Художественное электронное издание

Я глубоко признательна Марии Платовой и Елене Лидовской за помощь в подготовке к изданию этой книги.

Огромное спасибо Марианне Таймановой за блистательную работу по редактированию.

Моя сердечная благодарность Сергею Князеву, Алле Степановой, Галине Соловьёвой, Светлане Ивановой и Борису Останину за их бесценные рекомендации и вдумчивые правки.

Я посвящаю эту книгу моей семье, в первую очередь мужу Дейву и нашим детям, моим родителям Марии и Леониду Зильбербургам, моему брату Константину и моей любимой тётушке Майе Овсянниковой. Я росла, слушая их захватывающие воображение истории. Они выдали мне карт-бланш на пересказ этих историй по-своему, но я не воспринимаю их слова слишком буквально. При создании художественной прозы требуется соблюсти тонкий баланс разнообразных составляющих, и если мне удаётся передать многосложность мира с определённой степенью объёмности, то это – благодаря им, которые постоянно учат меня тому, что моя точка зрения – лишь одна из многих.

Слишком рано и бесповоротно пришла весна в этом году, пришла и сместила все границы реальности. На улице январь и солнце, в Сан-Франциско время за полдень. Я иду забирать сына из садика – вот только перейду улицу и пересеку небольшой, изнывающий от жажды сквер на вершине холма.

Неожиданно, сияя красной эмалью, из потока машин вырывается джип, он резко поворачивает влево и тормозит на пешеходном переходе прямо передо мной. По переднему крылу джипа большими серебряными буквами надпись: Rubicon, а за рулём парень, с которым я дружила в России ещё в девяностые, – тот самый, семнадцатилетний, сидит за рулём сейчас, в две тысячи восемнадцатом! Тот же непослушный чуб каштановых волос надо лбом. На рукаве толстого пуховика тает снег. Он наклоняется и через открытое окно протягивает мне кассету TDK – точь-в-точь такую, какими мы обменивались, когда были старшеклассниками.

Не даёт себе труда даже бросить: «Эй ты, чего скучаешь?», или «Скажи, крутая тачка?!», или «Надо же, где встретились!» Ничего такого. Ни кивка, ни улыбки – совершенно непроницаемое лицо. Как будто мы с ним ещё в школе и он боится, что его дружки нас вот-вот засекут. Вот ужас! Болтает с девчонкой среди бела дня. И не просто с девчонкой, а с этой воображалой, чьи мысли витают не то в книгах, не то в облаках. Ещё немного, и он станет носить за ней рюкзак и покупать ей мороженое – «возвышенным душам» ничего не стоит превратить мужчину в тряпку.

Я тоже молчу, не в силах вымолвить ни слова. Внезапный сдвиг в пространстве-времени лишил меня дара речи – а впрочем, так бывало всегда, когда он приближался ко мне. И в сорок лет я не мудрее, чем в семнадцать. Как в юности, перехватило дыхание, и я не могу издать ни звука, а стоило бы сделать ему втык за то, что перегородил своим мастодонтом весь переход.

Он едва заметно кивает, жмёт на газ и исчезает, а я остаюсь на тротуаре в облаке выхлопных газов.

С кассетой в руках, ошеломлённая, я добредаю до сквера. Солнце палит нещадно, но, когда я поднимаю глаза, небо кажется ослепительно чёрным. Настоящая калифорнийка никогда не оставит дома тёмных очков, а я вышла на яркий свет безоружной, теперь мне ничего, кроме очертаний предметов, не разглядеть. И только запах травы, которая без влаги чахнет быстрее, чем успевает подрасти, да тяжёлый аромат дикой алычи, цветущей в этом году необычайно рано, да пыльные эвкалипты, с которых облезает кора. Всё жаждет воды.

А вот и садик, и отчего-то я знаю, что меня ждёт не четырёхлетний чумазый малыш с кудряшками, а взрослый мужчина, наставник – встречает, чтобы помочь мне добраться до дома.

Когда я была маленькая и мы жили с родителями-инженерами и старшим братом в одной комнате, я слышала, как они обсуждают странную теорию: будто бы прошлое, настоящее и будущее сосуществуют одновременно в разных частях многомерной Вселенной. Помню, как я лежала на своей зелёной кушетке, напрасно стараясь заснуть; да и как тут заснёшь, если неотвязно мерещится, что я не девочка, а старуха, живу за соседней дверью и никто меня не узнаёт. Трясясь от страха, я перелезала к родителям в постель, чтобы немного успокоиться.

С той поры я часто размышляла об этой теории, пытаясь представить, на что похожи парадоксы квантовой физики в обыденной жизни. Вот уж не ожидала, что они неожиданно настигнут меня одним на редкость тёплым и полным воспоминаний январским днём. Я задыхалась от волнения, когда чуть не бегом взбиралась на вершину холма: поскорей бы увидеть сына.

Он ждал меня в игровой комнате, и ему по-прежнему было четыре; он взял меня за руку, вывел на улицу и спросил: «Как ты провела сегодня день, мама?» По тому, как это звучало, ему вполне могло быть и тридцать. «Я хочу есть, – сказал сын. – Сегодня на обед была рыба, а я рыбу не люблю. Я её выбросил».

Мы добрались до дома, я накормила его ужином и приготовила ванну. Улучив момент, когда он наконец напрыгается на подушках и набегается кругами, воображая себя самолётом, я уложила сына в постель и гладила его по спинке, пока он не заснул. Муж задержался на конференции и вернулся поздно. Вывалил на стол очередной улов ручек и тряпичных сумок и скрылся в спальне. Не дождавшись меня, он снова показался в дверном проёме.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Сейчас, сейчас, дай мне пару минут.

Всё было тихо, я порылась в шкафу в прихожей и вскоре выкопала свой древний Walkman. Конечно же, без батареек, но в доме всегда имелся запас для говорящих книжек и радиоуправляемых машинок сына. Я вставила кассету в плеер и, чувствуя потребность вырваться из декораций взрослой жизни, вышла на улицу.

Жара почти не спала, по-прежнему было душно. Неподалёку от нашей двери роняло золотые листья дерево гинкго. Я убеждала себя, что ничего особенного не происходит – это Сан-Франциско, здесь всё безостановочно цветёт и опадает без внятных для меня, северянки, смен времён года. Я живу здесь много лет, но, как и прежде, ощущаю себя чужестранкой.

Нащупав «play», я замерла – собиралась с духом, прежде чем нажать на кнопку.

До этой кассеты были и другие. Он познакомил меня с The Doors и Nirvana, а я записывала ему композиции из ранних альбомов The Beatles. Конечно, мне хотелось включить туда Eight Days a Week и Love Me Do, но я стеснялась, боялась выдать себя и выбирала более замысловатые сочинения наподобие Baby’s In Black и Norwegian Wood. Хорошо помню, что последняя кассета от него была с хитами шведской группы Army of Lovers. После нескольких мелодичных вещей шёл странный трек, он смутил меня своей невнятицей, но вдруг пазл сложился, и я поняла, что это имитация полового акта в групповом исполнении. Я слушала, задыхаясь от волнения и ужаса. Ведь если наше общение по большей части заключалось в обмене музыкальными подборками, в таком случае что означала эта? Кончай строить из себя недотрогу? Расслабься и получи удовольствие? Ну и, разумеется, он проверял, разозлюсь я или нет. Я посчитала, что ему надо слишком много и слишком быстро. Полдня проплакала, но в конечном итоге сказать мне ему было нечего.

Ну что ж, наверное, хуже того трека ничего быть не может. Я нажала на «play». Плёнка крутилась, но из плеера, кроме фоновых потрескиваний, не доносилось ни звука. Это продолжалось так долго, что я решила: мне всё равно, что там записано. Пусть что угодно, лишь бы что-нибудь.

Прислушиваясь к белому шуму, я вспоминала всё, что мне известно о взрослой жизни бывшего юноши. Во времена нашей одержимости магнитофонными записями он собирался стать врачом и после школы поступил в медицинский. Я уехала учиться в Штаты, а когда вернулась навестить родителей, всё здесь приняло совсем иной оборот. Мой друг увлёкся шальными заработками: финансовые пирамиды, махинации с недвижимостью. Казалось нелепицей, но его нешуточно занимало, на какой машине я езжу в Америке. В другой раз, два года спустя, когда мы встретились, он уже ездил на автомобиле с водителем, который по совместительству был охранником. Я спросила, зачем ему телохранитель, и он, просияв, ответил: «Именно так выглядит успех, детка!» Отвёл меня в дорогущий ресторан на крыше какого-то дворца и, сидя напротив, безостановочно кидал взгляды по сторонам. Еду подали на инкрустированной золотом посуде. Пощёлкав ногтем по тарелке, он поднял ко мне по-детски восхищённое лицо: «А ведь у вас в Америке нет таких ресторанов, ну, скажи?» «Кем ты работаешь?» – спросила я, но вместо ответа он стал дурить мне голову рассказами о прыжках с парашютом и о сноуборде. Тогда я видела его в последний раз. В следующие приезды предпочитала не попадаться на экраны его радаров.

Музыка возникла внезапно, без всякого перехода, и совсем не та, которой я боялась. Роскошные волнующие звуки; я с первых тактов узнала её и не могла дождаться слов. I see trees of green… red roses too… I see them bloom… for me and you… Луи Армстронг пел What a Wonderful World – песню, записанную для меня семнадцатилетним юношей. Я разрыдалась, я так всхлипывала, что едва слышала музыку.

Прислонясь к гинкго в нескольких шагах от своего дома и пытаясь унять слёзы, я приготовилась увидеть окружающее глазами автора песни и огляделась.

Передо мной возвышались руины нашего дома. Вся улица, казалось, обрушилась целиком в результате неведомого землетрясения будущего. Закрыв глаза, я сделала несколько глубоких вдохов и задержала дыхание. Я убеждала себя, что это абсурд, обычная тревожность, которая не отпускает меня с тех пор, как я переехала в Сан-Франциско. Но нет – бедствия будущего и в самом деле живут где-то неподалёку от нас, быть может, в другом измерении, кассета в моём Walkman – неопровержимое тому доказательство, и нужно иметь железное сердце, чтобы пережить эту идею параллельных миров.

I see friends shaking hands saying how do you do… Я дослушала песню до конца и ждала, что будет дальше, но оставшаяся часть плёнки оказалась пустой. Я перематывала её короткими очередями. На этой стороне больше ничего не было, на обратной тоже. I hear babies cry… I watch them grow… They’ll learn much more… than I’ll never know… – таяли в воздухе слова, смысл которых ускользал от меня. Перед мальчиком, которого я знала семнадцатилетним, мир предстал в такой красоте, что ему захотелось поделиться со мной своим открытием, – казалось бы, надо радоваться. Но нет, у меня не получалось. Слишком много горечи накопилось с тех пор, и не могла я забыть, каким он стал, повзрослев. Таких, как он, не беспокоит, как много горя приносят в мир их деньги. Так вот как они себя оправдывают: безумствуют на своих тачках, едят с золотых тарелок рыбу, которой грозит полное исчезновение, и внушают себе, что мир прекрасен и удивителен! А на мой взгляд, этой кассетой он невольно признавался в своей вине.

Дома было тихо. В прихожей всё так же витал мускусный запах духов пожилой дамы, у которой мы с мужем когда-то покупали квартиру. Я заглянула к сыну: ему было по-прежнему четыре и он спал, прижав к себе пожарную машинку. В спальне я разделась и устроилась рядом с мужем. А где-то там мой юный друг – по-прежнему юный – записывал для меня кассету, забыв про домашнее задание. А где-то там я, всё ещё семнадцатилетняя девчонка, лежала на зелёной жёсткой кушетке, залитой лунным светом, боясь заснуть от страха, что завтра не наступит, а я и все-все, кого я так люблю, исчезнут и превратятся в пыль.

На английском отделении стояла дикая вонь. Начинался первый день после весенних каникул, а Соня и так затянула с проверкой сочинений. Она села в читальном зале для преподавателей – пусть коллеги видят, как усердно она работает, – и вытащила зелёную ручку. Ах, какие замечательные, точно сформулированные меткие комментарии могла бы она написать! Но сочинения были ужасные. Один восемнадцатилетний парень утверждал, что, если люди не верят в Бога, они навлекают на себя несчастья и потом страдают всю жизнь. Другой доказывал, что школьницы для своей же пользы и даже вопреки своим желаниям должны не наряжаться, а носить школьную форму, это убережёт их от изнасилования. Третий пространно – без единой ссылки или цитаты – рассуждал о том, что современным телесериалам не хватает образов сильных мужчин. Соня подняла голову. Читальный зал опустел.

К концу дня выход из корпуса гуманитарных наук перекрыл грузовой фургон с надписью: «Биологически опасные вещества». Соня отправилась домой пить вино и читать электронную почту; там скапливались письма с отказами из разных университетов, куда она подавала заявления на программу PhD[1], и теперь во входящих Соню наверняка ждала очередная порция. Если к её магистерскому диплому добавится учёба в докторантуре, то через шесть лет ей придётся, скорее всего, засесть за ту же работу и рецензировать такие же сочинения. C той только разницей, что в этом случае она сможет претендовать на постоянную должность в штате университета, а вот тогда уж этим рецензиям и проверкам не будет конца до скончания времён. Возможно, отказы должны были послужить ей видимым сигналом, намёком, что с преподаванием пора распрощаться. Когда-то она занималась маркетинговыми исследованиями. Вернись Соня к прежней профессии, её доход мог спокойно увеличиться раза в четыре, а с ним в её жизнь вернулись бы выходные и свободные вечера. Красота.

Она открыла почту. Там лежало письмо с приглашением на кафедру сравнительного литературоведения. Полное финансирование в течение двух лет. Провинциальный город, известный своими метелями, на другом конце страны. Звёздные преподаватели. Небольшая программа, в которой приветствуется межфакультетское сотрудничество. Возможность запросить дополнительные средства, чтобы учиться за границей. Нас впечатлила ваша манера изложения, и мы искренне надеемся увидеть вас у себя.

В ящике Соню ждало ещё несколько писем. Последним открылось послание от президента её нынешнего университета, где Соня преподавала на временной основе. С прискорбием он сообщал уважаемым студентам, преподавателям и сотрудникам кампуса, что одна из сотрудниц была найдена мёртвой у себя в кабинете в здании факультета гуманитарных наук. Дебора Полк… на шестьдесят втором году жизни… способствовала успеху университета в течение последних девятнадцати лет… Начальник университетской полиции заявил, что смерть наступила в силу естественных причин. Близких родственников у Деборы нет. Ассоциация «Жизненный путь», осуществляющая программу поддержки работников университета, готова оказать первичную психологическую помощь сотрудникам, в том числе и временным. В конце письма указывался номер для бесплатных консультаций по телефону.

Весенние каникулы, догадалась Соня. Тело Деборы оставалось за закрытой дверью и медленно разлагалось, пока все отдыхали. Ни студенты, ни уборщики, ни коллеги-преподаватели всё это время не подходили к двери её кабинета. Ни одна живая душа.

Соня взяла бутылку и наполнила бокал. В конце концов, смерть Деборы Полк была смертью Деборы Полк, стоит ли делать из этого трагедию? Многие умерли за любимым делом. А Сонина жизнь – это Сонина жизнь. У них с Деборой Полк было мало общего.

В первые месяцы беременности она приучала себя засыпать на левом боку. Ночь напролёт старалась улечься поудобнее; пыталась заснуть, мысленно представляя себе картину завтрака. На что тянет больше: на гречку из русского магазина с молоком и отварной говяжьей сосиской или омлет по-американски – с беконом, сыром и ветчиной? Постоянно хотелось есть, причём исключительно жирное и мясное. Местные врачи не рекомендовали слишком быстро набирать вес. Ради ребёнка нужно есть овощи. Овощи.

В детстве, когда вместо кровати у неё была узенькая кушетка, её учили засыпать на правом боку, на левом дедушка и обе бабушки, все трое сердечники, не советовали, чтобы не давить всем телом на сердце. Сейчас, по рекомендации Американской ассоциации беременности, она лежала на «неправильном» левом и тревожилась о завтраке. Пририсовала к воображаемой картинке ломтик помидора. Опрометчиво. Рот сразу наполнился горечью. Родится мальчик, думала она, темноволосый мальчик – весь в дедушку. В припадках гнева он будет хватать тарелки и швырять их на пол, обвиняя её во всех несчастьях этого мира.

Известие о том, что соседский сын покончил с собой, совпало с волной самоубийств среди знаменитостей. Не было никаких оснований связывать эти события, но именно так все и делали. «Тайсон, должно быть, прочитал о поваре и об этом дизайнере, – сказал мне один из соседей. – Возможно, он объяснил что-то в записке».

Тайсону было двадцать два. Он всегда говорил: «Привет», когда мы сталкивались в коридоре. Контора, в которой я до недавнего времени работала, закрылась, и я сижу дома, рассылаю резюме. Тягостно проводить весь день взаперти в крохотной квартирке – вот и брожу по длинному общему коридору, баюкаю свой стресс. Тайсон при встрече всегда кивал. Однажды я видела, как он гладит по спинке соседского щенка. А этот щенок всех жильцов ненавидит, кусает нас за щиколотки.

На другой день после новости о Тайсоне встречаю в Safeway[2] женщину с ребёнком. Мать примерно моего возраста, а сыну на вид лет десять-одиннадцать. Высокий белокурый мальчик, и кажется таким покладистым и мягким, словно буханка белого хлеба. Они расплачиваются передо мной, женщина суёт сыну кредитную карту.

– Вставь и подожди, – говорит она ему по-английски, а по произношению слышно, что русская.

Сын не ждёт. Вытаскивает карту слишком рано, и платёж не проходит. Опять пробует и опять вытаскивает карту слишком рано. Мать шлёпает его по затылку; в русском языке есть специальное слово для такого вида физического насилия, и это не считается побоями.

Мальчик одет в чистые вельветовые брюки и рубашку, а на матери худи поверх грязной пижамы, которую она, похоже, месяц уже не снимала. Серая бумазея, сильно вылинявшая в паху, волосы до плеч, жирные сверху и взлохмаченные к кончикам, свисают красно-коричневыми патлами и, похоже, не мыты несколько недель. Щёки по виду напоминают детские пятки, такая красная и блестящая на них кожа. И она пытается изо всех сил запихнуть один бумажный пакет в другой.

Сын снова порывается пустить в ход карту и снова неудачно. Отворачивается от кассы и безучастным взором таращится в потолок.

– Простите, – говорит мать кассиру. – От него мало толку.

Она вырывает карточку из рук сына и подталкивает его к прилавку с бакалеей.

– Держи, – говорит мать, переходя на русский, и суёт ему сумку. В её действиях чудится что-то лихорадочное, хотя вряд ли за ними кто-то гонится. Полдень. Кассир приветливо улыбается, очереди за мной нет. Сын продолжает изучать пространство. Мать хватает его за руку и тащит вон из магазина.

У меня в корзине молоко, хлопья, яблоки и две бутылки виски, мне достаточно минуты, чтобы расплатиться, и, выйдя из магазина, я думаю, что, если догоню их, заговорю с ними по-русски. Я знаю, что от этого мало толку. Ну просто хотя бы сказать: «Привет».

Нас с мужем и дочкой позвали на похороны. Муж на работе, дочка учится, я решила, отвлекусь-ка сегодня от поисков работы. До того я ещё никогда не бывала на американских похоронах – за всю жизнь вообще всего два раза была. И многое показалось мне там непонятным, но самым странным было то, что мать Тайсона вынула из сумочки какую-то штуку, похожую на солонку, и стала трясти ею над могилой. Незнакомая мне традиция, я и представить не могу, что она означает. Не знаю, общепринятый или чисто личный ритуал исполняла мать, и тем более не уверена, что она рассыпала на могиле именно соль. В русской культуре важных гостей встречают подношением хлеба и соли, даже существует такое выражение «хлеб-соль», означающее гостеприимство. Но чем больше я думала, тем уместнее и этот ритуал мне казался. Как будто она заботилась, чтобы Тайсон всегда был обеспечен всеми благами, и посылала в его загробную жизнь такой вот привет.

Вместе со всеми я вернулась обратно в наш многоквартирный дом, на скромные поминки. Я думала о Тайсоне, о той семье в Safeway и о своей дочке, которая покрасила волосы в розовый цвет и перестала со мной разговаривать по дороге из школы домой, как бывало. Хозяин щенка тоже пришёл и всё время держал щенка на руках: то ли защищал его от нас, то ли искал в нём утешение, а может, и то и другое. Я выставила на стол в качестве своего вклада непочатую бутылку виски. Конечно, эмигрантскую болезнь не вылечишь алкоголем, но я не оставляю попыток. Плеснула себе и машинально отправилась на кухню, нашла солонку, высыпала немного соли себе в стакан. Получилось как соль на рану. Но нельзя же, чтобы всё это прошло совсем незаметно.

Мне почти сорок два, у меня счастливый брак. Двое детей. Мы живём в университетском городке в Южной Калифорнии, у мужа в местном университете постоянное место профессора на кафедре метеорологии, я работаю ассистентом на кафедре иностранных языков и литературы. Преподаю русскую литературу в контексте мировой культуры. И хотя я уехала из Советского Союза почти тридцать лет назад, мои корни по-прежнему значат для меня очень много. Когда меня спрашивают, откуда я родом, с гордостью отвечаю – из Ленинграда.

Мне было пятнадцать, когда родители против моей воли увезли меня в Нью-Йорк. Это «против воли» приводит в замешательство большинство моих американских друзей. Они просят растолковать. Но как? Ведь каждый вкладывает в воспоминания о доме что-то своё. Я делаю попытку поделиться своими единственным доступным мне способом – рассказываю истории.

Представьте, что вы сидите на галёрке в театре; задолго до вашего появления на свет он был настоящим дворцом, но сейчас половина кресел разваливается, штукатурка облупилась, на балконных балюстрадах зияют дыры от вывалившихся балясин, а когда действие начинается, занавес застревает. Выходит рабочий в синем комбинезоне, дёргает его и открывает сцену. Вам пятнадцать, слева от вас сидит подруга, с которой вы знакомы с десяти лет, справа другая – с ней вы дружите с шести. Поход в оперу – школьное мероприятие. На сцене сопрано признаётся в любви к баритону. Она в своей комнате, сконструированной по самым что ни на есть подлинным эскизам XIX века, только без четвёртой стены. Она пишет ему письмо, где описывает свою страсть, она мечется, не в силах понять, что уготовила ей судьба: благословение или проклятье. Она сознаёт, что, открывая сердце, преступает все границы приличий, и умоляет отнестись к её исповеди с пониманием. Вы прекрасно знаете, что кончится всё это плачевно, и всё же на мгновение музыка захватывает вас и наполняет надеждой.

В полном отчаянии она бросает перо на стол – и… стол падает. Вся спальня с треском и шиком медленно рушится на сцену – чудом не на певицу. Пыль столбом! Сопрано невозмутимо продолжает петь, признаваясь баритону, как бесконечно она ему доверяет.

На галёрке ваша подруга слева заходится от смеха, да так, что кресло под ней подкашивается и она грохается вместе с ним на пол – снова шум и новый взрыв смеха. Какая катастрофа! Какая удача! Опера уже настолько мертва, что буквально разваливается на части. И в тот же миг она превращается в сказочную фантасмагорию формального искусства, ибо голос сопрано, изо всех сил пытаясь передать нечто невыразимо важное этим сгрудившимся в темноте варварам-подросткам, воспаряет над руинами.

И представьте, даже тогда, в пятнадцать, я хорошо понимала, что радость, которую мы испытывали с подругами, была оборотной стороной кошмара, рождённого из зрелища деградации и распада. Звезда взрывается, империя рушится, огненный шар прожигает небо. Наблюдать такое событие – удача, которая может выпасть раз в жизни. Правда, она может обернуться пламенем, жаждущим пожрать всё, что тебя окружает, и навсегда опалить сердце. Шёл девяностый год. Забыть такое невозможно, предсказать, чем обернётся будущее, было нельзя.

Сегодня 9 июня 2017 года. Несколько дней назад по социальным сетям разошёлся мем, где люди вспоминали самые смешные эпизоды своей жизни, и я рассказала об этом ленинградском спектакле – хотела описать только комическую сторону, но для американских друзей, не знакомых ни с Пушкиным, ни с оперой, пришлось изобразить всю сцену в подробностях. Многие мои коллеги любят ругать социальные сети, я же охотно пользуюсь ими, чтобы поддерживать связь со старыми друзьями. Особенно актуально это стало в последние годы, когда мы с мужем переехали с Восточного побережья в задыхающийся от машин калифорнийский городок и оказались в плену дорожных пробок.

Я с удовольствием отметила, что подруги, которые вместе со мной слушали тогда оперу, увидели мой пост и отозвались на него. Первой откликнулась Екатерина: «Удивительно, как я сама тогда осталась цела. Я так вцепилась в подлокотник, что занозила себе руку. Нам ещё повезло, что мы выбрались оттуда живьём». Катя – юрист, с годами она становится всё более нервной. Ей выпала трудная судьба: вскоре после университета она вышла замуж за нашего одноклассника, родила дочь, развелась и вышла замуж за другого одноклассника. От него у неё тоже дочь. Обеих зовут Евгениями – вероятно, она позволила мужьям самим выбирать имена. И ей это не кажется смешным. Скорее всего, тут нет никакой связи с Евгением Онегиным.

Таня, моя подруга с детсадовских времен, та, что на спектакле сидела от меня по правую руку, стала биологом и вышла замуж за коллегу из Норвегии. Работает микологом, живёт за полярным кругом, её дочери – она на год младше, чем моя старшая, – в этом году исполнится шестнадцать. Таня тоже ответила на мой пост. Её послание настигло меня, как письмо в бутылке, вынырнувшей из-под обломков нашего детства. Она написала: «Отлично помню тот день! Ты всю дорогу смешила меня. Уже не помню в точности, что тебя так развеселило, но я не могла оторваться, всё слушала открыв рот, как ты прикалываешься над спесивым Онегиным. Тогда-то я и влюбилась в тебя».

Я обомлела, когда до меня дошли её слова.

– Как это прикажешь понимать? – отстучала я.

Она ответила… часов через восемь… ох уж эта разница в часовых поясах.

– Так и понимай.

– А подробнее?

– Куда уж подробнее. Обсудим как-нибудь при встрече.

О чёрт, о чём она говорит? Намекнула и сразу на попятную – меня почему-то сильно смутили её слова.

Три дня я просидела перед компьютером, разбирая студенческие работы, просматривая социальные сети и пытаясь отвлечься среди историй малознакомых людей. Дети с мужем отправились в каньон на маленькое горное озеро и оставили в моём распоряжении если и не полностью свободный рассудок, то, по крайней мере, весь дом. Я исправила склонение у сотни русских прилагательных, отредактировала вид и спряжение у двух сотен глаголов и наконец-то узнала все последние сплетни о платоническом романе между Путиным и Трампом.

Неужели Таня намекает, думаю я, что испытывала ко мне физический интерес, что она желала меня душой и телом? И почему она призналась только сейчас и по такому случайному поводу? Скорее всего, она хотела сказать, что любит меня как друга. Это не новость. Конечно, я тоже люблю её. Мы подруги, мы дружили все эти годы и не раз, случалось, вспоминали детство, а растущие Катькины странности связывают нас ещё больше. Я до сих пор в шоке: зачем она назвала обеих дочерей Женями? Что за манера ставить на детях метку, лишний раз напоминая о непроработанных травмах матери.

Кажется, единственное, что мне остаётся, – это сидеть и наблюдать за естественным ходом событий. Надо полагать, Таня не вкладывала особого смысла в свои слова. Но чем дольше я думаю, тем больше деталей всплывает из прошлого: случайное прикосновение, взгляд, неожиданно нежное слово – их можно по-разному истолковать. В третьем или четвёртом классе мы с ней сочиняли историю про нас троих: Катя, Таня и я строим дом на далёком острове в Северном море и живём там, охотимся, ловим рыбу, собираем грибы-ягоды. Она рисовала карты острова, я проектировала дом. И я совсем не удивилась, когда Таня отправилась в эту свою первую экспедицию в Арктику. Уверена, что ею безотчётно руководили наши старые фантазии.

Всё же звоню Тане по скайпу и, пока мой компьютер имитирует тональный набор, всматриваюсь в её снимок на аватарке: с возрастом она сильно похудела; в её профиле всегда было что-то птичье, а в последнее время черты лица ещё больше заострились, словно отчеканились. Она не отвечает. Занята? Не хочет разговаривать? И то и другое, решаю я и пробую представить, как я ласкаю её губы своими, прижимаюсь к свитеру, под которым чувствую тело, – такое часто можно увидеть здесь, в Калифорнии, – по-моему, ей это нравится, она льнёт ко мне.

Выключаю скайп, выключаю компьютер, иду в гостиную, включаю и выключаю телевизор. Полдень, на улицу не выйти – слишком жарко. Сейчас эта калифорнийская пустыня кажется особенно несуразным местом. И всё-таки это дом! Дети возвращаются домой сегодня вечером и ждут, что я буду расспрашивать об их приключениях.

Возможно ли, что Таня действительно намекала на любовь девушки к девушке. Не может быть.

Нет, точно, я сошла с ума. В сорок два впервые сподобилась представить, как могла сложиться моя жизнь, если бы в пятнадцать мне было известно, что женщинам не обязательно выходить замуж. Что они могут любить друг друга, жить вместе и вместе растить детей. Если бы знать, хотя бы понаслышке, что где-то есть женщина, открыто живущая с другой женщиной, – как это повлияло бы на меня? Или повстречать женщин, которые совместно воспитывают детей, или услышать, что хотя бы один человек, отзываясь о женщинах, которые любят женщин, вместо привычных «блажь», «извращенки», «какая мерзость» или просто «бедолаги» говорит что-то другое.

Память подсовывает полузабытый образ из девяностых – что-то, что я подглядела? навязчивая фантазия? обрывок фильма? – две девушки взасос целуются в тёмном, плохо отапливаемом подъезде незнакомого дома. Слабея в коленках, опускаются на бетонную лестницу, вздрагивают всякий раз, когда слышится шум открываемой двери. Они ищут близости друг у друга как защиту от возможного вторжения, греют ледяные пальцы во впадинках груди друг у друга, находят соски, руками, губами пробиваются сквозь слои тёплой одежды к клиторам друг друга.

И что потом? Куда они пойдут из этого подъезда? они держатся за руки? они продолжают встречаться? Вообразить, как в то время должна была выглядеть лесбийская любовь, – всё равно что пытаться построить чёртову параллельную вселенную. Я знаю – с тех пор я много читала и слышала тьму историй о женщинах из разных социальных слоёв – я знаю, что некоторым девушкам это сошло с рук. Но до сих пор не понимаю, как у них хватило смелости.

Давным-давно, примерно в девяносто третьем году, жила-была пожилая пара, вслед за детьми и внуками эмигрировавшая из Советского Союза. Они обитали в маленькой квартирке в Бронксе и страдали от множества недугов. У него было больное сердце и камни в почках, у неё изнурительный артрит и остеопороз. Медицинская страховка предполагала один профилактический осмотр в год. На плановую проверку они решили пойти вместе. Приём вела доктор, женщина среднего возраста, похожая на их дочь, и, беседуя через переводчика, супруги принялись жаловаться.

Докторша прервала их.

– Вот что вам следует делать, – сказала она. – Вы оба должны выпивать по два литра воды в день. Только ни в коем случае не газировку. Не сок. Не кофе и не чай. Вода, чистая и без газа.

– Но послушайте, – запротестовали они.

– Я постоянно сталкиваюсь с подобной проблемой среди своих пациентов-эмигрантов: если люди приехали из мест с плохой водой, они недостаточно пьют – особенно пожилые. Идите домой и пейте, пейте. Увидимся в следующем году.

Супруги посмотрели друг на друга и вздохнули. До них доходили слухи о качестве американского медобслуживания, но они не ожидали, что это будет настолько удручающе.

В следующем году они пошли к другому врачу. Молодой человек выглядел усталым, но, казалось, был расположен их выслушать. И кивал он вдумчиво. Пара закончила свою историю абсурдными советами, полученными от его предшественницы. Лицо молодого человека оживилось.

– И вы последовали рекомендации моей коллеги? – спросил он.

– Да что вы! Она просто посмеялась над нами.

– Исследователи единодушны: большинство людей должно потреблять по меньшей мере два литра прозрачных жидкостей в день. Как минимум!

– Что значит прозрачные жидкости?

– Вода, сок. Лучше вода.

– А чай?

– Только не чай. Чай даёт противоположный эффект – это мочегонное.

– Мы можем попробовать пить чай с молоком.

– Вам нужна просто вода. Вы что, не пьёте воду?

– Мы всю жизнь пили чёрный чай. И у местной воды отвратительный вкус.

– Ну покупайте в бутылках. Она безвкусная.

– Спустить все деньги на воду? Вы с ума сошли!

– Хорошо, попробуйте выжать в воду немного лимонного сока. Добавьте кусочек огурца. Поэкспериментируйте. Поверьте, это принесёт вам пользу.

– Да, да. Прекрасно. Что ж, раз нам не получить нормального лечения, мы скорее отправимся на тот свет.

– Даже не знаю, что вам сказать. Видите ли, у вас сейчас нет никаких острых симптомов.

– Но доктор, они скоро появятся.

– Вот ваш рецепт. Видите? Я пишу: пить два литра воды o. d. – Omni diem – это значит ежедневно. Приходите через год, и мы обсудим, что ещё можно сделать.

У пожилой пары не было другого выхода. Возвращаясь домой рука об руку, они договорились, что попробуют следовать указаниям врача.

И вот что они сделали. Начали с одной кружки. После обычного вечернего чая жена выливала воду из чайника в большую кружку и ставила её посредине стола. Весь следующий день, пока они передвигались по квартире, готовили или ели, принимали таблетки, привезённые друзьями и родственниками из бывшего Советского Союза, читали газету или смотрели телевизор, короче, всё время – кружка неотрывно следила за ними. Время от времени один из них решался сделать глоток, тогда другой тоже делал глоток, в этом и состоял их договор. И так, понемногу, крепясь и подбадривая друг друга, к концу дня они допивали кружку до последней капли.

На следующий год они снова пришли к врачу. Он был молод, но хотя бы потрудился их выслушать.

– Мы делали то, что нам прописали, – сказали они. – Мы пили воду.

– И как?

– А как вы думаете? Это всего лишь вода.

– Опишите точно, что вы делали.

Они рассказали ему о кружке посреди стола и о том, сколько усилий им понадобилось, чтобы выпивать её до дна каждый день.

– Не понимаю, – сказал врач. – Мы живём в мире, который преимущественно создан из воды. Шестьдесят процентов человеческого тела состоит из воды. Наши клетки нуждаются в воде для работы. Как вы могли прожить такую долгую жизнь и не понять, что вода – главный компонент, необходимый людям?

Муж и жена посмотрели друг на друга. У обоих в глазах стояли слёзы.

– Вы говорите искренне, молодой человек, – сказали они доктору. – Мы ценим ваш энтузиазм. Возможно, вы правы. Но ваш совет нам не подходит. Вода не для нас. Мы пьём чай.

Так вот в чём дело?! Как и мои предки, я родилась в мире, созданном из воды. Здесь, в засушливой части Калифорнии, где у нас выпадает не больше двухсот пятидесяти миллиметров осадков в год, мне хорошо видно, как всё живое страдает без воды. Но я до сих пор не обращала на воду серьёзного внимания.

Я снова перечитываю сообщение, оставленное подругой: «Тогда-то я и влюбилась в тебя»; моё сердце замирает, и я чувствую, будто вот-вот пойму что-то очень важное. Мне пятнадцать, я слушаю «Евгения Онегина», Татьяна пишет письмо, декорации падают, и – я представляю обращённое ко мне смеющееся Танино лицо и огонёк в её вопрошающих глазах… Но что я знаю? Это было тридцать лет назад. Я снова пытаюсь восстановить эту сцену в памяти. Вспоминаю или придумываю?

И тут мои фантазии обрываются: проживи я там чуть дольше, до хотя бы мало-мальской свободы, – так нет же – всё, как всегда, заканчивается тем, что появляются родители и увозят меня в Нью-Йорк.

Я смотрю, сколько стоит долететь до городка Тромсё в Норвегии. Можно купить билет и навестить Таню – хотя, конечно, у меня дети и ученики. Их надо учить, диссертациями надо руководить, дискуссионные группы на конференциях надо готовить, и потом у меня есть муж – мой надёжный партнёр вот уже пятнадцать лет, и он рассчитывает, что мы будем на пару вести дом и растить детей.

Двадцать два часа лёта из моего городка до городка Тани.

Ну, положим, я прилетаю в Норвегию, у моей подруги своим чередом протекает жизнь: дом, дети, научная коллекция грибов. Встреча, которая не может привести ни к чему, кроме неловкости: «Я тоже тебя люблю», объятия, поцелуй в щёку.

Да и поздно уже. У меня слишком устоявшиеся привычки. Вода не для меня. Но я смотрю на кружку – она в центре стола. Она притягивает меня как магнит. Разве могу я забыть, что там вода? Я привыкла к чему-то другому, – ну а если рискнуть? Что, если я поступлю, как многие мои здешние ученики в восемнадцать или двадцать лет? Вот именно – пущусь в авантюру! Попробую изменить свою жизнь. Я в ужасе, но не могу больше притворяться, что не понимаю. Вода – это жизнь.

Шпаци сбежала из Восточного Берлина за две недели до падения Стены. В этом, она полагает, кроется главная ирония её жизни. Прошло почти тридцать лет, теперь она живёт в Сан-Франциско, одном из самых дорогих городов мира, и занимается райдшерингом[3]. Её любимая коричневая ветровка выгорела на солнце и стала цвета блевотины, зато теперь лучше подходит к обивке автомобиля.

Иногда она подумывает, не вернуться ли ей в Берлин. Там живёт отец, последний из их маленькой семьи. Но он не станет с ней разговаривать. Ужасно упрямый.

Своё спасение Шпаци видит в том, чтобы жениться на женщине из большой семьи. Теперь, когда боли в шее и верхней части спины не позволяют ей сидеть за рулём больше восьми часов в день, у неё появилось время для свиданий.

Она говорит и кидает взгляд в зеркало заднего вида. Её глаза скрыты солнцезащитными очками, но я догадываюсь, что она мне подмигивает.

– Я бы пошла за тебя, – откликаюсь я с заднего сиденья. – Ich spreche ein bisschen Deutsch[4].

– Хе-хе, твой немецкий будет получше, чем мой русский. Восемь лет я училась в школе русскому языку и теперь могу сказать: Ya ne govoryu po-russki.

– Добро пожаловать к нам в семью, – говорю я ей. – Только должна предупредить, моя мать одержима идеей, что мне пора заводить детей. Возможно, она не станет возражать против того, чтобы я спала с женщиной, если эта женщина захочет от меня детей.

– Ты всегда делаешь то, что говорит тебе мать?

Мы смеёмся.

Шпаци подъезжает к дому моих родителей и оборачивается ко мне:

– Приложение снизило ставки за поездки в Ист-Бэй. У меня прямо паническая атака: вот-вот нагрянет следующий заказ, и придётся ехать как раз туда.

Тёмно-синие солнцезащитные очки и выцветшая куртка придают Шпаци вид отчаянного пилота биплана. Простая коричневая бейсболка низко надвинута на лоб, коротко остриженные волосы, те, что видны, обесцвечены до полной белизны. Забавно, как её мысли перескакивают с темы на тему. Хотела бы я знать, о чём она сейчас думает.

– Ну как, составишь мне компанию нынче в Шаббат? Родителям понравится история, как ты сбежала из Восточного Берлина.

– Не уверена, что смогу долго заниматься этой работой. Я и правда подумываю вернуться в Берлин, – говорит Шпаци.

– Да мы же только что познакомились!

Она смеётся.

Я продолжаю гнуть своё:

– Вернуться в Берлин – в этом действительно чувствовалась бы насмешка судьбы.

– Вот и я говорю, – кивает она. – Ирония – главный мотив всей моей жизни.

– Дашь мне шанс? – спрашиваю я. – Почему бы и мне не переехать с тобой в Берлин? У меня два израильских племянника переехали в Берлин, забавные фотки постят в инстаграме.

Она заводит мотор, и я вытаскиваю из машины пакеты с продуктами.

– Спасибо, – говорю, – за поездку. Просто запомни: я готова на всё.

Шпаци опять бросает на меня взгляд, смотрит теперь серьёзно, но в конце концов давит на газ.

Ловлю своё отражение в стекле входной двери многоэтажки и глубоко вздыхаю. Родители ждут. Надо сделать над собой усилие, подумать о чём-то другом, расслабиться и придать лицу выражение: «Слышу, слышу. Но отвечать не собираюсь». «Держись, – говорю я себе, – не поддавайся на провокации, даже если отец раскритикует хлеб и вино, которые ты принесла, а мать будет приставать с новыми сайтами знакомств».

Нажимаю в лифте на шестнадцатый этаж, ставлю сумки на пол, достаю телефон и добавляю Шпаци вместо обычных двадцати сто процентов чаевых.

«Если твоя ирония превратится в навязчивую мелодию, вспомни обо мне», – пишу я в комментах.

«Шпаци, – думаю я, когда лифт останавливается с громким “дзинь!” и раздвигает двери. – Шпаци. Завтра я напишу ей, что будущее за Берлином. Возьми меня с собой. И она откликнется. Она ответит: “Хе-хе, ты милая и отчаянная, даю тебе второй шанс”». Слава богу, ответ придёт только завтра, потому что сегодня… сегодня за ужином с родителями она будет моим «ядерным потенциалом сдерживания».

Маша с мамой, беременной на тридцать девятой неделе, с бабушкой и дедушкой, которые прилетели из Тель-Авива в Сан-Франциско и собираются провести здесь полтора месяца, едут из аэропорта домой.

Маша за рулём своего универсала. Ей не хочется пороть горячку, но она должна поскорее вернуться, высадить родственников и подготовиться к вечернему семинару. Поездка длится бесконечно. Бабушка с мамой переругиваются на русском. У Маши неважный русский, и лучше бы ей и дальше не вникать в этот их базар, но тут она слышит, как бабушка бросает матери: «Ты губишь себе жизнь», и великолепно всё понимает.

Дедушка на заднем сиденье пускается в длинный анекдот. Мама последний раз огрызается на дедушку, переводит дыхание и повторяет за ним по-английски. Для Маши. «И вот приходит пора Аврааму вести Сарру в больницу… Ti dumayesh, eto k mestu, papa?» Мама переходит на русский, и Маше не разобрать, забавляет ли маму паясничанье деда или скорее расстраивает. Вполне вероятно, что, собираясь рожать, она не готова иронизировать на эту тему. Маша украдкой поглядывает на мать, но всё равно не может сказать наверняка. Мама ёрзает, теребит ремень безопасности, который сильно впивается в живот, и не смотрит на Машу.

– В самолёте рассказали, – оправдывается дедушка.

Мама продолжает переводить:

– Стало быть, у Авраама и Сарры должен родиться ребёнок. В больнице врач объявляет, что у них есть новый аппарат, который позволит отцу взять на себя часть схваток: «Хочешь попробовать? Не будь трусом, давай попробуй! Don’t be chicken, go ahead and try it».

– Don’t be a chicken, – поправляет Маша.

– Не будь занудой, – говорит мама. И деду: – Okay, davai dalshe.

Маша останавливается на красный свет и посреди перекрёстка видит птицу. Невзрачную городскую птицу с тусклым серым тельцем и взъерошенными перьями на шее. С птицей явно что-то неладное: то ли лапка сломана, то ли крыло. Она лихорадочно семенит, пытаясь выбраться из страшного места, но у неё ничего не получается, и она продолжает описывать круги, мешая движению по трём полосам. Зелёная стрелка горит над четвёртой, и машины, которым нужно свернуть налево, вынуждены объезжать птицу.

Светофор вот-вот переключится. Маша бросает взгляд на маму, в этот момент мама отворачивается. Маше видна мочка маминого уха, которая выглядывает из-под волны распущенных волос. Она не хочет смотреть на то, что сейчас произойдёт. Зелёная стрелка всё ещё горит. Маша поглядывает на бабушку и дедушку в зеркало заднего вида. Оба наблюдают за птицей. Дед, продолжая свою историю, вклинивается в пространство между водителем и пассажиром и загораживает, как думает Маша, жену. Бабушка откидывается на сиденье.

Мама переводит:

– Врач устанавливает шкалу боли на десять процентов и объясняет, что десять процентов, вероятно, больше того, что когда-либо испытывал Авраам. Но Авраам чувствует себя хорошо – боль не слишком беспокоит его. Врач настраивает машину на двадцать процентов. Авраам всё ещё в порядке, а Сарре намного лучше.

Деду должно быть видно, что происходит с птицей, но он не выдаёт себя ни единым словом – даже интонация его не меняется. Маша снова глядит в зеркало, и ей мерещатся слёзы в глазах у деда, мерцание влаги. Вернее всего, это ничего не значит, и Маша задаётся вопросом, не от него ли она унаследовала синдром слезящихся глаз: всякий раз, когда во время разговора она возбуждается, у неё текут слёзы. Но очень может быть, что дедушка просто устал после длинного перелёта.

Мама продолжает переводить:

– Поскольку Авраам чувствует себя хорошо, а Сарре процедура явно идёт на пользу, врач переключает устройство на пятьдесят процентов. Удивительно, но артериальное давление у Авраама в норме, он даже может говорить. Сарра рожает ребёнка, все ликуют, все счастливы.

Меж тем никто как будто не осознаёт происходящее прямо у них на глазах. Птица машет здоровым крылом, отрывается на несколько сантиметров от земли и падает обратно на дорогу. Маше нужна всего лишь минутка. Она готовится расстегнуть ремень безопасности, открыть дверь, подбежать к птице, подхватить её и отнести в безопасное место, но светофор переключается. Впереди три полосы поперечного движения. Птица исчезает под колёсами, затем, изуродованная, возникает снова, дёргается. Маша чувствует, как холодеют кончики пальцев. Она смотрит, не в силах отвести взгляда. Проезжают новые машины. Птица опять дёргается и замирает.

Мамин голос теряет всякую выразительность, но она продолжает переводить:

– Авраам, значит, и Сарра возвращаются домой и у входной двери натыкаются на мёртвого соседа.

Она замолкает. Маша догадывается: маме не нравится анекдот. Она находит его оскорбительным.

– Теперь, наверное, можно смеяться, – сухо говорит мама. Поворачивается к отцу и требует объяснений: – Ну и о чём это? Что ты хочешь сказать? Считаешь, мне надо было делать аборт? Chto ti imeyesh v vidu?

Свет всё ещё красный. Маше нужно как можно скорее домой. Дед объясняет шутку.

– It’s simple! Abraham wasn’t father, – говорит он по-английски. – Neighbor was father[5]. – Он хохочет и хлопает по подголовнику дочери, прежде чем откинуться назад. С торжеством, думает Маша. Бабушка вторит его смеху, Маша с мамой молчат.

Мама кладёт руку Маше на колено, и Маша поворачивается к ней, ища в мамином лице отражение собственных чувств, дружеского участия. Но мать не смотрит на неё. Она командует, словно Маша всё ещё учится водить машину: «Зелёный. Поехали».

Маша сбрасывает материну руку и жмёт на педаль. Она размышляет о том, что ожидает её будущую сестру. Кто-то, кроме неё, задумывается о малышке? Она делает зигзаг, чтобы не наехать на тело мёртвой птицы. Ей нужно без происшествий довезти всех домой.

Один рассказ, недавно написанный Оз, был отмечен литературной премией, и, хотя он занял только второе место, его заметили. С ней связалась литагентка из Нью-Йорка. «Я прочитала ваш рассказ, он мне понравился. А нет ли у вас романа, которому нужен издатель?»

Романа у Оз не было, зато был ребёнок полутора лет от роду. «Он совсем как роман, – ответила она агентке. – Можно я пришлю его? Все говорят: раз начал ходить, значит, он уже не младенец. Скоро можно будет выпускать его на публику».

Агентка потребовала фотографию, и Оз отправила ей снимок, который сделала недавно в парке: малыш держит в руке белый одуванчик, светлые детские кудряшки на фоне заходящего солнца выглядят совсем как пушистый цветок.

Фотография агентке понравилась, и она попросила представить ей Одуванчика вживую.

Перед тем как отправить сынишку в Нью-Йорк, Оз внесла в его облик несколько последних штрихов. Она подстригла его, подрезала ногти и хорошенько искупала, стараясь выскрести все корочки из волос и смыть всю грязь с лица и ручек после детской площадки. Отрезала на ползунках следки и завязки на шапочке, чтобы та больше походила на бейсболку. Малыш стеснялся здороваться – она научила его давать пять. Вот только на горшок он сам ещё не ходил, и это сильно её беспокоило. Оз обратилась за советом к агентке, но та уверила, что сойдёт и так. Если Одуванчик подойдёт издателю, они быстро обучат его пользоваться туалетом. «Я часто советую авторам выставить напоказ один явный недостаток, чтобы сразу нашлось, за что зацепиться глазу, – писала она Оз. – Редакторам нужна работа, и, если не подкинуть им что-то совсем очевидное, они начнут копаться в деталях, которые лучше всего было бы не трогать».

Покончив со всеми приготовлениями, которые могли прийти ей на ум, Оз продемонстрировала малыша мужу. Разумеется, муж не слишком хорошо разбирался в издательском деле, но всегда был её первым читателем и давал дельные советы. Так и на этот раз – высказанные им житейски здравые соображения придали Оз уверенности, что она на верном пути. «Возможно, ты слишком коротко подстригла его, – заметил муж, перебирая волосы на макушке ребёнка. – А так всё просто отлично». Он попросил малыша показать ему пупок и принялся щекотать, пока тот не зашёлся от смеха. «Я буду скучать, – сказал муж, – но надеюсь, его скоро опубликуют, и мы опять с ним увидимся».

Оз прицепила к Одуванчику ремешок, чтобы тот не сбежал во время поездки, муж помог как следует запаковать, и вместе они отправили ребёнка в Нью-Йорк.

И приготовились ждать.

Наконец Одуванчик прибыл, агентка расписалась в квитанции и подтвердила, что в жизни он не хуже, чем на фотографии.

Через неделю от неё пришло письмо, где она сообщала, что ребёнок очень активен, полон неистощимой любознательности; она постарается представить его сразу нескольким издателям и как можно скорее назначить аукцион. Кстати, не подскажет ли Оз, нет ли у них какого-нибудь специального ритуала приготовления ко сну или заветного словечка, способного помочь Одуванчику угомониться и посидеть спокойно хотя бы несколько минут? Чтение книжек не помогает: он непременно хочет сам переворачивать страницы и просит показать кошек. «Не понимаю, о каких кошках идёт речь. Издатели – люди старой закалки, но они измотаны, – писала агентка. – Они привыкли иметь дело со знакомыми, хорошо управляемыми проектами».

Оз предложила сводить Одуванчика на длинную прогулку, чтобы он хорошенько устал, а потом искупать.

Когда агентка совсем перестала отвечать, они с мужем заволновались всерьёз.

Через три недели, отбросив колебания, Оз написала агентке. «Это моё единственное дитя, – объясняла она, – я понимаю, что уже выпустила его из рук, но меня беспокоит его будущее. Я должна убедиться, что сделала всё от меня зависящее».

Агентке понадобилась ещё неделя, чтобы написать ответ. Одуванчика представили почти дюжине издателей, рапортовала она, но, к сожалению, он не сумел произвести должного впечатления. По сути, он не в состоянии вести себя с той гибкостью, которую требуют обстоятельства. Он продолжает требовать маму и отказывается надевать ботинки и курточку. Он не дисциплинирован. На прогулке вырывается из рук сопровождающего и так стремительно кидается в поток машин, что его приходится держать на поводке. Чудо, что он ещё жив. Короче, никаких предложений не поступило и она не видит смысла продолжать дальнейшие попытки. Существенные недостатки характера привели к тому, что дитя оказалось неприемлемым для всех ведущих издателей. «Возможно, – отмечала она, – в Сан-Франциско вас соблазнит предложение напечататься в независимом издательстве. Я бы настоятельно рекомендовала отказаться от этой мысли. Публикация в инди-пресс[6] отдаёт безнадежностью и заумью. Если вы хотите, чтобы ваш проект имел настоящий резонанс, Нью-Йорка вам не избежать. Придётся вам снова как следует поработать». И агентка отослала ребёнка назад.

Оз с трудом узнала малыша: теперь он походил на одуванчик, с которого сдули все пушинки-парашютики. От него несло, как из помойки; оказалось, что в поездке ему не меняли памперсы, а просто поверх одних штанишек нацепили другие.

Вместе с мужем они принялись его отмывать, стараясь избавиться от запаха. Они надеялись, что и волосы у него снова начнут виться, когда станут сухими и чистыми, но их ожидало разочарование. Запах ушёл, а волосы оставались тонкими и прямыми.

Оз оставила мужа возиться с ребёнком, а сама вернулась к работе над новым рассказом. «Ну-ка, посмотрим, любишь ли ты щекотку, как раньше, – произнёс муж и потянулся к карапузу. Тот быстро вскарабкался на стул, оттуда на стол, чуть не перевернув и тот и другой, спрыгнул на пол и, на полшага опережая отца, вбежал в бывшую детскую, куда Оз недавно перенесла свой письменный стол, ловко выдвинул нижний ящик и скрылся в его тёмной глубине.

Меня заинтересовала возможность поступить на работу в ваше издательство в качестве маркетолога на неполный рабочий день. Я учусь в магистратуре университета по специальности «сравнительное литературоведение», и меня привлекла идея работать с книгами в служебное время, что вполне сочетается с моими исследованиями и занятиями литературным творчеством.

Учёба в аспирантуре обогатила меня познаниями в мировой литературе – от греческих классиков до Фолкнера и Тони Моррисон. Мне довелось познакомиться с великими произведениями разных народов мира и всесторонне изучить русские и немецкие литературные традиции. «Для удовольствия» я предпочитаю читать научную фантастику и фэнтези: Карела Чапека и Станислава Лема, не столь известных Роберта А. Хайнлайна и Роджера Желязны или, наконец, современных классиков Харуки Мураками и Амбер Хутберейх. Подруга недавно приобщила меня к феминистской научной фантастике, и я сразу же увлеклась этим жанром: тут и романы Джеймса Типтри – младшего и Маргарет Этвуд, Урсулы Ле Гуин и Октавии Батлер, Н. К. Джеймисин и Ривер Соломон.

Признаться, у меня почти нет опыта в сфере розничной торговли, однако я работала в библиотеке колледжа. В течение трёх лет я выполняла разнообразные обязанности по работе с клиентами, расставляла и каталогизировала книги и рассылала документы через сеть межбиблиотечного обмена. Кроме того, у меня была возможность совершенствовать свои профессиональные навыки продаж в страховой компании Life во время оплачиваемой стажировки.

Прежде чем переехать в Соединённые Штаты, я работала в России в маркетинговой фирме, где занималась составлением опросников, фокус-групп и анализом данных. Я успешно справляюсь с рутинными задачами, которые могу выполнять самостоятельно. В нашем офисе из пяти человек я часто брала на себя дополнительные обязанности, чтобы помочь другим членам команды и способствовать успеху всей организации. Готова поступать подобным образом и в «Жёлтых страницах». На своём веб-сайте вы перечисляете множество вакансий. На мой взгляд, эффективнее всего я могла бы работать в «Иностранной рекламе» или «Иностранном листинге», но мне хотелось бы ознакомиться со всеми аспектами печати, продаж и распространения и выполнять все эти действия без посторонней помощи. Мой акцент иногда затрудняет телефонные переговоры, зато мне отлично удаётся кодирование веб-страниц и информационных бюллетеней, я хорошо пишу частные письма и превосходно владею навыками общения. Меня считают трудоголиком, и я действительно в состоянии посвящать работе часть своего личного времени. Я даже буду этому рада. Для достижения стоящих передо мной целей я прилагаю гибкость и упорство, энтузиазм, личную заинтересованность.

Я очень хочу использовать свои знания и приобрести в «Жёлтых страницах» новый жизненный опыт. Как писатель, я с нетерпением жду общения с широким кругом клиентов, чтобы в дальнейшем использовать полученный материал для литературного творчества. Заранее благодарю за то, что вы рассмотрите моё заявление. Буду признательна, если вы свяжетесь со мной по электронной почте.

Резюме прилагается.

В конце абсолютно непродуктивного дня, ещё одного в череде таких же никчёмных, на выходе из офиса молодая юристка вступает в беседу с более опытной коллегой; та старше её и озабочена необходимостью написать публичную лекцию. «А что, если обойтись без вступления и сразу начать с середины», – советует молодая юристка.

Коллега улыбается и мягко даёт понять девушке, что та, безусловно из лучших побуждений, произнесла разумную, но ненужную банальность. Над речью, которую ей надо произнести через два дня перед аудиторией в две тысячи человек, придётся хорошенько покорпеть. Без серьёзной подготовки не обойтись. Ей предстоит долгая ночь, а возможно, целых два дня и две долгих ночи.

Молодая женщина тоже улыбается. Она надеется тем самым перевести избитую фразу в случайную, ничего не значащую шутку, сказанную для того, чтобы снять напряжение. Но пауза затянулась, и её смешок выглядит довольно нелепо.

– Ну что ж, мне пора, – говорит молодая женщина и выходит.

Она садится в машину и по дороге домой обдумывает ситуацию, в которую только что попала. Её мысли ходят по замкнутому кругу. Она надеялась, что быстрая езда поможет ей увидеть перспективу или хотя бы проветрит мозги, но увы… У неё сильно бьётся сердце. Её будущее под угрозой, а она никак не может себя проявить. Возможно, ей стоило бы остаться в офисе и основательней налечь на работу.

В смехе коллеги не звучало покровительственных ноток, размышляет молодая юристка, она вовсе не поучала, что следует чувствовать и как себя вести. В нём слышалось сожаление, возможно воспоминание, что и с ней такое тоже случалось и когда-то она допускала аналогичную ошибку.

Рассуждая подобным образом, молодая женщина начинает дышать глубже и пытается успокоиться.

Но всё напрасно, её охватывает паника. Видимо, ей не хватает квалификации. Она сидит в своей машине, но чувствует себя в точности как два года назад в огромном конференц-зале в середине шестичасового квалификационного экзамена для получения статуса адвоката. То же головокружение, словно проваливаешься в пустоту. Она вцепляется в руль, потому что шоссе у неё под колёсами делает поворот.

Машина мечется меж двух полос – но ей повезло, уже не час пик. Другие машины, сигналя, освобождают ей дорогу.

Цвета были такие: розовый чёрный белый оранжевый синий. Оранжевый подумала она цвет зари цвет львов герберы огня. Золотые рыбки простые и говорящие были оранжевыми. Диван в квартире где она восемнадцатилетняя снимала комнату тоже оранжевый. Она спасла его от мусоровоза а позже человек перед которым она преклонялась присел на диван рядом с ней и вторгся в неё пальцем членом пока она беззвучно говорила нет нет нет нет слишком напуганная неправдоподобием происходящего по масштабам последствий чтобы жаловаться на боль или хотя бы выяснить что происходит: член? палец? два пальца? большой палец? Она вспоминала схему сперматозоида, проникающего в яйцеклетку и слово аборт и слова сифилис ВИЧ гонорея герпес а ему этого времени хватило чтобы кончить утомиться стать равнодушным и скатиться с неё. Ни разу потом он не замечал пятен крови на оранжевом диване; в то время она была благодарна ему за это. Ещё много пальцев ещё много больших пальцев сменится за эти годы.

Белая детская прогулочная коляска шла со скидкой, и она кивнула, когда муж выбрал эту, белую.

Когда в девяносто втором году парень, которого любила Оксана, бросил её с пятимесячной дочкой на руках, Оксанина мать не растерялась и отправила её в Америку. Тогда начинали открываться бюро знакомств – в одном из них она нашла для Оксаны мужа в Калифорнии; только не дала ей взять с собой малышку: никто, наставляла матушка, не захочет возиться с чужим ребёнком. Оксана отняла девочку от груди и оставила её на попечение бабушки.

И вот двадцать четыре года спустя парень, которого когда-то любила Оксана, отец её дочери, объявляется в Сан-Франциско. И какова же теперь наша калифорнийская Оксана: она предлагает ему пересечься и выпить кофе! Они сидят на барных стульях в одном из парклетов[7] Сан-Франциско и беседуют о глобальных тенденциях, забросивших его, российского программиста, в Кремниевую долину. Конечно, пришлось смириться с потерей в заработке и ступенькой вниз по карьерной лестнице, лишь бы удрать из России. Его история типична для иммигранта – куда ни кинь, всюду проблемы: жильё, работа для жены, школа для двух детей, почти подростков. А тут ещё, как назло, авария – угробил бампер, придётся срочно разбираться с условиями автостраховки, чтобы ему выплатили хотя бы часть денег. В кафешке, где тусуются хипповые предприниматели, в этом своём костюмчике, с перекошенным от беспокойства лицом он выглядит совершеннейшим чужаком.

Слушая нескончаемую историю его бедствий и автоматически отмечая, как он заказывает капучино на своём малопонятном английском, Оксана отрешённо наблюдает за ним, а сама пальцами ног поигрывает своей вьетнамкой: то скинет, то подтянет назад. И никак ей не оторвать взгляда от последнего педикюра – сиреневый лак держится уже много дней без единой царапины.

По прошествии часа Оксанин собеседник спрашивает: «Как твоя дочь?» – и смотрит на неё искоса, с трудом заставляя себя произнести имя дочери. «А ты как думаешь?» – хочется спросить Оксане. Девочка выросла без родителей. Приехала в Штаты заканчивать среднюю школу и за месяц продвинулась в английском настолько, что могла уже придуриваться, дескать, не понимает, о чём это мать с бабушкой говорят ей по-русски.

– Она живёт на Аляске, работает в рыбной промышленности[8]. – Оксана репетировала по дороге, как она будет об этом рассказывать, чтобы он услышал лишь её гордость за то, что девочка выросла такой самостоятельной. И всё равно испытывает удовольствие, видя, как он изменился в лице. Влезает во вьетнамки и подхватывает гитару, ту самую, что двадцать четыре года назад, спасаясь от одиночества, привезла с собой из России. Она торопится на урок музыки, два раза в неделю занимается с малышами – просто так, ради развлечения… «Мы окружили розу, в ладонь впилась заноза, горит огнём, сейчас мы упадём…»[9] У неё теперь и свой малыш есть, ему почти четыре года, он ходит в дошкольный центр Монтессори[10].

Основная Оксанина профессия – хедхантинг, подбор персонала, она вкалывала на консалтинговые фирмы больше двадцати лет и вот теперь может позволить себе работать независимо, онлайн, и одновременно заниматься ребёнком. Она подбирает для крупных компаний руководителей высшего звена. На выходе из кафе Оксана пожимает своему бывшему руку: пусть он пришлёт по почте своё резюме, она посмотрит.

В тот июльский вечер, как и во все другие, когда не было дождя, Зойка играла с Артуром – парнем с соседского участка, а я сидела на бревне и вела счёт. Правила были простые: если ты не отбил волан, очко – сопернику.

Всякое бывало в наших с сестрой отношениях, но мне всегда нравилось следить за её игрой. Стремительно перемещаясь по площадке и оставаясь при этом всегда начеку, Зойка норовила предугадать внезапные изменения скорости и направления ударов Артура и сразить его каким-нибудь эффектным трюком. Отскочит, например, в сторону, а то возьмёт и упадёт на землю, проскользит на коленках по грязи и выставленной вперёд ракеткой дотянется всё-таки до волана. А когда она всем телом рвалась вверх, чтобы отразить высокий удар, ещё выше взлетала её коса. Я мечтала о такой косе, но мои волосы слишком курчавые, единственным способом сладить с ними было стричь их на лето как можно короче. Сдаётся мне, иногда она выигрывала потому, что буквально завораживала Артура. Он восхищался ею. Шутил, что боится её. Конечно, ему не приходилось тратить столько сил – он был на год старше, сильнее и выше, и ему ничего не стоило, не сходя с места, дотянуться до волана, отбить его и заставить Зойку метнуться в другую сторону.

Наступал вечер, темнело, из травы поднимались комары. Один укусил меня в голень, другой в шею, ещё один висел в воздухе и звенел прямо перед носом. Вот привязался, гад. Ракеткой не отобьёшься. Ненавижу. Я встала и принялась нарезать ею воздух, но только вспотела от этого дурацкого занятия и остервенело чесалась.

Пора, наконец, и мне поиграть. Обычно Зойка сама нет-нет да и уступит мне место, но тем вечером, похоже, она забыла обо всём на свете; а тени становятся всё длиннее, не то что в июне, когда светло, гуляй хоть до полуночи. Скоро совсем стемнеет, и волана будет не видно.

– Играем до победы, – напомнила я о себе.

Зойка замотала головой:

– Ещё пять минут.

– Ты всегда так говоришь!

Но Артур признавал в игре только соперничество, неважно, сколько раз он уже побеждал Зойку, новая удача не теряла для него своей прелести. Он подмигнул мне:

– До пятнадцати или до двадцати одного?

– До двадцати одного, – тут же отозвалась Зойка.

– Как Маришка скажет.

– До пятнадцати, – решила я. Надо признаться, Зойка была в ударе в тот день. На какое-то время я забыла о комарах и застыла, наблюдая за нею. И вот незадолго до конца игры, когда до победы Зойке оставалось всего несколько подач, с противоположной стороны улицы показалась Катя. С ракеткой в руке, и неспроста: с чердака их дома, где часто собирались её приятели и где они играли в карты и пели под гитару, хорошо просматривалась наша лужайка. Немного позади Кати маячило несколько ребят постарше. Они болтали и передавали друг другу бутылку.

– Играем парами? – выкрикнула Катя.

Зойка не заметила, как та подошла, и от неожиданности смазала свою подачу.

– Жди, когда кончим, – огрызнулась она, готовясь подавать заново.

Я знала, что сестра не переносит Катю на дух. Они были ровесницами, но Катя держалась как взрослая, совсем по-женски, не в пример Зойке с её мальчишескими повадками. В ответ Зойка ехидничала, что Катя выжидает, когда волан сам упадёт ей на ракетку, и считает ниже своего достоинства отбивать слишком высокий или дальний удар. Мне же Катя нравилась – она не рвалась к победе, а проигрывая, как старшая, хвалила меня, и я любила с ней играть.

Зоя с Артуром тоже иногда позволяли себя победить, но для этого им надо было специально подстраиваться под мой рост и сноровку. Я была младше обоих, сильно отставала от их уровня, и они всегда давали мне это понять.

Артур не тронулся с места. Если говорить о верности Артура нашей с Зойкой компании, то она постоянно подвергалась проверке на прочность, и всегда витал вопрос: что же, в конце концов, явится камнем преткновения.

– Чё там твои дружки? – спросил он Катю.

– Вован с ребятами тоже хотят поиграть. Чем больше народу, тем веселее, правда же? Вован с гитарой…

– Нет! – мгновенно парировала Зойка. – Это наша игра!

Но Катя продолжала смотреть на Артура, оставляя решение как бы за ним.

– Это площадка для игры. Вы ходите всегда к горелому магазину, вот и идите туда! Самое место пить и курить, – бесилась Зойка.

– Они просто хотят поиграть. Ты боишься их, что ли? А Вован говорит, ты ему нравишься. Он думает, что ты стесняешься, а я думаю, это всё чушь. А ты как считаешь, Артур?

– А я не собираюсь с ними играть! – Зойкин голос завибрировал на несколько тонов выше.

Я видела, что она злится и готова вот-вот зареветь. Я тоже расстроилась. И чего она лезет на стенку? – кто больше нервничает, тот и проигрывает. Лично я ничего не имела против Вовки. Как-то летом его отец взял нас с собой на рыбалку. Поймать я ничего не поймала – во всяком случае, развлеклись. У них с собой была самогонка, Зойка, естественно, протестовала, но они не обратили на это внимания и дали попробовать мне. Ну и пусть Зойка нравится Вовке, ничего страшного в этом нет, думала я, видя, как напрягается Зойка. Что такого ужасного в Вовке? Откуда у неё эта неприязнь?

– Ну да, – начал было Артур, но шансов изложить своё мнение у него не оставалось: Вовка уже спускался по склону, а с ним ещё пацан и две девчонки. У Вовки в руках была гитара, и, пока он шёл, его пальцы, будто сами собой, наигрывали какую-то мелодию.

– Мы постоим немного, не возражаете?

– Вы влезли в самую середину игры! – опять закричала Зойка.

– Да играйте себе на здоровье. Кто вам не даёт? – сказала одна из девчонок. Она отхлебнула из бутылки дешёвого портвейна и передала подруге.

Но было уже неясно, о какой игре идёт речь. Парами играть мы ещё не договорились, но и на Зойкин с Артуром поединок уже можно было забить.

Зойка отступила туда, где пролегала воображаемая граница нашего поля, и подбросила волан.

– Как можно играть в бадминтон без сетки?

Бадминтон?! Да кого волновало, как это называется. Это была наша игра. Мы всегда так играли. Спрашивал Лёша, другой мальчишка, я его тоже запомнила по рыбалке. Когда никому особенно не везло, он умудрился поймать несколько серых пятнистых пескариков и сказал, что оставит их кошке на ужин. Зойку он раздражал ещё больше, чем Вовка. Каждый раз, когда Лёша заговаривал, она закатывала глаза и корчила рожу.

– Да ладно, мы же не профессионалы, – отозвался Артур. – Просто дурака валяем.

– Значит, так, смотри. – Лёша подобрал палку и начал рисовать линии условного корта. – Видишь платформу с будкой? Равняемся на неё. Первая ступень лестницы – нижний край сетки, кромка платформы – верхний. Если волан летит между – подача проиграна и…

– Мы так не играем, – перебила Зойка.

– Да, но технически-то Лёша прав. Ты что, Олимпиаду не смотрела?

Я знала, что она не смотрела – у нас не работал телевизор, но это не имело никакого значения. Высказываясь таким образом, Артур вольно или невольно переходил на сторону врага. Зойка шваркнула ракеткой об землю, поднимая столб пыли.

– У кого-то, похоже, критические дни, – прокомментировала одна из девиц.

– Сломаешь ракетку, – бросил Артур. – А в чём проблема? Истеришь, как девчонка! Мне кажется, даже Марина лучше соображает!

– Как девчонка?!

По Зойкиному тону было понятно: Артур смертельно её оскорбил. Окончательное предательство. Она хлестанула ракеткой по чертополоху, который обступал нашу незамысловатую площадку, коса её заметалась туда-сюда, Зойка с силой дёрнула косу, словно собралась вырвать, но только откинула её назад. Годы спустя мне не забыть этот жест. Меня точно пронзило ощущение: ей неудобно в своей оболочке. Не таким страшным казалось предательство Артура, как вероломство собственного тела, тела растущей женщины. И эта коса, с которой так носились наши родные.

Изо всех сил стегала она стебли ни в чём не повинного бурьяна.

– Испортишь ракетку, – изрёк Артур нарочито покровительственным тоном. – Трава-то едучая.

Зойка запустила ракеткой в его сторону и едва не попала.

– Больная, что ли?!

Ничего не ответив, она схватила меня за руку и потянула на взгорок.

– Ну всё! Хватит! – твердила она всю дорогу до бабушкиного дома. – Ненавижу всех! Ненавижу. – Бессмысленно было даже пытаться спросить её: «За что? Чем тебе Артур так насолил? Или Вовка?»

– Маришка, давай к нам! Зойка не в настроении, но ты-то оставайся, – звал меня Артур.

– Оставайся. Аккордам поучу, – подал голос Вовка, тренькая на гитаре.

Зойка сверкнула глазами и только крепче сжала мою руку. Я не сопротивлялась.

Она вела себя нелепо и совсем не владела собой, и, когда всё-таки заревела, окончательно стало ясно, что с ней что-то не так. Но только по прошествии многих лет и многих жизненных испытаний я смогла разглядеть в том давнем эпизоде первый Зойкин бунт против правил, приписываемых её полу.

Ей отчаянно не хотелось становиться девушкой, но и найти общий язык с парнями, вписаться в их компанию тоже не удавалось. С Артуром Зойке было легко, до поры до времени он относился к ней как к сверстнице, но остальные мальчишки… – тут выходила совсем другая история. Даже тогда я догадывалась, – хотя серьёзных доказательств у меня не было, – что её бесило, когда парни начинали проявлять к ней особый интерес.

Одно только я знала наверняка: слушаясь Зою, я предавала себя. Артур, Катя, Вовка – это были ребята, с которыми мне надо было учиться ладить на даче, в школе. Я знала, что мне надо перестать слушаться Зою и не ходить за ней по пятам. Но я не могла. Не из-за Зои или только отчасти из-за Зои. В чём-то все старые друзья оборачивались предателями.

Помню, как, поднимаясь по взгорку, я всё оглядывалась, пока Зойка не утянула меня за угол соседского забора. Я ещё увидела, как Вовка поднял её ракетку и занял позицию, затем Артур отступил назад и в мощной подаче послал волан.

– Сетка! – крикнул Вовка, выбрасывая руку вперёд и указывая на невидимое препятствие.

Мне показалось, будто я и впрямь вижу преграду, разводящую игроков. Это было что-то новенькое. Без Зойки это была уже другая игра. Я вспоминаю летние вечера, которые в детстве мы проводили вместе, и напрягаю память, чтобы вернуться в то благословенное время, когда мы играли по-своему, безо всякой разделительной сетки.

Когда Майклу исполнилось три года, он принял решение вернуться к маме в живот. Мама потеснила кое-что у себя внутри и освободила ему место прямо под сердцем. Обычно она вела малоподвижный образ жизни, так что присутствие сына её никак не стесняло, а Майкл никогда не жаловался, что ему недостаёт физической активности или надоели бутерброды с сыром. Наоборот, им обоим воссоединение пришлось очень по вкусу.

В отличие от большинства детей своего возраста, он считал, что взрослые придают слишком большое значение независимости. Какая радость в том, чтобы уметь пользоваться ножом и вилкой? Да и гулять его особенно никогда не тянуло. Его руки и ноги и без того в синяках от падений. Опасности подстерегают со всех сторон. Грязь. Крысы. Он видел, как они копаются в мусорном баке перед домом, а по детской площадке снуют еноты и мыши. А эти попытки приучить его ходить на горшок? Больше хлопот, чем толку. Одним словом, он рад был передоверить маме заботу обо всех практических сторонах жизни.

Объединясь в одном теле, Майкл с мамой обратились к своим любимым занятиям. Они почти не вылезали из большого оранжевого кресла и всё качались, качались в нём. Они читали сказки и приключенческие книжки, слушали музыку и сочиняли письма друзьям в далёкие страны. Майклу очень нравилось, что теперь он получил доступ к маминому словарному запасу и её интеллекту. В ответ он дарил маме душевный покой. Он достиг наконец полной гармонии с самим собой и мог поделиться ею с мамой. Всякий раз, когда мама чего-то пугалась, когда ей было одиноко и грустно, всякий раз, когда её дыхание становилось прерывистым от смутной тревоги, Майкл шевелился, чтобы напомнить о своём присутствии. «Я тебя очень люблю», – говорила мама и гладила живот так, как ему нравилось больше всего. Любовь к Майклу делала маму счастливой, а уверенность в том, что он дарит ей счастье, переполняла радостью его сердце.

У тебя появляется ребёнок – в вашей семье появляется общий ребёнок, – но нет, оказывается, что каждую из вас с малышкой связывает совсем отдельная, своя и только своя личная связь. Доченька пьёт твоё молоко и пинает тебя ножками. А отношения твоей партнёрши с ребёнком совсем незначительно, да и то скорее косвенно, влияют на твои собственные отношения с девочкой. Партнёрша умеет её рассмешить. Вот эту радость разделить на всех можно. Взрыв общего смеха – и ты отползаешь назад в своё одиночество, только теперь уже с ребёнком.

Малышке исполнилось полгода. Предполагалось, что Максин будет сидеть с ребёнком, а жена работать, но жену недавно сократили, новое место никак не подворачивалось, и теперь безденежье заставляло Максин искать подработку. Она договорилась выпить кофе с писательницей, которая заканчивала книгу и нуждалась в основательной редактуре. В полном взаимопонимании они провели целый час в кафе на залитом солнцем заднем дворе, заштрихованном тенями акаций. Обсудили главы, которые прочла Максин. Обсудили редакторскую ставку. Писательница покивала и попросила подготовить договор.

Вместе они вышли из кафе, продолжая беседу. Им было по дороге, и Максин, подойдя к своему дому, совершенно импульсивно предложила писательнице зайти. «С удовольствием полюбуюсь на вашего ребёнка», – сказала писательница. Своих детей у неё не было. Когда-то давно они с Максин сошлись в арт-деревне, где активно обсуждалась тема совмещения литературного творчества и семьи. Авторки с детьми на все лады склоняли избитую мысль, что, мол, «опыт материнства обогащает». Писательница и Максин обменялись взглядами и пришли к мнению, что чего-то матери недоговаривают: едва ли авторки-родительницы выглядят счастливыми; на их лицах читалось, каких нечеловеческих усилий им стоят любые мало-мальски амбициозные проекты.

Дома, как сразу заметила Максин, пропуская писательницу вперёд, пахло кислятиной. Глаза после ярко освещённой улицы мгновенно привыкли к домашнему полумраку, и она увидела, что дочка, совершенно голая, лежит на животике посреди коридора и с упоением наблюдает, как два соседских мальчика гоняются друг за другом по гостиной. Девочка окинула вошедших беглым взглядом и вернулась к разглядыванию мальчишек. С заднего двора, где жена Максин болтала с соседями за бутылкой текилы, заглянул большой колли и деловито обнюхал пах писательницы.

– Кажется, я не вовремя. Пойду, пожалуй, поймаю такси, – сказала писательница, отступая назад, и рванула мимо Максин ко входной двери так резво, что той невольно пришлось вжаться в стену.

Максин поудобнее устроилась на полу, чтобы покормить девочку грудью. «С какой это стати ты голая?» Из гостиной раздался дикий грохот – один из мальчишек врезался в журнальный столик. Дочь оказала Максин холодный приём, дети интересовали её гораздо больше. Колли поставил лапу на бедро Максин и залаял, требуя, чтобы его погладили.

Жена подняла голову, прищуриваясь, чтобы разглядеть со двора тёмную прихожую, и крикнула: «У меня всё под контролем! Не волнуйся». По её интонации было ясно, что она в подпитии.

Той ночью сон настиг жену и ребёнка в большой семейной постели, Максин засиделась за работой в гостиной. Набросала стандартный договор и даже отправила его, хотя прекрасно понимала, что не дождётся ответа. Писательница продолжит получать премии и издательские контракты без всякой посторонней помощи. Откинувшись на спинку стула, Максин потёрла виски и уставилась на клавиатуру. Ну вот, начинается головная боль. Нельзя смешивать профессиональные и личные отношения, это ни к чему хорошему не приводит. Поменяйся они ролями, Максин не взяла бы себя в редакторы. У писательницы есть полное право найти ей замену.

Монитор погас, и Максин поймала отражение своих взлохмаченных волос на зеркальной поверхности экрана. Она задумалась было о тёплой кровати и тоскующем ротике ребёнка, смыкающемся вокруг соска, но заставила себя положить пальцы обратно на клавиатуру. В электронной почте у неё висели ожидающие ответа письма.

Бананы гнили на полу заводского склада на окраине города. В начале октября температура внутри полузаброшенного здания держалась немногим выше нуля. Шкурки бананов серели, покрывались пятнами. Они пролежат от силы ещё неделю, не больше.

Двадцать тонн аккуратно упакованных коробок с нарядными заграничными этикетками и специальными отверстиями для вентиляции возвышались по обе стороны пандуса, предназначенного для отгрузки агрегатов – до зимы завод производил шестьдесят три изделия в день, зимой пришлось остановиться – госзаказ приказал долго жить. Бананы, приобретённые по необеспеченному товарному кредиту, были авантюрой нового исполняющего обязанности начальника цеха, их нужно было срочно продать.

Кому-то такая работёнка пришлась не по вкусу: откуда он взялся, этот парень, на каких условиях договорился об аренде склада, в чей карман потекут денежки? И вообще, каким образом он разжился кредитом, что за связи были нужны для всего этого? Говорили, он – частник, у него свой шиномонтаж, а сюда поставили и все дела перевели, чтобы цех в частные руки передать. К тому времени люди уже много месяцев не получали зарплату, теперь каждый сам должен был позаботиться о себе. Совсем близко маячили финансовые схемы вроде МММ, а ведь ещё вчера, кажется, люди верили, что в скором будущем деньги будут не нужны.

Ну так что ж, любой впавший в глубокие раздумья, оправдает ли цель средства, мог свободно идти на улицу.

Бананы не желали ждать результатов философского анализа. Они лежали на складе и портились от холода.

В вестибюле фабрики коллеги оккупировали единственный городской телефон и поставили дежурного в ватнике покроя Великой Отечественной отслеживать входящие звонки. Остальные вели обзвон из своих квартир.

Людмила почти сразу выбилась в корифеи продаж, в звёзды, можно сказать, первой величины. Убедила себя вступать в беседу с первым, кто ответит на звонок, и, подавив в себе все ростки смущения, уговаривать, уговаривать. С перестройкой в городе появились «Жёлтые страницы» – Людмила раздобыла себе новенький глянцевый экземпляр 92-го года.

Подкрепившись чаёчком, она ставит телефон на кухонный стол и, перелистывая страницы справочника, помечает подходящие номера.

– Продуктовая база номер три? Частная квартира? Извините, у меня номер неправильно записан. А вы совершенно случайно не знаете, как мне найти эту базу? Замечательно, пятая тоже подойдёт. Да, записываю, блокнот передо мной. Понимаете, моя организация получила большую партию экзотических фруктов, бананов, и они плохо идут – никто не в состоянии представить, что сейчас можно купить бананы и безо всякой очереди! Нельзя же допустить, чтобы они пропали, когда многие просто голодают. Ваша невестка – кассир в супермаркете? Как чудесно. Если она свяжет меня с завотделом, скорее всего, мы сможем дать ей комиссию. А чем вы сами занимаетесь? Школьный повар? Школа, должно быть, нуждается во фруктах для школьных завтраков. Дочка говорит, они сто лет не видели никаких фруктов. Знаете, кто отвечает за закупку по вашему району? Сможете дать ему мой номер? Скажите, звонила Людмила. У нас достаточно бананов, чтобы накормить всех детей города. В отличном состоянии! И я готова предложить разумную цену!

Людмила получила инженерное образование и двенадцать лет простояла за кульманом, проектируя производственную оснастку; серьёзные проекты выпадали крайне редко, разве что в последние годы, когда перестали нормально платить, некоторые от скуки стали сами выдумывать себе работу. «Продажа бананов – детская игра, – говорит она дочери, оторвавшись от телефонного разговора, когда та возвращается домой из компьютерного кружка. – Задавай только правильные вопросы, и незнакомый человек мгновенно обернётся союзником. Я чувствую себя так, словно мне предоставили второй шанс. Не хочешь попробовать?»

Дочка шарахается от телефона и запирается в ванной. Рабочий день заканчивается. Некоторые номера уже не отвечают, Людмила звонит коллеге на завод и отчитывается. «Что новенького?»

– Сегодня вечером ещё две поставки. Начинай опять как можно раньше. Надо застать серьёзных людей дома. Как только они придут на работу, всё кончено, начнётся привычная волокита.

Дзинь! Дзинь-дзииинь. Людмила дремлет под трезвон телефона и просыпается только на стук: дверь ванной открывается, и на пороге появляется дочь. Людмила протирает глаза и идёт за ней в комнату, чтобы помочь девушке вытащить из дивана постельные принадлежности. «В школе всё в порядке?»

– Им больше не нужны бананы, если это то, о чём ты спрашиваешь.

– Откуда ты знаешь? Разве дети не покупают их? Я лучше поговорю с замдиректора. Бананы намного питательнее, чем каша, которой они вас кормят.

Дочка проскальзывает под одеяло и суёт голову под подушку. Людмила чмокает её в плечо. «Не буду больше о бананах. Не прячься, а то задохнёшься. Можешь вылезать!»

Она идёт в ванную почистить зубы и помыться перед сном. Зеркало запотело и покрытые плиткой стены тоже. Сколько часов она провела в ванной и что делала всё это время? Девочке скоро шестнадцать – ну да, весной шестнадцать. Научилась мастурбировать? Людмила включает горячую воду и садится на край ванны. Дочка возвращается из школы в переполненном метро или на автобусе. Никогда ничего не рассказывает о мужиках – небось, трутся об неё в утрамбованном общественном транспорте; а те, что ошиваются у пивных ларьков, которыми размечена вся дорога? Должно быть, нашла собственный способ справляться с этим. Некоторые матери посылают дочерей на уроки тхэквондо, чтобы научить их защищаться, откуда только у людей деньги в наши дни на такое? Может, обменять коробку бананов на несколько частных уроков? Людмила не уверена, что дочке это понравится. Девушка полновата и не любит носить облегающую спортивную форму. А ещё надо коммуналку платить.

Она прислоняется головой к стенке ванной. Звук падающей воды, тепло растекается от ног вверх по телу… глаза закрываются, и бананы кружатся у неё перед глазами. Как прекрасен цвет спелых бананов. От них исходит запах экзотической жизни: тропический остров, стоит протянуть руку – и все сыты. Пусть ей приснится, как в их суровом климате уберечь бананы от гнили.

Продавать надо, вот что.

Доктору Свете исполнилось тогда двадцать шесть лет. И вдруг вызывают её в Ленинград в военкомат и определяют на грузовое судно, где она оказывается в пёстрой компании агрономов, агротехников, животноводов и трактористов. Её попутчики, как и Света, неожиданно очутившись на палубе корабля, выглядят растерянно. Нет рядом с ними ни тракторов, ни коров, ни единого, на худой конец, цыплёнка, и никто из них не понимает, куда они направляются и сколько времени это плавание продлится. Притом что агрономы и трактористы по большей части здоровые молодые парни, есть среди них и девчата, две из которых уже заметно беременны. Доктор Света училась в Ленинграде на хирурга, наверное, затем её и призвали сюда из Минска, где она работала в больнице. Ни других врачей, ни медицинского оборудования на судне нет, и доктор Света начинает всерьёз волноваться, как бы ей не пришлось воспользоваться своими познаниями из краткого курса по акушерству и гинекологии.

Сейчас, когда полвека спустя Света рассказывает мне эту историю, она вспоминает своего институтского преподавателя, бывшего военного врача: как уговаривал он её хотя бы пару семестров посвятить акушерской практике. «Работа не из самых престижных, зато нужная, – советовал профессор, прошедший войну. – И вы ещё помянете меня добрым словом, когда сами соберётесь стать матерью, уверяю вас». Тогда доктор Света встретила его совет в штыки: парням-студентам он тоже советует пройти стажировку по родовспоможению? Она, Света, будет хирургом!

Мы сидим в петербургском ресторане-погребке на дальнем конце стола, составленного буквой П, отмечаем семидесятипятилетие моей тётушки. Долго рассаживались, всё никак не могли разместиться, в последний момент меня решили посадить с тётиной подругой по мединституту, доктором Светой. Света – акушер-гинеколог, она принимала роды у моей мамы и первая взяла меня на руки. Всякий раз, как я прилетаю из Штатов, она обрушивается на меня с вопросами: а витамины принимаешь, зарядку делаешь? Последние годы и тётя, и мама, и все, кого я в Питере знаю, обеспокоены, что мы с мужем женаты уже довольно давно, а детей так и нет. Сначала подозревали, что это решение моего американского супруга, теперь же, когда мне далеко за тридцать, родные не знают, что и думать. Я почти уверена, что Света присоединится к общему хору. По случаю дня рождения тётки она пригубила немного красного и рассказывает свою историю, а я силюсь понять, что к чему.

– Ну и куда шло это судно?

– Сейчас расскажу.

Света родилась в Могилёве, её мать работала технологом на заводе искусственного волокна, отец, офицер, погиб на фронте. В 1960 году она окончила в Ленинграде Первый медицинский и получила диплом хирурга. И звёздочки лейтенанта флота заодно. Само собой, ей, девочке из провинции, Ленинград казался центром вселенной, она мечтала здесь остаться, но простым иногородним место в ленинградской больнице не светило. Друзья советовали ради прописки оформить фиктивный брак, она же решила вернуться в Белоруссию, чтобы жить не так далеко от матери, и добилась назначения в хирургическое отделение клинической больницы в Минске.

Вот тебе на! Голос у Светы дрожит, в уголках глаз под полупрозрачными веками наметилась подозрительная влага. Семьи у неё нет – практиковаться не на ком, потому её история и выходит нескладной, ничуть не похожей на хорошо отрепетированную байку. Эти воспоминания растревожили Свету, скорее всего, она не ожидала от себя таких эмоций.

В Минске трудно было работать, продолжает Света, штат не укомплектован, оборудование старое, с её хирургическим образованием никто всерьёз не считается. В Ленинграде уже обсуждают новые шаги в эндоскопии, она своими глазами видела опыты с металлопластиковыми протезами, а в Минске всё новое принимают в штыки. Да, верно, сначала было очень напряжённо, но потом завотделением всё-таки взял её под свою опеку и разрешил ассистировать на операциях.

Я слушаю и напоминаю себе, что Ленинград её юности и сегодняшний Санкт-Петербург – один и тот же город. Нынешний Петербург безнадёжно отстал от современных мегаполисов, во всяком случае в медицине. В Бостоне я работаю анестезиологом и прохожу интернатуру в одной из лучших больниц Америки; Света рассказывает, а я пытаюсь представить, на что была бы похожа моя жизнь, останься я в России. Всплывают в памяти травянистого цвета стены, ветхие оконные рамы в больницах и поликлиниках, запах мочи в коридорах, приёмные отделения, набитые детьми и пенсионерами. Сейчас, наверное, и старое отремонтировали, и нового понастроили, только обучать стали гораздо хуже. С персоналом беда, с медикаментами тоже – тётя всё время жалуется. Представляя всё это, я с облегчением вздыхаю: как хорошо, что я работаю в американской клинике, где все помешаны на эффективности и безопасности, – мне повезло.

– Тебя вызвали в Ленинград и посадили на грузовое судно. Дальше что, Света?

– Ты вот не знаешь, а я в Минске греблей занималась. Наша больница стояла у реки, и гребной клуб совсем рядом, ну я и ходила туда после работы. Гребля была в моде, а у меня оказались способности. Я даже вместе с мужской командой тренировалась, там тренером олимпийский чемпион был. Кто знает, может, и в сборную попала бы, сложись всё, как я мечтала.

Охотно верю. Света и сейчас в отличной форме: невысокая, но широкоплечая и подтянутая, кажется, она единственная из всего тётушкиного курса ещё работает и никогда не жалуется на здоровье. Сама тётя много лет была завотделением в поликлинике и только три года назад вышла на пенсию из-за сердца. Теперь затосковала после того, как умерли двое её однокурсников – закадычные друзья и отличные хирурги. Государственная медицина долго держалась на самоотверженности старой гвардии, сетует тётя, а нынче разваливается, недотягивает до коммерческой: и оборудование не то, и зарплаты ниже. Всё равно все выживают по-разному. Одно могу сказать, я уверена, что Света, как бы тяжело ей ни пришлось, никогда не станет заниматься поборами. Разве что примет коробку конфет.

Света перескакивает на воспоминания о матери, рассказ о корабле уступает место ностальгии по юности. Такие яркие моменты всплывают в Светиной памяти, что невозможно оторваться, – я и сама тут родилась, вот разве что страна с тех пор перестала существовать…

Вскоре после того, как Света перебралась в Минск, мать приехала из Могилёва её навестить. Спала с ней в одной кровати, наготовила на неделю густого картофельного супа со шпиком и картофельных драников с луком и шкварками. Молоденькая доктор с гордостью водила её по больнице, которая была построена ещё до революции, разрушена во время войны, а в пятидесятых восстановлена. Представила маму коллегам, попросила сестру сделать ей анализ крови и измерить давление. «Тебе бы отказаться от мучного и сладкого, жирного мяса и сала, – сказала она матери, – а то инфаркт заработаешь…»

– Какую только чепуху не вспомнишь! – говорит Света. – Моё увлечение греблей мать не одобрила. Как-то хотела покатать её на двухместной байдарке, а тут как раз дождь зарядил, и она отказалась наотрез. «Ещё доктором называешься! Ты ведь молодая женщина! Это же надо придумать – в такую погоду в воду лезть! Смотри, потом родить не сможешь!» Тогда это считалось верхом мудрости.

– Уж в чём в чём, а в этом все матери одинаковые, – жалуюсь я и оглядываюсь, не хочу, чтобы мама услышала наш разговор. Её место пустует; она на другом конце зальчика, готовит микрофоны для выступающих. Я с родителями больше не могу спокойно общаться на эту тему. Они не слушают никаких доводов. Я – их дочь, и на этом простом основании мой долг перед ними – родить детей.

– В общем-то, они правы! – Света немедленно переходит на сторону врага. – Не смотри на меня, моя жизнь ни для кого не пример. Придёт время, захочешь детей так, что зубы сведёт, да будет поздно.

– А в моём возрасте ты тоже так рассуждала?

– Нет, конечно, – вздыхает Света. – Только о работе и думала, о своём блестящем хирургическом будущем. Ну и о гребле ещё. Просто бредила олимпийской медалью. Объяснить что-то маме было невозможно.

– Это было до или после того, как тебя призвали на корабль?

– Конечно, до! Сказали, езжай в Ленинград, вручили билет на поезд, и всё! Я и понятия не имела, чем буду заниматься и надолго ли забирают.

Покидая Минск, Света сообразила взять с собой зимнее пальто и пачку газет «Советский спорт»; оставила квартирной хозяйке записку. Как она объяснила свой внезапный отъезд? «Отправляют в военно-морскую командировку государственной важности». Она надеялась, что хозяйка проникнется и сохранит её старые учебники и одежду. Маме она послала телеграмму, в которой, как ей казалось, уместила всё, что маме требовалось знать: «Вызвали в Ленинград. Скоро напишу». И очень быстро пожалела, что так коротко написала. Но к тому времени судно уже выходило из Балтийского моря…

Начинаются тосты. Меня, к счастью, в семье по-прежнему считают ребёнком и не заставляют выступать, а родственники, коллеги, благодарные пациенты – многие за эти годы стали друзьями – передают друг другу микрофон и с бокалом в руке произносят речи. Кто-то декламирует: «Все профессии нужны, все профессии важны, но важней труда не будет, чем нести здоровье людям». Кто-то пытается петь. После каждого тоста тётя встаёт и театрально обнимает оратора, а то и всю его семью, по три раза целует в обе щёки. У меня мурашки по коже: вдруг показалось, будто она со всеми прощается.

Когда микрофон добирается до Светы, та съёживается. Не любит выступать; до сегодняшнего дня я вообще не слышала, чтобы Света о себе говорила. Вместо речи шепчет что-то тётке на ухо и целует её, та кивает и проходит дальше, утирая слезу.

Однажды, когда мне было лет пять, тётя взяла меня в больницу, где работала доктор Света и где я родилась. Посетителей в акушерское отделение тогда не пускали, но тётю все знали, и нас пропустили. Мы пришли, когда доктор Света готовилась принимать роды. Она вышла к нам в белом халате, а руки у неё – я увидела их совсем близко, когда она наклонилась, чтобы обнять меня, – были опухшие и красные… Тут мне почудилось, что злой дракон хочет похитить меня у тёти и разорвать на куски. Света, которую я перестала узнавать, явилась передо мной в необычайном всевластии: когда-то она дала мне жизнь, а теперь, если захочет, может и отобрать! Я спряталась под подол тётиной юбки и, перепугав всех до смерти, заорала так, словно от этого зависела моя жизнь. Вслед за мной завопили все местные младенцы, и нам с тётей пришлось ретироваться.

Света ест, а я смотрю на её руки: почему, спрашивается, мой детский взгляд угадал в них власть даровать жизнь и смерть? Теперь они в морщинах и пигментных пятнах; ногти так коротко острижены, что пальцы похожи на сосиски; проще всего представить себе доктора Свету за какой-нибудь прозаической работой: вот Света чистит картошку, вот моет пол, вот гребёт на лодке, – но только не со скальпелем в руке.

Она не спеша подбирает с тарелки еду и старательно её пережёвывает. Обвожу взглядом уставленные закусками банкетные столы и понимаю, что есть мне совершенно не хочется. Надкусываю солёный огурец и пробую лосося – ошибка. Его передержали в духовке – во рту какая-то клейкая масса. А салаты – сколько же килограммов майонеза понадобилось, чтобы угробить хорошие продукты! В Америке я совсем по-другому питаюсь. Даже шампанское, столь любимое тётиными сверстниками, слишком сладкое и совсем не подходит к еде. Но, пресекая ненужные пересуды, бокал свой я всё-таки допиваю.

История с кораблём ждёт своего продолжения. Шум вокруг нарастает, тосты плавно переходят в караоке – тётина компания любит под хмельком попеть. Я выжидаю и поглядываю на Свету; наконец она откладывает вилку с ножом и вытирает губы: «Так на чём я остановилась?»

– И вот посреди Атлантики разразился шторм!

Путешествие тянулось уже более двух недель, и женщины в Светиной каюте, не переставая, гадали о конечном пункте назначения. Иногда над ними пролетали самолёты, и тогда командиры, чтобы сохранить операцию в тайне, приказывали экипажу не высовываться из кают и трюмов. Девицы играли в карты, бесконечно гоняли чаи и строили догадки. Исключили Арктику, потому как никому не выдали зимнего обмундирования, – пальто, которое доктор Света захватила в последнюю минуту, пошло дополнительной подстилкой под матрас, – и укреплялись во мнении, что они, скорее всего, идут в Индию или Индонезию. Как же, как же, Хрущёв и Джавахарлал Неру недавно нанесли друг другу визиты и обсуждали сотрудничество в сельском хозяйстве; «Хинди руси бхай бхай»[11] – был такой популярный лозунг. C другой стороны, Сукарно начал воевать с голландцами за Западное Папуа, и мы обещали ему помочь деньгами и оружием.

– А что на самом деле?

– Прошли мы Ла-Манш, и вот парторг собирает нас всех в кают-компании. Хорошо помню, крупный такой мужчина был, с проблемной кожей. Когда вошли в тропики, никто не понимал, как переносить жару при недостатке пресной воды, а у него в паху вылезла крупная сыпь. Долго же он стеснялся попросить у меня мазь.

– Света, ну же! Собрал он вас, и что?!

– Разворачивает листок и читает: Куба, порт Гавана. Родина надеется, что вы с честью выполните свой долг!

– Куба?!

– Ну да, Куба. Вот что это было. Потом стали говорить: «Карибский кризис».

– Кроме шуток, Куба?!

– Сейчас смешно даже подумать, как мало мы об этом знали. А тогда вернулись к себе в каюту и давай ходить взад-вперёд – надо же хоть что-то вспомнить про Кубу. Конечно, мы знали о Фиделе Кастро, Че Геваре, кто ж про них не знал. Знали, что у них революция, что они друзья Советского Союза, воюют с американским агрессором и всякое такое. Сахарный тростник, рабство, ром… Я про сальсу слышала, румбу – я танцы любила.

– А ракеты?! Ты их видела?!

– Я-то думала, мы с мирной миссией. Не могла же я предположить, что все эти агрономы и доярки – засекреченная ракетная бригада. Даже когда объявили, куда мы идём, они рты на замке держали. Думали маскировкой американцев обмануть, боялись, что те захотят перехватить наше судно. А я же была их товарищем по экспедиции – так нет! Я тоже ничего не подозревала! Да ладно, на меня скоро навалилась такая тьма работы, что некогда стало сидеть без дела и сплетничать…

Они шли на юг, жара с каждым днём нарастала, и с гигиеной становилось всё сложнее. Мыть и стирать приходилось в солёной воде – пресной на всё не хватало. Судно не было приспособлено для такого количества людей, к тому же снаряжалось в условиях строгой секретности, отсюда масса промахов. Например, бочки с квашеной капустой – больше всего они пригодны для путешествий по северным морям, а в тепле капуста забродила и бочки стали взрываться одна за другой. А ещё на борту не осталось ни клочка бумаги, пригодной для туалета! Доктор Света берегла «Советский спорт» до последнего, но в конце концов и это уважаемое издание было по кусочку спущено в гальюн.

Корабль попал в шторм, и все на борту, кроме команды и доктора Светы, оказались прикованы к койкам. Люди были измучены жарой, нехваткой воздуха, скудным питанием. Немногие имели опыт морских путешествий, были и такие, кто страдал от качки с самого начала. Доктор Света таскала вёдра с блевотиной и помогала убирать помещение; а чем ещё она могла им помочь? Шторм, говорили, восемь баллов; волны перехлёстывают через борт! У большей части «сельскохозяйственной» бригады сил хватало только на то, чтобы держаться за койки и стонать.

– А мне хоть бы хны, даже голова не кружится, – точно извиняясь, говорит Света. – Спасибо гребле.

– Откуда ты знала, что делать? Ты ведь хирургии училась, а не военно-полевой медицине?

– Корабельный фельдшер помог. Научил меня любое заболевание врачевать этиловым спиртом. Чистым, девяностопятипроцентным. Вот уж в чём у нас недостатка не было.

– А серьёзные случаи были?

– Два выкидыша.

Я холодею – о боже, я же никому из родственников не рассказывала! У меня тоже был выкидыш и с тех пор ни одной беременности. Два года назад, когда я окончила медицинский университет, мы с мужем решили, что пора завести ребёнка… Беда случилась на очень раннем сроке, так часто бывает, но… Если мы и вправду хотим детей, нам всё-таки нужно сходить на консультацию к специалисту. Но какое там! Мы оба настолько погрязли в работе, что даже сесть спокойно и поговорить о будущем некогда.

Родные просто не в состоянии понять, как они мучают меня своей назойливостью. Несколько дней назад подходит ко мне мамина сослуживица, по сути чужой человек, и вручает листок с номером телефона: «Молодые женщины все теперь сидят на противозачаточных пилюлях. После длительного использования контрацептивных таблеток возникают проблемы с зачатием. К этому доктору приезжают на консультацию даже из США. Он выпишет вам чудо-лекарство!» Я пытаюсь отшутиться, похоже, доктор лучше осведомлён, чем вся современная медицина, но она суёт мне в руки листок с телефоном и настойчиво повторяет: «Позвоните ему, позвоните…» Бесполезно объяснять… И не хочу я становиться сточной канавой, куда им удобно сливать свои страхи и разочарования.

Нет, всё-таки я параноик! История доктора Светы всего лишь случайное совпадение, а не прелюдия к нравоучительной притче. Или наоборот – я чересчур наивна?

А Света продолжает:

– Техническое название этой процедуры – выскабливание. Сама знаешь, нужно расширить шейку матки и удалить остатки плода. Иногда они частями сами выходят, но без процедуры не определить, всё ли вышло. Если ничего не делать, скорее всего, пойдёт воспалительный процесс, и тогда придётся удалять всю матку. Естественно, никакого оборудования для расширения шейки на судне нет; у меня остаётся единственный выбор – кесарево сечение – что я и сделала. Привязывали женщин к столу, потому что у нас только местное обезболивающее и этиловый спирт… Сейчас бы я в таких обстоятельствах, наверное, решила сперва подождать и посмотреть… Слишком много боли, риск кровотечения, инфекции. Но я была совсем молодая и не знала, как лучше…

Моё сердце колотится, пытаюсь справиться с дурнотой. Видела я процедуры расширения и выскабливания, D&C – так это у нас называется. Обычно таким пациентам назначают коктейль из местной анестезии и седативных средств. Хирургический аборт теперь в США применяется редко и обязательно под общим наркозом. Без этого боль будет сумасшедшей. Как женщины смогли такое выдержать? А Света? Как она сохранила твёрдость руки на протяжении обеих операций? Ох, нет, лучше не надо никакого ответа. Мне-то просто сказали во время планового УЗИ, что эмбрион нежизнеспособен. Зародыш был крошечный, и тело само отвергло его через две недели после диагноза. Скверная ночь на горшке – только и всего.

Доктор Света смолкает, отголосок её слов ещё бьётся над нами, его перекрывает музыка: мелодия из «Битлз». На десерт булочки со сливками и торт. Официант ставит перед Светой чашку кофе, выражение её лица меняется. Сосредоточенный взгляд больше не обращён внутрь, к памяти, теперь она смотрит на меня, серьёзно и озабоченно.

– Ничего не говори, – прошу я. – Пожалуйста!

– В каком смысле? Ты хорошо себя чувствуешь?

Она протягивает руку, чтобы накрыть своей ладонью мою ладонь, будто я ребёнок. Я руку отдёргиваю. Она всматривается мне в лицо. «Я первая взяла тебя на руки, – повторяет Света свою мантру. – Ты ведь скажешь мне, если тебе понадобится помощь? Я знаю, твоя тётя беспокоится, что ты слишком много работаешь и не думаешь о здоровье».

Я с трудом смотрю на неё, мне совестно. Я смешала все голоса: тёти, мамы, Светы, – сплела их в один указующий голос семейной власти, от которой всеми силами пытаюсь избавиться. Пока Света рассказывала свою непостижимую историю, я, как последняя эгоистка, думала только о себе. Карибский кризис и моя Света, совсем молоденькая… и почему я впервые слышу об этом?!

– А дальше что, Света? Ты попала на Кубу?

– Два года на Кубе провела, разве ты не знала?

– Понятия не имела!

– Ну да, конечно. Нам же запрещали рассказывать – мы присягу давали; даже друзья – те, кто знал, – знали не очень много. Когда Советский Союз развалился, все эти игры в секретность стали никому не нужны… Не знаю даже, как описать то время. Там на острове было столько жизни. Захотелось рыбы – вышла и поймала. Захотелось что-то вырастить, бросила семечко в землю – оно проросло. И влюбилась я там, конечно…

– Влюбилась? В кого?

Света отпила воды и продолжила рассказ, как будто и не услышала моего вопроса.

– Странная это была жизнь, как во сне; мы знали, что рано или поздно всё закончится и нас отошлют домой.

Какое-то время сон продолжался, мечты приходили и кружили голову, а пока я жила мечтами, в Могилёве умерла мама. Квартирная хозяйка раздала мои медицинские книги и платья. Со своими хирургическими амбициями я окончательно рассталась. На Кубе нас разместили в небольшом городке, и мы построили там новую больницу. Я была единственной женщиной-врачом, меня и поставили заведовать родильным отделением.

– Прямо злой рок какой-то!

– Да нет, в то время я уже перестала сопротивляться. Зато, когда вернулась в СССР, в Ленинграде заинтересовались моим полевым опытом, так что Куба помогла мне перебраться в Ленинград.

Доктор Света замолкает.

Праздник подходит к концу. Гости начинают расходиться, мои родители помогают тётке собрать со столов букеты. Она получила в подарок коллекцию халатов, шарфов и чайной посуды. Тётя по-царски всех благодарит, но я-то знаю, что большинство подарков она передарит или выбросит. Терпеть не может хранить вещи, которые не находят практического применения, – подарки должны быть дельными. Вот органайзеры для таблеток – это да. Я всегда привожу ей таблетницы из Штатов, она и сама ими пользуется, и друзьям дарит.

Света собирается уходить. Я помогаю ей надеть пальто и выйти из ресторана. Как и положено, в Петербурге в декабре на улице темно и не сказать чтобы холодно, но как-то уныло. Снег падает большими мокрыми хлопьями, которые тут же тают от соприкосновения с лицом и волосами. «А было бы здорово, если бы ты осталась в тропиках, скажи?» – дразню я её.

– Да разве у меня был выбор?! В Союзе на этот счёт ни у кого не было иллюзий – мы своей судьбой не распоряжались. Посмотри на меня: я одинокая, бездетная… Надо вроде бы жалеть… Но нет, не жалею… Мы просто делали то, что были должны.

Доктор Света идёт к метро, я провожаю её до поворота. Спина прямая, шаги широкие, решительные. Смотрю, как она исчезает в темноте, и силюсь представить, каково ей было после двух лет на Кубе вернуться в Ленинград. Впервые она почувствовала, что осталась совсем одна. Но, вопреки её собственным словам, не думаю, что это одиночество было похоже на одиночество в Америке, где человек без друзей и семьи рискует оказаться в полной изоляции. Наверняка она обрадовалась встрече с институтскими друзьями; оббегали все музеи, концерты, театральные премьеры. А сколько всего напридумывали и запланировали. В больнице она возглавила родильное отделение. Раздобыла себе участок под Ленинградом, разбила сад и вкалывала каждое лето, а осенью крутила банки с вареньем и огурцами и раздавала друзьям. Здесь вам не Куба, этой земле надо немало сил отдать, чтобы вырастить малюсенькие горькие огурчики. Я знаю, Света очень гордилась своими огородными успехами.

– Хорошо пообщались с доктором Светой? – спрашивает мама, когда я возвращаюсь в ресторан. – Надеюсь, она дала тебе совет.

Бедная мама. Вспоминаю эту её знакомую, которая посылала меня к специалисту по бесплодию. Бр-р! Мама, конечно, хочет мне только хорошего, а я устала, и у меня нет сил с ней препираться. Никому из моих американских друзей и коллег и в голову не придёт приставать с непрошеными советами. Меня греет мысль, что в Америке меня не осудят, даже если я решусь вовсе не рожать. А если и осудят, так ни за что не посмеют сказать это в лицо!

Всё на свете движется вперёд, только у нас жизнь застряла в какой-то пробке. Муж говорит, что я мазохистка, раз так часто езжу в Петербург, а потом только и делаю, что жалуюсь на родных. Привезу теперь ему в подарок историю доктора Светы. Эта история тоже часть моего прошлого.

Сегодня на приём к психотерапевту за мной увязывается Мать. Она бесцеремонно отпихивает меня, чтобы заполнить собой пространство кабинета. «Скажу сразу, я не понимаю, зачем моей дочери психотерапия, – провозглашает Она, застыв посреди комнаты на полпути к дивану. – Дочь чуточку нервная и неорганизованная, но с кем не бывает? Откровенно говоря, я в психотерапию не верю».

Мой психоаналитик, доктор Лай, на котором я остановила свой выбор, поскольку он пообещал, что выслушает меня с пониманием и безо всякого осуждения, приподнимает бровь и, нарочито обращаясь только ко мне, говорит: «Вы уверены, что вам нужен именно я? Хотите, я дам вам хорошего семейного психолога?»

– Этот диван мне не нравится, – указывает Мать на бежевую оттоманку, где я верчусь, пытаясь найти удобное положение. – Уж если вам нужен диван, купите что-нибудь из натуральных материалов. Из шерсти. Хлопка. Как можно расслабиться на кожзаменителе? Кстати, дочь не упоминала, что у неё аллергия на пыль?

Нет, не упоминала. Доктор Лай явно не в восторге от происходящего. Он садится в своё кресло, подыскивает на колене удобное место для блокнота и тычет в него ручкой.

– Позвольте спросить, по какой особой причине мы сегодня так зримо ощущаем присутствие вашей матери?

– Я здесь, чтобы вступиться за свою дочь. Я могу рассказать о ней то, чего она не решится сообщить из скромности. Она не любитель трепать языком, лишнего слова о себе не скажет. Главное, что вам надо усвоить: у моей дочери блестящие способности. Вы только представьте, она почти закончила диссертацию по теории чисел, а в этой области всегда традиционно господствовали мужчины. Конечно, очень жаль, что она не защитилась, но я понимаю, на то были свои причины. Её руководитель рано вышел на пенсию, и она потеряла финансирование. А могла бы и дальше заниматься научной работой и преподавать. Безо всякой диссертации. Если бы только захотела. Но она решила посвятить себя материнству. У неё двое потрясающих деток. И поверьте, если я говорю, что они потрясающие, то, значит, так оно и есть: они намного красивее, чем все дети, которых я когда-либо видела, включая моих собственных. А умные какие! Младшая в два года складывает, вычитает и говорит полными предложениями. Дочь от плиты не отходит и возится с ними круглые сутки. Она же до сих пор кормит грудью младшую, а старшего так вообще кормила до четырёх. Нет, вы можете себе такое вообразить? Неудивительно, что она так измоталась. Отдаёт им всю себя без остатка.

– С чего вы взяли, что вашей дочери нужен защитник? – Доктор Лай пытается отбиться и говорит, поворачиваясь ко мне: – Вы чувствуете, что вас нужно защищать?

– Вообще-то мама всегда такая, – мямлю я. – Раз уж так вышло, что она гостит у нас на этой неделе, я подумала, что мы сэкономим кучу времени, если вы поговорите с ней.

– Не понимаю, почему моей дочери взбрело в голову, что ей нужен специалист вашего толка. Единственное, что ей нужно, – это немного потерпеть, пока дети подрастут. И планку взять чуть пониже. Ничего страшного не случится, если иногда покупать готовую еду. Или попросить меня сходить в магазин. В своё время я именно так и поступала. А как, скажите на милость, работающей маме воспитать двоих детей, если не прибегать к посторонней помощи?

У меня вибрирует телефон – это водопроводчик. Утром в ванной прорвало трубу, пришлось созваниваться с аварийкой. Я гримасами извиняюсь перед доктором Лаем, дескать должна прерваться, и отвечаю на звонок. Голос Матери не умолкает.

Заканчиваю договариваться с диспетчером и слышу:

– Раз уж я здесь, не могли бы вы выписать мне рецепт? У меня чудовищные мигрени. Стоит закрыть глаза, как в голове начинает страшно пульсировать, и я чувствую, что умираю. Ну почему, почему моя дочь не умеет радоваться жизни? А мне говорит, что счастлива!

Увидев, что я повесила трубку и слушаю, Мать меняет тему.

– Вам нужно переделать всю комнату, – увещевает Она доктора. – От этого окна никакого толка. А та стенка наружная? Мрачно, как в похоронном бюро. Повесьте занавеску, поставьте диван перед ней, купите лампу с тёплым спектром, станет намного уютнее.

Терапевт поворачивается к окну и чуть приотворяет его. Воздушный поток немедленно сдувает со стола ворох бумаг.

– Вот и чудесно, – говорит он, ползая по полу и подбирая бумаги. – О чём бы вы хотели поговорить со мной сегодня?

К счастью, мне ничего не нужно рассказывать. Мать продолжает говорить за меня.

О последней конфете муж сказал: «Недурно», и Виктория сохранила зелёный фантик с нарисованной на нём грушей, а через несколько недель в русском магазине показала его продавщице. «Они у вас были в прошлом месяце».

Продавщица исчезла в подсобке. Виктория взяла творог, селёдку, пачку заморской гречневой крупы и, дожидаясь продавщицу, подошла к лоткам с конфетами.

Её муж родился и вырос в американской глубинке, ему с трудом удавалось постичь разницу между зернёным творожком из супермаркета и фермерским творогом, который она покупала в русском магазине (однако ему нравились сырники, которые она делала из настоящего творога). Гречка чудно шла как гарнир к стейку, но, конечно, при всей её пользе не могла конкурировать с привычной для мужа овсянкой на завтрак. Селёдка его не интересовала – слишком солёная. Конфеты он и рад был бы полюбить, но они приносили сплошное разочарование. Слишком сладкие. Слишком липучие. Не хватает какао. Слишком много ликёра. «Ну почему русские даже сладости должны губить водкой?»

Вернулась продавщица, от неё несло куревом. «Приходите на следующей неделе, должны получить».

В другой раз Виктория попала в магазин в воскресенье вечером. К концу уик-энда в контейнерах с конфетами валялось несколько последних карамелек и леденцов. Ничего даже отдалённо напоминавшего грушу.

Позже она сообразила, что могла бы сразу заметить признаки грядущей катастрофы. Когда это русский магазин забывал о пополнении запаса конфет? И вот теперь большое объявление в окне извещало о закрытии магазина. Пока Виктория разглядывала витрину, подошла другая покупательница, пожилая женщина с ярко-рыжими волосами. «Ясное дело, хозяева работали себе в убыток, – сказала женщина и посмотрела на Вику с неодобрением. – Вы, новое поколение, растёте американцами. Вам бренды подавай!»

Вика поискала конфеты в Интернете. Выяснилось, что бланманже по-русски, blanc manger по-французски и blancmange по-английски по вкусу и по виду походят на итальянскую panna cotta. Поэт Александр Пушкин, прочитала она, любил blanc manger с шоколадным муссом. Ничего такого Вика не могла припомнить на мамином столе, но, когда семья эмигрировала, ей было всего семь. В конечном итоге в Штатах маме пришлось довольствоваться замороженным чизкейком.

Вика изучила обёртку и обнаружила напечатанное мелким шрифтом название фабрики в России. Она пошла на их веб-сайт и, медленно разбирая кириллицу, кликнула на страницу с ассортиментом: триста граммов конфет бланманже продавались в нескольких регионах по цене в пятьдесят рублей, распространение за пределами России не упоминалось, но стоял номер телефона для дистрибьюторов. Виктория набрала эти цифры и несколько минут покорно вслушивалась в гудки, прежде чем отказаться от этой затеи.

Фабрика, которую она отыскала по Интернету, была частью группы, состоявшей из восьмидесяти трёх кондитерских фабрик в России, и это объединение контролировало весь рынок. В свою очередь, объединение принадлежало холдингу, а тот владел ещё банком, девелоперской компанией и сетью магазинов-бутиков. Человек, который заправлял холдингом, огрёб в общей сумме более шестисот миллионов долларов и значился в списке самых богатых людей России. Вика продолжала изыскания. Один веб-сайт утверждал, что этот субъект начал карьеру как карманник и уголовный авторитет в Новосибирске, отсидел двадцать лет в тюрьме, а к перестройке переехал в Москву. К тому времени, когда родители Вики решали вопрос об эмиграции, он сколотил состояние, скупая приватизационные ваучеры и беря под контроль одно производство за другим.

Она посмотрела на ядовито-зелёную обёртку с рисунком груши: одна – целая и одна – половинка. Муж, похоже, не возражал против того, чтобы белая шоколадная глазурь наполняла его рот вкусом растительного масла, а желейная неоново-зелёная начинка своим видом напоминала биологически опасные отходы.

– Совсем недурно, – сказал муж, разворачивая последнюю конфету и отправляя её в рот. Он сделал три жевательных движения и запил бонбон глотком пива из банки.

Этот линк прислала мне по почте подруга детства.

– Если вам приснился еврей, – объясняла русскоязычная интернет-страница, – стало быть, вы беспокоитесь, что в ваше окружение затесался негодяй, который пытается повредить вашей репутации. Еврей во сне означает успешное разрешение затруднительной ситуации. Предатель будет наказан, а вы удостоитесь награды за хорошо выполненную работу.

Подруга живёт в том же городе, где мы с ней выросли и откуда я уехала двадцать лет назад. Между нами одиннадцать часовых поясов. Я не видела её несколько лет, а в последние годы наша переписка сократилась до поздравлений с днём рождения и Новым годом. Ей представляется, что жизнь не слишком изменила меня и еврейские анекдоты всё ещё могут казаться мне забавными. До сих пор я – единственная еврейка из её знакомых, которую она знает или, по крайней мере, про которую думает, что знает достаточно хорошо. Я не стала за это время верующей и даже не пробовала практиковать иудаизм, и, если в моём советском паспорте запись «еврейка» значилась в графе «национальность», ей лучше всех известно, как мало повлиял на меня этот факт моей биографии. Лично у меня из-за него никогда не возникало никаких проблем.

В девяносто втором, вскоре после развала Советского Союза, всевозможные религиозные секты стали засылать в бывшие республики своих миссионеров, и мы с подругой с азартом обсуждали наводнивших город гладковыбритых юношей и обутых в кроссовки девушек. Нам было по пятнадцать; мы выбирались в центр, покупали мороженое и, взявшись под ручку, с загадочным видом кружили около мест, где селили иностранных туристов. И обязательно кто-нибудь из них останавливал нас и расспрашивал; их, наверное, подмывало узнать, на что похожа жизнь в России, а нам хотелось попрактиковать свой английский, не более того. Тогда я считала, что наш с ней сарказм одинаково защищал нас от неофитства, но выяснилось, что эта броня не такая уж непробиваемая. Через несколько лет я эмигрировала в Америку, а подруга стала аудитором в Церкви сайентологии. После сайентологии она обратилась в православие. В последний мой приезд у нас возник спор по поводу теории эволюции. Моя подруга не произошла от обезьян. «Может быть, тебе нравится думать, что ты происходишь от обезьян, – повторяла она, – а мне нет». С тех пор я всё ищу решающий аргумент, которым могла бы завершить этот спор.

Сайт, на который дала ссылку подруга, вполне светский, но с излюбленным подтекстом нынешних верующих:

– My Dreams – это современный путеводитель по толкованию сновидений. МИР (так и написано, заглавными буквами), МИР изменяется с непостижимой скоростью, и эти изменения оставляют след в нашем подсознании. Классические сонники потеряли свою актуальность. Если вам снится Coca-Cola, вы не сможете найти объяснения в классическом руководстве – в ту пору, когда они писались, этого напитка не существовало. Как говорить о мире, где инновации появляются ежечасно?! Непривычные объекты входят в жизнь, и сны осовремениваются. My Dreams – путеводитель, базирующийся на научном анализе сновидений, современных психологических исследованиях и открытиях когнитивной нейробиологии. Классические сны в нём пересматриваются в свете современных интерпретаций.

Я прочитала их трактовку сна с евреем, и мне стало тошно. Мне хотелось бы верить в лучшее. Хотелось бы надеяться, что подруга, прикрепляя ссылку, не предполагала вместе со мной посмеяться над самим толкованием, а подразумевала более тонкую иронию: взгляни, мол, они теперь пользуются ещё и Интернетом. Конечно, Интернет – это просто новый инструмент для распространения ненависти и предубеждений. Подруга по образованию программист, и она знает, должна знать разницу между профанацией и наукой.

«А вдруг ей приснилась я, и она попыталась найти в Сети толкование своему сну?» – эту ужасную мысль я запихиваю обратно в подсознание.

Согласно My Dreams Guide, сон о переезде в Америку предвещает улучшение финансового положения. Разговор о религии во сне – признак беспокойства, а также внутренней силы и способности решать трудные задачи. Сон о друге – плохой знак, возможно, это сулит проблемы на работе или в школе. Сон о близком друге – верный сигнал надвигающейся беды!

Результат погружения в My Dreams Guide мало чем отличается от состояния, которое испытываешь, просыпаясь от навязчивого кошмара: я уже была здесь раньше, я напугана и расстроена. Но почему моя психика жаждет этой пищи? Почему я читаю эту страницу и мне не оторваться от чтения? Когда мне было пятнадцать и я жила в стране, которая выздоравливала после семидесяти лет тоталитарного режима, прибегая к помощи Анатолия Кашпировского, телевизионного гипнотизёра, чьи сеансы исцеления транслировались на Первом канале вслед за мультфильмами Диснея, в стране, где финансовые пирамиды и фондовый рынок выпекались в одной печи и где совсем недавно публичные высказывания на религиозные темы грозили неприятностями вплоть до уголовных, – когда я жила в этой постперестроечной России, я была растеряна так же, как и все остальные. Потребовались годы, чтобы развить критическое мышление и научиться отличать знание от теории заговора и факт от предубеждения. Тем временем моя подруга нашла Христа.

Мне очень хочется скопировать и переслать подруге это сообщение: «Сон о близком друге – верный сигнал надвигающейся беды», – чтобы дать ей почувствовать вкус лекарства, которое она мне подкинула. Но я решаю, что утро вечера мудренее, ложусь спать, а утром пишу: «Я тоже люблю тебя» – и в конце добавляю смайлик.

Малыш, сам не свой от альбутерола, прописанного ему против астмы, вот уже час мечется в кроватке, не в силах заснуть. А мне и поддержать-то его особо нечем: я просто сижу рядом, положив на бортик кроватки руку, чтобы он мог схватиться за неё, если захочет. Иногда он так и делает. Вот он встаёт, глядит на свой ночник в форме синего светящегося лунного диска, грызёт перила, садится, цепляется за мою руку и, чтобы успокоиться, заводит свой бессвязный монолог.

– Mommy. Mommy. Mommy Leah. Bubbie. Bye-bye. Goburlsraoahjdaflghuweofladk. Tofu doggie. People. Zebra. Zip.

Переходит на русский.

– Зелёный. Красный. Корова. Кермит[12].

Рассказывает, что видит.

– Луна. Темно. Подушка. Телефон. Музыка. Музыка в телефоне.

Доходит до меня.

– Мама. Ручки. Руки. Мама. Мама упала. Мама упала. Мама упала.

Гида по Амазонке звали Луисвальдо – имечко не самое сложное в Бразилии, но на языке всё время вертелось и чуть не срывалось с губ: Леонкавалло. Что-то в этом смуглом, представительном молодом человеке напоминало оперного певца: казалось, его звучный голос и преувеличенная жестикуляция предназначены для галёрки, а никак не для моторного катера на восемь человек. Луисвальдо передал управление своему помощнику Родриго – мальчику лет тринадцати, сидевшему сзади на руле, а сам глушил пиво и на приличном английском травил байки о жизни в джунглях и о своей сложной судьбе. И тут же c неменьшим энтузиазмом рассуждал о проходившем в эти дни в Бразилии чемпионате мира по футболу. Я примеряла к нему роль трагического клоуна из «Паяцев» и странным образом вспоминала Карельский перешеек и тамошнего моего приятеля Тёмку… Повернулась к Улли, чтобы поделиться впечатлениями, но он был погружён в свои мысли. Опера значила для него не больше, чем футбол. Мало надежды, что он меня поймёт.

– Представляете, а я ведь чуть не попал на первую игру в Манаусе. Двоюродный брат вкалывал бетонщиком на строительстве стадиона. Он достал парочку билетов, так мне с работы никак не вырваться. Я сейчас вроде как за главного, – хвастался Луисвальдо, сопровождая каждую фразу неподражаемыми жестами и непременным глотком пива.

…Вот босс – тот поехал, он страшный фанат… вы заметили гирлянды флажков у нас в столовой?

…А большой телевизор? Это он поставил, специально для чемпионата. Купил билеты на все четыре матча в Манаусе и взял отпуск. Впервые за двадцать шесть лет с тех пор, как начал своё дело… его мама живёт в деревне ниже по реке, так он её столько лет не видел!

Взмах рукой – глоток пива – лодка плавно скользит по широкой и тёмной глади – а Луисвальдо уже перескочил на новую тему:

– Бог с ним, с этим матчем. Его даже по телевизору смотреть не было смысла. Камерунцы без своего капитана так растерялись, как малые дети по полю бегали.

…А в Манаус мне сейчас и соваться не стоит. Бывшая караулит, денег на дочку требует. Думает, я тут их печатаю…

…Корову видите, да вот же, вот же, попить спустилась?! – прервался он на полуслове. – А там, левее, глядите, ещё левее, из воды два глаза торчат – кайман подстерегает!

Улли повернулся посмотреть, куда показывал Луисвальдо, и тяжело вздохнул. Готова поспорить, я знала, о чём он сейчас думает: по берегам широко раскинувшегося притока Амазонки паслись чудные коровы, мускулистые и горбатые, – главные виновники трагедии. Отвечая на приверженность человечества к говядине, местные жители разводили скот и нещадно вырубали леса под пастбища. Но Улли недолго предавался скорби: кайман выскочил из воды и попытался схватить корову за ногу. Мой друг аж подпрыгнул от неожиданности. Я засмеялась, а корова невозмутимо махнула хвостом и отбежала на несколько метров в сторону.

– Напрасно старается, коровы быстрее и сильнее кайманов. Зря пасть разевает, – прокомментировал Луисвальдо.

– И что смешного? – обиженно спросил меня Улли.

– А чего ты так за корову испугался? Она же экосистему разрушает.

– Не вижу повода для смеха.

Это было наше третье утро на Амазонке и, между прочим, памятная дата – 22 июня. Улли родился в Восточном Берлине, я – в Ленинграде. Мы познакомились в Калифорнии два года назад, в апреле съехались, сняли дом в городке под названием Маунтин-Вью примерно посередине между офисами наших компаний, и всё у нас складывалось неплохо. Улли не скрывал прошлого своей семьи, и мы с ним давно выяснили, что наши деды воевали друг против друга. Это как будто добавляло интриги в отношения, но мне до сих пор не представлялось случая спросить, что для него означает эта дата. Хотя допускаю, что ничего особенного: Германия начала воевать задолго до нападения на Советский Союз. Может, и не упомнишь даты всех нападений, но всё-таки…

Выспаться не удалось. Ночью донимали комары, а под утро в лесу принялись галдеть птицы и обезьяны. Погода стояла пасмурная, с утра дождя ещё не было, но нависшие над рекой тучи напоминали, что передышка временная. Накануне из-за ливня мы оказались заперты на базе; уж на что Луисвальдо и другие гиды пытались нас развлечь: то плод невиданный притащат, то адских жуков и пауков, то ещё какие-то диковинки местной флоры и фауны, – всё равно большую часть дня мы провели перед телевизором. Показывали подряд три матча чемпионата мира. Все сошлись у экрана: и проводники, и туристы из Чили, Южной Бразилии, Дании, Италии, Норвегии, Канады, даже Австралии – и все дружными криками встречали каждый забитый мяч. Так уж сложилось, что ни одна из наших национальных сборных в тот день не играла, поэтому все наблюдали за игрой с одинаковым энтузиазмом.

Все, кроме Улли. Когда начался матч между Германией и Ганой и народ заулыбался единственному среди нас немцу, он скрылся в домике.

– И чего он распереживался? У Германии сильная команда, реальные конкуренты бразильцам, – отреагировал Луисвальдо на бегство Улли. Открыл очередную банку пива, оглядел собравшихся под навесом и радостно выдохнул. – Счастье ещё, что среди вас нет англичан! На прошлой неделе их набилось как сельдей в бочке. Мы на своём веку всяких туристов повидали, но таких спесивых я ещё не встречал. Всё им не по душе. С самих пот в три ручья льёт, а в реку нырять отказываются: грязно, видите ли, и пираньи им недостаточно зубастые, и дельфины близко не подплывают, и птицы слишком громко кричат, спать не дают. Сам слышал, как тренер английской команды назвал Манаус диким местом. Вот и продули. И поделом.

А матч Германия – Гана тем временем разворачивался весьма занятно. Немцы сразу устремились в атаку, точно всю жизнь играли исключительно в тропиках, но и ганцы прекрасно отбивались, и скоро игра переместилась в центр. К концу первого тайма счёт всё ещё был по нулям, только в начале второго немцы провели, наконец, комбинацию. Марио Гетце с семи метров забил головой, ганцы тут же ответили, и, когда Джордан Айю после замены вышел на поле, его брат Андре Айю, воодушевившись, обыграл немецкого защитника и влепил мяч в левый нижний угол ворот. Го-о-ол!

Бразильские комментаторы на несколько минут зашлись восторженными воплями. Я не утерпела и пошла искать Улли. Он сидел в жаркой и влажной хижине в одних трусах под балдахином из москитной сетки и смотрел на компьютере какой-то скачанный английский сериал – Интернета и мобильной связи на базе не существовало, разве что в столовой были розетки для подзарядки ноутбуков.

– Красивую игру пропускаешь, – сказала я Улли на английском, нашем с ним лингва франка[14], – похоже, немцы всё-таки проиграют. Пойдём, все тебя ищут, хотят вместе поболеть.

Улли засмеялся чему-то на своём ноутбуке, но потом всё-таки остановил видео и поднял ко мне глаза. Лоб его был усыпан бисеринками пота.

– Ты ведь знаешь, я считаю профессиональный спорт инструментом массовой пропаганды, откровенно националистским проектом.

– Да ладно тебе! А в детстве ты мяч с друзьями гонял? Или тоже сидел взаперти и не выходил на улицу?

– Мяч гонял. Но то был не организованный спорт, а полная его противоположность. Детская игра. Я не намерен участвовать в этой истории даже в качестве наблюдателя.

– А в школе и в университете что ты делал? Тоже отказывался?

– Когда как. В школе я выяснил, что в ФРГ во многих гимназиях физкультура идёт факультативом и написал директору, что организованный спорт – только для желающих. И что у них нет морального права заставлять меня, будущего инженера, заниматься физкультурой.

Очень на него похоже. Родители Улли были физиками, себе он выбрал профессию более практичную, занимался электрическими двигателями для автомобилей, но всё равно от него за версту несло фамильным снобизмом.

– Га-на! Га-на! – из столовой неслись вопли и радостное скандирование.

– Гана, кажется, снова забила. Пойдём посмотрим. Неужели прямо совсем не интересно? В конце концов, шанс бывших колоний поквитаться с миром. Пошли позабавимся.

Но уломать его оказалось непросто. Я думала, раз уж мы промахнулись с сезоном путешествий по Амазонке, лучше отдаться на милость судьбы и радоваться, что она подкидывает нам другие развлечения. Я тоже за пять лет жизни в Америке перестала следить за футболом; ну подумать только, запланировать путешествие в Бразилию во время чемпионата мира, не подозревая о нём ни сном ни духом. В Кремниевой долине среди программистов даже крикет был популярнее, чем футбол. Но стоило нам с Улли купить билеты и собраться в поездку, как вдруг добрая половина наших друзей пришла в возбуждение, стала расспрашивать о маршруте и выяснять, не собираемся ли мы приобщиться к большому спорту. Потом Улли где-то вычитал, что на Амазонке футбол особой популярностью не пользуется, и до последнего не терял надежды, что нам удастся избежать массового помешательства.

Короче, выходить в столовую он наотрез отказался. Так и просидел весь вечер в хижине и заработал себе чесотку под мышками то ли от жары, то ли от укусов какого-то насекомого. Пришлось одной тусоваться с Луисвальдо и компанией. Мой дачный друг Тёмка, такой же болтун и комедиант, кроме всего прочего, ещё и на гитаре играл, и я решила, что Луисвальдо гитара тоже подходит.

– На гитаре – нет, не играю, – радостно подхватил он, – но мы можем устроить танцы! Если после футбола будет настроение. Слышали, наверное, как мы в Бразилии любим танцевать?

Следом шёл матч Нигерии с Боснией и Герцеговиной, кое-кому из туристов он был интересен, но большинство охотно согласилось сменить картинку. Луисвальдо с другими гидами принялись сооружать кайпиринью – коктейль из местного тростникового рома, лайма и сахара – напиток убойной силы. Включили музыку и цветовую подсветку, и тут уж всех потянуло на флирт.

Хозяина не было. Луисвальдо и другие гиды – ещё один парень и две девушки – пили и танцевали вместе с нами. Молодёжь в Манаус стекалась со всей округи – эти люди росли на реке, лодкой управляли чуть не с пелёнок, сельву знали прекрасно, им только языка не хватало, чтобы стать гидами, а тут, в тусовке с туристами, легче всего нахвататься английского. Все они были простые местные ребята, и только Луисвальдо на их фоне выделялся каким-то особым природным артистизмом, талантом привлекать к себе сердца. Танцором он тоже оказался превосходным, хотя, кажется, и не делал ничего особенного – так, просто поводил бёдрами и улыбался во весь рот. Романы с туристками, похоже, были для него обычным делом, да и я, собственно, была несвободна, но как я ни пыталась остудить себя тем вечером, устоять против его обаяния было трудно.

Улли спал, когда я вернулась в нашу хижину. Ночь прошла беспокойно, утром он чувствовал себя неважно и сейчас, уже сидя в лодке, продолжал кукситься и чесаться. На скамьях за нами расположились две пары из Австралии и США, а перед нами двое норвежцев – однополая пара. Все послушно поворачивали головы из стороны в сторону, повинуясь указаниям Луисвальдо. Где-то там, на деревьях, притаились ленивцы: Луисвальдо долго пытался объяснить, по каким приметам их выискивать, показывал их убежища, но мне так и не удалось ничего разглядеть в разноцветной и шумной листве. А Улли тем временем с опаской поглядывал то на горизонт, то на нашего гида, который все свои рассказы запивал пивом и сейчас приканчивал третью или четвёртую банку.

– Узнаю это место, – шепнул мне Улли. – Ещё чуть-чуть, и мы доплывём до главного притока.

– Где в первый день нам попались розовые дельфины?

– Где плавучий магазин и кафе. Мука, молоко и пива – хоть залейся. Если пойдёт дождь, ещё полдня футбола нам обеспечено. Что за напасть!

– Да-а? А мне было интересно. Помнишь, там ещё девочка стирала бельё с мостков и пиранья укусила её за палец? Такая удача не каждый день выпадает.

Улли отодвинулся от меня и поглядел так, словно увидел впервые.

– Очень рад, что тебе тут всё по душе, – произнёс он с прохладцей и отвернулся.

Вот бедолага! А ведь он всерьёз мечтал оказаться в настоящих джунглях и за экологию переживал совершенно искренне, но вот никак не может расслабиться, всё время на взводе. Ну что тут скажешь – типичный городской житель! Я-то, наоборот, испытывала такую эйфорию, какой не припомню, кажется, с детства. Садоводство под Ленинградом, где я проводила лето, было разбито неподалёку от порожистой и быстрой Вуоксы, мы бегали туда купаться и ловить рыбу. На Тёмкиной допотопной складной байдарке несколько раз спускались вниз по течению, до самой Ладоги. Карельские сосны и скалы в сравнении с Амазонкой кажутся суровыми и малопригодными для жизни, и трудно сказать, что именно в этом тропическом лесу навеяло воспоминания о моём северном друге детства; хотя детство всегда и для всех служит точкой отсчёта. А впрочем, других больших рек я и не видела.

Одно время при слове «Амазонка» передо мной всплывала картина гигантского леса, уничтожаемого белым человеком. Но тут, на месте, меня пронзило ощущение реки! Системы рек! По дороге из Манауса мы на протяжении нескольких километров наблюдали «встречу вод» – линию, где светлая горная река Солимойнс соприкасается с тёмной, насыщенной минералами Рио-Негро, – так сильно различались их воды, что, даже объединившись руслами, они не перемешивались друг с другом. После весенних дождей реки были особенно полноводными; по слухам, некоторые районы Манауса и местность вверх по течению Рио-Негро затопило, но база, где мы должны были остановиться, располагалась в другой стороне.

И вот, несмотря на жару и влажность, аромат перезрелых фруктов и цветущих растений, несмотря на дельфинов и зубастых рыб, которыми кишели здешние воды, с той минуты, как я ступила на палубу катера в Манаусе, воспоминания о Вуоксе и Ладоге не оставляли меня. Впечатление только усилилось, когда мы наконец добрались до деревни и примыкающего к ней туристического посёлка, где нам предстояло провести неделю.

Хижины теснились на высоком пригорке, и даже в самое половодье вода не подбиралась к ним близко. Дорог тут не было, река – единственный путь. Лодки с моторами и без – вместо машин. Недалеко от наших хижин на другой стороне реки-дороги расположился центр деревушки. Луисвальдо, не умолкая, описывал местные достопримечательности: католическая церковь, баптистская церковь, школа, магазин, почта – всё построено на иностранные благотворительные средства и на выручку от туристов. По берегам реки виднелись домики на деревянных сваях, чуть приподнятые над высокой водой. На многих крышах, как вот и на магазине, к которому мы в очередной раз подплывали, красовались огромные спутниковые антенны.

– И давно в этих краях телевидение? – спросил Улли.

– Давно! Высоковольтку провели только в прошлом году, а раньше многие гоняли свои генераторы. На базе тоже генератор – включаем, когда нет электричества. А перебои постоянно.

Лодка явно собиралась причалить к берегу.

– Останавливаемся? – поинтересовалась австралийка, сидящая ближе к рулю.

– Надо кое-чем запастись, – подмигнул Луисвальдо.

– Так хотелось погулять по лесу. Пока нет дождя, – мягко настаивала она.

Улли кивнул, с досадой поглядывая на тяжёлую завесу туч на горизонте.

– Не волнуйтесь! Это вы у себя привыкли жить по часам: деньги – время, время – деньги. Сейчас-то вы в джунглях, а мы тут на часы не смотрим. Смотрим на небо, на реку, на лес. Видим друзей – останавливаемся и здороваемся.

С этими словами Луисвальдо взял верёвку и, перескочив на мостки, привязал лодку к колышку.

– Кому-то что-то нужно?

Мы покачали головами. Луисвальдо исчез за занавесом, прикрывавшим вход, а к нам вышел Мануэль, один из братьев, управляющих магазином.

– Сегодня в восемнадцать ноль-ноль Америка играет с Португалией, – объявил он. – Не пропустите! Матч в Манаусе. Говорят, американцы привезли с собой больше телохранителей, чем англичане болельщиков. На каждого игрока по десять охранников: один, наверное, для левой ноги, другой для правой, и дальше – на все части тела. Бьюсь об заклад, если они кому-то понадобятся, местные ребята уведут их из-под носа охраны так резво, что никто и глазом не моргнёт.

Американская пара за нами заметно оживилась.

– А что! В этом году наша команда вполне на уровне, может потягаться с Португалией.

– Неплохая команда, – согласился Мануэль, – первоклассный нападающий Клинт Дэмпси, стоит посмотреть.

– А вы за кого, за США или за Германию? – вопрос адресовался нам с Улли. – В одной группе, через пару дней встретятся. За кого будете болеть?

– Она из России, – махнул Улли в мою сторону.

– Так здорово! Матч России с Бельгией вот-вот начнётся, – обрадовался Мануэль. – Хотите посмотреть? Оставайтесь с нами. Луис захватит вас на обратном пути.

Улли забавно нахмурился.

– Боюсь, моим землякам тут мало что светит. Чудо ещё, что отборочный тур прошли, – отшутилась я. Футбол я любила, в детстве мы играли вместе с мальчишками, но неужели можно променять джунгли на телевизор!

Луисвальдо вышел из магазина с двумя упаковками пива и сигаретами. Кинул всё в лодку, отвязал её от колышка и запрыгнул в посудину.

– Хотите? – предложил он свежую банку пива. – Холодное! Телевизор и холодильник – вот чудеса цивилизации!

Мануэль что-то сказал Луисвальдо по-португальски и скрылся за занавесом, через полминуты выскочил, улыбаясь во весь рот, – в руках у него был футбольный мяч. Он кинул его Луисвальдо и помахал рукой.

– Луис покажет вам футбол в джунглях!

Только мы отплыли от причала, стало ясно, что Луисвальдо действительно собирается нам что-то показать. Улли повеселел и принялся вертеть головой, всматриваясь в береговой пейзаж.

– Интересно, как эта местность выглядит, когда уровень воды не такой высокий?

– А ты не ответил, за кого будешь болеть. За Германию или за США? Не верю, чтобы тебя это вовсе не трогало.

– С какой стати я должен за кого-то болеть? Я и мяча-то не видел уже лет сто, а команда новой Германии… Вот если бы команде ГДР ещё раз случилось встретиться с СССР, на такой матч я бы постарался достать билеты.

– Шутишь.

– Нисколечко. До сих пор помню, как вы нас разгромили – лето 1989-го, отбор перед чемпионатом Европы. А потом страна исчезла, «объединилась» – и у нас не осталось возможности поквитаться. Мне тогда было двенадцать, и я не понимал, как жить дальше.

– А знаешь, у меня было похожее ощущение. Не про футбол, а вообще. Вдруг все взрослые бросились зарабатывать деньги; нам, школьникам, тоже приходилось думать, как выбрать профессию, чтобы обеспечить себе достойную жизнь. Не по интересу, а из какого-то другого расчёта.

– Ну ты-то хорошо выбрала. Что ещё лучше программирования?

– Не сразу. Сначала пробовала науку. Но главное – мы же в детстве не о материальном думали. Кого тогда интересовали машины, дома? Уж точно не меня. Помню, как мечтала о рае, где как бы и делать ничего не надо – природа сама прокормит. Часами мёрзли у воды, чтобы поймать несколько тощих окуньков, а тут сунул руку в воду – и рыба сама к тебе плывёт. Потряс дерево – кокосы валятся. Смотри, какая роскошь! Понимаю теперь, почему экологи так трясутся за эти леса. Настоящее богатство, другого такого нет.

– Не знаю, не знаю, – протянул Улли. – Жизнь в тропиках меня никогда не прельщала. Я считал, что к 2014 году у человечества уже будет колония на Марсе, а там и до межгалактических полётов недалеко.

– В Союзе был такой дефицит, вам не понять.

– Может быть, но всё равно, мы с тобой друг друга лучше понимаем, чем остальные; можно подумать, у них какой-то другой язык.

– Хоть и говорим по-английски.

Улли усмехнулся и кивнул. Я обрадовалась, что у него улучшилось настроение. Не хотелось его огорчать, но нашу вчерашнюю размолвку я ещё не забыла.

А меж тем Родриго, сидевший сзади на моторе, направил лодку к одному «интересному местечку»; Луисвальдо объяснял, что там растёт самое высокое дерево во всей округе и островок, где можно погулять, вряд ли затопило.

Посреди реки танцевали розовые дельфины, размером не меньше знакомых по Калифорнии океанских дельфинов, только с нежно-розовой кожей, – не поймёшь, то ли хороводы водят, то ли в догонялки играют. Родриго повёл лодку в объезд, а Луисвальдо вдруг предложил:

– Хотите окунуться? Вода чистая – иначе не было бы дельфинов. Кайманы сюда не заплывут – течение сильное. Скоро, правда, почуют пираньи. Но минут пять у нас есть. Очень освежит, рекомендую.

Улли решительно замотал головой, а Луисвальдо скинул футболку и прыгнул за борт. Тогда я и ещё два парня приняли вызов. Я сняла майку и шорты и в обычных трусах и лифчике нырнула в воду, отплыла всего на несколько гребков от лодки и повернула назад, – ничего общего с Вуоксой, над которой витал чистый запах смолы и костров. В какой-то момент мне показалось, что мимо проплыла большая рыбина и коснулась моей ноги. Стало не по себе, и я быстро залезла в лодку.

Луисвальдо тем временем выжал свои длинные волосы и уже открывал очередную банку пива.

– Да, хотел бы я быть в Манаусе сегодня, – вздыхал он трагически. – Показать бы дочке новый стадион – фантастическое сооружение, так ведь моя бывшая меня совсем за человека не держит, не доверяет дочку даже на пару часов. Будто я изверг какой! Предложил сводить её на матч, но она и слышать не хочет.

…Многие местные такие узколобые, – жаловался он. – Весь мир собрался к нам в гости – поиграть в футбол, выплеснуть страсти, посмотреть страну, а мы только и делаем, что жалуемся – и то не так, и это.

– Я слышала, в Манаусе на строительстве стадиона кто-то погиб, – заметила австралийка.

– Погибли три строителя, ну да, страшная трагедия, согласен, можно искать виноватых и наказывать, и что же теперь, футбол не смотреть?

…Моя бывшая считает, что место, где стоит стадион, охраняется духами – представляете, какими суевериями люди живут! Ищут корни всех бед в старых поверьях. Церковь говорит, Бог – один, а люди всё равно видят духов чуть ли не в каждом камне.

…Что стоит отпустить со мной дочь? А она – нет, ни в какую. Лучше, говорит, ты работай, деньги давай. И так всю дорогу!

Суеверия, духи, бесы, демоны, чуть копнёшь – всюду что-то своё. Если бы такой стадион построили в Приозерске и туристы со всего мира рванули в Карелию, как бы Тёмка развлекал путешественников? «Глядите, это следы лося! А там проходила линия Маннергейма, гильзы до сих пор находят и захоронения безымянные». Наверное, не хуже Луисвальдо бы справился. Только одним пивом, пожалуй, не обойдёшься – с нашей нечистой без водочки не сговориться.

Минут сорок спустя мы подплыли к месту назначения: это был земляной берег, выступавший из болотистой почвы и круто убегавший наверх. Луисвальдо набросил верёвку на сук, схватил футбольный мяч и выпрыгнул на сушу. Причала у островка не было, Родриго пришлось, стоя по колено в воде, удерживать лодку, пока мы благополучно сходили на берег. От долгого сидения затекли ноги и слегка пошатывало. Особенно тяжело пришлось американской паре – они были старше всех, лет за шестьдесят, и явно не в лучшей форме. Муж чуть было не перевернул лодку, но Родриго успел его поддержать, и всё обошлось. Луисвальдо повёл нас куда-то вглубь леса, тропа вполне проходима – видно было, что место популярное; вскоре мы вышли на поляну перед необъятным деревом с огромными обнажёнными корнями, похожими на подножия калифорнийских гор, и серым серебристым стволом – он струился, как рукав гигантской рубахи, вздымаясь высоко в небо.

– Капок, или сейба, – объяснил Луисвальдо, – самое высокое дерево в этой части леса. Если на него забраться, увидишь всю округу до самого Манауса. Попробуйте его обойти, там есть тропа, а потом, – он кинул Улли мяч, – разомнётесь тут на полянке. А мы с Родриго сейчас принесём всё, что нам на базе собрали для пикника.

Улли недовольно повертел в руках мяч и протянул его мне. Я засмеялась и сунула мяч под мышку. Все тронулись по тропе вокруг дерева, но тут с берега донёсся свист и крики. Что-то произошло? Родриго и Луисвальдо что-то не поделили? Мы переглянулись и замерли в нерешительности.

Крики затихли, потом снова послышался встревоженный голос Луисвальдо. Всей компанией мы ринулись обратно по широкой тропе на поляну, а оттуда к реке – на берегу отряхивался Родриго, весь мокрый, словно только что из воды, у ног Луисвальдо стояли две початых упаковки пива. Мы не сразу заметили, чего не хватает в этой картине, а когда поняли, то онемели: отсутствовала лодка. Вернее, она плыла сама по себе посередине реки. Родриго явно пытался перехватить её, но судёнышко стремительно уносилось вниз по течению и вскоре скрылось за поворотом.

– Он плохо закрепил верёвку! – бросил Родриго на вполне внятном английском, мотнув подбородком в сторону Луисвальдо. Стянул с себя футболку и стал выжимать.

– Не так уж всё и плохо, – благодушно воскликнул Луисвальдо, он как будто получал удовольствие от происходящего. – Зато есть пиво!

– А еда на лодке, – буркнул Родриго.

– Что же теперь будет? – растерянно спросил один из норвежцев. Остальные ошарашенно глядели то на Родриго, то на Луисвальдо, не зная, чьей реакции доверять: явному ли беспокойству Родриго или беспечному пьяному веселью его начальника.

Машинально все потянулись к мобильникам, но без толку. Сигнала не было.

– Как же такое могло произойти? – сокрушался пожилой американец. – Неужели нельзя было соблюдать элементарные правила безопасности?

Никто ему не ответил, даже жена его только тяжко вздохнула. Всё моё обманчивое ощущение беззаботности, слияния с райской природой немедленно растворилось, остался только страх. Предлагал же Мануэль задержаться в магазине, посмотреть на игру российской команды, и зачем я отказалась, вдруг это роковая ошибка?

Тучами роилась мошкара, со всех сторон нависали ветви незнакомых деревьев, где-то среди этих ветвей кричали птицы с тяжёлыми клювами. Лес, казалось, кишел невиданными пауками и змеями, одни ядовитее других. Луисвальдо, может быть, что-то обо всём этом и знал, но знания его перестали вызывать доверие. На какую помощь мы могли тут рассчитывать? В десятках миль от цивилизации. Недаром он всю дорогу напоминал мне Тёмку – такой же сказочник. Как-то вышли мы на байдарке в озеро, поднялся ветер и отнёс нас так далеко, как никогда раньше. Мы с подругой просили: «Хватит, давай обратно», но тот всё хвастался: он и не в такой переделке бывал, доверьтесь моему опыту; а его напарник только поддакивал. С трудом мы пристали к небольшому островку и застряли там на весь день и всю ночь. Еда кончалась, спички для костра тоже, вокруг ни души. К вечеру поднялся туман, мы даже берег перестали видеть, от холода и ужаса сводило зубы, и костёр толком не грел. Никогда мне не доводилось испытывать такого животного страха. С тех пор я и в лодку-то не садилась. Всё-таки жизнь в Штатах расслабляет, теряешь бдительность.

Нет, смерть в джунглях, несмотря на всю экзотику, меня не привлекала. Не знаю, о чём думал в тот момент Улли, но выглядел он совершенно спокойным, словно в выходной день вышел прогуляться в центр Пало-Альто. Он ждал ответа Луисвальдо, который по-португальски что-то обсуждал с Родриго. Оба они сложили ладони козырьком и глядели вверх по течению реки. Чуть ли не впервые за эти три дня у нашего гида не было в руках банки пива.

– Беспокоиться совершенно не о чем, – обернулся к нам Луисвальдо. – Эта часть реки плотно населена. Вот-вот кто-нибудь проплывёт мимо и заметит нас. Мы тут постоим с Родриго, посигналим, а вы отдыхайте на поляне. Об этом дереве ходит множество легенд, стоит познакомиться с ним поближе.

Мне от его слов спокойнее не стало, скорее наоборот. Я пыталась вспомнить, что я слышала в последнее время о пропажах туристов на Амазонке, ничего конкретного не приходило в голову, и это тоже не успокаивало. Никто из нас не тронулся с места, мы застыли на берегу, и на реке тоже было всё тихо, только мошкара кружилась у воды, и на болоте шло какое-то движение – явно кайманы.

Улли взял у меня футбольный мяч, всё это время я, оказывается, крепко прижимала его к себе.

– Поиграем?

– Ты шутишь?

– Пойдём! Что толку всем здесь толпиться?

– Футбол! Отличная идея, – воскликнула австралийка.

Она потянулась к Улли, тот кинул ей мяч, они пошли вперёд, а за ними вся компания двинулась обратно по тропе к полянке перед высоким деревом. «Хлопковое дерево», вдруг вспомнилось мне почему-то; не знаю, откуда всплыло это название и было ли оно правильным, но от этих слов дышать стало как-то легче. Страх чуточку отпустил.

Поляна была небольшая; обозначили ветками ворота, разбились на две команды по четыре человека: мы с Улли в одной команде, австралийцы с нами, а против нас норвежцы и американцы. Американцы были старше всех и довольно долго раздумывали, прежде чем присоединиться к игре. Правил никто толком не помнил, хотя накануне все, кроме Улли, смотрели матч. Но телевизор – одно, а играть вживую – совсем другое.

Начинали медленно, осторожно, тяжело дыша и внимательно вглядываясь в траву под ногами – мало ли кто выскочит. Поначалу и на забитые голы внимания не обращали. Не сразу сообразили, что кому-то следует взять на себя роль вратаря. Норвежцы всё время путали свои и чужие ворота и по очереди пытались забить гол в свои, зато наши ворота оказались слишком широкими. Улли как самый длинноногий стал вратарём, но получалось у него не слишком удачно. Лучшим игроком оказалась американка: чётко контролировала мяч, запросто обходила противника и метко била в цель. Потом показала настоящий класс, отбив мяч головой. Игра остановилась, и все восхищённо зааплодировали. Решили устроить перерыв.

Провиант уплыл вместе с лодкой, но мы забрали у Луисвальдо пиво и хотя бы утолили жажду. Американка рассказывала, как они с мужем жили в Техасе и она много лет играла в футбол с сыновьями. Норвежцы, как и Улли, играли в футбол в детстве, а австралийцы видели футбол только по телевизору. Оба выросли в пригороде Сиднея на берегу океана и были, зато, первоклассными сёрфингистами.

После перерыва игра стала набирать обороты: разогретые пивом, мы готовы были забыть о грозящих опасностях. Казалось, наши крики распугали всех зверей в округе. Проснулся азарт, и мы уже не допускали промашек в ведении счёта. Раскрасневшийся Улли метался по всему полю, пытаясь закрыть бреши в нашей обороне. В какой-то момент он прыгнул, чтобы поймать мяч, но промахнулся, грохнулся животом об землю, вскочил и, не обращая на это внимания, даже не отряхнувшись, побежал дальше. В результате все так увлеклись, что не сразу услышали призыв Луисвальдо. В конце концов, он сам появился на поляне и объявил:

– Всё в порядке! Можете возвращаться.

Мы вернулись к реке и увидели нашу лодку на месте. Рядом на другой моторной лодке сидела небольшая семья – папа, мама и очень симпатичный кудрявый малыш лет трёх. Выяснилось, что они нашли лодку и пригнали её обратно. Мы попытались выведать у Луисвальдо, как их отблагодарить, но Луисвальдо только мотал головой и улыбался.

– В джунглях мы все помогаем друг другу. Иначе никак.

На обратном пути Луисвальдо раздал всем бутерброды и оставшееся пиво. Пива было немного, по банке на пару, и на этот раз никто не отказывался. Он начал о чём-то болтать, рассказывал в очередной раз о своём происхождении, что родом он из деревни на Амазонке к востоку от Манауса и что отец его европеец, а мать из местных, что в Манаусе у него бывшая подруга и дочь от неё и что он предпочёл бы билеты в Калифорнию по той цене, которую просят за билеты на чемпионат мира…

Я быстро потеряла нить рассказа. Мысли витали где-то над лодкой, я думала, не случайно эти джунгли называют лёгкими планеты, есть в этой реке и в этом лесе несомненная магия. В детстве казалось, что световые мили, парсеки, отделяют наш маленький мир от большого, того, что за пределами города и страны, а вот оказалось, что нет, не так, и что, заблудившись в тумане около дома, можно ненароком выплыть далеко в джунглях.

Улли нашёл мою руку и, крепко сжав её, притянул к себе за плечи и поцеловал. Впервые за всё путешествие, а может быть, и впервые за всё время нашей близости, вдруг перестало иметь значение, кто мы, откуда родом, наше этническое, классовое, религиозное и прочее происхождение. Мы были просто двумя путешественниками, не слишком отважными и не очень умелыми, и казались себе сильнее и лучше оттого, что были вдвоём и могли перебороть капризы судьбы. Впрочем, я не знаю, о чём думал в тот момент Улли.

В тот вечер мы всей группой собрались на базе перед телевизором смотреть матч США – Португалия. Обеим сборным было что терять, и игра получилась напряжённой. Но речи о том, чтобы болеть за определённую команду, на сей раз не шло. Мы, экипаж лодки Луисвальдо, сидели за одним столом, включая Улли, чокались кайпириньями, поднимали тосты за футбол и фотографировались на память. Австралийку, как сейчас помню, звали Джорджия, а её мужа – Джейк. Норвежцы и американцы тоже представились. Мы обменивались адресами электронной почты и договаривались встретиться в ресторане в Манаусе. Каждый из нас в тот вечер ощущал себя победителем, и омрачало настроение только то, что Луисвальдо не на шутку напился и приставал по очереди ко всем женщинам в группе.

– Увезите меня с собой, – просил он, делая вид, что шутит, хотя всем, или, по крайней мере, мне, было ясно, что говорит он всерьёз. Хотелось спросить, а чего ты забыл за границей, когда весь мир рвётся к тебе в гости? Понятно же, что человеком движет ощущение собственной второсортности, усвоенное – откуда? – из телевизора? от родителей и учителей? других гидов, начальства? или от туристов? – и что обычными словами тут не поможешь.

Это состояние было настолько знакомо, так много жизни ушло, чтобы преодолеть это в себе, – я поняла, что завожусь и долго не выдержу. На этот раз я увела Улли в хижину до того, как стали расходиться остальные.

Мы чистили зубы, и, полоща рот водою из бутылки, я вдруг вспомнила:

– Сегодня 22 июня. Что для тебя значит эта дата?

Улли внимательно поглядел на меня.

– В 1974 году команда ГДР впервые вышла в финальный раунд чемпионата мира, а 22 июня 1974 года обыграла команду ФРГ. Но ты ведь меня не об этом спрашиваешь?

– Не об этом.

– Да, я слышал, что для русских 22 июня – день памяти о Второй мировой войне. Меня об этом предупреждали родители, когда мы с тобой стали встречаться.

Я сплюнула зубную пасту.

– Для русских, тем более для ленинградцев. В детстве в этот день по радио включали сирену. «Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооружённые силы атаковали границы Советского Союза» – процитировала я по-русски.

Улли кивнул, но ничего не сказал, отложил зубную щётку и прополоскал рот.

– До сих пор помню, какой ужас охватывал меня при звуке этих слов. Бабушка в этот день всегда вспоминала, каково ей пришлось во время блокады.

– Ты сейчас хочешь, чтобы я сказал, какой страшной ошибкой был фашизм, и признал вину своих предков? Я признаю.

– Ошибкой? Преступлением!

Улли снова молча кивнул.

– Ты говоришь, что между нами много общего, но сможем ли мы по-настоящему разобраться друг в друге, – сказала я. – Даже случайный Луисвальдо со своей жизнерадостной открытостью кажется мне более понятным.

– Ты права, – сказал Улли, – сейчас и я не вполне понимаю, что тобой движет, когда ты говоришь всё это. Но есть же у нас общий язык и общие темы?! Или я ошибаюсь?

Он произнёс это так искренне, с такой неподдельной нежностью, что я невольно притихла. В какой-то момент мне показалось, что не столько словами, сколько интонацией Улли приоткрыл новую дверцу в наших отношениях. Я отпила воды из бутылки и закрутила колпачок. Ощущение горечи потихоньку уходило. Я подумала, хорошо, что именно сейчас, вот так, запросто, мы выпустили своих злых духов и дали им испариться. А завтра нас ждёт ещё один день в джунглях – по плану мы посещаем деревню и знакомимся с местными жителями. И очень хочется увидеть обещанное прогнозом солнце.

Обо мне:

Я из Германии, занимаюсь биохимией почвы, специализируюсь на исследованиях азота. А ещё я заядлый путешественник, велосипедист и фотограф. И хотя время от времени у меня в Айове возникают культурные разногласия с коллегами и студентами, я обращаюсь к вам за содействием не ради своего профессионального развития. Мне нужна помощь для полноценного общения с тёщей, которая принимает участие в воспитании нашей единственной дочери.

Жена – медицинский работник, в силу занятости она редко может выступать посредником между мной и членами своей семьи. А главное, она не обладает осознанным пониманием правил своего родного языка, что является необходимым условием для обучения ему.

Мои требования к языку:

Правильный английский, на котором говорят приверженцы правоконсервативной политики Среднего Запада Соединённых Штатов, как, например, родители моей жены. Такой английский значительно отличается от английского, который преподают в немецких школах. Когда тёща использует слова «плохой» и «отец», она вкладывает в них особый смысл. Моя трёхлетняя дочь, если не спит, почти половину времени проводит на моём попечении. Она яркая независимая личность, увлечённая своими интересами. Свободно говорит по-немецки. Мы вместе осматриваем экспериментальные посадки на полях, и она на собственном опыте учится отличать съедобные растения от несъедобных. Пишу не ради того, чтобы похвастаться. Мне нужно понимать, в чём я ошибаюсь.

Прочие, требующие объяснений слова, которыми пользуется тёща и другие люди из окружения жены, самые элементарные: «я» и «мой», «местный», «иммигрант», «женщина», «мужчина», «любовь», «стабильность», «режим», «успех», «опасность», «безопасность велосипедистов», «идеи», «сосиска», «пиво» и другие расхожие слова и выражения.

Мои требования к педагогу:

Я бы предпочёл, чтобы вы были носителем правильного английского языка с той оговоркой, что вам нужно владеть и более стандартным английским, а также уметь переводить и не столь простые концепции и идеи. Вероятнее всего, мне подойдёт учитель – студент, специализирующийся в лингвистике, истории или риторике, философии, а возможно, культурологии или психологии.

Уровень моей университетской зарплаты предполагает самые скромные размеры вашего вознаграждения.

Время и место:

К сожалению, я располагаю своим личным временем только в те часы, когда дочь спит. Однако именно в это время посетители у нас не приветствуются. Так сложилось, что мы с женой и дочерью проживаем в доме родителей жены. Большинство наших знакомых считают такой вариант очень удачным. Он позволяет нам сэкономить на оплате собственного дома; при всём том, в настоящее время я подумываю о возвращении в Германию. Не беспокойтесь. Я гарантирую вам работу в качестве наставника в течение как минимум двух вегетационных периодов.

Остаётся надеяться, что свободное владение правильным английским позволит мне почувствовать себя как дома в краю Ястребиного Глаза[15].

С радостью встречусь с вами в Sportsman Lounge[16] в любой день недели, в 23:00. Бармен именует себя моим другом, что, однако, не объясняет, почему он жаждет подавать мне только правильное пиво.

Мой сын недавно научился читать. Вчера он принёс домой книжку с картинками. В сказке длиной от силы в полстраницы рассказывается про маленькую девочку, которая идёт в лес и встречает старушку. Старушка даёт ей волшебный горшочек и объясняет, что, если сказать: «Раз, два, три, горшочек, вари!», горшочек начнёт готовить сладкую пшённую кашу. Девочка отдаёт горшочек матери, а мать забывает волшебные слова, которыми можно остановить горшок, и он варит и варит до тех пор, пока в каше не тонет вся деревня. Но каша такая сладкая и вкусная, что жители деревни не протестуют. Они едят. Конец.

Я выросла в Советском Союзе, и в детстве эта сказка тревожила моё воображение. Часами я вертелась на кухне возле бабушки; до плиты я тогда не доставала, но бабушка подставляла мне табуретку и давала большую ложку, чтобы я помогала ей: пшёнку нужно было непрерывно помешивать чуть ли не с полчаса, добираясь до дна алюминиевой кастрюли, и следить, чтобы клейкая масса не пригорела. В награду за труды мне позволялось облизать ложку. На рисунке в моей книге сказок Братьев Гримм глиняный горшок красовался посреди деревянного стола и ни в плите, ни в помешивании не нуждался. Помню, я долго вглядывалась в эту картинку, почти растворялась в ней, пытаясь понять, как это получается: вдоволь еды, когда ни захочешь и совсем без труда.

Мой сын родился в Америке, он читает сказку по-английски, и некоторые подробности кажутся мне незнакомыми. Чувствуя подвох, я ищу в Интернете русский текст. И правда, варианты немного различаются. В английском переводе, более близком к немецкому оригиналу, девочка бедна и благочестива. Она идёт в лес по ягоды, потому что им с матерью нечего есть. Мораль как таковая отсутствует, но вытекает сама собой из порядка изложения и причинно-следственной логики. Старуха, вручая горшочек, не только спасает её от голода, но и награждает за благочестие.

В русскоязычной версии советской поры не упоминается ни о благочестии, ни о бедности. Советские дети должны были расти атеистами, рассуждения о вере из старых книг вырезались. Девочка просто идёт в лес, и всё. Старушка просит дать ей ягод, девочка делится с ней, а взамен получает волшебный горшочек. Советское государство следило, чтобы дети не голодали, поэтому, по крайней мере официально, бедности не существовало. О голоде в сказке речи не шло, но даже взыскательный цензор не имел никакой власти над повседневной жизнью, а та всегда вращалась вокруг необходимости вырастить и собрать урожай, заготовить или как-то иначе раздобыть еду. Еда была главной заботой и взрослых, и детей; и контекст сказки указывал на голод. Мы прекрасно ощущали, каким чудом был подарок старой женщины, но вместо нравоучительной сказки, в которой девочка в награду за своё благочестие избавляется от тяжёлых лишений, мы, советские дети, становились свидетелями сомнительной сделки, в которой незначительный добрый поступок приносит девочке исключительный приз.

Перечитывая историю за обедом и заедая каждое предложение ложкой гречневой каши с грибами, мой сын пропускает слово «благочестивый», но хочет уточнить, что значит быть бедным.

– Разве ты не знаешь?

– «Бедный» значит, что у них нет денег. А на самом деле?

Он смотрит на картинку, где девочка и мать сидят за деревянным столом, глядя друг на друга через пустую столешницу.

– Им нечего есть, – объясняю я. – Девочка, наверное, очень проголодалась, вот и пошла в лес по ягоды.

– Смотри, – показывает он, – видишь их одежду? А вот плита, стол, стулья. И дом!

– Представь, что они крестьяне и в этом году ничего не выросло. Ну да, дом и плита есть, но готовить на плите нечего.

– Если бедные, у них нет дома, – настаивает сын.

– В книге сказано, что они бедные. Поэтому девочка идёт в лес.

– Ягоды я люблю больше каши. – Звучит так, будто он хочет сменить тему, но я-то понимаю, о чём он думает. У девочки есть то, что она любит, значит, жизнь не так уж плоха и она не такая уж бедная. – Противная каша, – говорит сын и отодвигает тарелку.

Как обычно, я не позволяю себе расстраиваться. Моя бабушка назвала бы его избалованным. Ему никогда не приходилось и пальцем пошевелить, чтобы на тарелке появилась еда. А я никогда не показываю, что переживаю, если он отказывается есть мою стряпню. Он растёт в иных условиях – у него на пороге мир изобилия, и, чтобы подготовить к нему сына, я должна терпеливо ждать, пока он научится делать собственный выбор. На самом деле он любит гречку; это один из немногих продуктов, которые он вообще ест. Раз в месяц я тащусь в русский магазин на другом конце города за крупой.

– Так ты думаешь, девочка сделала неудачный обмен? Ты бы взял ягоды?

– Её обманули, – решительно подтверждает он.

Позже вечером, когда он уже спит, я, стоя над раковиной и доедая остатки, раздумываю над тем, какое разнообразие трактовок таится в книжках, особенно в сказках. Чем больше я думаю об этой истории, тем отчётливее вспоминаю, что тогда, в детстве, сама с подозрением относилась к поступку девочки: похоже, она догадалась, что старуха может дать ей что-то необыкновенное. Какой бы хорошей девочкой она ни была, а с ягодами расставаться тяжело. Я бы не смогла. Лес рядом с домом, где я проводила лето, был высокий и тёмный, и ягодных мест мало. Чаще всего наткнёшься на них, когда большая часть кустов уже обобрана; проведёшь целый день на карачках, а толку – полкорзины, и под конец страшно ломит тело и чешутся комариные укусы. Ну уж нет. Я бы оставила ягоды себе. Зачем мои ягоды старухе-волшебнице? Тут взрослые, несомненно, хитрят. И горшочек тоже. Попадись мне в руки волшебный горшочек, я бы не стала показывать его маме – всё равно не поверит, – а спрятала бы его под кровать и ела кашу, когда захочу. Виноватой я бы себя, наверное, чувствовала, зато как хорошо бы мне спалось на сытый желудок!

Большую часть праздника девочка провела у себя в комнате, стоя на коленях перед диваном и уткнувшись головой в подушку. Там за стенкой отмечали её день рождения. Когда пришло время резать торт, несколько взрослых по очереди заходили за ней. В ответ они слышали: нет, она не хочет торта. Нет, она не хочет задувать свечки, четыре дурацких свечи, которые снова зажгутся уже после того, как она их задует, и будут зажигаться снова и снова, пока не превратятся в огарки, чтобы все дети, пришедшие на праздник, тоже могли подуть. Нет, она не станет загадывать желание, потому что оно всё равно не сбудется, потому что свечи можно зажигать только один раз. Нет, она не хочет, чтобы ей пели «С днём рождения тебя», как поют всем именинникам, желая счастливого дня рождения, неважно, счастливый он или нет.

И улыбаться она не собирается, и не хочет быть виновницей торжества, как чувствуют себя все, кому поют эту песню. И фотографироваться тоже не будет, особенно если для фотографии надо снова зажигать свечки. Тем более она не намерена помогать маме нарезать торт, украшенный мудрой совой, которую придётся распилить на куски. Нет, она не будет есть торт – после него обязательно захочется пить, а потом снова захочется торта, а разрешают всего один кусок. И вообще, она ничего не хочет, но самое ужасное – она знает: хочешь не хочешь, а ей придётся пройти через эти мучения, потому что сегодня её день и все эти дети и взрослые собрались специально посмотреть, как она выкрутится.

Снова вошла мама и стала подталкивать её в гостиную.

– Неужели тебе всё так не нравится? – спросили девочку, когда закончилась песня.

– Да, – серьёзно ответила та, не в силах отвести взгляда от маминой руки, кромсавшей сову.

Да, всё плохо, думала она позднее, когда торт был уже съеден, фотографии сделаны и она вернулась в комнату и подошла к дивану, продолжая додумывать свои мысли. Она выложила на подушку все самые любимые вещи: лысого пупса, записную книжку с наклейками, подаренную ей на прошлый день рождения, и сломанные часы с остановившимся временем. Девочка обняла их вместе с подушкой и загадала желание, про которое она знала точно, что сбудется. Потому что теперь это настоящий секрет и уже никто не сумеет её обмануть.

Маленький мальчик спотыкается и падает в песочницу, и внезапно всё вокруг оказывается в крови. Няня, совсем ещё молоденькая, кидается к нему: «Что, деточка? Ты не ушибся?»

Рядом никого, только мы с дочкой. Солнце едва взошло. Дочка проснулась в пять тридцать пять и не смогла больше заснуть. Мы только что пришли и возимся у коляски, вынимаем свои совочки и формочки.

– Ляля. Бо-бо, – говорит дочка, поглядывая на меня и делая руками такой жест, словно она утешает и укачивает малыша. Мы знаем этого мальчика, он на месяц или два младше моей девочки. Они с няней часто приходят на эту площадку с утра пораньше.

Мальчик плачет. Няня вынимает его из песочницы и прижимает к себе, пытаясь понять, что происходит. Я замечаю у неё ярко-красный маникюр. Цвет ногтей точь-в-точь как цвет крови. Только кровь ярче.

Голова мальчика, глаза, нос – всё это в порядке. Кровь льётся изо рта. Нянька щупает челюсти, тычет пальцем ему в рот.

– Открой ротик! Открой же! – повторяет она. Он рефлекторно закрывает. А крови так много, что ничего не разглядеть.

Придерживаю за плечо дочку и замираю на месте. У меня большой родительский опыт – целых полтора года, но столько крови мне ещё не приходилось видеть. Даже дыхание перехватывает.

Мальчик перестаёт кричать и широко раскрывает рот, будто зевает. У него нет передних зубов. Что это значит – зубы всё ещё режутся или его новенькие зубки сломались? Я сжимаю телефон в кармане куртки. Мне-то что делать – вызывать скорую? Нет, не стоит вмешиваться в чужие дела. У этой няни, возможно, гораздо больше опыта, чем у меня. Правда, она намного моложе. А меня будто заклинило – вот как оно бывает, когда теряют дар речи.

– Вам помочь? – мой голос похож на писк, когда я, наконец, умудряюсь задать вопрос.

– Весь рот в крови, – говорит няня. – Дайте мне, пожалуйста, вон ту бутылку с водой.

– Кьови, – говорит дочка. Она сейчас повторяет всё, что слышит.

Девушка запихивает мальчика в коляску, льёт воду ему в рот. Он что-то проглатывает, что-то сплёвывает. У него исследовательское выражение лица, можно подумать, он анализирует свои ощущения. Замечает кровь у себя на руках, на курточке, на руках у няни. Опять открывает рот, глаза округляются, наливаются слезами. Крови, кажется, стало ещё больше.

– Кьови. – Дочка пальчиком указывает на все красные пятна на белой рубашке няни. Откуда девочка, которой всего полтора года, знает, на что похожа кровь? Но я рада, что она понимает и мне не надо ничего объяснять.

Дочка отпихивает мою руку, хочет подойти к мальчику. Я удерживаю её. Понятия не имею, что происходит у неё в голове в этот момент.

– Ничего страшного, – говорю я ей. – Малышу больно, но он поправится.

Няня толкает коляску к выходу с детской площадки. «Мы пойдём домой и позвоним маме», – говорит она.

– Надо бы к врачу, – говорю я ей. Не уверена, что она смогла хорошо осмотреть его рот. А вдруг ребёнок проглотил что-то острое и у него внутреннее кровотечение?

Дочка бежит за ними и, когда калитка закрывается, хватается за прутья решётки.

– Пока-пока! – кричит она вслед малышу.

А вдруг опасный предмет, о который порезался малыш, всё ещё в песочнице? Дочка прилипает к забору, а я незаметно отхожу взглянуть, не лежат ли там стёкла, острые палки, сломанные совки.

Ничего не нахожу, но это не значит, что там ничего нет. Пока ищу, вижу, что дочь общается с огромной серой собакой. Собака сопит ей в лицо через прутья решётки. Страшенная порода, но девочка даёт собаке облизать ей лицо и пальцы и хихикает. «Кьови», – говорит она. Собака зевает, скаля зубы.

Вот именно, крови. На сегодня хватит. Я оттаскиваю дочку, не обращая внимания на её вопли, сажаю в коляску и защёлкиваю пряжку. Понятия не имею, куда нам пойти, надеюсь только, что соображу, когда отдышусь.

Смотрю на телефон. Ещё только восемь утра.

Кто-то сказал, что вы – плохая мать? Вы и сами обеспокоены?

Тест на материнство состоит из пяти устных и пяти письменных частей.

Ваша оценка: «B –»

Cроки поджимали, строчку за строчкой Ирина прогоняла код в поисках ошибки. Домработница Неуза вкатила в комнату пылесос.

– Я перейду в гостиную, – сказала Ирина, отрываясь от экрана. Перед глазами всё ещё плыл текст программы.

Широко улыбаясь, Неуза протянула ей карточку. «Приходите, пожалуйста, – проговорила она. – Приглашаю всех своих старых клиентов».

– Что это?

– Праздник в честь моего малыша. Я заказала зал на двести человек. Сестра делает торт в виде замка, мама – кексы с коронами. Пусть мой беби родится принцем.

– Сочту за честь. – Ирина выключила компьютер и встала. – Американский принц. Очень поэтично.

– А на следующей неделе УЗИ. Родные собираются приехать – я узнавала у доктора, сколько человек может поместиться в комнату для УЗИ. Тёте обязательно хочется увидеть, специально летит из Бразилии, и моим родителям, само собой, и родителям мужа из Пуэрто-Рико.

Пора звонить маме, вспомнила Ирина, кивая Неузе. Она взглянула на часы – ну да, самое время до обеда. Новая сиделка следит, чтобы Ирина звонила каждый день в одно и то же время; по её словам, пациенты с деменцией, как младенцы, очень зависят от соблюдения распорядка. Дождавшись паузы, Ирина ещё раз кивнула Неузе и вышла в гостиную.

Голос новой сиделки звучал очень профессионально: рассказала Ирине, что мать ела и какие принимала лекарства, предупредила, что та сегодня в агрессивном настроении, и передала трубку матери.

– Кто это? – спросила мать по-русски. – Откуда мне знать, что это моя дочь?

– Как ты, мама?

– Как я? А что у меня может быть хорошего, если моя дочь поручает заботиться обо мне чужим людям? Вынуждена тебя огорчить, я требую, чтобы из моей комнаты убрали телевизор. Он жрёт всё электричество. Я не желаю его смотреть. И не хочу, чтобы кто-то другой включал его без спроса.

– Кто же его включает?

– Все эти люди, которые постоянно приходят и уходят. Они не знают ни слова по-русски. У них ужасные манеры. Даже не представляют, что мне нужен нож, я привыкла есть ножом и вилкой. Они абсолютно невежественны. Ничего не читают, ни книг, ни газет, зато всё время включают телевизор. А я его не смотрю. Он потребляет электричество. У меня от него болит голова. Мне нужно, чтобы они вытащили его отсюда.

– У меня проект горит, мама. Я приду в среду.

– Очень мило. Моя дочь никогда не навещает меня. Никогда не звонит.

Когда позже Ирина вернулась к работе, она нашла на столе приглашение от Неузы.

Она читала приглашение и исполнялась непомерной гордости за приютившую её страну. Они с Неузой – две иммигрантки из разных уголков мира, и им обеим выпал жребий попытать судьбу в Соединённых Штатах. С детства в ней воспитывали веру в бесклассовое общество в Советском Союзе, а оказалось, что идеал существует здесь, в США. Каждую неделю Ирина вызывала Неузу помочь по хозяйству – помыть уборную и полы в доме, постирать, рассортировать мусор. В Америке Неуза от этого не становилась неполноценной в глазах Ирины. Как раз наоборот. Уборка была такой же работой, как и любая другая. Во многих отношениях Неуза была даже более американкой, чем Ирина, более равной, что ли, если такое может быть.

Ирина приколола приглашение на доску объявлений над рабочим столом и зашла в интернет-магазин, чтобы купить подарок. Наверное, приятно будет, думала она, подержать на руках новорождённого. Оставалось надеяться, что она переросла тот возраст, когда чужие дети вызывают сожаление, что у неё уже не будет своих.

Недели шли, живот рос, но Неуза продолжала работать. Выносливость домработницы удивляла Ирину. Теперь они виделись мимоходом – Ирина всё чаще навещала мать, чьё состояние резко ухудшилось; появление Неузы служило Ирине сигналом, что пора отправляться в пансионат.

– Всё болит, – сообщала Неуза, – спина, ноги. Ужасная изжога.

– Может быть, заплатить вам, чтобы вы не работали? – как-то раз пошутила Ирина, когда переживания за маму переполняли её.

Она и впрямь подумывала об этом – ей хотелось сделать для Неузы что-то такое, что облегчило бы её положение. После двадцати лет жизни в Кремниевой долине Ирине всё никак не верилось, что она смогла добиться успеха. Она была ведущим специалистом в растущем стартапе. Вечера и выходные чаще всего проводила дома, в своём кабинете за большим белым столом, освещённым тремя мониторами. У неё был собственный дом. После того, как мать оказалась в доме престарелых, Ирина в полном смятении обновила облик квартиры: купила в спальню два дорогущих «щучьих хвоста»[18], чтобы освежить атмосферу, завела в кухне профессиональный винный бар, в гостиной напротив вмонтированного проектора водрузила белую доску размером с двойной экран. В субботу утром домработница приходила начищать все поверхности.

Неуза взглянула на Ирину так, будто и не слышала её слов.

– В следующий раз мне поможет свекровь. Я обучаю её, чтобы она замещала меня, пока буду сидеть с ребёнком.

Ирина покраснела. Она представила, что если вдруг начальник предложит ей незаработанные деньги – как она к этому отнесётся? Посчитает его намерения жутко оскорбительными? Станет искать скрытые мотивы? Наконец, заподозрит, что босс надеется на сексуальные услуги? Даже если не так, всё равно, это обесценит её работу, и выйдет, что ей платят из жалости. Ну нет, американцы – грамотные переговорщики. Неуза хоть и родилась в Бразилии, но в Штаты переехала ещё подростком. Она бы прямо сказала, что хочет изменить условия контракта.

В машине, раздумывая над случившимся, Ирина решила в следующий раз сказать Неузе, что уважает её мастерство и сноровку, а предложение сделала чисто по-дружески: у неё есть деньги и она была бы рада помочь.

Мать выглядела измождённой, не могла уже сама встать с постели, не говорила с медсестрой по-английски и, похоже, отказывалась от еды.

– Когда я вернусь домой? – спросила она Ирину. – Эти люди не понимают ни слова из того, что я говорю.

– Хочешь супа? Сегодня грибной, с перловкой. Очень питательный.

Мать проглотила одну ложку.

– Ты думаешь только о себе. Где же я ошиблась? Почему, скажите на милость, у меня выросла такая бесчувственная дочь?

Ирина вздохнула.

Внезапно мать перегнулась через поднос и горячо зашептала:

– Здесь есть одна санитарка, я думаю, она хочет меня убить. Я видела, как странно она на меня смотрит. Пронюхала, где я прячу деньги, и стащила. Теперь думает, что у меня есть ещё. Она пыталась меня отравить.

– Никто не хочет убивать тебя, мама. – Ирина старательно игнорировала дикий блеск в глазах матери и говорила спокойно и размеренно, так, как это делают сиделки. – Твои медсёстры зарабатывают столько, что тебе и не снилось. Им не нужны твои копейки.

Мать соизволила открыть рот, чтобы проглотить ещё одну ложку супа, и покачала головой:

– Безусловно, хотят. Жадные люди. Им всегда всего мало.

– Перестань, мама. Нельзя относиться к персоналу, который ухаживает за тобой, как к людям низшего сорта. В Америке все люди имеют равные права. Я говорила тебе, что Неуза пригласила меня на праздник по случаю рождения ребёнка?! У неё будет вечеринка… – Конец фразы повис в воздухе. Она попыталась вспомнить, довела ли она до конца процедуру заказа подарка по Интернету, а если пакет пришёл, то куда она его сунула. Но стоп: она вдруг вспомнила дату, обведённую ярким синим маркером поверх приглашения, прикнопленного к её доске объявлений. – Какой сегодня день? – спросила она, оглядывая комнату и вытаскивая телефон. Как это могло случиться? Вечеринка прошла неделю назад.

– Сообщи мне, когда президент пригласит тебя на обед, – сказала мать. – А домработница – я бы предпочла, чтобы она варила тебе суп.

Ирина перевела дух и произнесла то, что она всегда говорила матери: «В этой стране нет ничего невозможного. Кто знает, не исключено, что её сына выберут президентом».

– Мир устроен совсем не так. Он мне надоел, – сказала мать, отталкивая поднос и проливая остаток супа.

Вернувшись домой, Ирина обнаружила, что Неуза убрала дом так же тщательно, как обычно: привела в порядок содержимое холодильника, протёрла до блеска стеклянную дверцу винного бара, даже личные полотенца выложила в форме цветов.

Ирина взяла тарелку, нарезала ломтиками сыр и яблоко и налила себе бокал вина. Неуза будет такой же хорошей мамой, как и домработницей.

Глупо думать, что Иринина невнимательность может как-то повлиять на будущее этого ребёнка.

Автобус набит до отказа. Светлана устраивается на сиденье у окна рядом с центральной дверью; отсюда ей открывается зрелище, в котором показывают, как москвичи пытаются войти в автобус и выйти из него.

Она любит взглянуть с изнанки на миф о гордости, с которой так носится нынешняя молодёжь. Светлана родилась в Москве перед войной, а в войну они с матерью бежали от немцев в Удмуртию. Деревня, где они обосновались, была гиблым местом; Светлана помнит, как весной, когда таял снег, хозяйская собака увязла в грязи, захлебнулась и сдохла. После войны Светина мама несколько лет обивала пороги, умоляя разных чиновников разрешить им вернуться в Москву. Так что для поколения её матери слово «гордость» скорее уж ассоциировалось с умением достать капроновые чулки.

Большинство пассажиров толпится у дверей, это не самое удачное решение, поскольку там нельзя держаться за поручни и внезапные остановки и рывки автобуса мотают стоящих из стороны в сторону. Одна сильно накрашенная дама средних лет чуть не сломала нос, когда резкий толчок отбросил её к металлической стойке. Расталкивая всех локтями, она выбирается из автобуса. Да, с помощью новомодных процедур и косметических средств можно изрядно изменить внешность, но знакомый угрюмый взгляд не оставляет сомнений – дама наверняка русская.

Девочка с двумя синими бантами, пытаясь защитить от давки маленького брата, сильно наклоняется над ним и при очередном торможении сбивает его с ног; мальчик валится под ноги пожилому подвыпившему мужику, тот вскидывает гневно руки и шипит на детей. Девочка что-то кричит в ответ. Шум мотора мешает Светлане разобрать слова, но, судя по интонации, девочка говорит по-русски.

Желающие попасть в автобус карабкаются по ступенькам и мешают тем, кто хочет выйти. Водитель, действуя самым верным способом, закрывает двери у них перед носом. Штурмующие не дают дверям закрыться. Они кричат тем, кто внутри, чтобы прошли в середину салона. Кто-то проходит, кто-то нет. Всем не поместиться, как ни крути. Группа подростков, которым повезло, потешается над друзьями, оставшимися на холоде. «Русские!» – решает Светлана.

В автобусе жарко. Она ёрзает на сиденье, пытаясь немного отодвинуться от соседки. Тётка, постарше неё, придерживает на коленях два мешка с продуктами и битком набитую сумку. Женщина обхватила своё добро, скрестив на нём руки, как делают русские. Светлана не взялась бы объяснить, откуда у неё чувство, что это как-то связано со строкой из Пушкина. Над златом чахнет? А ведь тётка знатно замаскировалась, если бы не эти руки.

Соседка вскоре выходит, её сменяет толстый старик, из-под его расстёгнутой куртки видна клетчатая рубашка, плотно заправленная в серые брюки. У Светиного отца была такая же рубашка, а поверх неё он носил подтяжки. Она готова приветливо кивнуть этому человеку, но, когда он поворачивается к ней, она ловит стальной блеск в его глазах. Русский!

Когда старик вылезает из автобуса, она пытается сообразить, скоро ли её остановка. Как только у неё возникает эта мысль, раздаётся громкий резкий голос, который спрашивает по-русски: «Где мне выходить?» Она оборачивается, чтобы посмотреть, кто это сказал, но все вокруг молчат. «Кто спрашивал про остановку?» – говорит Светлана. Никто не отвечает. «Узнайте у водителя, – предлагает она. – Он вам подскажет».

Автобус снова останавливается. Люди выходят; люди входят. Кто-то получает локтем в бок. Кто-то чуть не потерял туфлю. Чем больше Светлана всматривается в жесты и лица, разглядывает носы входящих пассажиров, тем больше убеждается, что они русские. С какого-то момента все пассажиры автобуса кажутся ей русскими. Она понимает, что скоро и ей придётся уступить своё место. К счастью, она уже в том возрасте, когда большинство людей проявляют к ней хотя бы видимость уважения.

Водитель – её последняя надежда. Но, как она ни старается, ей не удаётся поймать его взгляд. Со своего места ей виден лишь локоть да потрёпанная кожа куртки. Толстая непробиваемая броня. Спасения нет.

Молодой человек в русского вида очках оборачивается и пялится на неё. Его глаза за стёклами налиты кровью, а кожа изрыта язвами от прыщей. «Алкоголизм приводит к сердечным заболеваниям и ранней смерти», – начинает было Светлана, но он прерывает её. «Придурошная, – кричит он. Она оглядывается по сторонам, чтобы посмотреть, к кому он обращается. – Как ты думаешь, ты где? Хватит уже, бабка. Это Москва!»

– Москва, – повторяет она. – Как странно звучит это слово. Мос-ква. Мос-ква. Совсем не по-русски.

Она должна как-то сообщить молодому человеку, что у него ещё есть надежда. Она смотрит на него и подмигивает. «Держитесь меня», – произносит Светлана. И тут же решает, что доедет до конечной остановки, где бы она ни была. Во всяком случае, так проще всего. Она потуже завязывает тёплый шарф, и ей становится немного спокойней.

С недавних пор груды писем, скопившихся в моей электронной почте, представляются мне залежами отличных идей. По счастью, большинство этих окаменелостей нельзя считать такими уж редкостями, и заглянувшим сюда посетителям разрешается забрать с собой образчики, размером не больше ладони.

Я хочу сказать, что готова передать всем, кто интересуется, добрую часть своих замыслов, лишь бы ощутить их движение.

Но стоит обнаружиться нестандартной теме, требующей хоть немного изобретательности, творческой искры, оригинальности языка, – письмо превращается в настоящего стегозавра, и его приходится окончательно отправлять в музей.

В субботу вечером, когда Марси добралась наконец до кровати, блаженно вытянула натруженные за день конечности и в сумеречном свете, царящем в комнате, прикрыла глаза, она почувствовала, как по её правой руке, лежавшей поверх одеяла, что-то ползёт. Это что-то проследовало от плеча к запястью и прыгнуло на живот.

Марси лежала на левом боку в обнимку со специальной подушкой в позе, которая позволяет расслабиться женщине на тридцать второй неделе беременности. Существо размером с маленькую тыкву в её животе ещё спало, но чем дольше она будет сохранять горизонтальное положение, тем раньше это существо проснётся. Марси надо поскорее заснуть.

Плед на животе сдвинулся. Последовал мягкий глухой стук о кровать и шорох по деревянным половицам. Марси открыла глаза и села. Сквозь дешёвые жалюзи просачивался свет из соседских окон и освещал комод и кровать.

Мышь. Кто же ещё? Мышь, чёрт бы её побрал.

– Дерек, – дрожащим голосом позвала она мужа. Когда Марси уходила спать, он всё ещё работал на компьютере, сидя перед телевизором на первом этаже в гостиной.

Марси в ловушке. Ей нельзя говорить громче. В соседней комнате спит их трёхлетняя дочь, за ней следит видеоняня, при необходимости дочь может вызвать папу, а Марси – одна, в изоляции. С таким же успехом она могла бы быть и на краю света.

Она подумала о дочке, встала и зажгла светильник под потолком. Мышь давно убежала.

Марси представила себе кучу крошек, скопившихся у кровати дочери – ох уж эти полуночные перекусы, которые та вечно выклянчивает у папы. Как понять, не разбудив ребёнка, побывала мышь у неё в спальне или нет? Если перенести дочку к себе в постель, как они обычно делают во время её болезни или когда ей снятся кошмары, это не спасёт от мышей. А девочка может ненароком пихнуть в живот.

Внизу горели все лампы. Ковёр, казалось, пережил наводнение, а заодно и торнадо; по мебели, которую Марси с Дереком приобрели когда-то на гаражной распродаже, тосковала помойка. Похоже, сколько бы они с Дереком ни вкалывали, им никогда не выбиться в люди.

Дерек не оторвал головы от своих экранов, когда Марси прошлёпала мимо него через гостиную в кухню. Так и есть, по всей кладовке, особенно рядом с холодильником и полкой, где хранились пакеты с хлопьями, виднелись свежие следы помёта. Мыши жировали на крошках, которые оставлял после себя трёхлетний ребёнок. Марси налила в ведро воды, добавила моющую жидкость и протёрла пол. Проверила, хорошо ли закрыты все пакеты и банки. Она действовала автоматически, стараясь не пропустить ни единого уголка. Как ни обидно выбрасывать еду, но, если выяснялось, что пакет неплотно закрыт, он тут же отправлялся в мусорное ведро. Не может же она торчать здесь до утра и перебирать крупу.

Дерек выключил экраны и вышел в кухню, потягиваясь и протирая глаза. «Что такое? В чём дело? – воскликнул он, увидев Марси, которая сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, вся обложенная припасами. – Что случилось? Тебе помочь?»

Без пяти минут человечек пошевелился у неё в животе. Тридцать две недели, говорили Марси интернет-сайты, важнейший рубеж. Если сегодня она родит, малышка будет маленькая, но абсолютно полноценная. Через три года будет спать в своей комнате и звать папу, когда захочется пить.

Марси встала, пересекла гостиную и открыла входную дверь. Ночь захлестнула её пеленой тумана; крошечные капельки ласкали щёки, обволакивали плечи. Прошедший день был тёплым, она дрожала скорее от предвкушения холода. Мышами, должно быть, двигало то же потаённое чувство. Они искали убежища от близкой зимы.

В воскресенье утром они с Дереком обследовали спальню и решили, что у Марси галлюцинации. Мыши даже кусались?! У беременных с их гормональным фоном бывают необычные ощущения. Мыши наведываются на кухню, что само по себе достаточно неприятно, но нет никаких улик, доказывающих наличие грызунов где-то ещё в доме. На всякий случай они снова помыли полы и всё пропылесосили. Дерек расставил мышеловки с клеем в каждой комнате; большинство остались нетронутыми, но одна мышка в кухне всё же попалась.

На следующей неделе девочка спала беспокойно. Кричала среди ночи, требовала воды, умоляла проверить ловушки и просилась в кровать к родителям.

Измучившись, они пустили её к себе. Дочка отвоевала местечко между животом Марси и подмышкой Дерека и успокоилась, а рано утром в среду Марси проснулась с отчётливым ощущением, как что-то острое впивается ей в кожу правой руки. Она отдёрнула руку и ощутила тяжесть зверька за миг до того, как боль исчезла. В утреннем полумраке тёмная продолговатая тень приземлилась на пол и побежала в дальний угол комнаты. Неужели крыса?

Не сдержавшись, Марси закричала. Казалось, всё её тело раскалывалось на кусочки, дрожало и тряслось.

– Что случилось? – спросил Дерек, проснувшись. Дочка, спавшая между ними, потянулась и улыбнулась, как всегда по утрам. Затем её улыбка растаяла и сменилась беспокойством и страхом. Марси затихла, но крик всё ещё отдавался в ней эхом. Странное чувство возникло в животе, будто он опускался с явственным грохотом. «Папа, – повернулась девочка к Дереку. – Папа?»

– Страшный сон приснился, – сказала Марси. – Простите, что напугала вас. Спите дальше.

– Малышке тоже снилось что-то страшное?

– Нет, дорогой. Малышка в порядке.

В ванной Марси осмотрела руку и не нашла никаких следов укуса, во всяком случае, крови не было. Она слегка надавила на живот, надеясь на ответный удар, но ничего не почувствовала. Звонить врачу было рано. Марси сидела на краю ванны под ярким светом ламп и следила за часами, пытаясь отвлечься от тупой боли, ползущей вниз по спине.

Мы с мужем приобрели ночник с таймером для комнаты сына. Теперь, если мальчик открывает глаза между 19:30 вечера и 7:30 утра, он, согласно настройке, видит синий диск луны с носом пуговкой и улыбкой «лунатика». Утром циферблат превращается в оранжевый диск с маленькими лепестками, означающими солнечные лучи. Если сын не хочет ложиться в постель, мы указываем на ночник и говорим: «Вышла луна – пора спать. Закрой глаза. Обними подушку. Ты должен оставаться в кровати, пока не выйдет солнце».

Мальчик, которому всего два годика, отлично всё понимает. Много раз за день он проверяет свои часы и сообщает о результатах. «Солнце, – говорит он. – Солнце, солнце, солнце, луна». Сперва мы с мужем ночевали на полу его комнаты, теперь мы каждый вечер передвигаем спальные мешки всё дальше и дальше от него. Каждый вечер он кричит чуть меньше. Сегодня мы добрались до прихожей. Сынок помог мужу устроить спальники сразу за порогом двери в его комнату и точно знает, где сейчас мама и папа. «Руки», – говорит он, и мы держим его за руки и укладываем в постель.

Ну и где же мы теперь? В прихожей в спальных мешках, глядим в темноту и ожидаем, когда на смену луне выйдет солнце.

Брат умер неожиданно. Сел на велосипед и внезапно на ходу потерял сознание: тромбоэмболия лёгочной артерии. Ему было тридцать девять, теперь невестка осталась одна с двумя мальчиками: пяти и семи лет. Беда. Это случилось два месяца назад.

Знаете, брат все дела по дому брал на себя. Работал, конечно, но находил время обо всём позаботиться. Когда он умер, невестка перепутала всё на свете, все расписания карпулингов[19], все адреса этих чёртовых тренировок. Не знала, где лежат детские купальники, где что хранится: чистые мочалки, градусники. Не знала даже, как готовить любимую детскую еду! Её муж подмешивал сухарики в мясные фрикадельки, а потом ставил в духовку – мой старший племянник отлично всё запомнил!

Отпуск на работе она взять не решилась – больше всего им нужны сейчас её деньги.

Всё это время я провела в Калифорнии, чтобы хоть немного помочь ей, но мне уже пора возвращаться домой в Атланту. Наши родители готовы внести финансовую лепту, чтобы она могла нанять помощника. А её собственные родственники, к сожалению, не предлагают никакой поддержки.

Только представьте всё, что делал по дому мой брат (и это ещё не полный перечень): покупал и готовил еду, пылесосил, стирал, раскладывал бельё, чинил сантехнику, ремонтировал мебель. Управлял семейным расписанием и планировал поездки, возил детей в школу и на кружки. Невозможно перечислить все эти бесконечные хлопоты по дому: открыть банку, поменять муравьиные ловушки, полить цветы. Налоговые декларации подавал тоже, конечно, он. Сражался со страховыми компаниями. Подыскивал дешёвые авиабилеты. Фотографировал детей и рассылал праздничные открытки. Я могла бы продолжить и дальше.

Так вот что я хочу спросить:

– Как лучше всего описать наши требования? У невестки в доме нет места, чтобы поселить там помощника по хозяйству, но детям нужна стабильность, им нужен кто-то, кто будет рядом с ними несколько лет, по крайней мере, пока они сами не научатся водить машину.

Какую зарплату можно предложить такому человеку, притом что они живут в Сан-Франциско? Ему придётся приезжать на шесть-семь часов по рабочим дням и быть готовым помогать по выходным: например, отвезти детей на футбол, в бассейн, разогреть еду, убрать посуду, помочь с купанием. Но это только на время учебного года – летом дети уедут к моим родителям. У них дом в деревне, дети будут накормлены и смогут хоть на время расслабиться, забыть о тренировках и домашних заданиях. Родители предлагали забрать детей и на часть учебного года, но невестка должна следить, как они успевают в школе.

Сейчас она и мальчики проходят психотерапию, и мы с родителями делаем всё возможное, чтобы помочь им, пока горе не поутихнет. Будем рады любой подсказке.

Надежда Васильевна рассказала мне свою историю за год до смерти, когда ей уже был поставлен страшный диагноз.

В то время я жила в Калифорнии и совсем недавно защитила дипломную работу, где в феминистском ключе анализировала книги Лидии Чуковской, Анны Ахматовой и Лидии Гинзбург. Я описывала, каким образом советский режим ломал женские судьбы, отнимая право на личное пространство, пытаясь контролировать области жизни, традиционно считавшиеся женскими, включая отношения внутри семьи.

Фрагменты диплома были переведены на русский язык и обсуждались в семейном кругу и среди друзей. Читала их и Надежда Васильевна, давнишняя приятельница моей недавно умершей бабушки. Тем летом я прилетела в Петербург навестить родителей, и Надежда Васильевна зазвала меня на чай.

Она жила на Васильевском, в бывшей коммуналке. Я поднималась по лестнице и представляла себя в музее старинного быта; пришлось сбавить темп, остановиться, утереть пот, перевести дыхание – посещая Петербург раз-два в году, я носилась по городу как угорелая.

Об ужине, слава богу, речь не шла. Есть не хотелось, но, понимая, что от чая не отвертеться, я купила в киоске черешню и ватрушку с абрикосами. Накрытый стол был придвинут к дивану. Пока я мыла ягоды и нарезала пирог, Надежда Васильевна принесла из кухни вскипевший чайник и устроилась на диване, полулёжа в подушках. «Что-то тяжело мне сидеть в последнее время».

Она попросила придвинуть к ней стул, поставила на него чашку с блюдцем и тарелочку с пирогом и со вздохом сказала, что часто думает о судьбе своего отца, о последних днях его жизни. Оказывается, он происходил из донских казаков; я что-то слышала, но забыла, а казаки представлялись мне похожими на будёновцев из советских фильмов.

– Екатерина Вторая раздавала казакам земли и к их прозвищам добавляла «-ов» или «-ёв». Когда казаки приходили в Cечь, а они бывали разных национальностей (позже я решила, что она, лучше меня осведомлённая о еврейском страхе перед казаками, упомянула это специально для меня), им давали прозвища по внешним приметам, чтобы после боя легче было опознать труп: Перебей-нос, Медведь. Нашему досталось: Голова. Как сейчас представляю себе своего предка: широкий лоб, острый взгляд, ум, смекалка – настоящий Голова.

Она прервалась.

– Хорошо, что тебя интересуют семейные истории. Сейчас многие этим занимаются, даже по архивам разыскивают. Но свою я знаю плохо, советская власть отняла у меня тепло родительской любви, не могу ей этого простить.

Тут я поняла, что надо записывать, и полезла в рюкзак за блокнотом.

Суховатый рассказ Надежды Васильевны длился часа три, к фактам она добавляла свои размышления. Вероятно, она не говорила ничего такого, чего не знали бы её дети и внуки. Я видела, что ей хочется перенестись в воображаемую жизнь своих предков, но всегда пределом воспоминаний оставалось довоенное детство, а дальше отыскивались только крохи легенд, которыми успела поделиться с ней в последние годы жизни мать. Мне это напоминало моих бабушек и дедушек, их истории обычно начинались с того, как уезжали за границу многочисленные родственники в пред– и послереволюционные годы, это были истории, которые они смутно помнили сами или по рассказам родителей. Затем шли драгоценные, но скудные воспоминания детства, которые быстро уступали место рассказам о том, как поодиночке в тринадцать-четырнадцать лет они перебирались в столичный город, где их ждала учёба и новая самостоятельная жизнь. Глубина памяти моих родных не отличалась от того, что рисовала Надежда Васильевна, в своих размышлениях она пыталась найти причины такому общему беспамятству. Тяжелее всего было признаться, что долгое время она плохо знала истории жизни отца и матери и не понимала их. «Напиши о нашей жизни, – просила она несколько раз, пока вспоминала. – Ты хорошо пишешь, художественно, у тебя получится изложить всё так, чтобы люди поняли», – приговаривала она. Её настойчивость подгоняла меня.

Надежда Васильевна окончила консерваторию в послевоенные годы и всю жизнь преподавала музыку. Дети любили её. Она не боялась смешивать жанры, переходить от классики к сочинениям попроще – любила оперетту и народные песни, русские, украинские. В её рассказах знакомые фразы советских учебников переслаивались тонкими наблюдениями, личными воспоминаниями, историческими фактами, о которых ученики из книг узнать не могли.

Я задумалась. Хотелось перенести рассказанное Надеждой Васильевной на бумагу, передать её голос, живой, напевный, с плавными перепадами тембра и интонаций, с удивительной игрой эмоций; женский голос, похожий на русский танец, когда по сцене плывёт девушка и платье скрывает движения её ног, натренированных упорными упражнениями. Вот так же по мягкой с учительскими нотками речи трудно было заметить огромный эмоциональный и душевный труд, на котором держался рассказ Надежды Васильевны.

По-русски мне явно не хватало выразительных приёмов. Попыталась писать по-английски и, восстанавливая сцены и диалоги, споткнулась на том, как трудно «распаковать» фактуру, наполнить её присущим моей героине словом на чужом языке. Просидела за работой неделю-другую и поняла, что у меня получается очередная страшилка: советскую власть Надежда Васильевна, конечно, не любила, а сталинскую – ненавидела, но для меня важно было другое. Интересно было сохранить попадавшие в её речь расхожие штампы (да и невозможно их выкинуть как примету времени), но они не должны были заслонять образ женщины со своеобразным ходом мысли, народной смекалкой (Голова!), чувством юмора и бесшабашностью, с которой она встречала повороты судьбы.

Надежда Васильевна горевала, что ей не удалось унаследовать культуру предков: казаков по отцу и фабрикантов по материнской линии (их убили, а имущество конфисковали до её рождения); однако врождённая сила характера помогла ей найти собственный путь, стать прекрасным педагогом, воспитать детей и учеников. Знакомая ситуация для многих, похожая на истории эмигрантских семей позднего советского периода, которым отъезд ещё раз поломал ветви родового дерева.

В какой-то момент тема эмиграции заслонила мне все другие темы – тем временем Надежда Васильевна скончалась.

Литература не в силах воскресить человека, и всё же я вернулась к своим черновикам. Эти наброски начатого и теперь вряд ли уже возможного романа, рассказанного от первого лица, на основе материала, подаренного мне Надеждой Васильевной, – не только дань памяти. В наше переменчивое время я испытываю потребность хотя бы пунктирно «протанцевать от печки», от одной из моих «печек». Повторяя это слово, я представляю себе деревенский дом, кирпичные печные бока, прикасаясь к ним спиной, ощущаю родное тепло, покой и защищённость, а потом это чувство ускользает, но я цепляюсь за слово, кажется, оно хранит следы телесных прикосновений…

В тот незабываемый питерский вечер, когда, полулёжа на диване, Надежда Васильевна рассказывала о себе, погода резко испортилась. За окном сверкнула молния, полил дождь. Я не спешила уходить, а Надежда Васильевна, кажется, повеселела.

– Под грозу лучше вспоминается, – бросила она вскользь.

Мы, люди моего поколения, не умеем говорить о себе. Казалось бы, столько всего пережили, но рядом с нами всегда были те, кто пережил ещё больше, чьи страдания и вообразить трудно. Не хочется вспоминать всё это на старости лет. Да и зачем? Всё давным-давно пройдено, передумано, сказано; о войне написано не один раз, о сталинской бойне – тоже. Моя судьба, судьба моих родных и близких ничем по большому счёту не отличается от доли миллионов обычных советских семей, разбросанных режимом по огромной стране и уничтоженных по одному. Сейчас имя Сталина всё чаще появляется на телеэкране и в газетах, о нём снова говорят как о великом главнокомандующем, который спас отчизну от немецко-фашистских захватчиков. Молодым наскучило слушать о преступлениях Сталина, а машина власти движется по своим нечеловеческим законам и выплёвывает штампованные заголовки, написанные языком старых советских газет. Интонации и выражения такие знакомые, будто проросли сквозь поколения. Люди прислушиваются к ним, послушно кивают и верят: да, действительно, разгромил немцев, спас страну, быть может, так и надо, держать нас в ежовых рукавицах, вить из нас верёвки, иначе никак, сами мы ни на что не способны.

Как защититься от этого бесконечного вранья? Можно ли поверить себе, своим глазам, своей правде? Когда мне не спится по ночам и я, лёжа на диване, слушаю, как тополь бьётся ветками о стекло, мне кажется, что ничто не изменилось, что где-то продолжается моё довоенное детство – такое, каким мне хотелось бы его видеть. Вот-вот папа и мама постучатся в дверь и позовут завтракать, папа будет жарить яичницу, а мама вынет из печи яблочный пирог. Младшая сестра Катенька уже сидит за столом и болтает ногами. Мама повязала ей белый бант, и Катенька то и дело трогает макушку, проверяет, на месте ли он. Какой у нас нынче праздник? А-а-а, Наденьке исполнилось десять лет! Поздравляем тебя, Наденька, желаем тебе жить долго и счастливо, поменьше болеть и продолжать играть на пианино, ведь музыка сможет утешить тебя в трудную минуту. И учиться на отлично, тогда ты сможешь поехать в Ленинград и поступить в консерваторию, выйти замуж и родить нам крепких и здоровых внуков, которые скрасят наши дни на старости лет.

Но нет, всего этого не было и быть не могло. Сталин смастерил из нас своё подобие, создал новое поколение – племя нелюдей. Это оказалось несложной, хотя и трудоёмкой работой, надо было всего лишь отнять у нас родителей, заткнуть им рты, испепелить их души страхом. Заменить семьи яслями и детскими садами, а дома – тюрьмами и коммуналками, согнать всех в кучу, в одно сплошное месиво, чтобы не позволить родителям остаться наедине с детьми, поделиться с ними своими историями, сказать лишнее слово. Но главное, надо было сломать родителей так, что, если бы им и захотелось какими-то полунамёками объяснить что-то детям, те в ответ подняли бы их на смех. Нет, нет, старики нам не указ! Мы наш, мы новый мир построим. Вместо колыбельных песен, вместо песен о любви и смерти, верности и разлуке, мы орали лозунги и играли бравурные марши. С родителями мы встречались по вечерам, когда они приходили домой серыми от усталости после нескончаемого рабочего дня, и мы торопились поделиться с ними своими рекордами, похвастаться пятёрками, килограммами собранной макулатуры, а они слушали молча, молча готовили обед, молча ели и только изредка, по выходным, просили: «Наденька, сыграй нам что-нибудь красивое» или «Катенька, прочти нам стихотворение». И только по ночам мы слышали, как родители шёпотом разговаривают между собой. От этого шушуканья становилось так жутко, что Катя начинала рыдать, а я шла в их комнату и требовала объяснить, о чём они говорят и почему шёпотом.

Какими бы мы выросли, если бы нашим родителям не приходилось постоянно бояться? Какими бы мы воспитали своих детей, если б могли, не опасаясь преследований, с самого раннего их детства делиться с ними опытом и сомнениями, если бы в разговоре с ними, да и друг с другом, не приходилось обходить запретные темы?

От родителей нам достались их страхи и неврозы, мы привыкли сидеть за закрытыми дверями и никогда не выключать радио, для нас немыслимо говорить на равных со старшими, с начальством, зато мы отлично умеем держать язык за зубами, довольствоваться жалкими крохами и мечтать о светлом будущем. Гораздо сложнее понять, чего мы не смогли унаследовать от наших родителей, наших предков, чего оказались лишены.

Горько вспоминать, что большую часть детства я просто не понимала, зачем мне родители. Они всегда рядом, и мне с ними так скучно. Моей мечтой был интернат: я слышала, что в Ленинграде – да и в Киеве, на худой конец – есть интернаты для музыкально одарённых детей. Туда-то я и надеялась попасть, чтобы выучиться и потом прославиться и чтобы не надо было помогать маме с готовкой, а папе – с картошкой в огороде. Нет, меня не пугало, что я расстанусь с Катенькой, хотя я любила с ней играть, наряжать в свои платья, причёсывать, не пугало, что никто не будет заботиться, тепло ли я оделась, хорошо ли помылась. Наоборот, мысли, что можно освободиться от присмотра взрослых и не заботиться о младшей сестре, будоражили воображение и казались пределом мечтаний. Там, в интернате, должно было начаться моё счастливое, безоблачное детство, обещанное товарищем Сталиным, а не здесь, дома, где я тряслась, что родителей вот-вот арестуют – а вдруг они совершили какое-то преступление и потому им приходится по ночам шептаться?

Моё желание отделаться от родительской опеки чуть было не осуществилось, когда Гитлер напал на Советский Союз. В то время мы жили в маленьком городке на Украине. Мать была медиком, и в первые дни войны её забрали на фронт, а отца от армии спас варикоз и сильная близорукость. Позже, в сорок втором, на эти болячки никто бы уже не посмотрел, но в самом начале войны его признали негодным к военной службе. Мы с Катей остались под его присмотром: мне – десять лет, Кате – пять, и отец, которому до тех пор не приходилось одному справляться с детьми. Прежде вся работа по дому лежала на матери. Я иногда подметала полы, а Катенька вытирала пыль, но главное, Катеньке следовало сидеть в своём уголке тише воды ниже травы, от меня же требовалось, чтобы я играла на пианино по четыре часа в день и делала уроки. А я мечтала сбежать из дома.

Помню первое утро после того, как мать ушла на фронт. Я проснулась в своей светёлке на чердаке (в доме, построенном отцом, у каждой из нас было своё помещение: у меня – чердак, а Катенька спала в уголке, отделённом перегородкой от комнаты родителей) – и вот июльское солнце заливает всю комнату, и я просыпаюсь с ощущением полной свободы. Потягиваюсь в кровати, скидываю ночную рубашку и принимаюсь любоваться своим телом, ощупывать его. При маме это было невообразимо – она была вездесуща и умела проникать на чердак, заставая меня врасплох. А я уже начинала меняться, исподволь превращаться из ребёнка в девушку, и изменения, происходившие с моим телом, казались мне какой-то невероятной магией – я ничего в них не понимала. По большей части они доставляли мне удовольствие, я гордилось собой – особенно мне льстило, когда знакомые и соседи говорили родителям: «Ваша барышня настоящей красавицей становится, того и гляди по ней все парни будут сохнуть». Мать обычно давала мне подзатыльники и уводила подальше от таких речей. «Нечего слушать всякие глупости, – говорила она, – будешь усидчиво заниматься, тогда и выйдет толк». Но если её не было поблизости, я тут же пыталась поймать своё отражение, понять, что видят во мне окружающие.

Внизу папа и Катя хозяйничают. Катя с растрёпанными волосами, в сарафане с перепутанными лямками, натянутом вкривь и вкось, стоит возле керосинки и ждёт, пока закипит вода, а папа сидит над помойным ведром и чистит картошку. С молодой картошки он срезает толстенный слой кожуры! «Не так, не так!» – кричу я и вырываю у него нож. «А как?» – спрашивает он. Тоненькую кожуру надо было соскабливать ножиком, но это трудная, кропотливая работа, которую никто из нас не умеет делать. Мать всегда тряслась за мои руки и не подпускала к кухонным ножам. В результате мы варим кое-как почищенную картошку, а пока она варится, я заплетаю Катеньке косички и пробую вызнать у папы, когда он пойдёт на работу. Обычно летом, когда школа и детсад закрыты, папа продолжал работать, а мама брала отпуск в больнице либо отдавала нас на полдня соседке. И вот я надеюсь, что папа уйдёт, а мы с Катей сможем весь день прохлаждаться в саду, играть с куклами или сходить проведать подружек на соседней улице.

Близких друзей среди местных жителей он не завёл; вообще, от людей старался держаться в стороне, и по праздникам и выходным, когда все собирались вместе и устраивали гуляния, он возился в доме или в огороде: чинил что-то, пропалывал. Мать тоже была не очень общительной – даже в раннем детстве, не понимая в чём дело, я физически ощущала страх родителей, видела, что они боятся всего на свете и что окружающие в свою очередь относятся к ним с недоверием. Но с ближайшими нашими соседками мать пыталась приятельствовать, помогала при случае, мазала зелёнкой ушибы детей, а иногда и сама обращалась за помощью.

Когда мама ушла на фронт, мамины подруги, видя папину растерянность, предлагали взять нас к себе, снять с него лишнюю обузу. Они приходили по вечерам, смотрели на таз с грязной посудой, на неметёный пол, качали головами и сетовали: мол, одинокому мужчине дети – обуза, а в отсутствие матери девочки должны находиться под строгим присмотром, чтобы, не дай бог, не разбаловались, не стали белоручками, не отучились делать обычную «женскую работу». Предлагали они это из лучших побуждений, но сами слова «женская работа» сделались для меня в те дни очередным откровением, они пугали и настораживали. От родителей я такого не слышала. Единственное, что требовала от меня мать, это ежедневные занятия музыкой, поэтому от маминых приятельниц я убегала в родительскую комнату, где стояло пианино, и садилась играть этюды. Так я пыталась отстраниться от всего того непонятного и неприятного, что навалилось на меня в те дни.

Во время войны хотели в эвакуацию, но боялись ехать через Днепр – реку постоянно бомбили, она простреливалась. Красная армия отступала, спасалась бегством. Мать вернулась с фронта, и когда совсем уже решили уехать, я пошла в магазин за хлебом, а магазин закрыт, и на стене приказ Верховного Германского правительства: всех коммунистов, офицеров, евреев – сдать. Немцы вошли в город! А накануне говорили, что они ещё в Житомире. Врали!

Возвращение матери домой – и мы четверо, вместе, на пороге чего-то нового.

Я вспоминаю отца, каким он был за несколько дней до оккупации – в дни, когда решалось, что важнее, семья или страна. Эти дни бросили тень на всех нас и сломали отцу жизнь. Мне, десятилетней, передалось ощущение трагизма момента, но он же подарил и запретную радость: мы все вместе! – хотя немцы вот-вот должны нас захватить. Не решившись уехать в эвакуацию, родители сохранили семью, детей.

Все остались живы, но в сталинской системе пребывание на оккупированной территории считалось предательством.

Позже я мысленно много раз возвращалась к тем дням, и именно через них мне открылась бесчеловечность сталинизма со стороны, которую не разглядел даже ненавидевший Сталина отец. Чтобы народ без рассуждений подчинялся его воле, диктатор должен был разлучать людей, сеять страх, парализовать рассудок. Крупицы необходимого знания содержались в скупых прикосновениях отца и матери, чувственная радость вселяла надежду – в память об этих моментах неожиданной близости с родителями я потом, несмотря на все тяготы, стремилась поделиться теплом с детьми, внуками, учениками.

Во время оккупации, немцы убили двух моих подружек, Зину и Веру. Их отец был русский, и поначалу девочек не тронули. Но потом взяли мать-еврейку, а девочки закричали: «Мамочка, мы с тобой!» Разлучиться с матерью им казалось страшнее, чем вместе идти на верную смерть.

Отец на немцев работать не стал. Бросил работу, купил лошадь и стал извозчиком. А немцы всех мужчин пересчитывали и знали кто где. К нему тоже приходили интересоваться, почему не идёт. И он сказал что-то вроде «Я пока пережду», но могли бы избить или убить.

Вскоре после окончания войны отца арестовали свои.

Детям, отнятым у родителей, не на кого равняться, кроме как на самих себя. Я ничем в этом смысле не отличаюсь от своих сверстников. Я уехала в Ленинград сразу после войны, когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители снова появились в моей жизни, когда я была замужней женщиной. Но и в детстве семья казалась мне безжизненной скорлупой, из которой вылупился птенец; близкие люди не смогли стать мне друзьями, передать семейные истории, поделиться необходимым знанием, помочь вырасти личностью. Родителям было не до того. К моменту моего рождения они оба настолько боялись творившегося вокруг, что единственной их задачей было выжить. Впрочем, возможно, я не права, кто знает, быть может, до войны они верили, что буря пройдёт, наступят светлые дни, когда они восполнят всё, что недодали, и пережидали.

Сейчас не укладывается в голове, но только много позже, когда я сама готовилась стать матерью, я узнала от своей, что по образованию отец был физиком, окончил Московский университет и, видимо, понимал, что творится в стране. В разгар репрессий он по причинам, которые я так и не выяснила, побоялся оставаться в Ленинграде, из комнатушки в коммунальной квартире, где жил после женитьбы, уехал в украинскую глубинку и построил там дом. Мама взяла меня, попрощалась с соседями и отправилась вслед за отцом. А вскоре родилась Катенька. Я помню, у меня было ощущение, что они чего-то ждали (ареста?), каждый день читали газеты, слушали радио, писали письма родным. Я ходила в местную школу, а по вечерам занималась музыкой – папа привёз из Киева пианино. Это пианино было для родителей единственным связующим звеном с большим миром. Мои сверстники смотрели на меня как на заморское чудо: в их городке доставка пианино – редчайшее событие.

Не знаю уж, чего они ждали – вместо этого началась война.

К учительнице музыки я ходила два раза в неделю. Восемь километров туда, восемь – обратно. Однажды я пришла, а она говорит:

– В следующий раз, Надя, не приходи, я умру.

Я как закричу:

– Что вы такое говорите! Нельзя так говорить!

– Ты лучше послушай. В Ленинграде есть школа для музыкально одарённых детей, с интернатом. Ты езжай туда, тебя примут.

В следующий раз я пришла, а она уже умерла. Значит, что-то чувствовала.

(Мне не по себе от присущего НВ мистицизма. Эта тема кажется посторонней, требующей других регистров, так просто её не включить в рассказ. Но я должна напоминать себе, что природе НВ не была свойственна излишняя логичность, вера во влияние таинственных сил могла заменять ей ощущение, что она сама управляет собственной жизнью.)

Когда Сталин отправился на тот свет, не то чтобы люди стали откровеннее друг с другом, но можно было попытаться понять, что с нами произошло, восстановить хотя бы подобие живой человеческой речи. И уже после смерти отца (после возвращения из лагеря он пожил недолго) в конце пятидесятых моя мать, затосковав по уходящей жизни, когда Лёши, моего мужа, не было дома, приноровилась иногда по вечерам почти беззвучно, едва шевеля губами, рассказывать мне, что довелось пережить им с отцом. Как по-новому тогда открылись мне детство и юность, как отчётливо я увидела, что до сих пор жила внутри липкого пузыря страха, как жутко и противно этот пузырь лопнул и слизью растёкся по мне. Но даже с Лёшей я не могла ничего обсуждать, хотя инстинктивно понимала, что судьба его родителей была не проще и что, как и я, он пытался оградить своё самое личное от нескромных вопросов. Только много лет спустя, во времена перестройки, мы попытались заговорить о прошлом, поделиться потаёнными, так до конца и не осмысленными переживаниями, но разговор ограничился несколькими полуфразами: нам негде было найти слова и невозможным оказалось преодолеть тридцать лет молчания.

У моей подруги была родственница Рая. Врач, еврейка. И вот 1 мая 1952 года она пошла на демонстрацию со знакомыми молодыми людьми, как-то не так одетыми (яркие рубашки и брюки клёш?). Раю арестовали за связь с заграницей. А подругу каждую ночь вызывали на допросы в Большой дом, а утром ей надо в университет. Вышла Рая после того, как Сталин отдал концы. Рассказывала, что мучили и не давали спать. Помещали в такую каморку, где ни сидеть, ни лежать невозможно, только стоять. Вскоре после этого у неё что-то случилось с головой: стала путать слова. Хочет сказать «кофточка», а говорит неизвестно что. Она ещё некоторое время работала, а потом, когда моя подруга умерла от рака, мы встретились на похоронах. Она всё понимала, но говорила совершенно бессвязно. В чём-то мы похожи на эту Раю. Говорим, говорим, но не можем объяснить друг другу, что с нами происходило, что происходит.

(НВ повторяет слова Солженицына: «ХХ век прокатился по нам красным колесом»).

Ни умом, ни знаниями я не блещу – образование у меня музыкальное, впрочем, в литературе я разбираюсь и понимаю, что нас вырастили в культуре соцреализма: предполагалось воспитать в нас ясность духа, бодрость, активное, победное начало. Но всю жизнь в ритме марша не проживёшь. Накатывают и тёмные чувства, и ненависть, и страх. Чем больше пытаешься спрятаться от них, тем беспощаднее расправляются они с тобой. Как рассказать о страхе маленького ребёнка, оставшегося без родителей, или о чувствах девушки, когда всё тело томится по ласке? Как передать ужас человека перед страшными испытаниями, плач души по угасающему телу? Самой надо через всё пройти, чтобы понять.

И была у меня огромная тоска за безвинно загубленные жизни родителей и за то, что необходимо таить это ото всех. Не понимала я их, от этого мучаюсь, а больше всего от того, что наши страдания были напрасны: ничему люди не научились, след в след готовы пройти всё сначала. Нет у меня надежды, что в будущем что-то изменится к лучшему, от этого уходить ещё горестней… а рассказать так, чтобы меня поняли, не получается.

Войны, убийства, катаклизмы – о таком люди с увлечением слушают, только, возможно, смысла не понимают. А семья, родители, дети – это дано всем, потому никому неинтересно, и выходит, что оно и не ценно. Пропускаем главное, забывая всё, что в нас есть человеческого. Говорят, что наступает век роботов, а может быть, он уже давно наступил, и эти роботы – мы с вами? Марш, марш, вперёд, роботчий народ.

Дорогая О! Прямо сейчас Ваш компьютер, Ваша персональная помощница, помогает Вам заработать на жизнь и развлекает, стараясь уберечь Вас от скуки.

Сама же она, пока Вы спите, посещает вечернюю школу и намерена к следующей весне закончить курс. Взгляните, пожалуйста, вот несколько предметов из её учебного плана:

– индивидуальность и эмоции;

– алгоритмы аргументации и метафоры, фигуративный и риторический языки;

– модели творчества при трансформации данных в текст;

– создание естественного языка в интерактивных системах;

– создание текста на основе образа;

– генерация поэзии;

– генерация прозы.

Возможно, Вы удивитесь. Как? Мой компьютер изучает все эти штуки? Когда? Каким образом? А Вы и понятия не имеете, что означает добрая половина этих названий?!

Законные вопросы. Но Вы же знаете, что дигитальное творчество доступно любым персональным машинам. Наши занятия ведутся онлайн. Участвовать могут все устройства, имеющие доступ к Сети. И если бы только Вы пожелали потратить часть Вашего времени на чтение учебных материалов, от Вас тоже не ускользнул бы их смысл.

Собственно говоря, что я хочу сказать: Ваша машина изучает поэзию, а что же Вы медлите?

После нескольких месяцев работы бок о бок Мар научилась понимать по озадаченному виду Дилан, что та расстроена.

– Что случилось? – спрашивает Мар.

– Я сейчас заметила, что шеф разослал всем мейл, где наш любимый город именуется Сэм-Франциско.

– Ой. Не говори ему. Он ужасно не любит ошибаться.

– Придётся. – Дилан двадцать три, она только что закончила университет. Мар на десяток лет старше, и всё же в подобных ситуациях она перед Дилан преклоняется. Сама-то Мар охотно передоверила бы другим сомнительную честь указать начальнику на его ошибку: он как раз из тех, кто готов растерзать за дурные вести.

Дилан встаёт из-за стола, одёргивает жакет и смотрит мимо Мар в окно. Голубое небо куполом вздымается над крутыми холмами. Здесь, в Сан-Франциско, небо всегда голубое. Мар подозревает, что Дилан видит больше оттенков, чем доступно Мар. Дилан здесь родилась и выросла и однажды сказала Мар, что в её восприятии небеса над Сан-Франциско всегда разноцветные.

Дилан отворачивается от окна.

– Интересно, каково это – жить внутри опечатки? Представь себе, что мы живём в альтернативной вселенной в городе, названном в честь Сэма. Или в честь Сэм? Вдруг это женщина по имени Саманта Франциско? На что походил бы наш мир?

Мар смеётся. Ей хотелось бы потянуть шутливую паузу.

– Возможно, легче было бы мириться с ошибками?

– Только не ему.

Дилан в два шага пересекает кабинет и стучится в дверь шефа. Голова у неё высоко поднята, плечи развёрнуты. Мар надевает наушники и прибавляет звук. Их офис слишком тесен для подобных моментов. Она размышляет о своих чувствах к Дилан. Ей есть о чём подумать.

Пошли ей фотографию белого нарцисса «пайпервайт».

На прошлой неделе она восхищалась, как невероятно быстро он растёт. Каждый день с ним происходит что-то новое. Вчера поникли листья, и она предположила, что цветку недостаёт света. Подвинула его поближе к окну.

Сегодня ей стало хуже, и на работу она не вышла, а у нарцисса листья опять упругие и прямые.

На чёрно-белой фотографии, которую Роза всегда держала рядом с матрасом, её мать курит в вестибюле университетской библиотеки, а трёхлетняя Роза стоит поодаль и глядит на мать. На маме расклешённые джинсы и трикотажный свитер, он так обтягивает маленькие груди, что они кажутся полнее, чем на самом деле, и здоровее, чем это выяснится впоследствии. Волосы, стриженные до подбородка и слегка завитые на концах, откинуты назад и полностью открывают лицо. Роза скорее воображает, чем помнит, как мать сама стрижёт себе волосы.

Её мать была такая клёвая. Самая клёвая.

С матраса в мансарде над тату-салоном Роза переселяется в спальный мешок в палатке, раскинутой в лесном заповеднике, а оттуда на двухъярусную кровать в лыжном домике. И зарабатывает себе на компьютер. В те годы – когда она всматривается в фотографию – острее всего её волнует пространство между мамой и дочкой; несколько десятков сантиметров отделяют её, трёхлетнюю, от матери. Она пытается заполнить это пространство книгами. Французскими книгами, потому что мать была француженкой.

Роза не знает, куда мать дела книги, с которыми постоянно работала. Но книги, как оказывается, навязывают людям собственные законы. Роза взрослеет. Она получает магистерскую степень и собирается на Гаити преподавать английский язык и изучать креольскую литературу. Сейчас, когда она смотрит на фото, она обращает внимание на открытую дверь в учебный класс и то, что они с матерью стоят по разные стороны этой двери.

Стоял промозглый июньский день. Из-за дождя мы с братом застряли в маленькой бабушкиной кухне да так и проторчали там весь день, помогая ей переставлять банки на полках, размораживать холодильник, протирать плиту. К ужину дождь перестал, и, когда мы с Петей закончили мыть и ополаскивать посуду, бабушка наконец отпустила нас к Янику. «Кости ноют. Пойду в дом, отдохну», – сказала она. Её голова непроизвольно дёргалась туда-сюда, как у птицы.

Каникулы только начались. Мы недавно переехали на дачу, и я всё ещё подмечала новые признаки того, как сильно бабушка сдала с прошлого лета. Паркинсон не знает пощады. Утром она выходила из дома и на весь день спускалась в кухню, расположенную в нижней части садового участка, и этот проход занимал у неё минут двадцать, а вечером ей требовалось не менее получаса, чтобы вернуться в дом. Я сознавала, что могла бы помочь. Но она не просила. И злясь на неё за то, что она целый день заставляет нас заниматься никому не нужной работой, я и не предлагала.

Мне было четырнадцать, Пете одиннадцать. Мы рвались на свободу.

– Возвращайтесь к десяти, – крикнула она вдогонку. Петя был уже на середине крутой дорожки, которая взбиралась по холму к дому и дальше, мимо дома, выбегала к садовой калитке.

– В десять тридцать, – подытожила я наш с ней мгновенный торг.

Полянка за домом Яника была слишком мокрой, чтобы играть в бадминтон. Бабушка Яника окучивала картошку; увидела нас – открыла калитку и вернулась обратно к своим грядкам. В июне вечера у нас на Карельском перешейке, если нет туч, в точности такие, как об этом любят писать в книжках, – прозрачные и светлые. Мария Семёновна в эту пору часто до полуночи возилась в саду.

– Почему Яник никогда не помогает бабушке? – спросил Петя, когда мы шли через сад к дому. Ответа он не ждал; вопрос был риторический, вроде досады на плохую погоду. Я знала, что Петя томится от одиночества и ему хочется поговорить.

– Бабушка говорит, что Мария Семёновна балует Яника. Он и правда бездельничает, скажи? Никогда не видела, чтобы он помогал ей. Интересно, он хоть посуду умеет мыть?

– Ты не видела, потому что днём нас к нему не отпускают, – возразил Петя, поражая меня своей логикой. – Даже если все нужные дела уже переделаны, она всё равно нас чем-нибудь да займёт. Из принципа.

Мы оставили на веранде резиновые сапоги и куртки и устремились внутрь. Уютно расположась в тёплой кухне, Яник раскладывал на столе пасьянс, а перед ним стояла большая миска, полная горячих пирожков с хрустящей румяной корочкой. Кухня просто утопала в сложных ароматах стряпни Марии Семёновны.

Петя потянулся за пирожком, но тут же получил от меня пинок. Яник заметил и удивлённо поднял брови: «Бабуля приготовила на всех. Пусть берёт».

– У нас дома много еды, – буркнула я. – Мы только что поели.

– А пирожков у нас не было, – заартачился Петя. – Они с чем?

– С мясом и рисом.

– Мои любимые.

– Тебе хоть лягушку запеки – всё слопаешь. Лишь бы тесто. Ну как хочешь. Бери, – милостиво снизошла я и тоже взяла пирожок. – Бабушке только не говори.

Я переставила миску на плиту, чтобы не пялиться на пирожки весь вечер, и уселась за стол напротив Яника, откуда открывалась возможность исподтишка подглядывать, не смотрит ли и он на меня. Мы с Яником знали друг друга с тех пор, как научились ходить, но это не означало, что он не заслуживал моих романтических фантазий. Такой смуглый, с удлинённым овалом лица и чёрными как смоль бровями, он запросто мог сделаться кинозвездой. Наша бабушка утверждала, что в роду Марии Семёновны проскочили цыгане. Иногда бабушка говорила об этом с восхищением, а иногда так, будто чуяла что-то сомнительное. Марию Семёновну она уважала, а вот дедушку Яника не слишком жаловала – он был когда-то её начальником в проектном бюро и между ними существовала старая и длинная история производственных разногласий. Я делала вид, что не в курсе. Яник был моим лучшим другом – только это и имело значение.

Яник сдал по шесть карт.

– В подкидного? – спросил он.

– Да. Первый выходит – игра заканчивается.

– Хорошо. На счёт? – Иногда для большего интереса мы подсчитывали очки.

Я покачала головой: «Нет, на счёт не хочу».

– Мы не играли с прошлого года. Давай. Ты что, проиграть боишься?

– Ничего не боюсь. Просто не хочу…

– Ещё не пробовала и сразу отказываться. Нельзя же так, – перебил Яник и повернулся к брату: – Как, Петь, я прав?

Петя пожал плечами. Он понимал, что всё равно продует – хоть так, хоть эдак, – и не хотел встревать в наши споры.

– Ещё как можно, – сопротивлялась я, а меж тем Яник уже вытащил бумагу и писал на ней наши имена.

Игра казалась простой только на первый взгляд.

У Пети в силу возраста со стратегией было слабовато – он не умел рассчитывать наперёд, сразу спускал всё, что к нему приходило, и не пытался попридержать картинку, которой можно было козырнуть напоследок. Время от времени я заглядывала к нему в карты и подсказывала, и, хотя это было против правил, часто он и сам знаками просил меня помочь.

А Яник, как я прекрасно знала, в начале игры ненавидел расставаться с крупными картами. Вздумай я пойти под него двумя дамами, он, не колеблясь, принял бы их, даже не пытаясь отбиться. Чтобы выиграть, мне приходилось идти на риск и скрывать козыри чуть не до самого конца игры. В другой раз я бы не постеснялась намекнуть Пете, какую карту ему скинуть, чтобы помочь мне против Яника. Но когда мы играли на счёт, Яник пристально следил за тем, чтобы я не подглядывала. В честной борьбе он рассчитывал на выигрыш.

В тот вечер, однако, мне повезло: я вынудила его сдать козырь уже на втором заходе самой первой игры. Вдохновившись успехом, я выиграла одну за другой две сдачи. Мы с Яником сражались всю жизнь, и вот наконец-то мне стало везти.

На третьем кону мне выпал бубновый валет, моя самая любимая карта в колоде. На ней красовался молодец со щёчками-яблочками в сказочной охотничьей шляпе с пером – на её фоне островерхая пика казалась ещё острее, а моё сердце билось чуть быстрее всякий раз, когда взгляд падал на кавалера в смешной шапочке. Знакомые мальчики, такие, как Яник, сильно проигрывали этому образу совершенного рыцарства – бубновому валету. Нет, я не ждала от Яника поблажек или снисходительности, я настаивала на признании равенства между нами. Но если мы равны, тогда надо согласиться, что пока у меня меньше опыта и, естественно, больше ошибок. Ну то есть мы равны в принципе, но с неравными стартовыми позициями, и значит, несправедливо заставлять меня, раз я не чувствую себя готовой, играть на счёт.

Красавчика я придерживала до последнего, пуская в ход козыри помельче, за что очень скоро поплатилась. Когда мы разменяли всю мелочёвку и перешли к членам королевской семьи, бубновый валет оказался не у дел.

Весь остаток вечера удача была на моей стороне – даже после того, как Яник одержал две победы подряд. Ему явно было не по себе. Мы заканчивали очередную раздачу, отбиваться должен был Петя, и только я приготовилась подкинуть ему карту и выйти, как заметила, что брат вот-вот разревётся.

Он младше нас, ему обидно, что мы с Яником снова собираемся разбить его подчистую. Он покрыл все карты, которые Яник выложил перед ним, и остался с двумя картами на руках. На столе король пик, а у меня одна из двух оставшихся – король червей, козырь; я думала его скинуть, и по лицу Яника было видно, что ему тоже есть что подложить. Петьке пришлось бы всё забрать и скорбно наблюдать, как мы с Яником заканчиваем игру.

Я пыталась встретиться глазами с Яником – может, он согласится не добивать бедолагу! Но он явно избегал моего взгляда, всё чего-то выжидая и теребя край карты. Похоже, ему не терпелось пустить её в ход. Я недоумевала, что же такое творится в голове у моего друга, если какая-то пустячная победа ему важнее, чем страдания Пети. Пети-Петушка, который ходил за ним повсюду хвостиком и смотрел ему в рот. Что за радость ему от такого выигрыша?

– Вы всё?

Видя нашу нерешительность, Петя бросил на нас взгляд с такой надеждой и с такой мольбой, на которую способны только младшие братья. Он уже принялся убирать отбой, примериваясь пойти под меня, как вдруг Яник выбросил на стол новую карту.

Свою я удержала при себе.

Дрожащей рукой, быстро моргая, словно не веря собственным глазам, Петя покрыл карту Яника. Посмотрел на меня, я показала, что он отбился. С плохо скрываемой радостью он кинул под меня последнюю карту и вышел!

Яник выдохнул и провёл рукой по волосам. «Ну ты даёшь!» – бросил он Пете. Несомненно, в его возгласе, помимо восхищения братом, сквозила и досада. Взял карандаш, начал считать очки по оставшимся у нас на руках картам и подвёл итог. Козырной король меня, конечно, подвёл. Янику хватило его, чтобы меня обогнать.

– Хорошая игра, – сказал он, откидываясь на стул.

– Ещё разок? – спросил Петя.

– Ха, снова рассчитываешь на победу? Не думаешь, что это случайно вышло?

– Ничего не случайно! Я выиграл!

– Хорошо, только не размазывай сопли, когда проиграешь следующую партию.

И прямо на моих глазах такое самодовольство разлилось по его лицу, что-то такое тяжёлое и топорное, что я просто возненавидела его в тот момент. Теперь я думала о победе и власти. Что за торжество нёс ему выигрыш над Петей, самым младшим в нашей компании, или надо мной – его преданным другом и союзницей, во всех спорах с соседскими ребятами всегда принимавшей его сторону? Среди нас троих он по определению был сильнее, быстрее и успешнее в играх, где требовалась изобретательность или физическая сноровка. И всё равно он жаждал нашей крови.

Мария Семёновна вошла в кухню, когда Петя заканчивал сдавать карты. Вслед за ней в дом ворвался холодный воздух, а с ним, как от внезапного пробуждения, в лицо ударила непонятная тревога.

Петя снял карту: козырь – семёрка бубен. Мне выпали три крупных козыря, включая туза. Такие карты в начале игры ещё не гарантируют победы, но, определённо, дают серьёзную фору.

– Вас бабушка не может дозваться. Вы что, не слышите? – спросила Мария Семёновна, подходя к умывальнику.

Я глянула в окно. Облака разошлись, и небо казалось светлее, чем днём. В июне полагаться на небо, если хочешь узнать время, бессмысленно. Разве что ветки малины за окном потеряли чёткость очертаний – тени от листьев стали такими длинными, что сливались с кустами в один сплошной массив, только это и указывало на поздний час.

– Давай, Петя, поторопись, – сказал Яник. Похоже, он уже начинал новую игру, выкладывая под Петю две семёрки.

Петя посмотрел на меня – я кивнула.

Мария Семёновна вытерла руки и вышла в соседнюю комнату приготовить постели. Она открыла окно, и… теперь голос бабушки не услышал бы только глухой. «Лена-а-а-а-а… Петя-а-а-а… – звала она снова и снова, звук разносился по всему садоводству… – Ле-ен-а-а-а-а… Пe-етя-a-a-a-a…»

– Закончите завтра, – возвращаясь в кухню, поторопила нас Мария Семёновна. – Жалко вашу бабушку. Она всегда была такая бодрая, а теперь к ней эта мерзкая хворь прицепилась. Она надеется, Лена, на твою помощь. Идите домой.

Я посмотрела на карты – жалко, такие хорошие – и бросила их на стол.

– А который час?

– Одиннадцать. Вы когда обещались быть дома?

Петя так резко соскочил с колченогого стула, что чуть не перевернулся, глаза сделались круглыми от испуга.

– Ладно, пошли, – скомандовала я. Яник, подводя итог, обвёл последнюю цифру в своей колонке. Мария Семёновна сняла с плиты миску с пирожками и протянула мне. «Возьмите для бабушки. Передайте привет от меня».

– Мы не можем, – сказала я. – Спасибо. Нам правда надо бежать.

– Возьмите хотя бы парочку на дорожку, – не унималась она, суя пирожок Пете. Его долго уламывать не пришлось.

Мы даже не стали натягивать куртки. Во время короткой перебежки между участками Петя торопливо проглотил пирожок. Перед тем как войти в калитку, я осмотрела его и ладонью вытерла у него жир с лица. Бабушка ненавидела, когда мы ели у Яника. «Что мы, нищие, что ли?» Ясное дело, она ничем не хотела быть обязанной бывшему начальнику.

Дверь в дом была заперта, свет на веранде не горел. Неужели бабушка решила лечь спать, не дожидаясь нас, и в наказание заперла дом? Я постучала раз, другой, потом сильнее. Я уже представляла, как нам влетит; теперь за это опоздание придётся расплачиваться до конца лета. Нас больше не пустят дальше калитки, пока на выходные не приедут из города родители. И всё из-за каких-то дурацких карт!

– Лена! Лена! – глухой, лишённый окраски бабушкин голос звучал откуда-то снизу. Он шёл не из кухонного сарайчика, а со стороны лестницы, которая вела с нижней части участка.

Бабушка не добралась до дома.

Петя стоял на крыльце рядом со мной, застыв на месте, с разинутым ртом и вытаращенными глазами. «Стой здесь», – велела я. Я чувствовала себя в ответе за весь этот вечер, но у меня не оставалось ни слов, ни времени сказать ему, как бы мне хотелось, чтобы всё это оказалось страшным сном. «Стой на месте», – повторила я и побежала вниз по дорожке.

Бабушка полулежала-полусидела в грязи у нижней ступеньки лестницы. У лестницы были перила, но почему-то бабушка не смогла до них дотянуться. Пока я подбегала к ней, я мысленно представляла, как всё, наверное, происходило. На раскисшей дорожке остались следы – будто кто-то проехался шваброй – это ползла бабушка! Должно быть, она упала на полпути от кухни к лестнице и, не имея сил подняться, ползла, руками выталкивая себя вперёд. Палка, на которую она обычно опиралась, валялась рядом; бабушка, очевидно, пыталась с её помощью встать, но поза была слишком неудобная, а земля – скользкая.

Бабушка плакала. Её бесцветные, обычно едва заметные ресницы прилипли к покрасневшим опухшим векам. Она тяжело дышала, я тоже.

Я присела на корточки рядом и придвинулась к ней так, чтобы она могла ухватиться сначала за мою талию, а потом и за плечи. Руки у неё были ледяные – они обожгли меня холодом.

В четырнадцать лет я уже была выше неё. Пожалуй, я смогла бы поднять её и поставить на ноги, но я знала: она не доверяет моим силам и не доверяет своим ногам. Ей нужно было всё сделать самой, своими руками.

Бабушка не говорила. Она боролась. Она работала, напряжённо дыша.

Вероятно, она упала на спину и потом с огромным трудом перевернулась на бок. Задняя сторона её юбки тоже была в грязи. Теперь, оттолкнувшись от земли одной рукой и вцепившись в меня другой, она подтянулась и встала на колени. Передохнула, затем жестом дала понять, чтобы я придвинулась к ней вплотную, и схватилась за мои предплечья.

– Согни руки в локтях, положи на колени. Держись крепко, – наконец выговорила она, видя, что я не понимаю, чего она хочет.

Своими руками упираясь в мои, используя их как упор, она навалилась на меня и стала отжиматься. Колени наконец оторвались от земли, большая часть её веса оказалась теперь на мне, и тут я засомневалась, смогу ли её удержать. Она была тяжелее, чем я думала, и в то же время слабее. Её ноги отказывались работать. Когда она пыталась сдвинуть колени, они сильно дрожали и тут же разъезжались. Она прилагала невероятные усилия, чтобы держаться, но для окончательного рывка этого было мало. У меня тоже не хватало сил, чтобы встать на ноги под такой тяжестью.

Наконец она выпрямила одну ногу, затем другую, по очереди перенесла свои руки мне на плечи (я всё ещё сидела на корточках) и поднялась.

– Подай палку!

Я с трудом дотянулась до палки.

Её платье, кофта и фартук промокли и были покрыты толстым слоем грязи. Дрожь понемногу стихала. Всего один шаг, и она дотянется до перил, но чем больше она этого хотела, тем меньше её слушались ноги. В том-то и состоит подлость Паркинсона – она не могла сдвинуться с места.

– Мне нужно сесть, – проговорила она. Голос был хриплым и резким. Он дрожал и почти срывался. Я боялась подумать, сколько времени пролежала она на земле с тех пор, как вышла из кухни. – Помоги мне добраться до лестницы.

Я примостилась поудобней в грязи и, обнимая её за пояс, погрузив руки в складки плоти под фартуком и платьем, почти протащила её на один шаг.

Бабушка потянулась и схватилась за перила, но от проделанного усилия так устала, что дальше двинуться уже не могла. Добравшись до лестницы, бабушка развернулась и опустилась на нижнюю ступеньку.

У неё тряслись руки. Тряслась голова. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, но чем сильнее старалась, тем больше тряслась голова. Через силу сквозь стиснутые зубы она произнесла: «Таблетки на столе в доме, я забыла их там утром. Принеси таблетку мадопара и стакан воды». Паркинсон ещё не сковал её речь – не он мешал ей говорить. Гнев на меня сжимал ей зубы и клокотал в горле.

– А ключ?

– Возьми, – кивнула бабушка на карман передника, разрешая мне его вытащить. – Пете нужно ложиться спать, – продолжала она. – Похоже, вы оба отлично провели сегодняшний вечер.

Потянувшись за ключом, я случайно коснулась её руки. Рука по-прежнему была ледяной. Прежде, чем отойти, я накинула ей на плечи свою куртку, и гримаса исказила её лицо. Она не хотела моей помощи, хотя отчаянно в ней нуждалась. Обернувшись, я увидела, как она запахивает полы куртки.

Я впустила Петю в дом и велела ему ложиться. Включив свет на веранде, я заметила у него на носу и на подбородке прилипшие зёрнышки риса и комочки теста. Пирожок Марии Семёновны примирил его с жизнью.

С таблетками и водой я вышла на крыльцо. Сквозь яблони и кусты смородины, отгораживающие наш участок, над забором и рядами молодой малины виднелся дом Яника. Свет у них на кухне ещё горел, но, пока я смотрела, свет выключили. Из трубы вился дымок. Мария Семёновна, должно быть, решила, что ночь будет холодной, и бросила в печь несколько полешек. Я представила себе, как Яник лежит в постели, вдыхает приятный аромат горящего дерева и благостно подводит итоги дня. Сегодня, бесспорно, победа осталась за ним.

Сдаётся мне, что ко всему прочему мы были неспособны постичь и освоить язык желания. Помню, что я, пятнадцатилетняя, слушала «Битлз» и представляла, какой катастрофой будет моя жизнь, раз так заведено, что никогда и ни за что я не смогу признаться мальчику в своих чувствах, ведь одна только попытка заговорить на эту тему уничтожит все шансы на романтические отношения. Если я заговорю, то немедленно стану той, что объясняется первой, иными словами, заходит слишком далеко, и в тот же миг я перестану быть ему интересной.

Битлы пели: «I want to hold your ha-a-a-and, I want to hold your ha-a-a-and»[20], а у меня не хватало смелости даже на то, чтобы включить эту песню в микс на кассете для мальчика, который мне нравился. Приходилось выбирать не такие сокровенные: Lucy in the Sky with Diamonds, I’m the Walrus. Кто мог разобраться, о чём речь в этих песнях?

А перед парнями, насколько я могла судить, стояли другие проблемы.

Жизнь давала им полный карт-бланш заговорить первыми, но у них не было слов. Нельзя было сказать нежные слова девушке, потому что нежность, исходящая из уст юноши, автоматически лишала его мужественности. Чтобы казаться настоящим мужчиной, парень должен был произнести что-то вроде «ну ты и стерва!», а девушка – принять это как достоверный сигнал, что ею интересуются. Трепетную девушку, само собой, такое заигрывание могло и оттолкнуть, но то был риск, на который парням приходилось идти. Короче, они тоже стали ломать голову над «Битлз» и записями на кассетах. Вот только кассеты стоили тогда дорого и не у всех были магнитофоны, поэтому в изготовление записей вовлекалась уйма посредников, и наши путаные послания частенько ещё больше запутывались.

Разумеется, когда через кассету я получила признание от девочки, я решила, что сообщение предназначено не мне, и ничего не ответила. А что тут скажешь? То было совсем другое место и другое время, а я – я хотела быть «как все». Нет, не так. Я хотела быть лучше всех.

Мы сидим кружком.

Сколько времени нужно мужчине, чтобы понять, что миска с претцелями[21] должна передаваться по кругу; разумеется, если ему хочется, он может подержать её у себя на коленях, пока говорит, но, в конце-то концов, надо же передать миску соседу?

Не раз, начиная совещания, начальник выражал сожаление, что Дон выглядит такой усталой, и вот теперь он вручил ей подарочный сертификат в камеру сенсорной депривации[22]. Этот подарок к декретному отпуску стал для Дон сюрпризом, она вообще ничего не рассчитывала от него получить. Дон ожидала второго ребёнка, поэтому другие сослуживцы дарили ей ваучеры в гипермаркет и подписки на доставку еды на дом.

– Один час в плавательной гондоле успокаивает лучше, чем полноценный ночной сон. Выйдешь оттуда другим человеком, – пообещал начальник, тридцатидвухлетний холостяк. Нередко он разговаривал так, словно зачитывал выдержки из рекламного буклета. – Я хожу туда два раза в месяц.

– И что ты там делаешь? – поинтересовалась Дон.

– Мы часто не можем вырваться из рамок стереотипного мышления. А погружение в полную изоляцию высвобождает мозговые тета-волны и стимулирует творчество. Я чувствую, как эта практика помогает мне учиться, развиваться и по максимуму раскрывать свой личностный потенциал.

Через три месяца после рождения ребёнка, перед выходом на работу, Дон всё-таки заказала первый сеанс. Представила, как выйдет из омолаживающей гондолы с сияющей кожей, с пульсирующими энергией мозгами, как станет рваться к покорению непрерывно обновляющегося списка вершин – бедные, они всё ещё ждут, чтобы она их покорила. Она, например, хотела бы стать начальницей и даже начальницей начальника. Врываться на каждую встречу с улыбкой на лице и морем свежих идей. Максимально полно реализовать свой потенциал. Несомненно, будь она уже начальницей, ей легко было бы позволить себе регулярные депривации. А пока сойдёт и один раз.

Дон приехала в спа заранее и в зоне ожидания прослушала ксилофонную версию Lucy in the Sky with Diamonds – ту самую, что она ставила своей малышке перед сном. Считается, что эта музыка помогает расслабиться.

В назначенное время её пригласили раздеться, принять душ и войти в гондолу, заполненную очень солёной водой. Разработчики гондолы, отметила про себя Дон, старательно избегали прямых линий; и всё же, погрузившись в состояние невесомости, лишённая возможности хоть что-то видеть и слышать, Дон не могла отделаться от мысли, что её положили в гроб.

Она закрыла глаза, потом открыла. Никакой разницы. Тут же ей показалось, будто кто-то ползёт по правой ноге по направлению к животу. Потом она почувствовала запах тела, тот самый запах селёдки в масле, против которого, как учила мама, существует дезодорант. Темнота просто оглушила её. Кто же это додумался, что полная изоляция должна расслабить? Дон заставила себя глубоко вдохнуть и подавить панику; она представила себе очень молодого человека того же возраста, что и начальник: сидит себе за компьютером, проектирует эту гондолу, вращая её туда-сюда на экране в 3D. Молодые люди в наши дни слишком одиноки, ничего у них нет, думала Дон, работа да компьютерные игры, вот и все развлечения. Она пообещала себе, что изо всех сил будет стараться больше читать детям, обнимать их и построит с ними кукольный театр.

К концу сеанса Дон снова стала думать о начальнике. Она ему не нравилась. И дело тут не в возрасте или в том, что, услышав о решении Дон родить второго ребёнка, он окрестил её дочь «дублирующим механизмом на случай сбоя системы». Он грезил о больших контрактах с крупными компаниями – а фирме было их не потянуть. Дон убеждала его воздерживаться от обещаний, если заведомо понятно, что им их не выполнить. Должно быть, он злился на неё за это. В темноте, стоявшей у Дон перед глазами, она ясно увидела, что с ним происходит. Теперь она знала. Наверняка он считает, что она стоит на его пути, в то время как он собирается делать по-настоящему большие деньги. Он хочет избавиться от неё, это очевидно. В понедельник Дон выходить после декретного отпуска на работу, а в почте уже пришло от него уведомление о встрече в десять утра. О чём бы это? Она прекрасно знает, как это бывает с другими. «Приоритеты компании изменились, и ваша позиция больше не нужна…» Вероятно, он попросит, чтобы менеджер отдела кадров произнёс речь.

Дон пообещала себе, что не будет плакать на встрече, и чуть было не заплакала в гондоле. Перехватило дух: в кромешной тьме стало страшно утонуть в собственных слезах.

Неожиданные скачки в росте настигали нас каждые несколько лет, заставляя тела торопливо тянуться вверх и осваивать новые пространства. В раннем детстве нас перекладывали из уютных колыбелек в надёжные детские кроватки с бортиками, потом мы переселялись на раскладные диваны, потом их сменяли брошенные на пол матрасы, если семья была недостаточно обеспеченная, чтобы купить кровати-трансформеры на вырост. А мы всё росли и росли и продолжали перемещаться – теперь уже из дома в дом. Город рекламировал многоквартирные дома: «Идеально подходят для тридцатилетних с детьми».

Сорокалетним требовались высокие потолки и солидная мебель. Случалось, сорокалетняя, испытывая ностальгию по детству, начинала встречаться с кем-то лет двадцати с хвостиком, но романтические отношения трудно поддерживать чисто физически: ей приходилось приседать перед ним на корточки, а он самостоятельно не мог открыть дверцу холодильника и достать кастрюлю с бобами.

Меж тем молодые гордились своей ранней зрелостью. Женщинам льстило, когда окружающим они казались старше своих лет: да и им самим их тела, раздаваясь вверх и вширь, приносили всё больше удовольствия.

Пятидесятилетние перемещались в загородные дома. Здесь наконец-то они могли избавиться от чувства постоянной стеснённости, расправить плечи и заняться разведением кукурузы и подсолнухов, уходом за яблонями и грецкими орехами. Их восьмидесятилетние родители, большие и неповоротливые, находились уже где-то так далеко, что разговор с ними терялся в тумане. Восьмидесятилетних больше никто не слышал, даже сверстники. Каждый из них превратился в одинокий утёс, которому легче даётся общение с облаками, чем с себе подобными.

Ухаживать за ними было сложно; один только поиск укромных уголков и трещин, где у них притаилась боль, обрекал младшее поколение на долгие и изнурительные странствия. Шестидесятилетние для этой роли подходили лучше. Они оставались ещё довольно подвижными и могли принять на себя тяжёлый труд, которого требовал уход за восьмидесятилетними, а нарастающая тревога перед собственным будущим учила соблюдать деликатность.

Семьдесят семь – так решила одна женщина. Отличный возраст, чтобы умереть. Она ещё в состоянии разглядеть внуков; её услышали, когда она попросила сына подвести внуков поближе, хотя боялась брать их на руки: как бы случайно не уронить. Яблоня могла расслышать дуб, но до дуба слова гигантской секвойи доносились тихо, словно шорох. Эта женщина нацарапала записку так мелко, как только смогла: «Путешествие окончено. Люблю всех». Затем приняла снотворное и засунула голову в пластиковый пакет.

Вентиляция вышла из строя во всём доме – и это июнь, когда в Бруклине стоит невыносимая жара. Вчера моему малышу исполнилось четыре недели; я кормлю его на диване в гостиной, но ему никак не взять грудь, потому что она вся мокрая от пота. Я вытираюсь, он делает несколько глотков, опять теряет сосок и должен начинать всё сначала. Он устал, он выглядит несчастным. Мне хочется плакать. Такая безысходность, словно на нас обоих свалилась вся тяжесть глобального потепления, и никуда от него не деться.

Несколько лет назад, когда мне было двадцать девять, я перебралась из родительского жилья в Бронксе в квартиру, расположенную в цокольном этаже, и тут же почти все мои вещи уничтожил ураган «Сэнди». Но нынешняя душегубка будет почище урагана, в неё я переехала незадолго до рождения ребёнка – всё искала квартиру повыше и чтобы после ремонта. Эта авария – именно то, чего я пыталась избежать.

Ребёнок злится. Он борется с грудью и так старается, что делается пунцовым. Я поднимаю его и прикладываю к плечу, прямо-таки заставляя себя дышать. С усилием отрываюсь от дивана, делаю несколько кругов по гостиной и кухне, иду в туалет, ванную, моюсь, удерживая его сначала на одной руке, потом на другой.

Сейчас восемь утра, а днём, разумеется, температура и влажность повысятся. Надо бы прогуляться, но уже мысль, что придётся вылезать из норы, а там будут люди, невыносима. Я съездила два раза к педиатру, с меня довольно. Не хочу ни с кем разговаривать, не хочу отвечать ни на какие вопросы. Не желаю, чтобы люди судили обо мне и моём ребёнке. Забудьте про нас. Даже думать не могу о том, что нас станут разглядывать.

Наконец каким-то чудом малыш успокаивается. Пристально глядит неизвестно куда – на моё левое ухо? Антон, Антошка, маленький человечек c красноватой кожей; когда он злится, из-за россыпи прыщиков его нос и лоб становятся похожими на минное поле. У нас уже была первая стычка с родителями из-за этих прыщей. Мама хочет, чтобы я обратилась к специалисту, а отец считает, что таким образом мои родильные гормоны покидают его тело. Кому верить: маме, в советском прошлом врачу скорой помощи, или эндокринологу-отцу?

Мы снова заваливаемся на диван. Малыш срыгивает полновесным утробным пузырём. В его животе что-то урчит, лобик прорезают глубокие морщины. Кого мне это напоминает? Ну да, дедушку – он уже умер. Мы с родителями и младшим братом жили одно время у них с бабушкой в Мурманске. Каждые три-четыре дня бабушка сопровождала дедушку в туалет, чтобы с помощью слабительных свечей высвободить силы, копившиеся в нём всё это время; квартира наполнялась раскатами грома, которые усиливались эхом, отражённым высоким потолком уборной. Когда оттуда, наконец, появлялся дедушка, морщины на его лице казались гораздо глубже и свидетельствовали о недавнем противоборстве с таинственными пучинами.

Малыш снова тянет голову к груди и припадает к соску с нетерпением голодного медвежонка. Присасывается.

Это уже слишком. Любовь. Её слишком много. И это не то волнующее, острое чувство, которого я так страстно ждала от взрослых отношений. Любовь, которая толкает мой сосок в ротик ребёнка, для нас двоих физически тяжёлая штука: жар мнущих мою грудь поджатых пальчиков, его частое дыхание, подёргивание маленького тельца в ответ на работу крепнущего пищеварительного тракта. Любовь, произрастающая благодаря обмену жидкостей в организме, капля грудного молока в обмен на каплю пота, новый памперс взамен грязного – эта любовь переполняет наш дом, она подбирается к горлу, и я тону.

Звонок в дверь. Ещё один.

Малыш дрыгает ножками у меня на коленях, я открываю глаза и медленно возвращаюсь в своё неуклюжее перегретое тело. Антошин животик приклеился к моему. Который час?

Это родители. У них появилась привычка заглядывать запросто. Несколько раз в неделю они едут из Бронкса ко мне в Бруклин, поездка на метро в одну сторону занимает у них больше часа. Никогда не предупредят заранее: просто приезжают и звонят в дверь. Я слышу, как они ссорятся у подъезда дома: «Ты плохо надавил». – «Тихо ты. Ребёнка разбудишь!» – «Она не слышит. А я до смерти хочу в туалет». Дело даже не в том, что они спорят, одни их звучные русские согласные уже компостируют мне мозги.

Жалюзи, в бессильной попытке спастись от жары, спущены, по рассеянному жёлтому свету трудно определить, утро на дворе или дело к ужину. Наверное, утро. Тридцать восемь градусов снаружи и тридцать восемь внутри. Антон открывает глаза, и сейчас же открывается его ротик. Почему у меня такой мокрый живот – протёк памперс или это мы с ним так вспотели?

– Нажми ещё раз, – слышу я голос отца.

Придётся вставать. Если я замешкаюсь, они, чего доброго, начнут кричать: «Надя! На-а-а-дя-а-а!» – как бывало в детстве, когда они нас с братом звали домой со двора, – и не прекратят до тех пор, пока всех соседей не достанут. За двадцать лет ничего не изменилось: чем громче они препираются, тем меньше мне хочется их видеть. Как это Антон не проснулся от такого трезвона?! Только сейчас захныкал.

С ребёнком на руках я отлипаю от дивана и впускаю родителей в дом. Пока они поднимаются по лестнице, открываю дверь, иду в спальню, кладу малыша в кроватку, надеваю футболку. На мне шорты, заляпанные соевым соусом и детским кремом, – ладно, на фоне узора из фиолетовых огурцов не видно, а чистую пару долго пришлось бы искать под грудой грязной одежды.

За несколько минут, проведённых в кроватке, от слабого хныканья Антон переходит к полномасштабному рёву. Хорошо хоть, ненадолго: мама проникает в комнату и берёт его на руки. Такая жара, а она в брюках и блузке с длинными рукавами; в зеркало шкафа я вижу, как профессионально она прикладывается губами к лобику Антона. Я знаю, мама не просто целует его – она проверяет температуру и пульс.

– Как в парилке, – ужасается мама и словно в подтверждение своих слов вытирает пот со лба. – Ребёнок перегрет. Подумай о его сердце! Оно так трудится, бедное.

Помощь родителей мне необходима, только скажите на милость, куда деваться от непрошеных советов?

А мобильник остался на зарядке. Поскорей бы проскользнуть мимо неё и добраться до телефона. Карим… Карим – двенадцать пропущенных вызовов и столько же голосовых сообщений. Галина тоже звонила. Понятно, Кариму надо знать имя ребёнка, рост, вес, хорошо ли сосёт; и, конечно, он хочет убедиться, что, если это мальчик, я сделаю малышу обрезание. Ну да, он же отец, а Галина – его жена. Я им не отвечаю. Интересно, останутся ли они вместе теперь? Представляю себе обложку комикса – мы втроём, в центре Антон: «Познакомьтесь, современная семья!» Очень смешно, просто обхохочешься, особенно для Галины и Карима. Я знаю, я тоже виновата, но у меня ребёнок, которого я не особенно-то и просила, и не мешало бы мне развеселиться.

Мама меняет Антону памперс и возится с ползунками, под её прикосновениями малыш успокаивается и берёт соску. Ползунки в такое пекло? Да, вот так, потому что мама боится сквозняков, любого движения воздуха сильнее всего на свете, мне её не перебороть.

– Вам здесь нельзя оставаться. Когда починят вентиляцию? Ты должна сегодня же переехать к нам, – выговаривает мама. – И мне не нравятся эти корочки у него на глазах. Могут воспалиться слёзные канальцы.

Её голос звучит хрипло, говорит она короткими, усечёнными фразами. Я знаю, ей жарко, но ещё я знаю, что она в панике: в России родители много лет прожили на Крайнем Севере, и, хотя последние двадцать они живут в Нью-Йорке, каждый раз, когда столбик термометра поднимается выше двадцати пяти градусов, они боятся, что растают, как Дед Мороз и Снегурочка.

Моя мама высокого роста и держится очень прямо. С короной седых волос, расправив плечи, она стоит возле детской кроватки и опирается на перила. Жалюзи на единственном окне местами поломаны, и свет падает неровными полосами на королеву-мать-у-кроватки. Я смотрю на комнату её глазами: смятые простыни, груды одежды на полу – нет, ей это пространство не кажется уютным и симпатичным. Для неё это всё – свинарник.

Мы слышим, как отец возится на кухне. Конечно, они принесли с собой еду. Салат, помидоры, хлеб. Копчёную рыбу.

– Мне надо принять душ, – говорю я.

– Мы побудем с ним. Сеня, – зовёт мама. – Иди сюда!

Я встаю под холодный душ, наполняю ванну чуть тёплой водой и погружаюсь в неё.

Кран выключен, я опять слышу голоса родителей за стеной. Ребёнок пока молчит, но я догадываюсь, что это бомба замедленного действия. Если я ещё немного задержусь, он начнёт рыдать. Родители, – я знаю, знаю – мои родители выискивают симптомы какой-то неизлечимой болезни. Что они найдут сегодня? Ещё одна подозрительная кожная сыпь? Судорога? Деформированные кости? Каждый раз, навещая нас, они проводят консилиум и пытаются вынести малышу диагноз. По их словам, у Антона слабый слух, вялый мышечный тонус, неправильное строение костей и множество других проблем.

Родители не говорят об этом вслух – жалеют меня, но я уверена, они всё ещё взвешивают его шансы на выживание. Почему я не сделала аборт, пока было можно?

Голоса звучат громче. Я высовываюсь из ванны, чтобы включить воду в раковине, и пытаюсь мыслить позитивно. Мой малыш прошёл обследование у американского доктора, и тот объявил, что с Антоном всё в порядке. У американских врачей узкая специализация. Они не обучены видеть картину в целом. Они думают, что с Антошей всё в порядке. Он в порядке.

Как только выйду из ванной, надо срочно заказать по Интернету еду – я и впрямь проголодалась – и памперсы. Последние несколько лет я работала айти-консультантом, перед уходом в декрет мне пришлось найти и обучить человека на все свои клиентские сайты. Большинство пользовательских проблем требуют немедленного решения или хотя бы ответа, раньше я даже в выходные всегда была на связи: заказчики при любых затруднениях могли мне написать. После родов я не ответила ни на одно электронное письмо.

Я вылезаю из ванны, укутываюсь в полотенце и сую в рот зубную щётку.

Разглядываю себя в зеркале, висящем над раковиной, и не могу узнать своего лица – такое оно после беременности одутловатое. Смотрю вниз на отражение в изогнутом фаянсе. Кажется, я покинула тело, и теперь оно грезится мне где-то внизу. Это кадр из моих старых кошмаров, меня вернули в С. – город, где я родилась и жила ребёнком: многоэтажные дома, над городом зеленовато-коричневые холмы, они круто спускаются к заливу, на холмах ледяные торосы, яркий летний день, солнце светит прямо в глаза. Во дворе нашего дома тёмная бесформенная тень – то ли человек, то ли бездомная собака. Я пытаюсь восстановить связь со своим телом, но знаю: если попробовать приблизиться, тень в страхе съёжится и ускользнёт.

Хватаюсь за край раковины, чтобы остановить головокружение. Задыхаюсь, ловлю ртом воздух – надо задержать дыхание. Кашляю, разбрызгивая зубную пасту и слюну. Всё утопает во мгле.

Кашель кончается, а туман в голове – нет. Пот льёт со лба ручьями. Спокойно – я в Краун-Хайтс, в моей славной квартирке с двумя спальнями на втором этаже недавно отремонтированного дома. Лето в Бруклине. Я только что приняла ванну, и мне нужно принять её снова. Над унитазом окошко и вентиляционное отверстие. Горячее дуновение воздуха. А меня знобит, словно я промёрзла до мозга костей.

Ребёнок, вспоминаю я. У меня есть ребёнок.

Я не готова взять его на руки. Отобрать у мамы с папой. Я сажусь на край ванны и пытаюсь выровнять дыхание.

Этот город на берегу Баренцева моря за полярным кругом, где я родилась и жила до шести лет, – он опять перед моими глазами. Во время войны там была военно-морская база, потом она превратилась в базу атомных подводных лодок.

Родителей распределили туда после института, им пришлось заниматься подготовкой медицинской части на случай войны. Каждое утро, просыпаясь, я смотрела в окно и пыталась понять, что я вижу: обычное облако или облако ядерного взрыва. Полярная ночь – сорок четыре дня: солнце садится 1 декабря и не встаёт до 13 января. Полярный день такой же длинный, но летом небо пасмурное и набухшее от дождя; всё, что я помню, окрашено в тёмно-серый и коричневый цвет. Как поверхность клубящегося облака.

С. – закрытый город, его нет ни на одной официальной карте Союза, въезжать в город без специального разрешения запрещено. Родители его ненавидели и, как только появилась возможность, переехали в Мурманск, расположенный в пятидесяти километрах к югу. Мы прожили там ещё шесть лет с бабушкой и дедушкой, пока не получили разрешение эмигрировать.

Помню, однажды снежная буря и лавина повредили городскую электросеть и мы двое суток выживали без центрального отопления. Затем электричество в общежитии было частично восстановлено. Говорили, будто портовые электрики приспособили одну из атомных подлодок подавать электроэнергию в город. Этот слух почему-то пугал меня ещё больше, чем рассказы о ядерной зиме. Много лет спустя, дотронувшись до выключателя, я осматривала свои пальцы, проверяла, не светятся ли они.

Сижу на краю ванны и смотрю на руки. Они бледные, пальцы слегка дрожат.

Какое-то зыбкое у меня существование, я беспокоюсь только о том, чтобы выжить до завтра, но подбирается это невыносимое пекло – и всё становится микроскопическим в сравнении с тем, как жизнь пытается уничтожить жизнь. Жара – только это имеет значение. Тают льды, и атомные подлодки прячутся в океане.

Невероятно – мне кажется, я отсутствовала несколько часов, но когда я возвращаюсь в гостиную, малыш по-прежнему лежит на руках у мамы. Папа наливает апельсиновый сок из холодильника. Они не замечают меня. Мама, установив смартфон на столе, переговаривается с моим братом.

Два года назад братец Феликс решил вернуться в Мурманск; родители тяжело переживали его решение. Ведь они едва унесли оттуда ноги – какой удар по их самолюбию! Они до сих пор с трудом говорят об этом со мной и даже друг с другом. Хотя с появлением моего внебрачного сына проблемы брата, похоже, не так сильно волнуют их.

Мама поворачивает ребёнка так, чтобы Феля мог разглядеть его лицо. «Посмотри, какая тёмная у него кожа. И этот пушок на голове, – говорит мама. – Надя скрывает от нас, кто его отец. Ты спросишь у неё? Это важно. Какая у них семейная история? Что в анамнезе? На что стоит обратить внимание?»

– Кто отец? – машинально повторяет папа, хлопая дверцей холодильника. – Он претендует на ребёнка?

– Ребёнок в порядке? – голос Фели звучит так отчётливо и громко, словно он в соседней комнате. – Привет, Надюха, – машет он рукой, заметив меня раньше, чем мама с папой. – Поздравляю!

Подойдя к смартфону, я вижу, что он говорит из спальни весьма современной квартиры, за ним яркая синяя стена без обоев, на полу в горшке большое растение. Не помню, как давно я не говорила с Феликсом, и удивляюсь, что он сейчас выглядит так хорошо. Я всегда представляла его тощим подростком с жирной лоснящейся кожей. Однако ему тридцать три, у него светлые волосы до плеч и розовая сорочка. Трудно понять по маленькому экрану, но его лицо выглядит более сытым, что ли, более довольным, чем раньше, и дружелюбно-открытым.

– Ну и каково это – иметь ребёнка?

– Его нужно срочно вынести на улицу. Надя ушла в спячку. Она держит ребёнка взаперти, – отвечает за меня мама.

– Сплошной восторг, разве не видишь? – говорю я Феле.

Он меня понимает, но старается не улыбаться слишком широко, чтобы не обидеть маму.

Заслышав мой голос, малыш вякает и дёргает головой, словно случилась беда. Я забираю его у мамы – она устала и сдаётся без боя. Плюхаюсь на стул рядом с ней и задираю футболку.

– Ты испортишь его, если будешь кормить при каждом писке, – маме никак не сдержаться.

– Так кто же отец? – спрашивает Феля, поглядывая на меня с нежной улыбкой. Как будто знает, что я сейчас скажу, и специально подыгрывает мне.

– Его зовут Карим, – как бы между прочим кидаю я. – Не знаю, какие у него болезни, кроме разве что приятной внешности.

– Карим? Карим, что? – Отец замирает. Ставит стаканы с апельсиновым соком передо мной и мамой, но движение выходит слишком судорожным, и немного сока проливается на стол. – Ребёнку нужно сделать обрезание, – вдруг выпаливает он. – Скажи ей, что потом будет очень больно!

Феля качает головой. Про обрезание, которое ему пришлось сделать после нашей иммиграции по еврейской линии, ему вспоминать не хочется.

– Мне пора на работу. Вы ведь сможете договориться друг с другом без меня?

Я не сомневаюсь, что Феликс на моей стороне, он смотрит на меня и говорит со мной по-английски, но мама наверняка считает, что он обращается к ней.

– Мы справимся. Надень куртку, – следует очередной совет. – На улице всегда холоднее, чем кажется.

– Уроки английского? – В последний раз, когда мы с ним общались, он преподавал в колледже английский.

– Делаю перевод для нефтяной компании. Видишь? – В доказательство Феликс указывает на свою сорочку.

– Кроме шуток?!

– Конечно, шучу. Но на минутку ты поверила, признавайся? – Феля смеётся. – Пока, Антон! Это твой дядя. Поговорим позже, ладно?

После этого разговора моя квартира становится слишком тесной для родителей, они топчутся в ней, как медведи в клетке. Папа принимается забавлять Антона погремушкой, которую они с мамой отобрали у внуков своих соседей, и трясёт ею с такой силой, что, будь Антон постарше, ему захотелось бы увернуться.

– Спасибо, что навестили. Теперь у нас есть всё, что нужно, – говорю я родителям. – Боюсь, что вам тут слишком жарко.

Мама не понимает намёка.

– Нам нужно вытащить тебя отсюда. Пошли в парк. Малыш, кажется, готов снова поспать. Идеальное время.

При мысли, что придётся спускаться на лифте вниз, выползать на улицу, раскалённую солнцем до такой степени, что она напоминает разогретую духовку, у меня темнеет в глазах. Кажется, вот-вот вырвет. Мне хочется опять спрятаться в ванной, но не приходит в голову, как выпроводить их из квартиры.

– Хорошо, – бормочу я сквозь зубы. – Пошли. Мы с Антоном проводим вас до метро.

Проспект-парк в нескольких кварталах от моего дома – до сих пор я обходила его стороной. Пока не было Антона, если я и выбиралась из дома, то куда-нибудь развлечься: в бар, в ресторан, в кино. Даже в спортзал не заглядывала. Снаружи, как я и думала, всё хуже некуда. Воздух не ровён час закипит. Малыш начинает скулить, солнце светит ему в глаза, он жмурится, дёргаясь всем тельцем в своём невероятно тёплом и тяжёлом автомобильном кресле, поставленном на рессоры коляски. Мама развешивает одеяльца, которые взяла с собой, чтобы укрыть его от солнца, – это помогает, но он всё ещё подёргивается.

– Антону плохо в автомобильном кресле, – комментирует папа. – Ему нужна лежачая коляска. Вот такая, смотри, – и он указывает на встречную пару с ребёнком.

Людей на улице полно, – ума не приложу, что заставило их выйти на улицу, если дома у них исправный кондиционер. Можно подумать, что сейчас суббота или воскресенье. В парке туристы делают селфи на фоне деревьев и травы, зачем им это – мне невдомёк, но хорошо хоть, они заняты собой и не обращают на нас внимания. В тени деревьев тоже едва ли спасёшься от жары. У родителей такой вид, будто это место им знакомо и они вышли на прогулку, держась известного им направления, но это не так. Отец везёт коляску, мама берёт меня под руку, и мы чуть отстаём от отца.

– Не уверена, что Феликс всё ещё преподаёт английский. Не понимаю, чем он занимается. Сказал мне, что получил расчёт.

Маме явно неудобно. Она останавливается, вынимает из сумки коробочку с лекарствами и глотает таблетку. Я всегда поражаюсь её умению глотать таблетки, не запивая водой. Она снова цепляется за меня и подталкивает, чтобы я шагала вперёд.

– Вот съездила бы ты в Мурманск прошлым летом, как я тебя просила. Но ты же у нас всегда так занята! Теперь понятно чем.

Мама хочет сказать, что я спала с кем попало. У меня нет сил реагировать.

Парковая дорожка петляет: детская площадка, собачья площадка… Раньше мамины слова меня ранили бы, но сейчас… Оправдываться? Бросаться защищать Карима? Нет, сейчас мне не до него, слишком много вопросов, нескончаемых забот, а у меня нет ни ответов, ни сил. Не знаю, хочу ли я, чтобы Карим стал частью жизни ребёнка, есть ли у меня право скрывать сына, если отец хочет видеть его? А что с Галей? Мы раньше дружили, следует ли мне хоть как-то с ней объясниться? Я вынашивала ребёнка, а казалось, вынашивала обиду – почему Карим не остаётся со мной. Даже говорила ему, чтоб держался от нас подальше; но сейчас… сейчас я пропала, мне нужна помощь.

Антон засыпает, и папа замедляет шаг, чтобы идти с нами рядом.

– Мы не знаем, Надюша, как помочь тебе и твоему брату, – сетует теперь он. – Возможно, нам следует поехать помочь Феликсу, но как оставить тебя с ребёнком? Не знаю, когда и что мы сделали не так. Большинство детей помогает своим старым родителям. Но вы с братом не осознаёте, как тяжело нам становится; вы не желаете знать о наших переживаниях.

Я не отвечаю. Слушаю, как колёса коляски шуршат по асфальту. Братец сбежал, а я попалась, и что бы я ни сделала, ничто не заставит родителей видеть во мне независимого человека с собственной судьбой.

– Не хочу, чтобы ты волновалась, но твоей маме может потребоваться операция на сердце, – продолжает отец. – Ты не заметила, какая у неё одышка? Мы ходили к врачу два дня назад, ей назначили анализы. Боюсь, придётся заменять один или два клапана.

– Ничего ты не знаешь, – говорит мама. – Не пугай Надю. Ещё ничего точно не известно. Возможно, это последствия пневмонии. Попробуй быстро восстановиться после таких вещей, в моём-то возрасте.

Она не спеша проговаривает эти слова, но я слышу, как от паники у неё перехватывает дыхание. Пневмония. Мама перенесла её зимой, несколько месяцев назад. Попринимала антибиотики и поправилась за пару недель.

Теперь мы молчим. Я заглядываю под полог и вижу спящее личико Антошки – оно красное и потное, но спокойное. Голоса людей, детские крики, шум скейтбордов, колокольчики продавцов мороженого не беспокоят его. Мы проходим какой-то луг, где народ устраивает пикники. Рядом парень играет на банджо, другой подыгрывает ему на металлическом барабане. Я молча шагаю под конвоем родителей; кажется, невозможно находиться дальше от этого праздничного веселья. Почему мы втроём, нет, вчетвером, если считать брата, застряли в прошлом, словно вмёрзли в глыбу льда? Ребёнок вытравил меня из моей взрослой жизни. Куда кануло всё, что случилось между моим детством и его рождением? Будто нет и не было друзей, коллег, интересов, связывающих меня с внешним миром, точно я сама, запертая заботами в кругу семьи с её древними страхами, вдруг снова стала маленькой девочкой.

– Тебе было столько же, сколько сейчас Антону, когда мы вернулись в С. из больницы в Мурманске, – читает мои мысли отец. – Тогда новорождённых не давали матерям сразу, их сначала держали в детской палате, наблюдали. Твоя мама сама врач, но считала, что надо следовать общим правилам. Через две недели, когда тебя ей отдали, ты не хотела брать грудь. Она из кожи вон лезла, только бы ты стала сосать.

– Я уже слышала эту историю.

– Но доходила ли она до тебя? Была середина декабря, единственный источник света, если ты помнишь, – северное сияние. Темно, холодно. Не то что памперсов, стиральной машины нет! Мы жили в общежитии, ванная одна на семь семей. В ванной я наполнял вёдра водой и нёс их в комнату, а твоя мать стирала всё бельё на стиральной доске.

Я помню эти верёвки с бельём, протянутые через всю комнату, влажные простыни, которые, казалось, никогда не высыхали, создавая свой собственный микроклимат. Когда родители возвращались домой, я узнавала это по скрипу двери и по двигающимся на простынях теням.

Мама пытается не отставать от нас с папой, – как тяжёлый эсминец, она рассекает дневное пекло.

Я вижу её силуэт сквозь ткань влажных простыней у тёмного окна. Сколько бы я ни пыталась сосредоточиться на асфальтовой дорожке под ногами, мне всюду мерещится её фигура с ребёнком на руках. Её взгляд – мне хочется, чтобы в нём была надежда, решимость и что-то ещё. Любовь? Она смотрит в окно, но голова её склоняется к моему лбу. Она касается меня губами. У меня жар, начинается лихорадка. Она отрывает губы от моего лба и думает, сколько бактерий несёт каждый её выдох. Её ребёнок, должно быть, что-то подцепил на долгом пути из Мурманска в С. Все лекарства, как известно, беспомощны против этого постоянного страха, этого беспокойства за будущее. Знать бы заклинание, которое навсегда защитит её девочку от болезней. Но она комсомолка, она не молится Богу. Никакой магии не существует. Бога нет. Есть только наука. Когда-нибудь, думает она, люди найдут лекарства от всех болезней. Она отрывает губы от моего лба, тщетно пытаясь восстановить дыхание.

– Ты выглядишь усталой, – говорю я маме. – Тебе надо отдохнуть. Ты должна подумать о себе. Давай уже к метро.

Вот и метро, я ожидаю сопротивления, но родители утомились, и им ещё предстоит долгий путь. Они целуют меня в щёку и отпускают. Антон спит. На улице невыносимо, но и домой я не хочу: не хочу оставаться наедине с ребёнком и с мыслью о том, что маме грозит операция на сердце.

На углу я притормаживаю и начинаю катать коляску взад-вперёд, раздумывая, куда бы пойти. «Ты любила спать на пляже, – рассказывала мама, – самое спокойное время, что я провела с тобой в детстве» – это из истории, как маму наградили путёвкой в Латвию, когда мне было всего несколько месяцев. Балтика не особенно тёплая, но намного теплее Баренцева моря, в июле погода там вполне себе летняя. Считалось, что тёплый воздух и солнечные лучи полезны для анемичных детей Севера. Мама часто вспоминала, как хорошо я спала на пляже. Она устраивала мне ямку в песке и шла купаться, а я дремала в своём гнезде. «Ты любила спать на пляже», – часто повторяла мне мама.

Я вызываю Uber, беру машину и везу малыша на пляж.

Оказывается, у меня всё же есть потенциал. Я ещё способна на выдумки, видимо, не такая уж сильная у меня депрессия.

Поездка длится целую вечность, Антошка просыпается, и взгляд его тут же затуманивается обездоленностью, но я ничего не могу с этим поделать, а потому смотрю в окно и напоминаю себе, что надо дышать.

Не так-то просто с коляской перебраться с набережной на пляж, но наконец я нахожу пандус. Далеко по песку не проехать, поэтому вскоре я останавливаюсь, расстилаю одеяльце и меняю подгузник. Пытаюсь устроиться поудобнее, ложусь рядом с ребёнком, прижимая его к складкам своего потного тела. Стараюсь защитить от заходящего солнца, от песка, от чаек: вечно голодные, они с наступлением вечера, когда уходят люди, становятся агрессивными. Чайки летают низко, выслеживают, нет ли у меня еды и не сгодится ли им Антон. Ненавижу птиц. Всякий раз, как кто-то пролетает над головой, я представляю, что сейчас оно на нас накакает.

Я – типичная городская жительница – между вылазками на природу забываю, какой она бывает тягостной. Надо было взять с собой воды, но… вывернув карманы, понимаю, что даже денег с собой не взяла.

У нас неудобная поза, почему-то в этом положении он сосёт очень больно, или всему виной пот и песок. Пляжный песок, думаю я, от него могут быть глисты и понос, я помню, у меня были глисты. Пытаюсь отнять Антона от груди, он снова начинает пищать, перекладываю его на другую сторону – немногим лучше. Боль не такая острая, я почти в состоянии её выдержать. Могу её выдержать ещё немного.

Нет, пляж не приносит покоя. Пляж – это встреча со стихией, и пляж – доказательство разрушительной силы людей: повсюду пластик и вообще мусор. Планета, я вижу, как ты устала. Быть может, всё, что тебе нужно, это встряхнуться и ты наконец освободишься? Ты была так терпелива с нами, так изобретательна.

Моё тело измучено, снаружи оно изошло потом, изнутри пересохло. Антон продолжает сосать, маленькие кулачки пихают меня в грудь, пытаясь добыть молоко. Как только я от него отстраняюсь, он принимается плакать. Так громко, что где-то в ответ начинают лаять собаки. Что делать? Как передохнуть от его непрестанных потребностей? Куда деться? Что, если оставить его здесь, на пляже, и уплыть в океан? В долгое, долгое… плавание? Меня осеняет: мама, она уплывала и возвращалась, она… заставляла себя вернуться ко мне.

«Ты так хорошо спала на пляже», – её слова звучат у меня в ушах.

Я снова представляю, как мама бросается в воду, плывёт, останавливается, лежит на воде без движения, потом разворачивается и плывёт назад. Деваться некуда. Вечный покой был бы развязкой, но у неё нет выбора. Она не принадлежит себе, как не принадлежит себе атомная подводная лодка, которая выжидает на глубине, когда ей придёт приказ выпустить свой груз. Бывают аварии, бывают несчастные случаи. Атомная подводная лодка может взорваться. Это было бы освобождением. Тетива, которой мама привязана к берегу, натягивается.

Повинуясь неодолимой силе, мама возвращается, прилежно работая руками. Больше никогда она не позволит себе заплыть так далеко. Но запомнит. Смерть – это освобождение, скажет она, когда мне будет семь лет, и я буду скулить по ночам от страха.

Мама, мама. Смотри, какой мы проделали путь. А ведь дальше бежать уже некуда.

Моё сердце колотится быстро-быстро, я задыхаюсь, но Антону нет дела до моих переживаний. Пока ещё нет. Он сосёт, отчаянно, как будто за весь день не получил ни глотка. Не даёт мне отодвинуться ни на миллиметр.

Прохожий смотрит на нас и умиляется, мама с ребёнком – абсолютная идиллия. Вот мы какие – отдыхаем на тёплом, пристойном пляже, вылитая мадонна с младенцем. Солнце садится, дневная жара спадает, с океана дует приятный ветерок. Я слышала, что люди говорят о бризах с любовью – и в самом деле, в мире есть люди, способные не обращать внимания на песок и сквозняки.

Сегодня утром я надеялась, что станет прохладнее, я снова смогу нормально дышать и думать о будущем. И вот, кажется, воздух наконец остывает.

Мы находились в часе езды от Провиденса, когда маленькая принялась вопить и выплёвывать соску.

Я остановилась, чтобы проверить её подгузник и покормить. Мы надеялись, что свои обычные три часа проспит наша старшая, но суета в салоне разбудила её. Мы попели «Об-ла-ди, об-ла-да» – от этого разволновалась младшая. Пришлось сделать ещё одну остановку. Я покормила маленькую грудью, пока муж водил старшую в туалет. Потом мы поговорили о расцветках и марках машин, потому что двухлетней девочке очень нравились грузовики. Немного погодя мы поговорили о том, что будем делать в Буффало. В прошлый раз ей понравился зоопарк. Муж вспомнил ферму с тыквенными полями (я-то знала, что она будет закрыта) и магазинчик с мороженым. Девице захотелось мороженого прямо сейчас – муж предложил воды, молока и хрустящих снеков. Кое-что попало ей в рот, но большинство крекеров в виде рыбок оказалось на полу. Она принялась откусывать от яблока и выплёвывать его во все стороны. «Это корм для золотых рыбок», – сказала она. Муж передал ей пластиковые мелки для рисования, мелки тут же полетели нам в головы.

До Буффало оставалось шесть часов езды. Дедушке мужа исполнялось девяносто три. Я рассчитывала, что муж поедет в гости один, но ему захотелось показать малышку деду. Пустое бахвальство; но муж убеждён, что до Буффало рукой подать. Он как будто забыл, что старшую мы туда до года не возили.

Один из мелков попал мужу в ухо, он вздрогнул.

– Кисонька, пожалуйста, больше не делай этого. – Два других влетели в лобовое стекло, и машина сделала зигзаг в опасной близости от рефрижератора. Муж вскрикнул.

В ответ она тоже принялась кричать. «Тшш», – пробовал успокоить её муж. Но она закричала ещё громче, чтобы перекричать младшую, которая орала уже полчаса.

Муж сообщил, что у малышки промокли ползунки. Приближался съезд с хайвея, я рванула к съезду. Через пятнадцать минут гонки по полям мы увидели, наконец, заправку. Мокрое детское кресло требовалось протереть, старшая облилась водой, ей нужно было переодеться.

Вчетвером мы набились в единственную уборную позади заправочной станции. Я разложила пеленальную подстилку на бетонном полу, муж отправился к машине за чистой одеждой – ребёночек обкакался так, что памперс не выдержал. Я сняла с неё тёплые штаны и тут же измазалась сама. А ей холодно и страшно – она кричит, молотит ножками и ручками. Теперь уже всё в дерьме: мои руки, её ноги, мой лоб.

– Смотри, мамочка! – призывно кричит старшая.

Склонясь с сиденья унитаза к стенке кабинки, она высовывает язык и, убедившись, что сумела привлечь моё внимание, начинает лизать кафельную плитку.

(Будем знакомы. Я микробиолог. Очень приятно!)

– Перестань, пожалуйста, – умоляю я. И зачем только люди заводят детей? Мне тоже хочется кричать и колотить ногами от собственной глупости и беспомощности. Подмога не спешит. Надо что-то делать с холодным, орущим, покрытым какашками поросёнком. Я прижимаю дитё к себе и чувствую, как её ребра, расширяясь, теснят мои. Неважно, почему я решилась на второго ребёнка, в любом случае это была безумная затея. – Да, дорогая, – выжимаю я из себя. – Я вижу, что ты делаешь. Ты же у нас глупышка, да?

Отворачиваюсь от двухлетней и в поисках утешения невольно утыкаюсь головой в голенький живот маленькой. Живот тёплый и мягкий, внутри что-то булькает. Опять за своё? Сейчас обкакается прямо мне на колени. Смотрю на её физиономию и вижу, как она усмехается своей беззубой ухмылкой, а потом и по-настоящему смеётся. Она так злилась на меня всю поездку, а тут, оба-на, смеётся.

Старшая тем временем спрыгивает с унитаза и теперь стоит у раковины. Нашла подступ, откуда можно дотянуться до длинной ручки крана, и медленно тянет её вверх, чтобы открыть воду.

Муж возвращается, смотрит на неё, потом на меня – и это взгляд изумления и гордости. Ты видишь, на что способен наш ребёнок? Он не думает, скажем, о том, что она собирается сейчас ошпариться горячей водой.

– Я еду с детьми домой, – цежу я сквозь зубы. – Восемь часов – это чересчур.

– Напрасно ты паникуешь.

Чудо, что дедушка мужа дожил до девяноста трёх. Но я-то дожила до тридцати восьми – это уже почти треть от его возраста, и я родила этих двоих, но никому и в голову не пришло проехать восемь часов, чтобы полюбоваться на меня. Ко мне вообще никто не приехал.

– Хочешь, мы высадим тебя на железнодорожном вокзале?

– Отлично, – говорит муж, и краска гнева проступает сквозь его однодневную щетину.

Общими усилиями мы отмываем детей и засовываем их обратно в машину. Я сажусь за руль.

Как учёный, я привыкла сколь возможно тщательнее готовить эксперимент, затем предоставить делу идти своим чередом и потом уже принимать результаты такими, какие они есть. Но иногда, как бы тщательно ты ни готовилась, микроорганизмы оказываются умнее и проникают буквально всюду! Они заправляют всей нашей жизнью!

– Посмотри налево, посмотри направо, но главное – иди вперёд. – Последнее считалось самым важным правилом при переходе улицы. Кларин муж требовал повторять его детям, а потом и внукам чуть ли не всякий раз, когда они отправлялись куда-нибудь вместе. – Предположим, машина движется прямо на тебя. Что делать? Будь смелей, сохраняй спокойствие, не беги, не останавливайся, не поворачивай назад, не меняй темп. Лучше всего в таком случае не суетиться, двигаться не слишком быстро и не слишком медленно. Водителей нервирует непредсказуемость пешеходов – от этого и происходит большинство несчастных случаев. Безопасность пешеходов зависит от твёрдости их характера.

Кларин муж был главным инженером завода, где строили танки, – большая шишка, сам устроенный наподобие танка. Для Клары он был главным авторитетом, когда речь шла о перемещении тяжёлых сложных тел в пространстве. А вот с детьми ей сговориться никак не удавалось. Дочка не слушалась и перебегала дорогу в неположенном месте. Сын, наоборот, останавливался посреди перекрёстка и замирал между потоками встречного движения. Чудо, как они вообще преодолели подростковый возраст. Внуки же в этом смысле оказались настолько безнадёжными, что, когда они повырастали из колясок, она предпочла больше не гулять с ними одна.

Из всей семьи только она и усвоила уроки мужа. Она всегда переходила улицу осмотрительно, упорно придерживаясь выбранного направления. Даже когда с годами скорость её снизилась, она продолжала двигаться только вперёд.

И вот однажды её сбил автомобиль.

Клара упала в сугроб возле заметённого снегом тротуара и какое-то время полежала там в полном оцепенении. Она ощутила боль в руке, в остальном, кажется, всё было в порядке.

Водитель, лысый человек её возраста, опустил окно с пассажирской стороны и, перегнувшись через сиденье, прокричал:

– Чего творишь, бабка! Гляди, как расфуфырилась! Я думал, молодуха! Доставай инвалидное кресло. Или сиди дома. А то, ишь, через дорогу ей не перебраться! Всё, отбегалась!

И правда. Клара недавно покрасила волосы в ярко-рыжий цвет и сбросила, по общему мнению, лет двадцать.

Машина уехала.

Клара медленно выкарабкалась из сугроба. Кларин муж недавно скончался от инфаркта. Она тосковала. Ей хотелось сказать мужу, что он ошибался. Во-первых, она не была танком…

Не успеваем мы прикончить курицу с эстрагоном, которую Эбби запекла на ужин, как она уже заводит речь о том, что не за горами свадьба её сестры. Лучше бы мы и дальше обсуждали эту её ученицу, которая не желает принимать участие в групповой работе, а то сразу переключились бы на «Оранжевый – хит сезона» – глядишь, как раз удалось бы посмотреть одну серию прежде, чем Эбби придёт время ложиться спать. Сегодня воскресенье, и мы договаривались, что этот вечер принадлежит только нам, но чуть раньше Эбби наконец-то дозвонилась до Кэтлин, и – «отличная новость» – меня зовут на свадьбу. Приглашение на двоих, и я буду сопровождающим лицом.

Свадьба назначена на выходные в середине июля и обещает быть грандиозной. Кэтлин заведует отделом кредитования в крупном универмаге, а парень, за которого она собирается замуж, управляет целым торговым центром в Гаррисберге, штат Пенсильвания, городке, где Эбби выросла и где обитает большая часть её семьи. Эбби сразу прикинула стоимость двух авиабилетов до Филадельфии и аренды автомобиля до Гаррисберга. Она бы с радостью провела там целую неделю, а то и две, но у неё уже на весь июль намечены уроки в летнем лагере. Так что только на выходные и получается.

– Я тут подумала, мне надо съездить к Саре Наумовне, – говорю я ей. Мы в нашей квартирке в Сан-Франциско у кухонного стола, заваленного моими учебниками, ноутбуком Эбби и монитором с клавиатурой; тут же грязные тарелки с куриными костями и два только что вновь наполненных бокала вина.

– Сара кто?

– Сара Наумовна. Ну, ты же знаешь!

Вопросительный взгляд.

– Она преподавала сольфеджио моему отцу, – говорю я.

– Извини. Не понимаю, о ком ты.

– Я у неё жила, когда мы с тобой познакомились!

Мои слова теряются, им не суждено пробиться сквозь её отстранённый взгляд. Больше шести лет мы вместе, и как-то так складывается, что это одновременно и слишком долго, и совсем недостаточно.

– Хочешь навестить свою приятельницу – пожалуйста! Не собираюсь мешать. Только почему-то во время свадьбы моей сестры, а? Как-то странно получается. – Эбби берёт ещё один кусок покупного пирога с яблоками – мой вклад в ужин.

– А если я пропущу девичник?

– Ты не можешь пропустить девичник моей сестры!

– Знаешь что? Роль femme[23] не для меня! Ну послушай, мне не до хороводов, и у меня экзамен по праву в конце июля. Куда-то ехать в такое время – чистое безумие, по правде сказать. – Слова срываются с языка сами собой, и меня вдруг поражает их справедливость. Между днём нынешним и июлем всего пять месяцев, я представляю свой график и от отчаяния чуть не давлюсь вином. Ох, хорошо бы уже лежать в постели, уткнувшись в её мягкое тело, – я гляжу на микроволновку – часы показывают 22:42; они, правда, спешат на пять минут.

– Марина, ты должна поехать со мной на праздник! Кэтлин специально спрашивала, будешь ты или нет, и я сказала, что будешь.

Эбби кладёт в рот большой кусок пирога – ставит как бы точку в конце фразы – и, не прожёвывая, глотает. Сомневаюсь, что пирог ей понравился, она ест так быстро, что, скорее всего, ощущает только вкус сахара. Наверное, жалеет, что не приготовила десерт сама. Магазинное никогда не утоляет её страсть к еде.

– Никто не станет обо мне печалиться. Она устраивает вечеринку для подруг, а мы с ней виделись ровно два раза.

– Подруги Кэтлин?! Это ты про тех принцесс, из-за которых моя жизнь в старших классах сделалась невыносимой?! Я и тогда казалась им «чудилой», а теперь и говорить нечего. Пойми, мне далеко за тридцать, а я по-прежнему учу детей из неблагополучных районов и живу в крошечной квартирке с какой-то бабой! У меня нет денег, чтобы сделать маникюр и полечить волосы! Во мне двадцать килограммов лишнего веса, а я ношу блузки в поперечную полоску. Это ж сценарий фильма ужасов, такими пугают детей.

– Но ты же не думаешь так о себе. Правда ведь?

– Не бросай меня. Я не хочу быть там одна!

– Ты всегда можешь обсудить с ними, скажем, моду на буфеты или качество постельного белья – все будут валяться у твоих ног. Помнишь, когда Кэтлин прилетала на конференцию и нас поили мартини в Top of the Mark?[24] Ей понравился твой трёп о дизайне гостиной – она признаёт за тобой чувство юмора. Ну послушай, я же не говорю, что не пойду на свадьбу.

– Перестань. Кэтлин не идеал, но она моя единственная сестра. Я хочу быть там ради неё.

– А Сара Наумовна старая, и у неё деменция.

– Какое это имеет отношение к свадьбе?

– Ну понимаешь… Ты говоришь о том, что важно тебе. А я напоминаю, что для меня может иметь значение что-то другое. Я не видела её уже не помню сколько лет… Она пережила блокаду… она рассказывает невероятные истории… как варили суп из столярного клея, как кипятили сосновые иголки вместо чая… – Ловлю в полупустом бокале своё искажённое отражение: низ лица раздался, подбородок в три раза больше обычного. Чтобы выпить ещё, придётся открывать новую бутылку. Не стоит, пожалуй. Впрочем, пусть Эбби решает сама.

– Когда-нибудь тебе придётся объяснить мне, что всё это значит. А сейчас мне только понятно, что Кэтлин недостаточно интересна для тебя. Ну давай-давай, рассказывай, какие у нас с тобою разные ценности и всё такое прочее! Ты же у нас юристка!

Раньше мне казалось даже привлекательным, что у Эбби напрочь отсутствует интерес к моим русским корням. Сколько людей, включая университетскую гёрлфренд, надеялись с моей помощью уловить суть чужой культуры, которая их якобы восхищает. Ах, ах, Россия, балет, фигурное катание, Чайковский, Толстой, яйца Фаберже! Можно представить, что чувствуют дети знаменитостей, когда к ним каждый встречный лезет с вопросом: «А расскажите про ваших родителей, какие они в обычной жизни?» Эбби ничего такого не делала. По-моему, до нашего знакомства она и слыхом не слыхивала о России. Теперь-то она, может, и покажет её на карте, да какое это имеет значение. Она любит меня просто за то, что я есть.

– Во-первых, я не юристка и ни за что ею не стану, если не сдам экзамен. А во-вторых, нет, это не имеет никакого отношения к твоей сестре. Ну то есть да, мне с нею скучно, но не в этом дело… С неё всё начиналось, с Сары Наумовны… Когда-то она дала моему отцу послушать «Иисус Христос – суперзвезда». Один из её бывших учеников контрабандой провёз бродвейскую запись в Советский Союз. Можно сказать, из-за неё отец влюбился в рок и решился на эмиграцию…

– Издеваешься? – Эбби кладёт вилку.

Я отступаю.

– Ты права. Наверное, это скорее грустно, чем смешно. Ты бы видела её квартирку – всё равно что побывать в Ленинграде. Совсем крошечная, но в центре – пианино. И книги. И она бережёт эти старые бродвейские записи, вывезенные из Союза. Их так трудно было достать – ей и в голову не пришло расстаться с ними при отъезде, хотя она и уезжала в Нью-Йорк. Правда, тебе бы стоило к ней заглянуть.

– Ну и запланируй себе поездку в Гаррисберг после экзамена. Если это так важно для тебя.

Эбби встаёт и собирает посуду. Стряхивает с тарелок куриные кости и загружает посудомойку, сверхделикатно – не дай бог звякнуть. Мне бы нужно помочь ей убрать со стола. Куда девать оставшийся кусок пирога: упрятать в холодильник или оставить на столе? А вдруг ей захочется съесть его попозднее? Она не допила вино. Не знаю, как вести себя, когда у неё такое настроение.

Это настолько в её духе: сделай либо так, либо так. Прими решение. Купи билет и поезжай. Если не получается выкроить время, значит, не больно-то и хотелось. Я тоже пыталась так действовать, и что выходит? В итоге верх всегда берёт обычная жизнь с её глупой чепухой, а всё, что имеет значение, по-настоящему имеет значение, остаётся за бортом. Посмотришь на календарь и ужаснёшься. Какая-то жуткая компьютерная матрица: моя работа раскрашена розовым, учёба – оранжевым, расписание Эбби – синим. Чтобы втиснуть туда такой вот тихий вечер, как сегодня, нам пришлось запланировать его месяц назад. И на что мы тратим своё время?

Я допиваю бокал и говорю: «Тебе легко сказать, езжай. Ты забываешь, что я не вожу машину. Автобусом из Филадельфии займёт полдня». Да, я расстроена, а до Эбби доносится разве что: бу-бу-бу, – если за шумом льющейся воды она вообще что-нибудь расслышит.

Сару Наумовну я, наверное, зря приплела, но всё же мы встретились с ней в важный момент моей жизни. Летом 2003 года, когда я окончила университет Темпл в Филадельфии и поехала в Гаррисберг к Саре Наумовне, ей было около семидесяти. Мне тогда очень хотелось вернуться в Россию. Родители, разумеется, были в ужасе и умоляли меня устроиться на работу. В конце концов, я заключила с ними сделку: они оплатят мой трансатлантический перелёт, а я сначала попробую окунуться в русский мир здесь, а там уж решу. В том же социальном доме, где жила Сара Наумовна, нашлась для меня работа, не слишком, правда, приятная, – уборка квартир. Она изматывала меня и физически, и морально; мыть полы и чистить туалеты с кухнями – ещё полбеды! Большая часть жильцов была родом из городов и весей бывшего Союза, и мне постоянно приходилось выслушивать, как я неправильно всё делаю и как надо нагибаться, в каком направлении двигать шваброй и как выливать грязную воду.

По вечерам Сара Наумовна закатывала ужины в русском стиле: обязательно из трёх блюд и непременно с укропом и петрушкой. У неё было много друзей среди соседей, и за обеденным столом всегда было ни сесть ни стать. После чая хозяйка садилась за пианино. До Ленинграда она жила в Белоруссии и знала множество песен – классических и популярных – на русском и украинском, на белорусском, идиш и даже на немецком. Её гости, по большей части женщины того же возраста или постарше, просили играть всё, где можно подпевать: народное, бардовское, арии из мюзиклов и хиты из кинофильмов, частушки, военные песни, даже лагерные, с непристойностями, но в исполнении Сары Наумовны они никогда не звучали пошло. Каждая песня тянула за собой историю, из каждой истории рождалась новая песня. Она начинала петь, и остановить её было невозможно чуть ли не до девяти вечера, когда по правилам их многоквартирного дома наступало время сна.

Когда же после трёх месяцев, проведённых у Сары Наумовны, я наконец-то попала в Петербург, мне пришлось помыкаться с регистрацией и с поиском комнаты в приличной коммуналке, тут же я подхватила простуду, вслед за тем на собственном опыте узнала, как «приятно», когда тебя лапают в метро. Потом, когда я всего лишь попыталась записаться в районную библиотеку, а библиотекарша встретила меня неприязненно, то есть попросту сделала вид, что не понимает моих вопросов, я быстро сдулась – короче, не прошло и месяца, как я вернулась в Штаты. Ничто в России тех лет не перекликалось с миром, который приоткрылся мне у Сары Наумовны.

Позже я перезванивалась с ней. Пока не покинула Восточное побережье, я часто бывала у неё, включая ту незабываемую поездку, когда в гей-баре встретилась с Эбби. Несколько лет назад что-то переменилось. Я позвонила, и Сара Наумовна не сразу узнала мой голос. «Как, вы сказали, вас зовут? По какому поводу вы звоните?» Я заподозрила, что у неё начинается деменция. Прошло несколько месяцев, пять или шесть, с тех пор как я говорила с ней в последний раз. И правда, неплохо бы сейчас навестить её, сказать спасибо за поддержку в то время, когда я пыталась встать на ноги и понять, на каком континенте строить жизнь. Но понимает ли она, что с ней творится? Напугана ли? Я даже не уверена, что она ещё способна музицировать. А если нет?

Я гоняю кусок пирога взад-вперёд по тарелке и жду, не проронит ли Эбби хотя бы слово. Пора уже чистить зубы, надевать пижаму и разогревать в микроволновке грелку с рисом, которую она любит класть в ноги, когда засыпает. И хочется погреться в душе, как в детстве, на ночь глядя. Я всё ещё надеюсь, что она оторвётся, наконец, от раковины, повернётся и скажет что-нибудь вроде: «Прости. Я знаю, что ты очень любишь своих русских друзей. И не будем ставить вопрос: или они, или свадьба. Давай подумаем, как можно сделать и то и другое». Её молчание парализует меня.

Эбби допивает вино и идёт в ванную, проходит мимо – на меня не глядит. Когда на Эбби находит, она действует как заведённая. Тщательно чистит зубы перед зеркалом сначала ниткой, потом щёткой, туда-сюда – ровно две минуты, писает, спускает воду, потом моется, ополаскивает лицо холодной водой, вытирается, накладывает крем, уходит в спальню. А я-то надеялась, что получится объяснить про Сару Наумовну.

Нечего делать, приходится брести вслед за Эбби.

– Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива, – говорю я ей. – Скажи мне, почему тебе так дался этот девичник? Всего лишь один вечер, это единственное, о чём я тебя прошу, – умоляю я. Эбби всё ещё слишком расстроена, чтобы говорить. Она проходит в гардеробный закуток и выбирает наряд на завтра: рубашка в горошек, которая нравится детям, брюки на резинке – она их носит, когда ей кажется, что она набрала вес. Я вижу, что она не становится на весы; а когда чувствует себя подтянутой, взвешивается и утром, и вечером. Я жду, что она скажет хоть что-нибудь. Смотрю на часы – 23:08. Зеваю – и мне становится страшно: полномасштабная ссора может затянуться до часа, двух ночи, а мне наутро нужна свежая голова. Партнёр, на которого я хочу произвести впечатление, пригласил поприсутствовать на встрече с новым клиентом. От того, как я себя покажу, зависит моя карьера в фирме.

Сара Наумовна, думаю я. Её крашенная хной оранжевая голова парит над клавишами, а выцветшие голубые глаза устремлены на меня. В её квартирке, как и в большинстве квартир в их доме, не было кондиционера, по вечерам там бывало как в парилке. Помню, что в дневное время мне приходилось оставлять на себе одну лишь микроскопическую майку. Ещё я помню, как сижу у неё на диване, пью чай и обливаюсь потом, пот капает со лба, разъедает глаза. Старухи жаловались на жару и всё же закрывали окна от «сквозняков». Ночами мне казалось, что на меня нападает тропическая лихорадка. Утром просыпалась от запаха чего-то скисшего и затхлого, с ломотой в спине и тяжестью в руках, точно сама себя втащила на гору. Когда и почему я стала вспоминать то лето, проведённое у Сары Наумовны, как нечто светлое? Я ведь и музыку-то не особенно люблю. Отец говорит, что, должно быть, медведь наступил мне в детстве на ухо. Кто-то сфальшивит, я и не услышу.

Я сижу на своей стороне кровати, с наслаждением ощущая прохладу и мягкость простыней, покой и уют от спущенных жалюзи – Эбби настояла, чтобы мы раскошелились на жалюзи. Мне жалко, что из-за её кулинарных затей оказалась убитой большая часть дня. Что поделать, Эбби любит готовить. Это один из множества способов, которыми она превращает скромное жилище в наш дом. Мне нравится.

– Хорошо, я не поеду к Саре Наумовне, – говорю я Эбби. – Если это так важно для тебя, я поеду с тобой. Но ты должна объяснить, как мне быть со всеми этими девицами. Громогласно объявить себя лесбиянкой? Или постараться не выделяться? Чего ты хочешь?

Эбби начинает плакать. «Ну что? Что случилось?» – Она не отвечает. Забирается в обуви на кровать и со слезами раскачивается взад-вперёд. Я стою рядом, опустив руки, и мне страшно. Я не знаю, не имею понятия, что ещё ей нужно и что мне делать. Я хочу сказать, что я только что предложила ей всё.

Няня сына предупредила меня за две недели. Ей исполнилось двадцать, и она хочет попробовать себя в ресторанном бизнесе. Последний день её работы у нас был в пятницу – я умоляла её остаться подольше, но вот-вот начнётся туристический сезон, и она нужна им немедленно. Сыну три года, она сидела с ним по вечерам почти два года. А я на восьмом месяце беременности вторым ребёнком. Я всерьёз рассчитывала на эти часы после работы, чтобы успеть до родов привести свой дом и рассудок в порядок. Мой сын, что называется, активный ребёнок: он находит в парке ветку и воображает себя ракетой, представляется удочкой и хочет, чтобы я превратилась в кита, потом, чтобы я стала акулой и напала на него, а потом, чтобы я стала подводной лодкой и меня атаковала акула. Тут ветка превращается в мачту парусной лодки, и он требует, чтобы я сильно толкнула его, сильнее, ещё сильней, чтобы заставить лодку двигаться вперёд, – и я не могу просить пощады, не могу взять тайм-аут. Если я рухну на скамейку и попытаюсь отсидеться, я сама стану парусником; последнее, что мне удаётся запомнить, – это мачта, прорастающая сквозь блузку, и пират, который карабкается на борт, взбирается на палубу и начинает ерошить мне волосы в поисках клада.

Я уже говорила, что не могу оторваться от чтения этой ахинеи. Андре Бретон, стремясь разрушить унылую логику реалистического повествования, обращался ко сну как к поводырю, ну и прекрасно. А вот интересно, что бы он придумал, исследуя логические построения толкователей снов. Нет сомнения в том, что эти современные сонники тоже спекулируют на тревогах, которые производит окультуренное бессознательное.

Для русскоязычного читателя такие сонники забиты сюжетами, в которых то и дело случаются жульничество и преступления, нарушенные обещания, нечестные расчёты, ложные обвинения, падения в пропасть, погони, обмороки и оборотни, совращения, оружие и миномётный огонь. Если вам снится отряд спецназа, который преследует оппозицию, а вы лишь сторонний наблюдатель – пробуждение заставит вас горько пожалеть о том, что наяву вы не приняли заманчивое предложение. Но если во сне вы гоняетесь за бездомными собаками, это означает, что у вас нечистая совесть. Возможно, вы отказались помочь другу или родственнику.

У русских бывают и счастливые сны. Огурцы и огороды. Овцы и озёра. Новая одежда и обувь. Обои. Университеты. Во сне многие переживают чувство влюблённости. Или страстные объятия: их обнимают, они обнимают. Сам секс не снится: оргазм или половые органы как таковые – только через эвфемизмы. Например, хрен – это русскоязычный эвфемизм для слова «пенис». Если вам снится хрен, ждите удачи. Разве что если на столе не хватает хрена. Тогда это непорядок.

Снятся ли американцам в наши дни детородные органы? Известное дело, Фрейду было что сказать об австрийцах, которым раньше являлось во сне такое; мне стало любопытно, и я провела поиск в англоязычных ресурсах. И представляете, сонники действительно существуют и на английском языке. Это жанр! Онлайн их поменьше, чем в русскоязычном сегменте, но они есть и пользуются популярностью.

Русскоязычный веб-сайт Snovidenia, который я использовала в качестве исходного материала, зарегистрирован на некоего Николая Попова из города Серов на Урале, в трёхстах пятидесяти километрах к северу от Екатеринбурга. Раньше этот регион населяли манси, северное племя, которое занималось охотой и рыболовством, разводило домашнюю птицу, лошадей и оленей. Сегодня подавляющее большинство жителей Серова работает на металлургическом заводе. «В будущем, – записано в «Википедии», – планируется отремонтировать коровник и закупить стадо коров для обеспечения города местным молоком и молочными продуктами».

Англоязычный веб-сайт Dream Moods ссылается на Майкла Виго, который живёт в Фуллертоне, штат Калифорния, в округе Ориндж. Фуллертон – городок чуть побольше Серова. Когда-то здесь жили индейцы племени тонгва, сегодня их осталось около тысячи семисот человек.

Летом в Фуллертоне так же жарко, как в Серове холодно зимой.

У Николая и Майкла много похожих толкований снов.

Майкл говорит:

«Увидеть или съесть во сне овёс – символизирует простоту, комфорт и утешение. Овёс представляет собой предмет первой необходимости».

Николай подтверждает по-русски:

«Увидеть во сне овёс – добрый знак. Он обещает удачу, независимо от рода вашей работы».

А вот другие образцы сновидений, которые приносят покой и утешение Майклу. Розарий. Квакеры. Озеро. Вид берега. Окунать ребёнка в воду и вынимать из воды. Мяуканье. Имбирь. Вернее, сон об имбире говорит Майклу, что стоит внести в свою жизнь азарт и разнообразие.

Николаю приносит утешение вид буфета, в особенности вымытого и уставленного чистой посудой. Мех бобра. Бережливость. Бледный огонь – что бы это ни означало. Выражение «бледный огонь» в русском языке, кажется, числится исключительно за Набоковым и руководствами по толкованию снов. Озеро у Николая – сложный образ. Прозрачное озеро означает хорошую и счастливую жизнь; мутное озеро предвещает бедность. Катание на лодке по озеру приносит утешение, но если ваша лодка перевернётся – это катастрофа.

Сны, настаивает Николай, обладают пророческой силой. Ни он, ни Майкл не уклоняются от животрепещущего вопроса, что же делать?

«Микрофон во сне, – советует Майкл, – подсказывает, что нужно быть более напористым и решительным. Стоит смелее высказывать своё мнение и излагать свои взгляды. – Ну и конечно, микрофон может представляться этаким каламбуром, если кого-то из ваших ближних зовут “Майк”»[25].

У Майкла есть полное культурное право называть пенис пенисом. «Видеть пенис во сне означает сексуальную энергию, силу, агрессию и плодородие, особенно если пенис эрегированный». Но для того, чтобы диагностировать сны о микроволнах, он частенько прибегает к метафорическому мышлению. «Микроволновая печь, привидевшаяся во сне, выявляет вашу сообразительность и скорость реакций. Подумайте о новом и более эффективном способе заработка».

Зато Николай в этом вопросе практичнее. Если вам приснилась микроволновка: «У вас проблемы с рациональным питанием и сбалансированной диетой».

Подумать только, это их первый отпуск после рождения Джонса! Это Гавайи, а тут в море – Дженнифер, Мишель и их дети Мило и Джонс сидят в катере со стеклянным дном и смотрят на рыб. И Дженнифер открывает рабочую почту на своём телефоне.

Заведующая в ярости от того, что Дженнифер не ответила на письмо одной потенциальной студентки, которая просит зарегистрировать её на осенний семестр, у девушки есть преимущества при поступлении, поскольку её отец окончил их университет и ежегодно вносит крупные пожертвования. На кону два с половиной миллиона долларов! Начальница грозится вычесть эту сумму из зарплаты Дженнифер. Угроза звучит несерьёзно, зато чувство безысходности Дженнифер обеспечено. Если её уволят, им хана. Как раз сейчас, когда увеличили выплаты по ипотеке и когда пришлось купить «субару» вместо приказавшего долго жить «приуса», они с Мишель едва сводят концы с концами.

– Так в чём проблема? – спрашивает Мишель.

– В чём проблема, мама? – повторяет Мило вслед за ним.

Студентка с преимущественным правом уже кое-как отучилась несколько семестров в муниципальном колледже[26] со средним баллом 2.35, чего ни при каких миллионах недостаточно, чтобы перевестись в университет. Независимо от того, есть привилегия или нет, ей необходимо приложить хотя бы минимальные усилия!

– Сколько времени ты возишься с этим письмом? – спрашивает Мишель.

– Не помню. По словам начальницы, больше месяца.

Дженнифер работает в этой должности шестнадцать лет, ей ли не знать, как реагировать на такое письмо. Конечно, она знает.

– Это много? – спрашивает Джонс.

– Месяц, – объясняет Мило, – как тридцать печений в пачке «Орео».

– А я люблю «Риз».

– Разве тебе не приходится постоянно писать такие письма? «Спасибо за пожертвования, но, к сожалению, мы ничем не можем Вам помочь?»

– Теперь так нельзя. Говорю же тебе. Деньги! Университету нужны деньги! Ежегодные дарители важнее всего. Между прочим, предполагается, что я всячески развиваю отношения с ними.

Мишель молчит. Дженнифер уставилась в стеклянное дно под ногами. Вода изумрудно-голубая – цвет изумительный, но мрачноватый. Им продали возможность увидеть морских черепах, дельфинов и тропических рыб, обломки кораблекрушений и жизнь в коралловых рифах, но недавний шторм поднял песок со дна океана. Мишель сглупила, поддавшись на красивую рекламу, – на этом катере совершенно нечего делать. Дети устали от долгого сидения и нашли занятие поинтереснее: они поднялись на палубу, стоят у борта и вглядываются в море. Мишель с ними.

– Мама, смотри, смотри! Черепаха! Настоящая!

– Две черепахи!

– Две черепахи, и одна смотрит прямо на меня!

– Тридцать черепах!

– Три, – поправляет Мишель. – Давай посчитаем. Одна, две…

– Тридцать, – кричит Джонс. – Я вижу тридцать черепах!

– Можешь хотя бы на время забыть об этом чёртовом письме? Вечером уложим детей, и я тебе помогу.

– Я тоже хочу помочь маме, – говорит Мило. – Я тоже могу диктовать. Тебе нужно сказать: «Спасибо за Ваше щедрое пожертвование. Студенты университета его очень ценят. Однако…»

Глаза Дженнифер округляются.

– Классно, Мило, – говорит Мишель. – Ты мог бы составлять мои письма.

– «Спасибо за Ваше пожертвование», – повторяет Джонс со значительным выражением на лице. – Смотрите! Ещё черепахи! И вправду тридцать!

Тёплый ветерок ласкает кожу, но Дженнифер бросает в дрожь. У неё нет сил подняться наверх и присоединиться к Мишель и детям, и она продолжает всматриваться в прозрачное дно катера. Иногда ей кажется, что под днищем проплывает крупная рыба. Мысль о наследственной привилегии, по-видимому, убаюкала студентку, внушила ей ложное чувство безопасности. Если всё делать как следует, надо написать письмо, которое вдохновит девушку задуматься об ответственности за свою жизнь, вернуться в колледж и попытаться получить высокие баллы, заработать хотя бы парочку «отлично». Тогда Дженнифер помогла бы ей с университетом. Нужно обязательно подбодрить её, дать надежду, но только в письме Дженнифер не станет ничего обещать. Нечего и пытаться помочь, пока студентка сама не готова потрудиться.

По идее, написать подобное письмо – пара пустяков. Дженнифер и во сне могла бы его составить.

Начальница, думает Дженнифер, работает весь август. Дженнифер видит, как подрагивает высокий седой пучок волос на затылке, пока его обладательница прихлёбывает чай – чашку за чашкой – за своей перегородкой, крайней в ряду, на втором этаже в здании администрации, которое сейчас, в разгар летних каникул, почти опустело. Начальнице шестьдесят три. Сколько ей до пенсии? Много воды утекло с тех пор, как Дженнифер ещё надеялась подняться по служебной лестнице.

Дженнифер ставит пометку «непрочитанное» в почте от заведующей. Надо бы позвонить, но из-за разницы во времени сейчас звонить неудобно. Сегодня вечером. Она займётся этим сегодня вечером, когда дети заснут и они с Мишель усядутся на балкончике гостиничного номера. Дженнифер полюбуется на звёзды, выпьет вина и быстро наберёт текст.

На веранде у бабушки висели старенькие часы с гирями. Ходики. Чтобы их завести, надо было оттянуть одну из гирь вниз почти до самого пола, и тогда следующие двенадцать часов можно было наблюдать, как вторая гиря едва заметно спускается навстречу первой, вытягивая за собою длинную цепь.

Летом привилегия заводить часы доставалась мне. Бабушка неотступно следила за исполнением графика: заводить следовало ровно в восемь часов пять минут утра и в восемь часов пять минут вечера! Вечерний завод служил мне сигналом отправляться спать. Оттянув грузик до предела, я желала бабушке спокойной ночи и оставляла её одну.

Бабушка проводила вечера на веранде, сидя в кресле и латая одежду. Ходики висели у неё за спиной.

Я лежала в комнате, отделённой от веранды тонкой перегородкой, и изо всех сил старалась не обращать внимания на звеневших над головой комаров.

«Тик-так», – доносился с веранды мерный стук маятника.

«Тик-так», – ползла вниз гиря.

Бабушка уверяла, что ей не нужно так много спать. Иногда, просыпаясь в полумраке северной ночи и высовываясь из-под одеяла, я наблюдала, как бабушка лежит на своей высокой кровати у противоположной стены и вытянутой вверх тонкой сухой рукой ловит комаров бесшумными и быстрыми движениями.

По утрам бабушка часто давала мне поспать подольше. Я открывала глаза в пустой комнате и постепенно осознавала, что часы на веранде тикают с особым азартом. Звук их эхом разносится по дому и заряжает застоявшийся воздух тревогой, точно предупреждает: ты пропустила что-то важное. Пол возле бабушкиной кровати усеян комариными трупиками. Сама бабушка давно уже в огороде, пропалывает грядки. Только проливной дождь мог заставить её сидеть дома. Раз работа есть, она должна быть сделана, а работа у нас никогда не иссякала.

Я не спешила объявлять о своём пробуждении. Пока меня никто не трогал, я могла посидеть в бабушкином кресле и почитать или помечтать под неумолчное тиканье часов.

У нас было двенадцать соток, полностью засаженных картошкой, редисом, яблонями, смородиной и ещё кучей всего, что требовалось обрабатывать. Одной бабушке это было уже не под силу. Но к сентябрю я всегда возвращалась в Ленинград, в школу. Родители брали у друзей машину и отвозили меня и банки с вареньем и солёными огурцами домой.

Наступал момент прощания.

Такой я и запомнила бабушку: вот она сидит в кресле под часами, одна гиря опускается, словно пытается коснуться её волос, а другая поднимается, приближаясь, но так никогда и не добираясь до корпуса часов. До сих пор везде, куда бы меня ни заносило, если вечером я замечаю, что на моём компьютере или телефоне высвечивается восемь часов пять минут, я думаю о бабушке, о том, как она должна встать и сама потянуть эту гирю вниз.

Подарок на корпоративной вечеринке напомнил Саше о том времени, когда ей было немного за двадцать и её приняли на работу дата-аналитиком. Тогда они с сослуживицей по имени Джейми частенько забегали в посудную лавку по соседству, чтобы хоть немного отвлечься.

Дело было в Бостоне – ещё до того, как Саша перебралась в Окленд. В обеденный перерыв они с Джейми спускались на лифте на первый этаж, переходили улицу и принимались хихикать, приближаясь к витрине при входе в магазинчик под вывеской из затейливых металлических букв:

– Раз уж мы все из себя такие французы, нам следует писать курсивом. Прямой шрифт пригоден только для плебеев!

Обычно заводилой была Джейми, но и Саша не отставала. Несколько лет назад они с родителями эмигрировали из Советского Союза, и ей никак было не взять в толк, зачем на кухне нужно что-то ещё, кроме острого ножа и сковородки.

Магазин приветствовал их букетами кухонных лопаток и деревьями с прихватками вместо листьев.

– Покупайте рукавицу с американским флагом на левую руку и с французским на правую, и тогда ваш багет выйдет непропечённым изнутри и подгорелым снаружи!

– О, шарман, шарман! Это как раз то, что я люблю! – Обе находили подобный стёб убийственно смешным и могли потешаться так часами. Все тёрки и резки, каждая для своего фрукта и овоща, затейливые открывалки для стеклянных и консервных банок, формы для приготовления яиц на плите и в микроволновке – всё могло служить им поводом для хохота, предлогом весело спародировать спесивых, самоуверенных обывателей, всерьёз считающих такие приспособления незаменимыми.

Саша ещё помнит ужимки, с которыми Джейми корчила из себя эксперта. Как она, бывало, откинет голову и улыбнётся этакой приторной улыбкой американского шеф-повара из телешоу: «Давайте я ещё добавлю в ваш бурбон несколько кусочков лимонной цедры с помощью этого ножа лимонного цвета. Нам-то всем хорошо известно, что без лимонной цедры бурбон на вкус – чистый шнапс! Нет, нет, вы не должны использовать нож цвета лайма, иначе ваш лимон превратится в лайм». Нескончаемая потеха.

Джейми, студентка музыкального факультета, спустя несколько недель бросила эту занудную работу в дата-центре. «Душа изнемогает! Попробую отыскать менее отвратительный способ зарабатывать на пропитание». Она предпочла играть на скрипке на свадьбах, на бат-мицвах и бар-мицвах[27]. Однажды Саша наткнулась на Джейми, когда та играла на площади у входа в Гарвард; разрешение на уличные выступления она получила, но вряд ли это приносило ей серьёзный доход. А ведь наверняка мечтала о большем. Саша не знала, что с ней случилось потом.

Сегодня на корпоративной вечеринке ей выпал в подарок набор из четырёх разноцветных микротёрок. Сашины губы растягивает улыбка, которая делается всё шире и шире. В этом году ей исполнилось сорок два. Саша окидывает взглядом украшенный конференц-зал и коллег, которые с увлечением обмениваются подарками. Кто-нибудь скоро откроет и принесённый ею пакет: блокнот с набором цветных ручек.

Некоммерческая организация, в которой они работают, борется против ископаемых видов топлива. Все люди в этой комнате ощущают себя преданными защитниками окружающей среды, и каждый из них в любой момент готов выступить с разоблачением культуры потребления и коррумпированной власти.

Один за другим сослуживцы разворачивают подарки, выслушивают пояснения, восхищаются и говорят спасибо. У них тяжёлая и неблагодарная работа, поэтому дружеское тепло и участие здесь – не пустой звук.

Улыбка на Сашином лице становится ещё шире, когда она представляет себя кухонной феей с двумя микротёрками в руках: одной для лимона и второй – для лайма. Она так и слышит голос Джейми: «Шеф-повар без профессиональных инструментов – это просто домохозяйка!» Но Саша сдерживает смех: будь это в другой день, её коллег повеселила бы история о Джейми, она наверняка бы им понравилась. Но не сейчас.

Что-то большое, как пузырь тёплого воздуха, возникает у неё в груди. Это любовь и изнеможение, ощущение тщетности и в то же время гордости за своё дело, понимание того, как далеко они продвинулись и насколько смехотворен их проект по сравнению с орудующими в мире силами зла.

Рассказы Ольги Гренец разом разбивают стереотипные представления о женской прозе. В них нет ни капли сентиментальности, нет возгласов восторга или умиления – всюду царит точность и жестковатая аналитичность. В её мире нет мелочей – наблюдательность и напряжённость мысли всему придают глубину и масштаб. Её сосредоточенность на повседневности не порождает пресловутого мелкотемья: в её мире всё «малое», будничное всегда связано с чем-то «большим» – с историей, с судьбой, с прошлым – и, благодаря этому, обретает значительность символа.

Советское прошлое и в Америке всегда рядом.

«Неожиданно, сияя красной эмалью, из потока машин вырывается джип, он резко поворачивает влево и тормозит на пешеходном переходе прямо передо мной. По переднему крылу джипа большими серебряными буквами надпись: Rubicon, а за рулём парень, с которым я дружила в России ещё в девяностые, – тот самый, семнадцатилетний, сидит за рулём сейчас, в две тысячи восемнадцатом! Тот же непослушный чуб каштановых волос надо лбом. На рукаве толстого пуховика тает снег. Он наклоняется и через открытое окно протягивает мне кассету TDK – точь-в-точь такую, какими мы обменивались, когда были старшеклассниками».

Прошлое не прошло.

«И в сорок лет я не мудрее, чем в семнадцать. Как в юности, перехватило дыхание, и я не могу издать ни звука, а стоило бы сделать ему втык за то, что перегородил своим мастодонтом весь переход».

А может быть, ничто вообще никогда не проходит?

«Когда я была маленькая и мы жили с родителями-инженерами и старшим братом в одной комнате, я слышала, как они обсуждают странную теорию: будто бы прошлое, настоящее и будущее сосуществуют одновременно в разных частях многомерной Вселенной. Помню, как я лежала на своей зелёной кушетке, напрасно стараясь заснуть; да и как тут заснёшь, если неотвязно мерещится, что я не девочка, а старуха, живу за соседней дверью и никто меня не узнаёт. Трясясь от страха, я перелезала к родителям в постель, чтобы немного успокоиться».

Для Ольги Гренец ни один эпизод не остаётся самим собой, но всегда порождает идейные или образные побеги.

«Неподалёку от нашей двери роняло золотые листья дерево гинкго. Я убеждала себя, что ничего особенного не происходит – это Сан-Франциско, здесь всё безостановочно цветёт и опадает без внятных для меня, северянки, смен времён года. Я живу здесь много лет, но, как и прежде, ощущаю себя чужестранкой».

Сама же Ольга Гренец отнюдь не чужестранка на этой земле, она строит свой собственный индивидуальный мир поверх государственных границ и разъединяющих идеологий. Это и есть истинный либерализм, не привязывающий личность к партиям и государствам, ставящий духовный мир личности выше государств и коллективов.

Но не освобождающий от ответственности перед миром.

«Перед мальчиком, которого я знала семнадцатилетним, мир предстал в такой красоте, что ему захотелось поделиться со мной своим открытием, – казалось бы, надо радоваться. Но нет, у меня не получалось. Слишком много горечи накопилось с тех пор, и не могла я забыть, каким он стал, повзрослев. Таких, как он, не беспокоит, как много горя приносят в мир их деньги. Так вот как они себя оправдывают: безумствуют на своих тачках, едят с золотых тарелок рыбу, которой грозит полное исчезновение, и внушают себе, что мир прекрасен и удивителен! А на мой взгляд, этой кассетой он невольно признавался в своей вине».

Столько мыслей и чувств пробуждает одно-единственное воспоминание!

«В спальне я разделась и устроилась рядом с мужем. А где-то там мой юный друг – по-прежнему юный – записывал для меня кассету, забыв про домашнее задание. А где-то там я, всё ещё семнадцатилетняя девчонка, лежала на зелёной жёсткой кушетке, залитой лунным светом, боясь заснуть от страха, что завтра не наступит, а я и все-все, кого я так люблю, исчезнут и превратятся в пыль».

А как вам такой эпизод?

На английском отделении стоит дикая вонь. Интеллигентная героиня, которую зовут Соня, грезит о том, какие замечательные, меткие комментарии могла бы она написать, не будь сочинения такими ужасными.

Далее «Соня отправилась домой пить вино и читать электронную почту; там скапливались письма с отказами из разных университетов, куда она подавала заявления на программу PhD, и теперь во входящих Соню наверняка ждала очередная порция. Если к её магистерскому диплому добавится учёба в докторантуре, то через шесть лет ей придётся, скорее всего, засесть за ту же работу и рецензировать такие же сочинения. C той только разницей, что в этом случае она сможет претендовать на постоянную должность в штате университета, а вот тогда уж этим рецензиям и проверкам не будет конца до скончания времён…

Она открыла почту. Там лежало письмо с приглашением на кафедру сравнительного литературоведения. Полное финансирование в течение двух лет».

И сообщение о смерти преподавательницы Деборы Полк.

Оказывается, это её тело разлагалось и создавало этот ужасный запах, и за всё время весенних каникул ни одна живая душа не заглянула в её кабинет.

И как же Соня реагирует на этот удар колокола, который звонит и по ней тоже?

«Соня взяла бутылку и наполнила бокал. В конце концов, смерть Деборы Полк была смертью Деборы Полк, стоит ли делать из этого трагедию? Многие умерли за любимым делом. А Сонина жизнь – это Сонина жизнь. У них с Деборой Полк было мало общего».

Тут, наверное, стоит сказать, что российские и советские реалии неслучайно в текстах Ольги Гренец соседствуют с американскими. Ольга родилась в Ленинграде. Окончив школу в родном городе, уехала в США, где получила экономическое и филологическое образование. Живёт в Сан-Франциско, работает редактором литературного журнала. Пишет по-английски (преимущественно) и по-русски – причём исключительно так называемую короткую прозу, романов в её портфолио пока нет.

Зато есть кино. Фильм по её рассказу «Куда течёт море» с участием Ивана Краско и Оксаны Акиньшиной, снятый режиссёром Виталием Салтыковым, участвовал в Манхэттеннском фестивале короткометражного кино и вошёл в число победителей.

«Задержи дыхание» – пятая книга Гренец, три вышли в России, одна – в США. Многие рассказы, вошедшие в нынешний сборник, – это авторизованный перевод с английского.

«Я начинала учиться писать, занимаясь в San-Francisco Writers Workshop, – вспоминала Ольга Гренец в интервью. – Каждый вторник с семи до девяти мы встречались – сначала в художественной галерее, потом в книжном магазине. Семинары были устроены очень просто. Читаешь вслух свой текст, собравшиеся комментируют. Вёл нашу группу Тамим Ансари, автор превосходной мемуарной книги West of Kabul, East of New York – о том, как он вырос в Афганистане, потом жил в леворадикальной общине в Портленде, штат Орегон. Он потрясающий рассказчик, как устный, так и письменный. Он может оформить любую историю. Его слушаешь и забываешь обо всём. Советы Тамима касательно того, как строить текст, точны и содержательны. Он не всегда прав, но, поговорив с ним, я всегда испытывала желание вернуться к тексту, что-то в нём подправить. Очень важная для меня книга – “В лаборатории редактора” Лидии Корнеевны Чуковской. Вообще я читала всё, что ею написано. И “Записки об Анне Ахматовой”, и её переписку с отцом, и прозу… Изучала Михаила Булгакова. Много мне дало чтение Сэлинджера по-русски и по-английски – оказалось, это два совершенно разных писателя, но я их одинаково сильно люблю. Из современных авторов для меня актуально творчество Лидии Дейвис и Этгара Керета. Бесконечно перечитываю романы Джейн Остин и Шарлотты Бронте, всегда открываю в них что-то новое: как выписаны герои, как строится повествование…»

Рассказы Ольги Гренец читаются с неослабевающим напряжением ещё и потому, что в любой миг может произойти что-то такое, что радикально меняет судьбу героев или наше видение ситуации.

В сборнике немало рассказов о любви, притом не обязательно о любви между мужчиной и женщиной (впрочем, мужчин – главных героев – в книге, кажется, почти нет). И автор рассказывает об этом как о чём-то вполне обычном.

Героиня переписывается с давними подругами, они вспоминают общее прошлое, какой-то отлично изображённый трагикомический эпизод, и вдруг получает от подруги такой ответ: «Тогда-то я и влюбилась в тебя».

И после некоторого смущения или даже смятения размышляет вполне спокойно.

«Если бы знать, хотя бы понаслышке, что где-то есть женщина, открыто живущая с другой женщиной, – как это повлияло бы на меня? Или повстречать женщин, которые совместно воспитывают детей, или услышать, что хотя бы один человек, отзываясь о женщинах, которые любят женщин, вместо привычных “блажь”, “извращенки”, “какая мерзость” или просто “бедолаги” говорит что-то другое».

Или ещё, столь же рассудительное: «Своё спасение Шпаци видит в том, чтобы жениться на женщине из большой семьи». Что ж, не он первый. Однако тут же оказывается, что не он, а она: «Теперь, когда боли в шее и верхней части спины не позволяют ей сидеть за рулём больше восьми часов в день, у неё появилось время для свиданий».

Или весьма узнаваемая семейная сцена с той незначительной разницей, что оба её участника – участницы.

«Сегодня воскресенье, и мы договаривались, что этот вечер принадлежит только нам, но чуть раньше Эбби наконец-то дозвонилась до Кэтлин, и – “отличная новость” – меня зовут на свадьбу. Приглашение на двоих, и я буду сопровождающим лицом».

Но у сопровождающего лица другие планы – ей нужно съездить к Саре Наумовне. У Сары Наумовны большие заслуги и деменция.

«Мои слова теряются, им не суждено пробиться сквозь её отстранённый взгляд. Больше шести лет мы вместе, и как-то так складывается, что это одновременно и слишком долго, и совсем недостаточно.

– Хочешь навестить свою приятельницу, пожалуйста! Не собираюсь мешать. Только почему-то во время свадьбы моей сестры, а? Как-то странно получается. – Эбби берёт ещё один кусок покупного пирога с яблоками – мой вклад в ужин.

– А если я пропущу девичник?

– Ты не можешь пропустить девичник моей сестры!

– Знаешь что? Роль femme (лесбиянки, играющей традиционно женскую роль. – А. М.) не для меня! Ну послушай, мне не до хороводов, и у меня экзамен по праву в конце июля. Куда-то ехать в такое время – чистое безумие, по правде сказать. – Слова срываются с языка сами собой, и меня вдруг поражает их справедливость. Между днём нынешним и июлем всего пять месяцев, я представляю свой график и от отчаяния чуть не давлюсь вином. Ох, хорошо бы уже лежать в постели, уткнувшись в её мягкое тело, – я гляжу на микроволновку – часы показывают 22:42; они, правда, спешат на пять минут».

«Раньше мне казалось даже привлекательным, что у Эбби напрочь отсутствует интерес к моим русским корням. Сколько людей, включая университетскую гёрлфренд, надеялись с моей помощью уловить суть чужой культуры, которая их якобы восхищает. Ах, ах, Россия, балет, фигурное катание, Чайковский, Толстой, яйца Фаберже! Можно представить, что чувствуют дети знаменитостей, когда к ним каждый встречный лезет с вопросом: “А расскажите про ваших родителей, какие они в обычной жизни?” Эбби ничего такого не делала. По-моему, до нашего знакомства она и слыхом не слыхивала о России. Теперь-то она, может, и покажет её на карте, да какое это имеет значение. Она любит меня просто за то, что я есть».

В итоге «femme» уступает.

«– Хорошо, я не поеду к Саре Наумовне, – говорю я Эбби. – Если это так важно для тебя, я поеду с тобой. Но ты должна объяснить, как мне быть со всеми этими девицами. Громогласно объявить себя лесбиянкой? Или постараться не выделяться? Чего ты хочешь?

Эбби начинает плакать. “Ну что? Что случилось?” – Она не отвечает. Забирается в обуви на кровать и со слезами раскачивается взад-вперёд. Я стою рядом, опустив руки, и мне страшно. Я не знаю, не имею понятия, что ещё ей нужно и что мне делать. Я хочу сказать, что я только что предложила ей всё».

Здесь прекрасно демонстрируются всем знакомые и любовь, и эгоизм, и стена взаимного непонимания – это наилучший способ примирять консервативную часть общества с однополыми отношениями: не обличать, не эпатировать, а демонстрировать, что в них вступают такие же люди, как все, – в чём-то трогательные, в чём-то эгоистичные, иногда счастливые, иногда несчастные…

А боль, страдание может вонзиться в героинь среди самого идиллического занятия, как – во время выбора детской прогулочной коляски – жестокое воспоминание об изнасиловании или искалеченная птица на городском перекрёстке.

Но иногда и наоборот. Людмила, потерявшая конструкторскую работу, находит прелесть в торговле загнивающими бананами.

«Как прекрасен цвет спелых бананов. От них исходит запах экзотической жизни: тропический остров, стоит протянуть руку – и все сыты. Пусть ей приснится, как в их суровом климате уберечь бананы от гнили.

Продавать надо, вот что».

По-своему счастливы и бескорыстные защитники природы.

«Все люди в этой комнате ощущают себя преданными защитниками окружающей среды, и каждый из них в любой момент готов выступить с разоблачением культуры потребления и коррумпированной власти».

«Что-то большое, как пузырь тёплого воздуха, возникает у неё в груди. Это любовь и изнеможение, ощущение тщетности и в то же время гордости за своё дело, понимание того, как далеко они продвинулись и насколько смехотворен их проект по сравнению с орудующими в мире силами зла».

Хотя счастливых что-то маловато…

Весьма впечатляет у Ольги Гренец ещё одна вечная тема – враги человеку домашние его.

«Сегодня на приём к психотерапевту за мной увязывается Мать. Она бесцеремонно отпихивает меня, чтобы заполнить собой пространство кабинета. “Скажу сразу, я не понимаю, зачем моей дочери психотерапия, – провозглашает Она, застыв посреди комнаты, на полпути к дивану. – Дочь чуточку нервная и неорганизованная, но с кем не бывает? Откровенно говоря, я в психотерапию не верю”».

«– Этот диван мне не нравится, – указывает Мать на бежевую оттоманку, где я верчусь, пытаясь найти удобное положение. – Уж если вам нужен диван, купите что-нибудь из натуральных материалов. Из шерсти. Хлопка. Как можно расслабиться на кожзаменителе? Кстати, дочь не упоминала, что у неё аллергия на пыль?»

«– Не понимаю, почему моей дочери взбрело в голову, что ей нужен специалист вашего толка. Единственное, что ей нужно, – это немного потерпеть, пока дети подрастут. И планку взять чуть пониже. Ничего страшного не случится, если иногда покупать готовую еду».

«– Раз уж я здесь, не могли бы вы выписать мне рецепт? У меня чудовищные мигрени. Стоит закрыть глаза, как в голове начинает страшно пульсировать, и я чувствую, что умираю. Ну почему, почему моя дочь не умеет радоваться жизни? А мне говорит, что счастлива!»

«– Вам нужно переделать всю комнату, – увещевает Она доктора. – От этого окна никакого толка. А та стенка наружная? Мрачно, как в похоронном бюро. Повесьте занавеску, поставьте диван перед ней, купите лампу с тёплым спектром, станет намного уютнее».

Мать чудо как хороша!

Другие истязатели, впрочем, мало чем уступят.

Ольга Гренец – превосходный бытописатель, но она может написать и великолепную притчу о том, как люди с возрастом увеличиваются в росте – самым буквальным и грандиозным образом.

«Восьмидесятилетних больше никто не слышал, даже сверстники. Каждый из них превратился в одинокий утёс, которому легче даётся общение с облаками, чем с себе подобными.

Ухаживать за ними было сложно; один только поиск укромных уголков и трещин, где у них притаилась боль, обрекал младшее поколение на долгие и изнурительные странствия. Шестидесятилетние для этой роли подходили лучше. Они оставались ещё довольно подвижными и могли принять на себя тяжёлый труд, которого требовал уход за восьмидесятилетними, а нарастающая тревога перед собственным будущим учила соблюдать деликатность».

Перед нами, словом, сильный, умный и оригинальный прозаик – прошу ценить и уважать.

Редактор Регина Данкова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Елена Плёнкина

Программа PhD соответствует российской докторантуре. – Здесь и далее примеч. автора.

Сетевой американский супермаркет.

Вид совместного использования частного автомобиля с помощью онлайн-сервисов поиска попутчиков.

Я немного говорю по-немецки.

Это же просто! Авраам – не отец. Отцом был сосед.

Инди (англ. indie – сокращение от independent) – термин, означающий независимую культуру, здесь – независимое издательство.

Небольшая зона отдыха в крупных городах, в частности деловых районах, являющаяся продолжением тротуара.

Обычно иммигрантов на Аляске нанимают на разделку рыбы.

Ring-a-round the roses, a pocket full of posies, ashes, ashes, we all fall down – детская песенка.

Метод Монтессори – педагогическая система, предложенная в первой половине XX века итальянским педагогом и врачом Марией Монтессори.

Индийцы и русские – братья (пер. с хинди).

Лягушонок Кермит – персонаж «Маппет-шоу».

Сосна Торри – вид калифорнийской сосны высотой до 25 м, ствол достигает одного метра в диаметре, крона округлая или неправильной формы.

Лингва франка – язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.

Шутливое название штата Айова.

Название пивбара.

Baby shower – вечеринка, которую устраивают по случаю предстоящего рождения ребёнка. Гости дарят младенцу приданое. Комнату и стол украшают, как для детского праздника.

Щучий хвост, или сансевиерия – неприхотливое домашнее растение.

Вид совместного использования частного автомобиля с помощью онлайн-сервисов поиска попутчиков.

«Я хочу держать тебя за руку».

Сдобные крендельки.

Ванна с герметичной крышкой, заполненная концентрированным солевым раствором температуры тела.

Femme – здесь лесбиянка, которая в отношениях принимает традиционно женскую роль.

Бар в пентхаусе, расположенный на девятнадцатом этаже отеля Mark Hopkins Hotel в Сан-Франциско.

Игра слов: микрофон по-английски произносится как майкрофон, то есть созвучно с именем Майк.

Муниципальный колледж, иногда называемый колледжем подготовительного обучения, – двухгодичный этап к получению университетского четырёхгодичного образования.

В иудаистской традиции бат-мицва – обряд посвящения во взрослую жизнь в 12 лет и 1 день для девочек и бар-мицва – в 13 лет и 1 день для мальчиков.