Дэнни Рот выдавил на ладонь несколько капель увлажняющего лосьона и любовно вмассировал их в сияющий череп, а заодно убедился, что на макушке не пробилось ни единого островка щетины. Некоторое время назад, когда шевелюра начала заметно сдавать позиции, он подумывал о стильном конском хвостике, этом первом прибежище лысеющих мужчин, но его жена Мишель решительно воспротивилась. «Имей в виду, дорогой, под каждым конским хвостом скрывается конский зад», — напомнила она, и Дэнни пришлось с ней согласиться. В итоге он остановился на прическе, именуемой в народе «бильярдный шар», и вскоре с удовольствием убедился, что к такому же решению пришли несколько звезд первой величины, плюс их телохранители, плюс множество подражателей.

Теперь он внимательно изучал в зеркале мочку левого уха. Вопрос с серьгой еще оставался открытым: либо золотой долларовый значок, либо платиновый акулий зуб. Оба символа вполне соответствуют его профессии, но, может, стоит придумать что-нибудь побрутальнее? Вопрос непростой, тут лучше не спешить.

Оторвавшись от зеркала, Рот босиком прошлепал в гардеробную выбирать костюм, который будет одинаково уместен и на утренних совещаниях с клиентами, и на ланче в фешенебельном «Айви», и на вечернем закрытом показе на киностудии. Что-нибудь вполне консервативное (он все-таки адвокат), но с этаким налетом богемности (он все-таки работает в шоу-бизнесе).

Несколькими минутами позже Дэнни в темно-сером, тончайшей шерсти костюме, белой шелковой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, мокасинах от Гуччи и носках нежнейшего желтого цвета вышел из гардеробной, захватил с тумбочки смартфон, разумеется «блэкберри», послал воздушный поцелуй сладко спящей жене и направился вниз, в сверкающие полированным гранитом и нержавеющей сталью кухонные чертоги. На стойке его уже поджидала чашка кофе и доставленные горничной свежие номера «Вэраити», «Холливуд репортер» и «Лос-Анджелес таймс». Солнце светило прямо в окно, небо радовало глаз безукоризненной голубизной, и день начинался именно так, как должен начинаться день занятого и высокооплачиваемого голливудского адвоката.

Дэнни Роту не приходилось жаловаться на жизнь: она заботливо снабдила его молодой, актуально худой блондинкой женой, процветающим бизнесом, уютной квартиркой в Нью-Йорке, собственным коттеджем в Аспене и этим трехэтажным особняком из стекла и металла в престижнейшем и надежно охраняемом квартале Холливуд-Хайтс. Именно здесь он держал свои сокровища.

Помимо обычного статусного набора — бриллианты и дизайнерский гардероб жены, три Уорхола и один Баския на стенах в гостиной, один Джакометти в углу на веранде и прекрасно отреставрированный раритетный «мерседес» в гараже, — у Рота имелось и нечто особенное, источник постоянной радости и гордости, к которому в последнее время, впрочем, примешалась и некоторая доля досады, — его коллекция вин.

На то, чтобы собрать ее, потребовалось несколько лет и очень много денег, но зато сам Жан-Люк, иногда дававший ему советы, сказал недавно, что у Рота один из лучших частных погребов в Лос-Анджелесе. Возможно, самый лучший. Разумеется, в нем имелись и топовые калифорнийские красные, и самые благородные белые из Бургундии. И даже целых три ящика дивного «Шато д'Икем» 1975-го. И все-таки главной жемчужиной своей коллекции Дэнни по праву считал почти пять сотен бутылок бордоских кларетов, все premier cru.[1] И, заметьте, не только лучшие виноградники, но и самые прославленные винтажи: «Шато Лафит-Ротшильд» 1953-го, «Латур» 1961-го, «Марго» 1983-го, «Фижак» 1982-го, «Петрюс» 1970-го! Все это богатство хранилось у него под ногами в специально оборудованном подвале при постоянной влажности восемьдесят процентов и температуре не ниже тринадцати и не выше четырнадцати градусов по Цельсию. Время от времени, если удавалось купить что-нибудь достойное, Рот пополнял свою коллекцию, и крайне редко выносил какой-нибудь из ее экземпляров к столу. Ему достаточно было просто владеть ими. Вернее сказать, почти достаточно.

Последнее время, обозревая свои сокровища, Дэнни уже не испытывал такого острого наслаждения, как раньше. Его все больше угнетала мысль, что практически никто, кроме очень немногих избранных, не видит ни «Латура», ни «д'Икема», ни «Петрюса», да и те, кто видит, редко способны оценить. Взять хотя бы вчерашний вечер: он устроил гостившей у них паре из Малибу экскурсию по своему погребу — содержимое которого, между прочим, тянет на три миллиона долларов! — а они даже не удосужились снять темные очки. А когда вечером к обеду он, расщедрившись, открыл бутылку «Опус Уан», единодушно отказались и потребовали ледяного чая. Ни тебе восторгов, ни уважения. Такой прием способен обескуражить любого самого серьезного коллекционера.

Дэнни потряс головой, отгоняя неприятное воспоминание, и по дороге в гараж привычно остановился, чтобы полюбоваться видом: на западе — Беверли-Хиллз, на востоке — Тай-таун и Литл-Армения, а далеко впереди, на юге, за тонущем в солнечном мареве городом — крошечные, похожие на детские игрушки самолетики в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Может, и не самый красивый вид на свете, особенно если над долиной висит облако смога, но зато панорамный, очень дорогой и, главное, его собственный! «Это мое. Все здесь мое», — с удовольствием напоминал себе Дэнни, когда по вечерам любовался на бесконечную россыпь огней внизу.

Он протиснулся в уютное, пахнущее дорогой кожей и полированным деревом нутро «мерседеса» — середина пятидесятых, культовая модель «крыло чайки», за которой их мексиканский слуга Рафаэль ухаживает тщательнее, чем за музейным экспонатом, — и медленно выехал из гаража. Его путь лежал в офис на бульваре Уилшир, и по дороге Дэнни все еще размышлял о своем любимом погребе и о том, что эти недоумки из Малибу ему все равно никогда особенно не нравились.

От частностей он постепенно перешел к общим рассуждениям о собственническом инстинкте и радостях обладания и тут вынужден был признать, что в его случае эти самые радости заметно меркнут, если не подпитываются восторгами и даже завистью окружающих. Ну что за удовольствие владеть чем-нибудь ценным, если не можешь этим похвастаться? Ему ведь не приходит в голову держать свою молодую блондинку жену в задних комнатах или навеки заключить раритетный «мерседес» в гараж. И тем не менее коллекцию лучших в мире вин стоимостью в несколько миллионов он прячет в закрытом погребе, куда едва ли заглядывает полдюжины человек в год.

К тому времени, когда Рот доехал до башни из дымчатого стекла, в которой располагался его офис, он успел прийти к двум важным выводам: первый состоял в том, что втихомолку наслаждаться своими жалкими сокровищами — это удел лохов, а второй — в том, что его великолепная коллекция, несомненно, заслуживает внимания самой широкой аудитории.

По дороге от лифта до своего углового офиса Рот мысленно готовился к неизбежной утренней стычке со старшим секретарем Сесилией Вольпе. Строго говоря, своей должности Сесилия не вполне соответствовала. У нее были серьезные проблемы с правописанием и дырявая память, и с большинством клиентов Рота она обращалась с патрицианским высокомерием. К счастью, помимо минусов у Сесилии имелись и некоторые плюсы: в частности, очень длинные и всегда загорелые ноги, кажущиеся еще длиннее благодаря одиннадцатисантиметровым каблукам, с которыми Сесилия, похоже, родилась. А кроме того, она была единственной дочерью Майрона Вольпе — нынешнего главы могущественной династии Вольпе, той самой, что вот уже три поколения то тайно, то явно ворочает делами киноиндустрии. Сама Сесилия без лишней скромности утверждала, что именно Вольпе являются некоронованными королями Голливуда.

Главным образом из-за этих бесценных семейных связей Рот прощал Сесилии и бесконечную болтовню по телефону, и вечные отлучки с рабочего места для обновления макияжа, и чудовищные орфографические ошибки. Сама Сесилия рассматривала работу как недурной способ скоротать время между свиданиями, а свои функции считала чисто декоративными. Служба у Рота была достаточно престижной, необременительной (к счастью, для всякой тягомотины в офисе имелась еще и младшая секретарша), а в тех случаях, когда к адвокату заглядывал кто-нибудь из звездных клиентов, еще и захватывающе интересной.

В общем, Рот и Сесилия неплохо ладили, а небольшие стычки случались только по утрам, во время обсуждения расписания на день. Так было и на этот раз. Первым в списке ожидаемых клиентов стояло имя стареющего актера, некогда снискавшего себе известность в кино, а теперь переживающего второе рождение на телевидении.

— Послушай, я в курсе, что ты от него не в восторге, но все-таки нельзя ли быть немного полюбезнее? Ты ведь не умрешь, если разочек улыбнешься, а?

Сесилия закатила глаза к потолку и демонстративно передернула плечами.

— Необязательно искренне. Просто вежливо. Да чем этот крендель тебя так достал?

— Он называет меня деткой и то и дело норовит прихватить за задницу.

В душе Рот вполне понимал своего клиента. Он и сам нередко подумывал о чем-то подобном.

— Обычные мальчишеские шалости, — пожал он плечами.

— Дэнни! — Еще один взгляд в потолок. — Он признается, что ему шестьдесят два, а сколько на самом деле, даже подумать страшно!

— Ладно-ладно. Согласен на ледяную вежливость. Послушай, у меня тут есть один личный проект, с которым ты, наверное, могла бы помочь. Такой небольшой сюжет для рубрики «Из жизни знаменитостей». По-моему, сейчас как раз правильный момент.

Две идеально выщипанные брови слегка приподнялись.

— А кто у нас знаменитость?

Рот предпочел не услышать этого вопроса.

— Ты ведь знаешь, что я собрал потрясающую коллекцию вин? — Он с надеждой посмотрел на брови, но на этот раз они не шелохнулись. — Да, так вот… Я готов дать по этому поводу эксклюзивное интервью прямо у себя в погребе правильному журналисту. Фишка такая: я не просто машина для делания денег, а человек со вкусом, гурман, знающий толк в хороших вещах — шато, винтажи, бордо, бутылки, паутина и прочая французская хрень. Что ты думаешь?

Сесилия пожала плечами:

— Ты ведь такой не один. Половина Лос-Анджелеса двинулась на вине.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Рот. — У меня правда уникальная коллекция. Самые знаменитые красные вина из Бордо, исключительные винтажи — больше пятисот бутылок, всего… — он сделал эффектную паузу, — на три миллиона баксов.

Три миллиона долларов произвели ожидаемое впечатление.

— Кру-уто!.. — уважительно протянула Сесилия. — Тогда понятно.

— Я думал, может, «Лос-Анджелес таймс» заинтересуется? Ты там кого-нибудь знаешь?

Сесилия подумала и кивнула:

— Владельцев. Ну, вернее, папа знает владельцев. Наверное, он может с ними поговорить.

— Отлично! — Рот откинулся на спинку стула и полюбовался своими лодыжками в желтых носках. — Значит, договорились.

Интервью было назначено на утро субботы. Рот тщательно проинструктировал домашних и лично проверил общую готовность. Мишель предстояло на минутку появиться в самом начале, сыграть роль гостеприимной хозяйки, немного ревнующей мужа к его коллекции, после чего удалиться. Рафаэль под руководством хозяина несколько раз отцеплял и заново прицеплял побеги алой бугенвиллеи к стене террасы, пока не достиг желаемого эффекта. Натертый до ослепительного блеска «мерседес» стоял под стеной дома так, словно хозяин по рассеянности забыл загнать его в гараж. В погребе из спрятанных в углах колонок неслись ликующие звуки фортепьянного концерта Моцарта. Словом, все свидетельства богатства и утонченного вкуса были налицо. Рот собрался было открыть одну из своих драгоценных бутылок, но в последний момент передумал. Хватит с журналистов и шампанского, решил он и поставил его охлаждаться в хрустальное ведерко со льдом.

Из будки охранников у ворот позвонили и сообщили о приближении людей из «Лос-Анджелес таймс». Мишель и Рот заняли исходную позицию наверху лестницы, ведущей к подъездной дорожке. Когда журналисты выбрались из машины, они чинно, будто королевская чета, спустились им навстречу.

— Мистер Рот? Миссис Рот? Приятно познакомиться. — Грузный человек в мятом льняном пиджаке протянул руку. — Я Филипп Эванс, а этот ходячий склад аппаратуры, — он кивнул на увешанного камерами молодого человека, — Дейв Грифин. Он отвечает за картинки, я — за слова.

Эванс развернулся на каблуках и полюбовался на Лос-Анджелес внизу.

— Ну у вас тут и вид!

Рот небрежно отмахнулся от вида:

— Вы еще не видели моего погреба.

Мишель взглянула на часы.

— Дэнни, мне надо позвонить в пару мест. Я вас покидаю, мальчики, но не забудьте оставить мне бокальчик шампанского. — Улыбка, взмах руки, и красавица скрылась в доме.

Рот с журналистами спустился в погреб, фотограф занялся освещением и оборудованием, а интервью тем временем началось.

Эванс принадлежал к репортерам старой школы в том смысле, что факты интересовали его больше, чем отвлеченные рассуждения, а потому примерно час они посвятили подробностям биографии Рота: начало карьеры в шоу-бизнесе, первое знакомство с хорошими винами, зарождение и развитие романа с ними, процесс создания идеального погреба. Неторопливая беседа сопровождалась музыкой Моцарта, шипением вспышек и щелканьем камер: фотограф делал свое дело.

Рот, привыкший говорить от имени своих клиентов, вдруг обнаружил, что рассказывать о самом себе гораздо приятнее, и так увлекся, что чуть было не забыл об обязанностях гостеприимного хозяина, и только после вопроса журналиста о лучших сортах шампанского спохватился и открыл бутылку «Крюга». После пары бокалов беседа, как водится, пошла веселее.

— А вот скажите мне, мистер Рот, я знаю, что вы коллекционируете эти прекрасные вина ради удовольствия, но все-таки — у вас никогда не возникало желания их продать? Ведь, как я понимаю, у вас тут накопилась порядочная сумма.

— Давайте прикинем, — охотно подхватил тему Рот и оглядел стеллажи с бутылками и аккуратно составленные вдоль стен ящики. — Вот, например, ящик «Латура» шестьдесят первого года потянет на сто — сто двадцать тысяч, «Марго» восемьдесят третьего — тысяч на десять, а «Петрюс» семидесятого… Ну, «Петрюс» — это всегда большие числа. Думаю, он обойдется вам тысяч в тридцать, если, конечно, вы сможете его найти. И заметьте, с каждой выпитой бутылкой стоимость всего винтажа заметно увеличивается, да и качество со временем только растет. — Он долил в бокалы шампанского и минуту полюбовался на устремившуюся кверху спираль пузырьков. — И все-таки на ваш вопрос я отвечу «нет», у меня никогда не возникало желания их продать. Для меня все они — произведения искусства. Жидкого искусства, — уточнил Рот с улыбкой.

— А примерную сумму вы могли бы назвать? — не унимался Эванс. — Сколько стоит ваша коллекция?

— На сегодняшний день? Бордо — не меньше трех миллионов. И, как я уже говорил, чем меньше остается бутылок какого-то определенного года, тем выше их стоимость, так что эта сумма постоянно растет.

Фотограф, видимо исчерпавший весь художественный потенциал стеллажей и бутылок, с экспонометром в руках приблизился к ним.

— Теперь несколько портретов, мистер Рот. Вы не могли бы встать у дверей и, может, взять в руки какую-нибудь бутылку?

Рот на минутку задумался, а потом с величайшей осторожностью поднял с полки магнум[2]«Петрюса» 1970 года.

— Эта подойдет? Десять штук баксов, но только вряд ли вы такую найдете.

— Отлично. Теперь голову немного влево, так чтобы свет падал на лицо, а бутылку держите на уровне плеча. — Клик-клик. — Точно. Бутылочку чуть повыше. Улыбочку. Красота! — Клик-клик-клик.

Так продолжалось минут пять, и, несколько раз сменив выражение лица, Рот успел предстать перед камерой как в образе жизнерадостного гурмана, так и серьезного инвестора.

Пока фотограф упаковывал свою аппаратуру, Рот с Эвансом ждали его снаружи, у дверей погреба.

— Ну как, узнали все, что хотели? — поинтересовался хозяин.

— Все, — кивнул журналист. — Материал будет отличный.

Так и получилось. Целый разворот в воскресном приложении с большой фотографией, на которой Рот держит в руках магнум, и несколькими поменьше с бутылками и стеллажами — все это в сопровождении достойного и весьма лестного текста. И не только лестного, но и грамотного, со множеством подробностей, столь ценимых знатоками: от объема производства для каждого винтажа до дегустационных оценок, данных такими экспертами, как Паркер и Бродбент; от купажей до состава почвы, периода мацерации и содержания танинов. И то тут, то там, подобно драгоценным кусочкам трюфеля в фуа-гра, по всей статье разбросаны цены: как правило, за ящик или бутылку, но иногда, чтобы не пугать читателя количеством нолей (двести пятьдесят долларов), за бокал и даже, как в случае с «Шато д'Икем», семьдесят пять долларов за глоток!

Рот несколько раз перечитал статью и остался доволен. Главный герой представал человеком серьезным и знающим, без следа свойственной нуворишам вульгарности и бахвальства. Правда, мимоходом в ней упоминались и коттедж в Аспене, и любовь героя к частным джетам, но ведь в XXI веке для верхушки калифорнийского общества это совершенно нормально. Главное, что, по мнению Рота, статья достигла своей цели. Отныне мир — по крайней мере его мир, тот, который только и имел значение, — был оповещен о том, что Дэнни Рот не просто богач и удачливый бизнесмен, а еще и человек со вкусом, истинный знаток и покровитель лозы.

За несколько последовавших после выхода статьи дней этот вывод получил многократное подтверждение. Сомелье и метрдотели в любимых ресторанах Рота обращались к нему с подчеркнутым почтением и одобрительно кивали, когда он выбирал что-то из винной карты. Деловые знакомые спрашивали совета при создании своих скромных погребов. Из журналов звонили с просьбами об интервью. Чуть позже статья была перепечатана в «Интернэшнл геральд трибьюн», и ее прочитали во всем мире. Таким образом, буквально за одну ночь Дэнни Рот стал общепризнанным винным гуру.

В канун Рождества в Лос-Анджелесе, несмотря на жару, не было недостатка в приметах этого самого веселого из праздников. Санта-Клаусы в черных очках — а некоторые и в красных шортах — трясли повсюду своими фальшивыми бородами и звонили в колокольчики. В Беверли-Хиллз наиболее сентиментальные хозяева посыпали газоны перед своими особняками искусственным снегом китайского производства. На Родео-Драйв рябило в глазах от сверкания платиновых «Америкэн экспресс». Один из баров на бульваре Уилшир объявил о продлении «счастливого часа» с одиннадцати утра до полуночи, вдобавок соблазняя клиентов органическими мартини. Полиция Лос-Анджелеса в эти праздничные дни особенно широко улыбалась и с небывалой щедростью выписывала штрафы за неправильную парковку и вождение в нетрезвом виде.

В тот час, когда сумерки окончательно сгущаются и превращаются в темноту, фургон «скорой помощи» выбрался из рождественских пробок на бульваре Сансет, проворно поднялся по склону холма и остановился у шлагбаума, закрывающего въезд в Холливуд-Хайтс. Скучающий охранник неохотно вылез из искусственной прохлады своей будки и вопросительно уставился на двух мужчин на переднем сиденье:

— Что случилось?

Водитель в белой медицинской форме высунулся из машины:

— Пока не знаем, но, похоже, что-то серьезное. Вызов из дома Ротов.

Страж кивнул и вернулся в будку к телефону. В окно водитель видел, как он набирает номер, снова кивает и нажимает кнопку, поднимающую шлагбаум.

Регистрируя визит «скорой» в журнале, охранник взглянул на часы и обнаружил, что до конца смены осталось всего десять минут. Бедолаге сменщику придется встречать Рождество в будке и всю ночь смотреть по телевизору повторы всякого старья.

У крыльца особняка Ротов «скорую» встретил тот самый человек, которому звонил охранник — заметно нервничающий слуга Рафаэль. Хозяева на Рождество уехали в Аспен, а он остался присматривать за домом и вряд ли когда-нибудь согласился расстаться со своей непыльной работой, если бы не обещанные пятьдесят тысяч наличными. Открыв дверь погреба, мексиканец впустил двух медиков внутрь.

Не спеша и без всякой суеты те натянули резиновые перчатки и принялись перетаскивать из фургона в погреб картонные коробки с эмблемой одного из винных заводов калифорнийской долины Напа на боку. Довольно скоро стало ясно, что вина из Бордо занимают в погребе отдельную секцию, что значительно упростило работу. То и дело сверяясь со списком, мужчины в белом начали укладывать бутылки в коробки, отмечая галочкой погруженные наименования. Рафаэль, строго предупрежденный, что цена каждой разбитой бутылки будет вычтена из его гонорара, таскал полные коробки в фургон.

В каждой помещалась либо дюжина обычных бутылок, либо шесть магнумов, и к тому моменту, когда работа была закончена, в машине «скорой помощи» оказалось всего сорок пять полных коробок.

Не без сожаления обведя взглядом полки с элитными калифорнийскими винами и драгоценными, еще докастровскими, кубинскими сигарами, троица покинула погреб: им предстояло поработать над интерьером фургона.

Ящики с бутылками были аккуратно расставлены вдоль стенок и тщательно прикрыты больничными одеялами, а Рафаэль, до того взволнованный, что ему и правда вот-вот могла потребоваться медицинская помощь, помещен на носилки в центре и присоединен к фальшивой капельнице. «Скорая» тронулась с места, чуть притормозила у шлагбаума, чтобы пожелать охраннику счастливого Рождества и, сверкнув задними фарами, скрылась в темноте.

Пациент на носилках робко пошевелился, и водитель ухмыльнулся:

— Все, Рафаэль, вставай, собирайся. Высадим тебя перед выездом на скоростную. — Он вытащил из кармана пухлый конверт и через плечо передал его мексиканцу. — Пятьсот сотенных. Советую пересчитать.

Минут через пять «скорая» затормозила на обочине, чтобы выпустить Рафаэля, а следующую остановку сделала только на самой глухой и темной окраине Лос-Анджелеса, в пустом гараже, где бутылки из фургона были перегружены в кузов неприметного грузовичка. Теперь оставалось только снять со «скорой» фальшивые номера и оставить ее на стоянке у ближайшей больницы. Покончив с этим, двое мужчин, уже скинувшие белую форму, сели в кабину грузовика и тронулись в сторону Санта-Барбары.

В Аспене у Рота все складывалось просто отлично, даже лучше, чем обычно. И не последнюю роль в этом сыграла статья в «Лос-Анджелес таймс». В этом году звезды первой величины — они же потенциальные клиенты! — мелькали на склонах особенно часто, и, как выяснилось, все они прочитали ее и даже запомнили, хотя номер и вышел еще в сентябре. Вино было в моде. К обычным темам светских бесед — сплетни, чужие романы, курсы акций, пластическая хирургия и особенно громкие скандалы на студиях — прибавились споры о достоинствах калифорнийских и бордоских вин, оптимальном возрасте винтажей и, разумеется, о ценах.

Не раз и не два Роту удалось обменяться мнениями с людьми, чьи имена были у всех на слуху и кто именно поэтому раньше едва смотрел в его сторону. Пусть на этот раз речь шла только о вине, но ведь вполне возможно, что завтра они захотят услышать его совет по поводу, скажем, какого-нибудь двусмысленного пункта контракта. За всю эту снежную и солнечную рождественскую неделю лыжи Рота ни разу не коснулись склона, и Мишель единолично пользовалась услугами их персонального тренера.

Из Аспена они возвращались вместе с парой знакомых из Лос-Анджелеса. На тех произвел неизгладимое впечатление аристократический круг знакомых Рота, но он только отмахнулся от комплиментов и добродушно посетовал, что из-за избытка общения на лыжи совсем не осталось времени. Удачная неделя получила не менее удачное завершение.

Хорошее настроение четы Ротов немного омрачилось, когда по прибытии домой они не обнаружили ни Рафаэля, ни записки, объясняющей его отсутствие. Это было странно и неприятно. Удивленные, они быстро обошли комнаты и успокоились, убедившись, что Уорхол по-прежнему висит на стенах, Джакометти украшает террасу и все остальное вроде бы на месте. В комнатке Рафаэля на первом этаже остались его вещи, одежда висела в шкафу, а кровать была аккуратно застелена — словом, не замечалось никаких признаков внезапного или поспешного отъезда. Недоумевающий и недовольный, но не слишком встревоженный, Рот рано лег в постель и спокойно проспал всю ночь.

Только наутро он спустился в свой погреб.

— Твою ма-а-а-ать!

Заслышав этот вопль, Мишель едва не свалилась с велотренажера и тут же поспешила вниз. Там ее супруг в трансе не мигая смотрел на совершенно пустой стеллаж.

— Мое бордо! Все бутылки! Все до единой!

Рот принялся кругами бегать по погребу, сжимая и разжимая кулаки. Будь у него шевелюра, он бы уже выдергивал из нее клочья.

— Я найду этого сукина сына и задушу собственными руками! Я у него сердце вырву!

Изрыгая еще более страшные угрозы, Рот бросился наверх к своему «блэкберри» и один за другим сделал три звонка: в будку охранников у шлагбаума, в полицию и в свою страховую компанию.

Охранник с журналом регистрации въездов и выездов прибыл первым. К его приходу к Роту уже вернулась способность более-менее связно говорить.

— Итак, я желаю знать, кто и когда приезжал в мой дом и какого черта его не остановила охрана. — Его указательный палец уперся в грудь охранника. — И еще я желаю знать имя придурка, который тогда дежурил!

— Секундочку, мистер Рот.

Охранник лихорадочно листал журнал, молясь про себя, чтобы неприятное событие произошло не в его дежурство, и наконец с заметным облегчением поднял глаза на Рота:

— Вот, нашел. Сочельник. Срочный вызов врача. «Скорая» приехала в двадцать часов двадцать минут, а уехала в двадцать два пятьдесят. Дежурил Том. Ваш слуга сказал, чтобы машину пропустили.

— Еще бы этот засранец не сказал! — Рот вырвал у охранника журнал и уставился на страницу, словно надеялся найти там полное досье преступников. — Что это такое? Где название больницы? Где имя врача? Мать вашу!

— Там есть номер машины. Кажется, они сказали, что очень спешат.

— Ясное дело, они спешили! Им не терпелось добраться до моего вина.

Рот в возмущении потряс головой и вернул журнал охраннику, который бочком поспешил к выходу. В тот момент, когда он подошел к своей будке, с другой стороны к шлагбауму приблизились двое полицейских. Судя по их скучающему виду, они уже совершенно точно знали, что никакого толку от визита не будет.

— Вот и вы, отлично! — заявил Рот, когда детективы вошли в дом. — Хочу заметить, я регулярно жертвую крупные суммы в Благотворительный фонд полиции и надеюсь, теперь хоть часть этих затрат оправдается. Идите за мной!

Полицейские с кислым видом кивнули и одновременно подумали, что вот еще одна шишка на ровном месте, раз в год отстегивающая в БФП жалкую сотню баксов, будет требовать особого отношения за свои деньги.

— Видите? — Рот ткнул пальцем в пустые стеллажи, едва полицейские вошли в погреб. — Вино на три миллиона баксов! Собирал коллекцию десять лет. Восстановить невозможно. Невозможно! И ведь эти уроды знали что делают: взяли только бордо.

Младший детектив занялся осмотром места преступления, а старший вынул записную книжку:

— Мистер Рот, давайте уточним некоторые детали. Скажите, когда…

— Детали? Сейчас узнаете все детали. Канун Рождества, мы в отъезде, к шлагбауму является «скорая помощь» и рассказывает какую-то идиотскую байку о срочном вызове. Охранник звонит в дом, и наш слуга говорит, чтобы машину впустили.

— Как зовут слугу?

— Торрес. Рафаэль Торрес.

— Мексиканец?

— А что, имя похоже на еврейское?

Еще один остряк-самоучка, поморщился детектив.

— Мистер Рот, я вынужден спросить, имелась ли у вашего слуги зеленая карта и социальная страховка. Другими словами, легально ли он у вас работал?

После некоторого колебания Рот пожал плечами:

— Ну, не совсем. А какая разница? Он впустил их в погреб и, вероятно, смылся вместе с ними. Потому что, когда вчера вечером мы вернулись из Аспена, его здесь уже не было. Мы проверили — в доме ничего не пропало. А сегодня утром я спустился в погреб, а тут… — Рот с тоской посмотрел на пустые полки и махнул рукой. — Три миллиона баксов!

Полицейский закончил писать и закрыл свой блокнотик.

— Проблема в том, мистер Рот, что сегодня тридцать первое декабря, значит, с момента кражи прошло целых шесть дней. Они знали чего хотят и явно хорошо подготовились. Конечно, мы проверим здесь все на отпечатки, но… — Он покачал головой. — Работали профессионалы, и вряд ли они оставили свои визитки с адресом.

Теперь поморщился Рот.

— Я пришлю к вам экспертов-криминалистов, — продолжил детектив. — Мы тем временем поговорим с охранником. Может, он запомнил что-нибудь интересное. Как только будут новости, мы вам сообщим, а пока постарайтесь ничего не трогать в погребе.

Остаток утра Дэнни Рот провел на телефоне. Первым делом он позвонил Сесилии Вольпе, но трубку сняла младшая секретарша. Она напомнила боссу, что он сам предоставил Сесилии внеочередной отпуск для приведения себя в порядок (наращивание волос и моментальный спрей-загар) перед празднованием Нового года. Поэтому Роту пришлось лично отменять и переносить все назначенные на день встречи. Мишель металась между двумя своими гардеробными, выбирая наряд для праздничной ночи в Беверли-Хиллз, и ее супруг вынужден был горевать в одиночестве. Каждый раз, как он вспоминал о своем погребе, в груди образовывалась сосущая пустота. Даже любимый вид не поднимал настроения: над Лос-Анджелесом висел густой смог. К назначенному на три часа визиту представителя страховой компании Дэнни был уже совершенно уверен, что злодейка-судьба решила ополчиться против него. Жалость к себе боролась в душе с гневом, и последний выигрывал.

Элена Моралес, вице-президент «Нокс Уорлдвайд», отвечающая за некорпоративных клиентов, прибыла ровно в три. При иных обстоятельствах Рот, несомненно, постарался бы очаровать ее: Элена, по мнению ее многочисленных поклонников, была просто неприлично хороша собой. Ее шоколадного цвета глаза, блестящие черные волосы и фигура, отвечающая самым высоким голливудским стандартам, могли вскружить голову кому угодно. Но сегодня Роту было не до женских прелестей.

Он задал тон предстоящему разговору, едва Элена вручила ему свою визитную карточку:

— Надеюсь, вы не собираетесь морочить мне голову всей этой вашей страховой чушью.

Элена нисколько не удивилась такому приему. Она уже давно привыкла к подобным вспышкам со стороны своих состоятельных клиентов. Богатые, защищенные от большинства жизненных невзгод толстой прослойкой денег, обычно не желают мириться даже с самой маленькой потерей и ведут себя как избалованные дети — глупые, капризные и истеричные. Все это она уже видела, и не раз.

— Какую именно «страховую чушь» вы имеете в виду, мистер Рот?

— Сами знаете какую. Всю эту напечатанную мелкими буковками хрень о смягчающих обстоятельствах, ограничении ответственности, незастрахованных рисках, обстоятельствах непреодолимой силы, освобождении от обязательств…

Рот остановился, чтобы перевести дыхание и подобрать новые примеры коварства страховых компаний.

Наученная горьким опытом, Элена молчала. Она знала, что рано или поздно у всех клиентов кончается запас воздуха и ругательств.

— Ну так как? — поинтересовался Рот. — И учтите, тут вам не семечки, а три миллиона долларов.

Элена заглянула в захваченную с собой копию страхового полиса. По требованию владельца бордо было застраховано отдельно, но отнюдь не на три миллиона.

— Хочу заметить, мистер Рот, что в полисе указана сумма два миллиона триста тысяч. Но это мы можем обсудить позже. Пока же хочу сказать вам, что мы уже разговаривали с полицией и знаем основные факты, но, разумеется, нам придется провести и свое собственное расследование.

— И сколько лет оно займет? — саркастически осведомился Рот. — Вина нет. Оно застраховано. Так в чем проблема?

Элена смотрела на пульсирующую у него на виске вену, похожую на жирного злого червяка.

— Боюсь, без расследования вы не сможете получить свою страховку, мистер Рот. Такие крупные суммы выплачиваются только после самой тщательной проверки всех обстоятельств. Это стандартная процедура, а в вашем случае дело осложняется еще и тем, что в похищении, очевидно, участвовал один из ваших домашних.

— Это неслыханно! — задохнулся от возмущения Рот и, подскочив к Элене, грозно навис над ней. — Вы что, намекаете, будто я сам украл свое вино?!

Женщина сунула копию страхового полиса обратно в портфель и поднялась со стула.

— Я ни на что не намекаю, мистер Рот. Боюсь, сегодня мы ни до чего не договоримся. Возможно, когда вы немного успокоитесь, мы сможем обсудить…

Рот не дал ей договорить:

— Я скажу вам, что мы сможем обсудить! У меня сперли вино на три миллиона баксов, а вы со своими идиотскими стандартными процедурами будете теперь из кожи вон лезть, чтобы не выплачивать страховку. Только у вас ничего не получится. Я либо получу обратно свое вино, либо чек на три миллиона! Это вам ясно?

— Совершенно ясно, мистер Рот, — кивнула Элена, направляясь к выходу. — Наш следователь свяжется с вами. И счастливого вам Нового года.

Садясь в машину, Элена пожалела о последних словах. Не исключено, что теперь у бедняги от злости случится сердечный приступ. Уже не в первый раз она задумалась о том, правильно ли поступает, соглашаясь ради денег терпеть все это невыносимое хамство и нечистоплотность. Взять хоть этого неприятного типа, который откровенно норовит надуть страховую компанию на семьсот тысяч. Мобильный телефон ожил, и в окошечке высветилось имя босса.

— Рот уже позвонил. Похоже, разговор у вас не получился? Ладно, обсудим все, когда вернешься.

Президент «Нокс Уорлдвайд», пожилой мужчина, за чьей обманчиво добродушной внешностью удачно скрывался острый профессиональный ум и не менее острое нежелание расставаться с деньгами, поднялся со стула, когда Элена вошла в его кабинет. Она особенно ценила во Фрэнке Ноксе эту немного старомодную любезность, столь редкую в современном, дурно воспитанном мире.

Он вышел из-за стола, и они уселись в два сильно потертых кожаных кресла у окна. Нокс не на шутку гордился тем, что вот уже тридцать пять лет не менял обстановку в своем кабинете. Старинный письменный стол на массивных тумбах, ореховые книжные шкафы, великолепный восточный ковер (уже порядком истончившийся посередке) на полу и потрескавшиеся картины с изображением оленей и прочих благородных созданий на стенах — все это старомодностью, элегантностью и комфортом напоминало самого Нокса и, как и он, принадлежало скорее прошлому веку.

— Ну что, еще один нескучный день в Голливуде? — усмехнулся он. — Рассказывай.

Элена коротко сообщила ему информацию, полученную от полиции, и в красках пересказала разговор с Ротом, не забыв и о попытке последнего взвинтить стоимость застрахованного имущества до трех миллионов.

— Фрэнк, честно, из него просто пар валил. Не было никакого смысла продолжать разговор.

— Я понимаю, — кивнул старик. — Я ведь и сам успел с ним побеседовать. — Он посмотрел в окно и задумчиво побарабанил пальцами по ручке кресла. — Итак, что мы имеем? Все произошло шесть дней назад, у грабителей было достаточно времени, чтобы спрятать концы. Полиция считает, что работали профессионалы. В доме у них был сообщник, скорее всего нелегал-мексиканец. Его уже и след простыл, и шансов найти — никаких. А наш пострадавший с пеной у рта требует чек, причем немедленно.

— На три миллиона, — уточнила Элена.

— Ну это он размечтался. По полису ему причитается два миллиона триста тысяч, и точка. Но и с этой суммой мне было бы крайне неприятно расстаться. — Он наклонился к Элене. — Сколько, ты говоришь, там было бутылок?

— Пятьсот с чем-то. Если верить Роту.

— Ну что ж, за неделю столько не выпьешь. Наверное, нам стоит пойти этим путем: искать не воров, а вино. Сбыть с рук пятьсот бутылок не так уж просто, если, конечно, это не была заказная кража. — Он встал с кресла и улыбнулся Элене. — Нам потребуется хорошая ищейка. Есть кто-нибудь на примете?

Элена села за свой стол и задумалась. Судя по разговору с полицейскими, расследование кражи винной коллекции не вызывало у них особого энтузиазма. За неделю след успел остыть, и никаких зацепок преступники не оставили. Похоже, делу предстоит годами пылиться на полке.

В прошлом ей неоднократно приходилось прибегать к услугам независимых страховых следователей — специалистов по самым разнообразным преступлениям и катастрофам: от кражи драгоценностей до обрушения жилых зданий. Но вино? С похищением алкоголя, да еще в таком количестве, Элене еще никогда не приходилось сталкиваться. Пять сотен бутылок исчезли так тихо и аккуратно, словно их и не было. С уверенностью можно сказать только одно: грабители не выставят их на продажу на интернет-аукционе еВау. Скорее всего, они выполняли заказ. Но чей? Другого коллекционера? Если так, то остается только вычислить любителя хороших вин с ярко выраженными криминальными наклонностями. Элементарно. В мире таких наберется несколько тысяч, не больше.

Фрэнк считает, что им необходима ищейка. Все верно, но только это должна быть особая ищейка, ищейка с воображением, специфическими связями и весьма своеобразным опытом.

Элена задумчиво перебирала свою картотеку. На букве «Л» она остановилась и вздохнула, вглядываясь в напечатанное на карточке имя. Да, это, несомненно, тот, кто им нужен, вот только готова ли она вновь встретиться с этим человеком? Пообещав себе, что на этот раз их отношения ни на йоту не выйдут за рамки чисто деловых, Элена нажала кнопку и соединилась с секретаршей:

— Пожалуйста, найдите мне Сэма Левитта. Он живет в отеле «Шато Мармон».

Если бы когда-нибудь Сэму Левитту взбрело в голову издать свою автобиографию, книжка получилась бы прелюбопытной.

Впервые Сэм заинтересовался не вполне законными способами обогащения, когда студентом юридического факультета вынужден был сам оплачивать свою учебу. Насилие и связанные с ним преступления его никогда не привлекали. Они были грубыми, примитивными и — немаловажное соображение — чересчур опасными. В качестве орудия Сэм предпочитал использовать не нож или пистолет, а интеллект.

Естественным выбором для него стала сфера корпоративного права. Он работал много, не жалел себя и скоро стал зарабатывать немалые деньги. А заодно, благодаря необходимости встречаться с клиентами в ресторанах, приобрел вкус к хорошей кухне и дорогим винам. В те годы у Сэма имелась лишь одна проблема, со временем становившаяся все острее, — скука. Источником этой скуки были все те же клиенты — злостные неплательщики налогов, укрыватели активов и отмыватели капиталов, однажды с помощью случайной удачи или непомерной жадности создавшие себе состояние и твердо намеренные многократно увеличить его. Довольно скоро все эти истовые служители культа доллара стали наводить на Сэма невыносимую тоску, скрывать каковую становилось все труднее.

Последней соломинкой стала очередная корпоративная вечеринка, вылившаяся в традиционное слезливое братание топ-менеджеров, после которой Сэм долго страдал от похмелья и глубокой депрессии. Придя в себя, он решил раз и навсегда изменить свою жизнь и занялся обдумыванием более интересной и, если можно так выразиться, более честной криминальной деятельности. В тот период своим девизом он сделал фразу «Берусь за любую работу» при условии, разумеется, что эта работа не была связана с пистолетами, взрывчаткой и наркотиками.

В этом месте так и ненаписанная автобиография Сэма Левитта стала бы менее подробной и отчасти туманной. Некоторое время он провел в России, а также близко познакомился с рядом районов Африки и Южной Америки. Позже он называл эти беспокойные годы, богатые большими опасностями и большими прибылями, своим импортно-экспортным периодом. Закончился этот этап биографии Сэма коротким, но чрезвычайно неприятным заключением в конголезской тюрьме, из которой посредством откровенного подкупа должностного лица он освободился, отделавшись сломанным носом и тремя трещинами в ребрах. Именно в тюремной камере Сэм задумался о том, что, возможно, пришло время для нового поворота в карьере. Вслед за многими американцами, задумавшими изменить свою жизнь, он для начала отправился в Париж.

Первое время Сэм бездумно наслаждался обилием красивых девушек и гастрономических деликатесов, особенно опьяняющим после пережитых африканских лишений. Уже через несколько проведенных в Париже недель он начал понимать, что крайне мало знает о предмете, доставляющем ему так много удовольствия, — о вине. Как большинство любителей, наделенных хорошим вкусом, он мог отличить среднее вино от хорошего и хорошее от очень хорошего, но и только. Большая часть того, что соблазнительно нашептывали Сэму в ухо сомелье, оставалась для него недоступной. Винные карты парижских ресторанов пестрели названиями незнакомых шато. Это раздражало. Он хотел знать, а не догадываться. Времени и денег у Сэма было вполне достаточно, а потому он решил побаловать себя полугодовым курсом обучения в Университете виноделия в Сюз-ла-Русс, прославленном и уважаемом заведении, удачно расположенном в самом сердце виноградников Кот-дю-Рон.

Учиться в нем было гораздо приятнее, чем на юридическом факультете. Названия предметов ласкали слух, а пестрая компания соучеников — французы, англичане, китайцы, несколько пионеров из Индии и, неизбежно, один шотландец — оказалась интересной и забавной. Выездные занятия в Эрмитаже (на родине самых «мужественных» в мире вин), Кот-Роти, Корнасе и Шатонеф-дю-Пап были одновременно познавательными и упоительными. Довольно скоро Сэм стал сносно болтать по-французски и даже подумывал, не купить ли ему небольшой виноградник. Время летело незаметно.

Но, видимо, он был еще не готов к тому, чтобы навеки похоронить себя во французской провинции. Впервые за несколько лет Сэма потянуло обратно в Америку. Интересно, изменилась ли она за это время? И изменился ли он сам?

По крайней мере в одном отношении Сэм остался прежним — его интерес к интеллектуальным, остроумным, бескровным преступлениям нисколько не угас, и в последний месяц обучения он все чаще задумывался о возвращении к работе, однако с одной только маленькой поправкой. Воспоминания о конголезской тюрьме были еще слишком живы в памяти, а потому он решил, что гораздо выгоднее будет поменять лагерь и отныне действовать на стороне закона, а точнее, на ниве частных расследований и консультаций. Сам он называл такую трансформацию переходом на тренерскую работу.

Выбор Лос-Анджелеса как основного места жительства был почти неизбежным для человека, подобно Сэму, любящего солнечный свет. Помимо солнца в этом городе имелось все, что ему требовалось: чудесный климат, большое количество денег в сочетании с желанием их тратить, высокая концентрация мультимиллионеров, склонных к сомнительным сделкам, пресловутая невоздержанность, свойственная людям из шоу-бизнеса, неограниченное количество хорошеньких девушек и знаменитостей. А кроме того, очень скоро Сэм нашел себе практически идеальное жилье.

«Шато Мармон» на бульваре Сансет должен был стать первым в Лос-Анджелесе многоквартирным домом, не боящимся землетрясений. Увы, строительство завершилось в 1929 году, том самом, когда финансовые бури потрясали Уолл-стрит, а вся Америка была ввергнута в Великую депрессию. Желающих купить квартиры не нашлось, зато их можно было сдать, и «Шато» превратился в отель с большими номерами-апартаментами.

Этим он в первую очередь и привлек Сэма, хотя имелось и множество других плюсов: свобода от хозяйственных обязанностей, вышколенный и приветливый персонал, возможность незаметно покидать и возвращаться в номер, удобное местоположение, атмосфера изысканности и комфорта. В отличие от современных стандартизованных отелей у «Шато» имелся характер и ярко выраженная индивидуальность. И здесь сдавались номера для постоянного проживания. Сэм для пробы остановился в отеле на пару недель, после которых решил стать постоянным жильцом. Он снял номер на шестом этаже и занялся поиском клиентов. Это оказалось несложным: в Лос-Анджелесе у богатых то и дело возникали проблемы.

У Сэма были деньги, а потому и возможность выбирать только те дела, которые казались ему интересными: самые оригинальные аферы и мошенничества, самые таинственные исчезновения и самые дерзкие ограбления. Довольно скоро он нашел свою нишу и заработал репутацию человека, который умеет добиваться результатов и держать рот на замке.

Элена позвонила, когда он только вернулся из спортзала, расположенного в мансарде отеля.

— Сэм? Это Элена. — Она запнулась. — Я не вовремя? Ты, кажется, запыхался.

— Это потому, что я слышу твой голос. Ты всегда так на меня действуешь. Как жизнь, Элена?

— Никакой жизни, одна работа. Поэтому я тебе и звоню. Мне бы хотелось с тобой встретиться. Как насчет ланча завтра?

— Отлично. У меня в номере? Как в старые времена?

— Нет, Сэм, в номер я не стану подниматься, а о старых временах забудь. Это только работа, имей это в виду.

— У тебя каменное сердце. Тогда я закажу столик внизу на половину первого. Элена…

— Что?

— Я рад, что ты позвонила. Мы слишком долго не виделись.

Они оба улыбались, когда повесили трубки.

Сэм заказал свой обычный столик, почти скрытый от глаз жующей публики стеной густой зелени. Он пришел раньше и наблюдал за тем, как Элена идет через ресторан и все головы поворачиваются ей вслед. Кто это? Какая-то знаменитость? У нее тут свидание? С кем? В «Шато» такое случалось нередко. Звезды считались здесь неотъемлемой частью декора.

Сэм расцеловал ее в обе щеки и отступил на шаг.

— Мм-м. Все еще душишься «Шанелью номер девятнадцать».

Элена критически осмотрела его.

— А ты все еще не отремонтировал свой нос.

За едой (салат «Цезарь» и «Эвиан» для нее; лососина и «Мерсо» для него) Элена поведала Сэму все, что знала о краже коллекции Рота. За кофе она вручила ему копию статьи из «Лос-Анджелес таймс» и список украденных вин. Пока Сэм изучал материалы, она тайком разглядывала его и в конце концов пришла к выводу, что сломанный нос, пожалуй, и не стоит исправлять. Иначе из Сэма получится банальный красавчик.

Он дочитал и отложил бумаги в сторону.

— Недурная коллекция. Несколько очень серьезных вин. Странно, что они не заинтересовались калифорнийскими. В любом случае снимаю шляпу перед исполнителями. Чистая, хорошо спланированная работа. Даже мне было бы не стыдно за такую.

Поверх черных очков Элена бросила на него настороженный взгляд.

— Сэм?

Он засмеялся и покачал головой:

— Нет, я тут ни при чем, клянусь. Я даже не видел этой статьи. А кроме того, ты же знаешь, я завязал и теперь работаю только на хороших парней.

— Так ты берешься за это дело?

— Только ради тебя, Элена. Ну и, разумеется, компенсация всех расходов плюс пять процентов от стоимости найденного имущества.

— Два с половиной.

— Три.

Проводив Элену, он вернулся за столик и заказал еще один эспрессо. Они не виделись шесть месяцев, после того как их последний совместный вечер закончился практически потасовкой, правда только словесной. Теперь он даже не мог вспомнить, из-за чего разгорелась ссора. Из-за его неготовности к серьезным отношениям? Из-за ее неготовности к компромиссам? Как бы то ни было, кончилось все плохо. И стало еще хуже, после того как вскоре Сэм узнал о ее новом романе с одним из молодых красавцев, считающих себя актерами, которых в Голливуде пруд пруди.

По странному совпадению Элена, сидя в машине, вспоминала о том же самом парне. Приходилось признать, что тогда она сделала не лучший выбор. Клин, который так ничего и не вышиб. Почти сразу же обнаружилось, что у ее нового приятеля в самом разгаре бурный роман с самим собой, и как только беседа немного отклонялась от предмета его страстной любви, взгляд красавца становился отсутствующим и начинал метаться в поисках ближайшего зеркала. Сколько же это продолжалось? Три недели? Месяц? В любом случае чересчур долго.

От неприятных воспоминаний Элену спасли первые такты песни Эдит Пиаф «La vie en rose». Этот рингтон ей на мобильный записал Сэм после их поездки в Париж, а она почему-то так и не собралась сменить его.

— Ну что? Какие новости?

Элена сразу же узнала брюзгливый тон, к которому Дэнни Рот прибегал для общения со всякой мелкой сошкой. Она сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки.

— Думаю, неплохие, мистер Рот. Я только что договорилась с экспертом о том, что он займется вашим делом.

— О'кей. Пусть свяжется со мной.

Звонок Сэма застал Сесилию Вольпе в непривычно хорошем расположении духа, за что следовало благодарить нежного отца и его последний подарок — жемчужно-серый «порше». В результате обычный рык старшего секретаря смягчился почти до мурлыканья, и она чуть ли не извинялась, объясняя Сэму, что мистер Рот в настоящий момент не может подойти к телефону, так как принимает клиента (в Голливуде с клиентами не встречаются, их принимают, как снотворное, и часто с тем же результатом). Когда Сэм объяснил, кто он и зачем звонит, в голосе у Сесилии появились даже сочувственные нотки:

— Ой да, он, типа, совсем скис. Сами понимаете, три миллиона, да еще этот мексиканский гаденыш так его подставил! Такой облом!

Она и дальше распиналась бы в этом духе, но тут из дверей кабинета вышел Рот и его клиентка — молодая актриса, поровну делившая время между съемочной площадкой и клиниками, где лечилась от всех возможных зависимостей. Когда Рот, проводив посетительницу до лифта, вернулся в приемную, Сесилия доложила:

— Мистер Левитт на связи. Говорит, что он следователь из страховой компании.

Рот снял трубку у себя в кабинете:

— Что-то вы не торопитесь. Ну что, нашли?

— Мы ведь только начали, мистер Рот. Мне хотелось бы встретиться с вами и осмотреть погреб. Когда вам будет удобно?

— Мне удобно сейчас.

Сэм вздохнул, уже понимая, что никакой радости это знакомство ему не доставит.

— Меня это вполне устраивает, мистер Рот. Адрес у меня есть. Я подъеду к вам через полчаса.

Сэм ждал у шлагбаума минут сорок. Рот, разумеется, не подумал извиниться и ограничился только подчеркнуто небрежным рукопожатием. Они не понравились друг другу с первого взгляда. К тому моменту, когда Сэм вошел в погреб, он уже не испытывал к жертве ограбления ни капли сочувствия.

В течение следующего получаса он безуспешно боролся за внимание Рота с его смартфоном, и «блэкберри» неизменно побеждал. Сэму оставалось только самостоятельно рассматривать оставшиеся на полках бутылки — калифорнийское шардоне, каберне и пино. Потом он тщательно обследовал массивную деревянную дверь, ведущую из погреба в дом. Больше осматривать было нечего. Он остановился прямо перед хозяином, который в позе молящегося — голова опущена, ладони сложены вместе — поклонялся своему средству связи.

— Простите, что прерываю, — произнес Сэм, — но я в общем закончил.

Рот с видимой неохотой оторвался от маленького дисплея:

— Ну и что вы выяснили?

— Во-первых, в смысле безопасности у вас тут полная задница. Этот замок я открыл бы пилкой для ногтей. Почему вы не установили в погребе автономную сигнализацию? Большая ошибка. Хотя теперь, конечно, уже поздно об этом говорить. Полиция, наверное, сообщила вам, что тут работали профессионалы.

Сэм на минуту замолчал, поскольку обнаружил, что глаза Рота вновь устремлены на серебристый экранчик.

— При расследовании преступления никогда не следует отметать версии только потому, что они кажутся слишком очевидными, — продолжил он, обращаясь к сияющей макушке хозяина. — Мы знаем, что у грабителей был пособник в доме. Мы знаем, что Рафаэль Торрес исчез, и мы знаем, что вы во время ограбления были в Аспене. Все это факты, мистер Рот, и человек недоверчивый непременно сделал бы из них очевидный вывод.

Рот наконец засунул смартфон в карман и поднял глаза на Сэма:

— Какой же?

— Что Аспен вы использовали как алиби и сами задумали всю эту махинацию: украли собственное вино, заплатили слуге, чтобы он убрался обратно в Мексику, потребовали страховку и теперь спокойно попиваете вещественные доказательства. — Сэм улыбнулся и пожал плечами: — Забавное предположение, я понимаю, но мы обязаны рассмотреть все версии. — Он сунул руку в карман. — Вот вам моя визитка. Я буду держать вас в курсе расследования.

Сэм направился к выходу, но, дойдя до двери, остановился:

— И, кстати, на вашем месте я поскорее бы выпил каберне-совиньон. У винтажа восемьдесят четвертого уже заканчивается потенциал выдержки.

Закрывая за собой дверь, он чувствовал даже что-то похожее на жалость к остолбеневшему хозяину.

Вскоре после переезда в Лос-Анджелес услуги Сэма потребовались при расследовании дела так называемой «цепи импрессионистов» — группы арт-дилеров, вхожих в самое высшее общество и торговавших первосортными фальшивыми Моне, Сезаннами и Ренуарами. Это была чуть ли не первая его работа на стороне закона, и именно в те дни он познакомился с полицией Лос-Анджелеса и ее выдающимся представителем — лейтенантом Бобом Букманом. Выдающимся Букман был не в последнюю очередь благодаря своей внушительной фигуре: лейтенант любил и умел поесть. Правда, при высоком росте его тучность не особенно бросалась в глаза, а кроме того, Букман удачно скрывал ее под неизменным черным костюмом свободного покроя, дополненным белой рубашкой и черным шелковым галстуком. Сам он называл свой дресс-код «стилем похоронного бюро».

С Сэмом они быстро сблизились на почве общей слабости к хорошему вину и, после того как дело мошенников от искусства было успешно раскрыто, стали пару раз в месяц обедать вместе, по очереди выбирая ресторан и напитки. Это были отнюдь не деловые встречи, но тем не менее за едой неизбежно происходил некоторый обмен информацией и слухами. Словом, оба приятеля проводили время с удовольствием и пользой.

Сэм набрал номер и услышал в трубке знакомое недовольное ворчание.

— Буки, это я. Мне бы надо немного попользоваться твоими мозгами, но обещаю, что это будет не больно и даже приятно. Я собираюсь сегодня вечером откупорить бутылочку «Батар-Монраше», а такое вино грех пить в одиночку. Что скажешь?

— Звучит интригующе. «Батар-Монраше» какого года?

— Две тысячи третьего. В шесть часов в «Шато»?

— Только не переохлади…

В самом начале седьмого Букман уже был на месте. День в департаменте полиции Лос-Анджелеса выдался тяжелый, и потому он чувствовал необходимость немного выпустить пар.

Изо всей силы стукнув в дверь, Букман рявкнул профессиональным, полицейским, голосом:

— Мне известно, что ты там! Подними руки, спусти штаны и медленно выходи!

Проходившая по коридору дамочка испуганно метнулась к лифту. Сэм распахнул дверь и прижался к стене, впуская Букмана в прихожую. Приятели сразу же отправились на кухню, целая стена которой была занята специальным шкафом с постоянной температурой внутри для хранения вина. Открытая бутылка «Батар-Монраше» уже охлаждалась в ведерке со льдом, рядом стояли два бокала. Пока Букман придирчиво обнюхивал пробку, Сэм разлил вино.

Одновременно приятели подняли бокалы к струящемуся в окно вечернему свету, немного покрутили их и, опустив носы, втянули в себя пьянящий, соблазнительный букет и только потом пригубили.

— Годится! — с удовольствием кивнул Букман и сделал глоток побольше. — Кажется, про это вино Александр Дюма говорил, что его надо пить, стоя на коленях и сняв шляпу?

— А я слышал, — усмехнулся Сэм, — что бургундцы всегда отдают честь, проезжая мимо этого виноградника.

Захватив бокалы и ведерко с бутылкой, приятели перебрались в гостиную и там устроились в больших глубоких креслах.

— Ну а теперь, — заговорил Букман, — давай-ка я догадаюсь, для чего ты меня позвал.

Он отхлебнул еще вина и уставился в бокал, изображая глубокую задумчивость.

— Я взялся за дело Рота, — признался Сэм.

— Слышал уже. Я кое с кем поговорил, перед тем как идти сюда. Что-нибудь выяснил?

— Только то, что мистер Рот — тот еще геморрой. И жулик, во всяком случае пытается им быть. Вино застраховано на два миллиона триста тысяч, а он требует три. А кроме того, мне известно, что работали профессионалы. Завтра проверю все аукционные дома, но могу поспорить, вино украли не для того, чтобы пустить в продажу. Наверняка оно отправилось в чей-то погреб.

— Скорее всего, — кивнул Букман. — Такие вина не каждый день встречаются, и продавать их опасно. — Он протянул Сэму пустой бокал. — А не мог Рот замутить все это сам ради страховки?

— Не думаю. Ты же читал статью о нем в «Лос-Анджелес таймс»? Он из тех парней, для которых понты дороже денег. А с опустевшим погребом он чувствует себя неудачником. — Сэм снова наполнил оба бокала. — Вот и все, что я имею. А что у вас? Узнали что-нибудь про слугу-мексиканца?

— Забудь о нем, — фыркнул Букман. — В этой стране трудится двенадцать миллионов нелегалов, как минимум половина из них — в Калифорнии, и ни один не зарегистрирован ни в одном компьютере. Поверь мне, этот парень либо уже в Мексике, либо спит вечным сном в каком-нибудь мусорном контейнере.

Букман сделал паузу, дабы убедиться, что второй бокал вина ничем не хуже первого.

— Хочешь хорошую новость? — снова заговорил он. — Мы нашли машину «скорой помощи».

— Наверное, есть и плохая?

— Есть. Ни номеров, ни отпечатков. Все аккуратненько стерто. Эти ребята знали что делают. Так что все это очень похоже на глухарь, а у нас и без него забот хватает. — Он начал перечислять, загибая толстые пальцы: — Губернатор собрался выпить чайку с Тони Блэром — высший уровень безопасности, мобилизация всех сил. Очередная звезда покончила с собой, но что-то больно уж похоже на убийство. Какой-то урод с винтовкой тренируется в стрельбе, а вместо мишеней использует машины, проезжающие по шоссе в Санта-Монику. Число убийств за месяц выше нормы, и мэр каждый день прочищает начальству мозги. Ну и так далее, обычная история. Так что, сам понимаешь, кража нескольких бутылок вина где-то в самом конце списка. — Он виновато пожал массивными плечами. — Мы, конечно, постараемся посодействовать чем можем, но в основном разбираться тебе придется самому.

Чем меньше жидкости оставалось в бутылке, тем приятнее становились темы беседы: гастрономия, вино, игра «Лейкерс» в последнем сезоне. Но когда Букман ушел, Сэм вынужден был признать, что дело не сдвинулось с мертвой точки. И что работать ему и в самом деле придется в одиночку.

Вопреки мнению любителей детективных романов, большинство преступлений раскрывается отнюдь не путем построения логических цепочек или интуитивных прозрений. Труд следователя — это прежде всего методичный и тщательный сбор информации, которая в итоге приводит грабителей, убийц и жуликов на скамью подсудимых, а потом и в тюремную камеру. Сэму это было отлично известно, а потому он засучил рукава и приступил к нудной, но необходимой работе.

Начал он с самых известных имен: «Сотбис», «Кристис», «Вайн групп», «Соколин», «Акер Мерралл и Кондит» и еще несколько других. Ни один из аукционных домов в последнее время не покупал и даже не получал предложения купить какую-нибудь бутылку из списка Рота.

Сэм попытал счастья в заведениях помельче, связался с Робертом Шадердоном и еще несколькими известными импортерами, порылся в специализированных винных поисковиках в Интернете в надежде, что кто-нибудь пытался отыскать в них шедевры из украденной коллекции, но все без толку.

Дни складывались в недели, а его работу все чаще прерывали звонки от крайне раздраженного Дэнни Рота, требующего отчета об успехах. Новость об ограблении уже просочилась в калифорнийское общество, и самолюбие Дэнни страдало от ежедневных болезненных уколов. Вместо восхищения и зависти он теперь вызывал жалость, иногда даже искреннюю. Еще больше бесили его частые звонки от специалистов, предлагающих установить самые надежные системы защиты и сигнализации в опустевшем погребе. Словом, дня не проходило без того, чтобы кто-нибудь из знакомых не упомянул об ограблении с плохо скрываемым злорадством. Ублюдки!

Выслушав очередную, особенно злобную утреннюю нотацию от Рота, Сэм отправился в бассейн, чтобы немного освежить голову. Возвращаясь, во внутреннем дворике отеля он обратил внимание на пару поистине восхитительных женских ног. В этой области Сэм считал себя знатоком и потому замедлил шаг, чтобы вволю полюбоваться. Когда же обладательница ног повернула голову, он узнал ее: это была Кейт Симмонс, как всегда прелестная, но, к великому огорчению всех холостяков Лос-Анджелеса, недавно вышедшая замуж за банкира.

С улыбкой она оглядела его мокрые, взъерошенные волосы и старый купальный халат с эмблемой отеля «Ритц», сувенир из Парижа.

— Сэм, ты, как обычно, элегантен! Как поживаешь?

Левин поймал себя на том, что смотрит на Кейт с чисто отеческой нежностью. Последнее время он все чаще впадал в подобное настроение в обществе хорошеньких женщин и сам для себя решил, что начинает стареть.

— Кейт, что ты здесь делаешь? Найдется время для чашечки кофе? Или бокала шампанского? Ужасно рад тебя видеть.

Все еще улыбаясь, женщина тыльной стороной ладони смахнула со лба туго закрученный каштановый завиток — жест, который, как знал Сэм, означал у нее сомнение. Не дожидаясь ответа, он взял ее под руку и подвел к стоящему в тени столику.

— Знаешь, я ведь как раз вспоминал о тебе, когда увидел, — признался он и пододвинул ей стул.

— Сэм, ты совсем не изменился. Все такой же болтун, — засмеялась она и села.

За кофе Кейт рассказала, что работает теперь в пиар-службе одной из крупных киностудий, а в «Шато» заглянула, чтобы обсудить здесь со стареющей, хотя и подозрительно моложавой звездой рекламную кампанию ее последнего фильма. На частном джете, в обществе собственных парикмахера, диетолога, телохранителя, очередного мужа и восьми чемоданов с нарядами звезде предстояло посетить премьеры в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Кейт назвала это «путешествием налегке, даже без личного психиатра», и Сэм рад был убедиться, что его приятельница относится ко всей этой пафосной чуши со здоровым юмором.

Потом он сам поведал Кейт о последних событиях в своей жизни, упомянул при этом о деле Рота и с удивлением обнаружил, что той известны почти все подробности. Оказалось, что у ее мужа Ричарда тоже есть коллекция вина, хотя и более скромная, чем у адвоката.

— Все любители вина в Америке читали ту статью в «Лос-Анджелес таймс», — заметила Кейт. — Один из них вполне мог заказать коллекцию. А может, Рот и сам постарался. Почему бы нет? В Лос-Анджелесе и не такое случается.

Похоже, общественное мнение склонялось именно к этой версии.

— Все возможно, — пожал плечами Сэм. — Хотя лично мне кажется, что он довольно убедительно играет роль жертвы. Впрочем, не исключено, что именно играет. Конечно, из списка подозреваемых его пока никто не вычеркивает. Собственно, там никого, кроме него, и нет.

— А в других местах ты пробовал искать?

— Например?

— Ну, я не знаю… В Европе, в Гонконге, в России. В конце концов, гурманы с криминальными наклонностями живут не только в Америке. — Кейт допила кофе и взглянула на часы. — Мне пора, дорогой. — Она наклонилась и поцеловала Сэма в щеку. — Приходи к нам как-нибудь обедать. Познакомишься с Ричардом. Он тебе понравится.

— Нет, это разобьет мне сердце. Я буду весь вечер думать, почему ты вышла за него, а не за меня.

Кейт тихо рассмеялась и, прищурившись, взглянула на него, перед тем как надеть темные очки:

— Потому что ты мне никогда даже не предлагал, балбес.

Она ушла, но в дверях оглянулась и помахала ему рукой.

По дороге в номер Сэм мысленно поздравил себя с тем, что ему удалось сохранить хорошие отношения почти со всеми женщинами, сыгравшими какую-либо роль в его жизни. Большинство его романов, за исключением очень немногих — с высоченной украинской моделью в Москве, чересчур темпераментной дочерью плантатора из Буэнос-Айреса и, разумеется, с Эленой, — заканчивались без взаимных упреков и оскорблений. Возможно, потому, заключил Сэм, что все эти женщины никогда не принимали его всерьез.

Усевшись за письменный стол, он еще раз внимательно прочитал список украденных вин и припомнил слова Кейт. Конечно, она права: преступники с тонким вкусом живут не только в Америке. Но откуда же начать поиски?

Он встал и подошел к стене, занятой рядами книжных полок; на одной из них стояли книги, посвященные вину. Сэм задумчиво провел пальцами по корешкам: «Вина Бордо» Пеннинга-Роусела, «Энциклопедия вин и крепких напитков» Лишина, «Монсеньор вино» Форестера, последний выпуск «Сохранность вин», «Дегустация вина» Броадбента, «Вино» Джонсона, «Д'Икем» Олсона, «Приключения вина» Линча, «Оставьте меня наедине с кувшином» Хилли и другие, собранные за многие годы. Наконец его палец замер на потертом корешке толстого тома «Великие шато Бордо» Дюйкера. Вытащив книгу, Сэм вернулся за стол, по пути заглянув на кухню, чтобы налить себе предобеденный бокал шабли.

Он всегда с большим удовольствием открывал эту книгу. В отличие от большинства пишущих о вине авторов, Дюйкер не злоупотреблял цветистыми метафорами и никогда не впадал в игривый тон. Факты интересовали его больше, чем стилистические красоты. Текст был прозрачно прост и содержал массу абсолютно достоверных сведений. А кроме того, в книге имелось много радующих глаз фотографий: больше восьмидесяти шато, их caves,[3] виноградники, управляющие, энологи и, иногда и одетые в твид, элегантные владельцы с длинными, немного лошадиными лицами. Истинному любителю бордо ничего больше и не требовалось.

Листая страницы, Сэм время от времени сверялся со списком украденных бутылок: «Лафит», «Латур», «Фижак», «Петрюс», «Марго» — славные имена, легендарные вина, красивые шато. Ему всегда хотелось побывать на безупречных виноградниках Бордо — области, которую кто-то назвал «шедевром садового искусства в тысячекратном увеличении». К сожалению, до сих пор ему так и не удалось доехать до тех мест. Похоже, пришло время заполнить этот пробел. Он захлопнул книгу и набрал номер Элены Моралес.

Ее голос звучал немного невнятно, и опытный Сэм сразу же догадался, в чем дело.

— Ты просто дикарь, Элена. Опять ешь ланч прямо за рабочим столом! Несварение тебе обеспечено.

— Спасибо, Сэм. Умеешь ты сказать девушке приятное. У меня, видишь ли, нет времени, чтобы ходить по ресторанам. Выяснил что-нибудь?

— Вот поэтому я и звоню. Всю кабинетную работу я уже закончил. Отчет тебе вышлю, но пока порадовать нечем. Думаю, пора выходить в поле.

— И где же это поле?

— Элена, ты ведь знаешь основное правило следствия: чтобы раскрыть преступление, надо обратиться к его истокам. А в нашем случае истоки там, откуда прибыло вино. Истоки в Бордо. — На другом конце провода повисло молчание. — Отправлюсь в Бордо через Париж. Заодно встречусь там с одним полезным человечком.

— Все это отлично, Сэм, за исключением одного «но» — расходы.

— Элена, чтобы получать, надо тратить.

— Послушай, я ведь знаю, как ты привык путешествовать. И сейчас надеешься, что мы будем оплачивать тебе авиабилеты первого класса, шикарные отели, модные рестораны… — Она устало вздохнула. — Где ты собираешься остановиться в Париже?

— В «Монталамбере». Помнишь «Монталамбер»?

— Только без ностальгии, Сэм! Мы все равно не станем за него платить.

— Давай договоримся так, Элена: если я нахожу вино, вы компенсируете мне все расходы, если не нахожу — вы мне ничего не должны. Годится?

Элена молчала.

— Я так понимаю, это означает согласие, — подытожил Сэм. — Да, и вот еще что. Думаю, в Бордо мне понадобится помощник, человек, который имеет связи в регионе и говорит по-английски. Надеюсь, ваше парижское отделение порекомендует кого-нибудь подходящего. А сама ты точно не хочешь поехать со мной?

Элена грустно взглянула на тарелку салата с брынзой на своем рабочем столе и честно призналась себе, что хочет поехать с Сэмом в Париж больше всего на свете.

— Счастливого пути, Сэм. Пришлешь мне открытку.

Сэм не был в Париже уже два года и чувствовал приятное волнение, бронируя билеты и отель. Кроме того, он назначил свидание своему старому знакомцу Акселю Шредеру, заказал на вечер столик в «Сигаль Рекамье» и договорился о встрече с Жозефом, продавцом, который всегда обслуживал его в «Шарве».

Элена прислала по электронной почте письмо — довольно холодное, как показалось Сэму, — с информацией из парижского отделения «Нокс Уорлдвайд»: в качестве помощника они рекомендовали Сэму некую мадам Косте из Бордо, агента, специализирующегося на страховании вина. По их словам, она имела обширные связи в регионе, хорошо говорила по-английски и была très sérieuse. Сэм хорошо знал, что «очень серьезным» французы, как правило, называют человека надежного, знающего и крайне скучного. По электронной почте он сообщил мадам Косте о дате своего приезда, и она ответила, пообещав, что встретит его в аэропорту Бордо — Мериньяк.

Уже перед самым отлетом Сэм позвонил в офис Рота.

— Он принимает клиента, — сообщила Сесилия Вольпе. — Попросить, чтобы он перезвонил вам?

— Нет, просто передайте ему, что у меня появилась пара зацепок и я на несколько дней улетаю во Францию.

— Круто, — завистливо вздохнула Сесилия. — Обожаю Париж!

— Я тоже, — согласился Сэм. — Передайте мистеру Роту, что я буду держать его в курсе.

В длинной очереди на предполетный досмотр Сэм с сочувствием наблюдал за злоключениями стоящего перед ним пассажира, толстого жизнерадостного немца. Тот имел неосторожность улыбнуться сотруднику службы безопасности и даже сделал попытку пошутить: «Сегодня снимаем туфли, а завтра дойдет и до штанов, ха-ха?» Сотрудник с каменным выражением лица молча поднял на него глаза, а потом, очевидно заподозрив шутника в попытке тайком пронести в самолет представляющее потенциальную опасность чувство юмора, приказал бедняге отойти в сторонку и там дожидаться старшего инспектора.

Пока лишенное ремня и обуви тело Сэма ощупывали и проверяли портативным металлоискателем, он раздумывал о тяготах, выпадающих в наши дни на долю путешественника: переполненные, иногда не слишком чистые аэропорты, неприветливый персонал, частые задержки и отмены рейсов, а перед каждым полетом — унизительная и нудная процедура досмотра. Неудивительно, что, оказавшись наконец в самолете, большинство пассажиров первым делом просят чего-нибудь выпить.

После сутолоки и духоты аэропорта салон первого класса показался особенно просторным и тихим. Сэм с облегчением разулся, вытянул ноги, пригубил принесенное стюардессой шампанское и углубился в меню. Как и обычно, его составители с завидным оптимизмом пытались имитировать блюда, предлагаемые в обычном наземном ресторане. В этом сезоне в особом почете были соусы. Сэму на выбор предлагали рагу из ягненка под сладким пряным соусом, обжаренного на сковороде морского черта под соусом из шалфея, овощные оладьи с соусом из сливок и базилика, каннеллони с копченой лососиной под соусом «Бальзамик». Все это звучало весьма соблазнительно, но было чистой воды враньем. Сэм точно знал, что на самом деле еда окажется пересушенной и скучной, а спешно разогретые соусы — загустевшими и безвкусными.

Он никогда не мог взять в толк, с какой стати авиалинии так упрямо стараются покорять высоты haute cuisine,[4] имея в своем распоряжении лишь крошечный камбуз да микроволновку. Все их попытки всегда заканчивались провалом. Сэм решил ограничиться хлебом, сыром и хорошим вином, но даже они его разочаровали. Этикетка на бутылке была вполне достойной и год хорошим, но почему-то на высоте девять тысяч метров вкус у вина всегда оказывался не таким, как на земле. Поднимаясь в небо, оно как будто теряло плотность, а турбулентность плохо влияла на букет и гармонию. По словам одного из прославленных экспертов, «Между всеми этими болтанками при взлетах и посадках вину просто не хватает времени прийти в себя». Сделав только один глоток, Сэм переключился на воду, а вместо десерта принял таблетку снотворного. Проснулся он рано утром, когда самолет уже начал снижаться над Ла-Маншем.

Каждое возвращение в Париж было праздником для Сэма. Пока такси по бульвару Распай двигалось в сторону Сен-Жермен, он в который уже раз восхищался красотой пропорций перестроенного бароном Османом города — благородной шириной главных улиц, домами большими, но не угнетающими своей величиной, великолепными садами, неожиданными, карманной величины сквериками. А еще здесь была Сена с нарядными изгибами мостов, много зелени и памятников и обилие изумительных перспектив. Все это, вместе взятое, и делало Париж одним из самых приятных для жизни мест на свете. И вдобавок, по стандартам мегаполисов, город был чистым: ни нагромождения пластиковых мешков с мусором на тротуарах, ни завалов пенопласта, промасленных упаковок и смятых сигаретных пачек в канавах.

Прошло почти два года с тех пор, как Сэм в последний раз останавливался в «Монталамбере» — тогда они провели здесь упоительный уик-энд с Эленой Моралес, — но в небольшом отеле на рю дю Бак, к счастью, ничего не изменилось. Он остался таким же уютным, по-парижски элегантным и приветливым. Два раза в год, во время осенних и весенних показов, в него слетались посланницы мира моды из тех, что помоложе. Бар оккупировали писатели, их агенты и издатели: с серьезным видом они прихлебывали виски и сокрушались по поводу гонораров и состояния современной французской литературы. Хорошенькие девушки то и дело мелькали в вестибюле. Антиквары и владельцы галерей, облюбовавшие этот квартал, заглядывали сюда, чтобы за бокалом шампанского отпраздновать удачную сделку. Все чувствовали себя здесь как дома.

Этой располагающей атмосферой отель был обязан как тщательно подобранному персоналу, так и продуманному интерьеру. На относительно небольшой площади первого этажа удачно разместились бар, маленький ресторан и крошечная библиотека с действующим камином. Эти помещения разделяли не глухие стены, а разный уровень освещенности: яркий свет в ресторане, приглушенный — в библиотеке. Первый — для деловых ланчей, второй — для романтических свиданий.

Заполняя бланк у стойки, Сэм почувствовал соблазнительный аромат кофе. Он поднялся в номер, быстро принял душ, побрился и спустился в ресторан, где за чашкой горячего café crème[5] с круассаном обдумал планы на день. Сегодня он решил устроить себе выходной и побыть туристом. Весь маршрут можно будет проделать пешком: для начала визит в музей Орсе, потом короткий переход по Понт-Рояль к Лувру, легкий ланч в кафе «Марли», а затем через сад Тюильри на Вандомскую площадь, в «Шарве».

Погода в Париже никак не могла решить, продолжается ли зима, или уже началась весна, и шагавшие по бульвару Сен-Жермен девушки, которыми Сэм любовался, тоже расходились во мнении на этот счет. Некоторые еще кутались в пальто, шарфы и перчатки, другие, невзирая на промозглый ветерок с Сены, уже надели легкомысленные курточки и короткие юбки. Но, как бы они ни были одеты, походка у всех была одинаковая, совершенно особенная, парижская: торопливые мелкие шажки, голова высоко поднята, сумка висит на плече, а руки сложены на груди таким хитрым способом, что не только поддерживают ее, но и эффектно подчеркивают — своего рода soutien-gorge vivant.[6] Предаваясь таким приятным наблюдениям, Сэм едва не пропустил поворот на улицу, ведущую к набережной и музею Орсе.

Разумеется, нечего было и пытаться осмотреть все за один визит. На этот раз Сэм решил ограничиться вторым этажом, где импрессионисты соседствовали со своими коллегами постимпрессионистами. Но даже отказавшись от осмотра скульптуры и замечательной коллекции ар-нуво, он провел в музее весь остаток утра и взглянул на часы, только когда почувствовал легкий голод. Мысленно попрощавшись с Моне и Мане, Дега и Ренуаром, Сэм вышел на набережную и направился к мосту, за которым его ждали Лувр и ланч.

Французы наделены особым талантом к созданию прекрасных ресторанов, в том числе и очень больших. Например, в знаменитом «Куполе», который в 1927-м, в год своего открытия, считался самым просторным обеденным залом в Париже, посетитель, несмотря на величину помещения, чувствует себя вполне комфортно. Кафе «Марли» хоть и меньше, чем «Купол», тоже отличается внушительными размерами. Но внутри множество тихих уголков, и все устроено таким образом, что у посетителя никогда не возникает ощущения, будто он обедает в огромной столовой размером с бальный зал. Самое приятное место там — длинная крытая веранда, выходящая на стеклянную пирамиду во дворе Лувра. Именно здесь Сэм нашел себе маленький столик.

Человек, вернувшийся в Париж после долгого отсутствия, испытывает сильный соблазн попробовать сразу все. Называйте это жадностью или последствиями длительного голодания, но как можно добровольно отказаться от дюжины лучших устриц из Бретани, запеченного в травах ягненка из Систерона, двух-трех видов сыра, а потом и от артистически поданного десерта? Однако Сэм, помня, что впереди его ждет обед, сумел взять себя в руки и ограничился скромной порцией севрюжьей икры с ледяной водкой.

Позже, за кофе, он выполнил священную обязанность каждого туриста и написал несколько открыток: одну Элене («масса работы, очень занят»), другую Букману («Париж прекрасен, чего и вам желаю») и третью Алисе, старшей горничной из «Шато Мармон», которая никогда в жизни не покидала Лос-Анджелеса, но вместе с Сэмом объездила весь мир. Надо купить ей маленькую Эйфелеву башню, напомнил он себе.

В ту самую минуту, когда Сэм вышел из забитого людьми двора Лувра, робкое парижское солнце на несколько минут пробилось сквозь тучи и осветило строго упорядоченную гармонию сада Тюильри. Он остановился ненадолго, чтобы полюбоваться великолепным видом Елисейских Полей и Триумфальной арки. Пока Париж оправдывал все его ожидания. На Вандомскую площадь Сэм прибыл в приподнятом и даже легкомысленном настроении, что довольно опасно, если собираешься делать покупки в «Шарве».

Вот уже сто пятьдесят лет этот знаменитый магазин снабжал привилегированные слои общества рубашками и галстуками. Сэма влекла сюда давняя страсть к неброско-элегантным и очень дорогим, сшитым вручную сорочкам. Он любил их не только за то, что они были стильными, удобными и всегда отлично сидели. Ему нравился весь длинный ритуал заказа: подбор ткани, неспешное обсуждение кроя и фасона воротника с манжетами и, главное, твердая уверенность, что в результате он получит именно то, что ему надо. А как бонус — величественный интерьер заведения, которое язык не поворачивался назвать просто магазином.

«Шарве» занимал несколько этажей здания, расположенного не где-нибудь, а на Вандомской площади. Едва Сэм шагнул внутрь, как от витрины с шелковыми шарфами и галстуками отделилась высокая сутулая фигура и двинулась ему навстречу. Это был Жозеф, тот самый маг, который много лет назад впервые посвятил его в таинства ручных швов и пуговиц из натурального перламутра. Вдвоем они поднялись в маленьком лифте на второй этаж, где были выставлены ткани. Там, среди рулонов хлопка сиайленд, льна, фланели, батиста и шелка, Сэм и провел остаток дня. На внутреннем шве каждой из дюжины заказанных им сорочек, как на вине, на маленькой бирке будет указан год производства.

По дороге обратно в отель Сэм вспоминал все, что знает, о человеке, с которым ему предстояло встретиться. Аксель Шредер долгие годы считался одним из самых удачливых в мире воров. Он крал — или, как сам он предпочитал выражаться, организовывал смену собственника — драгоценности, картины, облигации на предъявителя, антиквариат и многое другое. Не для себя, всегда поспешно напоминал Шредер, сам он человек без претензий, но для своих алчных клиентов. С Сэмом они познакомились, когда в одном деле случайно столкнулись их профессиональные интересы. Результатом этого столкновения стало глубокое взаимное уважение, и с тех пор они старались не вмешиваться в проекты друг друга. Сэм точно знал, что у Шредера имеются действующие паспорта трех разных стран, и подозревал, что тот не раз прибегал к помощи пластической хирургии, чтобы изменить отпечатки пальцев. Аксель Шредер был очень предусмотрительным человеком.

Он уже ждал Сэма в баре отеля «Монталамбер», на столике перед ним стоял бокал шампанского. С виду этот стройный, седовласый, одетый в слегка старомодный светло-серый костюм мужчина с альпийским загаром и свежим маникюром напоминал крупного промышленника на пенсии.

— Рад видеть тебя, старый жулик! — воскликнул Сэм, протягивая руку.

— Мой милый мальчик, — широко улыбнулся Шредер, — имей в виду, что лестью ты ничего не добьешься. Неужели твои друзья в Лос-Анджелесе наконец-то опомнились и вышибли тебя вон? — Жестом он подозвал официанта. — Бокал шампанского для моего друга, пожалуйста. И не забудьте включить это в его счет.

Будучи человеком информированным, Шредер, разумеется, знал, что Сэм успел распрощаться с криминалом и перейти на сторону закона. Понятно, что это не способствовало откровенности беседы. Несколько минут приятели ходили вокруг да около, обменивались пустыми комплиментами и, словно игроки в покер, ждали, кто первым откроет карты.

— Что-то на тебя это не похоже, Аксель. Мы разговариваем уже десять минут, а ты даже не спросил, что я делаю в Париже.

Шредер неторопливо поднес бокал к губам и отхлебнул шампанского.

— Ты же меня знаешь, Сэм, я человек деликатный. А любопытство вообще вещь очень вредная. — Из нагрудного кармана он достал шелковый платок и промокнул губы. — Но раз уж ты сам об этом заговорил… Так что же привело тебя в Париж? Собираешься побегать по магазинам? Или за девушками? Или после всех этих чизбургеров хочешь прилично поесть?

Рассказывая о краже коллекции Рота, Сэм не сводил глаз со Шредера, но никакой реакции не заметил. Старик слушал молча, изредка кивал, и его лицо оставалось непроницаемым. Сэм попытался выяснить, известно ли ему хоть что-нибудь о происшествии в Лос-Анджелесе, но на все вопросы, даже самые скромные, Аксель отвечал улыбкой и молчанием. Полчаса спустя Сэм сдался. Они уже направились к выходу, когда он решил сделать последнюю попытку:

— Аксель, мы ведь так давно знаем друг друга. Ты можешь быть уверен, что я никогда не упомяну твоего имени. Признайся, кто тебя нанял?

Шредер посмотрел на него с видом оскорбленной невинности.

— Милый мальчик, я даже не понимаю, о чем ты.

— Ты всегда так говоришь.

— Да, я всегда так говорю. — Шредер ухмыльнулся и похлопал его по плечу. — Но ради нашей старой дружбы обещаю, что наведу справки и, если что-то выясню, свяжусь с тобой.

В окно Сэм видел, как старик вышел на улицу и нырнул в заднюю дверцу стоящего у тротуара «мерседеса». Когда машина тронулась с места, он уже прижимал к уху трубку мобильного телефона. Притворялся ли старый мошенник, что ничего не знает? Или, наоборот, притворялся, будто что-то знает, но не хочет рассказывать? Сэм решил, что обдумает все за обедом.

Сегодня его ждал еще один маленький подарок — ранний обед в «Сигаль Рекамье». Он собирался поесть в одиночестве и точно знал, что скучно ему не будет. Еще обучаясь на курсах в Сюз-ла-Русс, Сэм услышал фразу, приписываемую финансисту Нубару Гюльбекяну: тот утверждал, что обедать лучше всего вдвоем — «Ты и сомелье» (сомелье был личным выбором Сэма, сам Гюльбекян упоминал официанта).

В современном, склонном к гиперобщительности мире фигура человека, обедающего в одиночку, порой вызывает чуть ли не жалость. Средний обыватель просто не в силах понять, что некоторые люди могут наслаждаться своей собственной компанией. Никто не отвлекает их разговорами, и они могут спокойно отдать должное вину и кухне. Ловя случайно долетающие до них реплики, они узнают массу интересного, а для человека, наделенного наблюдательностью, нет ничего занятнее, чем созерцание живого человеческого калейдоскопа.

«Сигаль Рекамье», скромно прячущийся в конце маленького тупичка на рю де Севр, всего в пяти минутах ходьбы от отеля, был одним из любимых заведений Сэма. Обстановка в нем отличалась простотой, а кухня — высоким профессионализмом. Официанты работали здесь по многу лет, свое дело знали до тонкостей, а винную карту давно уже выучили наизусть. Клиентура представляла собой довольно интересную смесь: наряду с обычными парижанами в ресторан захаживали и министры, и известные актеры, и титулованные теннисисты. А главной приманкой здесь были суфле — воздушные и нежные, острые или сладкие. При желании можно было составить целый обед из одних только суфле.

Сэма провели к маленькому столику у массивной колонны посреди ресторана. Он сел к ней спиной так, чтобы видеть перед собой одну часть зала и отражение другой в зеркальной стене. Идеальное место для ресторанного вуайериста.

Официант принес ему бокал шабли, меню и указал на черную доску, на которой мелом были перечислены блюда дня. Сэм выбрал бараньи котлеты — простые, честные, розовые, великолепно приготовленные, а на десерт два сорта сыра и карамельное суфле. Сделав заказ, он с удовольствием откинулся на спинку стула и вспомнил свой последний обед в Лос-Анджелесе.

Тогда они с Букманом решили для пробы посетить жутко модный ресторан в Санта-Монике, работающий в стиле фьюжн. Восторженный ресторанный критик в своем обзоре окрестил его «гастрономической лабораторией». По правде говоря, уже одно это должно было бы их насторожить. Обед состоял из длинной череды блюд, одно миниатюрнее другого. Некоторые подавались в чайной ложке, другие — в пипетке; а соусы прыскали на тарелку шприцем. Очень строгий официант давал им подробные инструкции, как следует есть каждое блюдо. По мере того как одна крошечная порция сменялась другой, Букман становился все угрюмее. Он попросил принести хлеб, но ему вежливо объяснили, что шеф-повар не одобряет употребление хлеба со своими шедеврами. Когда дело дошло до десерта — мороженого со вкусом яичницы с беконом, — терпение иссякло и у Сэма. Они спаслись бегством и отправились искать какое-нибудь заведение, где можно будет поесть.

Ресторан постепенно заполнялся. За столиком напротив Сэма сидела интересная пара: хорошо одетый мужчина средних лет, судя по всему завсегдатай, и рядом с ним прелестнейшая девушка не старше восемнадцати, похожая на юную Жанну Моро. Они смотрели в одно меню, и девушка внимательно слушала то, что говорил ей спутник. Взгляд Сэма то и дело возвращался к ним.

— Elle est mignonne, eh?[7] — шепнул официант, доставивший ему котлеты. — Месье наш старый клиент, а девушка его дочь. Он учит ее обедать с мужчиной.

Такое возможно только во Франции, подумал Сэм. Только во Франции.

Позже, возвращаясь в отель, он перебирал в памяти весь свой выходной: от Моне и Мане до бараньих котлет и дивного карамельного суфле. В этот день он узнавал Париж заново, и радость открытия сменялась легкой ностальгией. Даже в начале весны, с голыми и черными деревьями, город был головокружительно хорош. Парижане, несмотря на свою репутацию людей холодных и высокомерных, казались милыми и приветливыми. Звучащая вокруг музыка французской речи, запах свежевыпеченного хлеба, доносящийся из boulangeries,[8] стальной блеск Сены — все было точно таким, как он помнил, и все-таки новым. Такой уж это город, Париж.

День получился на редкость удачным. Чувствуя приятную усталость, Сэм полчаса полежал в горячей ванне и уснул как убитый.

На следующий день во время короткого перелета из Парижа в Бордо Сэм развлекал себя тем, что сравнивал обстановку французского внутреннего рейса с американским. Прежде всего он заметил, что уровень шума во французском самолете гораздо ниже. Французы, панически боящиеся подслушивания, предпочитали разговаривать приглушенными голосами. Пассажиры здесь были мельче и смуглее, а блондины обоих полов попадались среди них реже. В руках они держали больше книг и меньше айподов. Американская манера постоянно прикладываться к бутылкам с минеральной водой еще не добралась до Франции (хотя, поскольку большинство пассажиров были родом из Бордо, возможно, они просто не понимали, зачем люди пьют воду). Никто не делал попыток перекусить всухомятку. В одежде царило смешение двух стилей: делового и спортивно-охотничьего. Поверх строгих костюмов были накинуты длинные коричневые или защитного цвета куртки, и Сэм не удивился бы, заметив свисающие из кармана головы подстреленных фазанов. Волосы у мужчин были длиннее, чем у американцев, и от них сильнее пахло парфюмом, но ни у одного Сэм не заметил серьги в ухе или бейсболки на голове. В целом стиль казался более консервативным.

Одна черта, однако, роднила французов с их заокеанскими кузенами: стоило самолету замереть у здания аэропорта, как из карманов точно по команде были извлечены две сотни мобильных телефонов: все спешили сообщить своим женам, любовницам, любовникам, секретаршам и коллегам, что пилоту в очередной раз удалось избежать неминуемого крушения и благополучно посадить воздушный лайнер. Сэм, придерживающийся теории, что девяносто процентов звонков с мобильных телефонов совершенно бессмысленны, единственный из всех пассажиров дожидался своего багажа в приятном молчании.

Получив сумку, он покрутил головой в поисках своего связного, мадам Косте, и наконец обратил внимание на стоящую в сторонке женщину с табличкой в руке. На табличке было его имя. Сэм подошел и представился.

Наружность мадам Косте приятно удивила его: она оказалась совсем не похожей на ту пожилую, коренастую матрону с плоскостопием и пробивающимися усиками, что он ожидал увидеть. Это была стройная женщина лет тридцати пяти в простом джемпере, брюках и шелковом шарфике, свободно завязанном вокруг шеи. Ее удлиненное породистое лицо напоминало лица, часто встречающиеся на фотографиях в светской хронике. Короче, она представляла собой прекрасный образец того, что во Франции называется bon chic bon genre, или сокращенно ВСBG — характеристика людей очень стильных, отчасти консервативных и питающих стойкое пристрастие к марке «Гермес».

— Спасибо, что приехали встретить меня, — улыбнулся Сэм, пожимая ей руку. — Надеюсь, я не слишком нарушил ваши планы?

— Нет, конечно. Всегда приятно лишний раз выбраться из офиса. Добро пожаловать в Бордо, мистер Левитт.

— Сэм, пожалуйста.

Она слегка приподняла брови, явно удивленная такой фамильярностью, но потом, видимо вспомнив, что имеет дело с американцем, кивнула:

— Меня зовут Софи. Пойдемте, машина тут неподалеку.

Она шла впереди и всю дорогу рылась в поисках ключей в большой кожаной сумке, цветом и фактурой напоминающей старое седло. Сэм опасался, что сейчас ему придется втискиваться в стандартный французский автомобильчик: маленький, юркий и невыносимо тесный для человека с ногами американской длины, но, к его удивлению, они остановились перед темно-зеленым, заляпанным грязью «рендж-ровером».

Софи неодобрительно поцокала языком:

— Извините, что машина в таком виде. Вчера ездила в деревню, а там такая грязь…

— В Лос-Анджелесе дорожная полиция наверняка прихватила бы вас за езду в машине, не соответствующей гигиеническим нормам, — ухмыльнулся Сэм.

— Прихватила?

— Просто такое выражение. Шучу.

Софи вела машину быстро и решительно. Ее лежащие на руле руки были такими же BCBG, как и все остальное: коротко подстриженные, отполированные, но ненакрашенные ногти, маленькое золотое кольцо-печатка на мизинце, такое старое, что герб почти стерся, и лаконичные дорогие «Картье» на черном крокодиловом ремешке.

— Я заказала для вас номер в «Сплендит», — заговорила она. — Это в старом центре, неподалеку от Maison du Vin.[9] Надеюсь, вам понравится. Сама-то я здесь живу, а потому в отелях никогда не останавливаюсь.

— Вы давно живете в Бордо?

— Я родилась в Пойаке, в восьмидесяти километрах отсюда. Так что я une fille du coin, местная девочка.

— А ваш английский? Не в Пойаке же вы научились так говорить?

— Когда-то давно я жила в Лондоне. В те дни приходилось говорить по-английски — французского тогда никто не знал. Это сегодня Лондон похож на une ville française.[10] Я читала, что там живет больше трехсот тысяч французов. Говорят, что Лондон лучше приспособлен для бизнеса.

Софи покрепче взялась за руль:

— И пока потерпите с вопросами. Тут нужна внимательность.

Она ловко выпуталась из паутины узких улочек с односторонним движением и остановилась у входа в отель — помпезного здания XVIII столетия, имеющего вид самодовольный и крайне респектабельный.

— Voilà, — сказала она. — А сейчас мне придется вернуться на работу, но мы можем пообедать вместе, если хотите.

Сэм улыбнулся:

— Хочу.

Вечером он сидел в вестибюле отеля и ждал Софи, предвкушая приятный вечер. Называйте это неделовым подходом или даже мужским шовинизмом, но работать с хорошенькой женщиной Сэму было гораздо приятнее, чем с дурнушкой. Еще больше радовало его то, что она родилась и выросла в Бордо. Ему приходилось слышать о замкнутости местного общества, представляющего собой запутанный лабиринт семейных связей, давних союзов или противостояний, некоторые из которых насчитывали уже пару веков. Чужаку без помощи местного проводника было бы непросто в нем разобраться.

Услышав цокот каблучков, Сэм поднял голову и увидел Софи Косте. Она переоделась к обеду. Маленькое черное платье, naturellement.[11] Две нитки жемчуга. Толстая черная кашемировая шаль. Легкий и сложный аромат. Сэм машинально поправил галстук.

— Хорошо, что я надел костюм, — удовлетворенно заметил он.

Софи рассмеялась.

— А в чем обычно мужчины ходят вечером в ресторан в Лос-Анджелесе?

— Да в чем угодно! Джинсы за пятьсот долларов, ковбойские сапоги из змеиной кожи, футболка от Армани, шелковый смокинг, бейсболка от Луи Виттона, ну и так далее — практичная, немаркая одежда. И никакого жемчуга. Настоящие мужчины не носят жемчуга.

Софи смотрела на него с таким видом, словно ее подозрения оправдались:

— По-моему, вы не очень серьезный человек.

— Стараюсь им не быть, — признался Сэм. — Но вот к обеду я всегда отношусь крайне серьезно. Куда мы пойдем? Может, вызвать такси?

— Не стоит, дойдем пешком. Это совсем близко. Небольшой ресторанчик с очень хорошей кухней и картой вин. — Она испытующе взглянула на Сэма. — Вы ведь любите вино?

— Еще как! А вы ожидали, что я потребую кока-колу?

— С вами, американцами, никогда заранее не знаешь, — пожала плечами Софи.

Ресторан понравился Сэму с первого взгляда: маленький, немногим больше его собственной гостиной в «Шато Мармон», с крошечным баром, простой, удобной мебелью, черно-белыми фотографиями на стенах и толстыми белыми скатертями на столиках. Темноволосая женщина с улыбкой поспешила к ним навстречу, и они с Софи расцеловались. Женщину звали Дельфиной, и она оказалась женой шеф-повара, а Софи, судя по радушному приему, была здесь постоянным клиентом. Дельфина проводила их за столик в дальнем углу, принесла меню, предложила по бокалу шампанского и умчалась на кухню.

— Вот именно то, что я люблю, — кивнул Сэм, оглядываясь. — Отличный выбор, Софи. А кто все эти ребята на стенах? — Он показал на ряд фотографий.

— Vignerons,[12] друзья Оливьера, шеф-повара. Увидите их вина в карте. И не огорчайтесь, если не найдете ни одной бутылки из Калифорнии.

Дельфина вернулась с шампанским, и Сэм поднял бокал:

— Спасибо, что согласились помочь мне. Теперь работать стало гораздо приятнее.

Софи чуть склонила голову.

— Вы еще должны рассказать мне все об этой работе. Но сначала решим, что будем заказывать.

Заметив, что Сэм начал с винной карты, она улыбнулась:

— Вы как мой дедушка. Он тоже сначала выбирал вино, а уж потом еду к нему.

— Мудрый старик, — похвалил Сэм, не отрываясь от карты. — А мне, похоже, повезло. Смотрите-ка что я нашел: «Линч-Баж» восемьдесят пятого года! Разве можно от такого отказаться? Кстати, из вашего родного города. — Он подмигнул Софи. — А что бы ваш дедушка заказал к нему из еды?

— Тут и думать нечего. Утиную грудку, легко обжаренную. Может, начнем с устриц и еще по бокалу шампанского?

Сэму вспомнился Лос-Анджелес и регулярные походы в ресторан с девушками, которые чувствовали себя оскорбленными, если им предлагали съесть что-нибудь более существенное, чем листик салата и две вареные креветки. Насколько же приятнее обедать с женщиной, получающей от еды истинное удовольствие.

Дельфина приняла у них заказ, ушла, но тут же вернулась с бутылкой вина и декантером. Она продемонстрировала этикетку Сэму, дождалась одобрительного кивка, ловко срезала фольгу и извлекла пробку — очень длинную, темную и влажную, — понюхала ее, обтерла горлышко бутылки салфеткой, перелила вино в графин и оставила его «подышать».

— А что думают у вас в Бордо о винтовых пробках? — поинтересовался Сэм, который сам относился к этому нововведению с глубоким отвращением.

Софи даже поежилась при мысли о таком кощунстве.

— Да, я слышала об этой моде. Даже у нас кое-кто этим заразился. Но в основном наши виноделы — люди консервативные и вряд ли согласятся разливать свое вино в бутылки для лимонада.

— Рад слышать. Я типичный пробочный сноб. — Сэм достал из кармана несколько листочков с записями. — Может, пока не принесли устриц, я вам кое-что расскажу? Не знаю, ввели ли вас парижане в курс дела…

Софи внимательно выслушала историю о краже, бесплодных попытках Сэма найти следы в Америке и о его решении продолжить поиски в Бордо. Он уже собирался посвятить ее в план дальнейших действий, но тут прибыли две дюжины пахнущих морем устриц в сопровождении тонких ломтиков серого хлеба и новых бокалов шампанского.

Перед тем как проглотить первую устрицу, Софи немного подержала ее во рту. Потом она аккуратно взяла пустую раковину двумя пальцами, поднесла ее к губам, запрокинула голову, продемонстрировав Сэму стройную, восхитительно белую шею, и ловко выпила сок. Это зрелище так заворожило Сэма, что он забыл про устриц.

Его пристальный взгляд не ускользнул от Софи.

— Что вы так смотрите? — укоризненно спросила она.

— Восхищаюсь вашей техникой. У меня сок всегда проливается на подбородок.

— Это очень просто. Смотрите, — предложила Софи и взяла вторую устрицу. — Для того чтобы выпить сок, надо сложить губы вот так, — она вытянула губы таким образом, что они образовали букву «о», — прижать раковину к нижней губе, откинуть голову и втянуть в себя сок. Voilà, подбородок чистый. Теперь попробуйте вы.

Сэм попробовал несколько раз и на четвертой попытке заслужил одобрение Софи. После этого короткого гастрономического урока она заметно расслабилась и с интересом начала расспрашивать Сэма о том, где он научился разбираться в бордо настолько, чтобы безошибочно отыскать в длинной карте вин истинную жемчужину. Беседа стала оживленной, и к тому времени, когда принесли утку, они уже чувствовали себя совершенно непринужденно.

Ритуал дегустации вина Сэм исполнял с особой тщательностью, помня, что за ним следят глаза эксперта. Для начала он поднял бокал и полюбовался цветом. Потом немного покрутил его. Понюхал, и не один раз, а трижды. Отхлебнул и несколько секунд подержал вино во рту, перед тем как проглотить. Проделав все это, он посмотрел в глаза Софи и торжественно произнес:

— Поэма в бутылке. Полнотелое, но элегантное. Нотки графита и… что еще? Кажется, я улавливаю легкий тон табака. Очень гармоничное. Бесконечное послевкусие. Ну как, я все правильно исполнил? — справился он уже нормальным голосом.

— Pas mal,[13] — одобрила Софи. — Лучше, чем с устрицами.

Они ели не спеша и с удовольствием. Софи рассказала Сэму забавную историю о вине, случившуюся, как и следовало ожидать, в Америке. В ресторане клиенты заказали бутылку «Петрюса» 1982 года, стоившую шесть тысяч долларов. С должным почтением и даже благоговением она была выпита, после чего они заказали вторую. Однако вкус вина во второй бутылке заметно отличался от первого, и ее отправили обратно. Владелец ресторана, рассыпаясь в извинениях, лично принес им третью бутылку «Петрюса» того же винтажа. Вино было так же хорошо, как и первое, и его радостно выпили.

Проводив клиентов, недоумевающий владелец ресторана отнес все три бутылки к эксперту, и тот вскоре объяснил ему, в чем состояла проблема со второй бутылкой: в отличие от первой и третьей в ней был настоящий «Петрюс».

— Я понимаю, зачем вы мне это рассказали, — сдвинул брови Сэм. — Чтобы еще раз продемонстрировать, что американцы ничего не смыслят в вине. — Он строго погрозил ей пальцем. — А на это я скажу вам всего два слова: Роберт Паркер.[14]

Софи начала отрицательно мотать головой еще до того, как Сэм договорил:

— Нет-нет, ничего подобного. Такое могло произойти где угодно, и во Франции тоже. Вы ведь, наверное, слышали о дегустации с завязанными глазами, когда эксперт принял белое вино комнатной температуры за красное? Нет, эта история совсем о другом. — Она подняла свой бокал, держа его между ладонями. — Она о том, что в отличие от абсолютного слуха абсолютного вкуса на свете не существует.

Сэм не был в этом убежден, но решил не спорить. Он заметил, что в бутылке осталось вина еще на два бокала, и ему очень хотелось отдать ему должное.

— Как насчет сыра, профессор? — поинтересовался он.

Софи улыбнулась и в свою очередь погрозила ему пальцем:

— На это я скажу только одно слово: камамбер.

И они заказали камамбер, который оказался нежным, в меру соленым, и был, по их общему мнению, единственным достойным способом завершить обед.

Когда на улице они расстались, Сэм долго смотрел вслед Софи. Очень хороша, решил он, а ночью ему снилось, как он учит Элену правильно есть устриц.

У Софи тоже остались приятные воспоминания о первом знакомстве с Сэмом. С ним весело, думала она, он, кажется, неплохо разбирается в вине и весьма привлекателен внешне. И какие же у этих американцев великолепные зубы! Похоже, новая работа будет совсем не такой скучной, как она предполагала.

Для Сэма следующие два дня были заполнены интересными встречами, чудесными открытиями и все растущим разочарованием. Связи Софи открыли им доступ во все шато, даже в те, где обычно не слишком радушно приветствуют посторонних. Также благодаря ей все управляющие виноградниками и смотрители погребов изо всех сил старались им помочь. Во всех местах — от великолепного Лафит-Ротшильда до крошечного Петрюса — их принимали с величайшей любезностью, внимательно выслушивали и подробно отвечали на все вопросы. А иногда даже предлагали по бокалу нектара. И все-таки в конце концов Сэм вынужден был признать, что все эти визиты, хотя, несомненно, и расширили его кругозор, не принесли никакой практической пользы. Итог получился удручающим: два дня, шесть шато и шесть дорог, приведших в тупик.

Вечером второго дня, обессиленные и грустные, Сэм с Софи зашли за утешением в бар отеля и заказали шампанское — лучшее из известных медицине тонизирующих средств.

— Ну что ж, наверное, это все, — сказал Сэм, поднимая бокал. — Простите, что отнял у вас столько времени. И большое спасибо за помощь. Вы были великолепны.

— По крайней мере, вернувшись в Лос-Анджелес, вы сможете хвастаться, что видели несколько великих шато. — Она пожала плечами и улыбнулась: — Наша маленькая версия вашей долины Напа.

В этот момент зазвонил ее мобильный. Софи взглянула на экран, состроила недовольную гримаску и отставила шампанское:

— Извините, это мой адвокат.

Только отойдя в сторонку, она ответила на звонок. Сэм и раньше замечал такую манеру у французов, но никак не мог решить, делают ли они так по причине хорошего воспитания или из страха быть подслушанными. Но в любом случае эта французская привычка не навязывать своих телефонных разговоров окружающим была ему симпатична. Хорошо бы его соотечественники каким-нибудь чудом переняли ее.

Пока Софи разговаривала, он еще раз просмотрел записи, сделанные за два последних дня. Во всех шато они задавали один и тот же вопрос о регулярных клиентах, владельцах серьезных погребов, которые требовалось постоянно пополнять. И получали, как правило, один и тот же ответ: звездные шеф-повара Дюкас и Бокюз, прославленные рестораны с собственными погребами вроде «Тайевана» или «Серебряной башни», Елисейский дворец и полдюжины миллиардеров, чьи имена, естественно, не назывались. Иными словами, те самые подозреваемые, что уже имелись у Сэма.

Но только сейчас, когда он перебирал свои заметки, ему пришло в голову, что спрашивать, пожалуй, следовало совсем о другом. Он чуть не стукнул себя по лбу, но тут за столик вернулась Софи и обнаружила, что вид у Сэма довольный, как у пса, который только что нечаянно нашел давно зарытую и потерянную косточку.

— Софи, вы смотрите старые французские детективы?

Она недоуменно взглянула на него.

— Ну, те самые, в которых сыщик вдруг вспоминает, что упустил что-то самое важное?

Софи явно не понимала, что он имеет в виду.

— Помните, как в них изображают момент прозрения? Он бьет себя по лбу и восклицает: «Zut!»[15]

— Zut? — подняла брови Софи. — Что «zut»? Вы здоровы?

— Прошу прощения. Да. Я здоров. Просто только что понял: мы задавали неправильный вопрос. Надо было спрашивать, не кто обычно покупает, а кто пытался купить у них вина из списка и был разочарован, потому что не смог. Понимаете, может, мы имеем дело с каким-нибудь фанатичным коллекционером вроде того парня, который пытался собрать в своем погребе все винтажи «Латура» за сто пятьдесят лет, и этот коллекционер готов заполнить пробелы в своей коллекции любой ценой. Это ведь можно назвать мотивом? — Он с надеждой впился взглядом в нее.

— Да, пожалуй, — медленно кивнула Софи. — И ведь все равно никаких других версий у нас нет. — А кроме того, про себя подумала она, вести расследование гораздо веселее, чем весь день сидеть за столом и разбираться с жалобой какого-нибудь виноградаря, требующего возместить ему убытки, причиненные заморозком. — И что мы теперь будем делать? Опять поедем по шато? По-моему, это надежнее, чем звонить по телефону.

— Опять поедем по шато. Завтра, с утра пораньше.

Софи взглянула на часы, нахмурилась и взяла со стола свою сумку.

— А сейчас мне надо бежать. Я уже опаздываю, а мой адвокат считает гонорар по минутам. Значит, до завтра? Во сколько за вами заехать? В десять?

— А в десять — это «с утра пораньше»?

— Сэм, вы ведь во Франции.

Проснулся Сэм рано. Вечером он долго не мог уснуть, ворочался, заново обдумывал свой план и сомневался, стоит ли отнимать у Софи еще один день ради весьма сомнительных результатов. Но во сне к нему вернулся оптимизм, а утром, когда он открыл глаза, на небе вовсю сияло солнце. Хороший знак. Позавтракать он решил в городе, нашел оживленное кафе на площади у театра, заказал café crème и развернул «Геральд трибьюн».

Одного взгляда на заголовки хватило, чтобы понять: за прошедшие сутки в мире не произошло ничего хорошего. Большие и малые экономические потрясения, лесные пожары в Калифорнии, очередная бессмысленная политическая перебранка в Вашингтоне, постоянно сгущающееся облако загрязнений над Китаем, волнения на Ближнем Востоке, напыщенная демагогия из России, неуверенность и уныние в Европе и непременная порция мрачных прогнозов с Уолл-стрит. Видимо, для разнообразия то тут, то там эта скорбная повесть была разбавлена рекламами часов и сумок, одна другой хвастливее и напористее — своевременное напоминание о том, что, как бы плохи ни были новости, они не способны перебить врожденную страсть человечества к совершению бессмысленных покупок.

Сэм отложил газету и огляделся. Вокруг него другие посетители жизнерадостно ели свои tartines[16] и пили кофе; у них были свежие утренние лица. Эти счастливчики явно не читали газет, а потому не подозревали, что конец света может наступить уже до ланча.

Сэм заказал еще кофе и на бумажке на память записал названия украденных у Рота вин: «Лафит» 1953-го, «Латур» 1961-го, «Петрюс» 1970-го, «д'Икем» 1975-го, «Фижак» 1982-го, «Марго» 1983-го… Ах какой список! В глубине души он был совершенно уверен, что Дэнни Рот не достоин владеть такими сокровищами. Для него они были только разлитым по бутылкам статусом, к тому же статусом довольно сомнительного свойства, поскольку его нельзя было повесить на стенку для всеобщего обозрения. Интересно, если вино так и не отыщется, на что он потратит полученную страховку?

Размышления Сэма прервал звонок мобильного. Это была Софи, сообщившая, что еще нет десяти часов, а она уже в отеле. С утра пораньше, как договаривались. А сам он где? Неужели в Калифорнии так подолгу спят?

Сэм поспешил обратно и застал Софи в вестибюле. Она находилась в отличном настроении, сияла и уже издалека демонстрировала ему свои часы, довольная тем, что явилась раньше его. Этим утром она оделась так, словно собралась ехать верхом: обтягивающие бриджи, заправленные в мягкие кожаные сапоги, твидовый жакет, а на шее — шелковый шарфик с рисунком в виде подков (разумеется, «Гермес»). Вершина утонченного загородного шика. При виде ее Сэм почувствовал что-то похожее на желание радостно заржать. В Лос-Анджелесе подобных образцов элегантности не сыщешь днем с огнем.

— Дивный наряд! — вслух восхитился он. — Жаль только, что вы оставили дома шпоры. Простите, что заставил вас ждать. Ну, как настроение? Боевое?

— Конечно. Très optimiste.[17] Сегодня у нас все получится, вот увидите. — По дороге к машине она взяла его под руку. — Начнем с Лафита?

По дороге от Бордо до Медока Софи рассказала ему о причине своего радужного настроения. Накануне вечером, после того как они с Сэмом расстались, она встретилась со своим адвокатом, и тот сообщил ей, что трехлетняя война с ее бывшим мужем наконец-то закончилась миром и скоро она сможет снова выйти замуж. Мужу достанется яхта на Сен-Барте, которую он сдает в аренду богатым туристам, а ей квартира в Бордо. Возможно, они даже останутся друзьями. А возможно, и не останутся. С ним с самого начала были одни проблемы, вздохнула Софи. Вечно он уплывал куда-то на своей яхте и связывался с неподходящими девушками.

— Хм, — заметил Сэм, — похоже, мы с ним родственные души.

— Тоже любите яхты?

— Нет, предпочитаю девушек. От них у меня никогда не бывает морской болезни.

Выбранная Софи дорога вела по совершенно плоской, ухоженной долине, а в обе стороны от нее до самого горизонта разбегались идеально ровные ряды виноградников. Время от времени то справа, то слева из них вырастали шато: Леовиль-Бартон, Латур, Пишон-Лаланд, Линч-Баж, Понте-Каме. Сэму казалось, что он читает винную карту первоклассного ресторана.

— Вы когда-нибудь бывали на калифорнийских виноградниках? — поинтересовался он.

— В Напе и Сономе? Нет, никогда. Может, еще когда-нибудь побываю. Похоже на Бордо?

Сэм вспомнил высушенные коричневые холмы, огромные современные винодельни с обязательными бутиками при каждой и толпы туристов, которых доставляли туда целыми автобусами.

— Не очень. Но иногда они делают недурное вино.

— А знаете почему? — Софи не стала ждать ответа. — Потому что туда за последнее время перебралось много французских виноделов. — Она засмеялась. — Как видите, я настоящий шовинист. По мне, так лучше французского вина нет и не может быть.

— Попробуйте-ка сказать об этом итальянцам.

— Итальянцы умеют делать хорошую обувь и один превосходный сыр. А их вино… — Она презрительно фыркнула и махнула рукой.

Спорить Сэм не решился, оставив победу за французским комплексом собственного превосходства.

Миновав центр Пойака, они скоро увидели в стороне от дороги стоящий на невысоком холме величественный Шато Лафит. Софи притормозила на обочине и повернулась к Сэму:

— Значит, задаем всего один вопрос, так? Кто в последнее время пытался купить у них винтаж пятьдесят третьего года и не смог?

— Все правильно, — подтвердил Сэм. — Начнем.

К полудню два шато были уже вычеркнуты из списка Сэма, а энтузиазма у сыщиков заметно поубавилось. В обоих местах им искренне пытались помочь, напрягали память, хмурили брови, но все кончалось пожатием плеч — désolé, mais non,[18] — после чего, разочарованные, они уезжали.

В третьем шато им наконец повезло. Управляющий виноградником, местный уроженец и давний друг семьи Софи, припомнил, что вроде бы был посетитель, искавший один определенный винтаж и при этом очень настойчивый. Кажется, он даже оставил свою визитную карточку, чтобы с ним могли связаться, если нужное вино вдруг найдется. Управляющий почесал в затылке, порылся в ящиках письменного стола и извлек из них старую коробку из-под сигар, забитую визитками. Он высыпал их на стол и вскоре среди множества имен клиентов из Европы и Америки, пишущих о вине журналистов, рестораторов, производителей бочек и сомелье нашел единственное нужное.

— Voilà, un monsieur très insistant.[19]

Софи и Сэм склонились над белым прямоугольником:

По дороге в четвертый шато Сэм спросил у Софи, известно ли ей что-нибудь о «Групп Ребуль». Что это? Фирма, торгующая вином?

Женщина рассмеялась:

— Во Франции всем известно о «Групп Ребуль». Это компания, которая занимается буквально всем. — Она нахмурилась. — Правда, кроме вина. Никогда не слышала, чтобы Ребуль был как-то связан с вином. Я расскажу вам о нем попозже, а вы пока не слишком обольщайтесь. Скорее всего, это был просто случайный визит.

Однако скоро оказалось, что все-таки не случайный, потому что и в Фижаке, и в Марго они выяснили, что месье Виаль побывал и здесь, интересовался винтажами соответственно 1982-го и 1983-го и тоже оставил свою визитку.

— Два раза еще могут быть совпадением, но три — это уже закономерность, — сделал вывод Сэм. — Давайте-ка вы расскажете мне все об этом Ребуле, а я за это накормлю вас обедом.

Сэм никогда не боялся экспериментов, если дело касалось гастрономии. Он был готов попробовать практически все, что ставили перед ним на стол: улиток, лягушачьи лапки, суп из акульих плавников, муравьев в шоколаде, испеченную в глине белку и прочую кулинарную экзотику. Не каждое блюдо ему нравилось, но интересно было всегда. Мужество оставляло его только в тех случаях, когда речь заходила о кишках, рубцах, желудках и прочей требухе. От одного только упоминания о них он брезгливо морщился. Это был классический пример того, как человек избегает новых ощущений только потому, что заранее уверен — они ему не понравятся. Всю свою жизнь до приезда в Бордо Сэм успешно уклонялся от блюд, приготовленных из внутренностей, но теперь ему предстояло заполнить этот пробел в своем гастрономическом образовании.

По настоянию Софи они опять отправились в ресторан Дельфины, и по дороге из отеля она объяснила почему. Был четверг, а по четвергам Оливьер всегда готовил свое коронное блюдо: rognons de veau, телячьи почки, припущенные в портвейне, а на гарнир к ним — картофельное пюре, такое нежное и воздушное, что таяло во рту. Софи уверяла, на свете нет ничего вкуснее, и уже начала расписывать Сэму прелести подливки, когда заметила его немного помрачневшее лицо. Она остановилась и заглянула ему в глаза:

— Ах, я и забыла! Американцы, кажется, не едят почек?

Под ее насмешливым взглядом Сэм глубоко вздохнул.

— В общем, да. У нас в принципе проблема с субпродуктами. Лично я их никогда даже не пробовал.

— С субпродуктами?

— Ну да, с внутренностями. Желудки, печень, легкие, поджелудочная железа…

— …и почки, — закончила Софи и посмотрела на него с жалостью. Как, скажите на милость, можно прожить целую жизнь, ни разу не попробовав почек? Указательным пальцем она строго постучала по его плечу. — Сделаем так: вы попробуете почки, и, если они вам не понравятся, я сама закажу вам стейк с жареной картошкой и заплачу за него. Договорились?

Они сели за столик, и Сэм уже потянулся за картой вин, но Софи опять выставила указательный палец и покачала им у него перед носом:

— Mais non,[21] Сэм! Как вы можете выбрать вино к блюду, которого ни разу не пробовали?

Он послушно отдал ей карту и молча наблюдал, как она медленно переворачивает страницы, сосредоточенно покусывая нижнюю губу. Интересно, она умеет готовить? И что она надевает, когда хлопочет на кухне? Взбивает омлет в шелковом шарфике? Готовит десерт в жемчугах? А кстати, производит ли «Гермес» кухонные фартуки? Его мысли прервала Дельфина, принесшая шампанское. Две женщины тут же углубились в какое-то тихое совещание, завершившееся кивками и улыбками.

— Bon,[22] — сказала Софии. — Для начала блины с икрой, потом почки с исключительным «Померолем» две тысячи второго года из Шато л'Эванжиль. Вас устраивает?

— Я никогда не спорю с красивыми женщинами, которые хорошо разбираются в почках.

Они чокнулись, после чего Софи рассказала Сэму все, что знала о «Групп Ребуль».

У англичан есть Брэнсон, объяснила она, у итальянцев — Берлускони, а у французов есть Франсис Ребуль, или Сису, как называют его друзья и преданные журналисты, с энтузиазмом освещающие его жизнь последние сорок лет. Ребуль — это не человек, это целый национальный институт, а некоторые уверяют, что и национальное достояние. Яркая личность, марсельский мальчишка, который сумел добиться успеха и в полной мере насладиться им. Вся его жизнь проходит на виду у публики, и его это нисколько не смущает. Более того, недоброжелатели утверждают, что Сису не в состоянии одеться утром, не выпустив пресс-релиза о цвете своего галстука и состоянии гардероба. Естественно, все журналисты его обожают и считают главным французским ньюсмейкером.

В бизнес-империю Ребуля, которую он создавал всю жизнь, входят строительные компании, региональные газеты и радиостанции, футбольная команда, очистные установки, транспортные предприятия, заводы по производству электроники и еще масса всего.

Софи замолчала, потому что им принесли блины.

— А вино? — поинтересовался Сэм. — У него есть пара виноградников?

— Не знаю. Во всяком случае, не у нас в Бордо. — Она отрезала кусочек блина, положила в рот и закрыла глаза от удовольствия. — Мм-м, как вкусно! Вы любите икру, Сэм?

— Кто ж ее не любит?

— Ну, есть такие чудаки, которые не едят рыбьи субпродукты.

Сэм поднял руки:

— Сдаюсь-сдаюсь. Я люблю рыбьи субпродукты. Давайте дальше о Ребуле.

Софи порылась в памяти, вспоминая все, что когда-то видела или слышала о миллиардере. Живет он в Марселе, чуть ли не во дворце. Его страсть, о которой он не устает говорить, — это Франция и все французское (кроме Парижа, который он, как всякий настоящий марселец, недолюбливает). Он даже налоги платит во Франции, чем чрезвычайно гордится, и каждый апрель устраивает специальную пресс-конференцию, на которой объявляет об очередном вкладе в национальную экономику. Он любит молодых и красивых женщин, и его фотографии в компании то одной, то другой часто появляются в глянцевых журналах, впрочем, девушек обычно именуют его племянницами. У него две яхты: одна в Сен-Тропе для лета, другая на Сейшелах для зимы. Ну и, разумеется, свой самолет.

— Все, больше я ничего не знаю, — развела руками Софи. — Если нужна еще информация, вам лучше поговорить с моей парикмахершей. Она влюблена в него и считает, что он должен стать президентом. — Она оглянулась и торжественно объявила: — А теперь закройте глаза, Сэм. Нам несут почки.

Сэм честно зажмурился, но почуял почки носом. Он пониже опустил голову и вдохнул густой, насыщенный аромат, более интенсивный, чем у мяса, богатый и соблазнительный. Открыв глаза, он обнаружил на своей тарелке небольшой вулкан из картофельного пюре с дымящейся в кратере подливой, а вокруг него — четыре пухлые, темно-коричневые почки, каждая размером с мячик для гольфа.

Софи положила ему на край тарелки капельку горчицы.

— Больше не надо, а то она заглушит вкус вина. Bon аррétit.[23]

Она откинулась на спинку стула и приготовилась смотреть, как Сэм будет пробовать почки.

Он пожевал. Потом проглотил. Немного подумал. И улыбнулся.

— Знаете, я всегда говорил, что в конце тяжелого дня нет ничего лучше, чем почки, приготовленные в портвейне. — Сэм поцеловал кончики пальцев. — Бесподобно!

Вкусная еда и прекрасное вино, как всегда, сделали свое дело, и к тому моменту, когда Сэм и Софи кусочками хлеба подбирали остатки соуса со своих тарелок, оба пребывали в самом оптимистичном настроении. След, ведущий к Ребулю, был, возможно, не слишком отчетливым, но по крайней мере им теперь было над чем работать.

— Итак, — подвел итоги Сэм, — нам известно, что у него куча денег, эксцентричные привычки и он обожает все французское. Интересуется ли он вином? Надо полагать да, раз у него есть свой caviste. Есть ли у него связи в Штатах? Коллекционирует ли он что-нибудь, кроме девушек и яхт? Мне бы хотелось разузнать о нем побольше.

— В таком случае, — откликнулась Софи, — вам надо познакомиться с моим кузеном. — Она кивнула и подняла бокал. — Да, с моим кузеном Филиппом. Он живет в Марселе и работает в газете «Прованс». Это большая региональная газета. Он журналист и должен знать о Ребуле все, а то, чего не знает, сможет узнать. Он вам понравится. Немного с приветом, но они там все такие. У них это называется fada.

— Отлично. Похоже, он именно тот, кто нам нужен. Когда мы поедем?

— Мы?

Сэм наклонился к ней поближе, его лицо стало серьезным, а голос проникновенным:

— Но вы же не бросите меня, Софи? Марсель — большой город, я в нем потеряюсь. Мне не с кем будет попробовать буйабес. А кроме того, начальство в «Ноксе» очень рассчитывает на вашу помощь, даже если ради этого вам придется отправиться на юг Франции. Да, у нас, страховщиков, отвратительная работа, но ведь кто-то должен ее делать.

Софи рассмеялась и покачала головой:

— И часто женщины поддаются на ваши коварные уговоры, Сэм?

— Не так часто, как мне бы хотелось. А как вы думаете, не попросить ли Дельфину принести кусочек того камамбера, что она хранит под замком в подвале?

— На камамбер я согласна.

К тому времени, когда они допили вино, и кофе, и еще кальвадос, на чем настояла Дельфина, Софи согласилась и на Марсель.

Сэм уложил в чемодан вещи и уже собирался уснуть, приняв на ночь дозу телевизионных новостей, когда зазвонил мобильный телефон.

— Добрый день, мистер Левитт, — бодрым калифорнийским голосом поздоровалась незнакомая девушка. — Соединяю вас с Эленой Моралес.

— Элена, а ты представляешь себе, который здесь час? — спросил Сэм, с трудом подавив зевок.

— Ох, Сэм, хоть ты не ругай меня. Сегодня был тот еще денек. Рот решил сжить меня со свету. Приперся в офис и вопил тут битый час: поминал и юристов, и прессу, и своего дружка губернатора. Еще немного — и он приплел бы Верховный суд. Другими словами, он желает знать, как идет расследование, и хочет получить свои деньги. Он требовал номер твоего телефона, но я сказала ему, что с тобой пока невозможно связаться.

— Умница.

— Сэм, но он же вернется! Что мне ему говорить? У тебя есть новости?

В ее голосе он расслышал настоящее отчаяние. Оно и понятно: разошедшийся не на шутку, брызжущий слюной Дэнни Рот мог вывести из себя и святого. Похоже, пришло время для небольшой убедительной лжи.

— Послушай, скажи Роту, что я веду переговоры с властями в Бордо и надеюсь через несколько дней добиться реальных результатов. Но — и это крайне важно! — переговоры носят очень деликатный и секретный характер. На кону стоит репутация Бордо. Любая утечка информации может все испортить. Поэтому никаких юристов, никакой прессы и никакого губернатора. Ясно?

— А что на самом деле происходит, Сэм? — после короткого молчания поинтересовалась Элена.

— На самом деле кое-какие зацепки появились, но все это еще не точно, и завтра утром мы летим в Марсель, чтобы все проверить на месте.

— Мы?

Сэм вздохнул. Уже второй раз за вечер он слышал этот вопрос.

— Да, мадам Косте едет со мной. У нее там есть знакомства, которые могут оказаться полезными.

— А какая она?

— Мадам Косте? Полная, белобрысая, лет пятидесяти. А что?

— Да нет, ничего.

— Спокойной ночи, Элена.

— Спокойной ночи, Сэм.

Сэм никогда не бывал в Марселе, но он смотрел «Французского связного», читал несколько весьма эмоциональных очерков писателей-путешественников, а потому примерно представлял себе, чего ожидать. Люди с бандитской внешностью — наверняка боевики мафии — маячат на каждом углу. На знаменитом рыбном рынке из рук в руки переходят морские обитатели с самой неожиданной начинкой: сибас, нафаршированный кокаином, или морской окунь, обваленный в героине. Карманники и voyous[24] всех мастей так и норовят избавить разинь-туристов от кинокамер, бумажников и сумок. Словом, город вполне подтверждает мнение Сомерсета Моэма о всем Лазурном Береге: «Солнечное место для людей, предпочитающих тень». Сэму не терпелось увидеть все это своими глазами.

Софи, которая побывала в Марселе однажды и довольно давно, даже не пыталась переубедить его. По сравнению с чопорным и упорядоченным Бордо, Марсель показался ей неряшливым, тесным лабиринтом, перенаселенным вульгарными женщинами и мужчинами с явно выраженными криминальными наклонностями. И город его обитателей она охарактеризовала одним словом — louche, что в переводе означает «мутный, подозрительный, двусмысленный и сомнительный». Даже странно, как кузен Филипп может жить в таком ужасном месте. Впрочем, ей всегда казалось, что в нем самом есть что-то louche.

Однако, когда их самолет приземлился в аэропорту Мариньян, все темные мысли и опасения были немедленно рассеяны ослепительно сияющим солнцем, густой, как на пачках «Голуаз», синевой неба и добродушной болтливостью таксиста, доставившего их в отель. Тот явно занимался не своим делом: ему следовало бы водить туристов по городу, который он совершенно искренне считал центром вселенной. Еще бы, ведь когда Париж еще даже не обозначали на картах, Марсель уже был большим городом, средоточием культуры, искусства и традиций. И, кстати, Господь Бог создал рыбу только ради того, чтобы ее готовили в марсельских ресторанах. А люди? Самые добрые, самые щедрые и гостеприимные в мире!

Софи выслушала все это молча, но, судя по ее иронично приподнятым бровям и тонкой улыбке, таксист не до конца ее убедил. Когда он замолчал, чтобы перевести дыхание, она воспользовалась паузой и спросила, что он думает о Франсисе Ребуле.

— О, Сису, король Марселя! — воскликнул водитель с нескрываемым почтением. — Вот кто должен был бы управлять нашей страной! Человек из народа, хоть и миллионер. Прикиньте, он играет в boules[25] со своим шофером! Мог бы жить где угодно, а где живет? Не в Париже, заметьте, и не в Монте-Карло, и не в Швейцарии, а здесь, в Марселе, во дворце Фаро, и из окна любуется лучшим в мире видом — Старый порт, Средиземное море, замок Иф и базилика Нотр-Дам-де-ла-Гард… Merde!

Таксист неожиданно затормозил, а потом и вовсе поехал назад, нетерпеливо отмахиваясь от возмущенных гудков водителей, вдруг оказавшихся встречными. Так, задним ходом, они и добрались до дверей отеля. Извиняясь за нечаянный перелет, он вытащил вещи своих пассажиров, вручил Софи карточку, просиял, получив от Сэма чаевые, и пожелал им приятного знакомства с Марселем.

По совету кузена Софи забронировала номера в «Софитель Старый порт», современном отеле с видом на Сен-Жан — форт, выстроенный еще в XII веке для защиты от морских пиратов и парижан, любителей морских прогулок. У себя в комнате Сэм распахнул окно, вышел на балкон и с наслаждением вдохнул соленый морской воздух. Внизу, у него под ногами, расстилался город. Недурно. Совсем недурно. В Марсель уже пришла весна, ослепительное солнце отражалось от воды, и, казалось, сам воздух переливался. В порту возвышался густой лес мачт, а далеко в море вырисовывался четкий и плоский силуэт замка Иф. Вряд ли из окон самого Ребуля открывался вид лучше, чем этот.

Налюбовавшись, он спустился в вестибюль. Софи уже была там и разговаривала с кем-то по мобильному телефону.

— Это Филипп, — сказала она, убрав трубку в сумку. — Он предлагает встретиться через полчаса и выпить за знакомство.

— Они здесь рано начинают, — заметил Сэм, взглянув на часы. — Он придет в отель?

Софи вздохнула и покачала головой:

— Нет, с Филиппом так просто не получится. Он желает показать нам какой-то маленький бар, в который никогда не заглядывают туристы. Это в квартале Ле Паньер, недалеко отсюда, можно дойти пешком. Филипп говорит, typiquementmarseillais[26] прогулка. Вы готовы?

Они захватили со стойки карту и пошли вниз по холму в сторону Старого порта. По дороге Софи рассказала Сэму все, что знала о Ле Паньер. Когда-то в этом старейшем квартале города жили рыбаки, сицилийцы и итальянцы, а во время войны в нем прятались евреи и другие люди, имеющие основания скрываться. В 1943 году нацисты в одночасье выгнали всех жителей из домов, а сам квартал взорвали.

— Филипп знает много историй про то время, — рассказывала Софи. — После войны квартал отстроили заново — по-моему, не очень удачно, — и сейчас там живут в основном арабы.

У причала в конце Старого порта толпились студенты и туристы, ожидающие парома, чтобы отправиться к замку Иф. На низкой стене, на солнышке, моргая, как ящерицы, сидели старики и любовались на девушек. Пара собак с интересом обнюхивала землю в том месте, где утром шумел рыбный рынок. Младенцы в колясках дышали воздухом, пока их матери оживленно сплетничали. Картина была совершенно мирной и благостной, и Сэм почувствовал некоторое разочарование.

— Пока я не видел ничего опасного, — пожаловался он. — Где все эти знаменитые бандиты и грабители? Или у них по пятницам выходной? Мы в Марселе уже битый час, а мне до сих пор никто не залез в карман. Что-то эти ребята не спешат оправдывать свою репутацию.

— Не расстраивайтесь, — потрепала его по руке Софи. — Мы спросим у Филиппа, и он подскажет, куда надо пойти, чтобы вас — как вы это называете? — грабанули. — Она остановилась, чтобы заглянуть в карту. — Сейчас нам надо найти улицу Акуль где-то у самого собора. И, кстати, знаете, Ребуль — наш ближайший сосед.

На карте она показала ему дворец Фаро, оказавшийся всего в какой-нибудь сотне метров от их отеля.

Как только Сэм и Софи покинули просторный, продуваемый и светлый район порта, обстановка заметно изменилась. Солнце вдруг исчезло. Улочка Акуль, круто поднимающаяся вверх по холму, оказалась узкой и мрачной. Дома, когда-то, возможно, красивые, при дневном свете смотрелись просто убогими. Единственными признаками жизни здесь были доносящиеся из окон пряные кухонные ароматы да звуки арабской поп-музыки. Они свернули в тесный проход.

— Кажется, бар в конце, на какой-то placette[27] без названия. И как только Филипп находит эти заведения!

— Но он же хотел показать нам настоящий Марсель, — напомнил Сэм.

Софи надула губы и презрительно фыркнула. Сэм неоднократно пытался воспроизвести эту чисто галльскую ужимку, но без особого успеха: издаваемый им звук не выражал презрения, а скорее напоминал отрыжку. Он пришел к выводу, что для правильного исполнения необходимо особое, французское, устройство рта.

В конце переулка они действительно обнаружили крошечную площадь, посреди которой прямо из асфальта рос чахлый, но упорный платан. А на углу нашелся и бар с окнами, исписанными вдохновенными лозунгами футбольных болельщиков: главным образом «ALLEZ LES BLEUS!» и «DROIT AU BUT!».[28] Бар именовался «Спортивным», а прямо у входа стоял пыльный скутер «пежо».

Сэм толкнул дверь, и табачный дым, заменяющий в баре воздух, заколебался. Все разговоры как по команде стихли. Несколько мужчин с грубыми, морщинистыми лицами прервали карточную игру и уставились на вновь прибывших. Двое, сидевшие у стойки, тоже замолчали и оглянулись. Лишь один посетитель встретил их радостной улыбкой: здоровый темноволосый парень, сложением напоминающий медведя. Он выскочил из-за углового столика и, раскинув могучие руки, двинулся к Софи.

— Ah, ma petite cousine, — приговаривал он, целуя ее в обе щеки, — enfin а Marseille. Bienvenue, bienvenue.[29] — Тут он повернулся к Сэму и перешел на английский: — А вы, значит, американец Сэм? — Он энергично потряс протянутую руку. — Добро пожаловать в Марсель. Что будете пить? Entrenous,[30] — прошептал он, наклонившись поближе, — если хотите дожить до вечера, здешнего вина лучше не употреблять. Может, пастис? Или пиво? Или у них есть отличный корсиканский виски. Садитесь, садитесь.

Сэм сел и огляделся. Лучшие дни бара явно остались в далеком прошлом. Клетчатая плитка на полу сносилась до самого бетона. Когда-то белый потолок со временем превратился в никотинно-коричневый. Столы и стулья блестели от старости. Но, возможно, у заведения имелись какие-нибудь скрытые достоинства.

— Милое местечко, — заметил он. — Они здесь и свадьбы устраивают?

— Нет, только поминки, — ухмыльнулся Филипп. — Зато обычно здесь очень тихо. Нет лишних ушей. Я иногда встречаюсь тут с мелкими политиками, если они не хотят, чтобы их видели в компании журналиста.

— А что, телефонов у них нет?

Филипп пощелкал языком.

— Телефоны могут прослушиваться. Уж вам-то в Америке об этом известно. — Он оглянулся и крикнул в сторону бара: — Mimine, s'il te plait? On est presque mort de soif.[31]

— J'arive, j'arrive,[32] — раздался в ответ приятный баритон, а вслед за ним появилась и его обладательница.

Зрелище было впечатляющим: дама под метр восемьдесят росту, да еще на высоких каблуках, с копной кудрей такого алого цвета, что они, наверное, светились в темноте, густо подведенными черным карандашом глазами, огромными золотыми кольцами в ушах и воистину монументальным бюстом, большая часть которого уже выбралась из крошечной оранжевой маечки, а оставшаяся упрямо стремилась наружу. Она, подбоченившись, замерла у столика и уставилась на Сэма. Потом, кивнув в его сторону, разразилась потоком слов, произнесенным с неимоверной скоростью и густым провансальским акцентом, лишь отдаленно напоминающим французский. Филипп захохотал. Софи покраснела. Сэм не понял ни слова.

— Мимин запала на нас, — вытирая глаза, объявил Филипп. — Даже не рискну переводить то, что она предложила, но не беспокойтесь: пока вы со мной, вам ничего не грозит.

Они сделали заказ, и скоро Мимин вернулась с напитками. Рюмку перед Сэмом она ставила долго и очень низко наклонившись. Пожалуй, впервые в жизни на него смотрели с таким нескрываемым вожделением. Ощущение было странным, но не сказать, что неприятным.

— Ну все, Филипп, хватит веселиться, — потребовала Софи. — Сэм сейчас объяснит тебе, зачем мы приехали в Марсель.

Сэм рассказал все, что знал, начиная с кражи в Лос-Анджелесе и кончая визитной карточкой Флориана Виаля, обнаруженной в Бордо. Здоровяк слушал его очень внимательно, время от времени задавал вопросы, а иногда записывал что-то в свой блокнот. Когда Сэм закончил, журналист пару минут сидел молча, постукивая ручкой по столу.

— Bon, — заговорил он наконец. — Я могу показать вам все, что у нас есть на Ребуля, а это немало. Но ведь вам не только этого надо?

— Нет, — покачал головой Сэм, — нам надо пообщаться с ним.

— Если он сейчас в Марселе, то это нетрудно устроить. Ребуль никогда не отказывается от интервью. Но, разумеется, вам потребуется хорошая легенда.

— И нам надо увидеть его погреб.

— Ну, тогда вам понадобится очень хорошая легенда. — Филипп улыбнулся и опять постучал по столу. — И, кстати, может, и я не останусь внакладе?

— В смысле?

— В смысле сенсации, дорогой Сэм. Ну, скажем, вы нароете что-нибудь интересное, а скандал с самым богатым человеком в Марселе — это материал для первой полосы. Мне бы не хотелось делиться первой полосой с другими журналистами, понимаете?

— Не беспокойтесь, Филипп. Провернем это дело по-семейному. Вы поможете нам, а в ответ получите эксклюзивное право на сенсацию.

Мужчины пожали друг другу руки, и Филипп поднялся:

— Ну, я, пожалуй, пойду в редакцию и займусь досье на Ребуля. А вы останетесь? — Он подмигнул Сэму. — Уверен, Мимин сумеет о вас позаботиться.

— Ради бога, простите моего кузена, — покачала головой Софи и тоже встала. — Иногда мне самой не верится, что мы родственники.

На улице Филипп снял замочек со своего скутера и взгромоздился на седло.

— Только так и можно передвигаться по Марселю, — заявил он, похлопав по рулю. — А bientôt mes enfants.[33]

Махнув рукой, он помчался по узкой улочке прочь, ловко балансируя на двух крошечных колесиках.

— Итак, нам нужна легенда, — сказал Сэм, — причем такая, чтобы с ее помощью мы попали к Ребулю в погреб и пробыли там достаточно долго. Вина у него много, так что нам потребуется как минимум пара часов, а то и больше. Надо будет вести записи, а возможно, и сделать фотографии. Да, а еще легенда, которую нельзя быстро проверить. — Он кивнул официанту, демонстрирующему бутылку, и продолжил: — Задача не простая. Как у вас с идеями?

Они решили поесть в отеле. Ресторан предлагал своим гостям местную рыбу, местное белое вино из Касси и роскошный вид на местный закат над Старым портом. Было довольно рано, и кроме них в ресторане обедала только компания бизнесменов, выведшая в свет свои портфели и маркетинговые планы.

— Я уже думала об этом, — призналась Софи. — Если то, что сказал Филипп, правда, то увидеться с Ребулем будет нетрудно. Мы можем, например, сказать, что готовим статью о нем для журнала…

Она замолчала, потому что Сэм уже отрицательно тряс головой.

— Не годится. Он захочет узнать название журнала и, скорее всего, позвонит главному редактору и проверит, не собирается ли тот печатать компромат. И ведь на самом-то деле Ребуль нам ни к чему — нам нужен его погреб.

У Софи весь опыт блефа и обмана сводился к паре деликатных недомолвок на светских обедах, но ей явно ужасно нравился процесс создания убедительной легенды.

— Тогда я знаю! — обрадовалась она. — Мы скажем, что вы богатый американец и мечтаете собрать собственный выдающийся погреб, разумеется, срочно, как все богатые американцы, а я — ваш консультант. К Ребулю мы приехали, потому что слышали, будто у него один из лучших погребов во Франции, и хотим посоветоваться.

— А ему-то это зачем нужно? — нахмурился Сэм. — С какой стати он будет помогать незнакомым людям?

— Потому что он любит лесть, — пожала плечами Софи. — Все мужчины ее любят, а успешные особенно.

— Любят, но все-таки причина, по-моему, недостаточная. Насколько я понимаю, Ребуль не из тех парней, которые делают добрые дела потихоньку. Ему подавай огласку.

Сэм замолчал, чтобы подлить вина, и вдруг так и замер, не донеся бутылку до бокала Софи:

— Как вы только что сказали? Что у Ребуля один из лучших погребов во Франции?

Софи кивнула.

— И что?

— Вы сказали «лучшие погреба», а я подумал: пусть это будет не статья, а книга. Бестселлер. И мы ее готовим. Здоровый, глянцевый, очень дорогой том. Например, о лучших погребах во Франции… или, нет, о лучших погребах в мире. И одну главу хотим посвятить погребу Ребуля. — Сэм так увлекся, что совершенно забыл о бутылке в руке. — Почему именно ему? Потому что все удачно совпадает: великолепная коллекция вин, красивое здание, незаурядный и успешный владелец. Разумеется, все это — и вино, и дворец, и хозяин — будет снято лучшими в мире фотографами. Так Ребуль получит и свою дозу лести, и огласку. А мы сможем торчать в погребе сколько захотим. И спокойно делать снимки, если понадобится. — Сэм с довольным видом откинулся на спинку стула, а бутылку отдал подоспевшему официанту. — Как вам такая идея?

— Многообещающая, — похвалила Софи. — Очень даже удачная. Но у меня есть один вопрос. Кто такие мы? В смысле, какое издательство мы представляем? Ребуль же непременно об этом спросит.

Совершенно офранцузившийся Сэм энергично поводил у нее перед носом указательным пальцем:

— А мы не издатели, мы независимые составители! У нас появилась идея создания такой книги — назовем ее, скажем, «Лучшие винные погреба мира», — мы нанимаем прозаиков, для того чтобы писать текст, и фотографов, создаем макет и предлагаем купить права на будущий бестселлер лучшим международным издательствам: «Бертельсман», «Ашетт», «Ташен», «Файдон» и тому подобным.

— Откуда вы все это знаете?

Сэм улыбнулся, вспомнив свое недолгое знакомство с издательским бизнесом.

— Пару лет назад мне случилось работать во Франкфурте как раз во время книжной ярмарки. Чистый зоопарк, но очень представительный: издатели со всего мира съезжаются туда, чтобы покупать и продавать. Каждый вечер они оккупировали бар в отеле, там я кое с кем и познакомился. Ну эти ребята и пили! И при этом болтали, а я слушал. Узнал массу интересного.

За сибасом с фенхелем, свежим козьим сыром с тапенодом и розмариновым сорбе Сэм и Софи неторопливо обсуждали свою легенду, испытывали ее на прочность, украшали деталями. К тому времени, когда им принесли кофе, история была готова к использованию. Утром Софи узнает у кузена телефон офиса Ребуля и постарается договориться о встрече. Сэм тем временем должен будет купить профессиональную камеру.

— А чтобы достойно завершить день, предлагаю сделать небольшую вылазку, — сказал Сэм, подписывая счет, и мечтательно добавил: — При луне.

— Вылазку? — не поняла Софи.

— Иначе говоря, рекогносцировку. Хочу немного прогуляться и взглянуть на домик нашего соседа. Что думаете?

— Согласна, — быстро сказала Софи. — Я еще никогда не совершала вылазок.

По бульвару Шарля Левона они дошли до массивных чугунных ворот, распахнутых настежь. Подъездная дорожка убегала в темноту, туда, где вдалеке между деревьями светились окна дома.

— Все ясно, — покивал Сэм, — небольшой городской район с одним-единственным жителем.

Он двинулся вперед по дорожке, и Софи опасливо последовала за ним.

— Сэм, — потянула она его за рукав, — а что, если нас остановят?

— Во-первых, перестаньте шептать, а во-вторых, если остановят, скажем… ну, например, что мы невинные американские туристы и забрели сюда, решив, что это городской парк. Главное, помните, мы не говорим по-французски. Лучше молчите и улыбайтесь. Все будет в порядке.

Они пошли в сторону дома, и скоро шум проезжающих по бульвару машин стал почти неразличим. Метров через двести Сэм и Софи оказались на краю идеально подстриженного газона величиной с футбольное поле, а прямо напротив сиял огнями дворец Франсиса Ребуля.

Сэм присвистнул:

— М-да, по соседству с таким особнячком и у Белого дома мог бы развиться комплекс неполноценности.

Они остановились. По другую сторону газона возвышалось поистине колоссальное трехэтажное здание в форме разомкнутого четырехугольника с одной длинной и двумя короткими сторонами и усыпанным гравием двором посредине. Полдюжины черных лимузинов, припаркованных в одном его углу, казались просто букашками. Рядом с ними толкалась кучка шоферов в форме, а из широких окон первого этажа на улицу лился яркий свет.

— У хозяина, похоже, вечеринка, — заметил Сэм. — Лучше нам не дожидаться разъезда гостей.

Они уже развернулись, чтобы уйти, когда в лицо им ударил белый луч мощного фонаря. Охранник с немецкой овчаркой на поводке решительно шагал в их сторону.

Сэм почувствовал, как рядом с ним испуганно застыла Софи. Он глубоко вздохнул, успокаивающе поднял руки и улыбнулся суровому стражу:

— Привет. Мы тут вроде как потерялись. Вы говорите по-английски?

— Que faites-vous ici?[34]

— Нет, наверное, вы не говорите по-английски.

Пес тявкнул и натянул поводок.

— Мы потеряли свой отель, — поспешно объяснил Сэм. — «Софитель». Отель «Софитель». — Он бессмысленно размахивал руками, изо всех сил изображая человека, способного потерять одно из самых заметных зданий в Марселе.

Охранник подошел поближе. Вид и у него, и у собаки был одинаково злобный, и Сэм решил, что они, наверное, и кусают по очереди. Лучом своего фонарика охранник осветил дорожку и кивком указал направление:

— Au bout du chemin. Puis à gauche.[35]

— Gauche? Это вроде бы лево? Правильно? Gracias … нет, черт! Merci. Совсем запутался в этих проклятых языках, — пожаловался он, обернувшись к Софи. — В следующем году поедем в отпуск на Кейп-Код.

Лицо охранника стало еще мрачнее, и он нетерпеливо махнул фонариком в сторону выхода, выпроваживая незваных гостей. Клыки пса сверкнули в луче света. Софи схватила Сэма за рукав и потянула его к воротам.

Она облегченно перевела дух, только когда они оказались в безопасности, на бульваре, и сразу же рассмеялась:

— Ну как, вылазка удалась? Этот тип с собакой был не слишком gentil.[36]

— Бедолага, — посочувствовал охраннику Сэм. — Что за паршивая работа — всю ночь таскаться по кустам с собакой. Тут кто угодно взбесится. Интересно, он там торчит постоянно или только по случаю приема? Судя по шоферам и лимузинам, друзья у Ребуля непростые. И домик впечатляет. Я не прочь заглянуть внутрь.

Они вошли в вестибюль отеля и взяли у портье ключи. Софи с трудом подавила зевок. День получился длинным, насыщенным, и ей казалось, что из Бордо они уехали уже очень-очень давно.

— Не забудьте, завтра ваш первый день жизни по легенде, — напомнил ей Сэм. — Думаю, вам это понравится. Как вы, готовы?

— Я не знакома ни с одним человеком из издательского бизнеса, — пожаловалась Софи. — Что они носят?

— Наденьте что-нибудь убедительное, — посоветовал Сэм. — И получше выспитесь. Увидимся завтра.

— С утра пораньше?

— С утра пораньше.

Стоя под душем, Сэм вспоминал события прошедшего дня. Надо признать, что с Филиппом им повезло. Он быстро соображает, и у него все в порядке с чувством юмора. И кажется, Софи права насчет того, что в ее кузене есть что-то louche. В том смысле, что он не слишком отягощен соображениями приличий и морали. Это качество Сэм угадывал в людях сразу же и считал его хорошей основой для делового сотрудничества. Посмотрим, что полезного удастся раскопать в досье Ребуля.

С Софи все гораздо сложнее. В какой-то степени она до сих пор остается пленницей той среды, из которой вышла, — крайне приличной, очень буржуазной, со строгими правилами поведения в обществе и за столом, своим собственным дресс-кодом и категорическим неприятием любого, кто не соответствует ее высоким требованиям. Но при этом Софи способна меняться. Она умна, привлекательна и даже склонна к авантюризму, что доказала сегодняшняя вылазка к дворцу Фаро. Она прелестна во всех отношениях, но, к сожалению, со вздохом признал Сэм, она все-таки не Элена Моралес.

Он вышел из душа и, обмотавшись полотенцем, прошел в спальню. На тумбочке рядом с часами лежал его телефон. В Лос-Анджелесе сейчас полдень. Сэм представил себе, как Элена за рабочим столом клюет свой птичий ланч, отбивается от наскоков Дэнни Рота и про себя гадает, как там дела у Сэма. Ему очень хотелось позвонить, но что он ей скажет? Правду — что он просто соскучился по ее голосу? Нет, лучше подождать до завтра: возможно, завтра у него будут более существенные новости.

Он лег в постель, полчаса потратил на то, чтобы разобраться во французском матче по регби и так, под рев толпы на трибунах, и уснул.

Сэм вышел на балкон, вдохнул свежий утренний воздух и с удовольствием оглядел накрытый для завтрака стол. На хрустящей белой скатерти было аккуратно расставлено все, что требуется человеку для приятного начала дня: кофейник с душистым café filtre,[37] горячее молоко в фарфоровом кувшинчике, два золотых пухлых круассана и свежий номер «Геральд трибьюн». Сэм надел темные очки, убедился, что вид со вчерашнего дня нисколько не испортился, и уселся за столик. В ту же минуту зазвонил его мобильный телефон.

Прежде чем ответить, он взглянул на часы. Софи, похоже, усваивает американские привычки.

— Доброе утро. Вы сегодня рано, — улыбнулся он.

— У стариков плохой сон, Сэм. Скоро сам узнаешь, — пожаловался голос с легким акцентом. Аксель Шредер.

Сэму потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с удивлением.

— Какой приятный сюрприз, Аксель. Рад тебя слышать. Как дела?

— По-разному, Сэм. По-разному. Я подумал, может, встретимся и выпьем где-нибудь сегодня вечерком? Если ты, конечно, еще в Париже, — добавил он после небольшой паузы.

Хочет что-то выведать, решил Сэм. Наверняка уже позвонил в «Монталамбер» и знает, что я уехал.

— Я бы с огромным удовольствием, Аксель, но сегодня никак не могу.

— Жаль, — вздохнул Шредер. — Не люблю сообщать плохие новости по телефону, но, видно, придется. Постараюсь покороче. Не вдаваясь в подробности, скажу тебе одно: ходят слухи, что аферу с кражей вина Рот провернул сам.

— Вот как?

— Именно. Так что, боюсь, ты напрасно теряешь время во Франции. Мой тебе совет — возвращайся в Калифорнию.

— Спасибо, Аксель. Непременно сообщу тебе о результатах, когда они будут.

Сэм покачал головой и налил себе первую чашку кофе. Он с симпатией относился к Акселю и знал, что иногда — для разнообразия — тот способен сказать правду. Но совершенно точно, не на этот раз. И это хороший знак. Похоже, они на правильном пути. Он оторвал хвостик круассана и окунул его в кофе: еще одна привычка, усвоенная во Франции, — не слишком эстетично, но вкусно. Солнце приятно грело плечи и голову. Сэм устроился поудобнее и открыл спортивный раздел газеты.

В одиннадцать часов Софи, Сэм и Филипп уже проводили совещание за круглым столиком в тихом уголке вестибюля. Софи все утро пыталась пробиться через окружающие Ребуля защитные барьеры и в конце концов дозвонилась до его личного секретаря. Та сообщила ей, что в настоящее время мсье Ребуль занимается со своим личным тренером пауэр-йогой и беспокоить его ни в коем случае нельзя. Правда, она обещала перезвонить.

— А что ты ей сказала? — заинтересовался Филипп.

Софи коротко изложила ему легенду, и журналист одобрительно кивнул.

— Это может сработать. — Из своего видавшего виды черного рюкзака он достал толстую папку. — Voilà: досье на Ребуля. Самое интересное я распечатал, чтобы вам не пришлось искать компьютер. Посмотрите и убедитесь, что он всегда приветствует внимание к своей персоне, а уж фотографов просто обожает. Как любой среднестатистический политик. Нет, — перебил он сам себя, — наверное, все-таки не до такой степени. Вот, смотрите.

Филипп разложил содержимое папки на столе. Тут был Ребуль-строитель в каске и с мастерком; Ребуль-газетный магнат с засученными рукавами в помещении, похожем на редакцию; Ребуль в футбольной форме с игроками «Олимпика»; Ребуль-виноградарь в соломенной шляпе с секатором в руке, подстригающий лозу; Ребуль-авиатор в своем личном джете; Ребуль-морской волк за штурвалом яхты и несколько Ребулей в разных туалетах — от делового костюма до шорт и футболки — у себя дома, во дворце Фаро. Особенно заинтересовала Сэма фотография Ребуля-тонкого знатока вин, на которой тот стоял с бокалом в руке на фоне уходящих вдаль стеллажей с бутылками — вероятно, у себя в погребе.

Сэм не удивился бы, обнаружив снимок великого человека в пижаме, но, скорее всего, у того просто не оставалось времени для сна.

— Разносторонний парень, — заметил Сэм. — Он что, держит собственного фотографа?

— Одного-то уж точно, — ухмыльнулся Филипп. — А может, и больше.

— А его жена? Известно что-нибудь о мадам Ребуль?

— Жена у него была. Она умерла, уже довольно давно, а во второй раз он так и не женился. Но это не значит, что у него не бывает petites amies.[38] — Филипп порылся в ворохе фотографий и извлек одну, на которой Ребуль был снят с очень красивой молодой женщиной на несколько дюймов выше его. — Маленькие мужчины с большими кошельками всегда любят женщин и, как правило, почему-то высоких. Так, Софи? — подмигнул он кузине.

Она сурово нахмурилась, но ответить не успела, потому что зазвонил ее мобильный. Софи отошла в сторонку и после короткого разговора вернулась к столу, торжествующе улыбаясь.

— Сегодня в половине седьмого вечера, — объявила она. — Непременно сегодня, потому что завтра он на своей яхте уходит на Корсику и будет отсутствовать несколько дней.

— Отлично! — просиял Сэм. — Молодчина, Софи. У вас большое будущее в издательском бизнесе. Итак, что нам надо сделать до вечера? Я пойду покупать фотоаппарат.

— А мне нужен деловой костюм.

— А мне нужен ланч, — объявил Филипп, посмотрев на часы. — И не просто нужен, а совершенно необходим. Я знаю одно славное местечко, typiquement marseillais. Приглашаю вас, а за едой еще раз все обсудим.

Они вышли из такси на углу рю де Ром и маленькой рю де Виль. Филипп подвел их к дверям самой обыкновенной мясной лавки с выставленными в витринах образцами говядины, свинины и баранины, но у самого входа вдруг остановился и повернулся к Сэму:

— Надеюсь, вы не вегетарианец? Хотя, нет, что я спрашиваю, вы же из Америки. Значит, должны любить стейки. Сейчас попробуете лучшее мясо в Марселе.

Они вошли в дверь и услышали доносящийся из задней комнаты гул голосов. Навстречу им шагнул молодой человек, стойко перенес медвежьи объятия Филиппа и проводил гостей в небольшое, заполненное людьми помещение, свет в которое проникал через стеклянную крышу и листья гигантской бугенвиллеи. Филипп здоровался и кивал во все стороны.

— Здесь только марсельцы, — с гордостью объяснил он Сэму. — Вы, возможно, первый американец.

В оформлении комнаты главенствовала тема жвачных и парнокопытных. Изображения статной черно-белой коровы по имени Ла Бель украшали стены, скатерти, солонки, перечницы и меню.

— Кажется, я уже угадал, что здесь готовят, — похвастался Сэм. — Какие-нибудь особые рекомендации?

Филипп отодвинул меню в сторону.

— Начнем с bresaola[39] с артишоками, вялеными на солнце помидорами и пармезаном. Потом говяжьи щечки, их здесь подают под слоем фуа-гра. И на десерт fondant au chocolat.[40] После этого мы легко продержимся до обеда, можете мне поверить.

Во время неторопливого и очень вкусного ланча Филипп с журналистской дотошностью расспрашивал свою кузину о ее жизни в Бордо. Начал он с вполне невинных вопросов о работе, но потом отхлебнул вина, промокнул губы салфеткой и перешел к более деликатным темам.

— А что у тебя с личной жизнью?

— Филипп! — Софи очаровательно покраснела и тут же обнаружила что-то крайне интересное в своей тарелке.

— Ну, ты ведь наверняка давно уже развелась со своим… этим… как его?.. яхтсменом. Мне с самого начала казалось: есть в нем что-то louche. — Склонив голову к плечу, он внимательно рассматривал Софи. — Я ведь прав?

— Развод только что оформили, — кивнула Софи.

— И? — не унимался Филипп. — И?

— Ну да, я встречаюсь с одним человеком вот уже полтора года, — призналась она и пожаловалась Сэму: — Вот что значит иметь родственника-журналиста. — Софи опять повернулась к Филиппу. — Его зовут Арно Ролан, у него небольшое шато недалеко от Сиссака, милая старенькая мама и два лабрадора. Детей нет. А теперь дай мне спокойно поесть.

Филипп подмигнул Сэму:

— А я что? Просто спросил.

За кофе они опять заговорили о предстоящем вечере.

— Да, пока не забыл! — воскликнул Филипп и снова полез в свой рюкзак. — Вот вам devoirs[41] — почитаете, перед тем как идти в гости. — Он положил на стол перед Сэмом небольшую книжицу. — История дворца Фаро. Надо сказать, довольно интересная. Ребуль гордится своим домом, и если вы блеснете эрудицией, он вас зауважает.

— Филипп! — позвала его Софи, изучавшая карту Марселя. — Где тут покупают одежду?

Ее кузен любовно осмотрел свои мятые, защитного цвета штаны, заправленные в пыльные высокие ботинки.

— Тут неподалеку есть магазинчик, который торгует списанными армейскими товарами. Я знаком с владельцем, и он знает мои вкусы.

— Да нет, не для тебя одежду! Для меня.

Филипп задумчиво посмотрел в потолок.

— Ну, тогда, наверное, надо идти на рю Паради, рю Бретей и маленькие улочки вокруг них. Давай отмечу на карте.

Они стояли на улице у входа в лавку. Взмахом руки Филипп указал Софи направление к ее бутикам и Сэму к магазину фотоаппаратуры. Самому ему во второй половине дня предстояло исполнить свой профессиональный долг и посетить впервые проводящийся в Марселе салон «Эротизм». Когда он принялся рассуждать о том, что ему предстоит увидеть, Софи, на всякий случай закрыв ладонями уши, поспешно удалилась.

Вернувшись в отель, Сэм устроился на освещенном солнцем балконе и открыл принесенную Филиппом книжку — историю дворца Фаро на двух языках.

Идея постройки дворца возникла в 1852 году, когда готовящийся стать императором le prince-president Луи Наполеон намекнул местным властям, что не прочь был бы обзавестись особняком с видом на море.

Намек будущего императора добрые марсельцы восприняли как приказ и тут же вознамерились начать строительство, но Наполеон посчитал такую щедрость излишней (скромность, не часто встречающаяся в правителях) и отклонил предложение. Он объяснил, что с удовольствием примет в дар от города подходящий участок, а дом построит сам.

Как это обычно бывает в Провансе, процесс строительства сильно затянулся. Официально работы были начаты в 1856 году, а первый камень заложили в фундамент только в 1858-м, 15 августа, то есть точно в День святого Наполеона. Почти сразу же после этого радостного дня начались недоразумения и проблемы. Архитекторы ссорились между собой, руководитель стройки оказался некомпетентным, рабочих не хватало, камень подвозился чересчур медленно, а свирепый ветер с моря то и дело бил окна. Работы тянулись уже десять лет, но и в 1868 году дворец еще не был пригоден для жизни.

Дальше дела пошли еще хуже. Два года спустя, после нескольких досадных военных неудач Наполеон был низложен, уехал в Англию, где и умер в 1873 году. Евгения, его вдова, вернула Марселю его подарок, и таким образом город стал владельцем огромного здания, совершенно ему ненужного и даже обременительного.

За сто двадцать прошедших с тех пор лет муниципальная администрация неоднократно пыталась избавиться от сооружения, на поддержание которого в порядке требовались огромные деньги, и потому с нескрываемым облегчением сдала его в аренду Ребулю, пожелавшему жить во дворце. Документы были подписаны опять в День святого Наполеона, но уже в 1993 году, и Ребуль переселился.

Какая печальная история, подумал Сэм, закрывая книгу. Если даже императору не могут построить дом за десять лет, то что уж говорить о нас, простых смертных. Дующий с моря ветерок сделался прохладным, и Сэм ушел с балкона. Пора было переодеваться для визита во дворец. Он надел костюм, повесил на плечо камеру и сунул в нагрудный карман несколько визитных карточек: на них было только имя и адрес. Род занятий Сэм предпочел не обозначать, поскольку он менялся с каждой новой работой. Напоследок поправив перед зеркалом галстук Гарвардского клуба (точнее, его пиратскую копию), он спустился в вестибюль.

Софи уже ждала его там и о чем-то разговаривала с портье, которому явно нравился ее деловой костюм: короткая, хоть и в рамках приличия, юбка и узкий жакет с виднеющимся в décolleté[42] кружевом.

Заметив Сэма, она повернулась к нему и застыла, уперев руку в бедро.

— Ну как? Годится?

Он кивнул и засмеялся:

— Вы делаете честь всему издательскому бизнесу, Софи. Я бы даже сказал, вы произведете в нем сенсацию.

— Я попросила консьержа вызвать нам такси. Честно говоря, больше двадцати метров на этих каблуках я не одолею.

Сэм взглянул на ее туфли, и его брови поползли вверх.

— Как я вас понимаю! — сказал он, предлагая ей руку. — Ребулю сегодня повезет. Пойдемте.

Чугунные ворота распахнулись, чтобы пропустить такси. В пятидесяти метрах впереди, у самого края дорожки стояла большая скульптура женщины в развевающейся греческой тунике. Ее слепой мраморный взгляд был устремлен к дому, и руки протянуты туда же так, словно она мечтала прикоснуться к нему.

— Императрица Евгения, — объяснил таксист. — La pauvre,[43] так она до своего дворца и не добралась.

На широких ступеньках крыльца их уже ждал молодой человек в темном костюме. Когда гости вышли из машины, он почтительно поклонился и пригласил их внутрь. По золотистому, как мед, паркету они дошли до тяжелых двойных дверей, молодой человек эффектно распахнул их и тут же растаял в воздухе. Софи и Сэм растерянно моргали, ослепленные потоком предзакатного солнечного света, заливавшего просторную комнату через ряд огромных окон. Напротив одного из них чернел силуэт хозяина: он стоял спиной к дверям и разговаривал по мобильному телефону.

Софи толкнула Сэма локтем в бок:

— По-моему, он не понял, что мы здесь.

— Все он понял. Просто дает нам понять, как он занят. Обычная штука, у нас в Лос-Анджелесе все так делают.

Он вернулся к дверям и закрыл их с громким хлопком. Силуэт у окна зашевелился, и, положив телефон в карман, месье Ребуль шагнул навстречу гостям.

Это был невысокий, стройный, безукоризненно ухоженный мужчина с седыми, еще густыми, коротко подстриженными волосами, в рубашке нежнейшего голубого оттенка, галстуке, в котором Сэм, большой знаток таких тайных сигналов, моментально признал официальный символ лондонского гвардейского клуба, и темно-синем шелковом костюме. На его лице цвета полированного тикового дерева светились живые темно-карие глаза, азартно блеснувшие при виде Софи.

— Bienvenue, madame,[44] — пропел он и, склоняясь к руке Софи, успел опытным взглядом оценить ее décolleté. Только после этого Ребуль повернулся к Сэму: — А вы, месье?

— Левитт. Сэм Левитт. Очень приятно. Спасибо, что согласились принять нас. — Он потряс руку хозяину и протянул одну из своих визитных карточек.

— А, — откликнулся Ребуль, — так вы, наверное, предпочитаете говорить по-английски?

— Это было бы очень любезно с вашей стороны. Мой французский не так хорош, как хотелось бы, — признался Сэм.

— Нет проблем, — пожал плечами француз. — В наши дни весь деловой мир говорит по-английски. И все мои служащие его знают. Боюсь, что скоро нам придется учить и китайский. — Он взглянул на визитку Сэма и вздернул седую бровь. — Шато в Лос-Анджелесе? Как шикарно.

— Довольно скромное местечко, — улыбнулся Сэм, — но мне там нравится.

Взмахом руки Ребуль обвел ряд окон:

— Подойдите-ка сюда. Полюбуйтесь на мой закат. Говорят, он лучший в Марселе.

Надо же, его закат, хмыкнул про себя Сэм. Наверное, только миллиардерам дано считать чудеса природы своей личной собственностью. Но закат и вправду был великолепен. Казалось, в небе пылает пожар — алый посредине и сиренево-розовый по краям. Он отражался в море, и мелкая рябь походила на расплавленное золото. Ребуль удовлетворенно покивал, признавая, что вид вполне соответствует его высоким требованиям.

В нескольких километрах от берега в море чернели очертания нескольких островков.

— Это замок Иф, да? — спросила Софи, показав на ближайший.

— Совершенно верно, моя милая. А вы, похоже, еще не забыли Александра Дюма. Именно там был заключен граф Монте-Кристо. Знаете, многие туристы уверены, что он и в самом деле существовал. Вот какова сила хорошей книги! — Ребуль отвернулся от окна и взял Софи под руку. — Что, кстати, напоминает мне о цели вашего визита. Давайте сядем, и вы мне все расскажете.

Он подвел их к низкому, сверкающему позолоченной бронзой столику, вокруг которого были расставлены антикварные стулья и софа. Перед тем как сесть, хозяин достал из кармана мобильный телефон и выключил его. Молодой человек в темном костюме опять материализовался в комнате, на этот раз с подносом. Он поставил его на столик, достал из серебряного ведерка бутылку шампанского и продемонстрировал Ребулю этикетку. Тот одобрительно кивнул. Пробка с нежным вздохом выскочила из горлышка. Молодой человек разлил шампанское по бокалам и испарился.

— Надеюсь, вам нравится «Крюг»?

Ребуль откинулся на спинку стула и задрал ногу на ногу, продемонстрировав черные крокодиловые мокасины и голые загорелые лодыжки.

— Вы уж простите мне отсутствие носков. Я их терпеть не могу. Никогда не ношу дома. — Он поднял бокал и улыбнулся Софи: — За литературу.

Планируя свое предприятие, они решили, что родившейся и выросшей в Бордо Софи идеально подойдет роль шеф-редактора, отвечающего за отбор погребов. Глотнув шампанского, чтобы промочить внезапно пересохшее горло, она рассказала Ребулю о проекте, пересыпая свои объяснения названиями самых знаменитых в мире ресторанов, отелей и, разумеется, Елисейского дворца, чья коллекция вин непременно будет включена в издание. Лицо Ребуля выражало вежливое внимание, а его взгляд периодически опускался с лица Софи на ее ноги.

Когда она перешла к тому, что сама назвала главной частью книги, а именно к лучшим частным погребам, он заметно заинтересовался и спросил, к кому из владельцев, помимо его самого, они намерены обратиться. Софи была готова к этому вопросу. Без малейшего колебания она назвала имена горстки английских аристократов, нескольких известных американских промышленников, самого богатого человека в Гонконге, одной эксцентричной вдовы из Шотландии, живущей в одиночестве в своем огромном замке, и двух-трех прославленных семейств Бордо и Бургундии.

Постепенно Софи сама увлеклась своим рассказом, а Ребуль, по мнению Сэма, был близок к тому, чтобы увлечься Софи, особенно в те моменты, когда она для убедительности близко наклонялась к нему. Для того чтобы оказаться в книге, объясняла она, кандидаты должны удовлетворять трем требованиям. Во-первых, у них должно быть достаточно вкуса и денег, чтобы собрать действительно замечательную коллекцию вин. Во-вторых, они сами должны быть людьми интересными, и не только благодаря своей любви к вину. И в-третьих, их погреба должны каким-то образом выделяться из ряда обычных. Вот, например, пояснила она, некий английский граф хранит свои вина в викторианской башне-руине, оборудованной особым лифтом, где поддерживается постоянная влажность; а один американец отвел под коллекцию целый этаж своего роскошного триплекса на Парк-авеню. Разумеется, ей еще не доводилось видеть погреб дворца Фаро, но она совершенно уверена, что это нечто выдающееся.

— Так оно и есть, — кивнул Ребуль. — Кроме всего прочего, он очень велик. Представьте себе, месье Виаль, мой смотритель, держит там велосипед, чтобы добираться из одного конца в другой. — Он поднял руку, и рядом с ним тут же возник молодой человек, вновь наполнивший их бокалы. — Да, это интересный проект и, должен заметить, очаровательно представленный. Но расскажите мне немного — как бы это выразиться? — о его винтиках и пружинках. Как технически воплощаются такие идеи?

Теперь пришла очередь Сэма. Проектом займутся лучшие профессионалы, заверил он Ребуля. Над текстами статей будут работать самые известные винные критики: Хью Джонсон, например, а предисловие, возможно, напишет сам Роберт Паркер. Фотографии будут делать Холливел и Дюшам, общепризнанные мастера; оформление книги возьмет на себя Этторе Поццуло, гений дизайна и легенда в издательском мире. Иными словами, денег на воплощение проекта жалеть не будут, ведь в итоге должна получиться своего рода библия для любителей вина. Нет, поправил сам себя Сэм, не своего рода, а именно библия. Естественно, добавил он, и текст, и фотографии будут представлены месье Ребулю на визирование, а мадам Косте станет осуществлять связь между автором текста, фотографом и дворцом Фаро. В любой момент она сможет дать месье Ребулю все необходимые сведения.

Хозяин задумчиво потянул себя за морщинистую мочку. Он, конечно же, понимал, что ему льстят, но не имел ничего против. В конце концов, задумка-то интересная. Весьма интересная. Такую книгу он сам не прочь был бы почитать. И если в контракт вписать пункт о непременном визировании материала у хозяина погреба, то никаких неприятных сюрпризов скорее всего не будет. Издание станет еще одним осязаемым свидетельством его успеха и тонкого вкуса. А кроме того, во время подготовки материала ему наверняка придется часто видеться с очаровательной мадам Косте, которая сейчас смотрит на него с такой надеждой. Последний аргумент окончательно решил дело.

— Отлично! — воскликнул Ребуль. — Я согласен. Никогда не упускаю возможности лишний раз прославить Францию и ее плоды. Такое уж у меня хобби. Наверное, я просто старомодный патриот. — Он сделал паузу, давая собеседникам возможность оценить благородство его мотивов, а потом продолжил: — Теперь к делу. Вы уже знаете, что завтра утром я на несколько дней уезжаю на Корсику. Но я вам пока и не нужен. Вам нужен месье Виаль. Он заведует моим погребом почти тридцать лет. Там у меня несколько тысяч бутылок, и, по-моему, он каждую знает в лицо. Он устроит вам экскурсию и ответит на все вопросы. Я предупрежу его.

Лицо Софи просияло от удовольствия. Она наклонилась и положила ладонь на рукав Ребуля.

— Огромное вам спасибо. Вы не пожалеете, клянусь вам.

Тот ласково потрепал ее по руке.

— Уверен, что не пожалею, моя милая. — Он оглянулся на маячившего в углу молодого человека. — Завтра Доминик организует вам встречу с Виалем. А сейчас я вынужден извиниться, но у меня назначена другая встреча. Доминик отвезет вас в отель.

Направляясь к выходу, они почти столкнулись с очередным гостем Ребуля — высокой холеной девушкой в больших темных очках на случай, вероятно, если солнце решит еще раз выйти на бис. За ней тянулся длинный шлейф аромата.

— «Шалимар», — объявила Софи, потянув носом, — и его чересчур много.

Пока на ступеньках крыльца они ждали машину, Сэм приобнял Софи за плечи и слегка сжал их:

— Вы были великолепны. В какой-то момент мне показалось, что вы сейчас сядете к нему на колени.

— По-моему, ему тоже так показалось, — засмеялась Софи. — Он, конечно, настоящий ловелас. Жаль только, что не вышел ростом.

— Это ничего, — успокоил ее Сэм. — Если он встанет на свой бумажник, то будет выше нас обоих, вместе взятых.

Черный сверкающий «пежо» остановился прямо перед ними, и Доминик поспешил распахнуть заднюю дверцу.

— Прямо по дороге, — сказал Сэм. — Отель «Софитель».

У статуи императрицы Евгении машина остановилась, а Доминик, опустив стекло, высунул наружу левую руку и нажал кнопку, скрытую в складках мраморной туники. Ворота медленно открылись.

— Merci, madame, — пробормотал водитель, выехал на бульвар и уже через минуту высадил их перед входом в отель.

— Не знаю, как вы, — заявил Сэм, выходя из машины, — но я считаю, у нас есть основания выпить. Приглашаю вас в бар.

Они уже шли по вестибюлю отеля, когда навстречу им, размахивая руками, метнулась огромная, мешковатая фигура: это был Филипп, вернувшийся с открытия салона «Эротизм».

— Alors? Alors? Как все прошло?

Сэм продемонстрировал ему сразу два больших пальца:

— Софи превзошла себя. Завтра утром отправляемся в погреб. А как вы? Напитались эротизмом?

Великан ухмыльнулся:

— Вам бы там понравилось. Куча новинок. Вы даже не представляете, что в наши дни умудряются делать из латекса. Вот, например…

— Филипп, хватит!

Всю дорогу до бара Софи укоризненно качала головой.

За напитками они в подробностях рассказали Филиппу о том, что произошло во дворце. Начало было признано многообещающим, но все сошлись на том, что решающим станет завтрашний день. Задача им предстоит далеко не легкая. По словам Ребуля, погреб у него огромный, и среди нескольких тысяч бутылок им предстоит найти всего пятьсот.

Сэм отодвинул бокал и встал:

— Я, пожалуй, пойду к себе и сделаю несколько звонков. В Лос-Анджелесе давно уже ждут от меня новостей, и лучше звонить им до ланча. А вам, наверное, не терпится поделиться семейными сплетнями.

— И вы не хотите послушать об эротическом салоне? — огорчился Филипп.

— Очень хочу, но только не сегодня.

В Лос-Анджелесе было одиннадцать утра, а Элена Моралес уже подумывала о том, чтобы найти в «Желтых страницах» телефон какого-нибудь недорогого киллера. Дэнни Рот своими звонками — то ледяными и высокомерными, то сварливыми, то угрожающими — задергал ее до такой степени, что она уже неоднократно с удовольствием представляла себе, как организует его убийство. А кроме того, от Сэма уже несколько дней не было никаких известий, и она понятия не имела, как продвигается расследование. Поэтому, когда секретарша объявила, что с ней хочет поговорить мистер Левитт, Элена схватила трубку с намерением сорвать на нем все накопившееся зло.

— Да, Сэм. Что у тебя? — Ее голос наводил на мысли о вечной мерзлоте.

— Вот что мне в тебе нравится, Элена, так это неизменная приветливость. Слушай.

За пять минут он рассказал ей о том, что привело его во дворец Фаро, о встрече с Ребулем и о намеченном на завтра визите в погреб. Элена выслушала, не перебивая, и только потом заговорила сама:

— Значит, твой знаток криминального мира Аксель Шредер считает, что Рот сам организовал похищение?

— Именно так.

— Но ты ему не поверил. И пока еще не знаешь, найдешь ли в погребе у Ребуля краденое вино.

— Именно так.

— А если найдешь, как собираешься доказывать, что оно краденое?

— Я работаю над этим. — Он немного помолчал. — Элена, а почему у тебя такой голос?

— Потому что парижское отделение прислало нам досье Софи Косте.

— И что?

— А то, что там есть фотография. И она совсем не такая, как ты мне описывал. — Сэм ухом чувствовал ледяной холод, льющийся из телефонной трубки. — Спокойной ночи, Сэм.

Она повесила трубку, не дав ему возможности ответить.

Сэм проснулся рано. На душе после вчерашнего разговора с Эленой остался неприятный осадок. Может, стоит ей перезвонить? Нет, не надо, это лишнее. К черту! Если ей нравится делать поспешные выводы, пусть делает. Сэм расхаживал взад-вперед по комнате, и его преследовало чувство déjà vu.[45] Именно так в прошлом и начинались все их ссоры: с ее подозрений и его упрямства. Ссоры получались бурными, как и примирения. Он потряс головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и занялся досье Ребуля, собранным Филиппом.

Французским Сэм владел не слишком уверенно, но главное в этих документах он сумел уловить. А главным было то, что, какую бы роль Ребуль ни играл в данный момент, он не уставал превозносить Францию и все французское: французскую культуру, язык, кухню, вина, шато, моду, французских женщин, французских футболистов, даже французские скоростные поезда TGV, хотя и признавался, что никогда ни на одном не ездил. И каждый раз у него выходило так, словно он сам сыграл немалую роль в создании всего этого.

Единственным, что, по его мнению, мешало Франции стать истинным раем на земле, была серая армия fonctionnaries, знаменитых французских бюрократов, отравляющих жизнь своим соотечественникам. Эту публику Ребуль терпеть не мог и каждую весну, давая пресс-конференцию по поводу очередной выплаты налогов, обрушивался на них со свирепой критикой. Он не только сообщал всему миру, сколько именно заплатил, но для наглядности переводил эту цифру в зарплату чиновников, после чего с полным правом критиковал их лень, некомпетентность и бестолковость. Пресса эти крестовые походы против бюрократизма обожала, и на его пресс-конференциях всегда было полно журналистов.

Ребуль вообще мог считаться редким явлением среди миллиардеров. Как правило, они предпочитают тихо, будто в пруду, сидеть в Нассау, Женеве или Монако, время от времени высовываясь на поверхность для того, чтобы проверить, не собирается ли местное правительство увеличить подоходный налог. Сэм невольно почувствовал симпатию к человеку, готовому платить весьма высокую цену за право жить в собственной, горячо любимой стране. Одобрительно кивнув, он захлопнул досье и пошел вниз, в вестибюль, где его ждала Софи.

Флориан Виаль встретил их у парадного входа во дворец Фаро. Если бы Сэм не знал, что он главный смотритель погреба Ребуля, то скорее всего принял бы его за профессора или даже преуспевающего поэта. Несмотря на теплую весеннюю погоду, на Виале, проводящем большую часть жизни в холодном погребе, был теплый костюм из толстого, бутылочного цвета вельвета. На шею кокетливым французским способом был намотан длинный черный шарф. Из-под него выглядывал краешек воротника темно-лиловой рубашки. Свои длинные седеющие волосы он зачесывал назад, а бородку подстригал аккуратным клинышком. Голубые глаза пытливо смотрели из-за круглых очков без оправы. Виаль казался гостем из XIX столетия, словно сошедшим с полотна Тулуз-Лотрека: «Завсегдатай бульваров, спешащий навестить свою любовницу». Для полного сходства не хватало только широкополой шляпы и пальто.

Он склонился над рукой Софи и пощекотал ее пальцы своими усами.

— Enchanté, madam. Enchanté.[46] — Потом повернулся к Сэму и энергично потряс его руку. — Très heureux, monsieur.[47] — Тут он испуганно всплеснул руками: — Mais pardonnez-moi![48] Я и забыл. Мсье Ребуль предупреждал меня, что вы предпочитаете говорить по-английски. С этим не будет проблем. Я хорошо знаю ваш язык. Ну что ж, начнем?

Следуя за Виалем, они прошли ряд богато украшенных комнат — он называл их salons — и наконец оказались в огромной кухне. В отличие от salons, сохранивших довольно помпезный исторический интерьер с позолотой, канделябрами, драпировками и кистями, кухня воплощала собой триумф современной дизайнерской мысли: полированный гранит и нержавеющая сталь сверкали в свете бесчисленных лампочек. Единственным намеком на верность старым кулинарным традициям служила красивая чугунная полка с крючками, на которых висели тридцать или сорок начищенных до блеска медных сковородок. Виаль продемонстрировал своим гостям массивную плиту «Ле Корню» с таким количеством горелок, духовок и подогревателей для тарелок, что ее одной хватило бы на целый банкет, и с гордостью заметил:

— Шеф из «Пасседа», друг нашего патрона, часто заглядывает сюда. Он говорит, что все бы отдал за такую кухню.

Из первого помещения они прошли во второе, менее гламурное, заставленное шкафами, фризерами и посудомоечными машинами. В углу темнели две двери. Виаль открыл ту, что побольше, и через плечо оглянулся на своих спутников:

— Лестница очень узкая. Осторожно, не спешите.

Лестница оказалась не только узкой, но и крутой. Она спускалась вниз тугой спиралью и заканчивалась у очередной двери, на этот раз металлической. Виаль нажал несколько кнопок на маленькой панели и распахнул ее. Войдя внутрь, он включил свет и с улыбкой повернулся к своим гостям, готовый наслаждаться их изумлением.

Софи и Сэм застыли на пороге не в силах сказать ни слова. Прямо перед ними тянулся широкий и длинный, не короче двухсот метров, выложенный каменной плиткой коридор, спускающийся вниз под едва заметным углом. Красивый сводчатый потолок был выложен красным кирпичом, от старости побледневшим и ставшим розовым. От главного коридора в обе стороны разбегались через равные промежутки более узкие проходы, вход в которые отмечали квадратные колонны из того же кирпича. У двери, прислоненный к бочке, стоял старенький велосипед смотрителя. Пахло здесь именно так, как и должно пахнуть в погребе: влажностью, плесенью и стариной.

— Alors? — нарушил молчание Виаль. — Что скажете?

Он улыбался и поглаживал усы с видом человека, готового принимать комплименты.

— Да, это впечатляет, — признала Софи. — Даже в Бордо не найдешь такого огромного погреба. Особенно в частном доме. Потрясающе, Сэм, да?

— Великолепно, — согласился Сэм. — Так и просится в книгу. Вот только, боюсь, без карты тут не разобраться.

Виаль буквально расцвел от удовольствия.

— Ну разумеется, у меня есть карта! Mais oui! Сейчас мы пройдем ко мне в кабинет, и там я покажу вам, как можно добраться, так сказать, из точки А в точку Б.

Они тронулись вперед по каменным плитам, и смотритель приступил к своим обязанностям экскурсовода.

— Здесь все разбито на улицы, понимаете? Как в настоящем городе. Сейчас мы идем по главной. — Он указал на небольшую сине-белую эмалевую табличку на стене с надписью «Дворцовый бульвар». — А в обе стороны расходятся другие улицы — некоторые побольше, некоторые совсем маленькие. — Виаль остановился и поднял указательный палец. — А по названиям можно угадать жителей. — Взмах пальца. — Само собой, я имею в виду бутылки.

Он подошел к началу одного из проходов и поманил экскурсантов за собой. Еще одна сине-белая табличка гласила: «Улица Шампань». И там, на полках, тянущихся по обе стороны узкого прохода, в самом деле жило шампанское, и какое! «Крюг», «Родерер», «Болланже», «Перрье-Жуэ», «Клико», «Дом Периньон», «Тэтэнже», «Рюинар» — в бутылках, магнумах, иеровоамах, ровоамах, мафусаилах и даже в навуходоносорах.[49] Виаль обвел ряды бутылок взглядом нежного отца и повел гостей на улицу Мерсо, за которой следовала улица Монраше, улица Кортон-Шарлемань, авеню Шабли, аллея Пуйи-Фюиссэ и тупик д'Икем. На улицах слева от Дворцового бульвара обитали белые вина, а справа — красные, объяснил Виаль.

Обзорная экскурсия по погребу заняла почти час. Несколько раз они останавливались, чтобы отдать дань уважения великим красным Бургундии на улице Кот-д'Ор или легендарному трио «Лафит», «Латур» и «Марго» на улице Мервей. К тому времени, когда они добрались до кабинета Виаля, головы у Софи и Сэма немного кружились, как будто они не только смотрели, но и пробовали экспонаты.

— Могу я задать вам вопрос? Я что-то не заметил улицы Кьянти. Вы держите здесь итальянские вина? — поинтересовался Сэм.

Виаль взглянул на американца так, словно тот оскорбил его матушку. Он затряс головой, сердито зацокал языком и только потом смог заговорить:

— Нет, нет и нет! Разумеется, нет. Все до одной бутылки — французские, на этом категорически настаивает месье Ребуль. И только лучшие. Хотя… — Виаль заметно смутился. — Entre nous, и, конечно, не для книги, но вон там, в углу, стоят несколько ящиков калифорнийского вина. Месье Ребуль недавно приобрел виноградник в долине Напа. Просто для развлечения. Такое у него хобби.

Судя по выражению его лица, к этому хобби своего босса Виаль относился неодобрительно.

В самом конце погреба обнаружилась огромная дверь, рядом с которой стоял раскрашенный в патриотические сине-бело-красные цвета гольфмобиль. Виаль нажал кнопку в стене, и дверь распахнулась: длинная дорожка тянулась от нее к самому памятнику несчастной Евгении и оттуда — к въездным воротам.

— Вы видите? — продолжал экскурсию смотритель. — Весь погреб расположен под la grande pelouse, большим газоном перед домом. Сюда, — он кивнул на выложенную булыжником площадку перед дверью, — доставляют ящики с вином. Из машины мы перегружаем их в мою chariot de golf,[50] и на ней я развожу бутылки по адресам.

Софи глянула на электрическую машинку и задумчиво нахмурилась.

— А как же вино попадает в дом, к столу? Надеюсь, вы не поднимаете бутылки по лестнице? Или вы везете их в своем гольфмобиле к парадному входу?

— Ага! — обрадовался Виаль. — Практичную женщину сразу видно. Этот маленький секрет я вам еще открою. А пока давайте пройдем ко мне в кабинет, у меня там забавно.

Смотритель явно намеревался стать одним из главных героев книги и, дабы закрепить за собой место, изо всех сил старался заинтересовать составителей диковинками, заполнявшими его кабинет. В первую очередь вошедшим бросился в глаза стоящий у стола гигантский штопор, не меньше метра длиной, с рукояткой, сделанной из тщательно отполированного оливкового полена. Да и сам стол заслуживал внимания: не считая стеклянной столешницы, он весь состоял из деревянных ящиков из-под вина, и на каждом стояло имя и клеймо какого-нибудь прославленного шато. Даже ручки выдвижных ящиков были стилизованы под бутылочные пробки.

Сэм расчехлил свой фотоаппарат.

— Можно? — справился он у хозяина. — Так сказать, черновик, чтобы показать нашему фотографу.

— Ну разумеется!

Виаль проворно подскочил к столу, положил одну руку на его поверхность, задрал голову и придал лицу соответствующее выражение: видный caviste, которого камера случайно поймала в момент глубоких раздумий.

— Держу пари, вы проделываете это уже не в первый раз, — усмехнулся Сэм.

Смотритель поправил усы и принял другую позу: сложил на груди руки и присел на краешек стола.

— Мне уже приходилось позировать для специальных журналов, — признался он. — Они говорят, что это придает статье эмоциональную окрашенность и общественный интерес.

Пока Сэм снимал, Софи разглядывала украшающие стены свидетельства популярности хозяина: его портреты в компании кинозвезд, футболистов, певцов и певиц, великих кутюрье, моделей и прочих знаменитостей. Кроме того, там висели тщательно окантованные сертификаты члена Винодельческой гильдии Сен-Эмильона и Союза Рыцарей Кубка, а на самом почетном месте — благодарственное письмо из Елисейского дворца, подписанное самим президентом Французской республики. Очевидно, подобно своему боссу, Виаль считал, что немного саморекламы не повредит.

Закончив с портретной галереей, Софи перешла к широкой и длинной полке, заставленной алкогольным антиквариатом: закупоренными бутылками XIX века с вылинявшими, заплесневелыми этикетками и мутным, таинственным содержимым. Ее внимание привлекла бутылка белого бордо: «Градиньян» 1896 года, тринадцать сантиметров осадка и сверху — немного вина. С трудом расставшись с объективом, Виаль подошел к ней и подозвал Сэма.

— Дань сентиментальности, — объяснил он. — Нахожу их на блошиных рынках и не могу устоять. Весьма живописные, правда? Хотя пить это вино, разумеется, невозможно.

— Очень интересно, — покивала Софи. — И это тоже. — Она показала на маленький медный перегонный аппарат, посредством которого виноградные выжимки превращались в eau-de-vie.[51] — Смотрите-ка, Сэм. У вас в Калифорнии такие есть?

— Если только в музее, — покачал головой Сэм. — А он работает?

В притворном возмущении Виаль замахал руками.

— Разве я похож на преступника, месье?! Еще в тысяча девятьсот шестнадцатом году, если мне не изменяет память, частным лицам было запрещено производить самогонку, как вы ее называете. — Он подмигнул Сэму, довольный тем, что продемонстрировал свой богатый словарный запас. — А теперь давайте я научу вас ориентироваться в моем маленьком городе.

На стене за его столом висела большая, нарисованная от руки карта погреба с каллиграфически выписанными названиями улиц. Вокруг нее, по самой границе позолоченной рамы, в цвете были изображены миниатюрные штопоры, все с разными рукоятками: некоторые в виде фантастических голов животных, птичьего клюва или французского флага, другие — авторские версии традиционных. В нижнем правом углу красовались подпись и дата римскими цифрами.

— Великолепно! — громко восхитился Сэм. — Из этого получится прекрасный форзац.

Софи понятия не имела, о чем он, но на всякий случай важно покивала:

— Хорошая мысль.

Виалю Сэм объяснил, что у некоторых книг — самых лучших и дорогих — внутренние стороны переплета специально оформляются художниками.

— Ваша карта подойдет для книги о вине как нельзя лучше. Все эти великие названия и штопоры! Надеюсь, у вас найдется копия?

Еще раз подмигнув, Виаль метнулся к своему столу, выдвинул нижний ящик и вытащил из него бумажный рулон.

— Вот! — торжествующе объявил он. — Мы делали эти копии, когда карта еще не была окантована. Дарили их на память друзьям месье Ребуля, тем, что приходили сюда на дегустацию. Charmant, non? — Он вручил рулон Софи.

Гости рассыпались в благодарностях, но тут смотритель взглянул на часы и досадливо поморщился.

— Peuchère![52] Когда только утро успело кончиться? Увы, у меня сегодня встреча в городе, — говорил он, выпроваживая гостей из кабинета. — Но вы непременно должны вернуться после ланча.

Виаль уселся в свой гольфмобиль и жестом пригласил Сэма и Софи присоединиться.

— Представьте себе, что вы — ящик с вином, — предложил он Сэму, — и что сегодня наступает ваш звездный час: гости месье Ребуля выпьют вас с восторгом и благодарностью.

— Забавно, — не стал спорить Сэм. — А ящик с каким вином — белым или красным?

— Неважно, — махнул рукой Ребуль. — С любым. Дело не в этом. Дело в том, как вы попадете в дом.

Машинка привезла их в начало Дворцового бульвара и остановилась у двери погреба.

— Как видите, — продолжил Виаль, — здесь не одна дверь, а две. — Он показал на низенькую дверцу в стене и с видом фокусника, вынимающего из шляпы двух белых кроликов вместо одного, распахнул ее. — Voilà! Специальный лифт для бутылок. Отсюда они доставляются во вторую кухню. Никакой турбулентности, никакой качки, никакой усталости от карабканья по лестнице. Вино прибывает к столу собранным, спокойным, готовым до конца исполнить свой долг.

— У нас это называется «немой официант», — заметил Сэм.

— Немой официант? — повторил Виаль, явно намереваясь добавить выражение в свою коллекцию идиом. Он еще раз взглянул на часы и поморщился. — Встретимся в три? Я буду ждать вас у той двери, куда привозят вино. Кстати, могу посоветовать симпатичное заведение в Старом порту.

Софи с Сэмом переглянулись.

— Typiquement marseillais? — подозрительно спросила Софи.

— Mais non, chère madame. Просто суши-бар.

Суши-бар оказался темным, мрачным и переполненным. Софи с Сэмом сбежали оттуда и решили ограничиться сэндвичами на залитой солнцем террасе «Самаритена», что наискосок от Старого порта. К тому времени, когда официант принес им кувшин розового вина и два jambons beurres,[53] они только-только начали отогреваться после проведенного в подземелье утра.

Им было что обсудить. Визит в погреб получился интересным. Виаль, хотя и питал излишнюю слабость к внешним эффектам, по мнению консервативной Софи, все-таки прекрасно организовал дело, и его погреб мог по праву считаться образцовым. И он изо всех сил старался им помочь. Пожалуй, даже чересчур, решили оба. Подобно слишком заботливому официанту, он ни на секунду не оставлял их в покое, заглядывал через плечо, то и дело приходил в экстаз по поводу какого-нибудь винтажа или виноградника и, в общем, порядком мешал. Для того чтобы среди многих тысяч бутылок отыскать пятьсот, даже при наличии карты потребуется несколько часов и возможность сосредоточиться. Стало быть, смотрителя придется каким-то образом нейтрализовать.

Сэм разлил вино по бокалам. Оно заметно отличалось от бледно-розовых rosés, модных в этом сезоне в Лос-Анджелесе, и своим густым розовым оттенком отлично гармонировало с копченым окороком на бутерброде. Он поднял бокал к солнцу, полюбовался, сделал глоток и подержал вино во рту. Истинный вкус лета. После целого утра, проведенного среди винной аристократии, было даже приятно попробовать что-то простое, скромное, но, несомненно, качественное — без длинной родословной и безбожно вздутой цены. Неудивительно, что это излюбленный напиток Прованса.

— Знаете, что я думаю? — заговорил Сэм. — Когда мы вернемся в погреб, нам, наверное, лучше будет разделиться. Один займется белыми винами, а второй — красными. Виаль ведь не сможет присутствовать и тут и там.

Софи подумала немного и кивнула:

— Хорошо. А можно я возьму на себя белые?

— Конечно. А почему?

— То, что мы ищем, будет в основном на красной стороне. И хорошо бы Виаль не дышал вам в затылок, пока вы будете сверяться со списком или делать снимки. А потом, я ведь из Бордо и хорошо знакома с красными винами, а о белых бургундских и о шампанском знаю гораздо меньше. Поэтому будет естественно, если я попрошу Виаля просветить меня. Поговорить он любит, в этом мы уже убедились сегодня утром. Его надо только вот столечко поощрить, — Софи на миллиметр развела большой и указательный пальцы, — и он весь день будет трещать без остановки. — Она озорно улыбнулась Сэму поверх черных очков.

— Признайтесь, Софи, вам все это очень нравится?

— В каком-то смысле, да. Это гораздо интереснее, чем возня со страховками. Похоже на игру. Вот только, — Софи пожала плечами, — знаете, мне, кажется, не очень хочется, чтобы мы победили. Понимаете, о чем я?

Сэм понимал. Несколько раз в прошлом у него уже случались дела, в которых его симпатии были не на стороне закона.

— Да, я знаю, о чем вы. Ребуль и Виаль — симпатичные ребята, — усмехнулся он. — Но жулики нередко бывают симпатичными. Взять хотя бы меня. Я ведь тоже когда-то был одним из них.

Софи приняла это признание совершенно спокойно, как будто Сэм покаялся ей в том, что когда-то профессионально играл в футбол. Он ведь, в конце концов, американец, а у них все возможно.

— А вы не скучаете о том времени.

— Иногда. — Откинувшись на спинку стула, он наблюдал за стариком, который не спеша переходил дорогу и грозил замершим машинам палкой. — Знаете, когда затеваешь какую-то аферу, чувствуешь, как кровь бежит у тебя по жилам. Причем в два раза быстрее обычного. Тут дело в адреналине. А потом, я очень любил планировать операцию, рассчитывать все до секунды, а затем точно выполнять. Хорошая чистая работа, никакого оружия, никаких пострадавших.

— Кроме бедной страховой компании.

— Это да. Но только покажите мне бедную страховую компанию, и я покажу вам живого Санта-Клауса. Хотя вашу мысль я понимаю. Пострадавший, конечно, всегда есть.

Сэм вспомнил Дэнни Рота, но, как ни старался, не смог вызвать в себе даже капли сочувствия к нему.

Софи позвонила Филиппу и рассказала ему о последних событиях, а вскоре остатки вина и огненный, густой, как смола, кофе были допиты, и пришло время возвращаться во дворец Фаро. Решающий момент приближался. К концу сегодняшнего дня станет известно, тратят ли они время зря или прямым путем приближаются к разгадке классического ограбления sans frontières[54] — преступления не только прекрасно спланированного, но и приятно старомодного, напоминающего о тех временах, когда воры рассчитывали на собственные мозги больше, чем на ухищрения электроники и уловки адвокатов. В ожидании такси Сэм еще раз проверил карманы: карта, фотоаппарат, запасная батарейка, блокнот и список украденных вин. На часах без пяти три. Пора.

— Ну как, понравились суши? — поинтересовался Виаль и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я устроил так, что весь остаток дня буду в вашем полном распоряжении. Je suis à vous.[55]

Софи поспешила воспользоваться предоставленной возможностью.

— Нам надо осмотреть так много всего, — жалобно сказала она, — и мы боимся, что это займет слишком много времени. Мы решили, что нам лучше будет разделить погреб на красную и белую половины. Я бы охотно занялась белой, но только при одном условии. — Она с надеждой взглянула на Виаля, и Сэм уже ждал, что для вящей убедительности она похлопает ресницами. — Видите ли, я ведь из Бордо, а значит, неплохо знакома с великими красными винами. Но вот шампанское и великие белые из Бургундии и Сотерна, — хотя я, разумеется, и знаю их по названиям, — это, если можно так выразиться, серьезный пробел в моем образовании. И я надеялась, что с вашей помощью… — Софи не сводила умоляющих глаз с Виаля, а тот инстинктивно распрямил плечи и пригладил усы.

— Моя дорогая мадам, что может быть для меня приятнее, чем возможность поделиться с коллегой своими жалкими крупицами знаний?! — Он целеустремленно двинулся к выходу из кабинета. — Предлагаю начать с шампанского, а закончить «д'Икем», как и полагается за хорошим обедом.

Сэм догадался, что подобную интродукцию смотритель уже не раз использовал во время своих экскурсий. Они уже почти вышли, когда Виаль внезапно остановился и повернулся к Сэму:

— Но я, кажется, забыл про своего второго гостя! Не будет ли вам скучно? Вы не заблудитесь? Уверены?

— У меня ведь имеется ваша превосходная карта. Компанию мне составят все эти дивные бутылки, а работать в одиночку я даже люблю. Не беспокойтесь за меня, я не пропаду.

Долго уговаривать Виаля ему не пришлось.

— Bon. А мы, дорогая мадам, если вы не возражаете, для начала окунемся в шампанское. Как вы наверняка слышали, его изобрел монах Дом Периньон. Впервые попробовав свое божественное творение, он, по преданию, воскликнул: «Я выпил звезды!» Кстати, он, как известно, дожил до семидесяти семи лет, что лишний раз свидетельствует об отличных лечебных свойствах шампанского. Гораздо меньше известно о весьма интересных отношениях Дома Периньона с одной из монахинь соседнего…

Голос Виаля едва доносился до Сэма, но не умолкал ни на секунду. Софи оказалась права: смотритель любил поговорить, особенно когда аудитория была хорошенькой.

В итоге задача, стоявшая перед Сэмом, оказалась совсем не такой сложной, как он опасался. Карта Виаля значительно облегчала ее решение. Сверяясь с ней, Сэм без труда нашел улицу Мервей, а на ней интересующие его «Лафит» 1953-го, «Латур» 1961-го и «Марго» 1983-го. Все винтажи были представлены большим количеством бутылок, а названия и годы четко обозначены мелом на черных графитовых табличках. Голос смотрителя слышался откуда-то издалека, и помех с его стороны можно было не опасаться. Сэм снял бутылку «Лафита» со стеллажа, бережно, этикеткой кверху положил ее на пол и, опустившись на корточки, сфотографировал так, чтобы в кадр попали название и год. То же самое он проделал с «Латуром» и «Марго». Пока все шло гладко.

Еще раз заглянув в карту, он нашел на ней улицу Сент-Эмильон, которая оказалась рядышком с улицей Помроль. Видимо, при устройстве погреба учитывалась истинная география виноградников. «Фижака» 1982-го здесь было много, как, впрочем, и всего остального. Вряд ли Ребуль успеет выпить все это богатство до того, как отправится на дегустацию в большой винный погреб на небесах. Возможно, у него имеется куча умирающих от жажды маленьких ребульчиков-наследников. Сэм от всей души надеялся, что это так. Жалко будет, если эту великолепную коллекцию по частям распродадут на аукционах.

Далее шла очередь Помролей. Одна из нижних полок была целиком отдана магнумам «Шато Петрюс» 1970-го. Сэм насчитал двадцать бутылок — по масштабам Ребуля, количество довольно скромное. Двумя руками он осторожно взял магнум за пробку и донышко, положил на гравий и полюбовался благородным орнаментом, украшающим верх этикетки: в окружении виноградных гроздьев и листьев художник изобразил святого Петра с его знаменитым ключом от небесного блаженства. Или, что казалось более уместным в данном случае, от дворцового погреба. Сделав несколько снимков, Сэм не без сожаления вернул бутылку на место. Дело было практически сделано: он обнаружил и сфотографировал почти все вина, упомянутые в списке Рота. Оставалось найти только «д'Икем» 1975-го, но для этого требовалось перейти на белую сторону погреба.

Выйдя на центральный бульвар, Сэм прислушался, в надежде по слуху определить, как далеко смотритель увел Софи. Судя по громкости, они сейчас находились где-то в холмах между Кортон-Шарлемань и Шабли, а значит, еще довольно далеко от д'Икема. Времени у него достаточно.

Чувствуя себя нарушителем границы, Сэм на цыпочках двинулся в сторону тупика д'Икем, ближайшего к кабинету смотрителя.

Еще в Америке, проделывая домашнюю работу, Сэм выяснил, что вина, производимые в Шато д'Икем, считаются самыми дорогими в мире. У них богатая, длинная история, а в числе их преданных поклонников в разное время числились Томас Джефферсон, император Наполеон, русские цари, Сталин и принц Чарльз. Все они не могли устоять перед светящимся, золотистым цветом, изумительной утонченностью и богатством этого напитка. Каждый год в шато производится всего восемьдесят тысяч бутылок — ничтожно малая доля в общем производстве Бордо. Эти вина обладают исключительной способностью к выдержке. Совсем недавно группой экспертов была откупорена бутылка 1784 года, и ее содержимое признали совершенным.

Коллекция «д'Икем», возможно, была жемчужиной великолепного погреба Ребуля — не из-за количества, едва превышавшего двести бутылок, но из-за набора представленных винтажей. Начиная с блестящего 1937 года, здесь имелись образчики всех великих лет: 45-го, 49-го, 55-го, 67-го и самого молодого — 75-го. Сэм выбрал бутылку последнего, сфотографировал и уже собирался вернуть на место, но вдруг замер. Голос Виаля послышался совсем близко.

— Разумеется, Шабли — это самые известные в мире белые вина, но, я скажу вам, Шабли Шабли рознь.

— Ah bon?! — Софи умудрилась вложить в два коротеньких слова одновременно и удивление, и восторг.

— Mais oui. Здесь у нас представлены только Гран Крю, вина с холмов к северу от города. Вот, например это, «Ле През». — Сэм ясно услышал стук доставаемой с полки бутылки. — В бокале оно приобретает совершенно изумительный цвет: золотистый с нежнейшим оттенком зеленого.

Бутылка вернулась на место, а смотритель достал следующую. Затаив дыхание, на цыпочках Сэм покинул белую половину, пересек Дворцовый бульвар и вернулся к своим красным. Там, на улице Помроль, четверть часа спустя его и обнаружили Виаль и Софи.

— О, вот и ваш коллега! — обрадовался смотритель. — Трудится как пчелка. Нашли что-нибудь интересное?

— О да! — пылко откликнулся Сэм. — Тут все интересно. Великолепный погреб! Потрясающая коллекция!

— Как жаль, что вы не видели белых вин, — вмешалась Софи. — Какие бургонские! Какой «д'Икем»! А какой удивительный рассказчик месье Виаль!

Смотритель расцвел будто роза.

— Мне не терпится с ними познакомиться, — признался Сэм, — но, боюсь, сегодня мы и так отняли слишком много времени у месье Виаля. Могу я попросить вас об огромной любезности? Вы позволите нам побеспокоить вас еще раз?

— Ну разумеется. — Он порылся в кармане и вытащил визитную карточку. — Вот номер моего portable.[56] И кстати — чуть не забыл, — месье Ребуль звонил с Корсики, спрашивал, как идут у вас дела.

После длительного обмена благодарностями с одной стороны и новыми приглашениями с другой, Софи и Сэм наконец-то вышли из полумрака погреба на солнечный предзакатный свет. По дороге в отель они в основном молчали, переваривая то, что увидели за два с половиной часа.

— Филипп сказал, что будет ждать нас в вестибюле, — сообщила Софи. — Ему не терпится узнать, что мы нашли. Он считает, все это похоже на roman policier.[57]

Сэм внезапно остановился.

— А кстати, вы не знаете, у него есть знакомые в местной полиции? Хорошие знакомые. Такие, с которыми он периодически встречается, чтобы выпить стаканчик?

— Должны быть. У всех журналистов есть. Смотрите, он уже приехал. — Она кивнула на черный скутер, припаркованный у отеля. — А зачем вам знакомые в полиции?

— Пока еще точно не знаю, но чувствую, что они могут нам понадобиться.

Филипп вышагивал по вестибюлю отеля, прижав к уху мобильный телефон и размахивая свободной рукой так, словно дирижировал большим оркестром. Как обычно, он был одет в какой-то милитаристский секонд-хенд, а украшением ансамбля могла по праву считаться камуфляжная куртка с неряшливой, кроваво-красной надписью «Черт не брат» на спине. Увидев Софи и Сэма, он моментально закончил разговор, видимо едва успев сказать «Au revoir». Сэм уже давно заметил, что французы, больше всего на свете любящие поговорить, имеют манеру очень резко, чуть ли не грубо обрывать телефонные разговоры. Никаких тебе долгих прощаний и теплых пожеланий, что довольно странно для такой болтливой нации.

— Alors? Alors? — бросился к ним журналист и, торопливо поцеловав Софи в обе щеки, повернулся к Сэму: — Ну, нашли что-нибудь?

— Много чего. Я все расскажу, но сначала мне надо на минутку подняться в номер. А вы пока займите столик в баре, идет?

Когда пять минут спустя Сэм спустился в бар, в руках у него была пачка бумаг: досье на Ребуля, его собственные записи и документы, привезенные из Лос-Анджелеса. Он положил всю стопку на стол, а сверху поместил свою камеру.

Заказ напитков взял на себя Филипп.

— Софи говорит, вам нравится розовое, — сказал он, доставая из ведерка со льдом бутылку «Тавель» и наполняя бокалы. — Voilà, домен Ла Мордорэ. — Он сложил пальцы розочкой и смачно поцеловал. — Теперь рассказывайте.

— Спасибо. Ладно, начну с хорошей новости: все шесть вин из нашего списка найдены. Все они имеются в погребе, и благодаря Софи мне даже удалось их сфотографировать. — Сэм похлопал по фотоаппарату. — Но радоваться пока рано. Новость, конечно, хорошая, но это всего лишь начало. Проблема в том, что каждое из этих вин, кроме «д'Икем», производится в количестве ста и больше тысяч бутылок в год. И Ребуль мог покупать их где угодно и копить в течение многих лет. Так? Разумеется, если в бумагах у Виаля такой же порядок, как и в погребе, то на каждую бутылку должна быть накладная или чек. Но это еще одна проблема, поскольку мы не можем обратиться к нему с просьбой показать нам документы. А кроме того, не стоит забывать, что месье Ребуль далеко не дурак и, если он именно тот, кого мы ищем, он наверняка обо всем позаботился и с документами у него полный порядок. То есть в любой момент он может их предъявить и доказать, что вполне законно купил вино у какого-нибудь посредника, не подозревая, что оно краденое. Это может быть фирма-однодневка, зарегистрированная в Нассау, Лихтенштейне, Гонконге или на Каймановых островах. Их тысячи, и они то и дело возникают и бесследно исчезают. Искать концы бессмысленно. — Сэм остановился, чтобы перевести дух и сделать глоток.

— Так выходит, этим все и кончится? — разочарованно протянул Филипп. — Сенсации не будет?

— Ну, я еще не все сказал, — улыбнулся Сэм. — Меня целый день что-то беспокоило, и только сейчас я сообразил, что именно. — Он порылся в стопке бумаг на столе и вытащил из нее одну. — Вот, это фотокопия статьи в «Лос-Анджелес таймс» о коллекции Рота. Потом ее перепечатали в «Геральд трибьюн», а ее читают во всем мире. Нашему другу Ребулю она тоже могла попасться на глаза. — Он ткнул пальцем в большую фотографию, немного смазанную, но все-таки различимую. — Это сам Рот. И что он держит в руках?

Филипп прищурился.

— Кажется, магнум «Петрюса».

— Верно. А год на этикетке можете разобрать?

Филипп поднес фотографию к глазам:

— Тысяча девятьсот семидесятый?

— Снова верно. Это одна из украденных бутылок, и обратите внимание, что он вцепился в нее обеими руками. Там должна остаться куча его отпечатков. Заметьте, отпечатки лучше всего сохраняются во влажной среде, а влажность в хорошем погребе всегда поддерживается на уровне восьмидесяти процентов. При таких условиях отпечатки останутся четкими несколько лет. Будем надеяться, что нам повезло и никто не догадался протереть бутылки. Если на одном из магнумов из коллекции Ребуля обнаружатся отпечатки пальцев Рота, то, можно считать, доказательство кражи у нас в кармане.

Над столом повисло молчание: все осмысливали только что услышанное.

— Сэм, у меня тоже есть идея, — заговорила Софи, листая досье Ребуля. Наконец она нашла и выложила на стол фотографию, на которой миллионер позировал у своего личного самолета. — Я подумала об этом еще в погребе. Ведь если допустить, что кому-то надо доставить такое количество вина из Калифорнии в Марсель, то, наверное, удобнее всего переправить его частным джетом?

Сэм покачал головой, досадуя, что ему в голову не пришла такая очевидная мысль.

— Ну конечно же! Частные самолеты обычно обслуживаются по ВИП-схеме. Формальности при вылете из Калифорнии значительно упрощаются, а уж в Марселе местного героя вообще вряд ли досматривают. — Он подмигнул Софи. — А вы делаете успехи, моя дорогая. Интересно, сможем мы разобрать регистрационный номер?

Все втроем они склонились над фотографией. На переднем плане, сложив руки на груди, стоял серьезный Ребуль в темном деловом костюме — промышленный титан, решившийся обогнуть земной шар. У него за спиной белел элегантный легкий самолет с большой черной надписью «Групп Ребуль» на борту и стилизованным французским флагом на хвосте. Случайно или намеренно, но композиция была составлена таким образом, что номер борта скрывался за спиной владельца.

— Ничего страшного, — пожал плечами Сэм. — Возможно, достаточно будет названия компании.

— Достаточно для чего? — быстро спросил заметно воспрянувший духом Филипп.

— Любой самолет, если он использует воздушное пространство США, должен предоставить властям свой полетный план: время вылета, пункт назначения, предполагаемое время прибытия. Все эти данные вносятся в компьютер. Уверен, там же будет и название компании.

Сэм взглянул на часы: начало седьмого, значит, в Калифорнии девять утра.

— Я знаю одного человечка в Лос-Анджелесе, который сможет нам помочь. Надеюсь, я застану его на месте. — Он встал, озираясь в поисках тихого уголка. — А вы, Филипп, пока я звоню, попытайтесь вспомнить каких-нибудь знакомых местных копов. Хороших знакомых. Скоро нам потребуется помощь.

Сэм набрал номер и скоро услышал в трубке привычное ворчание, ясно свидетельствовавшее о бесконечных чашках чересчур крепкого кофе, изжоге, плохом настроении и недосыпании.

— Как дела, Буки? Судя по голосу, все превосходно?

— Какой голос, такие и дела. Куда ты запропастился?

— Я в Марселе, Буки, и хочу попросить тебя об одной большой услуге. Точнее, о двух.

Тяжелый вздох.

— А я-то надеялся, ты намереваешься пригласить меня на ланч. Ну ладно, говори.

— Во-первых, мне нужна полная дактилограмма Дэнни Рота. Я, возможно, нашел вино, но требуются доказательства. Кто-нибудь из твоих людей сможет сегодня же смотаться к нему в офис?

— К Дэнни Роту? Боюсь, добровольцев не найдется. Ну ладно, кого-нибудь пошлю. Что еще?

— Второе дело будет посложнее. Мне надо знать, вылетал ли в период между Рождеством и Новым годом из аэропорта в районе Лос-Анджелеса частный самолет, принадлежащий «Групп Ребуль».

— И что дальше? Тип самолета? Регистрационный номер? Какой именно аэропорт?

— Вот в этом-то и проблема. Номер неизвестен, аэропорт тоже. Полагаю, что где-то поблизости от Лос-Анджелеса.

— Очень ценная информация! А ты в курсе, что в Калифорнии имеется девятьсот семьдесят четыре аэропорта разных размеров? И ты хочешь, чтобы я сказал тебе, не вылетал из одного из них в течение семи дней частный самолет с неизвестным номером? А информация о ближайших родственниках, успехах в гольфе и группе крови пилота тебе, случайно, не нужна? Ты только скажи, а я уж расстараюсь.

— Буки, но ты ведь любишь сложные задачи! А потом, я готов предложить компенсацию за твои труды. Когда вернусь, приглашу тебя во «Французскую прачечную». Обещаю foie gras au torchon[58] и котлетки из оленины. Вино на твой вкус — ты выбираешь, я плачу.

В наступившем после этого молчании Сэм почти расслышал, как приятель глотает слюну.

— Давай-ка уточним, — наконец заговорил лейтенант. — Я правильно тебя понял: ты предлагаешь сотруднику полиции Лос-Анджелеса взятку?

— Типа того.

— Так я и думал. Хорошо, тогда рассказывай все, что тебе известно о самолете, и дай мне свой нынешний адрес. Отпечатки пришлю тебе «Федэксом». Это срочно? Знаю-знаю, вопрос дурацкий. Когда у тебя было не срочно?

Возвращаясь к столику, Сэм чувствовал хорошо знакомое, нетерпеливое возбуждение — верный признак того, что работа становится интересной. Следующий шаг в расследовании зависит от Филиппа. Он, несомненно, рвется помочь. Но достаточно ли у него связей? И умеет ли он выкручивать руки? Сэм сел на место и показал большой палец.

— Все в порядке. Уже завтра нам пришлют отпечатки Рота и, если повезет, сведения о самолете Ребуля. — Он взял в руку бокал. — Теперь ваша очередь, Филипп. Чтобы получить сенсационный материал, придется поработать. — Журналист принял деловой и сосредоточенный вид, и Сэм, отхлебнув вина, продолжил: — Нам предстоит найти на магнумах «Петрюса» отпечатки Рота. Практически это займет немногим больше часа, но беда в том, что сам я сделать этого не смогу. Это работа для профессионала. То есть для полицейского эксперта. — Он многозначительно посмотрел на Филиппа. — И этот эксперт должен тайком проникнуть в погреб, а потом незаметно выбраться из него. Если Виаль почует что-то неладное, мы проиграли.

Филипп уже нетерпеливо ерзал на стуле, дожидаясь своей очереди высказаться.

— Думаю, что смогу это устроить, — возбужденно заговорил он. — Есть у меня один давний знакомый в полиции. — Он запустил руку в волосы и задумчиво уставился вдаль. — Это случилось давно, когда я затеял журналистское расследование делишек Юнион Корс. Это такой французский аналог итальянской мафии, состоит в основном из корсиканцев: наркотики, нелегальные иммигранты из Северной Африки, рэкет в порту, крышевание, ну и тому подобное. Наша газета старается за ними присматривать. Раньше здесь был клуб, в котором эти ребята собирались, чтобы пошвырять деньгами и снять девочку. Героина и кокаина там было как снега в Лапландии.

Филипп замолчал, сделал большой глоток и продолжил свой рассказ:

— Там я заметил одну девчушку, очень хорошенькую и совсем юную. Ее приятель крепко подсадил ее на героин. Смотреть на это было тяжело, а еще тяжелее на то, как он с ней обращается. Я уже собирался сообщить в полицию и сделать из этого острый материал, но тут случайно узнал, что она дочка местного полицейского инспектора. Сами понимаете, материал получился бы острее некуда. Однако решил ничего не писать. Уговорил девчонку обратиться в клинику к моему другу, а сам поговорил с ее отцом. Его зовут Андреи. Хороший парень. Мы с ним до сих пор общаемся. Пару раз в год обедаем где-нибудь. Не сказать, что мы близкие друзья, но он мне кое-что должен.

Софи, похоже, не ожидала ничего подобного от своего louche кузена.

— Chapeau,[59] Филипп! — воскликнула она. — Это доброе дело. А что стало с девушкой?

— С ней все в порядке. Вышла замуж за доктора, с которым познакомилась в клинике. А я — крестный отец их дочери.

Он с удивлением уставился на свой стакан, явно не понимая, когда успело испариться его содержимое. Сэм поспешил долить вина.

— И вы думаете, он одолжит нам на часик своего эксперта?

— Я спрошу. Но, разумеется, он захочет знать, зачем нам это нужно.

— Ну и отлично, — пожал плечами Сэм. — Расскажите ему. Мы же не делаем ничего незаконного. Объясните, что это стандартное расследование, проводимое добросовестной и вполне благонадежной страховой компанией, которая не хочет никого беспокоить, раз наверняка ничего не известно. Поэтому мы и решили не тревожить пока месье Ребуля. Как вы считаете, он поверит? Пообещайте, что в погребе ничего не пропадет и никакие двери ломать не придется. — Сэм минутку подумал. — Ну, во всяком случае не придется, если нам удастся на пару часов избавиться от Виаля. Только вот как это сделать? Надо подумать. За вдохновение! — провозгласил он, поднимая бокал.

Вскоре после этого они ушли из бара и в вестибюле расстались. Каждый отправился по своим делам. Софи собиралась позвонить в офис, узнать, как дела, а потом заказать обед в номер и пораньше лечь спать. Филипп решил заглянуть к инспектору Андреи, а Сэм стал готовиться к разговору с Эленой Моралес. Их последняя беседа закончилась не лучшим образом, и он чувствовал, что пришло время заново наводить мосты.

Голос в телефоне был таким ледяным, что Сэм моментально почувствовал себя торговым агентом, пытающимся продать устаревшую модель пылесоса. Он сделал глубокий вздох, перед тем как заговорить.

— Элена, пожалуйста, выслушай меня. Прежде всего, хочу сказать, что ты заблуждаешься насчет Софи Косте. Она мне очень помогает, и без нее я вряд ли справился бы. — Из трубки по-прежнему несло сибирским холодом, но, по крайней мере, она ее не повесила. — А кроме того, в ее досье, наверное, ничего не сказано о том, что осенью она выходит замуж. Ее жениха зовут Арно, это славный парень из Бордо со старенькой мамой и двумя лабрадорами, Лафитом и Латуром. И, кстати, он владелец собственного шато, хотя и небольшого.

— Ты мне только для этого звонишь? — В трубке наметилось некоторое повышение температуры.

— И для этого тоже. Мне это важно. Я не хочу, чтобы ты воображала себе, будто… ну, ты понимаешь.

— Хорошо, Сэм, я тебя поняла, — ответила Элена после небольшой паузы. Ее голос определенно звучал более дружелюбно. — А что еще у вас там происходит?

— Дела идут неплохо. У меня даже появилась надежда. Через пару дней буду знать наверняка.

Он подробно рассказал Элене обо всем, что случилось после первого визита к Ребулю: о дне, проведенном в погребе, о сделанных там открытиях, о разговоре с лейтенантом Букманом и о вкладе Филиппа в общее дело.

— Другими словами, — закончил он, — надежда есть, но еще ничего определенного. Рота пока порадовать нечем.

При упоминании имени своего клиента, Элена произнесла несколько коротких и очень энергичных слов по-испански.

— Не сомневаюсь, что ты права, — подхватил Сэм. — Знаешь, хорошо бы тебе спрятаться от него на время. Побалуй себя чем-нибудь. Говорят, в Париже весной очень мило.

— Как только узнаешь про отпечатки, сообщи мне, ладно? — Теперь ее голос звучал совсем мягко. — И спасибо, что позвонил, Сэм.

Она повесила трубку. Дипломатические отношения были восстановлены.

Просторный и опрятный бар «У Феликса» располагался на маленькой улочке всего в двух минутах ходьбы от Главного полицейского управления Марселя. Именно поэтому, а еще потому, что его хозяином был бывший жандарм, полицейские привыкли заглядывать сюда в поисках жидкого утешения после тяжелого дня борьбы за законность и порядок. В самом конце зала небольшой уголок был разгорожен на три кабинки, и там можно было, не привлекая внимания, обсудить деликатные вопросы. В одной из них Филипп и назначил встречу инспектору Андреи.

Инспектор, худощавый, седеющий мужчина с настороженным взглядом человека, много повидавшего в жизни, явился в тот самый момент, когда за столик Филиппа принесли два стаканчика пастиса, пузатый кувшин с водой и ледяными кубиками и мисочку с зелеными оливками.

— Я заказал и на тебя, — сообщил Филипп. — Ты по-прежнему пьешь «Рикар»?

Андреи кивнул, внимательно наблюдая за тем, как журналист разбавляет пастис водой. Прозрачная, бледно-желтая жидкость побелела.

— Хватит, а то совсем его утопишь, — усмехнулся полицейский.

— Давай выпьем за твою пенсию, — поднял бокал Филипп. — Сколько тебе еще осталось?

— Восемь месяцев, две недели и четыре дня. — Андреи взглянул на часы. — Плюс сверхурочные. А потом все к черту — и на Корсику!

Он достал из кармана измятую фотографию и положил ее на стол. На ней небольшой каменный дом стоял в окружении серебристо-зеленого моря оливковых деревьев, расходящихся от него во все стороны, как спицы в колесе.

— Триста шестьдесят четыре дерева, — похвастался инспектор. — В хороший год дают пятьсот литров масла. — Он любовно погладил свой будущий дом. — Буду ухаживать за оливами и баловать внучку. Есть колбаски фигателли, сыр броччио и запивать все красным вином из Патримонио. И заведу собаку. Всегда мечтал о собаке. — Он закинул руки за голову и с мечтательным видом потянулся. — Только чует мое сердце, ты пригласил меня не для того, чтобы послушать о моей старости.

Он склонил голову на бок, а Филипп заговорил. К тому времени, когда его рассказ окончился, стаканы опустели. Официант принес еще по порции и новый кувшин с ледяной водой. Пока он не отошел, собеседники молчали.

— Не мне рассказывать тебе о том, что значит Ребуль в этом городе, — понизив голос, медленно проговорил полицейский. — Стоит сто раз подумать, прежде чем связываться с ним. А потом, он ведь неплохой парень. Любит покрасоваться, это правда, но я слышал о нем и много хорошего. — Андреи задумчиво водил пальцем по запотевшему боку стакана. — А из того, что ты мне рассказал, совсем не следует, что он совершил преступление. Знаю, знаю, — он поднял руку, останавливая Филиппа, — проверим отпечатки и выясним это наверняка. И если они совпадут, тогда…

— Тогда будет ясно, что он — преступник. Разве не так?

— Так, наверное. Наверное, так, — вздохнул Андреи.

Меньше всего на свете ему хотелось влезать в это расследование. Когда суешь нос в дела сильных и влиятельных, обычно это кончается очень плохо для носа. С другой стороны, у него, похоже, нет выбора. Тут пахнет сенсацией, а напротив сидит журналист, который уже вцепился в нее зубами и теперь ни за что не выпустит. Андреи опять вздохнул, умудрившись вложить в это колебание воздуха все свои эмоции.

— Ну хорошо. Вот что я могу для тебя сделать. Я дам тебе эксперта на пару часов, но только при условии, что Ребуль и его люди ничего об этом не узнают, по крайней мере до тех пор, пока мы не проверим отпечатки. Можешь мне это гарантировать?

— Думаю, да. Могу.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы Ребуль позвонил своему дружку préfet de police[60] и нажаловался на превышение его подчиненными служебных полномочий. Постарайся не налажать. — Инспектор достал из кармана ручку, написал на подставке из-под бокала имя и телефон и подтолкнул картонный кружок к Филиппу. — Вот. Его зовут Гроссо. Мы работали с ним вместе двадцать лет. Человек надежный, проворный и неболтливый. Я сегодня вечером с ним переговорю, а ты звони ему завтра утром.

— Это может сработать, — задумчиво протянул Сэм. — С Ребулем наверняка бы сработало. А с Виалем… не знаю. Глаза у него горели?

Софи отломила еще один кусочек багета и собрала им с тарелки остатки bourride — пряной марсельской ухи.

Они обедали в маленьком рыбном ресторанчике у самого порта и за едой размышляли о том, как бы на пару часов выманить Виаля из погреба.

Способ, предложенный Софи, отличался простотой: она пригласит смотрителя на ланч, чтобы поблагодарить за помощь. Сэм останется в погребе: официально — для того чтобы изучать белую половину, неофициально — чтобы впустить эксперта и показать ему нужные бутылки.

Осуществление этого плана зависело от того, насколько Виаль подвержен женским чарам, и в этом отношении Софи была настроена оптимистично. В конце концов, смотритель — француз. А французы его возраста и происхождения, объясняла она Сэму, с детства приучены высоко ценить женское общество и проявлять галантность. Софи встречала подобных людей в Бордо: очаровательных, внимательных, склонных к легкому флирту. Эти джентльмены умеют ухаживать за женщиной. Возможно, они никогда не ущипнут ее за задницу, но уж помечтают об этом наверняка. И ни за что не упустят шанс хорошо поесть в приятной компании.

Рассказывая все это, Софи с интересом наблюдала за тем, как Сэм отчаянно борется с calmars à l'encre — крошечными кальмарчиками, приготовленными в их собственных чернилах. Судя по множеству темных пятен на засунутой под воротничок салфетке, моллюски без боя не сдавались.

— Сэм, вы просто не понимаете французских мужчин. Вот увидите, все будет хорошо. Давайте я позвоню Филиппу и узнаю, какой хороший ресторан есть неподалеку от дворца. — Она взяла собственную салфетку, намочила уголок в ведерке со льдом и протянула Сэму: — Вот, возьмите, а то вы будто накрасили губы черной помадой.

Пока он приводил себя в порядок и заказывал кофе, Софи отошла в сторонку и позвонила кузену.

На следующее утро они пришли в погреб чуть позже половины одиннадцатого и застали Виаля в приподнятом настроении. Коллега из Бона только что по телефону сообщил смотрителю, что тот в качестве почетного гостя приглашен на ежегодный парадный обед, устраиваемый Рыцарями Кубка. Это являлось большой честью и несомненным свидетельством признания заслуг месье Виаля. Обед, приглашение на который получат не более двухсот избранных бургундцев, состоится в Кло-де-Вужо, штаб-квартире Рыцарей Кубка, и пройдет в строжайшем соответствии с традициями. Все рыцари по такому поводу наденут свои алые церемониальные плащи. Музыкальное сопровождение обеспечат «Веселые бургундцы», мастера застольной песни. И стоит ли говорить, что самые изысканные вина будут литься за этим обедом рекой.

Радость Виаля несколько омрачало только то, что перед обедом ему предстояло произнести речь.

Софи поспешила его успокоить:

— Когда вы говорите о вине, мне кажется, что вы читаете стихи. Я бы с наслаждением слушала вас целый день. — Не дав польщенному Виалю возразить, она быстро продолжила: — Но Флориан — если вы позволите вас так называть, — все складывается очень удачно. Я как раз собиралась пригласить вас сегодня на ланч, чтобы хоть как-то отблагодарить за вашу любезность. А теперь заодно мы можем и отпраздновать. И погода такая чудесная! Я заказала столик на веранде в «Перове». Вы ведь мне не откажете?

Сэм заметил, что на этот раз она похлопала-таки ресницами.

Виаль сделал не слишком убедительную попытку отказаться, но предложение Софи его явно порадовало, и он только из вежливости изобразил огорчение, когда услышал, что Сэму придется закончить изучение белых вин, а потому он не сможет к ним присоединиться.

Два следующих часа текли невыносимо медленно. Виаль повел Софи на экскурсию по красной половине, особо задержавшись среди бургонских вин: видимо, там он искал вдохновения для будущей речи. Сэм тем временем забился в самый дальний угол среди шампанского и достал из кармана телефон.

— Филипп? Софи сказала, что вы нашли человека, который снимет отпечатки. Надеюсь, он будет в штатском?

— А вы как думаете? — хмыкнул Филипп. — Знаете ведь, как говорят: хотите сделать дело — поручите его журналисту. Я с ним уже переговорил. Он готов и ждет нашего звонка.

— Все состоится сегодня. Во время ланча, не раньше чем без четверти час.

— А как мы попадем в дом?

— Ворота парка днем не закрываются, а в дом вам попадать и не надо. Приходите на мощеную площадку у входа в погреб, где разгружаются машины. Вы ее увидите, она слева от дороги. Я вас впущу. И еще, Филипп…

— Что?

— Вы ведь приедете не на полицейской машине?

Трудно представить себе более приятное место для ланча, чем веранда ресторана «Перон» в солнечный весенний день. Здесь вы найдете дивную комбинацию из свежей рыбы, свежего воздуха и захватывающего вида на Фриульские острова и замок Иф. Обстановка способствует пробуждению аппетита и рыцарских чувств. Отослав прочь официанта, Виаль сам пододвинул стул для Софи и, только убедившись, что она удобно устроилась, занял свое место. Усевшись, он потер руки и глубоко вдохнул морской воздух.

— Прелестно, прелестно. Отличный выбор, мадам. Настоящий праздник.

— Пожалуйста, называйте меня Софи. Я думаю, начнем с бокала шампанского? Но потом вы сами выберете вино. Уверена, что у вас есть свои фавориты среди местных.

Как Софи и предполагала, этого оказалось достаточно, чтобы Виаль пустился в долгое путешествие по виноградникам Прованса.

— Вина производятся здесь с шестисотого года до нашей эры, — начал он, — то есть с того времени, когда финикийцы основали Марсель.

Прервавшись только на то, чтобы пригубить шампанское и заглянуть в меню, он провел Софи от Касси до Бандоля, не забыв заглянуть в Палет на востоке, в Белле на западе и даже в Лангедок, чья лоза, по мнению смотрителя, еще не получила заслуженной оценки. Этот человек был ходячей энциклопедией, и Софи слушала с удовольствием, заражаясь его энтузиазмом и проникаясь к нему все большей симпатией.

Официант вернулся, для того чтобы принять заказ. Виаль выбрал сибаса, а к нему сухое, как пустыня, белое вино из Касси. Софи воспользовалась короткой паузой и попросила смотрителя рассказать о работе с Ребулем.

Это была, по словам Виаля, счастливая история с трагическим началом. Тридцать пять лет назад, когда Ребуль только начинал наживать свое огромное состояние, он сделал отца Виаля финансовым директором пока еще небольшой компании. Скоро мужчины стали друзьями. Компания стремительно росла. Юный Виаль, единственный ребенок в семье, учился в университете и подавал большие надежды. Будущее виделось им всем безоблачно счастливым.

Но однажды зимней марсельской ночью все закончилось самым ужасным образом. Это была одна из тех редких зим, когда в Марселе случаются заморозки. Дороги обледенели, а местные водители не умели по таким ездить. Родители Виаля возвращались на машине из кино, когда тяжелый грузовик занесло на льду, он врезался в их автомобиль и расплющил его о бетонную стену. Пассажиры погибли мгновенно.

Жизнь Виаля изменилась в одно мгновение. Но Ребуль не забыл о сыне своего друга, взял юношу под крыло, а заметив его интерес к вину, послал на шестимесячные курсы в Институт виноделия в Карпентра. Еще год после этого Виаль набирался опыта, работая на торговцев вином в Бургундии и Бордо. За этот год стало ясно — юноша наделен исключительно тонким вкусом, что полностью подтвердилось в следующие шесть месяцев, проведенные в Париже в помощниках у легендарного Бушона, в то время лучшего сомелье Франции. Именно по его рекомендации Ребуль и решил сделать юного Флориана Виаля своим корпоративным caviste, поручил ему ответственное и почетное задание — создать лучший во Франции погреб и выделил на это щедрый бюджет.

— Это было давно, — закончил свой рассказ Виаль, — почти тридцать лет назад. Не знаю, что стало бы со мной, если бы не он.

Виаль заметил официанта, приближающегося к ним, чтобы принять заказ на последнее блюдо, и задумчивое выражение лица сменилось улыбкой.

— Если вы не возражаете, к десерту мы закажем единственное прованское вино, которое немного напоминает ваши знаменитые сотерны из Бордо — это мускат из Бом-де-Вениз. Ну как, мне удалось вас соблазнить?

Рассказ Виаля так растрогал Софи, что теперь она уже откровенно надеялась на то, что отпечатки не совпадут и Ребуль окажется невиновным. А если и виновным, то все равно, хорошо бы это сошло ему с рук. Она украдкой взглянула на часы. Интересно, как там дела у Сэма?

Филипп и Гроссо, невысокий, тщательно одетый мужчина с черным кейсом, который он называл своим «волшебным сундучком», прибыли к дверям погреба без десяти час. Сэм уже ждал их. Журналист оказался в погребе впервые и при виде сводов из розового кирпича и бесконечных, уходящих вдаль рядов бутылок буквально остолбенел.

— Merde, — только и смог выговорить он. — Merde!

Гроссо негромко присвистнул.

Сэм повел их прямо к полке, на которой покоились магнумы «Петрюса». Гроссо огляделся, открыл свой кейс и извлек оттуда галогеновый фонарик, несколько кисточек, плоскую черную коробку и небольшой пластиковый контейнер.

— Все бутылки? — спросил он, разминая пальцы. Сэм кивнул. — И анализ ДНК понадобится? — Сэм снова кивнул.

Филипп торопливо строчил что-то в блокноте. Он знал, что чем больше технических подробностей будет в его сенсационной статье, тем убедительнее она получится. Пододвинувшись поближе к эксперту, он попросил:

— Мне не хочется мешать вам, месье Гроссо, но все-таки, не могли бы вы объяснять, что делаете? Все это очень интересно.

Не глядя на Филиппа, Гроссо жестом подозвал его еще ближе. Он уже положил первый магнум на землю и теперь светил на него фонариком.

— Некоторые отпечатки становятся заметными только при косом освещении, — объяснил он и, открутив крышку с контейнера, продемонстрировал журналисту его содержимое. — Металлический пластинчатый порошок. Пластинки алюминиевые — они самые чувствительные и потом их легко снимать. — Он взял одну из кисточек и легкими круговыми движениями начал наносить порошок на бутылку. — Эту кисточку мы называем «зефир»: она из углеволокна, лохматая и не портит отпечатков. — Отложив кисточку, эксперт открыл черную коробку и достал несколько полосок прозрачной клейкой ленты. — А с помощью этого мы отпечатки снимем. — Ловко и осторожно работая пальцами, он прижал ленту к проявившимся отпечаткам, потом бережно снял ее и поместил на слой кальки. — Voilà. Видите? С этим методом нет нужды в фотографиях.

Гроссо вернул первый магнум на место и взялся за второй.

Сэм внимательно наблюдал за всем ритуалом. Ему казалось, эксперт работает невыносимо медленно. Он тронул Филиппа за плечо и прошептал на ухо:

— А нельзя как-нибудь ускорить процесс?

Журналист опустился на корточки рядом с Гроссо и задал ему тот же вопрос. Сэм не разобрал ответа, но по тону он напоминал недовольное ворчание старого пса.

— Он сказал: «Я не могу танцевать быстрее музыки», — усмехнувшись, сообщил ему Филипп. — Наверное, это значит, что нам лучше оставить его в покое.

Решив, что работа не пойдет скорее, оттого что он за ней наблюдает, Сэм ушел в дальний конец погреба и там в углу случайно набрел на целый штабель картонных коробок с надписью: «Домен Ребуль, Святая Елена, Калифорния». Он вспомнил, как Виаль с нескрываемым неудовольствием упоминал о винограднике босса в долине Напа, и из любопытства заглянул в одну из коробок. Она оказалась пустой, как и все остальные.

Он позвонил в отель, чтобы узнать, не поступала ли на его имя посылка из «Федэкса». Ему ответили, что пока нет. Больше Сэму нечем было себя занять, и, чтобы унять нетерпение, он принялся расхаживать взад-вперед по улице Кортон-Шарлемань и обдумывать вопрос, беспокоивший его вот уже несколько дней: что он станет делать, если его подозрения подтвердятся? Прямо поговорит с Виалем? Обратится в полицию? Предоставит все решать Элене и «Нокс Уорлдвайд»? Все из перечисленного выше? Ничего из перечисленного выше?

Минуты текли с черепашьей скоростью, но все-таки текли. Когда Сэм в очередной раз посмотрел на часы, они показывали без пяти два. Он вернулся, чтобы посмотреть, как идут дела у Гроссо. Тому оставалось обработать четыре бутылки.

Софи обещала, что, перед тем как выходить из ресторана, она заскочит в дамскую комнату и оттуда позвонит.

Гроссо продолжал работать. Спокойно, методично, медленно.

— Но это же замечательно вкусно! — восхитилась Софи, пригубив мускат. — Что-то среднее между сухим и сладким. Восхитительно!

Она подняла бокал, салютуя Виалю, который с улыбкой наблюдал за ее реакцией. Разумеется, у него уже готов был рассказ о рождении этого замечательного вина.

— Название винограда происходит от итальянского слова moscato. То есть мускус. Вам, наверное, известно, что мускус чрезвычайно высоко ценится среди оленей. — Смотритель игриво пошевелил бровями. — Именно этим запахом они… — как бы это выразиться? — приглашают к знакомству особей противоположного пола. Мускус нередко используется и при изготовлении духов, причем считается, что на людей он производит то же действие, что и на оленей. — Виаль поднес бокал к носу и глубоко вдохнул. — Нежный, очень женственный букет и в самом деле с ноткой мускуса. Сладкие вина часто закрепляют спиртом, но только не это. Поэтому у него более тонкий, мягкий вкус, чем, скажем, у муската «Фронтиньян».

Смотритель сделал небольшой глоток, откинулся на спинку стула и от удовольствия закрыл глаза, но скоро опять открыл их и неохотно взглянул на часы.

— Этот ланч доставил мне огромное удовольствие, — вздохнул он, — но я совершенно потерял счет времени. Оно пролетело так незаметно. А теперь, боюсь, нам пора возвращаться.

— Выпьем еще по чашечке кофе, — предложила Софи. — Я закажу по дороге в дамскую комнату.

Плотно закрыв за собой дверь кабинки, она взглянула на часы и набрала номер Сэма.

— Вы закончили?

— Заканчиваем. Еще пять минут — и они уйдут. Закажите еще по рюмочке коньяка.

— Пять минут, Сэм, не больше.

На деле остатки «Бом-де-Вениз», кофе и оплата счета заняли чуть больше десяти минут, и в погребе, когда они туда вернулись, был только Сэм. Входя в дверь, Софи и Виаль слышали, как он насвистывает «La vie en rose».

По посыпанной гравием дорожке Сэм и Софи шли к чугунным воротам. У них за спиной в дверном проеме, словно в раме, стоял Виаль и махал рукой до тех пор, пока они не скрылись из виду.

— Ну, как прошел ланч? — поинтересовался Сэм.

— По-моему, Виаль доволен. — Софи остановилась и начала рыться в сумке в поисках черных очков. — Нет, он определенно доволен — меня никогда в жизни так долго не благодарили. Только знаете, я чувствую себя ужасно неловко. Он такой славный. А ведь на самом деле это была ловушка.

Сэм смотрел на двух чаек, ссорящихся в воздухе из-за куска рыбы.

— А если бы Ребуль с Виалем оказались парой негодяев, вам было бы легче?

— Конечно. — Она повернулась к Сэму. — Хотя я понимаю, что это неправильно. Преступление есть преступление, кто бы его ни совершил.

Остаток пути они проделали в молчании. В отеле Сэм сразу же бросился к стойке портье и скоро вернулся к Софи с толстым конвертом в руках.

— Вот ответ на все наши вопросы, — сказал он с невеселой улыбкой. — А может быть, и нет.

Сэм открыл конверт и вытащил пачку бумаг. К официальному полицейскому бланку с отпечатками пальцев был пришпилен листочек, исписанный торопливым почерком Букмана:

Сэм кивнул и протянул записку Софи.

— Поздравляю. Вы только что повышены до ранга детектива. Ваша догадка насчет самолета, похоже, оправдалась. Конечно, это только косвенная улика, но уж больно точно все совпадает. — Он вернул бланк с дактилограммой в конверт и достал телефон. — Думаю, надо передать это Филиппу.

Гроссо отложил увеличительное стекло и положил на место листок с отпечатками Дэнни Рота.

— Четко и аккуратно, — удовлетворенно сказал он. — Думаю, проблем не будет. О результате я вам сообщу.

Филипп даже не пытался скрыть свое нетерпение, а его ноги независимо от хозяина выбивали чечетку.

— А когда…

Гроссо строго остановил его, подняв указательный палец:

— За пару минут такую работу не сделаешь. Вам ведь нужно стопроцентное совпадение? — Филипп кивнул. — Стопроцентное. Выходит, все должно быть сделано идеально, иначе суд не примет их в качестве доказательства. Я должен знать, а не предполагать, что отпечатки совпадают. Понятно? На это требуется время. — Гроссо подошел к двери и недвусмысленно распахнул ее. — Я вам позвоню, когда закончу.

Нахально маневрируя между машинами, Филипп миновал пробку в районе Старого порта и свернул к «Софителю». Голову переполняли приятные мысли. Сегодня должна сложиться последняя часть головоломки. Если отпечатки совпадут, статью даже писать не придется, она уже практически готова. Конечно, надо будет немного подредактировать, кое-что скрыть. Софи и Сэм, возможно, не захотят, чтобы упоминались их имена, и с инспектором Андреи еще не все ясно. Но все эти маленькие умолчания легко можно будет оправдать освященной веками первой заповедью журналиста: «Храни в тайне имена своих источников» (которая имеет даже большее хождение, чем другая избитая истина: «Народ имеет право знать»). Филипп чувствовал, что успех уже практически у него в кармане. Он лихо затормозил у входа в отель и, протянув ошарашенному швейцару пять евро, велел тому запарковать свой скутер.

Чтобы как-то убить время, Софи и Сэм решили на остаток дня превратиться в туристов и осмотреть главную марсельскую достопримечательность. Базилика Нотр-Дам-де-ла-Гард, известная также как церковь Пресвятой Богородицы, возвышается над городом и увенчана тридцатифутовой позолоченной статуей Богородицы с младенцем. Внутри храниться удивительная коллекция жертвоприношений. Несколько веков их несут сюда рыбаки и моряки, чудом спасшиеся от смерти в море. Среди этих даров встречаются самые разнообразные: мраморные таблички с надписями, мозаики, коллажи, модели судов, картины, спасательные жилеты, флаги, статуэтки и многое другое — все стены базилики покрыты ими. Во всех так или иначе выражена благодарность за спасение, иногда очень просто: «Merci, Bonne Мère».[61]

Софи эта коллекция благодарственных даров показалась очень трогательной, но Сэму, чей мореплавательский опыт был коротким и тошнотворным, она только напомнила о его глубоком недоверии ко всем средствам передвижения по воде. Они являлись не только тесными, мокрыми и неудобными, но еще и постоянно самым неприятным образом раскачивались, а порой и тонули. Вглядевшись в особо натуралистичное изображение трехмачтового парусника, готовящегося опрокинуться на высокой волне, он заявил Софи:

— Лучше я подожду вас снаружи. Боюсь, что здесь у меня начнется морская болезнь.

После церковного полумрака ему потребовалась пара минут, чтобы привыкнуть к ослепительному солнечному свету, и еще несколько, чтобы по достоинству оценить красоту развернувшейся перед ним картины. Хотя в Марселе они уже успели наглядеться на роскошные открыточные виды из своего отеля и из гостиной дворца Фаро, панорама города, открывающаяся от базилики, впечатляла: на севере — Старый порт и исторический квартал Ле Паньер, на западе — элегантные виллы XIX века и пляжи Прадо, а на юге — рябь красных черепичных крыш, спускающаяся до самой золотой ряби моря. Сэм как раз размышлял о том, заглядывает ли сюда Ребуль, чтобы сравнить этот вид со своим, когда у него в кармане зазвонил телефон.

— Сэм, вы где? — нетерпеливо спросил Филипп.

— На верхушке мира. У большой церкви с видом.

— Возвращайтесь скорее в отель. Надо поговорить.

— Что случилось?

— Звонил Гроссо. Он нашел отпечатки Рота на трех магнумах. Говорит, сомнения нет: стопроцентное совпадение.

Сэм не вполне понимал, радует или огорчает его эта новость. Софи, как выяснилось в такси, тоже испытывала смешанные чувства. Зато в отеле их ждал человек, которому все сомнения были чужды. Филипп удобно устроился за столиком в углу бара; перед ним стояли три высоких бокала и ведерко со льдом. Золотая фольга на горлышке бутылки недвусмысленно свидетельствовала о том, что в ней шампанское.

При виде их Филипп вскочил с диванчика, улыбаясь во весь рот и широко раскинув руки:

— Итак, mes chers,[62] мы раскрыли это дело! Доказательства у нас в кармане. — Наклонившись, он бережно разлил шампанское, поднял свой бокал и объявил: — Поздравляю нас всех. Ну и сюрприз ждет Ребуля, а? Кстати, забыл вам сказать, у меня есть знакомый в аэропорту, так вот он обещал выяснить, что именно привез его самолет из Калифорнии. Забавно, как одно цепляется за другое, и вдруг — бах! — все покровы сдернуты и тайны раскрыты.

Сэм задумчиво пригубил шампанское.

— Что меня беспокоит, — признался он, — так это отсутствие мотивов. Если есть на свете человек, который имеет все, что хочет, так это Ребуль. Успех, деньги, слава, практически бесконечный приток девушек, собственный дворец, собственная яхта, собственный самолет и, видит Бог, вина столько, что его никак не выпить до конца жизни. — Он помолчал и заглянул в глаза Филиппу. — Зачем он это сделал? Зачем было рисковать?

— Но, Сэм, — покачал головой журналист, — вы просто не понимаете французов.

За последние несколько дней Сэму уже не первый раз указывали на этот пробел в его образовании.

— Да, Софи мне уже говорила. И что?

— Не забывайте, — продолжал Филипп, — что Никола Шовен был французом. Это мы изобрели шовинизм! Некоторые, правда, принимают его за высокомерие. — Филипп подвигал бровями, словно недоумевая, как подобная мысль о его соотечественниках могла прийти в чью-нибудь голову. — Мы страстно любим свою страну, свою культуру, свою кухню и свое patrimoine.[63] И мало кто относится ко всему этому так ревниво, как Ребуль. Бог ты мой, да он даже налоги платит во Франции! Вы же читали его досье. Он постоянно разглагольствует об ужасах глобализации, о размывании французских ценностей, о варварской распродаже за границу национального достояния — предприятий, домов, земель и, bien sûr,[64] вина. Он наверняка прочитал ту статью о коллекции Рота, а мысль о том, что лучшие вина Бордо, premier cru, томятся в каком-то подвале в Голливуде — подумайте только, в Голливуде! — ему как кость в горле. А кроме того, нельзя забывать и еще об одном факторе, очень важном — это спортивный интерес.

Филипп покивал сам себе и поднес к губам бокал. Софи и Сэм удивленно смотрели на него.

— Ну, если мысль о краже из чисто патриотических побуждений я с трудом, но могу принять, — пожал плечами Сэм, — то при чем здесь спорт, абсолютно не понимаю. Я еще чего-то не знаю о французах?

Филипп удобно устроился в кресле и стал похож на профессора, вразумляющего способного, но нерадивого студента.

— Нет, на этот раз дело не в том, что он француз, а в том, что он богат. Понимаете, после того как человек много лет живет в богатстве, он начинает искренне верить в то, что ему все позволено. Он может осуществить все свои самые причудливые мечты. Может ничего не опасаться. В конце концов, если что-то пойдет не так, он всегда откупится. — Филипп переводил взгляд с Софи на Сэма, наблюдая за их реакцией. — Надеюсь, вы оба согласитесь, что так оно и есть. Это касается всех миллиардеров. Теперь перейдем конкретно к Ребулю.

Компания молодых бизнесменов — короткие стрижки, темные костюмы, массивные часы — вошла в бар и устроилась за соседним столиком. Филипп понизил голос и наклонился поближе к собеседникам.

— Империя Ребуля работает как хорошо отлаженный механизм. Ключевые посты занимают люди, которых он знает много лет, которым доверяет и очень хорошо платит. А чем же заняться самому Ребулю? Ну, иногда он посещает совещания правления, просто чтобы быть в курсе дела, заводит и поддерживает полезные знакомства, дает интервью, иногда устраивает у себя парадные обеды. Для развлечения у него есть яхта и футбольная команда. Но во всем этом нет ни капли азарта. Он уже все сделал, все доказал, всех победил. И ему стало скучно. Я в этом убежден.

Сэм согласно кивал. В Калифорнии он знавал нескольких миллиардеров с теми же проблемами. Некоторые из них, более счастливые, находят себе какое-нибудь развлечение вроде регаты «Кубок Америки»; другие лихорадочно скупают компании или меняют жен; и часто и те и другие кажутся странно неуверенными и не слишком счастливыми. Страдают ли они от скуки? Вполне возможно.

Филипп продолжил еще тише:

— Итак, у нас есть человек с неограниченными средствами, человек, имеющий кучу свободного времени и постоянно твердящий, что обожает Францию и все французское. Что может быть приятнее для такого человека, чем спланировать и воплотить в жизнь забавный проект: возвращение национальных сокровищ на родину? А потом, возможно, пригласить на обед своего друга, префекта полиции, и угостить того краденым вином. Вот это спорт. Вот это азарт. Voilà.

Филипп потер руки и потянулся за бутылкой.

Сэм не мог не признать, что он слыхал о преступлениях, совершенных по столь же эксцентричным мотивам. Честно говоря, он и сам в свое время совершил пару таких.

— Софи, что вы думаете? — спросил он.

Софи хмурилась, глядя на своего кузена.

— По-моему, Филипп уже написал свою статью. Но да, все, что он говорит, вполне возможно. — Она пожала плечами. — Ну и что же мы будем делать с этим, мои дорогие детективы?

— Давайте решим утром, — предложил Сэм. — А пока мне надо позвонить в Лос-Анджелес и доложить им обо всем.

Элена сняла трубку после первого же гудка. Ее голос звенел от злости. Сэму уже приходилось слышать такое в прошлом, когда в их отношениях возникали трещины. Обычно в эти минуты его первым побуждением было спрятаться куда-нибудь подальше: в гневе Элена Моралес бывала страшна.

— Элена, не кусайся, — быстро сказал он. — Это я. Твой лучший агент.

Он слышал, что, перед тем как заговорить, она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Извини, Сэм. Я только что выслушала ежедневную порцию гадостей от Дэнни Рота и решила, что это он перезванивает. Он часто проделывает такие штучки. Знает, что меня это бесит. — За этим последовала длинная и крайне эмоциональная тирада на испанском, о содержании которой Сэм мог только догадываться. — Уф, теперь стало полегче. Хорошо, рассказывай, как дела.

— Начну с хорошей новости: я практически уверен, что мы нашли вино Рота. Его отпечатки обнаружены на нескольких бутылках из погреба Ребуля, а установил это эксперт из местной полиции. Так что у нас есть неопровержимые доказательства.

— Отлично, Сэм. Прекрасная работа. Поздравляю. — Однако Элена не спешила радоваться. — Мне только кажется или у тебя на самом деле есть и плохие новости?

— Думаю, есть. Возможно, Ребуль и украл вино, но он далеко не дурак. Скорее всего, для прикрытия у него есть куча фальшивых накладных и прочих документов. Если это так, не мне тебе рассказывать, что последует: судебные издержки на миллионы баксов и процесс, который затянется на месяцы, а может, и на годы.

— И еще один процесс, чтобы решить, кто будет оплачивать эти издержки.

— Вот именно. Проблема в том, что мы не узнаем, есть ли у него такие документы, пока не начнем действовать, а если начнем, то пути назад уже не будет. И поэтому я начинаю подумывать о плане «Б».

— А в него, случайно, не входит убийство одного известного адвоката из Лос-Анджелеса? Если так, то я за план «Б».

— Ты же знаешь, Элена, убийства не по моей части. Послушай, сначала ответь мне на один вопрос: что в подобном деле мы должны получить в сухом остатке? Что конкретно требуется, для того чтобы не выплачивать страховку?

— Объясняю: для этого надо соблюсти три условия — найти, опознать и оценить состояние найденного. Мы должны точно знать, где находятся украденные вещи. У нас должны быть железные доказательства того, что это именно они. И нам необходимо убедиться, что они остались точно в том же состоянии, в каком были, когда их украли. Есть еще масса дополнительных требований, но если эти три условия соблюдены, платить нам, скорее всего, не придется.

— А кто станет проверять и оценивать: вы или Дэнни Рот?

— Шутишь? Кто же поверит слову Дэнни Рота? Знаешь старый анекдот: «„Доброе утро“, — соврал он». Это как раз про него. Нет, проверять все будем мы, вернее, я и еще пара экспертов, а Рот только подпишет акт. А потом я с удовольствием столкну его со скалы в океан.

— Благодарю вас, мисс Моралес. Пока все. Когда будут новости, я с вами свяжусь.

— Сэм, а что это за план «Б»?

— Доверься мне. Тебе лучше ничего не знать о нем. Спокойной ночи, Элена.

— Спокойной ночи, Сэм.

Ночь тянулась бесконечно медленно, а часы, казалось, вовсе остановились. Мысли беспокойно крутились в голове и не давали уснуть. Виски, самое проверенное снотворное, на этот раз не помог. Не помог и длинный репортаж Си-эн-эн о реформе банковской системы в Нигерии. Сна не было ни в одном глазу.

Сэм натянул свитер и вышел на балкон, надеясь, что прохладный ночной воздух сделает то, с чем не справились виски и телевизор. Над Старым портом висела почти полная луна. Он взглянул на часы. Без пяти три. Интересно, где он будет в это время завтра? Удастся ли осуществить план «Б»? Все ли он предусмотрел? И сможет ли убедить остальных?

Рассвет застал Сэма на балконе, замерзшего, но бодрого и полного сил. Бессонная ночь подействовала на него как инъекция адреналина. По телефону он заказал завтрак в номер, а потом стоял под горячим душем до тех пор, пока не покраснела кожа под основательным калифорнийским загаром.

Он старался как можно медленнее пить кофе и листать «Геральд трибьюн», но, когда завтрак закончился, звонить Филиппу и Софи было все-таки рановато. Сэм решил прогуляться и, выйдя из отеля, бессознательно повернул направо, в сторону дворца Фаро.

Большие чугунные ворота были еще закрыты, и он долго стоял перед ними, любуясь сквозь толстые прутья на дом и зеленый ковер газона перед ним. Виаль вряд ли приходит в свой погреб раньше десяти, а вся прислуга наверняка пользуется отсутствием хозяина, чтобы поспать лишние полчаса. Удивительно, какая тишина царила в этом квартале, в самом центре Марселя. Издалека до Сэма доносились звуки пробуждающегося города, шум первых машин и иногда скорбные звуки пароходных гудков со стороны моря. Услышав их, он решил спуститься на Бельгийскую набережную, где в эти минуты, должно быть, разворачивался знаменитый рыбный рынок.

Обычно рыбаки возвращаются с моря между восемью и половиной девятого, но рыночные торговки уже стояли за своими только что вымытыми, еще влажными прилавками и громко переговаривались. Их сочный, не вполне цензурный язык давно признан одной из главных достопримечательностей Марселя, и сейчас Сэм очень жалел о том, что слабое знание французского не позволяет ему оценить все нюансы. Он решил, что в следующий раз придет сюда с Филиппом в качестве переводчика.

Скоро лодки рыбаков начали швартоваться у пристани, и в пронзительные голоса торговок вплелись смачные звуки, с которыми свежая, сверкающая чешуей и еще дышащая жабрами рыба шлепалась на прилавки. По одиночке или по двое на рынке стали появляться первые покупатели. С лицами, выражающими самые мрачные подозрения, что вообще характерно для французов, покупающих съестные припасы, они переходили от прилавка к прилавку, заглядывали в глаза rascasse,[65] нюхали жабры galinette[66] и пытались решить, чего им сегодня больше хочется: зажаренной на гриле дорады или буйабеса.

Сэму довелось попробовать этот легендарный суп всего один раз, и при воспоминании об этом его до сих пор передергивало. Случилось это в Новом Орлеане, где блюдо интригующе называлось «буйабес по-креольски». На вкус он был отвратительным, а перечисленные официантом ингредиенты включали муку, устриц, маргарин и куриный бульон. Очень странный набор для рыбного супа. Именно тогда Сэм пообещал себе, что в один прекрасный день непременно попробует настоящий буйабес. Вот, кстати, достойная причина вернуться в Марсель, город, который с каждым днем нравился ему все больше и больше.

Задумавшись, он неосторожно приблизился к одному из прилавков, и торговка, могучая женщина с красным обветренным лицом, в старой бейсболке и толстых резиновых перчатках, тут же посчитала его своей добычей.

— Мсье! — завопила она. — Вы только взгляните, какой красавец!

Она схватила с прилавка крупного сибаса и сунула его в лицо Сэму. Он совершил еще одну ошибку, кивнув и улыбнувшись ей в ответ, после чего торговка схватила острый нож и с невероятной скоростью выпотрошила, а потом и упаковала рыбину. Спорить с такой женщиной Сэм не решился, а потому возвращаться в отель ему пришлось с пакетом под мышкой.

Всю дорогу он мысленно повторял бесплатно приложенный к сибасу рецепт. Такой простой, заверила его торговка, что даже мужчина справится. Сделать два глубоких надреза на боках и вложить в каждый по две или три веточки фенхеля. Смазать всю рыбу оливковым маслом. Жарить на гриле по семь минут с каждой стороны. После чего положить рыбу в тарелку на сухие стебли фенхеля, нагреть в половнике арманьяк, поджечь его и облить сибаса. Сухой фенхель вспыхнет, и рыба пропитается его ароматом. «Une merveille»,[67] — заверила его женщина.

Телефон зазвонил в тот момент, когда Сэм входил в вестибюль.

— Вы где? — спросил Филипп. — А, вот, я вас вижу! — Он помахал Сэму из-за столика, на котором стояла чашка кофе и лежала газета.

— Я сейчас приду, — пообещал Сэм, — только избавлюсь от этой рыбы.

Филипп кивнул, не выразив никакого удивления, будто каждое утро видел мужчин в деловых костюмах с крупной рыбиной под мышкой.

— Софи сейчас спустится, — сообщил он.

Сэм положил сверток на столик перед консьержем.

— Передайте шеф-повару привет и вот этого сибаса, — попросил он. — Рыба свежая, только что с рынка.

Консьерж склонил голову и улыбнулся:

— Разумеется, мсье. Очень любезно с вашей стороны. Я отправлю его на кухню немедленно. Еще что-нибудь?

Мысленно Сэм поставил ему плюс за проявленное sang-froid,[68] достойное самого Дживса.

Софи уже присоединилась к Филиппу, и они оба смотрели на Сэма с таким нетерпеливым ожиданием, что тот не стал тратить время на приветствия.

— У меня есть идея, — сказал он. — Но сначала мне хотелось бы коротко проанализировать сложившуюся ситуацию. Если вы будете с чем-то не согласны, остановите меня. Итак, что мы имеем? Нам точно известно, что украденное вино находится в погребе у Ребуля, и у нас даже есть доказательства. Мы можем напустить на него полицию и спокойно отправиться по домам. Но что случится потом? Полиция вплотную займется Ребулем и Виалем, а те подключат своих юристов. Если Ребуль успел спрятать концы в воду — а я уверен, что так оно и есть, — разбирательство займет месяцы или годы. Вино тем временем будет арестовано как вещественное доказательство. А адвокаты Ребуля наверняка добьются запрета на любые публикации, порочащие имя великого человека. Вы не сможете напечатать свою статью, Филипп, они об этом позаботятся. — Сэм немного помолчал, давая им обдумать услышанное. — Вопросы есть?

Софи молчала. Филипп в задумчивости кусал нижнюю губу.

— Есть и еще один фактор, совершенно для нас неожиданный, — продолжал Сэм. — Ребуль и Виаль оказались славными ребятами. Они нам нравятся, и мы совсем не хотим сажать их в тюрьму. Я прав, Софи?

— Я бы никогда себе этого не простила, — подтвердила Софи.

— Я тоже. — Сэм потер глаза, уже начинавшие слипаться после бессонной ночи. — А потому я долго думал и кое-что придумал. Надеюсь, это сработает. Попробовать, во всяком случае, стоит, поскольку у моего плана есть ряд серьезных преимуществ. — Он начал загибать пальцы. — Во-первых, если мы его примем, Ребулю и Виалю ничего не грозит. Во-вторых, Филипп получит еще более интересный материал: загадочная детективная история и он — ее главный участник. В-третьих, мы с Софи выполним свои обязательства перед страховой компанией: вино будет найдено. Минус только один, но довольно серьезный. До сих пор нам удавалось действовать в рамках закона, если не считать пары невинных обманов. Теперь нам предстоит закон нарушить.

Филипп уже давно сидел в своей любимой позе: на самом краешке стула, выбивая ногами дробь.

— Серьезно нарушить?

— Я собираюсь украсть вино.

Софи засмеялась и покачала головой:

— Mais с'est fou.[69] Вы с ума сошли?

— Минуточку. — Филипп поднял руку, с видом заговорщика наклонился к собеседникам и заговорил шепотом: — И вы уже придумали, как это сделать?

— Придумал.

Софи резко оборвала смех.

— Но, Сэм, нас же заподозрят в первую очередь! Ребуль расскажет о странной паре, два дня торчавшей в его погребе, нас найдут и посадят в тюрьму вместо него. Разве не так?

Сэм покачал головой:

— А мы тогда объясним, что пытались вернуть владельцу украденную собственность и действовали от имени солидной страховой компании. Может, у нас и не очень традиционные методы, но мы не преступники. А вот что будет говорить Ребуль? Жаловаться, что кто-то умыкнул у него краденое вино? Не думаю. Как ни хороши его адвокаты, связываться с Интерполом он вряд ли захочет. Нет, я уверен, что шума он поднимать не станет.

Филипп прекратил жевать губу и налил себе еще кофе.

— Сэм, вы что-то говорили о новом материале для меня. — Он оглянулся на Софи и быстро добавил: — Это, конечно, в том случае, если я соглашусь.

— Да. Идея такая: все начинается классическим способом — со звонка неизвестного информатора. Наверное, вам уже не раз приходилось прибегать к этому приему. Может, его замучила совесть, или он хочет отомстить, или просто кого-то подставить. Как бы то ни было, вам звонит незнакомец, отказывается назвать свое имя и сообщает, что в каком-то тихом, удаленном месте — это мы обсудим позже — спрятана большая партия краденого вина. Не исключено, что он сам украл его и не смог продать. В подробности он не вдается. Сообщает только координаты места. Вы, конечно, не особенно ему верите, но все-таки решаете туда съездить. И вдруг сюрприз: вы и в самом деле находите вино в указанном месте! Это будет первая часть вашей истории.

— Неплохо, — задумчиво кивнул Филипп. — И, кажется, я уже догадываюсь, чем она кончится.

— Не сомневаюсь. Вы проводите собственное расследование. Обзваниваете всех своих информаторов. И постепенно, от статьи к статье, собираете сведения, которые приводят вас в Лос-Анджелес. Там вы берете интервью у Дэнни Рота. Он сообщает вам всю предысторию: канун Рождества, подкупленный слуга-мексиканец, «скорая помощь» и так далее. С этим все ясно. Не удается выяснить только, кто же украл вино. Ребуль и Виаль, ясное дело, тут ни при чем. Ну, что вы об этом думаете? — спросил Сэм, переводя взгляд с Филиппа на Софи.

— Мне нравится, — быстро сказал журналист. — Получится захватывающий сериал, как на телевидении. — Его ноги под столом исполнили джигу.

Теперь оба мужчины смотрели на Софи.

Чтобы убедить ее, потребовалось немало времени и доводов. Она считала, что гораздо разумнее будет просто забыть обо всем и разъехаться по домам, но Сэм напомнил, что это невозможно, поскольку Элена Моралес и «Нокс Уорлдвайд» уже знают, что вино найдено, и постараются вернуть его любыми способами, с помощью Сэма или без нее. В конце концов, после долгих сомнений и колебаний, Софи согласилась. Вино придется украсть. У Филиппа нашлось решение еще одной проблемы: где спрятать похищенное. Он рассказал, что у его бабушки когда-то была ферма и несколько акров земли в Клапареде, безлюдном районе Люберона. Ребенком Филипп часто проводил там лето, но эта приятная традиция оборвалась со смертью бабушки. К сожалению, она не оставила завещания, что привело к затянувшейся склоке между родственниками, каждый из которых считал, что именно он имеет право на наследство. Тем временем дом стоял пустой и постепенно разрушался. Никто не желал вкладывать деньги в ремонт из опасения, что все достанется постылому кузену или отвратительной тете Гортензии. По словам Филиппа, ферма находилась в безопасном удалении от любого жилья, а кроме того, там имелся просторный и хороший погреб, где вину ничего не будет грозить.

— Отлично, — одобрил Сэм. — А вы сможете попасть в дом?

— Ключ спрятан под одним из камней стены, да и задвижка на ставнях в кухне всегда была сломана. Так или иначе, но это не проблема.

— Ладно, с этим решено. Теперь надо подумать о транспорте. На вашем скутере мы всю партию не увезем. Филипп, вы сможете управлять маленьким грузовым фургоном?

— Я француз, а значит, могу управлять любой машиной, — гордо отозвался журналист.

— Я так и думал. Днем подберем какой-нибудь грузовичок в прокате. — Он повернулся к Софи. — А потом нам понадобится ваша помощь. Мне надо будет проникнуть в дом до того, как ворота закроют на ночь. Объясним, что мы хотим поснимать дом снаружи при вечернем освещении. Как только представится возможность, я исчезну, а вы объясните Виалю, что меня вызвали в город по срочному делу. Потом еще немного поснимаете, а когда слуги начнут уходить, вернетесь в отель.

— А что будет потом? — нахмурилась Софи.

— Давайте пойдем куда-нибудь перекусить. За ланчем я вам все расскажу.

При упоминании о ланче Филипп оживился и потер руки.

— Только один вопрос, — сказал он. — Когда все это должно произойти?

— Примерно через шесть часов, — ответил Сэм, взглянув на часы.

Сразу же после ланча началась подготовка к вечернему предприятию. Филипп арендовал белый фургон — «„феррари“ сантехника», по его определению, — в который легко поместятся пятьдесят ящиков. Софи позвонила Виалю и сообщила, что на закате они с Сэмом хотят поснимать сад и дворец снаружи, и предложила встретиться и выпить чего-нибудь, когда они закончат. Долго уговаривать смотрителя не пришлось.

Сэм провел день в вынужденном безделье, в сотый раз прокручивая в уме свой план. Кажется, все было предусмотрено, и оставалось только надеяться, что удача будет на их стороне. Он второй раз за день принял душ и переоделся в костюм, подходящий для ночной работы: темно-синие брюки, темно-синяя футболка, темно-синяя куртка, а всю остальную одежду упаковал в чемодан, несколько раз проверил батарейки в камере и фонарике и зарядил телефон, еще раз прочитал список похищенных вин, перед тем как сунуть его в карман, а потом принялся расхаживать взад-вперед по балкону, не обращая никакого внимания на вид. Еще чуть-чуть, и он начал бы грызть ногти от нетерпения. Все было готово.

Когда солнце начало свой ежедневный спуск к горизонту, а его свет стал густым и золотистым — истинная мечта фотографа, — Сэм и Софи поднялись по ступенькам к парадному входу дворца Фаро. Они еще не успели позвонить, когда двери распахнулись. Домоправительница, элегантная седая дама в накрахмаленном льняном платье, вышла им навстречу.

— Флориан предупреждал меня, что вы придете. Непременно обращайтесь ко мне, если вам что-то понадобится.

Софи поблагодарила ее.

— Мы будем снимать снаружи, — объяснила она. — Сейчас, перед закатом, такое чудесное освещение. Но, возможно, мы зайдем в дом, чтобы сделать один снимок из окна гостиной — знаете, в тот момент, когда солнце опускается в море. Мсье Ребуль показывал нам эту красоту.

Домоправительница кивнула:

— Я оставлю дверь на террасу открытой. Жаль, что вы не встретитесь с мсье Ребулем. Он возвращается только завтра утром. Уверена, ему интересно было бы взглянуть на снимки.

С улыбкой и царственным кивком она скрылась в доме.

— Вот это называется повезло, — заметил Сэм, когда они огибали дом, чтобы попасть в выходящую на море часть парка. — Завтра было бы уже поздно. Наверняка тут будет толкаться целый комитет по организации торжественной встречи. — Он достал из футляра фотоаппарат. — А домоправительница у него — очень величественная дама, верно?

Софи разглядывала возвышающийся перед ними фасад: три этажа, бесчисленное количество окон. Ребуль мог бы спокойно разместить здесь небольшую армию.

— И дом величественный. — Она остановилась и положила ладонь на руку Сэма. Он почувствовал, как она дрожит. — Сэм, я волнуюсь.

Он сжал ее пальцы и рассмеялся:

— Я тоже. Так и должно быть. Когда не волнуешься, то становишься неосторожным и совершаешь ошибки. Послушайте, вы все время держались просто великолепно. Еще одно небольшое усилие — и все кончится. — Он взял ее под руку и повел через сад. — Софи, сейчас ваша очередь действовать. Скажите мне, когда надо начинать снимать, указывайте, что должно попасть в кадр. Машите руками. Топайте ногой. Кричите. Рвите на себе волосы. Словом, изображайте креативного редактора. Уверен, аудитория у вас будет. Та дама из дома наверняка станет присматривать, чтобы мы не помяли ее лавандовую лужайку.

Они пофотографировали на террасе, потом в безупречно подстриженном саду, затем несколько раз сняли вид на море и все это время внимательно следили за солнцем, опускающимся все ниже. В какой-то момент Сэм достал из кармана телефон и сделал вид, что отвечает на звонок.

— Предлог, для того чтобы уйти, — объяснил он Софи. — Наверное, пора в дом. Там я и исчезну. Ну, пожелайте мне удачи.

Они зашли в дом с террасы, пересекли небольшой холл и попали в гостиную. Только дойдя до окна, они сообразили, что в комнате кто-то есть.

— Уверена, что вы сделали отличные фотографии: сегодня такой прелестный вечер. — Домоправительница встала из-за маленького инкрустированного столика, за которым что-то писала, и с улыбкой пошла к ним навстречу.

В эту минуту Сэму меньше всего хотелось видеть ее.

— Рад, что мы вас застали, — сказал он, изобразив ответную улыбку. — Мне только что позвонили, и я должен вернуться в город, но перед уходом мне хотелось бы поблагодарить вас. Софи останется и сделает еще пару снимков.

Домоправительница изобразила на лице одновременно огорчение и понимание.

— Жаль, что вы так спешите. — Она сделала шаг к двери. — Я покажу вам…

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я сам найду дорогу. Еще раз спасибо. — Сэм поспешно вышел и закрыл за собой дверь.

Быстрым шагом он пересек парадный вестибюль, заскочил в столовую, на цыпочках прошел мимо обеденного стола на двадцать персон и гобеленовых стульев с высокими спинками, миновал комнатку для официантов и приложил ухо к тяжелой вращающейся двери кухни. Изнутри не доносилось ни звука, только приглушенное гудение холодильников. Он стремительно преодолел первое помещение, сверкающее нержавеющей сталью и медью, а во второй кухне остановился у двери, ведущей вниз, в погреб. Как Сэм и ожидал, она была закрыта. Он взглянул на часы. Шесть пятнадцать. В половине седьмого Софи встретится с Виалем и уведет его в бар отеля.

Приготовившись провести не слишком приятные четверть часа, он открыл дверцу подъемника для бутылок, «немого официанта». Как там говорил Виаль? «Никакой турбулентности, никакой качки. Вино прибывает к столу собранным и спокойным». Сэм надеялся, что так же будет и с ним.

На деле лифт оказался просто длинным и узким ящиком, приводимым в движение вручную, при помощи старомодного блока и веревки. Но сделан он был основательно, мог выдержать вес полдюжины ящиков с вином и был достаточно высоким для того, чтобы их можно было поставить друг на друга. По форме подъемник больше всего напоминал гроб, но Сэм постарался не задерживаться на этой мысли. Он осторожно втиснулся в узкое пространство и вздрогнул, когда под его тяжестью жалобно скрипнул блок; потом закрыл за собой дверцу и перевел дыхание. Темнота слабо пахла пробкой и разлитым вином — наверное, когда-то давно одна из бутылок разбилась во время путешествия наверх. Осторожно перебирая веревку, Сэм начал долгий и медленный спуск, закончившийся мягкой встречей с полом погреба.

Флориан Виаль последний раз заглянул в зеркало, придал усам задорный, изящный изгиб и двинулся в сторону ведущей в дом лестницы, пройдя при этом всего в паре шагов от скрючившегося в подъемнике Сэма. Он с приятным нетерпением ожидал новой встречи с Софи, особенно после того, как по телефону она сообщила, что ее партнер на ней присутствовать не будет. Конечно, он очень приятный молодой человек, но Виаль все-таки предпочитал интимный tête-à-tête с Софи, с которой к тому же можно будет разговаривать на французском — языке, специально созданном для галантной беседы.

Сэм слышал шаги Виаля по плиткам пола и дал ему еще несколько минут на то, чтобы подняться в дом и закрыть за собой дверь. К этому времени он уже начал ощущать легкий приступ клаустрофобии и онемение в ногах. Кроме того, в спину ему уже давно впивался какой-то гвоздь. Но дело было сделано. Теперь погреб принадлежит ему до самого утра, а предстоящая физическая работа будет даже приятной после пытки неподвижностью.

Сэм выбрался наружу, и блок скрипнул еще раз, словно прощаясь. Несколько минут он постоял в темноте, разминая затекшие спину и ноги. Хотя вряд ли кому-нибудь придет в голову заглянуть в погреб, наверное, стоило подождать еще пару часов, перед тем как включать свет и начинать работу. К тому времени весь Марсель будет сидеть за обеденным столом.

Освещая себе дорогу тонким лучом фонарика, Сэм прошел в задний конец погреба, где все было так же, как накануне вечером. У двери стоял гольфмобиль, а рядом с ним громоздились пустые ящики с эмблемой домена Ребуля. Их, конечно, придется заменить на ящики без опознавательных знаков, но для этого у них будет достаточно времени. Он зашел в кабинет Виаля, сел на хозяйское место и положил ноги на хозяйский стол. Филипп ответил после первого же гудка.

— Пока все в порядке, — сообщил Сэм.

— Ты в погребе?

— Я в погребе. Через пару часов начну паковать вино. Давай еще раз все повторим.

— Bon. Когда все вино упаковано, ты звонишь мне. Я жду в машине у Старого порта. Ночью дорога до дворца займет минуты три.

— Хорошо. Я позабочусь, чтобы ворота были открыты. Не забудь выключить фары, когда въедешь в парк. Я стану сигналить тебе фонариком. Ящики будут сложены перед входом в погреб. Погрузим их за пять минут. После этого сматываемся.

— Роджер.

— Какой Роджер?

— Это такое армейское выражение. Слышал по телевизору.

В темноте Сэм закатил глаза. Он и забыл о склонности Филиппа к милитаризму.

— Да, и вот еще что. Сколько времени займет дорога до этой твоей фермы?

— Ну, фургон не слишком скоростная машина, но мы поедем по трассе, так что, думаю, часа полтора, не больше.

— Хорошо. Договорились. Пока.

По мере приближения к финишу, Сэм становился все увереннее. Конечно, что-то могло пойти наперекосяк, такое всегда возможно. Но пока несколько минут ему хотелось побыть оптимистом.

Больше всего надежды внушала полная изоляция погреба от внешнего мира. Здесь не было окон, а потому никто не заметит пробивающийся в щель свет. А благодаря толстым кирпичным стенам и сводам потолка, никто его и не услышит. А главное, сигнализация, как выяснил Сэм во время предыдущих визитов, срабатывала только при попытке проникнуть в погреб, а не выйти из него. Так что электронная защита у Ребуля была не намного лучше, чем у Рота. Надо будет сказать об этом Элене. Она ухватится за возможность сделать адвокату еще одну выволочку за пренебрежение правилами безопасности.

Ненадолго Сэм позволил себе отвлечься от предстоящей работы и помечтать об Элене. Интересно, как она отнесется к его криминальным методам? Скорее всего, просто закроет на них глаза. Это в личном отношении, а в профессиональном у нее могут возникнуть изо всей этой истории небольшие проблемы, и тогда она ему задаст. Но вряд ли это продлится долго. В страховом бизнесе, как и в любом другом, где оперируют крупными суммами, результат оправдывает средства. За спасенные миллионы ему простят любые греки, так уж устроен этот мир.

За этими философскими мыслями Сэм задремал, а когда проснулся, то обнаружил, что уже десять часов и ему пора приниматься за работу. Он встал, протер глаза и нашел выключатель у главного входа. Ночью погреб выглядел больше и таинственнее, чем днем, при солнечном свете, льющемся в распахнутые двери. Сейчас сводчатый потолок тонул в густой тени, а коридоры, скудно освещенные электрическими лампочками, казались бесконечными.

Сэм нагрузил несколько пустых ящиков на гольфмобиль и тронулся вперед по проходу, отделяющему белые вина от красных. Первую остановку он сделал на улице Мервей, где проживали аристократы «Лафит» и «Латур». Достав из кармана список Рота, он разложил его на пассажирском сиденье. «Шато Латур» 1961-го — девяносто восемь бутылок. Он пошел вдоль стеллажа, вглядываясь в графитовые таблички. Вот нужный год. Сэм начал заполнять первый ящик. Винтаж был представлен как минимум тремя сотнями бутылок. Конечно, он не мог знать, какие именно из них принадлежали Роту, но решил, что это не важно. Адвокат жаловаться не станет. Вскоре Сэм развил удобный для работы ритм: доставал по две бутылки со стеллажа, на всякий случай проверял год на каждой этикетке, засовывал в отдельные ячейки в ящике, выпрямлялся и возвращался к полке. Заполнив ящик, он ставил его на специальную платформу гольфмобиля.

Закончив с «Латуром», Сэм взглянул на часы: почти на сотню бутылок у него ушло больше тридцати минут. Такими темпами придется работать часа три плюс время на переезды от полки к полке и к выходу из погреба. Значит, звонить Филиппу он будет где-то между двумя и тремя ночи. Интересно, как удается журналисту сдерживать нетерпение?

«Шато Лафит» 1953-го — семьдесят шесть бутылок. Сгибаясь, разгибаясь и курсируя между стеллажами и гольфмобилем, Сэм вспоминал, что рассказывал об этом вине Виаль. Впрочем, тот много не говорил, а целовал кончики пальцев. Но все-таки кое-что запомнить удалось. Особенно прочно засела в памяти одна тирада, начавшаяся с умеренного «сочетание утонченности и силы, деликатности и уверенности», далее коснувшаяся «изысканного аромата и глубины вкуса» и закончившаяся великолепным крещендо: «такая пышность, мощь, чистота и интенсивность, словно в нем слились лучшие качества всех остальных вин». Все это Виаль цитировал по памяти и на английском. Свое собственное мнение он выразил более сдержанно: «В конце концов, лучшее вино — это то, которое вам нравится».

«Фижак» 1982-го — сто десять бутылок. Укладывая бутылки, Сэм вспоминал шато: каменные колонны, аллея великолепных старых деревьев, посыпанная гравием дорога. Софи рассказывала, что дед нынешнего владельца приезжал в Фижак из Парижа только на один месяц в году, а все остальное время дом стоял закрытым. В такое трудно было поверить. Он покачал головой и взялся за новый ящик. Ему пришло в голову, что эта работа чем-то похожа на упаковку золотых слитков. На сколько долларов золота он уже погрузил? На миллион, на два?

«Петрюс» 1970-го — сорок восемь бутылок, пять магнумов. Один из них был на фотографии в «Лос-Анджелес таймс». Интересно, какой именно? И кто показал эту статью Ребулю? Кто спланировал и осуществил ограбление? Надо отдать ему должное, сработано профессионально. Даже сдержанный Букман высоко оценил мастерство исполнителя. Жаль, что нельзя будет как-нибудь посидеть с Ребулем за бокалом вина, обсудить все подробности и задать несколько вопросов.

«Шато Марго» 1983-го — сто сорок бутылок. И еще один вопрос: кто занимался закупками для Рота? Наверняка человек знающий. Во всей коллекции — ни одной сомнительной бутылки. Все вина высочайшего качества. Еще в Лос-Анджелесе, собирая материал, Сэм поразился тому, как выросла цена на бордо premier cru урожаев восьмидесятых. Между две тысячи первым и две тысячи шестым «Марго» подорожало на пятьдесят восемь процентов, а «Лафит» на сто двадцать три. Неудивительно, что Дэнни Рот рвет и мечет. Во сколько обошлось бы ему сейчас восстановление коллекции?

Ящики становились все тяжелее и тяжелее, а переходы от стеллажей к гольфмобилю вся длиннее. Невыносимо болела спина. Сэм мечтал о массаже и бокале вина.

«Д'Икем» 1975-го — тридцать шесть бутылок. Последние три ящика. Вино, о котором больше всего любят писать винные критики, пытающиеся описать неописуемое. «Богатое, жирное, пышное и мускулистое» — читая подобные описания, Сэм всегда представлял себе не бутылку вина, а женщину с полотна Рубенса. С чувством огромного облегчения он погрузил на платформу последний ящик и повез к выходу. Почти три часа. Выключив свет, Сэм осторожно приоткрыл дверь. После влажной и затхлой атмосферы погреба ночной воздух показался особенно чистым и прохладным, и он немного постоял, глубоко дыша. Впереди, в свете уличных фонарей, чернели прутья закрытых ворот. Какая-то машина проехала мимо парка, взбираясь на гору, и опять наступила тишина. Марсель спал.

Звонок Сэма разбудил задремавшего в белом фургоне Филиппа. Вместо приветствия он смачно зевнул в трубку.

— Подъем, — объявил Сэм. — Пора на работу. Не забудь выключить фары, когда въедешь в парк.

Он услышал в трубке звук заработавшего двигателя, потом раздался хриплый голос Филиппа:

— Три минуты, mon général. Захвачу с собой штопор. Конец связи.

Сэм усмехнулся. Когда все закончится, пообещал он себе, надо будет найти какую-нибудь старинную медаль, наполеоновскую например, и вручить ее журналисту в знак признания его заслуг. Самое смешное, что он, возможно, станет ее носить.

Сэм пересек газон и спрятался в тени статуи императрицы Евгении. Сзади темнела спящая громада дворца, освещенная только двумя слабыми фонарями на крыльце, впереди чернел силуэт чугунной решетки. Молча извинившись перед императрицей за бесцеремонность, Сэм запустил руку в складки ее туники и нащупал кнопку, которой юный Доминик открывал ворота. Заслышав звук поднимающейся по дороге машины, он нажал ее, и створки медленно распахнулись. Merci, madame.

Следуя за тонким лучом фонарика, Филипп подъехал к дверям погреба и остановился рядом со штабелем ящиков. Отправляясь в ночную экспедицию, он с ног до головы вырядился в черное и теперь напоминал упитанного ниндзю. Даже лицо было закрыто черной шерстяной маской, модной среди террористов и грабителей банков.

— Я проверял, слежки за мной не было, — гордо доложил он. Когда ящики были погружены, Сэму пришлось деликатно намекнуть, что черная маска может привлечь нежелательное внимание полиции, и Филипп, мужественно скрывая разочарование, стащил ее и бросил на сиденье.

— Merde! Ворота-то закрылись! — воскликнул он, взглянув на бульвар.

— У них автоматический таймер, — объяснил Сэм. — Подберешь меня у статуи.

Они медленно выкатились из ворот, Филипп включил фары, прибавил скорость и свернул в сторону выезда из города.

Сэм полулежал на своем сиденье, чувствуя себя выжатым лимоном. Большая и самая трудная часть работы была сделана. Теперь оставалось только понадежнее спрятать концы, но это будет нетрудно и даже приятно.

— Ты разговаривал с Софи? — спросил он. — У нее все в порядке?

— Очень даже в порядке. Она звонила вечером. Они с Виалем выпили в отеле, а потом он пригласил ее на обед в «Маленькую Ниццу». Отличный ресторан, его шеф только что получил третью мишленовскую звезду. Говорят, он творит чудеса с рыбой. Надо будет как-нибудь туда заглянуть. В общем, она сказала, что отлично проводит время. По-моему, ей нравится Виаль. Я ей пообещал, что, если будут проблемы, позвоню ночью, а если все пройдет хорошо — утром.

Перед выездом на трассу Филипп затормозил у автомата, чтобы заплатить за проезд. Вся широкая, ведущая на север дорога принадлежала им одним.

— Она славная девочка, эта Софи, — продолжил журналист. — Конечно, любит иногда покомандовать, но славная. Я ее раньше не слишком хорошо знал, ну, как бывает между двоюродными. Виделись несколько раз на свадьбах да на похоронах в строго официальной обстановке. В Америке, наверное, то же самое, non?

Но Сэм не ответил. Распластавшись на сиденье и закинув голову назад, он брал реванш за две бессонные ночи. Дальше Филипп ехал молча и в тишине предавался приятным мечтам о том, как поедет в Лос-Анджелес брать интервью у Дэнни Рота. Калифорния влекла и манила его, как и многих французов. Такое удивительное место. Серфингисты, крутые байкеры «Ангелы ада», квадратные помидоры, киты, страшные пожары, оползни, грандиозный прибой, Сан-Франциско, Голливуд — в таком месте может случиться все что угодно. У них ведь даже губернатор из Европы.

В Эксе Филипп свернул с трассы на узкую дорогу, ведущую в Ронье и далее в Люберон. Он уже давно не заглядывал в эти места и теперь был поражен тишиной и безлюдьем, особенно странными после вечного шума и толчеи Марселя. Даже ночь здесь, казалось, была гораздо темнее, чем в городе. Миновав сонные деревушки Кадене и Лормарен, он двинулся вверх по горному серпантину, который, одолев гору, должен был привести его на север Люберона. Дорога была такой узкой, а скалы подступали так близко, что он ехал словно в извилистом туннеле. И темнота сгустилась здесь еще больше. Казалось, на тысячи километров вокруг нет никакого жилья. Неподходящее место для поломок двигателя. Сэм продолжал невозмутимо похрапывать.

Он проснулся, едва не свалившись с сиденья, когда машина свернула с асфальта на избитую проселочную дорогу, ведущую прямо к порогу дома. Филипп выключил двигатель, но оставил гореть фары. Он остановился у старого колодца, от которого осталась только полуразрушенная круглая стена из камня и покореженная металлическая рама со свисающим обрывком ржавой цепи. После долгого чесания затылка и красочных проклятий Филипп все-таки нашел спрятанный под камнем пятнадцатисантиметровый ключ от парадной двери.

Они вошли в дом, и с помощью еще одной порции ругани ему удалось отыскать среди гирлянд паутины электрический щит и рубильник. Пыльная сороковаттная лампочка тускло осветила середину комнаты.

— Voilà! Добро пожаловать в наш фамильный замок, — провозгласил Филипп и, смахнув с носа паутину, похлопал Сэма по плечу. — Хорошо поспал?

— Как дитя.

Сэм в самом деле чувствовал себя на редкость бодрым, как всегда бывало после хорошо сделанной работы. Следом за Филиппом он обошел ряд маленьких, пыльных комнат с низким потолком, совершенно пустых, если не считать старого трехногого стула и задвинутого в угол поцарапанного стола.

— А куда делась мебель?

Филипп остановился в комнатушке, когда-то, видимо, служившей кухней, а сейчас абсолютно голой. Лишь в камине лежало провалившееся в трубу птичье гнездо, да на стене висел выцветший календарь пожарной части Кавайона за 1995 год.

— А, мебель… Тут была пара недурных вещиц. Но стоило положить старушку в гроб, как родственнички явились на грузовике и все вывезли. Странно, что лампочки оставили. Наверное, до сих пор решают, кому что достанется. Но, слава богу, погреб они увезти не могли.

Он толкнул низкую дверцу в углу и щелкнул выключателем, отчего кинулись врассыпную все обитатели погреба.

— Надо будет привезти крысиного яду, а то они сожрут этикетки. Говорят, им нравится старый клей.

Предприимчивые родственники Филиппа не обошли вниманием и погреб, а потому в нем не осталось ни единой бутылки. После величественного подземного дворца Ребуля он казался очень скромным: несколько каменных ступенек, полки, сколоченные из старых досок, плесень на стенах, да жидкий слой гравия на земляном полу. Зато прохладно, влажно, заметил Филипп, и, главное, никому не придет в голову искать здесь коллекцию вина стоимостью в три с лишним миллиона долларов.

Перетаскивание ящиков из фургона в погреб оказалось делом долгим и тяжелым. Потолки и дверные проемы были такими низкими, что, казалось, дом строили для гномов. Неужели двести лет назад люди были настолько мельче нынешних? Когда работа закончилась, у обоих мужчин были в кровь содраны костяшки пальцев и не разгибались спины. Они даже не заметили, что ночь успела смениться утром.

— Ну, как тебе? — спросил Филипп. — Я, конечно, не особый любитель деревни, но, по-моему, в этом что-то есть.

Они стояли перед домом и смотрели на восток — туда, где над горизонтом быстро наливались розовым цветом первые полосы восхода. Сэм медленно развернулся на каблуках и огляделся. Поблизости не было видно ни одного дома. Их окружали только поля, которые скоро станут алыми от маков. Сзади возвышалась дымчато-синяя громада Люберона.

— Знаешь, по-моему, после завтрака здесь станет еще красивее, — сказал Сэм. — Лично я ничего не ел со вчерашнего ланча.

Они поехали в Апт, нашли там кафе с солнечной террасой и закупили в ближайшей булочной гору круассанов. Скоро на столике появились большие, тяжелые чашки с café crème. Сэм закрыл глаза и втянул в себя ароматный пар. Так кофе умеет пахнуть только во Франции. Должно быть, дело в местном молоке.

— Ну что, друг мой, — сказал он, — нам предстоит очень насыщенное утро.

Филипп с набитым ртом только промычал что-то и поднял брови.

— Во-первых, нам надо выписаться из отеля до того, как Виаль обнаружит пропажу пятисот бутылок, и, следовательно, найти новое жилье. Желательно, не в Марселе. Значит, придется арендовать машину. Потом мы должны будем раздобыть где-нибудь ящики без маркировки, отвезти их в дом твоей бабушки, перегрузить вино и избавиться от прежних ящиков. А уж потом можно праздновать. — Он взглянул на часы и достал телефон. — Как ты думаешь, Софи уже проснулась?

Выяснилось, что она не только проснулась, но, предвидя спешный отъезд, уже уложила вещи, чем заслужила высокую оценку Сэма.

Филипп высадил его у бюро проката автомобилей в аэропорту и, договорившись о встрече на парковке у выезда на трассу, отправился на поиск ящиков. Друг одного из его друзей был виноградарем, и Филипп не сомневался, что у него в сарае найдется все, что им надо.

Во взятом напрокат «рено» Сэм отправился в Марсель. Он успел забыть, что французские водители имеют обыкновение вести себя на дороге как гонщики «Формулы-1», и пережил несколько очень неприятных минут, когда крошечные автомобильчики как из-под земли выныривали прямо перед его капотом, обгоняли на бешеной скорости, едва касаясь колесами земли, а их водители при этом умудрялись курить, разговаривать по телефону, а, если оставалась свободная рука, то и рулить. Благополучно добравшись до отеля, он произнес молчаливую молитву святому покровителю иностранных водителей и отправился искать Софи.

Она как раз заканчивала завтрак и выглядела на удивление спокойной для леди, которая накануне принимала непосредственное участие в уголовном преступлении.

— Ну, как все прошло?

— Отлично. Расскажу в машине. Сейчас зайду в номер за своей сумкой, оплачу счет, и можно ехать.

В половине девятого, задолго до того, как Виаль начал свой рабочий день, они уже выехали из Марселя.

Ясное утро превращалось в один из тех чудных весенних дней, какие особенно удаются в Провансе: тепло, но не жарко, на синем небе ни облачка, поля усеяны яркими пятнышками первых маков, а черные скелеты виноградников уже воскресли под нежной зеленью молодых листочков. Атмосфера в «рено», едущем по шоссе за фургоном Филиппа, была такая же праздничная, как и погода.

— Теперь вы можете спокойно возвращаться в Бордо, — говорил Сэм, — выходить замуж за своего Арно и жить долго и счастливо. Кстати, когда свадьба?

— В августе, у него в шато.

— А я приглашен?

— А вы приедете?

— Конечно. Никогда не был на французской свадьбе. А где вы собираетесь провести медовый месяц? Приезжайте в Лос-Анджелес, я готов вас там развлекать.

Софи рассмеялась.

— А вы что будете делать? Куда теперь?

— Закончу все дела здесь и поеду в Париж. Доложу о результатах людям из «Нокса».

— А что вы им скажете?

— Ну, я уж конечно не стану смущать их подробностями. Думаю, буду придерживаться версии Филиппа: анонимный звонок, бесстрашный репортер ведет независимое расследование и в итоге выходит на Рота. Они не будут задавать лишних вопросов, когда узнают, что им не придется выплачивать три миллиона.

Впереди фургон Филиппа одолевал последние витки серпантина, ведущего к ферме. Сэм уже с удовольствием предвкушал, как журналист приедет в Лос-Анджелес брать интервью у Рота. Надо будет на это время арендовать старый джип времен Второй мировой войны и совершить на нем набег на магазины армейской амуниции. А еще можно сводить его на выставку оружия. Может, хотя бы француз объяснит ему, почему американцы считают необходимым охотиться на белок с полуавтоматическими штурмовыми винтовками.

Уже во второй раз за день Филипп провел их через весь дом к погребу. На этот раз под одной подмышкой у него была зажата канистра с крысиным ядом, а под другой стопка сложенных картонных коробок. Втроем они переложили в них бутылки за какой-то час. Выходя из погреба последним, Филипп бросил на пол щедрую горсть ядовитых шариков и, перед тем как закрыть за собой дверь, пожелал крысам bon аррétit.

Софи и Сэм тем временем на улице грузили в фургон последние ящики Ребуля. По дороге в Марсель Филипп выбросит их на какой-нибудь свалке.

— Ну, кажется, все, — сказал Сэм, повернувшись к журналисту. — Осталось только подыскать жилье нам с Софи на одну ночь. Есть идеи?

Филипп почесал голову сквозь слой паутины.

— В Марселе вас могут увидеть, а оставаться в этих местах тоже не стоит — народу здесь мало, и на чужих сразу обращают внимание. А как насчет Экса? Мне говорили, что «Вилла Галличи» — очень милое местечко.

Так оно и оказалось. Это был небольшой отель всего в двух минутах ходьбы от многочисленных кафе и прочих радостей Кур-Мирабо. Но на них у Сэма уже не оставалось сил. Прилив адреналина прошел, и его место заняла усталость. В конце концов, за двое суток он поспал всего полтора часа в машине. Извинившись перед Софи, он поднялся к себе в номер и одетым рухнул на кровать.

Шесть часов крепкого сна и горячий душ отчасти вернули его к жизни. Он даже решил спуститься на тенистую террасу отеля и там взбодрить себя бокалом шампанского. В телефоне оказалось два непрочитанных сообщения: одно от Элены, желающей знать, как идут дела, а другое от Шредера. Решив оставить Элену на потом, Сэм набрал номер Акселя.

— Аксель, это Сэм.

— Милый мальчик, а я уж начал волноваться за тебя. Надеюсь, ты не надрываешься на работе? — Он говорил голосом доктора, увещевающего больного.

— Ты же знаешь, Аксель, свой кусок хлеба с маслом мне надо заслужить. Ничего не дается даром. Хотя на этот раз мне повезло.

Шредер молчал. Ничего говорить и не требовалось. Сэм чувствовал, как даже воздух в трубке дрожит от любопытства.

— Я нашел вино. Всю коллекцию.

— И где же оно?

— В надежном месте.

— Сэм, нам надо встретиться и поговорить, — заявил Аксель после небольшой паузы. — Я знаю пару людей, которых это очень-очень заинтересует.

— Даже не сомневаюсь.

— Риска нет никакого, а прибыль поделим пополам.

— Аксель, это ты все провернул?

— Ну хорошо, не пополам, а шестьдесят на сорок. Шестьдесят — тебе.

— В другой раз, старый жулик.

Шредер усмехнулся:

— Согласись, попробовать все-таки стоило. Если передумаешь, ты знаешь, как меня найти. И будь благоразумен.

Сэм оглядел террасу. Столы были уже накрыты для обеда, и ему вдруг до смерти захотелось сочного бифштекса с кровью и бутылку хорошего красного вина. Чуть погодя надо будет позвонить Софи и пригласить ее, но сначала Элена.

Она поздравила его и, разумеется, захотела узнать все подробности.

— Элена, мне не хотелось бы говорить об этом по телефону. Когда ты сможешь приехать?

— Забудь об этом, Сэм. Французскими делами занимается наш французский филиал. Для этого мы его и открыли. Когда ты будешь в Париже?

— Завтра вечером.

— Опять в «Монталамбере»?

— Да, в «Монталамбере». Элена…

Но она прервала его, заговорила деловым тоном и быстро свернула разговор:

— Я скажу людям из филиала, чтобы нашли тебя там. Отличная работа, Сэм. Молодец. Рот этого, конечно, не заслуживает, но мой шеф будет счастлив. Пойду поскорее порадую его.

Сэм повесил трубку и заметно поскучнел. Даже второй бокал шампанского не смог поднять ему настроение. Терраса начала заполняться гостями отеля и флиртующими парочками. Похоже, все, кроме него, чудесно проводили время. Софи не отвечала на звонки, а обедать в одиночестве ему сегодня не хотелось. Но ничего другого не оставалось. Этот вечер Сэм провел наедине со стейком, красным вином и своими мыслями.

Утром за завтраком Софи объяснила, почему он так и не смог до нее дозвониться. Оказывается, она решила, что он проспит до утра и пошла в кино, на одну из тех эмоционально изматывающих психодрам, которые так любят снимать французские режиссеры. Она проревела весь сеанс, и фильм ей очень понравился.

— А сегодня, — добавила она, — Филипп приглашает нас на прощальный ланч перед отлетом. Он знает какое-то заведение в Касси, у самого порта, где делают правильный буйабес. Это недалеко отсюда, час езды. Как вы на это смотрите?

Сэм смотрел на это положительно. Он отлично выспался ночью и проснулся в хорошем настроении, которое при первом же взгляде на Касси стало еще лучше. Приморский городок, залитый солнцем, был прелестен, а двенадцать превосходных виноградников украшали его так, что хотелось выбросить паспорт и остаться здесь навсегда.

Филипп уже сидел за столиком на террасе «Нино», славного ресторана, который предусмотрительно обзавелся даже тремя гостевыми комнатами на случай, если клиентам после сытного ланча захочется вздремнуть. Большинство столиков на террасе были уже заняты. Провансальцы, весьма легкомысленно относящиеся ко времени, становятся страшно пунктуальными, когда дело касается желудка. Ровно в полдень его следует наполнить, и точка! Оглядевшись, Сэм заметил, что салфетки уже заткнуты за воротники и клиенты придирчиво изучают меню, анализируя сравнительные достоинства дорады и морского черта и запивая все это холодным вином. Ланч — это дело чрезвычайно серьезное.

— Конечно, отпраздновать следовало бы шампанским, — заметил Филипп, — но здесь не принято пить шампанское. Здесь пьют местное вино. — Он вынул из ведерка бутылку и гордо продемонстрировал этикетку. — Домен дю Патернель. Чудо. За нашу следующую встречу, где бы она ни состоялась! — провозгласил он тост, разливая вино по бокалам. — Возможно, в Лос-Анджелесе?

Ланч получился долгим и веселым, буйабес был великолепен, но тем не менее в аэропорт они приехали вовремя и еще успели выпить по чашечке кофе перед регистрацией. Несколько проведенных вместе дней Филипп назвал vraiment chanu,[70] а в устах настоящего марсельца эта фраза значит немало, заверил он их. И наконец, после множества пахнущих чесноком поцелуев, объятий и обещаний еще раз встретиться на свадьбе Софи, они разъехались каждый своим путем: Софи — в Бордо, Сэм — в Париж, а Филипп — в Марсель, к своей сенсационной статье. Ее первая часть была практически готова: анонимный звонок, обнаружение вина в тайнике и осознание того, что он набрел на настоящее сокровище. Далее у Филиппа имелось несколько вариантов развития истории, один увлекательнее другого. Впереди его ждали несколько крайне интересных недель.

Со своего места у окна Сэм в последний раз взглянул на Средиземное море, а потом самолет развернулся хвостом к солнцу и полетел на север. Наверное, впервые в жизни мысль о том, что скоро он окажется в Париже, не радовала его. Он успел полюбить Марсель, хотя тот и не был самым чистым или элегантным городом на свете. Зато он отличался сильным характером и своеобразным обаянием, а его жители, вопреки своей зловещей репутации, оказались приветливыми и дружелюбными.

Густой слой облаков покрывал весь центр Франции, а Париж показался Сэму размытым и серым. Даже не верилось, что отсюда всего час лета до сияющего, яркого, контрастного Прованса. Марсельцы в этот час, наверное, уже закончили работу и сидят на залитых золотым светом террасах кафе, попивают аперитивы, сплетничают и любуются на закат. Филипп за столиком какого-нибудь маленького бара строчит свою статью. Подъезжая по бульвару Распай к своему отелю, Сэм уже скучал по этому колоритному городу.

Он поднялся в номер, бросил сумку на кровать, повесил в шкаф пиджак и решил принять душ, чтобы избавиться от чувства нечистоты, которое всегда мучило его после самолетов. Звонок раздался, когда Сэм успел только наполовину снять брюки, и к столику с телефоном ему пришлось прыгать.

— Скажи мне, пожалуйста, кто-нибудь наконец угостит девушку шампанским?

При звуке этого голоса сердце чуть не выскочило у него из груди.

— Элена? Это ты? Ты здесь?

— А ты еще кого-то ждешь?

С телефонной трубкой, зажатой в руке, и наполовину спущенными штанами, Сэм глупо улыбался и чувствовал себя самым счастливым человеком во всем Париже.

Прочие обитатели «Шато Мармон» либо ушли на работу, либо еще спали, и бассейн был в полном его распоряжении. Сделав свои обязательные двадцать кругов, Сэм выбрался из воды и теперь стоял, подсыхая на утреннем солнце.

Жизнь в настоящий момент казалась ему прекрасной. Они с Эленой наконец-то перестали испытывать друг друга на прочность, и их отношения медленно, но верно приближались к стадии серьезных. Он с нетерпением ждал момента, когда познакомит ее с Филиппом. Тот собирался прилететь на следующей неделе, для того чтобы взять интервью у Дэнни Рота, которого он упорно называл мсье Гротом (как бы хорошо французы ни говорили по-английски, звук «р» им упорно не давался). В плане работы у Сэма тоже намечалась пара перспективных предложений, и для полного счастья ему сейчас не хватало только чашечки кофе.

Накинув купальный халат, он прошел через заботливо выращенные и ухоженные джунгли к главному зданию отеля и в холле свернул к стойке портье, чтобы забрать номер «Лос-Анджелес таймс».

— Мистер Левитт? — окликнул его юноша из-за стойки. — Мы звонили вам в номер. К вам гость. Джентльмен. Он сидит за столиком в углу.

Наверное, Букман, решил Сэм. Полицейский, когда бывал поблизости, частенько заходил к нему, чтобы вместе позавтракать. Просматривая на ходу газетные заголовки, он направился к столику и вдруг, подняв голову, замер как вкопанный. Навстречу ему, улыбающийся и щеголеватый в кремовом льняном костюме, поднимался и протягивал руку Франсис Ребуль.

— Надеюсь, вы не возражаете, что я так запросто к вам заглянул? — сказал промышленник и опустился на стул, жестом предложив Сэму сделать то же самое. — Я даже успел заказать нам кофе. Нет ничего приятнее, чем первая чашка кофе после заплыва, согласны? — Он взялся за кофейник.

Сэм изо всех сил старался скрыть изумление и некоторое смущение из-за своего домашнего вида. Он оглянулся на соседний столик, ожидая увидеть там здоровяков в черных костюмах. Ребуль словно прочитал его мысли.

— Нет, никакой охраны, — покачал он головой. — Я решил, нам приятнее будет поговорить вдвоем. — Он сидел, непринужденно откинувшись на спинку стула, и явно забавлялся ситуацией. — Как хорошо, что я сохранил вашу визитку. Кажется, во время нашей предыдущей встречи вы занимались издательским бизнесом? — Он намочил кубик сахара в кофе и задумчиво пососал его. — Но мне почему-то кажется, что литература — это чересчур мирное занятие для человека с вашими способностями. Я бы не удивился, узнав, что вы поменяли род деятельности. Не будет ли с моей стороны нескромностью спросить, чем вы занимаетесь сейчас?

Сэм ответил не сразу. Он нечасто терялся так, что не мог подобрать слова, но появление Ребуля совершенно сбило его с толку.

— Действительно, в издательском деле в настоящий момент застой, — медленно проговорил он, — и я пока, если можно так выразиться, отдыхаю на перепутье.

— Отлично, — сказал Ребуль и, кажется, в самом деле был очень доволен. — Если вы не слишком заняты, то я хотел бы сделать вам одно весьма интересное предложение. Но сначала вы должны рассказать мне кое-что, разумеется, entre nous. — Он поставил локти на стол, наклонился поближе к Сэму и громким шепотом спросил: — Как вы это сделали?

Я бесконечно благодарен Энтони Бартону из Шато Леовиль-Бартон за то, что именно он выбирал вина, которые украли у Дэнни Рота. Нечасто мне случалось получать такие полезные, грамотные и вкусные советы.

Также большое спасибо Дэвиду Чарлтону, терпеливо учившему меня снимать отпечатки пальцев.

И, наконец, mille mercis Эли Коллинз, никогда не теряющей хорошего настроения и чувства юмора и вот уже несколько лет оказывающей мне неоценимую помощь.

Премьер Крю — классификация виноградников и вин (фр.).

Бутыль объемом 1,5 литра. — Здесь и далее примеч. пер.

Погреба (фр.).

Высокая кухня (фр.).

Кофе со сливками (фр.).

Живой бюстгальтер (фр.).

Красотка, да? (фр.).

Булочные (фр.).

Винный дом (фр.).

Французский город (фр.).

Естественно (фр.).

Виноделы (фр.).

Недурно (фр.).

Ведущий винный критик в мире, американец.

Черт возьми! (фр.).

Бутерброды (фр.).

Очень оптимистический (фр.).

К сожалению, нет (фр.).

Вот этот настойчивый месье (фр.).

Смотритель погреба (фр.).

Да нет же (фр.).

Ладно (фр.).

Приятного аппетита (фр.).

Шпана, хулиганы (фр.).

Игра в шары (фр.).

Типично марсельская (фр.).

Маленькая площадь (фр.).

«Голубые, вперед!» и «Прямо в цель!» (девиз марсельского клуба «Олимпик») (фр.).

Моя маленькая кузина наконец-то в Марселе. Добро пожаловать (фр.).

Между нами (фр.).

Мимин, ты поспешишь? Мы умираем от жажды. (фр.).

Иду, иду (фр.).

До скорого, дети мои (фр.).

Что вы здесь делаете? (фр.).

До конца дороги, затем налево (фр.).

Любезный (фр.).

Фильтрованный кофе (фр.).

Подружки (фр.).

Брезаола, итальянская вяленая говяжья ветчина (ит.).

«Тающий шоколад» — особый вид шоколадного десерта (фр.).

Домашнее задание (фр.).

Декольте (фр.).

Бедняжка (фр.).

Добро пожаловать, мадам (фр.).

Дежавю (фр.).

Восхитительно, мадам. Очаровательно. (фр.).

Очень рад, месье. (фр.).

Ах, простите меня! (фр.).

Бутылки для шампанского емкостью соответственно 1,5, 3, 4,5, 6 и 15 литров.

Тележка для гольфа (фр.).

Водка (фр.).

Ай-ай-ай! (фр.).

Сэндвичи с ветчиной (фр.).

«Без границ», международного (фр.).

Я принадлежу вам (фр.).

Мобильный телефон (фр.).

Детективный роман (фр.).

Фуа-гра «в полотенце» — приготовленная на водяной бане (фр.).

Молодец (фр.).

Префект полиции (фр.).

Спасибо, Пресвятая Богородица (фр.).

Мои дорогие (фр.).

Наследие (фр.).

Разумеется (фр.).

Морской ерш (фр.).

Морской петух (фр.).

Просто чудо (фр.).

Хладнокровие (фр.).

Это безумие (фр.).

Лучшие из возможных (фр.).