать тебе то же самое, но учитывая, что ты вошел в мой дом без стука, заставил моего мужчину перейти в режим защиты и, похоже, являешься частью банды байкеров, которая хочет его убить, я вынуждена сказать, что ты мне не нравишься. Такого первое впечатление, но я еще не составила полного мнения. Я не сужу о книге по обложке.

Мужчина продолжал улыбаться. Я бы даже сказала, что он сиял.

— Мне даже хочется немного затянуть это дело, чтобы получить порку от Магнолии Грейс. Я правда твой поклонник. И скажу тебе, ты оправдываешь все ожидания.

Он быстро оглядел мое тело. Не в оскорбительном смысле, а как-то уважительно-оценивающе.

— Кстати фотографии делают тебе честь, но кто сказал, что у тебя не может быть красоты и мозгов.

— Мужчины, — закатила я глаза. — Промывают женщинам мозги, заставляя их думать, что они должны быть красивыми и глупыми или уродливыми и умными.

Он покачал головой.

— Бесценно.

— Может уже начнешь говорить или хочешь, чтобы я разбил тебе твою гребаную морду? — спросил Сент спокойно, но гнев был вытравлен в каждом его слове.

Честно говоря, опасность не миновала. То, что вошедший мужчина мог легко улыбаться и умел вести беседу не означало, что он не мог хладнокровно застрелить нас. Его улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, доказав мою правоту. Он переключил свое внимание на Сента.

— Вижу, жизнь на природе не сделала тебя добрее, — пробормотал он. — Я больше не в клубе.

Он сделал паузу, глядя на свою косуху, затем медленно, целенаправленно снял ее, оставив на изгибе руки.

— Мне давно не нравится эта нашивка, но я застрял. Мама заболела. Пришлось поместить ее в дом престарелых. Я не мог ее оставить. А если бы ушел из клуба, они бы без раздумий отправились за ней. Дерьмовое оправдание, чтобы остаться и делать вещи, за которые буду гореть в аду, но это мое дело.

Он снова сделал паузу.

— Мама умерла пару недель назад. Я собирал вещи, чтобы исчезнуть, а потом узнал, что у них есть на тебя наводка. Решил задержаться, чтобы понять, что это чушь. Оказалось, что нет. Они послали меня на разведку, но я здесь, чтобы предупредить и бороться.

«Он не знал, сколько времени у него есть. Они были все ближе, потому что оказались умнее, чем он думал. Но разве он ждал что это сойдет ему с рук? Нет. Подобные истории всегда заканчивались за решеткой. Но не раньше, чем он добавит еще одну главу. Еще одну девушку»

Плохие вещи всегда случаются, когда ты меньше всего этого ждешь. Ну, если только вы — не я. Я всегда ждала плохого, особенно с тех пор, как мой… с тех пор, как Сент решил схлестнуться с одним из худших мотоциклетных банд в стране.

Он пытался заставить меня вернуться в Нью-Йорк.

Пытался заставить меня бежать.

Потому что не хотел, чтобы я пострадала.

— Малыш, я видела, как у меня на глазах умирал мой брат. Я видела его мозги. Меня пытали. Кто-то вломился в мой дом, и мне пришлось убить его. Серийный убийца похитил меня, и я буду носить оставленный им шрам всю жизнь. И, наконец, я полюбила тебя. Жизнь и так причинила мне много боли. Если хочешь уберечь меня, то ты опоздал, — сказала я со сталью в голосе, не оставляя места для спора даже ему.

Сент несколько раз моргнул. Я ждала, что он попытается возразить или начнет нести чушь про мачо-мужчин. Найдет хлороформ и накачает меня наркотиками, чтобы отвести от «опасности». Но ничего из перечисленного он не сделал.

— Ты полюбила меня?

Я закатила глаза, испытывая дискомфорт от тембра его голоса и эмоций, заключенных в нем.

— Ведешь себя так, будто это тебя удивило, — сказала я.

Сент шагнул вперед, не позволяя мне уйти, или, скорее, лишая возможности выбора, поскольку на ближайшее время у меня не было никаких планов.

Я закончила, сбросила все свои карты, проиграла, впрочем, любая аналогия, пришедшая мне в голову, оказалась забыта, когда Сент продолжил говорить.

— Меня не удивляет то, что ты любишь меня. Я знаю это с тех пор, как ты позвала меня на помощь, истекая кровью в номере отеля. С тех пор, как рассказала мне о своем отце и о чувстве вины, которое несешь. Об изнасиловании.

Он не вздрогнул, произнося это слово, как сделали бы многие мужчины на его месте. Не заменил его другим, чтобы еще больше не ранить мой травмированный разум.

— Меня удивляет то, что ты призналась в этом не под пыткой водой.

Я вскинула бровь. Несмотря на тяжелую тему, Сент пытался шутить. Я признавалась в своих чувствах, а он пытался шутить. Наверное, ад замерз, и я не смогу попасть туда, когда придет время.

— Ну, уверена, что ты не прочь попытать меня водой чтобы заставить сбежать, когда опасная уличная банда, членом которой ты раньше был, явится, чтобы убить тебя, — ответила я. — Но я не уйду. Тебе придется с этим смириться. Я не предлагаю тебе помощь в самой битве, потому что, несмотря на то, что мне удалось убить человека, который ворвался в мой дом, мне кажется, что на этот раз все будет иначе. Тот парень был толстым, ненормальным и совсем не обученным искусству убивать. Я не знаю, в форме ли эти парни или нет, но судя по тебе и Рокко, вероятность того, что они толстые или неподготовленные, довольно мала. И хотя я не сомневаюсь в том, что эти парни ненормальные, мне кажется, им хорошо известна наука убивать.

Я замолчала, переводя дух.

Рокко — имя приехавшего парня. И каким-то образом мне удалось произнести его без ненависти. Потому что оно ему подходило. Сента раздражало, что Рокко мне нравился, но трудно было не испытывать к нему расположение. Убийца, предающий Клуб, которому он посвятил свою жизнь, чтобы в итоге уничтожить его? Мой типаж.

У Рокко и Сента было мало времени, чтобы разработать план, но, судя по их голосам, Клуб уже был заведомо разгромлен. История Сента меркла по сравнению с тем, что произошло в Клубе после его ухода. Только худшие из людей, или те, кто не знал ничего другого, остались верны. Рокко организовал мятеж, и битва должна была состояться сегодня вечером. В лесу. Там, где никто не услышит песню войны.

В голову пришла мысль, а не по этой ли причине Сент выбрал поселиться здесь, ведь он знал, что этот день рано или поздно настанет.

— Я справлюсь, — сказала я ему. — Я не собираюсь блевать, кричать или плакать от страха. Я очень люблю жизнь и очень хочу, чтобы ты тоже жил. И знаю, что несмотря на то, что ты не считаешь себя рыцарем в сверкающих доспехах, впрочем, как и я не считаю тебя таковым, ты определенно попытаешься повести себя как он и совершить какую-нибудь глупость, например, позволить убить себя в попытке не дать им убить меня. Я пытаюсь сказать тебе, что не возьму в руки оружие и не пойду на передовую, но и не убегу.

Я шагнула вперед, неожиданно для себя обхватив его лицо руками.

— Ты здесь. В своем доме. Вокруг все твое. И хотя я этого не ждала, это теперь и мой дом тоже. Мне здесь нравится, и я не хочу, чтобы его сожгла какая-то банда байкеров-изгоев. Так что мы будем вместе. — Я вскинула бровь. — Потому что, если ты не заметил, я довольно хорошо подготовилась. Теоретически, по крайней мере. Ты будешь выходить на связь со мной в зависимости от обстоятельств. Но если я не услышу твой голос спустя пятнадцать минут после нашего последнего разговора, я вызову полицию. Мне все равно.

Я замолчала только потому, что Сент положил палец на мои губы в жесте молчания, который должен был меня оттолкнуть, но был чертовски привлекательным.

— Во-первых, это чертовски сексуально, когда ты становишься напористой, — пробормотал он. — Во-вторых, никогда не слышал, чтобы ты так долго говорила о заботе о ком-то другом. Обо мне.

Я нахмурилась.

— Ну, не забивай себе этим голову. Просто не хочу, чтобы ты умер.

— Ну, я тоже не хочу умирать, так что постараюсь сделать для этого все возможное. Хотя, ничего не могу обещать.

— Не можешь, — согласилась я.

Я не призналась ему насколько сильно это меня пугало.

~ ~ ~

Конечно, Сент был недоволен тем, что я останусь, но, учитывая его прошлое, я решила, что нам давно пора попытать счастье. И он ни за что не отправит меня в гостиничный номер, расположенный за много миль от всего происходящего. Слишком изолированно.

Я останусь здесь. Я не лгала, когда сказала ему, что это место — мой дом и что планирую стоять на своем. Несмотря на всю мою уверенность в том, что мне нужен город и его суета и на ненависть к дружелюбию маленького городка, сейчас я была на своем месте. Почти.

А почти для такой, как я — это чертовски много.

Конечно, Сент сыграл в этом свою роль. Но не он был причиной. Я могла нарушить множество своих личных обещаний насчет того, что отношения — это не только секс и навсегда закрыть свое черное сердце, но не собиралась ломать всю себя ради мужчины. Нет, этого я никогда не сделаю. Если бы я не хотела быть здесь, меня бы здесь не было. Сент навечно остался бы жить только в книге, в моих кошмарах да мало ли где еще.

Я находилась здесь, потому что хотела этого. Потому что темный, холодный, неумолимый и слегка смертоносный лес успокаивал меня. Потому что по вторникам я играла в покер с Эрни. Потому что Марго была интересной, чокнутой и черствой, но при этом пекла отличные кексы. Потому что Дикон был хорошим барменом и сносной компанией. И, очевидно, он составит мне компанию в обозримом будущем. Потому что когда он приехал, Сент не свернул ему шею, подстегиваемый тестостероном.

Потом Сент уехал.

Никаких прощаний. Никаких признаний в любви. Ничего такого. Просто крепкий поцелуй, долгий взгляд, и все.

Я не нервничала.

А должна была.

Должна была нервничать. Паниковать.

Это же клише сюжета.

Писатель во мне должен был придумывать сюжеты, представлять себе худший сценарий. Самый жестокий, самый кровавый. Я ведь была лучшей в этом.

Но я ничего не придумывала.

Потому что не могла контролировать происходящее. Сент справится. Или же нет.

— Ты уверен, что хочешь здесь находиться? — спросила я Дикона, оторвавшись от ноутбука.

Оказалось, что вся эта ситуация стала чертовски полезной для моей писательской деятельности. Может поэтому я так спокойно ко всему относилась. Я полностью погрузилась в ужас собственного изготовления. Точнее, в ужас, который могла контролировать.

Дикон сидел на диване, поджав под себя ноги, с пивом в руке, и делал вид, что читает книгу Стивена Кинга. Впрочем, я знала, что он ее не читает по тому, как он ее держал. Вежливо. Не повреждая корешок, хотя мы с Эмили его уже итак достаточно потрепали. Он был нежен с книгой. Значит, не читал. И мое пиво не пил. Ну, точнее, пиво Эрни.

Я знала, что Дикон был начеку. Была уверена в этом. Его пистолет лежал на столе. Мой лежал рядом со мной. Он был напряжен, прислушивался. Поглядывал на двери и окна. Ждал.

Дикон сосредоточился на мне, когда я заговорила.

— Да, я уверен, что хочу быть здесь, — ответил он.

— Не думала, что ты захочешь поиграть в няньку, пока Сент отправится на какую-то миссию, чтобы окончательно покончить со своим прошлым. — Я сделала паузу. — Скорее думала, что ты будешь в команде, желающей убить его.

Он усмехнулся. Улыбка была настоящей, искренней, хотя сам Дикон оставался таким же напряженным.

— Ах, это было бы слишком предсказуемо. А ты слишком умна, чтобы думать, что я могу быть настолько предсказуемым.

Я усмехнулась в ответ.

— Что ж, твоя правда. Так почему тогда ты помогаешь ему? Потому что ты хороший человек?

Дикон отпил пива. На этот раз сделав настоящий хороший глоток.

— Мы оба знаем, что я не хороший человек. Хорошие люди давно вымерли как динозавры, если они вообще когда-либо существовали. Я здесь не ради Сента, а потому что мне нравится стервозная писательница, которая часто бывает в моем баре. Которая чертовски хорошо пишет. Мне хочется прочитать еще больше ее книг. Хочется, чтобы она осталась жива и написала их.

Он посмотрел на пистолет, потом в сторону моей спальни, туда, где когда-то лежало мертвое тело.

Я забыла об этом, о том, что оборвала в своей спальне чью-то жизнь. Тот факт, что я не вытатуировала в памяти точное место совершенного мною убийства — явный признак того, что во мне что-то не так. То, что не постелила коврик над еле заметным пятном крови, запятнавшем светлый деревянный пол. Сейчас я даже не замечала его. Я смотрела на него, смотрела достаточно долго, чтобы вызвать в памяти лицо, кровь, смерть, запах, только тогда, когда мне нужно было проникнуть в сознание убийцы.

Потому что именно убийцей я и была.

Я никогда не хотела заходить так далеко ради истории. Никогда. Боль и смерть не возбуждали меня. Конечно, мне были интересны мысли тех, кто совершил эти мерзкие поступки. Но самой убивать мне не хотелось.

Пока не пришлось.

И что самое ужасное?

Это сделало меня лучшим автором.

И худшим человеком.

— Ты и сама можешь о себе позаботиться, — продолжал Дикон. — Я здесь только для того, чтобы оживить свою ночь.

Я вскинула бровь.

И тогда ночь стала совсем живой.

Или мертвой, в случае Дикона.

~ ~ ~

Можно подумать, что я помню детали.

В моих книгах все было продумано до мелочей. Половина причины, почему их можно было использовать в качестве инструкций, если бы кто-то захотел.

Мои редакторы пытались вдолбить мне что внимание к деталям и подробное описание обыденных скучных вещей лишнее. Но я не слушала их. Мне не хотелось, чтобы мои книги были наполнены только монстрами и ужасами. Мне нужны были и люди. Их повседневная реальность. Это делало все гораздо страшнее.

Так что да, детали были важны для ужаса.

Но когда я сама оказалась в ужасе, то не уловила ни одной детали.

На лицо брызнули капли теплой крови. Выстрела не было. Скорее всего использовали оружие с глушителем или снайперскую винтовку. Хороший выстрел.

Дикон не ожидал этого.

Но, опять же, ведь никто не ожидает получить пулю в грудь, не так ли?

Мне хотелось думать, что я быстро среагировала, но это все равно бы ему не помогло. Я не могла вспомнить все настолько четко, чтобы сказать, что не вошла в ступор. Но я помнила, как встала, лицо все в крови, рука сжимала пистолет. Он был холодным. Тяжелым. Он приземлял меня.

Дикон смотрел на меня с ужасом или мертвым взглядом?

Разве я мало знала о смерти? Разве не должна была знать умер кто-то или нет?

Но все же у меня имелось разумное оправдание.

В меня тоже выстрелили.

Но не пулей, которая убила бы меня, как убила Дикона. Дротиком с транквилизатором. Неприятно, словно ужалила пчела. Я даже смогла дотянуться до него и дотронуться, схватить онемевшими руками.

А потом наступила темнота.

Или я уже рассказывала эту историю?

Видите, детали. Неправильные. Обрывочные. Выдуманные.

Но ситуация была очень реальной. Меня привязали к стулу в месте, похожим на чей-то гараж. Внутри пахло газом. Должно быть. Двигателями. Металлом.

Человеком.

Запах исходил от мужчины в кожаной куртке, который смотрел на меня и улыбался.

Мое предыдущее предположение оказалось неверным. Мужчина не походил ни на Рокко, ни на Сента. Полный. Бледный. Потеющий, хотя в помещении было холодно. Лысеющий. Покрытый дерьмовыми татуировками. Он совсем не впечатлял, если не считать пистолета в руке и того факта, что он смог похитить и связать меня.

— Сучка очнулась, — сказал он кому-то.

Раздался грохот, и в поле зрения появился кто-то еще.

Моложе.

Татуировки гораздо лучше.

Больше мышц.

Больше волос.

Меньше жира.

Привлекательнее. Высокий. Нордическая внешность. Сильная челюсть, хорошая щетина, которая скоро станет бородой. Загорелый. Голубые глаза. Холодные, но не пустые. Его слово было «пытка», что не сулило мне ничего хорошего.

— Это она, — прокомментировал он, медленно вышагивая рядом со своим другом.

Я промолчала. Они, вероятно, ждали, что я стану задавать вопросы. Умолять. Он хотел этого, этот толстяк. Жадность. Его слово было «жадность». Он был жаден до моего страха, его глаза были хищными, выжидающими. Бегающими.

Тело охватила судорога.

Никто не посмеет меня насиловать. Я уже поняла, что они плохо примотали меня скотчем, а кольца на моих пальцах могли создать достаточное трение, чтобы прорезать его. Рано или поздно.

Конечно, я бы попыталась бороться. Гараж был полон возможного оружия. На стене висели инструменты, ржавые, но все еще пригодные для работы. Два пистолета на поясе у толстого мужчины. Один нож у Норда.

Да, мне этого было достаточно. И им тоже.

Так что, если они решат меня изнасиловать, а я не смогу с ними бороться, я позабочусь о том, чтобы у них не осталось другого выбора, кроме как убить меня.

Не самая лучшая ситуация, конечно.

Жадность разозлился, когда я промолчала.

— Сент думал, что поступил умно. Отсеял предателей. Настроил некоторых против нас. Думал, что победит. Особенно с этим мудаком Рокко, дважды обманувшим нас. Но През был умен. Он знал, что Сент хитрый. Слишком умный для своего собственного блага. Он долгое время наблюдал. Только за Сентом, не за Клубом. През видел, как он трахает горячую сучку в хижине. Видел, как он нашел ее мертвой. Не он ее убил, кто-то успел раньше. Жаль. Я бы не отказался от такого шанса. Не обижайся, детка, но твои сиськи не такие впечатляющие, как у нее.

— Я обязательно поплачу об этом позже, — сказала я ему спокойно.

Ему это не понравилось. Он показал это, ударив меня. Боль была сильной и резкой, хотя удар позволил мне подергать рукой, чтобы почувствовать небольшое натяжение скотча. Так что он оказал мне услугу.

— През скрыл это от всех, кроме нас двоих. — Толстяк кивнул в сторону молчащего «Норда». — Он не говорил нам до последнего момента. Параноик хренов. И не зря, судя по всему. Никто из этих ублюдков не воспринимает нашивки всерьез. Это позор. През, конечно, принял меры на этот случай. Не ради себя. Ради Клуба. Чтобы Сент знал, что Клуб победит независимо от того, кто идет на встречу со жнецом. Ну а я собираюсь немного повеселиться с тобой.

Он усмехнулся пожелтевшими зубами, поднимая молоток.

Норд не сводил с меня глаз. Даже не дышал во время разглагольствований своего подельника. Он был снайпером. Крутым. Спокойным. Собранным. В нем чувствовалось армейское прошлое.

Жадность был небрежным. Старым.

— Ты правда собираешься использовать свой Клуб в качестве оправдания? — спросила я его. — Серьезно? Ты просто отморозок в кожаной куртке. Клуб для тебя ни черта не значит. Тебе просто нравится причинять боль людям. Нравится убивать их. Тебе нравится, когда люди боятся и уважают тебя.

Толстяк снова ударил меня. Слишком предсказуемо. Болезненно. Я не поняла сильнее или нет чем в предыдущий раз. Я сплюнула кровь на пол, и она упала с брызгами. Скотч натянулся, но не сильно. Я по-прежнему была уверена в том, что его создал какой-то больной ублюдок, решивший, то обычная веревка не способна удержать его заложников.

Сколько убийств было совершено с помощью скотча? Сколько людей было бы спасено, если бы эта лента была чуть менее эффективной? Хотя, многие люди были бы в безопасности, если бы некоторые из нас не получали удовольствие от убийства друг друга.

— Хватит.

Это единственное слово прозвучало из уст Норда. Тихо, но властно. Ему явно не нравилось происходящее и «Жадность» остановился, отступив назад. Норд был главным, и Жадности это не нравилось, поскольку он был явно старше, был в Клубе дольше. Возможно, он был одним из первых в его составе. Его возмущало то, что пришлось привлечь к делу молодых красивых психопатов с властным тоном, кого гораздо эффективнее было бы использовать для рекламы. Если бы все в клубе были похожи на этого парня — насильника и убийцу, они не были бы так популярны.

— У нас есть инструкции, — продолжил Норд, кивнув на молоток.

Я судорожно сглотнула, услышав его холодный, деловой тон. Для него я ассоциировалась с писательницей перед ноутбуком. Кем-то нормальным. Кем-то нужным.

Да, умоляя, я точно ничего не добьюсь.

Жадность усмехнулся, подняв молоток, его взгляд стал диким и неприятным. Он облизнул губы.

Скотч ослабился еще чуть-чуть.

Мне бы хотелось сказать, что я успела вовремя. Что клейкая лента порвалась вовремя, и я смогла двигаться и бороться. Что смогла спастись и не стать жертвой еще одной чертовой истории.

Мне бы хотелось сказать, что я справилась с этим с неистовой храбростью.

Я ведь думала, что справлюсь.

До тех пор, пока молоток не опустился на мое запястье.

Да, тогда мои храбрость, хладнокровие и достоинство полетели к чертям.

Моя личность, мое прошлое, мое будущее — все это треснуло и рассыпалось, вместе с тем, что, как мне показалось, составляло большую часть моей руки.

После этого во мне не осталось ничего, кроме боли.

«Боль вызывает привыкание. Это желание ощущать ее. Бороться с ней. Можно сделать людей счастливыми с относительной легкостью, пусть даже на время. Но причинить им боль, настоящую боль — задача посложнее. Требующая больше времени. Больше умений»

Наверное, я потеряла сознание. Надолго ли, не знаю. Но не настолько, чтобы что-то изменилось, чтобы кто-то услышал мои крики. Чтобы Сент ворвался в этот гараж и спас положение.

Нет, этого не случилось.

Норд разговаривал по телефону, когда я смогла сфокусироваться, и все вокруг перестало быть размытым нескончаемой дымкой боли. Конечно, боль еще была. В руке двадцать семь костей. Я знала об этом, как знала и о том, что перед тем, как потерять сознание, человек может потерять около четырнадцати процентов крови в своем организме. Несмотря на то, что мне нравилось писать о вымышленных монстрах, подробности о смерти и крови всегда были достоверными.

Итак, двадцать семь костей в руке. Уверена, что по крайней мере половина из них была сломана. Раздроблена. И пусть мне не хотелось смотреть вниз, я все же посмотрела. Плохое зрелище. О этом я могла бы написать, но точно не страдать от подобного сама.

«Страдать» — слишком мягкое слово для описания моего состояния, но другого не нашлось. У меня не хватало сил на более образные и яркие прилагательные.

Рука была изуродована. Красная. Распухшая. На запястье большая шишка. Интересно это хорошо, что сломанная кость не оказалась достаточно острой, чтобы прорвать кожу? Я не знала.

Жадность начал насвистывать. Высоко, не в такт. Может, я бредила от боли, но звучало как «Twinkle, Twinkle, Little Star».

Продолжая насвистывать, мужчина посмотрел мне в глаза, но не сделал шаг вперед, сжимая молоток. Я знала, что он снова опустится. Может быть, на другую мою руку. Или на ногу. Или на голову.

Если молоток опустится еще раз, мне конец. Я едва соображала от боли, а от легких движений, когда пыталась порвать скотч кольцом, перед глазами мелькали маленькие белые пятна. Я с трудом сопротивлялась чудовищной боли, но ничтожный шанс выбраться по сравнению с его отсутствием если меня ударят еще раз — это все, что у меня было.

К тому же Сент поручил мне бороться.

Но сейчас я боролась не ради него.

Я делала это ради себя. Потому что не могла умереть вот так, когда моя величайшая работа хранилась на ноутбуке в полуреализованном виде.

— Похоже, твоему парню повезло, — усмехнулся Жадность.

Он был зол. Можно сказать даже в ярости. Это хорошо. По крайней мере, для Сента, который явно выигрывал свою битву.

А вот для меня, похоже, все было не очень хорошо.

— Теперь он, наверное, будет искать нас. Возможно, даже найдет, — продолжал Жадность. — Впрочем я, пожалуй, сделаю так, чтобы он сначала нашел тебя. Я позабочусь о том, чтобы Клуб одержал еще хотя бы одну победу.

Я прикусила губу. По языку разлился медный привкус крови. Моя рука выскользнула из скотча. Жадность не обращал внимания на детали, поэтому не заметил этого. Норд заметил бы, если бы не стоял ко мне спиной, что-то бормоча по телефону.

Я получила свой шанс.

Случившее дальше не стало кульминацией.

Все вышло неловко. Небрежно. Я вскрикнула от боли, когда свободной рукой смогла схватить пистолет, спрятанный в переднем кармане джинсов Жадности.

— Не самое лучшее место для хранения, — пробормотала я, прежде чем слегка наклонить пистолет и нажать на курок.

Я замечала детали. Поэтому заметила, что у него в джинсах запрятан Вальтер P99. У этого пистолета не было внешнего предохранителя. А поскольку Жадность не был умным, а только кровожадным, пистолет должен был быть заряжен.

Его крик эхом разнесся по комнате. Я успела схватиться за пистолет, когда мужчина отступил назад и кровь быстро окрасила переднюю часть джинсов. Я сделала удачный выстрел, прямо по яйцам. Молоток с грохотом выпал из его рук на пол. Звук получился не слишком громким, учитывая то, что он сделал со мной. Что он отнял. Но неважно, мне хватило его громких криков.

Достаточно громких, чтобы привлечь внимание Норда.

Обернувшись, он увидел, что его «брат» катается по грязному полу, сжимая промежность и плача. Норд не удивился и не испугался. Я уже заметила ранее, что от отношений этих парней сквозило ледяным холодом.

Норда, похоже, нисколько не волновало, что я направила на него дрожащей рукой заряженный пистолет. Тот самый, которым я кастрировала его «брата». А может он так отреагировал, потому что моя рука дрожала и по лицу струился пот. Моя искалеченная рука по-прежнему была обмотана скотчем.

— О, ты избавила меня от этого, — Норд кивнул вниз на Жадность.

Я стиснула зубы. Пистолет уже должен был выстрелить. Я должна была нажать на курок. Нет смысла вести себя сейчас как глупая девчонка, придерживаясь моральных принципов насчет убийства другого человека. Я чертовски ненавидела, когда в фильмах так поступали — заставляли кого-то переживать кризис в середине сцены, когда он мог бы завалить плохого парня. Хотя, как правило, я всегда была на стороне плохого парня. Они не притворялись, что колеблются. Не притворялись благородными. Я тоже. Так почему же я делала этого сейчас?

Норд не выхватил пистолет. Не стал подходить ко мне. Он ждал, наблюдая, что я буду делать. Играл со своей жизнью. К тому же понимал, что был быстрее писательницы, привязанной к стулу и имеющей только одну рабочую руку.

Это имело смысл.

Значит, я должна была нажать на курок.

Но я не нажала. Мне было слишком интересно. Видимо писательницу ужаса убьет ее же любопытство.

— Собираешься отстрелить яйца и мне? — спросил Норд с любопытством. — Потому что мне кажется, что ты выстрелила туда случайно.

Он посмотрел на лежавшего в луже крови человека, который больше не кричал. Интересно там все четырнадцать процентов крови Жадности? Или лишь сто процентов его мужского достоинства?

— Нет, мне просто нужно было больше возможности для маневра, — ответила я холодным, но слегка дрожащим голосом.

Скорее всего, у меня был шок. Когда все кости в руке переломаны ржавым молотком, это нормально.

— Они идут, — сказал Норд.

— Кто?

— Сент. То, что осталось от Клуба. Хотя с этой главой, я думаю, покончено. — Он замолчал на пару секунд. — Если только кто-то еще не захочет взять молоток.

Я нахмурилась, пистолет в моей руке потяжелел, но я держала его крепко. Пока что. Я могла танцевать этот танец еще очень долго, но в конце концов, мне придется нажать на курок.

— Ты? — спросила я. — Хочешь президентскую нашивку?

Норд улыбнулся. Хотя на его красивом лице улыбка должна была смотреться великолепно, меня затошнило.

— Нет. У меня нет этого в планах. Я всего лишь возвращаю долг.

Я стиснула зубы.

— Долг, который означает не убивать меня?

Он кивнул.

— А ты не мог убить эту свинью до того, как она раздробила мне половину руки? — спросила я с яростью, что просачивалась в мои слова, как кислота.

— Нет.

Я ждала пояснений, хотя прекрасно знала, что Норд не тот человек, который будет объясняться, если сам того не захочет.

— Ты собираешься меня убивать? — спросил он.

Я задумалась. С юридической точки зрения я была в своем праве. Он вполне мог застрелить меня в любой момент. Самооборона. К тому же Норд был членом мотоциклетной группировки, похитил видного американского литератора и наблюдал за тем, как ее пытают. Да, меня бы даже не стали допрашивать.

Нажать на курок — так просто. Норд был нехорошим человеком и точно заслуживал смерти. Если бы за ним не оставался «должок», он бы убил меня без зазрения совести. Но я все равно опустила пистолет. Потому что была просто помешана на злодеях.

Норд выглядел удивленным. Заинтересованным. Не совсем радостным.

— Как хочешь.

Он посмотрел в сторону грязного, покрытого пятнами окна.

— Они скоро будут здесь, потому что несутся сюда в надежде спасти положение. Но ты справилась сама.

Он посмотрел вниз.

— По крайней мере, настолько, насколько это возможно.

Норд наклонил воображаемую шляпу и ушел.

Я позволила ему.

По какой-то причине.

Потому что мы, злодеи, должны были присматривать друг за другом.

~ ~ ~

— Я ухожу, — первое, что он сказал мне, когда я очнулась после операции.

Не то, что он меня любит и рад, что со мной все в порядке, или что он больше никогда не оставит меня без присмотра.

Хотя подобные признания были не совсем в его стиле. Или в моем.

Тяжесть его слов смыли всю вялость после наркоза и тупую боль в костях, которую не могло развеять лекарство в моей капельнице.

Мне не нужно было спрашивать, что он имел в виду, потому что я знала, что это значит.

Сент бросал меня.

Мне захотелось приподняться на кровати, чтобы не чувствовать себя такой же уязвимой, как и в первый день нашего знакомства. Только на этот раз у меня был не вывих лодыжки.

По трещине, по боли, по тому, как деформировалась моя рука, я знала, что она сломана. Мне, конечно, сделали операцию. Я не осматривала ее. Не хватало смелости. Я итак знала, что все плохо, как и знала то, что если посмотрю, то увиденное сломает мою душу так же легко, как молоток сломал мою кость. Это была не просто рука. Это было то, благодаря чему я выживала. Писала. Спасала себя. И она была сломана.

Так что да, у меня не хватало смелости посмотреть на нее.

Вместо этого я посмотрела на Сента, у которого был свой молоток, и он разбивал им другие вещи.

— Почему? — спросила я тихо и агрессивно.

В моем голосе не было ни силы, ни твердости. Сент играл нечестно. Он знал, что я сейчас слаба, но все равно наносил удары. Потому что он такой.

Он посмотрел вниз, туда, куда я не хотела смотреть. Не могла смотреть.

Он вздрогнул.

По-настоящему вздрогнул.

Человек, который видел и совершал многое, вздрогнул при виде того, что было моей изуродованной рукой.

Мне захотелось блевать от его неспособности сохранить маску и скрыть свое отвращение. Но я справилась с собой.

— Ты знаешь почему. Ты достаточно умна, чтобы понять, что все слишком неправильно, даже для нас.

Во рту разлилась горечь.

— Нет. — Я выплюнула это слово, надеясь, что оно расплавит его чертово лицо. — Ты ведешь себя сейчас как эгоист и слабак, и если ты на самом деле такой, то уходи.

Я сделала паузу, чтобы втянуть воздух, который резал, словно тысяча клинков.

— И не возвращайся.

Сент ждал. Ждал большего. Больше оскорблений, больше уродства. И я могла бы продолжить, потому что его слова открыли и сделали глубже колодец моей ненависти. Все равно любовь — лишь более мягкая форма ненависти.

Но я промолчала. Он не заслуживал большего. Особенно моей ненависти. И все же, несмотря на свое состояние, я ждала. Затаив дыхание, и ненавидя себя за это. Каким-то образом в душе еще оставался клочок надежды, который должен был быть уже давно похоронен и разложен. Но Сент взял дробовик и разнес его в клочья, когда повернулся и ушел, оставив меня разбитой и беспомощной на больничной койке.

~ ~ ~

Хотя один важный человек — которого теперь я ненавидела больше, чем саму себя — просто взял и покинул меня в момент, который мог стать самым худшим в моей жизни, другой человек вернулся.

Возможно, именно она и спасла меня. Любопытный факт, потому что по закону жанра спасать меня должен был мужчина.

Но появилась Кэти. Та, чьего появления я ждала меньше всего.

И она спасла меня, оставаясь все такой же бесчувственной и черствой.

Она не плакала над моей травмой, ведь она была врачом, и не такое видела. Я выживу. Вылечусь. Мое тело было создано для этого.

А вот сердце — нет.

Но Кэти не волновало и это.

Она не знала, насколько глубоким был разрыв, пока не пришла ко мне на третью ночь. Я выписалась из больницы в первый же день после операции, вопреки предписаниям врача и поехала домой.

Кэти не стала выговаривать мне за виски, которого я выпила достаточно, чтобы все ей рассказать. К счастью, я не раскисла настолько, чтобы рассказывать эту историю со слезами и истерикой. Кэти не выглядела удивленной или шокированной, но у нее всегда был лучший покер-фейс. К тому же ее нечасто трогали душевные переживания других.

— Сердечная боль во многих отношениях ужасна, — сказала она. — Во многих, многих смыслах. Но есть одна прекрасная вещь в этом конкретном виде боли. Она может подождать, потому что всегда будет рядом. И учитывая тот факт, что знаю тебя лучше, чем ты сама, я вижу, что этот мужчина значил для тебя больше, чем ты когда-либо признаешь. Не стану приукрашивать, дорогая, тебе ещё долго будет больно. Даже не знаю, переживешь ли ты это по-настоящему. Но рано или поздно ты с этим справишься. Сейчас же не время погрязать в страданиях. Пора работать, сучка.

— Ты что, не видишь, что я в гипсе? — сказала я, показывая на больную руку. — А синяки?

Я дернула рукой в сторону своего лица с огромным синяком, глядя на который можно было подумать, что мне чертовски больно. Но благодаря маленьким голубым таблеткам я ничего не чувствовала. Ну, по крайней мере, боли от поверхностных ран.

— Я все это вижу. И твои оправдания тоже вижу. Но будучи авторитетным врачом уверенно заявляю, что твой мозг работает просто отлично. Тебе этого хватит, чтобы уложиться в срок.

— Меня похитили безжалостные члены банды, избивали, пытали и чуть не убили, — напомнила я ей.

Кэти изогнула бровь.

— А еще ты писатель ужасов. И у тебя есть с чего брать материал, не правда ли?

— Ты правда не умеешь бережно обращаться с людьми, да? — спросила я, внутренне благодаря свою лучшую подругу за то, что она не обращалась со мной так, будто я вот-вот сломаюсь.

Я и была такой. И именно бережное отношение как раз и стало бы тем, что могло бы разнести меня вдребезги.

Кэти усмехнулась и закатила глаза.

— Это не совсем мой стиль.

~ ~ ~

Я узнала об еще одном варианте жесткой любви от другой единственной подруги в моей жизни. Больше их у меня, пожалуй, никогда не будет. Двух было более чем достаточно.

Особенно, когда одной из этих подруг была Марго.

Правда, она застала меня в довольно трудный момент.

Кэти должна была уехать на пару дней в Нью-Йорк, чтобы «кое с чем разобраться». Она не вдавалась в подробности, да я и не спрашивала, потому что глубоко погрузилась в жалость к себе. Я смотрела на свою руку и думала, заживет ли она как надо? Врачи ничего не обещали. Похоже, им не нравилось обещать что-то кому-то с большими деньгами и влиянием, кто мог подать на них в суд.

И если лучшие врачи страны не могли дать мне никаких гарантий, значит, я была в полной заднице. Вместо того чтобы принять это с силой и изяществом, я ходила с плохим настроением и заменила воду на виски.

Помогло то, что Кэти не было рядом, когда я опустилась на самое дно, так как она точно не допустила бы этого. Клиническую депрессию никто не мог контролировать, но она достаточно боялась Кэти, чтобы высунуть голову в ее присутствии. Когда же подруги не было рядом, депрессия чувствовала себя желанной и счастливой. Я, безусловно, не пыталась ее в этом разубеждать.

Я заперла свой ноутбук в кабинете, чтобы он не мог смотреть на меня и обвинять в слабости и жалкости. Это могли делать неодушевленные предметы, если в них хранилась наполовину законченная книга, которая могла быть, а могла и не быть лучшим произведением автора, написавшего ее. Ну, в равной степени лучшим и худшим.

Но, видимо, моя депрессия забыла о другой женщине, которая тоже была довольно пугающей, когда хотела быть таковой. И дело было не только в помаде.

Марго не стала стучать. Она не проявила ко мне никакой жалости, когда осмотрела беспорядок в доме, разбросанные бутылки и скорее всего ужасный запах. С тех пор как Кэти уехала, я не открывала окна, не принимала душ и не мыла посуду. Я только пыталась очистить свои внутренности спиртом, но это не помогло.

Марго не стала и здороваться. Она просто осматривала темную комнату, щурилась и цокала языком.

Я тоже молчала. У меня просто не было сил. Просто вдохнуть и выдохнуть уже было напряжением. Хотя поднести руку ко рту, чтобы сделать очередной глоток, было не так сложно.

Марго прошла через комнату, лавируя между бутылками, и распахнула шторы. Резко, ярко и ужасающе. Я отшатнулась от нее, как от Дракулы.

— Это действительно необходимо? — спросила я, мой голос был скрипучим.

Она подняла бровь.

— Думаю, да. — Она огляделась вокруг. — Предполагаю, что ты не дописываешь книгу.

Хотя это причинило больше боли, чем следовало бы, учитывая количество выпивки в моем организме, я подняла загипсованную руку в качестве ответа.

— Ну, если бы мы жили в эпоху, когда писателю требовались пишущие машинки или, на худой конец, печатные станки, этот аргумент мог бы сработать. Но сейчас существуют всевозможные технологии. Большинство из них я не одобряю, поскольку они делают массы тупыми и неспособными функционировать в социальных условиях, но тебе они помогут закончить книгу. И, возможно, помогут твоей печени.

Я нахмурилась. В основном потому, что она была права.

— Художник, который не творит — угроза обществу, — сказала Марго, не обращая внимания на мою улыбку. — Ты сейчас представляешь угрозу. Прежде всего, для себя, что происходит, даже если ты творишь. Но мне кажется, что это просто побочный эффект того, что ты существуешь. Но сейчас эта угроза движется, выплескивается наружу и распространяется как вирус. Ты оскорбляешь ни в чем не повинных владельцев книжных магазинов, у которых нет ничего, кроме любви к книгам и доброй души. Ты испортила отличную прическу. Ты заставила довольно приличного бармена влюбиться в тебя просто ради собственного развлечения. Ты заставила влюбиться в тебя другого, возможно, менее приличного мужчину, на этот раз ради собственных мучений. Ты вытащила старушку из ее идеально упорядоченной версии горя и жалости к себе и заставила признать то, что она не хотела признавать. Ты раскрыла убийство. Вроде бы. А потом чуть не погибла от рук банды байкеров. Я бы сказала, что это поведение, похожее на угрозу. Мы все устали. Ты, скорее всего, больше не выдерживаешь. И да, твоя жизнь, возможно, понемногу разваливается, но что может быть лучше, чем создать другую жизнь, создать что-то, даже если ты просто будешь наблюдать, как она снова разваливается?

«Я не был одним человеком. Я был многими. Осколками тех, кем я мог бы быть. Искалеченный. Срубленный, как старый дуб, и теперь ждущий, чтобы впихнуть крошечные кусочки себя в кого попало. Я не хотел, чтобы кто-то сбежал от меня. Мне хотелось, чтобы они навсегда впитали меня и то, что я сделал, в свои души. Осколки меня»

Я не умела скучать по кому-то.

Конечно, я скучала по отцу, но мне как-то удавалось отгородиться от этого. Я решила, что его больше нет, что случилось то, что я не могу изменить. Просто еще одна часть гобелена из моих травм. Еще один материал для моих книг. Я не позволяла себе скучать по нему, что давалось мне довольно легко. Родителей нужно перерасти. Позволить им остаться на обочине вашей жизни, чтобы видеться с ними только на дни рождения, праздники или если нужны деньги.

Так я говорила себе.

И это работало.

Но вот Сента отодвинуть на второй план не получалось. Он пустил в меня корни, оставил после себя шрамы. Если переставала скучать по нему, я переставала дышать.

Поскольку я больше не играла со смертью, и ей видимо тоже не было до меня дела, пришлось принять тот факт, что я скучала по нему. У меня появилась слабость, но я не могла позволить ей поглотить меня.

Поэтому я принялась за работу.

Конечно, нелегко было написать целую книгу со сломанной рукой и разбитым сердцем, но технологии продвинулись настолько, что я могла пользоваться только одной рукой или вообще обойтись без рук. Что я и сделала.

Запас обезболивающих, к сожалению, был не бесконечен, а Кэрри выписывала рецепт на новые таблетки не очень охотно. Выздоровление без опиатов — не самое лучшее время в моей жизни. Вино лишь слегка притупляло боль, а так как мне не хотелось, чтобы опиатная зависимость превратилась в алкоголизм, я стала ограничиваться одной бутылкой в день. Ладно, иногда выпивала две, но уверена, что даже сам Хемингуэй говорил, что писать в пьяном виде можно, если не нужно. Даже если технически я не писала, а диктовала.

Поначалу я чувствовала себя странно, когда произносила свою историю вслух.

Любимыми вопросами интервьюеров после знакомства со мной были вопросы о тридцатилетней женщине, традиционно привлекательной и больше походившей на трофейную жену, чем на женскую версию Стивена Кинга. И да, кто-то однажды мне это уже говорил.

Отсюда и их вопросы как я могу создавать свои истории.

Мой ответ был примерно следующим: «Придумывать ужасы может практически каждый. Самое сложное — понять, как справится с ними на экране, смотрящими на тебя в ответ».

И это было правдой. Во мне таились глубины ужасов, как собственных, так и выдуманных, и я оказалась достаточно талантлива, чтобы понять, как пробудить в людях желание погрузиться в них. Чтобы сплести слова, а затем с мужеством справляться с ними, смотрящими на тебя в ответ с монитора. Чтобы произносить их в машину, вводившую их в компьютер, я не переставала смотреть на них, что немного смягчало удар. Или, может быть, я просто стала жестче.

Шесть месяцев спустя

— Это моя лучшая работа. И да, знаю, что ты не помнишь других, поэтому тебе не с чем сравнивать.

Я сделала паузу. Неловкую. Неудобную.

Рука болела от тепла. Конечно, болела. Большинство людей с подобными повреждениями костей, которые никогда не заживали нормально — потому что ничто и никогда не заживало — испытывали проблемы на холоде. Они не выносили, когда холод просачивался в кости. В трещины. Для меня же холод был единственной вещью, которая помогала. Больно, конечно, было, но боль была другой. Более комфортной. Знакомой.

Сейчас я могла печатать. Конечно, не так, как раньше, а если работала дольше четырех часов подряд, случалось так, что боль становилась настолько сильной, что по щекам стекали непроизвольные слезы.

Из-за чего — из-за боли или из-за истории? Я не знала.

Диктовка занимала больше времени. Я чувствовала себя сковано, потому что не привыкла произносить вслух свои мрачные мысли. У меня не получалось легко погружаться в разум серийного убийцы, а ведь именно эта способность делала мои истории такими креативными и убедительными.

Отец нахмурился, глядя на протянутую стопку бумаг. Она была большой. Стопка. Лента, скрепляющая ее, сильно натянулась, и у меня болело запястье от тяжести. Я могла бы перевязать его. Так было бы гораздо удобнее. Но именно так я протягивала отцу свою первую книгу, напечатанную на нашем старом семейном принтере, местами не отпечатывающим слова.

Я не была сентиментальной. Именно так я говорила себе.

Отец взял книгу, посмотрел на обложку и нахмурился.

— «Осколки. Магнолия Грейс». — Он прочитал название вслух, затем поднял глаза на меня. — Вы — Магнолия Грейс.

В горле застрял ком. Он не сформулировал фразу как вопрос, скорее утверждал с неуверенностью. Он пытался вспомнить, примерно так же, как делаете вы, когда пялитесь на кого-то на вечеринке, задаваясь вопросом, встречались ли вы с ним раньше.

— Я.

Мой голос дрожал.

В присутствии хладнокровных убийц, самого известного серийного убийцы десятилетия — его, кстати, поймали — и членов самой смертоносной мотоциклетной банды в мире, я оставалась невозмутимой. Но в присутствии доброго, спокойного человека, который вырастил меня, но не узнавал, я рассыпалась на куски.

Отец крепче сжал стопку бумаг и на его лице отразились ярость и разочарование.

— Я вас знаю?

Я сглотнула. Вкус меди наполнил мой рот, когда я закусила губу.

— Раньше знал.

Он уставился на меня.

Сегодня я очень постаралась выглядеть хорошо, как и в любой другой день. Потому что это я могла контролировать. Каре, которое недавно сделала, было гладким и идеально доходило длиной до подбородка. Черный по-прежнему оставался единственным цветом в моем гардеробе, довольно большом в доме Эмили, потому что она не настолько сильно привязывалась к материальным вещам, как я.

Сейчас я вносила в ее дом свои штрихи, сохраняя при этом ее суть. Эмили стала моим ангелом-хранителем. Без нее я не написала бы книгу, которую держал в руках мой отец. У меня не было бы шрамов, физических и эмоциональных. Я чувствовала с ней родство.

— Папе. — Отец начал читать вслух посвящение. — За то, что дал мне силы взглянуть на свои ужасы и превратить их в искусство.

Он поднял глаза.

— Это я, — сказал он тихо. — Я — папа.

Я кивнула, потому что не верила, что смогу что-то сказать. Глаза заслезились, но я не могла позволить себе плакать. Я могла плакать, когда писала, потому что считала это нормальным. Этого требовала история. Я могла жертвовать собой ради искусства и делала подобное не единожды, но не могла поддаться слабости. Или ностальгии.

— Мэгги? — голос отца стал более узнаваемым.

Он стал почти похож на себя прежнего, даже если все остальное в нем было не так. Одежда, которую выбрала для него моя мать. Комната, за которую я платила, и которая смотрелась очень уютно. В ней были книги — правда, ни одной моей, фотографии — тоже ни одной моей, шахматная доска и ковер из его кабинета. Но какой бы дорогой эта комната ни была, сколько бы удобств в ней ни было, дверь в нее запиралась снаружи и пахла она утратой, чистящими средствами и пожилыми людьми. Сколько бы денег у вас ни было, вы не сможете скрыть этот запах.

— Мэгги, — повторил он.

— Да, папа.

Он снова посмотрел вниз.

— Еще одна книга?

Я кивнула.

— Ты повзрослела.

Я знала, что отец говорит не о морщинах на моем лице. У меня их не было. Лучшие хирурги страны следили за тем, чтобы с тех пор, как отец видел меня в последний раз, на моем лице ничего не изменилось. Но я знала, что он видел. Он видел годы, которые я не прожила. Годы, которые я отняла у других. Годы, отнятые у меня.

— Да, папа, — согласилась я.

Он посмотрел вниз, перебирая страницы.

— «Ее кровь подобна вину. Выдержанному. Насыщенному. Редкому. Никто, кроме меня, не прольет ее».

Его глаза встретились с моими. Ясные. Причиняющие боль.

— Хорошее начало, Мэгги.

Так и было, ведь эти слова сказала я.

А потом мой отец ушел. Я смотрела, как он уходит, как покидает это здание. И видеть это оказалось хуже, чем смотреть, как умирает человек. Мне следовало бы знать, ведь я наблюдала за смертью человека. Дважды.

В тот день Сент приехал в гараж, чтобы спасти положение. Он увидел, что я стою, успев освободить больную руку от скотча. Я все еще держала пистолет, потому что не была настолько наивной, чтобы опустить его, не убедившись, что мне не нужно никого убивать, чтобы выжить.

Жадность умирал медленно. И громко. Он издавал много резких, влажно звучащих стонов. Я наблюдала за его мучениями. Смотрела в его широко распахнутые, молящие глаза и знала, что мои были равнодушными и неумолимыми.

— Твоя мать, — сказал мой отец. — Где она?

Скорее всего, она стояла за дверью, прижавшись к стене, и ждала, когда ее ужасная дочь скажет что-нибудь, что расстроит человека, который больше не узнает ее.

— Ей нужно…, — замялся он, смутившись. — Это не наш дом. Это неправильно. Мне нужно…, — он снова замолчал, сосредоточившись на мне.

Сосредоточившись на мне, как незнакомец может смотреть на агента TSA, проводящего его через металлоискатель. Уважительно, потому что так надо, но с готовностью забыть его, как только он отойдет.

— Кто вы?

Я встала, радуясь, что ноги меня держат.

— Я никто, — прошептала я.

Я не взглянула на отца, прежде чем уйти. Не попрощалась с ним. Время для этого пришло и ушло.

Я ушла.

И не поздоровалась с матерью, когда уходила.

Может это было жестоко.

Может это делало меня плохим человеком.

Но я все равно так поступила.

Мне нужно было быть в другом месте. Был еще один человек, с кем нужно попрощаться.

~ ~ ~

— Ты наказываешь себя? — спросила я, когда он открыл дверь.

Сент не сумел скрыть потрясения на своем лице. Легкий блеск в его глазах, крепко стиснутые зубы. Он отрастил бороду, как будто пытался прикрыться, спрятаться от того, кем он был.

Спрятаться от меня.

— Что?

Никогда не слышала, чтобы он произносил это слово. Для него оно было слишком простым, пресным. Слабым. Сент не выглядел слабым. Физически. Он стал больше. Крепче. Черты лица обострились.

Думаю, то же самое он видел и во мне. Мои волосы, отрезанные и уложенные самым дорогим парикмахером, которого я смогла найти в радиусе пятидесяти миль. Мои мышцы, хотя и были гораздо меньше по сравнению с его, стали рельефнее. В основном потому, что теперь я давала своему телу достаточно топлива, чтобы питать их. Я работала изо всех сил чтобы моя рука зажила и функционировала максимально хорошо после подобной травмы.

Я оглядела мотель. В бассейне отсутствовала вода, за исключением небольшой лужицы с зеленой жижей по центру. Люди сидели возле своих номеров на разномастных стульях, курили и глазели друг на друга. Вдалеке то и дело срабатывали автомобильные сигнализации. Я заплатила менеджеру отеля сотню баксов за то, чтобы мою машину не заблокировали другие, когда я к ней вернусь.

— Это место. Ты наказываешь себя, живя здесь, — сказала я. — Что довольно скучно, если тебе интересно мое мнение. Измученная душа заставляет себя жить в убожестве, чтобы… что? Раскаиваться в своих грехах?

Сент не отошел от двери. Не пригласил меня войти.

— Ты же знаешь, я не верю в искупление.

— Значит, только наказание? — спросила я, раздражаясь. — Ты правда настолько саркастичен? Думаешь, что заслуживаешь считать себя благородным и жить в этой грязи, потому что ты такой большой и сильный и несешь ответственность за все плохое, что когда-либо случалось со мной?

Его лицо посуровело. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на мою руку. Шрамы от моих операций были едва заметны, по-настоящему разглядеть их можно было только при правильном освещении. Однако Сент их видел. Он ведь был экспертом по подсчету шрамов.

Я проследила за его взглядом.

— Да, возможно, это побочный продукт твоего прошлого. Возможно. Но это я сделала выбор остаться. Жадность сделал выбор взять в руки молоток. В это было вовлечено больше людей, чем только ты. — Я подняла руку. — Она не заживет должным образом. Никогда не будет такой как прежде. Я буду страдать с каждой написанной книгой. И каждая книга, которую напишу, станет только лучше от этого. Боль будет выгравирована в каждом гребаном слове. Так что, если хочешь взять на себя ответственность за что-либо, то это будет ответственность за мой успех. Предзаказы на мою новую книгу уже превышают показатели всех остальных моих книг. Или ты хочешь что-то получить от этого? Можешь перетянуть на себя всю славу. Или…

Я замялась.

— Можешь взять меня. Я не отдаю себя просто так, чтобы тебе было понятно. Есть цена. Со мной нелегко жить. И я не прощу тебе ухода. Я буду трудной. Требовательной. Жадной, сексуальной.

Сент крепче вцепился в дверь и придвинулся ко мне ближе.

— Ты вернулась не только потому, что я нужен тебе, чтобы продолжать писать? — спросил он резко.

— Возможно лишь отчасти, — признала я. — Мне нужна была муза. И, несмотря на клише, я не хотела влюбляться и находить какой-то идеальный образец, который пробудил бы мой творческий потенциал. Я так не работаю. Поэтому, когда встретила твою идеальную, ни в чем не уступающую тебе, убогость, я ухватилась за нее. За тебя. Но я сделала это ради себя. По эгоистичным причинам. Я хотела высосать тебя досуха, а потом выбросить. Но знаешь, что я обнаружила? Невозможно высосать из тебя твоих демонов. Твоей тьмы. Она бесконечна. И я обожглась. На своих эгоистичных намерениях, на своей прожорливой гениальности. Они отвлекли меня от того, что ты давно перестал быть моей музой и стал зависимостью.

Я вздохнула.

— Но это лишь часть причины. Ничто на свете не заставило бы меня прийти сюда, если бы я не любила тебя по-настоящему. Не заботилась бы о тебе. А я ведь не умею заботиться и обязательно буду делать это неправильно. Я буду эгоисткой. Если ты не поедешь со мной, я все равно продолжу творить. Мои книги все равно попадут в списки бестселлеров. Я выживу, может быть, даже преуспею. Так что я здесь не потому, что не могу жить без тебя. Я здесь, потому что не хочу, чтобы ты жил без меня. Я здесь, потому что эгоистка. Я хочу тебя и не хочу, чтобы ты достался другой. И потому что, несмотря ни на что, Террор — твой дом. Ты слишком драматизируешь, покидая его. Если ничего не выйдет, между нашими домами будет много деревьев, достаточно места.

— На всей этой гребаной планете нет столько места, чтобы нам хватило.

Я встретила его пристальный взгляд.

— Итак, как насчет того, чтобы закончить разговор ни о чем? Я все равно солгала. Я не позволю тебе что-либо поставить между нами.

Его глаза снова вспыхнули. Затем Сент втащил меня в комнату. Дверь за нами захлопнулась, и он прижал меня к стене. Рядом со мной упали часы. Я надеялась, что они разбились вдребезги.

— Разве ты не хочешь знать, есть ли во мне что-то достойное? — спросил он голосом, полным жестокости. — Разве не хочешь знать, есть ли у меня какие-нибудь искупительные качества?

— Нет, — ответила я без колебаний, хотя Сент, по сути, умолял меня дать другой ответ.

За мной не водилось привычки оказывать эмоциональную благотворительность.

— Мне не нужно знать, что в тебе есть доброта. Добро есть в каждом. Даже в монстрах. Оно не уникальное. Не что-то особенное. Не интересное. Я хочу, чтобы ты был плохим. Порочным. Самим собой. Чтобы в тебе оставалось то, что отличает тебя от остального мира. И чтобы ты отдал это все мне. Потому что ты любишь меня.

Взгляд Сента остекленел.

— Я отдам, — прорычал он. — Я вырву свое бьющееся сердце, если попросишь.

— Тогда почему бы тебе не трахнуть меня? — прошептала я. — А потом отвезти меня домой.

Сент сделал и то, и другое.

Я оказалась права.

Почти во всех отношениях.

Простить Сента оказалось нелегко. Я наказывала его за то, что он ушел, хотя, скорее всего, на его месте поступила бы так же. Я была законченной эгоисткой и со мной было трудно жить. Но Сент так и не ушел.

Мы не сыграли свадьбу. Не завели детей. Мы жили по соглашению, о котором не нужно было говорить, да никто из нас и не хотел этого. Но я переехала в его дом. Сделала его нашим. И это значило больше, чем все остальное.

Я сохранила дом Эмили, потому что не могла позволить, чтобы в нем поселился кто-то чужой, превратив его во что-то другое. Я приходила туда писать, когда идеи не приходили в голову. Когда хотела побыть одной. Когда нужно было впитать в себя больше смертей, чем предлагал мне Сент.

Марго навещала нас три раза в неделю. Эрни приходил играть со мной в покер каждый вторник. А вот Сент с нами не играл. Мы так решили, что очень его забавляло. И, к большому сожалению, его губы слегка дрогнули в улыбке, когда я сказала ему о запрете игры в покер.

Кэти переехала в Террор, удивив меня и саму себя. Она решила работать в ближайшей больнице, в сорока минутах езды. В больнице были шокированы тем, что она пришла работать у них, так как они не могли себе позволить платить ей зарплату. Но у Кэти итак было много денег, и в большем она не особо нуждалась. Она не объяснила, что подтолкнуло ее переехать к нам в городок, а я не пыталась это выведать. Подруга выглядела счастливой. Настолько, насколько может быть счастливой такая женщина, как Кэти. Поначалу она поселилась в самом городке и снимала жилье, пока строился ее дом на набережной. Ей не нравилось жить там, где ее что-то не устраивало, поэтому мне было искренне жаль нанятого ею подрядчика. Кэти мучила его до тех пор, пока не убедилась, что плитка в ее доме уложена абсолютно идеально.

Рокко тоже остался. Я пока не поняла, радовался Сент или был взбешен таким поворотом событий. Он бывал у нас каждый второй вечер, ел нашу еду и разговаривал больше, чем мы с Сэнтом вместе взятые. Он привнес в наш дом легкость, которую не могли привнести мы сами. Это озадачивало и бесконечно интриговало, что такой убийца, как Рокко, мог быть таким непринужденным. Таким жизнерадостным.

Я видела последствия того, что произошло. Не трупы, нет. Но когда Рокко с Сентом ворвались в гараж, он был весь в крови. Как будто купался в ней. Его волосы были слипшимися от плоти и костей, как у гребаного викинга после битвы. Рокко улыбнулся мне, сверкнув белыми зубами, когда увидел, что я стояла с пистолетом, а у моих ног лежал мужчина с окровавленной промежностью.

Сент тогда не улыбнулся.

Так что да, Рокко был собственной версией больного. К тому же он перестал носить косуху. Тоже стал в некотором роде «исправившимся грешником», хотя Сент и обижался на такое название моей новой серии книг. Однако мы не стали спорить по этому поводу.

Отец Эмили подал на меня в суд, пытаясь остановить публикацию моей книги. Полгорода ненавидело меня, и я их не винила. Ни капельки.

Мне было все равно.

Его адвокаты никогда не смогли бы выиграть процесс. Он уже дважды закладывал дом и больше не мог позволить себе судебный процесс. И как только он сдался, я подписала контракты, разрешающие урегулирование его долгов и гарантирующие, что он сможет позаботиться о себе до конца своей жизни. На него был наложен судебный запрет на приближение ко мне, но я знала, что в этом нет необходимости. Сейчас он боролся за свою дочь, потому что чувствовал, что потерпел неудачу раньше.

Кент Робинс находился в тюрьме в штате Джорджия в ожидании суда. За возможность судить его боролись несколько штатов, но арестовали его именно в Джорджии, после того, как он уже наполовину замучил молодую женщину, а ее парень раньше вернулся домой и избил его до полусмерти.

Женщина не выжила.

Я опознала в нем похитившего меня человека, но улик было недостаточно, чтобы приговорить его к смертной казни. Мне звонили, писали письма от федералов, умоляя меня встретиться с ним, потому что я была единственным человеком, которому он мог бы признаться во всем. По крайней мере, так Кент сказал копам, решив напоследок упиться властью.

У меня остались шрамы на обеих руках. От двух разных мужчин. Сенту нравилось думать о шрамах от молотка как о «своих». Они были его наказанием, ему нравилось заявлять об этом, поэтому я не возражала. Если бы я могла отказаться от притязаний Кента на длинную тонкую полоску на моей правой руке, я бы это сделала. Но кожа не оставляла мне выбора, поэтому я сделала единственное, что могла. Я отказалась от встречи с ним. Отказала ему в праве вызывать меня к себе как подданную. Он хотел, чтобы я сама захотела с ним поговорить. Ему нужен был этот социальный кэш, чтобы пойти с ним к палачу.

Он его не получил.

И без меня Кент не признается в содеянном, это я знала точно. Так что у обвинения оставалась лишь одна улика — кожа под ногтями его третьей жертвы. Она не связывала его с десятью другими убийствами, но этого было достаточно. Маловероятно, что он получит смертную казнь, но его посадят за решетку без шансов на условно-досрочное освобождение. И это меня вполне устраивало, хотя не означало, что со мной все было в порядке. Я по-прежнему открывала двери своего любимого дайв-бара сразу после часу ночи в среду.

— Я уже начал думать, что моя любимая писательница перестала потакать своей вредной привычке после того, как связалась с местным плохим парнем, — сказал Дикон, когда я вошла в бар, стуча каблуками.

Я хмуро посмотрела на него.

— Зато теперь он совокупляется с местной «плохой женщиной», — сказала я, устраиваясь на своем месте.

Место по-настоящему было моим. Я заказала и установила табличку пока Дикон выздоравливал в больнице.

Когда села, он уже налил виски. Бар был почти пуст, лишь несколько завсегдатаев прятались по углам. Именно так, как мне нравилось.

Какое-то время здесь обитали туристы. То, что произошло в этом крошечном городке, не осталось без внимания прессы. Именно поэтому половина города ненавидела меня. Другая же половина была благодарна за доходы от туризма. Сейчас ажиотаж несколько поутих, с тех пор как Эрни начал говорить всем, что они ошиблись городом, а Сент стал угрожать каждому, кто пытался заговорить со мной, не обратив внимания на слова Эрни.

Очевидно, что Дикон не умер. Точнее умер, но ненадолго, на операционном столе. Пуля не попала в его сердце, но он долго истекал кровью, прежде чем Сент и Рокко нашли его. Коллапс легких. Потеря крови более четырнадцати процентов. Месяц в больнице, еще месяц дома. Сейчас Дикон выглядел почти так же, как раньше, если не считать легкой тени под глазами, которая никогда не исчезнет.

— Ты права, — сказал он. — Вы определенно друг друга стоите.

— Приму это за комплимент.

— Хорошо.

Виски обожгло горло, и я уставилась на шрам на запястье. Кто-то сел на табурет рядом со мной. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто это.

— Ты серьезно решила просто взять и уйти из дома, не сказав мне, куда идешь? — прорычал Сент.

— Ты знал, где я, так в чем проблема? — ответила я, не отводя взгляда от бокала.

Он схватил меня за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Ты. Ты и есть эта гребаная проблема.

Я улыбнулась.

— Приму за комплимент и это.

Сент покачал головой, выхватил у меня стакан с остатками виски и положил руку мне на колено. Руку, на которой были вытатуированы названия всех книг, которые я когда-либо написала.

Да, у нас не было колец, свадьбы и детей.

Но у нас были шрамы.

[←1]

Отец времени — олицетворение Времени и более дружелюбная версия Мрачного Жнеца. Обычно изображается как старик с седой бородой, одетый в плащ и часто несущий косу и песочные часы. В древности он был известен как Хронос или Сатурн.

[←2]

Amazon Kindle — серия устройств для чтения электронных книг, выпускаемая компанией Amazon.

[←3]

Mr. Coffee — бренд Mr. Coffee производит автоматические капельные кухонные кофемашины, а также другие продукты.

[←4]

Glendronach 18 Year Old Allardice — шотландский хересный виски восемнадцатилетней выдержки

[←5]

Данная этикетка на банках консервного тунца указывает, что тунца ловили без преднамеренного окружения дельфинов сетями для тунца, что может привести к гибели дельфинов, в течение всего рейса судна для ловли тунца.

[←6]

Devil May Care — идиома, значение — безбашенный, беспечный и т. д., здесь же используется дословный перевод «дьяволу все равно»

[←7]

Фраза «бросить кость» — дать кому-нибудь что-то, что они хотят, чтобы показать, что вы хотите помочь или потому, что вы испытываете к ним симпатию

[←8]

Стивен Кинг «Противостояние» — роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанре постапокалипсиса с элементами фантастики и ужасов, впервые опубликованный в 1978 году издательством Doubleday.

[←9]

Болтушка Кэти — человек, который говорит без умолку, часто не сообщая ничего существенного.

[←10]

Футбольные мамаши — в широком смысле это выражение относится к женщине из пригорода Северной Америки, принадлежащей к среднему классу, которая тратит значительную часть своего времени на перевозку своих детей школьного возраста на молодежные спортивные мероприятия или другие мероприятия.

[←11]

USPS — Почтовая служба США

[←12]

Дайан Китон — американская актриса, продюсер и кинорежиссер.

[←13]

Дин Корлл — американский серийный убийца, который совместно с двумя сообщниками изнасиловал и убил по меньшей мере 27 мальчиков в 1970–1973 годах в Хьюстоне.

[←14]

«Клуб нянь» — сериал 2020–2021. Пятеро семиклассниц в захолустном американском городке решают создать общее дело — клуб нянек по найму. Каждая из героинь хорошо разбирается либо в искусстве, либо в математике, что и делает их команду конкурентоспособной. В результате этой работы девочки становятся лучшими подругами.

[←15]

Имеется ввиду философский мысленный эксперимент, который поднимает вопросы, касающиеся наблюдения и восприятия.

[←16]

«Колдовство» — мистический триллер 1996 года режиссёра Эндрю Флеминга. Премьера состоялась 3 мая 1996 года в США.

[←17]

Камамбе́р — сорт мягкого жирного сыра, изготавливаемый из коровьего молока. Имеет цвет от белого до светло-сливочного. Имеет нежный, чуть грибной вкус.

[←18]

«Роза Марена» — двадцать девятый роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанре мистического триллера и опубликованный в 1995 году издательством Viking.

[←19]

Обсесси́вно-компульси́вное расстро́йство (ОКР, невро́з навя́зчивых состоя́ний) — психическое расстройство. Может иметь хронический, прогрессирующий или эпизодический характер. При ОКР у больного непроизвольно появляются навязчивые, мешающие или пугающие мысли. Он постоянно и безуспешно пытается избавиться от вызванной мыслями тревоги с помощью столь же навязчивых и утомительных действий.

[←20]

Вейкбординг или вейкборд — экстремальный вид спорта, сочетающий в себе элементы воднолыжного слалома, акробатику и прыжки.

[←21]

Hallmark — кинокомпания и телевизионный канал, транслирующийся в США. Специализируется на производстве и трансляции классических сериалов и фильмов, ориентированных на семейный просмотр

[←22]

Синоним изнасилования на свидании, «Рогипнол» — это «замедляющий» наркотик, который оказывает сходное с алкоголем воздействие на работу сознания. Его использовали рейверы в конце 80-х и начале 90-х годов, а в последнее время он используется для «подмешивания» в напитки женщин (а иногда и мужчин) на ночных гулянках. Он замедляет сознание до такой степени, что человек едва понимает, что его насилуют, пока эффект препарата не пройдет.

[←23]

Cluedo (англ. /ˈ k l uː d oʊ/), или Clue в США — настольная игра для трёх-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства. Игровое поле представляет собой план загородного особняка, в котором произошло преступление. Необходимо выяснить кто, где и чем убил хозяина дома — доктора Блэка. Под подозрением находится каждый гость особняка — игрок.

[←24]

Полковник Мастрад — это основной персонаж великого белого охотника и колониального империалиста. Обычно это военный человек, одновременно величественный и опасный.

[←25]

Тед Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей, каннибал и некрофил, действовавший в 1970-е годы. Его жертвами становились молодые девушки и девочки. Точное число его жертв неизвестно.

[←26]

Гарольд Шипман — британский серийный убийца-врач, орудовавший в пригороде Манчестера Хайде.

[←27]

Джон Уэйн Гейси — американский серийный убийца. В 1970-х годах изнасиловал и убил 33 молодых парней, шесть из которых до сих пор не опознаны. Дело маньяка стало поворотным для американского общества: образ общественного деятеля, политического активиста, подрабатывающего на детских праздниках, скрывавший за собой клиническое бесчувствие и садистские наклонности. Пресса окрестила его «Клоуном-убийцей».

[←28]

Чарльз Мэнсон — американский серийный убийца, преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семьей» и, по официальной версии прокуратуры США, являлась деструктивной сектой, члены которой в 1969 году, подчиняясь приказам Мэнсона, совершили ряд жестоких убийств, в том числе убили беременную актрису Шэрон Тейт.