Художественное оформление

Валерий Калныньш

Прочитал с наслаждением, любострастием, с физическим ощущением того, что мозги мои впитывают лучшее снадобье для оздоровления, что-то вроде отвара жень-шеня.

То, что написал некогда мой коллега Ефим Ярошевский о мужественной и нежной прозе Аллы Лесковой (предисловие к первой книге «Фимочка и Дюрер»), – это почти все хорошее, что можно сказать про ее удивительные тексты. Я буду писать за пределами этого «почти». Однако уверен в том, что и сам останусь в пределах «почти», ибо еще кто-то другой, прочитав двух-трехстраничные тексты Аллы, вместимостью в роман или повесть, сможет увидеть в них что-нибудь свое, особенное.

Алла Лескова не писатель, не поэт, она – другая. На Руси вначале не было понятия «писатель». Был летописец, от «писец», потом сочинитель, «господин сочинитель», был «господин беллетрист». А писатель – это уже звучит гордо.

Алла, мужественная и нежная, ироничная и смешливая, никогда не звучала гордо. Но то, что прозвучало из ее опусов, было самое-самое, горестно затаенное, иронией и силою духа преодоленное, не подавленное никаким общечеловеческим и частным сволочизмом, черной болезнью, с которой она борется, – чистый подростковый голос («Подросток» Достоевского) гениальной библейской еврейской девушки, который не будет старческим до самого…

Ах, Аллочка, живите сто лет, как (почти) прожила друг моей писательской молодости Шира Горшман, писавшая на идише, теща Смоктуновского. А хотите и больше.

Я вот читал ваши опусы и вдруг начинал понимать, что вы рассказываете о какой-то житейской мелочи вроде 1 сентября в школе для слабоумных детей, – и проваливаешься в бездну догадки, что тебе показывают картинку тысячелетней давности. И на бесконечном эскалаторе времени и ты, читатель, и сам рассказчик – отстоите на непреодолимом расстоянии к трогательной картинке. Но что же это за сердце, для которого не существует никаких расстояний и никакой вечности, чтобы нежно прикоснуться к своему подбородку живой маминой рукой.

Были такие писатели. Мишель Монтень, например, или Генри Торо, наш русский Юрий Олеша, которые ни дня без строчки. Но вы, Аллочка, ближе для меня тем, что пишете не лукавствуя в том, чтобы вписаться на века в скрижаль мудрости всечеловеческой, а пишете для того, чтобы дзэнски легко и нежно прикоснуться к тому, что так эфемерно протекает сквозь пальцы, растворяется в пространстве, вызывая легкое недоумение – а стоило ли появляться в этом лучшем из миров.

Пришла ко мне давным-давно молодая женщина, села в кресло и говорит: «Я лесбиянка».

Киваю и жду. Сказать на такое «это хорошо» – чревато. Дома только мы с ней. Сказать «ну и дела!» – еще хуже. Молчу.

– Но это, – произносит женщина, – для меня не проблема, с этим у меня все в порядке, есть любимая, все у нас хорошо.

Киваю.

– Да, – говорит, – я еще работала до того… как поняла, что лесбиянка… девочкой в пятизвездочном отеле.

Я киваю и молчу. Сказать на такое «вон из моего бесплатного в плане любви дома!» – лишиться клиента. Произнести «молодец, уважаю и завидую» – не совсем правдой будет.

– Но с этим, – говорит, – у меня все позади. Заработала на хорошую квартиру, отличную машину, питаюсь вкусно и полезно, одета. Так что это не то, с чем пришла.

Жду. Молчу.

– Еще, – говорит молодая женщина, – у меня есть судимость, убойная статья.

Я вжалась в кресло и смотрю в окно, скоро ли муж вернется, уже темно, значит, скоро. Киваю, как будто ко мне каждый день убийцы на огонек заходят. Молчу, во рту пересохло.

– Но с этим у меня нет проблем, я не поэтому пришла…

Киваю. Хотя нет проблем с этим – скорее плохо. То есть убить не проблема. Ноу проблем.

– А пришла я, – говорит она, – потому, что никак не могу научиться вязать.

– Кого вязать? – в ужасе спрашиваю я, но лицо спокойное сохраняю.

– Крючком не получается вязать, – говорит женщина. – Спицами могу, а крючком ну никак. Думаю, надо искать причины в детстве…

– А что в детстве с крючком было не так?

– Я пыталась повеситься. В двенадцать лет. Но не удалось. С тех пор вот никак крючком вязать не получается. Хочу решить эту проблему.

– Простите, я на минуту отойду, можно?

– Да-да, конечно.

Разрешила.

Я пошла в ванную и стала лицо ополаскивать ледяной водой, а сама села на край ванны, ноги подкосились. Возвращаюсь, а она хохочет, откинув голову, и говорит:

– Расслабьтесь, я все наврала. Проверяла вашу нервную систему. Вы отлично владеете собой! Поразительно просто. А у меня, – продолжает, – на самом деле совсем-совсем другая проблема.

– Какая? – с облегчением, но еще не веря счастью, спрашиваю я.

– Я на самом деле мужчина! Но пол изменил, а люблю по-прежнему женщин. Как быть?

Сначала я много лет была несчастна из-за щелки между зубов. Эта жуткая щель была источником моей несчастливости долго.

Поэтому меня не любят нормальные пацаны в школе, считала я, а только которые с мамой-одиночкой, хулиганы и двоечники. Кому я нужна с такой расщелиной! Только им.

Потом нашелся стоматолог, который что-то придумал, и щель исчезла. Но счастья как не было, так и нет.

Потом я худела. Я думала, что я толстая и никто никогда не полюбит. И худела, и худела. Но меня параллельно любили и любили, а я считала, что они скоро очнутся и ужаснутся, ну как можно такую толстую любить. А пока пусть любят, дурачки. И была несчастлива, ведь меня любят понарошку, как будто. Всерьез такую толстую не бывает, что любят. А они все любят и любят. Боже, как я несчастна… За что?! Зачем они меня любят?! Издеваются…

Потом меня полюбил муж, я расслабилась и стала по вечерам за долгими разговорами мести все подряд и разжирела. Муж продолжал любить, и я была глубоко несчастлива, так как думала: как же так? Ему все равно, стройную или жирную любить? Это ужасно. По идее, должен разлюбить. Терпеливо ждала, когда разлюбит, и тавро несчастливой не исчезало. Да он меня просто не замечает, расковыривала я свою несчастливость. Любил бы, так сказал: мол, ты это чего, прямо корова. Как мне теперь тебя прикажешь любить? А он не говорит ничего, наверное, лень, думала я. Разве это любовь, горестно думала я.

И вот так все время.

То щелка между зубов, то жопа толстая, то щелки уже нет, то диеты, то разжирела, то похудела аж на двадцать кг, а никто не замечает, и ходишь несчастливая. А никому не видно. Хоть серьги надевай с бриллиантами, чтобы и щель заметили, и толщину, и кожу с костями – это когда похудела.

Так и прожила с удовольствием в несчастливости.

То холодильник пора менять, то обои надоели, то города и республики, все надоедало, везде несчастливая.

И наконец привалило счастье! Терпенье все перетерло. Даже здоровые клетки.

Не счастливая? – получай.

Онкоцентр, наркоз, операция – раз.

Онкоцентр, рецидив, наркоз, операция – два.

И идешь, как сегодня, по осенним мокрым листьям, рот еще кривой после операции, не закрывается, саркастический такой будто, дождь все время, ветер прическу спутал, а я укладывала…

Идешь и думаешь: какая я счастливая. Наконец-то!

А в одном учреждении, в прозрачном лифте, во все стороны осенняя красота природы видна, с пацаном лет десяти ехала, и он папе брезгливо и капризно так говорит: какой лифт однообразный.

Тоже несчастливый пока.

По утрам он поет в маршрутке.

Ранним питерским утром он выезжает на маршрут и гонит пока пустую машину по северному городу. Он поет так громко и надрывно, как будто в родных горах, где-нибудь высоко, на пастбище, один… Он поет и плачет, и, пока нет хмурых утренних пассажиров, вспоминает свою доченьку Наргиз. И еще одну дочь, Саодат, которой на свадьбу приехал заработать, на много гостей и на дом для молодых.

Он поет так надрывно, открыв окно, и ветер, чужой, северный, обдувает лицо и сушит его слезы. Которых нет.

Потому что все они внутри.

Меня в коррекционной школе очень любил мальчик Вася с отвисшей влажной губой, он все время говорил, что я красивая.

Через три дня работы в этой школе я поняла, что Вася говорит это всем.

И еще один человек меня любил, наша вахтерша, она же охранник, она же бабушка тоже особенной девочки, которая, наоборот, сама у всех спрашивала: «А я красивая?»

То есть все было правильно. Мальчик Вася говорил всем девочкам, что они красивые (настоящий мужик), а девочка у всех спрашивала, красивая ли она (истинная женщина). Болезнь не изменила в них главного, принадлежность к своей природе.

Да, так вот, вахтерша.

Она меня любила, чаем угощала в своей каморке, конфеты горстями в карманы куртки пихала. От одной не поправишься, говорила.

– А вот ты, Алла, почему в Израиль не уехала? Мама там у тебя, сестра, племянники, дядя…

Эльвира, так звали вахтершу, часто меня об этом спрашивала, но ответ не слушала. А отвечала я ей:

– Там жарко очень, я север люблю.

Эльвира однажды все же услышала ответ и сказала:

– Вот вроде бы евреи не дураки, а зачем страну сделали в такой жаре? Мерзлявые, что ли? Мерзнете все? Вон Россия какая огромная, места всякому еврею хватит… Создали бы здесь свою республику и вот тебе Шалам Шабот.

Шалам Шабот (шаббат шалом) мне очень нравился, и Эльвира не понимала, почему я смеюсь каждый раз.

– Так у нас есть республика еврейская, Эльвира! – говорила я ей.

– Где это? Чего придумываешь? Кто им разрешит, когда самим жрать нечего…

– Есть-есть, – говорю. – Еврейская автономная область, на Дальнем Востоке. Столица есть даже, Биробиджан.

– Да чтоб еврей на Дальний Восток поехал? Вы же мерзлявые, вам где потеплее да посытнее, а там холод и только лагеря, и зэки бродят, любого еврея обидят. Нет, шутишь, конечно, ты, Алла, любишь шутить.

– Не шучу. Правда есть такая республика. Столица даже есть у них…

И тут Эльвира томно закатила глаза, куда-то в воспоминание отправила их, и тихо говорит…

– Ух, Алла, какой у меня в молодости еврей был, какой мальчик, какой горячий, нежный, ласковый, грустный… Я его как прижму, сама улетаю, а он плачет от счастья. Хорошо мне с тобой, Эля, говорит. Вот так бы с ним и пролежала всю жизнь… Потом женился на своей и уехал в Израиль, а я бы с ним даже на Дальний Восток уехала, в автономию вашу, если не врешь… Хоть на Колыму… Хоть куда… Обняла бы и никуда не отпустила. И была бы счастлива всю жизнь… А теперь вот сижу, за больной внучкой слежу, Вася слюнявый мне каждый день говорит, какая я красивая, а я верю, представляешь? А он тебе говорит?

– Он всем говорит, Эльвира…

– А Мишенька мой, еврей тот, ничего не говорил. Только глазами любил. Горячий такой, нежный, грустный… Нет, не только глазами, конечно, любил, все как положено, о-го-го какой, но разговаривал глазами. Как посмотрит – хоть в их автономию, хоть куда бы с ним, в вечную мерзлоту, везде бы поехала. А он взял и в жару свою уехал, в Израиль…

Ну, хоть ты не уезжай, Алла, хорошо, что жару не любишь, я к тебе привыкла, и Анька моя тебя любит, внучка… И глазами мне Мишку напоминаешь. Как посмотришь… Не уезжай, будем чай пить, конфеты у меня всегда есть… Печеньице вот еще возьми, сама пекла. А там жара все время, у тебя ножки полные, будешь мучиться, ножки растирать до крови… И Васьки с губой там нет, кто тебе будет говорить пять раз в день, что ты красивая?

– Он всем говорит, Эльвира…

– Да знаю я, – сказала Эльвира и отвернулась, стала смотреть в окно.

Долго смотрела, и я тихо вышла.

Абдуллох и Акобир закончили ремонт в нашем подъезде. Всё сделали хорошо, не придерешься, кайму – морскую волну цвета фекалий – исправили скотчем, выровняли.

А поутру выхожу, а там… красный ковер через всю площадку, прямо от входной двери. С таджикскими узорами.

Красная дорожка! Иди не хочу.

И теперь каждый день я вхожу на эту дорожку, где по-хорошему надо бы идти на высоких каблуках, с голыми плечами и грудями и белыми зубами и под щелканье камер всем кивать, махать и улыбаться. Звезда идет. Звезде дорогу.

И все хлопают и кричат: «Алла! Алла! Каблуки-то какие… Не звезданись…»

Вместо этого я иду в тишине по этой красной дорожке, в черных слипонах на белой резиновой подошве, с арбузом в пакете, в ветровке цвета крабовой палочки, поясница болит, никто не щелкает никакими затворами, ну, вы поняли…

Улыбаться некому, никто не кричит: «Алла!» Никто.

Груди грустны и обвязаны шарфом, холодно.

И только где-то далеко брехают собаки и брешут политики.

А я иду по красной дорожке, и невидимые слезы льются по щекам Кабирии, или видимые льются, но вот точно, как в проходе Кабирии, только она не по красной дорожке, а я по красной.

И никто не закричит: «Алла!»

Разве что заглянут поправить свой ковер Акобир и Абдуллох и тихо скажут: «Аллах акбар…» Или подумают.

А я услышу – Алла…

Красный таджикский ковер в пятиэтажке на Охте, в Петербурге, моя красная дорожка.

Господи, хорошо-то как и тихо как.

Мне наш подъезд в Самарканде вспомнился.

Там всегда были открыты двери, весь день, у всех, это уже общее место про открытые целый день двери в те плохие времена… Но что поделать, если это так и было.

Напротив нас жила семья секретаря горкома, этот секретарь была женщина, которую выпилили, вытесали из коры дуба. Волевой подбородок, маленькие глаза, большое грубоватое неженское лицо, профиль индейца. Партийный Чингачгук.

Муж ее был тихий, светлый, моль. Какой еще может быть муж у секретаря горкома… Покладистый, бесшумный, как будто все время проскальзывал мимо, а не проходил.

Была у них дочка с косичками, которая играла гаммы на черном пианино. Светлая, в папу, тоже моль, тихая. Когда дверь приоткрывалась у них, было видно белоснежную накидку на черной крышке инструмента. Мы их называли «стерильные», так было у них нечеловечески чисто. Какое-то безвоздушное пространство. Или, наоборот, воздушное, летали они, скорее всего, по воздуху, поэтому ни пылинки, ни соринки, ни сдвинутой книжки, ни запахов, ни звуков, ни шорохов. Секретарь горкома была хорошая женщина, улыбалась большим лицом с грубой кожей, дежурная улыбка, вежливая, но не фальшивая.

Под нами жили две сестренки, со старшей мы дружили, простодыра такая, безотказная и курносая, а папа их был директором винзавода, обаятельный любимец и любитель женщин. Другим директор винзавода не мог быть. Если бы я столько дегустировала, то тоже бы была любимица и любительница. Жена ничего не знала, как все жены. Мне давно кажется, что жены существуют для того, чтобы ничего не знать.

Над нами жила рабочая многодетная семья. Муж всерукий, всем все чинил, во всем доме, не пил, денег не брал, и помнится мне, что все ему тыкали, которым он чинил, мужчины тыкали, хозяева квартир, в которых они были мужьями, но ничего не умели делать руками. И поэтому приглашали этого дядю Петю безотказного. Мне было неловко, что ему тыкают по-барски безрукие мужики, я это помню хорошо – чувство это неловкости.

Его жена, расплывшаяся от нескольких родов, мягкая со всех сторон, тетя Лена растила мал мала меньше, из ее кухни разносились самые вкусные запахи, а самая младшая, Леночка, тоже, как мама, Лена, бродила целыми днями по этажам и всем говорила: здрасти, как ваши дела? Мои хорошо. У Леночки были длинные кудри, простецкое лицо, и она всегда просила нашу собаку – погулять с ней на улице или у нас дома «поиграть с песиком».

Старшие их дети были с норовом, непонятно в кого, но с хорошим норовом, я помню, как трепетали их ноздри от гнева. Иногда мы собирались во дворе, я подлизывалась к ним, взрослым, за это сидела с ними на скамейке южным остывающим вечером, и когда они возмущались чем-то, то ноздри их трепетали. Семейная черта такая была.

Недавно меня нашла эта Леночка, которая бродила по этажам, младшенькая… Живет в Подмосковье. Рассказала, что Петя, старший брат, красавец, погиб в армии, дядя Петя, отец, тоже Петя, они детей своими именами называли, Леночка, Петя… Дядя Петя, которому все тыкали в государстве рабочих, тоже рано ушел. Подружку мою, простодыру, давно зарезал муж из ревности. Осталась дочка, которую воспитала бабушка, жена винзавода. Она до сих пор не знает, что муж ей изменял.

Вспомнила всех, новости эти узнала, закрыла глаза… И увидела всех лица, и почувствовала запахи из окон, наверняка те же, да услышала шум тополей в ночи под желтым от крупных звезд небом. И голос мамы из открытых окон веранды.

– Алла, домой, уже стемнело. Слышишь?

– Слышу, мама…

Села в такси, а водитель меня спрашивает:

– Ничего, что я армянин?

– Ничего, – говорю, – в жизни всякое бывает, что ж теперь… Главное, чтобы это не дороже стоило, чем по прейскуранту.

– Нет, что вы, довезу в лучшем виде! – И тут же восклицает: – Жен надо слушаться! Вы согласны?

– Не знаю…

– Жены умнее нас, – продолжает таксист. – Да?

– Да. Если умнее. А если глупее, то нет.

– Как-то вы непонятно разговариваете… Вы вообще русская? – шутит таксист.

– Я еще хуже, чем армянин, – отвечаю.

– О-о-о… Что за день у меня сегодня… Ну, ничего. Зато вы умные. Особенно жены. Жены вообще умнее нас. Моя все с красными дипломами закончила. И школу с золотой медалью! И педучилище с красным! И институт! И курсы повышения! Все с красным!

– Повезло вам, – соглашаюсь. – Такую жену только и слушаться. Что еще с ней делать?

Тут мы в пробке остановились, и мой водитель подзывает продавца подснежников, который между машинами лавирует. Подзывает и жене подснежники покупает.

– Какой вы молодец, – говорю. – Счастливая жена ваша.

– О, моя жена самая лучшая в мире! Потому что я ее всегда слушаю! А не слушал бы, может, не такая хорошая была бы.

Я задумалась. Молчу. Силлогизм этот разгадываю.

– Да… Вся с красными дипломами! Вся! Ну и вы тоже, наверное, хорошая, – улыбнулся таксист. – Я вам тоже подснежники купил, возьмите.

Я растерялась.

– Спасибо, впервые живые подснежники вижу, правда…

– Ну вот, – говорит, – теперь армян любить будете!

– А вы евреек. Да?

Он засмеялся и отвечает:

– Только никому не говорите, но у меня любовница была давно, из ваших.

– Никому не скажу… Главное, чтобы вы жену слушались…

– О, это золотые слова вы сказали! Приехали! Всего хорошего, осторожно выходите, скользко. Подснежники нюхать будете – меня вспоминайте. Левон меня зовут.

Тетя Аня, тетка моей подруги, уехала из России более тридцати лет назад. И вот решила посетить родину, впервые.

Звонит уже месяц, ежедневно, и задает вопросы.

– Что-то я боюсь ехать, если честно, – говорит тетя Аня.

– Не бойся, – отвечает подруга. – Чего ты боишься?

– Всего, – отвечает тетя Аня.

– Ну, тогда не приезжай, – говорит подруга.

– Ты не хочешь, чтобы я приехала?! – потрясена тетя Аня.

– Хочу!

– А что же тогда болтаешь? – возмущается тетя Аня. И продолжает задавать вопросы.

– А ты ездила когда-нибудь из Москвы на «Саксане»? – спрашивает она.

– На «Сапсане», наверное. Да, сто раз.

– И как?

– Что как?

– Как там с безопасностью?

– Нормально, – отвечает подруга и вытаскивает третью сигарету из пачки.

– Прям-таки нормально? Прям-таки садишься и доезжаешь такой же, как вошла?

– Тетя Аня, там ехать всего ничего, три часа… Какой села, такой и встала…

– А там кормят? – спрашивает тетя Аня.

– Там предлагают напитки и какую-то еду, да.

– А она свежая, еда ваша? Не отравят?

– Специально – нет, – отвечает подруга и вытягивает из пачки восьмую сигарету.

– А ты сама ела или мне первой предлагаешь попробовать? – спрашивает тетя.

– Ела.

– А что ты так отвечаешь?

– Как? – потихоньку звереет подруга. – Как я не так отвечаю тебе?

– Ну, как-то неприветливо. У вас там все такие неприветливые?

– Нет, только я, – цедит подруга.

– Тогда скажи мне, – продолжает тетя Аня, – в вагоне много пьяных?

– Где? В «Сапсане»? Нет. Вообще нет пьяных.

– Как это может быть, чтобы у вас в поезде не пили?

– Может быть, пьют, но не успевают стать пьяными, – сучит ногами подруга.

– Послушай, а вот расскажи подробно, что там есть? Кресло удобное? Не холодно? Туалет чистый?

– Чистый туалет. Не холодно. Чисто, удобно, светло и тепло. И мухи не кусают.

– В нашем поезде? Не смеши! Чисто… А вот мне тут одна сказала, что там есть бизнес-класс? Может быть, туда купить билет?

– Купи.

– А что ты так отвечаешь?

– Как?

– Невежливо! Вот как! У вас там все такие?

– Нет, тетя Аня, только я.

– Так мне брать бизнес-вагон? Он лучше? Безопаснее? Чище? Теплее?

– Не стоит, тебе будет и в обычном хорошо…

– Но мне сказали знающие люди, что в бизнес-вагоне люди поприличнее!

– В обычном тоже приличные.

– Да? Так ты хочешь или нет, чтобы я приехала? Мы же столько не виделись!

– Хочу, – отвечает подруга и глазами посылает мужа за второй пачкой сигарет.

– Тогда скажи: а вагон по пути не отцепят? И не прицепят к другому поезду? У вас же там бардак кругом! Я все помню!

– Тетя Аня. Слушай внимательно. Тебе надо взять билет в пломбированный вагон, ты поедешь, как Ленин, тебя подвезут прямо к броневику на Финляндском вокзале, а там я буду стоять справа в уголке, в руке красная гвоздика, спутница тревог. Ждем.

– Вот это другое дело, – выдохнула тетя Аня. – В пломбированном вагоне я буду намного спокойнее, только еды надо побольше взять, вдруг буфет тоже будет запломбирован.

Что ты делаешь со мной, тихий саксофон? Иногда только, снисходительно, клавишным даешь пару минут, а потом льешь и льешь, разливаешь по опустевшей после празднеств гостиничке, еще поблескивающей дождем новогодним, льешь свою музыку, и невозможно уйти и оторваться от окна. А в нем замерзший залив, по нему раскиданы нахохлившиеся черные птицы, рыбаки, каждый далеко друг от друга… Хуторяне. А сегодня эти черные птицы исчезли с залива и перекинулись на ветки деревьев, прикинулись воронами. Холодно и туман.

Вчера по заливу ходили люди, зачем-то подходили к рыбакам, делали их снова одинокими, зачем… Где люди, там всегда одиночество. И только с музыкой, что же ты вытворяешь со мной, саксофон… И только с тишиной зимнего сна… И только с девочкой, восемнадцать не больше, которая спрашивает: вам первее что принести? кофе или сырники?

Первее… Вторее… Восьмее…

И только с парнишкой, который первее девочки все принес, и сказал: только по заливу не идите, обещайте, опасно… а то вы глаз с него не сводите. Только с этим всем нет никакого одиночества.

Лужа или озеро, кто как называет, в парке возле дома.

Лет пятнадцать назад я там плавала, и пацаны еще с окрестных домов плавали, все говорили, что нельзя, вы что, ну пацаны – дураки, а вы взрослая женщина, а плаваете. А там, говорили, много трупов на дне, да-да. И еще есть холодные, ледяные воронки, которые затягивают. Если уж плаваете, женщина, опасайтесь этих воронок. Это, говорили люди, еще при Екатерине ее купальни были, а сейчас загадили, пьяные утопшие здесь и воронки, и вообще очень грязно.

Но я видела чистую синюю или серую воду, а трупов чего бояться, они плохого не сделают, и потом морозы такие были долгими зимами, что какая там грязь и зараза.

И я переплывала по несколько раз эту лужу в жару, от которой только в этой Екатерининской некогда купальне и можно было спастись. Где, как все говорили, а потом дети меня ругали и муж, много утонувших. И воронки ледяные, не смей плавать там.

А недавно, еще снег лежал, пошла гулять, а там утки, и первый вопрос у меня всегда, как у Холдена Колфилда: а куда эти зеленоперые на зиму деваются? Они же не могут на юг долететь. Или могут?

Гуляла, вспоминала, как не боялась плавать, хотя все пугали, а пацаны с округи ныряли и говорили, показывая на меня, вот тетя дает.

Ничего не боялась.

Гуляла недавно, и очень красиво там было. Деревья еще без листьев, без листьев они самые красивые, очень красивые со своими кровеносными системами, ветвями-ветками, спутанными волосами… Ничего красивее нет, чем голые деревья, без всяких там клейких листочков. Совершенство само. Япония.

Снег еще лежал, темнело, а в предыдущем нашем доме, который тоже был напротив этого парка, окна горели в нашей бывшей квартире. А я десять лет туда не могла смотреть, и когда мимо проезжала, то голову отворачивала, всегда отворачивала, боялась, что мужа там не увижу, всегда видела его спину у окна на кухне, он любил там сидеть, курить, читать. Когда живой был.

И вдруг впервые решилась и посмотрела на то окно.

Давно другие люди на нашей кухне. Чужие. Стеклопакеты. У нас их не было тогда… Какие-то дети мелькают, не мои. Муж чужой. И его жена. Не я. Балкон застеклили.

Долго и спокойно вглядывалась, спокойно думая, что давно у меня просто другая жизнь, сто пятая, и я когда-то ничего не боялась и плавала в запрещенной луже, а потом боялась только на эти окна смотреть, а теперь и этого не боюсь.

Ночью резко потеплело и стало душно. Я открыла окно, но все равно не могла уснуть, совсем не спала, ворочалась.

А утром встала рано на работу.

Вышла в тихий воскресный двор и ослепла от белого цвета. Всю ночь, значит, шел снег. Понятно, почему не спалось. Уже давно я не могу уснуть, когда ночью идет снег. Наверное, кто-то – кто? – как бы толкает меня специально, чтобы я не проспала эти мгновения.

Кто так нарисует? Никто. Быть может, лучше, но не так.

Долгие часы шел снег, всю ночь.

А утром снег очень белый, высокий и рыхлый, и осторожно ставишь ногу, потому что под такой красотой почти всегда опасность – лед или ямы. Как под любой красотой.

Но сегодня я шла по следу и не боялась.

След проложила утренняя собака, она пробежала как раз по той тропинке, которая ведет к моей остановке. И я шла точно по ее маленьким круглым следам, как по следам ангела-хранителя, если бы он мог летать по глубокому снегу.

Иногда я ухожу от своих парикмахеров.

Ухожу и больше никогда к ним не возвращаюсь. Даже если они непревзойденные мастера своего дела, но, привыкнув, начинают хамить или трещать над головой.

Я люблю тишину, а они, многие, нет.

И тогда я нахожу новых непревзойденных. Например, Свету.

Света деликатная и хорошо стрижет, все время молчала, и я была счастлива.

Работает она во «Французском салоне», который находится на раздолбанной улице Красногвардейского района, зимой там нет ни одного фонаря и ноги западают под разрытый асфальт и там и остаются.

В общем, именно на такой улочке и должен находиться французский салон и другой прованс.

Но сегодня Света вдруг разговорилась не на шутку, сыпала рассказами про дураков-учеников из ее школы парикмахеров, у нее школа своя есть.

Пока она что-то рассказывала самой себе, было еще ничего. Но когда я услышала: ты со своего аула приехал и думаешь, что ты здесь город покоришь, а сам по-русски еле говоришь и не знаешь, кто такой Ван Гог, я очнулась. Вернее, во мне проснулся мой земляк Алишер Усманов, и я таким же нехорошим спокойным голосом пахана спросила у Светы: «А зачем мальчику из аула, который будет стричь наши русые головки, знать про Ван Гога?»

Света замешкалась, остановила движения ножниц, подумала и сказала: «Он должен знать про Ван Гога. Должен! Потому что у Ван Гога был ужасный парикмахер, который даже отрезал ему ухо. И я не хочу, чтобы мой ученик тоже стал таким».

Меня обуял такой восторг, что я передумала заступаться за земляков и уходить от Светы. Пожалуй, я у нее останусь, она гениально вышла из положения, и все только ради того, чтобы не потерять меня.

Давно никто не хотел меня так не потерять.

Я коллекционирую грузинские кафе. Вот такая не одна, но пламенная страсть.

Недавно утром, только магазины открываются, иду от врача и вижу новый объект моей страсти. Пульс учащается – и я вхожу в уютное помещение.

Меня встречают две грузинские очень домашние женщины в черном, в домашних тапках и наспех причесанные, еще заспанные.

Перед этим они сидели и смотрели на большом экране мелодраму на дамском канале. Я взяла чай и стала смотреть на них.

Там, в фильме, главный герой пришел и сообщил жене, что любит другую. Еще одну. «Я люблю другую, – сказал он. – И тебя люблю!» И повторил еще раз, потому что жена не поняла. То ли ей послышалось, то ли снится.

Две грузинки схватились за головы и вскричали, как раненые чайки: «А-а-а, как это?! Вай ме!»

Потом повернулись ко мне и говорят: «Вот они какие! Все! Как можно полюбить другую, не понимаем! Сациви будете? А полюбил – молчи, дурак старый, кто тебя спрашивает, слушай! Лобио, сулугуни жареный хотите? Чай и дома пить можно, ну ладно, давайте кино смотреть».

Тут вошел хозяин, их муж, наверное. Одной из них. Он зевал очень расслабленно, все было так по-домашнему, и женщины стали наперебой рассказывать ему, как это мурло в фильме призналось жене, что полюбил другую. Они трещали по-грузински, махали руками, как будто ругались с ним, а он снисходительно слушал и посмеивался.

Потом подошел ко мне и говорит:

– Глупые женщины, да?

Он засмеялся и спросил, буду ли я смородиновый морс, они прямо тут готовят, свой, – и кивнул в сторону женщин.

– Буду!

– Но мы не можем его принести, он очень горячий, только сварили, кто пьет горячий морс, слушайте? – сказал он.

– Я попью, замерзла…

– Давайте тогда вина принесу, – предложил он. – Или кино хотите смотреть дальше?

– Вина не хочу, кино буду смотреть…

– Ну, отдыхайте, – сказал он. И опять усмехнулся.

Я стала смотреть кино. Там этот муж влюбленный вдруг вытаскивает пистолет и приставляет к животу жены. Молчи, дура, говорит.

– Вай ме! – вскричали грузинские женщины! И закрыли глаза ладонями.

Потом одна повернулась ко мне и сказала:

– Вот как можно пистолетом родную жену пугать, не понимаю… Любовницу пусть свою пугает, скотина. ЗВЕР. Как она с таким жила, не понимаю… Хинкали зря не взяли. И морс уже остыл, попейте, кино еще долго, отдыхайте. Кушать захотите – скажите, сулугуни жареный попробуйте.

И опять стали смотреть фильм.

А муж их подсел ко мне, все же вино принес, угощаю, говорит. Налил медленно вино, медленно поставил бутылку на стол и тихо сказал:

– Женщины никогда нас не поймут. Никогда! Мы же не изменяем, слушай… Мы их всех любим! Слушай, что плохого в любви?! Умру не пойму…. Это не война, не ненависть… Любоф!

И подлил мне вина.

Архивом «Севзапрыбы» заведовала Екатерина Ивановна, румяная от гипертонии, улыбчивая сплетница. Очень добрая. Она все время звонила дочке Ирочке, только так к ней обращалась, и спрашивала, как дела. Ирочка была почти замужем, но очень близка с мамой.

Екатерина Ивановна всегда по телефону рассказывала Ирочке про нас.

Алла? Она сегодня в новой юбке, уже осваивается, правильные кальки достает с полок… В лодках стала разбираться.

Рут? Рут ничего. Молчит. Работает на своем ксероксе. Что ей сделается, скале этой.

Надька? Надька из туалета не вылазит, курит там часто…

Рут была крупной эстонской девушкой, три Данаи, с лицом музейной красоты. Ходила всегда с таким достоинством, как будто быть Данаей, несколько Данай, – это предел мечтаний женщин. Я любовалась ее медленной походкой и прямой спиной, непроницаемым, красивым, несовременным лицом. Картина. Музей. Екатерина Ивановна любила всех обсуждать и говорила, это она от толщины так медленно ходит, а не от достоинства.

Надька была молодой облезлой курякой, похожей на детдомовскую. Ни кожи, как говорится, ничего. Только беззлобность.

Надька, выходи из туалета, иди работать, Аба Меерович пришел, чертежи ему нужны. Целый список принес.

Аба был всегда веселым, в маске хохмача, рассказывал один и тот же анекдот и сам же смеялся.

Надька вышла в помятом коротком платье, одернула его, ножки тонкие, кривые, Аба обдал ее пустым взглядом, рассказывая свой вечный анекдот.

Вдруг все замолчали. Это вбежал наш непосредственный молодой начальник. Сначала в комнату, как обычно, ворвался запах его застарелого пота, потом он. Это был недавний комсомольский работник, не справился с комсомолом, и его отправили на понижение – имитировать бурную деятельность, активно потея, до тошноты.

Институт, домики его отдельные, находились прямо на берегу залива, и в обед, летом, мы сидели на теплой гальке или лежали, дышали морем и замирали от красоты. Работа на берегу моря – это было самое лучшее в ней.

Генеральный был редким мужчиной, красавец, швед такой. Или норвег. Холеный. Спокойный. И жена там же его работала, пара замечательная. Тоже красивая и все как надо. Два сапога. Все любовались и завидовали. Мужчины ему, а женщины ей.

Только я им не завидовала. Потому что Надька в туалете, прикуривая одну сигарету от другой, рассказала, что генеральный в нее влюблен. И подробно описывала доказательства его к ней любви, места, где они встречаются, как он нежен с ней, как он ей целует каждый пальчик на худющих кривоватых ногах. Только могила! – повторяла Надька, и понятно стало, почему ей было не до работы. Ее глаза, совсем никакие, только беззлобные, часто затуманивались внезапно. Вспоминала, наверное. Или предвкушала.

Через время все узнали об этом романе и ахнули. Жена-красавица уволилась. Но сначала ее увезли с инфарктом прямо с работы.

Через пару лет я встретила ее, такая же красивая, только глаза, как окна без стекол в разрушенном бомбежкой доме.

Ночами природа вздыхает, я слышу. Окно всегда приоткрыто, и, как только выключаю свет и все приборы, как будто вздыхает кто-то там, и все время льет с крыши, то дождь, то растаявший снег, и явственные вздохи.

Деревьев ли, уставших от тяжести снега на ветвях. Кошек, которые спят прямо под нашим полом, в подвале, спят и вздыхают, снится им что-то. Еда или мама. Или любимый облезлый кот.

Или ветер так охает, как будто устал все время быть ветром, в движении устал, охает, холодно ему от самого себя.

Иногда – я ложусь под утро – пройдет кто-то прямо под окном и вздохнет так тоскливо, громко, отчаянно, с выдохом боли одному ему ведомой. Кто еще по ночам ходит быстро так, как после крушения какого-то? Люди только такие крушения друг другу устраивают.

Или вдруг собака завоет высоким звуком, точно не волк, щенячий вой такой, от страха, наверное, от холода и собачьей тоски… От голода.

Но это вздыхают точно не соседи.

О, я знаю все их вздохи, покашливания и другие простые человеческие звуки.

Это не они.

И птиц много утром, все верещат, хором, перебивают друг друга, и часто думаю: как им не холодно в такой мороз? Почему на юг не улетели? Как можно согреться таким опереньем? А еще и поют. Или плачут. Или ругаются, кто ж их поймет.

Юрий Михайлович Лотман говорил: «Лермонтов, даже когда мороженое ест, ему плохо».

А моя подруга из Пушкинского дома про него, Лермонтова, сказала как-то: «У него только парус и белеет…»

Вот такой был, да, не солнце, не солнце… Даже мороженое не помогало.

Недавно встретилась с однокашником, он меня спрашивает – помнишь? И называет имя. Нет, говорю. Ну, мы ее называли Лермонтова, напоминает он. Она всегда на вопрос «как дела?» отвечала «плохо». Все привыкли к такому ее ответу и отвечали: «Это хорошо, что плохо».

А однажды пришла новенькая, которая не знала нашу Лермонтову, и говорит:

– Здравствуйте, как дела?

А та отвечает:

– Плохо.

Новенькая расстроилась, трепетная была такая, и вот как бросишь человека, когда ему плохо. И стоит около нее, по плечу гладит.

– Ну, почему плохо? Посмотрите в окно…

– Оно грязное, – не поднимая головы, отвечает Лермонтова.

– Зато там уже солнышко светит, – пытается прорваться к Пушкину в Лермонтове новенькая.

– Фу, меня сейчас стошнит, надо же такое сказануть – солнышко! Солнце, а не солнышко приторное ваше…

Новенькая оглянулась на нас, а мы с восторгом наблюдаем эту сцену, жестокие были.

Новенькая не сдается:

– Ну ладно, посмотрите, солнце уже… светит… ярко…

– Слушайте, солнце и должно светить, вот новость тоже.

– Так порадуйтесь! – воскликнула новенькая. – Весна скоро, ручьи зажурчат, весне дорогу… Дорогу!

– Ты дура… что ли? – подняла на нее тоскливые глаза Лермонтова. – Ручьи… Весне дорогу! Мама дорогая… дурища какая-то….

Мы продолжаем наблюдать.

Новенькая оказалась стрессоустойчивая. Голосом крепким вдруг говорит:

– Вам надо книжку хорошую почитать! Там много мудрости. И вам станет легче.

– Книгу я одну только читаю, – отвечает Лермонтова.

– Какую? – новенькая обрадовалась, что неожиданно завязался диалог.

– Свой паспорт, – отвечает Лермонтова.

– Па-а-а-спорт?! И как? Рекомендуете? Интересно?

– Ваш – не знаю. А мой интересный. Там есть все про меня. Имя, фамилия, отчество и место рождения. Год рождения. Адрес прописки. Дата выдачи. Отделение милиции, которое выдало паспорт. Число. Что еще надо? Самая любимая книга, да еще фотография моя. Вижу только себя, а не чужие рожи.

Новенькая замолчала. Но не сдается. Сочувственно спрашивает:

– А как у вас дела вообще?

– Плохо, – отвечает Лермонтова.

– Сегодня или всегда? – уточняет новенькая.

– Сегодня и всегда. До дней последних донца. Светить и никаких гвоздей. Вот лозунг мой и солнца, – говорит Лермонтова.

– Вот! Вот! Вот уже и про солнышко заговорили! Все наладится, честное слово! – новенькая вновь встрепенулась.

– У меня все налажено, отстаньте со своим дурацким солнышком, тошниловка какая-то…

Тут заходит преподаватель в аудиторию и спрашивает у всех:

– Здравствуйте, как дела?

Все отвечают – хорошо, а Лермонтова – плохо.

– Это хорошо, что плохо, – говорит преподаватель.

А новенькая совсем ошалела и заплакала.

– Зачем, – говорит, – я только перевелась сюда… Говорили, что такой старинный университет, а тут дурдом. Плохо – это хорошо… Хорошо – это плохо… А солнышко вообще мат.

А Лермонтова отвечает:

– Плохо, что перевелась. Очень-очень плохо. Очень.

…Напомнил мне эту Лермонтову однокашник, мы смеялись громко, тут официантка подходит и спрашивает тревожно:

– У вас все в порядке?

– Все плохо, – отвечаем мы.

– Ничего, скоро весна, – бодро говорит официантка. – Солнышко появится. И все будет хорошо.

– Солнышко, говорите? – раздумчиво произносит однокашник и смотрит на меня. – Плохо, – вздыхает он, – очень, очень плохо. Очень.

За Гур-Эмиром, где фамильная гробница Тимура, Тамерлана, Тимуридов, нужно пройти по пыльным улочкам с бирюзовыми калитками таджикских дворов, и попадешь к Светке во двор. Светка – моя одноклассница, красивая таджичка, и вообще она Матлюба, но почему-то Светка, а не Люба. У нее много было сестер, все дети – девочки, добрый папа, который все время подрезал виноградники, всегда радовался полуулыбкой моему приходу, приглашай, Светочка, Аллочку в дом, чай, фрукты, конфеты, все ставь. Столов и мебели не было в доме, только ковры на полу и подушки-валики. И скатерть на ковре.

На улице пекло, а дома у Светки рай.

Она была маленькая, даже меньше меня, мы жили почти на одной улице, поэтому вместе шли из школы. Стояли долго на углу, на жаре, не хотелось расставаться, тогда смеялись в основном, поэтому так хорошо было, и даже домой не хотелось идти, хотя там и кресла модные, и пианино, и накат на стенах стильный, и торшер с баром, такие у всех были, и книги, книги… И негритянка фарфоровая желтая с черной головкой кудрявой.

А хотелось к Светке, сама бирюзовая калитка уже в сказочный мир как будто вела. Где виноградники, молчаливый папа с доброй улыбкой, тихая мама в шароварах, кроткая, чай подает, конфеты, фрукты, плов сейчас будет готов, говорит… А мы со Светкой на ковер завалимся и хохочем от ерунды всякой. Прохладой наслаждаемся.

А на улицу выходим – там печи, сто печей, и все с открытым огнем, такая жара льется с неба высокого. Мне еще два квартала до дома, рука вспотела от ручки портфеля, перекладываю все время из руки в руку, слева Оперный театр, справа пивзавод, и запах его, до сих пор, как приснится запах этот – хоть плачь… Иногда плачу.

Потом дома современные начинаются, из окна первого этажа Маматкул Арабов, фронтовой кинооператор, с Романом Карменом работал… «Аллочка, привет, зайди, чай попьем, орешки, курага, миндаль есть… Заходи, посидим, у нас прохладно…» Нет его уже. Красивый был, с тонкими чертами таджикского лица, аристократическими… Зайду к нему, на веранде сидим, чай подливает зеленый, понемножку, много в пиалу не принято наливать.

Вот так долго идешь домой, еще в зоомагазин зайдешь поглазеть на попугайчиков, на рыбок… А потом уже домой.

Нет, еще лепешек горячих купишь и куски по дороге нетерпеливо отрываешь и ешь. И не боишься поправиться. Вообще ничего не боишься еще. Слова такого не знаешь как будто.

Потом узбекские сказки берешь, наизусть уже знаешь, в трусиках на диван веранды падаешь, жара, две страницы успеваешь прочитать и засыпаешь, мокрая.

Потом разбудит прохладный уже ветер с гор, одновременно донесет запах пивзавода. Пора уроки делать.

Дом. Детство. Бессмертие.

Ужасно хочется влюбиться, а в кого?

Последний раз, помню, влюбилась вдруг в собственного мужа, это именно вдруг случилось. Любила, любила его, а потом – раз и влюбилась.

Иду по улице, а от меня эта влюбленность кругами по району расходится, все оглядываются, смотрят на мое безумное лицо. Думают – вот счастливая. Влюбилась. Не то что мы со своими мужьями и женами, лямку тянем…

И не подозревают, что это я в мужа влюбилась. Опять же по причине великой лени, чтобы далеко не ходить.

А недавно тоже попробовала влюбиться, уже почти, вот-вот, на подступах была… И вдруг он так резко расчехлился, так неожиданно, как будто терпел-терпел, а потом наконец туалет увидел… До сих пор не нарадуюсь, что только на подступах была, а знамя не успела водрузить, и вообще ничего не успела.

А до этого еще в одного решила влюбиться, а он приходит с вином и говорит: че-то такое вино дорогое стало… Дорогое прям такое… Ужас. На глазах все дорожает.

А между ними еще в одного почти уже влюбилась, а он говорит:

– Я тебя люблю, но честно предупреждаю – у меня есть другой.

– Другая в смысле? – с упавшим сердцем спрашиваю я.

– Нет, другой. У меня, – поясняет, – роман с самим собой. Поэтому ты будешь любиться мной и финансироваться по остаточному принципу. Как культура и здравоохранение. И социальная сфера. Но я тебя, – говорит, – люблю, к чему лукавить.

Так и любит меня без лукавства, наверное, я не в курсе, не вижу его с тех пор.

Поэтому с Днем влюбленных не поздравляйте, разве что кто и вправду тайно влюблен. Но если тайно, то я же не узнаю, тем более тайно всегда дешевле, а то вино прямо на глазах дорожает.

На остановке «Большеохтинское кладбище» в автобус вошли две старые женщины. Сначала, кряхтя, вошла одна, но не села, а стала подавать руку второй, с совсем больными ногами, грузной и с тележкой. Наконец вошли.

Тяжело сели, сказали «уф» и долго не могли отдышаться. Одеты обе были бедно, и запах этой бедности заполнил весь автобус. Водитель их знал, называл девочками, но у него это звучало «девишьки». Таджик-узбек.

– Девишьки, куда сиводня эдим? – спросил весело водитель.

Бабушки сказали, что очень устали, случайно попали на отпевание, а хотели только поставить свечки за здравие… Одна, которая грузная, поставила, а вторая, пошустрее, укоряла ее теперь, что зачем, теперь же у тебя все родственники помрут. Нельзя во время отпевания за здравие ставить, ты чего, не знала, что ли?

– Не знала, – расстроилась грузная и заплакала.

Водитель сказал:

– Не плачь, девишька моя, бабушка моя, фсе будит ха-ра-шо. Сонце видишь? А в Москве уже холодно, а у нас сонце, щас довезу вас и фсе будит харашо…

Грузная вытерла слезы, а шустрячка все ее доканывала:

– Ну кто так делает, теперь вся родня умрет…

– Хватит, ну что вы в самом деле! – не выдержала я. – Никто не умрет, успокойтесь…

– А и правда, – сказала грузная. – Кому умирать? Уже и некому.

Молодой быть хорошо.

Можно дерзко и со значением не отводить взгляд, когда перед полетом в далекий город на изумрудном Каспии, сначала на регистрации, а потом на посадке в автобус, который до трапа довезет, на тебя в упор смотрит молодой человек, через много голов смотрит, издалека выбрав. Глаза мои или лицо. Не знаю, что выбрал.

Дерзко смотрит, а я дерзко и честно не отвожу взгляд. Потому что он мне тоже нравится, сразу понравился. И мы уже оба все понимаем. Что будет, мы понимаем.

Хорошо быть молодой. Весь неблизкий полет, я в командировку, он на работу возвращается, нефтяное месторождение, нефтяник, весь полет целоваться можно. Попросил сразу пересесть того, кто рядом оказался, тот все понял, пересел.

Хорошо быть молодой и три часа в воздухе целоваться так, что отсели на свободные места все, кто в креслах впереди и сзади. Тактично отсели. А новый знакомец мой аж рубаху снял, жарко стало. Молодой.

Хорошо потом провести вместе целую неделю, зная, что больше не увидишься, и не надо.

Есть вместе на ледяном ветру шашлык из осетрины, город Шевченко, ссылка поэта, Каспий, ветра. Потом гулять по улицам, которые строила вся страна, больше всего ленинградцев, там и остались. Была в гостях у некоторых, полюбили эту ссылку на берегу Каспия, прикипели.

Хорошо быть молодой, легко проститься, или сейчас кажется, что легко.

Проститься легко, он в одну сторону, мне в другую, улетать скоро…

Иду, очень хочется обернуться, посмотреть, смотрит вслед или нет. Обернулась.

Смотрит. Снова побежали друг к другу навстречу, сто первое объятие, ну теперь всё, что-то никак не проститься, никак не нацеловаться. Теперь всё.

Хорошо быть молодой. Не бояться снова обернуться, а он все стоит на фоне неестественно зеленого Каспия, по берегу которого верблюды бродят, лебеди или другие белые птицы, уже не помню, и дети казахские перекрикиваются. Как чайки. Или чайки, уже не помню, чьи крики это были. Но детишки, школьники, бегали там.

А он все стоит. Но я уже не обернусь.

Только через столько лет захотелось обернуться, надо же, какая выдержка.

С такими таксистами любой дурак писателем станет.

– Вы, – говорит, – на переднее садитесь, а то мне заказ передали еще один, там женщина с ребенком, подберем по дороге.

– Хорошо, переднее так переднее.

Села.

Вдруг водитель, на вид мой ровесник, плюс-минус пять лет, говорит:

– Знаете, не все пассажиры любят, когда кто-то еще с ними в машине едет. Так что, если что, вы моя мама. Хорошо? Ну мало ли… Против мамы никто ничего не скажет.

– Кто-о-о? Ваша мама? – переспросила я у ровесника.

– Ну да, – легко ответил он, и я почувствовала, как у меня стремительно седеют волосы, просто физически почувствовала.

Седеют не седеют, но точно что-то с ними происходит. Может, шевелятся. Или вдруг виться начали от ужаса. Или выпадать.

Я окончательно расхотела жить от вероломства всех друзей и знакомых, которые столько лет врали мне, что мои годы мне ни за что и никогда. Нагло, гнусно, предательски врали. Зачем?

Жизнь потеряла последние эфемерные смыслы.

Ровесник назвал меня мамой.

Через минут двадцать я незнакомым голосом спросила:

– Я что, на вашу маму тяну?

И долго на него посмотрела, а он на меня. Может, не разглядел?

Но ничто не поколебало его сыновних чувств ко мне.

– А что я могу сказать? Сестра? Так ее у меня нет. Жена? Так я однолюб.

– А вы всегда такой честный? Вас кто-то проверять будет? – все еще на что-то надеясь, спрашиваю я. – Я просто восхищена вашей честностью и патологическим однолюбством. Вы редкий… экземпляр, редкий.

– Да, я врать не люблю, – говорит.

И тут я совсем захотела выпрыгнуть на большой скорости.

Но сюжет разворачивался уж больно неправдоподобный, и я пошла на жертву ради большой литературы.

Замолчала и стала ждать развития.

– Да… – продолжает честный. – Я вчера вот вечерком приехал… Салатик себе нарезал, цикорию заварил, все полезное, натуральное… правда, согрешил, сырок глазированный съел, ну ничего…

– А почему согрешил-то? Сырок ворованный, что ли?

– Нет, там холестерина много, – отвечает.

«Вот же, – подумала я, – тоска-то какая, а не мужик! Однолюб, честный и еще питается правильно. И кто только с таким живет?»

А его спросила:

– А чего это вы сами себе ужин готовите? Жена почему не готовит?

– Так ведь один живу, – говорит.

– А как же однолюб? – оторопела я. – Кого же вы любите? Себя, что ли? Тогда да. Тогда однолюб. Молодец.

Это я так его по-матерински похвалила.

А сама думаю: «Вот это однолюб… Самого себя который любит. И верный, наверное, не изменяет».

Цирк, цирк, цирк.

Он отвечает:

– Ну почему же себя? У меня женщина в другом месте живет.

– А она знает, что вы ее любите? – уже не столько ехидничаю, сколько диагноз нащупываю поточнее.

– А кто ж ее знает, что она там себе знает… – так и сказал.

Грустно так. Как будто опять сырок внеурочно съел глазированный и простить себе не может.

Я замолчала. Жду. Расколется, еще немного…

И он продолжает:

– Вот так и живем. Тихо друг друга любим. Она у меня одна. Нету другой такой.

– Ни за какой рекой? Ни за туманами, дальними странами?

– Вы о чем? – говорит.

– Да так. Пою.

И мысленно, правда, стала петь эту песню, чтобы успокоиться как-то.

И тут молоденькая пассажирка со спящим дитем малым, та самая, подсела к нам, а я вся замерла и умерла одновременно.

– Вы не возражаете, если мы маму мою сначала подкинем? – спрашивает он у нее. И кивает на меня.

– Так мы еще за вашей мамой заедем? – расстроилась девушка.

– Это я и есть, заезжать не надо, – успокаиваю я ее.

Девушка, хохотнув, спрашивает:

– Шутите?

И добавляет:

– Ой, чего это я так громко… Ребенок проснется.

Осип приехал к нам в гости в Самарканд из Москвы.

Он был мужем покойной Шифры, маминой двоюродной сестры. Или троюродной, не помню. Шифра была очень красивая, умерла рано, и Осип, чудовищно близорукий, быстроговорящий, долго не женился. Хотя хотел.

Наконец он встретил Нонну. Нонне было сорок два, а Осипу шестьдесят пять.

Он приехал советоваться с моим папой, специалистом по женщинам.

Однажды я подслушала, как Осип спрашивает, как повысить свою мужскую силу, чтобы осталась с ним навсегда молодая Нонна. И полюбила его не только за эрудицию и душу. «А и за мускулы», – подумала я тогда, еще ребенок.

«Правда, она в очках, Нонночка, – говорил сильно близорукий, с огромными круглыми стеклами, лупоглазый и плюющийся от быстрой речи Осип. – Но сорок два года!»

– Что посоветуешь? – спрашивал он моего папу.

– Ешь сметану, – отвечал папа.

– Сметану? И все?

– И все, – отвечал папа. – Только покупай каймак, в нем ложка стоит. Сначала ложка.

– А потом?

– А потом… Я не сторож тебе. Но ешь каймак, наворачивай.

Каждое утро Осип спускался с четвертого этажа, покупал у утренней таджички около Регистана банку каймака, жирного, ложка не сразу входила в него, а уж если входила, то стояла намертво. Не вытащишь. Две недели Осип ел по литру каймака, каждое утро. А потом от этих калорий валился в жару на диван и храпел. В результате очень поправился, вернулся в Москву, и Нонна, молодая, но в очках, ахнула.

– Осип… Один живот… Чем тебя там откормили?..

Осип радостно потирал руки и тщетно пытался подмигнуть Нонне. Глаз заплыл жиром.

Потом он звонил нам и жаловался, что сразу засыпает с Нонной, чего раньше не было, и что раньше было как надо, для его возраста неплохо, но он хотел еще лучше и вот теперь только храпит.

– Ты же обещал, – обжигаясь о слова во рту, как будто плюясь, сетовал Осип моему папе. Звонил и сетовал.

– Я тебе что обещал? Что ложка в каймаке будет стоять. Она стояла?

– Да…

– Чего же ты хочешь? Обещал – сделал. Остальное – прости.

Я была девочкой и переживала за близорукого Осипа и его молодую, хоть и в очках, Нонну. Но ничего не понимала. Зачем столько каймака есть? При чем тут ложка, которая в нем стоит. Мне казалось, что с ним поступили как-то некрасиво, а почему – не понимала. Только чувствовала.

Но скоро Осип позвонил и, радостно перебирая быстрыми словами во рту, сообщил, что у Нонночки будет ребенок, что все у них хорошо, она его любит, и от этой любви будет ребенок, хотя от покойной Шифры у него уже был взрослый Левка, инженер, который все время ругался с отцом, точно так же плюясь, обжигаясь словами от быстрой речи. И называл его не папа, а поц.

Ненависть была, видимо, к себе, так как Левка был копией отца, красоты покойной мамы Шифры ему и капли не досталось…

Как будто Шифры и не было никогда. Никогда не было Шифры, такой красивой, как будто.

31 декабря день рождения у Федора Николаевича Лескова.

Это отец моего мужа, дедушка сына, он был в пятидесятых комендантом венгерского городка, там наши стояли тогда, и муж родился в Будапеште. У свекрови не было молока, и его выкормила мадьярка.

В это трудно поверить, но вырос муж вылитым венгром, высоченным, смуглым, все говорили: «Венгр? Болгарин, что ли, он у тебя?»

Родители русские, небольшие ростом, светлокожие. Неужели через молоко передается что-то?

Не знаю, как можно было быть военным комендантом с такими глазами. Добрейшими, тишайшими, говорящими, понимающими, зеленеющими под густыми ресницами. Молчит – и только глаза.

Баба Валя была боевая, и похожи они были на пару из фильма «Морозко». «Молчи, старый!!!» – «Молчу, молчу, молчу».

Он любил дачу, жил там, в горах, у него был друг – баран Бешка, б-е-е-е, и собака, овчарка. Два друга только было у него.

Когда пришлось Бешку… ну, в общем… на мясо… дед Федор страдал, я помню. Долго ничего не ел, вообще не ел, а про мясо слышать не мог.

Как такой мог быть комендантом какого-то венгерского города, не понимаю.

Федор Николаевич был из ветви Николая Лескова, и сейчас сын мой часто вглядывается в фотографию писателя и говорит: смотри, как на папу похож. Ну, пусть, все люди похожи, но что из одной ветви и места – это правда.

Молчал дед всю жизнь, все слова заменил сигаретами и заболел раком легких.

Мы очень боялись известий из Алма-Аты, звонков ночных, долго болел дед, даже не боролся, просто болел, каким-то барсучьим жиром лечился, помню… Больше ничем не хотел.

А когда наконец тихо ушел, ночью позвонила свекровь и сказала: «Папа умер». Муж тогда подскочил к телефону.

Положил трубку, сказал мне: «Папа умер», лег и тут же заснул, проспал три дня, такая защитная реакция была. Три дня.

Потом проклинал минуту, в которую проснулся, потому что здоровый, фактурный мужчина тут же стал плакать и плакал месяц. Месяц плакал, так любил отца. Не мог работать, взял отпуск, иногда не выдерживал, приходил ко мне на работу, приходил и обнимал, такой большой, как ребенок. И говорил: «Я все время плачу, не знаю, что делать… Приходи скорее домой».

Так отца любил и жалел. И сын мой его любил очень, и я любила.

Комендант венгерского города… Совершенно лесковский персонаж. Какой к чертям военный комендант… Насмешка чья-то.

Дед Федя, лучший друг был у него баран Бешка. И собака, овчарка. Альма. Или не Альма? Как же ее звали… Большая такая.

Вообще хорошо и даже очень хорошо, что связь с миром в избушке, в зимнем лесу, редко появляется и мерцает, как неисправная лампочка.

Редко вспыхнет слабо и тут же погаснет.

Зато можно играть с черным большим щенком, валяться с ним в снегу и радоваться его оглушительному в снежной тишине лаю, от которого падает иногда снег с обледенелых молодых сосен.

Наиграться, надышаться, наваляться, отряхнуться, постучать ботинками на пороге избушки, войти, а там Эрик, а на самом деле Эркин, уже шурпу варит в казане, помешивает. Они приходят ко мне готовить, есть и хохотать. А днем работают, строят дорогие дома.

А пока готовит Эркин шурпу, я гляжу в замерзшее окошко, выдышав в нем кружок для глаза. Потом ложусь под три одеяла, пар от шурпы увеличивает медленно мой оттаявший кружок на оконном стекле, а я за этим наблюдаю и вдыхаю запахи эти рядом… И снег идет, идет, снег.

Скажешь – снег на душе, и совсем не то, да? Ужасен этот снег на душе. Разве ж душа для снега? Она для тепла, для неги, для горячих ее приливов…

Снег на душе – это плохо. Поэтому лежишь в теплых одеялах, смотришь на снег за окном, на сосны совсем белые, на небо белое, на шурпу красную в казане, на Эркина, который скоро мне нальет эту горячую шурпу и скажет – вечером плов будет. Любишь?

Собаку вдруг черную притащил другой земляк, Икрам. Пусть греица, говорит. Греица!

Замерз собака, говорит. Я кивнула.

Кости потом дадим тебе, разговаривает он с черной собакой. Она приподнялась, повела ноздрями, предвкушая, легла потом тихо, смотрит печально. А как еще собаки могут смотреть.

Бомж Валера где-то перезимовал, и вот снова мы встретились.

Около домика с мусорными баками стоял диван, кем-то выкинутый, а на нем вальяжно сидел Валера, вальяжно курил. Бородатый стал. Увидел меня и заговорил:

– Вы без сумок сегодня… Похудели… Пальто большое стало, рукава подшить надо, длиннее рук… Тут вчера была курточка на вас, уже нет, как вороны налетают, не уследить… Мафия. Но ничего, не отчаивайтесь, я вам найду красивую, тут много хороших вещей, люди выкидывают… Ваш цвет, вам понравится.

И лег. Головой на одну боковину дивана, ногами длинными в хороших джинсах с помойки – на другую. Лежит, в небо смотрит. Что-то высматривает.

– Ну, до свиданья, Валера, борода вам идет.

– Правда?! – вскочил Валера радостно с дивана. И кричит мне вслед: – Вы спиной похудели сильно, пальто пузырится там, я вам найду поменьше, тут новые вещи выкидывают… Буду сторожить, скоро тепло…

Скоро? Не знаете?

По коридору больницы медленно шел худощавый мужчина лет семидесяти или больше.

Он останавливал каждую женщину в белом халате и спрашивал:

– Милая, а скажите… Доктор был тут у вас… С армянской фамилией.

– Саркисян? – уточняли милые.

– Да-да. Саркисян. Он мне очень нужен.

– А он в отпуске, будет через две недели примерно. Или полторы, – отвечали женщины.

Но мужчина не успокаивался и ждал еще одно, шестое например, мнение, про доктора Саркисяна.

– Милая, – он прикасался слегка к руке следующей сестрички или врача, – доктор с армянской фамилией был у вас, очень мне нужен…

– Саркисян? Он в отпуске, будет дней через десять или больше, – отвечали женщины.

Но мужчину это не успокаивало и не убеждало.

Он сидел около меня и внимательно высматривал еще какой-нибудь белый женский халат в коридоре. И тут же вставал, дотрагивался до белого рукава и говорил:

– Милая, а скажите, доктор с армянской фамилией, Саркисян…

– В отпуске.

– Через две недели точно вернется?

– Должен.

– Спасибо, милая.

Но не уходил. Надеялся на чудо.

Что вдруг возьмет этот доктор с армянской фамилией и сорвется из своего отпуска и появится в этом коридоре, на ходу надевая белый халат. Ну, бывают же чудеса! Вдруг отпуск не понравился. Или дожди там сутками. Или с женой поругался. Или на работу срочно вызвали.

Посижу, думал этот мужчина, наверное. А вдруг? И сидел.

– Милая, а вот доктор тут у вас работал…

Я еще раз пять услышала это и вдруг подумала, что совсем не нужен ему этот доктор Саркисян. А нужно ему кому-то сказать «милая». И дотронуться слегка до женского рукава. Давно не говорил и давно не дотрагивался. Быть может…

Сегодня я встречалась с одной женщиной из Ташкента. Она привезла на встречу узбекское блюдо с родным узором – и у меня заныло. Заныло так, как давно не ныло… ТАК – очень давно не было. Не знаю, что это за орган такой, который умеет ТАК.

Еще привезла и подарила книжку своих любительских, «для себя», стихов.

Мы с ней разговаривали, она рассказывала про Ташкент, вспоминала подруг молодости.

Минна Гиндина, была у меня такая подруга, сказала Римма, которая пишет стихи для себя. Мама Минны все детство, отрочество и юность внушала дочери: «Брак дело непростое в любом случае. Поэтому надо иметь хороший фундамент. Ты должна полюбить только еврея. Потому что и так супружество не рай, а еще не со своим…»

Послушная Минночка кивала еврейской головкой и говорила: «Конечно, мама. Ты права, мамочка. Зачем мне чужой, мам. И так это замужество не сахар. Вон ты с папой все время ругаешься, вернее, ты ругаешься, а он молчит. А если не еврей… Лучше и замуж тогда не надо».

И вышла замуж за южного корейца.

Мама схватилась за сердце. Минна обняла ее и сказала: «Он такой кореец, мамочка, что еще лучше, чем евреец». И уехала с корейцем в США. Там они почти не ругаются.

Папа Минны наконец оторвался от своих книг и сказал вторую за жизнь фразу: «Наша Минночка оказалась миной замедленного действия. Взорвала все надежды и счастлива. С кем?! С корейцем!!! Ты внуков представляешь наших?»

Внуки получились неземной красоты. Но мама Минны все ждет, что кто-нибудь уведет этот корейский боинг у Минны, собьет его с пути, и все на свои места вернется. Так и ждут, уже внуки и почти правнуки у них, но ждут.

Сидят в своем теплом Ташкенте и ждут. Совсем уже старенькие.

Бомж Валера сегодня, когда птицы не умолкают, коты орут так, мартовские, что сердце рвут, а чем поможешь… Валера сидел сегодня на кем-то выброшенном детском четырехколесном велосипеде и курил, грустно глядя в одну точку.

А был ведь маленьким Валериком, радовался, наверное, когда купили велик. Ведь был же он маленьким!

– Валера, здравствуйте…

Не сразу как будто услышал, не сразу поднял глаза, а когда поднял, не сразу понял, что это я. Так глубоко в себя ушел.

– Здравствуйте, как дела? – очнулся.

– Все хорошо. А вы как? Что-то грустный сегодня…

Попытался улыбнуться. Молчит. Курит. Потом вдруг говорит:

– Так резко потеплело, вам уже, наверное, полегче вещи нужны, а то я все теплые высматривал… Пока ничего стоящего, так, барахло.

– Валера. Спасибо. Мне вообще ничего не нужно, правда.

– Как скажете, – расстроился Валера. – Хотел порадовать…

Хотел меня порадовать. И больше ничего не хотел. Ничего не хотел, только порадовать.

Когда минуты затишья на работе были, мы, помнится, вовсю использовали служебный сервер. Я писала, а сотрудницы наши на сайтах знакомств сидели.

Время от времени некоторые, а особенно одна, подходили ко мне и говорили:

– Ты у нас хоть и хреновый психолог, а все же скажи… Вот если мужик при первом знакомстве сразу пишет, что он не работает, потому что ранен в голову при захвате бандформирования, мне с таким связываться?

– А что в результате пулевого ранения у него еще болит? Ноги-руки на месте? – уточняю я.

– Пишет, что хромает, но без палки, но не работает, так как зарплата маленькая, а на такси ездить накладно…

– Так и написал? Накладно?

– Ага, – отвечает сотрудница.

– Значит, так, Зина… В игнор! Мало что голова прострелена, так еще и накладно. Мужик, которому в первые же минуты знакомства что-то накладно, непременно потом накладет тебе в душу… К чертям, короче, Зина.

– Ну, жалко как-то, вдруг душа добрая, ранен опять же… – Зина смотрит на меня и ждет решения. Моего, не своего.

– Зина, я решений не принимаю. Ни за кого. Принимала бы – не здесь сидела, а в Белом доме, но туда не возьмут, потому что сервер рабочий использую в личных целях.

Зина ничего не поняла и пошла на странно прямых ногах опять к раненному в голову при захвате.

Другая сидела в свободные минуты на другом сайте знакомств, иностранном. Хотела уехать за океан, а там, говорит, одни вдовцы армии США…

– Оля, – говорю я ей, – это аферисты. Не отвечай им.

– Да-а-а? – раздумчиво говорит Оля и продолжает стоять около меня. – А почему они в армии США все вдовцы? Их жены не дожидаются? Или туда только вдовцов берут, чтобы с женами не отвлекались во время учений?

– Оля! Это аферисты. Отстань.

И Оля, тоже как-то странно делая ногами, возвращается на свое рабочее место. Но все равно оборачивается и рассеянно произносит:

– Что за армия такая, одни аферисты…

Потом опять подходит Зина со словами «я только на минуту»:

– В общем, ты у нас хоть и хреновый психолог (это у нее шутка такая была, одна и та же), а все же… Вот он пишет, которого в голову при захвате ранило, что с головой все в порядке, чтобы я не волновалась… Такое может быть? Чтобы ранило в голову и все в порядке?

– Нет, – отвечаю.

– А почему я должна тебе верить?

– Не верь. Иди замуж. Он тебя уже пригласил в кафе?

– Пригласил! Пригласил! Написал, что около него есть какой-то магазин овощной и там кофе можно стоя попить…

– Почему стоя, Зина?! Видишь, ему только стоя не накладно, а сидя или лежа уже дорого… В игнор.

– Какая ты жестокая, сразу в игнор. А может, он сидеть не может, он же ранен в голову, из-за чего нога не работает и сидеть, может быть, трудно…

– Может быть, ответила я. – Если тебе нужен муж, который все время стоит, то вперед. Но учти, тебе тоже все время придется стоять. Не будешь же ты сидеть, когда он стоит…

– Логично… – Зина грустно посмотрела на мой монитор и спросила: – А ты себе уже нашла?

– Нет. Мне не везет. Ни вдовцов армии США, ни раненных в голову при захвате. Одни красавцы и поэты. И те… Только лайки иногда ставят, но больше любят, когда ставят им.

Сначала в Самарканде построили кафе «Табассум». В переводе – улыбка.

Кафе! В Самарканде! Стеклянное! Современное. Почти заграница. Событие. Мы заходили детьми туда, как в святыню. Кафе модерновое, рядом гробница Тамерлана.

Потом, уже в десятом классе, ездили каждый вечер в новый… аэропорт. Аэропорт! Событие. Стеклянный. Модерновый. Кажется, двухэтажный. Ездили туда тусоваться, тогда такого слова не было, смотреть через огромные стеклянные стены на ночные ревущие самолеты в огнях. Они уносили людей в другую, неведомую нам, самаркандским детям, жизнь. Куда мы тоже все хотели, в новую, современную, стеклянную, настоящую, заграничную как будто…

Как мы провожали самолеты взглядом! Совсем не так, как поезда.

Как любовались новым портом! Как смеялись там какой-нибудь ерунде, тогда легкие на смех были, пальчик покажи, и всё. Через смутную тоску прорывался наш смех.

Потом почти все разъехались кто куда. Все развалилось. Кто в другие страны, кто по республикам, как я.

И в каждой задыхалась, как рыба без воды. Городе, стране, республике.

И в безупречной, заграничной уже тогда Эстонии… И в Казахстане даже, хотя полу-Азия… Везде.

Как рыбу из воды выкинули, мутной, подернутой, со всякими тварями в воде и склизкими водорослями, на берег прекрасный выкинули, где все лучше, ярче, современнее, цивилизованнее, чище, чем в воде.

А самые лучшие сны про Самарканд. Жаркий, не очень чистый, потный, с запахами лепешек нони-тафтон, тонкие такие, с тмином, белой тряпочкой горка прикрыта, горкой лежат, и таджичка уже с утра теплые продает, на корточках, в своих ярких шароварах. Белую тряпочку поправляет.

А по вечерам узбекские или таджикские свадьбы через весь город по всем улицам, или не свадьбы, просто шествия мужчин в тюбетейках. Идут через весь город и кричат: «Ёр-ёр-ёраны! Ёр-ёр-ёраны!»

А мы выбегаем каждый раз к шоссе и смеемся, «Потерял узбек штаны!» – кричим им. А уже звезды и тополя шелестят и не жарко.

Как скучаю по этим выкрикам запевалы, ёр-ёр-ёраны… По толчее на Ташкентской улице, по дороге к старому базару. По всем запахам, которые уже на трапе самолета в нос бьют, когда объявляют: «Экипаж приветствует вас в городе Самарканде. Температура за бортом 28 градусов». Ночью.

Запахи детства, не расставшихся еще родителей, неразбитых еще семей и сердец.

Та самая вода, из которой в детстве вытащили, и всю жизнь потом в прекрасных местах задыхаешься, как та рыба.

Дышишь сначала тяжело, выпучив от изумления и ужаса перед сушей рыбьи глаза, а потом затихаешь, смиряешься, не рыпаешься, хвостом не бьешь, рада малому, учишься быть счастливой без воды, на том берегу, на этом берегу, на всех берегах, по все стороны океанов…

Хочу в Репино. Там ночью просыпаешься – и в большом окне море. Уже светает, небо светлеет, розовеет, восход в заливе отражается. Потом падаешь снова, досыпать, кровать большая, удобная, падаешь по диагонали, и так сладко досыпать, все белое, простыни, все… Чистое, новое. Стены бледно-бежевые, проснешься, ночник включишь и читаешь, а дома не могу. Только когда уеду, все равно куда. Тогда могу читать. Дома дела, работа, проблемы, звонки, тревога фоном всегда вялая и какое-то волнение. Это надо же, всю жизнь волнение внутри. Кому экзамен сдаю – не знаю. А сюда приехала – одна, совсем одна… И только море волнуется, я же, наоборот, успокаиваюсь. Море волнуется раз, море волнуется два… три… Засыпаю. Завтра пойду гулять, там есть мои места. Мои места.

Вон бежит собака, «Вон бежит собака», рассказ есть у Казакова… Она домашняя, в ошейнике, третий день бегает через шоссе, дурочка… Что ищешь ты, кого? Потерялась? Объявление на столбе: «Пропала собака». Нет… Не она… Двухгодичной давности объявление… Не ее ищут. Домик один, уже мхом покрылся, низенький, ветхий, окна шифером наполовину закрыты, одни закрыты, другие нет, окон много. Сколько поколений там жило? На каких кладбищах они сейчас или в каких странах? Ничего не ищут в краю родном, или некому уже искать, окна заколочены, мох на крыше, человеческим духом не пахнет…

А вдруг там стены в фотографиях… так и висят, уже желтые. Или валяются на полу. Как листья около этого домика.

Избушка на курьих ножках, повернись ко мне передом, открой окна и двери, вдруг там фотографии по стенам везде… Сколько поколений тут прожило? Дом такой, ну не оторваться… Я бы хотела в таком… Мой.

На днях он позвонил.

Он никогда мне не звонил, уже много лет не звонил, и вдруг позвонил.

– Что случилось? – спросила я.

Последний раз он приходил ко мне на работу, давно-давно…

Пришел и сказал: «У меня мама умерла… вчера…»

Дома были жена и сын, еще первый брак, но он пришел вдруг ко мне и сказал, что умерла мама. А на днях он позвонил и сказал: «Жену только что прооперировали…»

Второй уже брак. С дочерью проблемы нерешаемые… очень тяжело…

И я поняла, почему позвонил мне. Такое место отведено мне в его жизни.

Никогда не звонил. С юности.

Никогда, ни разу не поцеловал. А были наедине много раз. И на даче одни, молодые, восемнадцать-двадцать… И в лодке белой ночью на таллинском озере Харку. Всю ночь в лодке, и обнимали меня его толстый свитер и куртка, он снял их, чтобы не мерзла, а сам не обнимал, только дрожал. А на даче только ягоды разные собирал и кормил меня. И еще когда под дождь попали, по грядкам бежали, ноги мои все в грязи и брызгах, то тоже не целовал и не обнимал. Только в тазик воды налил теплой, погрел сначала воду, я сидела в кресле, а он ноги в тазик мои опустил и мыл. Чтобы не простудилась.

И вот позвонил недавно, жена заболела, дочь ушла… Впервые за тридцать лет позвонил. И три часа или четыре мы разговаривали.

«А помнишь?» – спрашиваю. – «Нет…»

«А это помнишь?» – «Нет…»

«А помнишь, как мы в колхозе эстонском на картошке были… На втором курсе… Ты вдруг попросил у меня три рубля, помнишь?» – «Нет…»

Сказал, что срочно домой смотаться надо, что вернешься и сразу отдашь.

И вдруг я просыпаюсь в своем спальном мешке, мы все на полу спали в мешках, на эстонском хуторе, просыпаюсь от тени на лице, открываю глаза, а ты сидишь тихо на корточках и любуешься, я поймала, успела поймать твой взгляд. Открыла глаза и внезапно поймала. Как любуешься, подперев щеку ладонью. Тихо сидишь на корточках, чтобы не проснулась.

Но я проснулась от твоего взгляда, а ты сразу лицо одел и говоришь… смешно так вспоминать…

«Помнишь?» – «Нет…»

Ты говоришь: «А я тебе три рубля хочу вернуть. Возьми. Спасибо».

Что ж ты меня ни разу не поцеловал, гад? Ни разу…

Смеется.

«Не скажу, – говорит. – Но ноги я точно никому больше не мыл. И на спящих так не смотрел. Это точно. Но черт… Не помню… Очень смутно… сейчас вот только вспоминаю… да… вспомнил».

У Люды была очень красивая грудь и мертвые глазницы.

Она каким-то краем измученного мозга помнила, что грудь красивая, поэтому открывала ее, умеренно и с расчетом, все взоры падали сразу туда, и женские тоже, поэтому мертвые глазницы если кто и замечал, то не сразу.

В этих, с отсутствием в них пульса, глазах был постоянный сарказм, постоянный, где надо и нет. Как улыбка болезненная бывает, когда что-то с челюстью или психикой. А у Люды так было с сарказмом в мертвых глазах.

Как будто она давно умерла, но именно в тот момент, когда что-то саркастическое произносила.

Мы сидели на работе рядом и подружились. Работа наша была связана с телефонным маркетингом, там стрессоустойчивые нужны, и многие уходили, не получалось у них. У Люды тоже не получалось, потому что у нее ничего не получалось, только съедать по несколько плиток шоколада в день, открывая часто стол и отламывая очередной квадрат.

Она говорила, что очень любит шоколад, но с такими глазницами невозможно что-то хотеть и любить, только спасаться. Шоколад спасал, там, говорят, есть какие-то спасительные серотонины, чтобы не умереть от тоски и безнадеги. И незнания, что же делать.

Люда не знала.

Она уже много лет не знала, что делать ей, вечной с юности жене подводника, с жизнью в этих городках, где жены ждут и смотрят на море подолгу, вдаль. А на самом деле, куда они смотрят и ждут ли, – не знаю. Но хотелось бы, потому что так красиво.

Люда ждала, я уверена… Потом родила дочек, дочки были уже взрослые, одна школу заканчивала, на пацана похожа и боевая, а вторая женственная и тихая, старомодная. Тихая была привязана к маме, жалела ее, но защитить от папы не могла. А бойкая грубила, фыркала, но зато пыталась защитить, когда бывший подводник давал маме в челюсть или в глаз просто так.

Несколько лет он не разрешал доделать ремонт в квартире, и туалет поэтому был у них посреди квартиры, без дверей и стен, под каким-то шатром-чумом, как в тундре.

Чум этот был гордостью мужа, и он орал, чтобы оставили его в покое с этим туалетом и ремонтом, что нет денег, часто орал на всех, а жену бил. У него была тяжелая служба, говорила Люда, отламывая квадраты шоколадки, теперь давление всегда высокое, вот и бьет, говорила Люда сухими глазами. Когда-то ярко-серыми. Я люблю его, говорила она, хотя я ничего не спрашивала. Я очень переживаю за его давление, говорила она, и тихо шуршала фольгой внутри стола, чтобы не мешать работать остальным.

Работа у нее не шла, никто не реагировал по ту сторону трубки на мертвый голос, который со стороны слышался безразличным и вынужденным. Все говорили «нет, спасибо, нам не надо».

Люда тихо отламывала очередной квадратик и отправляла его в рот, набиралась сил для следующего бесполезного звонка. Надо кормить детей, у мужа высокое давление, говорила она.

Я забыла про сарказм. Он был у нее в глазах, как уже говорила, все время, к месту – очень редко, что выглядело по меньшей мере странно, а если честно – неприятно.

Как-то ко мне зашел на работу муж, что-то было срочное, он сказал мне это и нагнулся, чтобы поцеловать, высокий был, два метра. Я пошла на свое рабочее место под бок к Люде и вдруг увидела на ее лице не просто сарказм, а какую-то прямо бесовскую иронию, она только что наблюдала, как мы разговаривали с мужем и как он меня поцеловал в щеку по-семейному.

Этот взгляд, внезапно увиденный, незнакомый, как-то сразу отрубил во мне все теплые чувства и сочувствие к Люде, хотя я могла бы перечислить тысячу и одну причину, почему она так посмотрела, и все бы они были объясняющими и жалеющими ее. И правильными. Но почему-то не хотелось больше жалеть и объяснять, как-то неожиданно резко я обернулась тогда и увидела эти глаза наблюдающие… И всё. Всё.

«А твой муж может подлечить моего?» – как-то спросила она, прикрывая фингал под глазом, очередной, от страдающего гипертонией бывшего подводника с трудной службой когда-то.

«Нет, – ответила я, – тут он бессилен».

Люда саркастически посмотрела на меня и полезла в стол за шоколадом.

Сегодня я вспомнила почему-то о ней, подумала, как там они все живут, достроен ли туалет или так и ходят в чум посреди квартиры. Без стен, двери и сливного бачка.

Если все еще любит, то хорошо живут, думаю.

Краски уже не осенние, но в темном парке на темной аллее еще блестят после дождя листья, их много. Скоро добьет их ежедневный дождь, подумала я, но тут услышала: «Жамка, Жамка, а ну ко мне!»

Потом увидела совсем маленькую собачку, всегда боюсь, что их не заметят в темноте люди или водители и раздавят.

Жамка – это была собака пожилого мужчины. Он сидел на скамейке в пустом темном парке и курил и звал Жамку. «Какое имя необычное у вашей собачки», – сказала я, проходя мимо скамейки.

Мужчина усмехнулся: «Если у вас есть время, то присядьте, я вам расскажу историю этой клички».

Я присела на скамейку, мужчина выдохнул дым в сторону и сразу снова закурил. Задумался, вспоминал.

…Когда-то молодой ленинградский художник Костя, а сегодня Константин Михайлович – и я сижу с ним на скамейке, много пил, как и положено ленинградскому художнику или любому, но и зарабатывал неплохо.

Костю часто приглашали в отдаленные районы родины, в основном северные, чтобы оформить какой-нибудь Дом отдаленной культуры, или райком, или Дворец пионеров. В таких местах именно дворцы были, если уж пионеров.

Косте хорошо удавались портреты вождей, особенно Ленин замечательно получался. Как в жизни. Хотя Костя в жизни его ни разу не видел, но все говорили – как в жизни. И Костя хохотал. Вот и сейчас он захохотал, уже чуть хриплым пожилым смехом. Вспомнил про «как в жизни».

Пионерские дворцы Костя расписывал тоже Лениным, Марксом и Энгельсом, и эта троица всегда усиливала у него непроходящее желание сообразить на троих. Еще хорошо удавались юные герои-пионеры, но к ним Костя относился серьезно и благоговейно.

Однажды молодого, редко трезвого, талантливого расписывателя районных дворцов пригласили в очередной заштатный северный городок, где не ступала нога человека, а только женщин, которые все работали на единственном там заводе по производству спирта.

Завывал вечерний темный холодный ветер, на улицах никого, лишь покачивались совсем не от ветра два мужичка.

«Мужики, где выпить купить?» – спросил художник. Мужики показали ему на огни в темноте и сказали: «Вон дом, спроси жамку».

Костя был нелюбопытен, да и главное сейчас было выпить, а не выяснять, почему «жамку» и что это такое. Дошел до дома, где одна женщина ему продала бутылку с чем-то спиртовым. Спирт вроде, но что-то еще. И цвет синий. Выпил – живой. Наверное, эту женщину тут прозвали жамкой, равнодушно подумал Костя.

На следующий день ему показали на другой дом, который поближе, «только спроси жамку» – крикнули ему вдогонку. И он понял, что так называют то, что он пьет. Жамку на этот раз продала другая женщина, вкус был тот же, но чуть другой, а цвет черный. Выпил – живой.

Так продолжалось все дни, пока разрисовывался Дом культуры. Костя знал уже все места, где можно купить жамку. И все они были разного цвета, жамки эти. Зеленого, голубого, синего, черного, розового…

Однажды Костя оказался случайно трезвым и задумался, а что именно он все время пьет. Почему жамка? Почему разного цвета? И почему до сих пор жив. Лежал в гостинице и думал. Завывающий за окном ледяной ветер не помешал ему выйти на улицу, так сильно было вдруг протрезвевшее любопытство, и Костя пошел к директору Дома культуры, он жил недалеко. Попить чай и задать эти вопросы.

Директор засмеялся и сказал: «Все равно не поверишь. У нас на единственном спиртзаводе стоят огромные чаны, там работают одни женщины, они приходят на смену, снимают свои трико…»

Тут Константин Михайлович повернулся ко мне и сказал: «Помните трико женские тех лет? – И тут же осекся. – Нет, вы еще точно не родились тогда». И продолжил рассказ.

…Женщины снимают трико и бросают в чаны со спиртом.

В конце смены вынимают их, натягивают на себя, а дома выжимают в бутылки. Выжимают! Поэтому – жамка. То, что выжато из разных цветов женских трико. Так одинокие проспиртованные женщины с помощью дополнительного дохода кормили своих детей.

Вот я купил собачку и все думал, как назвать. И вспомнил это слово, но я его и не забывал. Уж больно необычная история, только в этом месте услышанная, а я где только Ленина не рисовал…

– Да-а-а… – Я засмеялась. – Неужели это правда?

– А разве такое придумаешь, – улыбнулся, вспоминая молодость, Константин Михайлович, нагнулся, погладил Жамку и говорит: – Надеюсь, вам не скучно было? Пошлите, я вас провожу, темно уже, далеко живете?

– Нет, через дорогу, во дворах.

– Через дворы так поздно нельзя одной ходить, я бы Жамку вам дал, если со мной не хотите идти, она так лает, как свора собак, так возбуждается на подозрительного прохожего, как будто тоже проспиртована… Имя обязывает, – улыбнулся мужчина.

– Нет, она такая маленькая, хрупкая, уж следите за ней… Провожайте, – согласилась я.

– Те женщины на спиртовом заводе тоже были хрупкие, – сказал Константин и замолчал.

Наверное, вспомнил одну из них, молодой был, могла там любовь быть…

Думаю, была.

Ну вот, опять я их вижу, как будто и десяти лет не прошло…

Первое сентября и букеты осенние в руках родителей или детей. Тех, кто может, в состоянии их нести.

Вот Вася с вывернутой губой, отвисшей, розовая слизистая наружу: «Здравствуйте, Алла Львовна, вы очень красивая!»

А вот Зинка, дочь уборщицы Кати, всегда в черном сатиновом халате Катя, потом от нее несет, и на Зинку орет, а Зинка еле ходит, что-то мычит или вдруг заплачет. Но первого сентября на голове бант, волосенки сальные, слюна изо рта. С трудом произносит: «Здравствуйте, Алла Львовна, как ваши дела, вы очень красивая!» Цветы, астры цвета белого и кремового зефира, Катя, мать, несет. Уборщица этой школы. У Зинки руки как крюки.

Аутист Ромочка, всегда шарахается от всех, молчит, симпатичный, мама странная, много говорит, невроз, будет тут невроз… Несет гладиолусы сам Ромка. Он внешне не отличается от обычных детей, только молчит и смотрит из своего прекрасного или ужасного далека на наш мир. Этот не говорит ничего, даже что я красивая, но и агрессии нет. Такой инопланетянин Ромочка.

Ира с церебральным параличом, очень красивая лицом, большие голубые глаза с вопросом в них вечным. Все время всех спрашивает: «А я красивая?»

Родители оба идут всегда рядом, семья, что называется, приличная, научные работники, в руках очень красивые цветы, я таких не знаю.

Светка тоже неважно разговаривает, то есть все говорит, но при этом лицо дергается. Губа, глаз… «Здравствуйте, Алла Львовна! Вы очень красивая!»

Ксюша из группы для клинических идиотов. Но клинический идиот скорее я. Ксюша не разговаривает, только целый день собирает разные лего, а я их не умею собирать до сих пор. Не получается.

Ксюша тихая, всегда в тени и что-то знает такое про наш мир неидиотов, что-то точно знает. Но не скажет, говорить не умеет. Глаза только выдают, что знает что-то. Ксюшина мама без цветов. Такая же точно клиническая идиотка. Клоны. Идут под ручку, мама и дочка. Ксюша для нее главный цветок, самый красивый. Ксюша не скажет, какая я красивая. Или какая красивая Анна Павловна или Татьяна Сергеевна… А могла бы – сказала.

У этих детей все красивые и хорошие. «Вы хорошая», – говорят они всем учителям. «Вы красивая», – говорят они им. И так каждый день, каждый год. Весь мир у них красивый и хороший, это только у нас, клинически нормальных, мир и все люди в нем – дерьмо.

Завтра эти дети пойдут в свои классы социально адаптироваться к нормальной жизни. Говорят, так надо…

Вытащат их из мира, где все красивые и добрые и хорошие, и ка-а-ак адаптируют! Мало не покажется.

Гостиница «Красная». Мы с мамой, мне лет двенадцать, не помню точно, в номере еще одна женщина из Москвы, очень пожилая для меня, лет непонятных, но теперь думаю, что не больше пятидесяти ей было.

Некрасивая, каракатица, волосы желтой башней, очень шустрая и улыбчивая, добрячка такая, все время помощь предлагала и связи свои в Москве.

Приехала в Одессу с любовником повидаться, одновременно другого завела, тут же, в соседнем номере, все в ресторан ходила с ним и хохотала. Потом нам рассказывала про то, какой муж у нее хороший в Москве.

Я еще тогда подумала, запомнила это, что так подумала: ну откуда, почему у нее любовники? Она же страшная, все время хохочет, дыхание несвежее при этом чувствуется, глупая, а любовников заводит… И они заводятся.

До сих пор не нашла ответа на такой вопрос, а он вечен.

Каштаны, само собой. Жара. Больше ничего из той поездки не помню.

Потом, после двадцати своих лет уже, прилетала часто к подруге, Таллин – Одесса, сорок рублей туда-обратно, летай не хочу.

Там подруга была, с которой смеялось хорошо. Жила в одесском дворике, в коммуналке, чайник чтобы поставить – три коридора длинных идти приходилось, потом соседка, девушка в очках и с книжкой, вечно в халате на ночнушку длинную, в дверь к нам стучалась и спрашивала: «А чайник вам или уже не нужен? Пушкин выключать его должен? Или кто?»

Подруга подхватывалась и неслась по этим коммунальным коридорам, чтобы чайник выключить и принести в комнату.

Дворик круглый, все перекрикиваются из окон друг с другом, поэма.

Я любила высунуться из окна, пока подруга на работе, наблюдала жизнь там.

Утром мне махал рукой Саша, симпатичный очень брат подруги, который жил в другой квартире, тоже коммунальной, но на другом конце круглого двора. Он мне нравился, и, когда махал рукой, я улыбалась и махала в ответ, абсолютно счастливая. Сашка помахал, хорошо мне.

А он женат был, жена, вечно замученная маленькими киндерами, все орут, мама Сашина и моей подруги там же жила, все вместе, сумасшедший дом и мама сумасшедшая.

Она с моей подругой все время ругалась и называла ее «ебанько», а та ее в ответ так же.

Однажды я услышала, как две соседки кричали во дворе, и увидела, как одна другой показала голый зад. Потом подруга сказала: «Ну не перёд же. А зад. У нас это часто». Я смеялась. Вот бы все войны так проходили. Показали друг другу зад, не перед же, и мирно разошлись. И никаких миротворцев не надо, разве что по жопе отхлестать зачинщика.

На пляже жара и много смеха и шума, но тогда еще не устала, все это нравилось.

Помню историю трагикомическую, как далеко заплыла парочка в море и стала там любить друг друга, и что-то произошло у них, что не смогли они потом оторваться, словно склеились, начали орать: «Помогите!» А весь одесский пляж улюлюкал, аплодировал и кричал: «В Турцию плывите, это недалеко». Но все же вызвали скорую, пожалели.

Врачи разделись до плавок, цинично шутили, и поплыли к парочке той, защемленной. Освободили ее как-то, вытащили друг из друга. Девушка, заплаканная, под крики браво к берегу поплыла, а юноша вообще куда-то испарился, может, и правда в Турцию поплыл от позора. Или окольными путями выплыл где-то в тихой гавани, ненавидя себя и свое желание в воде. И эту девушку.

Подруге рассказала, смеялись. Хотя грустная история.

На Привоз знаменитый пошла как-то, меня цыганка окликнула, что-то говорила и просила, я ничего не дала, не было денег с собой, на Привоз шла как на экскурсию, поглазеть, послушать, запомнить. Сказала – нет у меня ничего. Цыганка кивнула, а потом окликнула через минут пять, я обернулась, а она мне острым ногтем в глаз со всей силы ткнула. Глаз затек, лечили потом.

Вот такая цыганка попалась, первый и последний раз, злая, их же, цыганские, понятия нарушила. Обычно нормальные попадаются, мирные.

Часто прилетала в Одессу, любимую, фантастическую, отдельная планета… Франца Меринга улица родной стала, потом подруга в Америку улетела с братом Сашкой и всей его коммунальной семейкой, только мамаша-ебанько осталась. Уже, думаю, нет ее. Добрая тетка была, абсолютно сумасшедшая, добрая.

И больше не прилетала я в Одессу, только Олешу перечитываю, на столе все время, и Бабеля, и фильм про Мишку Япончика люблю, пересматриваю.

Исчезла та Одесса, как исчезали цивилизации, подо льдами там, под чем еще, не знаю… Под лавами…

Под лавой.

Не прощай, Одесса моей молодости, и еще многих молодых Одесса, которые заживо сгорели всего лишь пять лет назад.

Не прощай. Никого.

Ко мне в библиотеку, где я когда-то работала и стояла за стойкой, приходил негр Жак. Судя по имени, из французской бывшей колонии, не помню название его страны. Он был всегда веселый и черный и все время говорил «люблю» белыми зубами.

«Лублу» – вот так говорил Жак. И приносил букеты, почему-то из сухих цветов, в Таллине продавали и такие. И Жак приносил и говорил: «Все равно засохнут».

Эстонские коллеги уходили в подсобку и шептались: к Алле опять Жак пришел. Они тактичные были, тут же уходили, бросали меня на произвол Жака и его букетов.

Жак учился в мореходке, на Восьмое марта приносил мне уже несколько сухих букетов, а не один, и опять говорил: «Все равно засохнут. Пусть сразу».

Букеты долго стояли дома в разных маленьких вазочках, потому что были маленькие.

Но однажды Жак не пришел и не поздравил.

Эстонские коллеги обвинили его в коварстве, а меня в жестокосердии, потому что он так старался и столько сухих букетов принес, а я не отвечала на его порывы, а только смеялась по ту сторону стойки, а Жак смеялся вообще всегда. Веселый такой, черный абсолютно Жак.

Взял и не пришел однажды. И никогда больше не сказал: «Все равно засохнут».

Наверное, устал любить в одну сторону и ушел в другую.

В море, наверное, ушел и вздыхал там на волнах морских.

А я сегодня вздыхаю на этих же прекрасных, как сон, волнах…

Моей памяти.

Тридцать лет назад меня отправили в Москву покорять высшие редакторские курсы, которые находились в одном доме с Академией общественных наук при ЦК КПСС. Месяц мы ходили по одним коридорам, ели в одних столовых и кафе с братскими коммунистами из разных стран.

Самыми веселыми и задорными были кубинцы.

Они громко разговаривали, как будто ругались все время между собой, нахально подмигивали нам всеми глазами, из их комнат лились дивные латиноамериканские мелодии, бесамемучо и абрасаме, пахло сигарами и нежным тальком. Кубинцы мылись по пять раз в день и тут же, вероятно, этим тальком припорашивались.

Одновременно, как выяснилось при более тесном общении с ними, в их группах все на всех стучали. Что не мешало им дружить, громко хохотать и на полном серьезе убеждать друг друга, что Рейгану теперь мало не покажется, так как теперь Горбачев ему покажет.

На стенах их комнат висели фотографии жен и губастых детей, что не мешало им иметь в Москве много разных мучач, которых они искренне любили на период овладения теорией марксизма-ленинизма.

Очень громко, помнится, разговаривали чехословацкие партийные женщины, которые с нами не очень-то общались, уже тогда предполагая рано или поздно свалить из системы.

Поляки предлагали нам какие-то шмотки, расслабляли своим потрясающим языком и сообщали, что тоже любят Окуджаву.

Еще были замечательные таджикские поэты, которые познакомили нас со всей таджикской диаспорой и кормили всякой азиатской вкуснятиной.

А в комнате со мной жила редактор грузинского издательства, которая рассказала все про всех известных поэтов и прозаиков, которых она редактировала в своем грузинском издательстве.

Я только успевала расширять глаза и говорить:

– Да вы что? Вознесенский?! Не может быть…

Или еще кто-то другой.

– Не может быть, ну вообще, вот это да… А еще поэт… А еще прозаик… А еще…

В общем, опасные это люди, редактора великих. Постоянные поверенные.

А одна моя алма-атинская коллега, которая жила за стенкой, явилась как-то утром потрясенная, выкурила сорок сигарет и рассказала, что ее соседка по комнате, редакторша из Новосибирска, оказалась лесбиянкой и всю ночь пыталась отредактировать восточную ориентацию моей скромной казахской коллеги…

– Как жить теперь, Ал? – спросила казашка Света и заплакала.

Я не знала, как жить после такого, и повела ее через дорогу, на Садовую-Кудринскую.

К Чехову повела, в Дом-музей.

Куда и к кому еще идти, когда не знаешь, как жить теперь…

Только к Чехову. Только к нему.

Квартиры имеют запахи.

В этой квартире спального района Таллина тоже был всегда один и тот же запах. Затхлости, папирос и алкоголя. Тушеной капусты еще. Бедности.

Квартира была на две разных семьи. В одной комнате жила эстонка Сирье, обычная полноватая эстонка, здоровалась, но молчала всегда. Только звала к телефону стуком в другую комнату.

«Ити, тепя», – говорила она. Иди, то есть. Тебя.

С ней жил, когда выходил на свободу, сожитель или муж, так и не знаю, темноволосый длинный Рейн. Он чисто говорил на русском, в советских зонах практика хорошая языковая была. И бегал пацанчик у них, общий или нет, не знал никто. Рейн его любил, ласкал, таскал на руках. Томас, так звали сына Сирье и Рейна. Или не Рейна.

В другой комнате жила тетя Тоня, седовласая, с одной короткой ногой, короче другой намного, хромая, и лицо аристократки. Профиль породистый, глаза глубокие темные, белая голова. Красивая.

Она то одна жила, то сын из заключения возвращался, отсыпался месяц, а она ему готовила на общей прокуренной кухне и хромала в комнату с тарелками. «Ешь, Валентин», – это она сыну говорила, который на зоне язву заработал и панкреатит. Я его много раз ждала, срока были недолгие.

К тете Тоне часто приходила огромная и тоже хромая, надо же, Галка. Молодая девица, огромная, толстая, сплетница, и тоже припадала на одну громадную ногу. Тетя Тоня ее терпеть не могла. «Че пришла?», – каждый раз спрашивала. «А тебе-то чего?» – огрызалась Галка и устраивалась смотреть телевизор. Так они грызлись, но дружили. Когда я приходила, Галка тут же уходила, только спросит, как дела. Хорошо? Ответ не слушала.

Я приходила часто, и когда сын тети Тони был на зоне, он благодарил в письмах, что маму не оставляю, ты жива еще моя старушка, жив и я… Проведывала его старушку и все никак понять не могла – откуда такое лицо у нее, бестужевские курсы прямо. Так и не поняла. Была тетя Тоня добрая и неграмотная, но аристократка лицом. Чудеса.

Когда сын ее возвращался, я каждый день неслась в этот затхлый родной дом, и тетя Тоня сразу ухрамывала к Галке. Комната одна, мы молодые. Надо оставить одних.

Странные подружки были, тетя Тоня, за семьдесят, с внимательным взглядом, ноги очень болели, лицо красивое, и огромная сплетница Галка, громкоголосая, хитрая, переваливается как утка и платок на молодой совсем голове.

И Сирье эта в соседней комнате, все молчит. И Рейн с Томасом играется, если не в заключении. И тоже молчит. И запах тушеной капусты, эстонцы ее любят. И все это не приснилось, все было, а сегодня приснилось – и я заплакала, когда проснулась.

Мы так любили друг друга.

Сашка не понимал, зачем ходить в школу. Надо – значит, надо, ему было все равно. Он ходил, потому что будила мать и говорила: «Пора вставать».

Вставать не хотелось, но хотелось застать мать, успеть увидеть ее и попить чай с печеньем, пока она собирается на работу.

Больше утром Сашке ничего не хотелось есть, хотя на столе были всегда вареные яйца, хлеб, масло и карамель. Хотелось увидеть мать, пока она не ушла на работу мыть полы.

Сашка редко видел ее, так как она мыла полы в нескольких местах. А Сашка мыл полы дома, ему это нравилось. Пол становился чистый, и можно было сесть или лечь и смотреть, как стало чисто. И ждать мать.

Сашка был маленький, всегда. И потом тоже, когда стал мужчиной.

А тогда был меньше всех в классе, но с какими-то всегда взрослыми, но не потухшими глазами. Как будто чуть усмехался он, но как будто не знал об этом, потому что ничего внутри его эту усмешку не рождало. Усмешка голубоватых глаз со светлыми ресницами как будто дана была ему с рождения, когда еще ничего про жизнь не понимаешь и усмехаться еще нет повода.

Он ходил в школу и знал, что никто его не обидит, но никто и не полюбит, ни мальчики, ни тем более девочки. Девочки таких не любят, это Сашка как-то понял, непонятно как. И только сидел, подперев светлую голову ладонью, опустив глаза в учебник или тетрадь, и о чем-то думал. Все время думал. Это со стороны так казалось, а на самом деле, может, совсем и не думал. Но образ был такой.

Учителей он не раздражал и вообще никого не раздражал, как будто его не было. И ему было спокойно от этого.

Ему было спокойно в школе еще и потому, что там была одна девочка.

У девочки были красивые серые глаза, очень красивые. И красота их была не опасна совсем, а наоборот. Совершенно безопасна, как и эта девочка. Никакой опасности от нее не исходило, поэтому, наверное, в нее никогда не влюблялись мальчики в классе, она не будоражила их опасностью и желанием завоевать и понравиться. Из-за нее Сашка ходил в школу иногда с радостью. Так бы тоже ходил, надо так надо, но из-за нее иногда ходил с радостью.

Придет, найдет ее глазами и успокаивается. Она таким успокоительным была для него, потому что в основном Сашке было тревожно, вечный тревожный фон где-то внутри. Но он не понимал, что это тревога, думал, что так и должно быть.

Потом понял, что не должно, ведь он успокаивался и тихо радовался, когда видел ту девочку с серыми красивыми, но совсем не опасными глазами.

После школы он шел домой один, хотя все шли с друзьями, кто с кем, подолгу останавливались на улице и смеялись.

Сашка не мог вспомнить, смеялся ли он с кем-нибудь и когда-нибудь. Только если по телевизору что-то смешное показывали, может быть, только тогда.

Всегда один в квартире, полы помоет, посуду тоже, а уроки он не делал. Тройки все равно ставили, матери ничего больше не нужно было, и ему тогда тоже.

Зато он наблюдал жизнь. Ему это нравилось. Ему нравилось видеть мать, она была всегда тихая, никогда громко ничего не делала, не хлопала крышечкой от сахарницы, не ставила со звуком кастрюли на стол, не кидала ложки в раковину, не хлопала дверью и даже воду в унитазе сливала не так шумно, как он. И любила Сашку молча и ровно, как дышала во сне, без перепадов и стонов.

Он чувствовал, что любила, не смог бы это объяснить, но чувствовал. Никогда не обижала, подолгу смотрела на него и о чем-то думала. А иногда сквозь него смотрела и как будто покидала его в этот момент.

Сашка не знал отца, его вообще не было, и он не думал о нем. Он мог думать только о том, что видит.

Он думал о матери, что она так много работает и что у нее никого нет, никаких подруг и родственников, только Сашка. И он хотел быстрее перестать ходить в школу и начать работать, чтобы мать мыла меньше всяких полов на разных работах и чтобы он зарабатывал и кормил ее.

И еще он очень хотел что-то купить когда-нибудь той девочке из класса, в которую никто не влюблялся из-за ее безопасности, никого не привлекающей, а Сашка без нее не мог и думал только о ней и о матери.

Две женщины были в его жизни, одна его родила и была рядом, а другая была еще девочка, но каждый день он ее искал глазами в классе и успокаивался.

И ничего от нее больше не хотел, только вырасти хотел быстрее, не ростом, а взрослым стать, чтобы работать и покупать подарки.

Матери – на праздники, а этой девочке – часто.

Таксист был огромен, мрачен и всю дорогу молчал, не двигая выбритой головой.

«Здесь сильно не разгоняйтесь», – сказала я ему около дома. Он выдержал паузу и, не дрогнув черепом, ответил: «Знаю».

Когда я вытащила свои продуктовые пакеты, то увидела, что сиденье измазано чем-то белым. Вероятно, пакет прорвался и вытекла сметана, ужас.

Я решила спасаться бегством, потому что такая молчащая огромная голова не простила бы мне белого мокрого сиденья.

Подло захлопнула дверцу и с чрезмерно честным лицом пошла к подъезду. Но тут же развернулась и пошла к машине.

Потому что вдруг резко ощутила, что сейчас мне выстрелят в спину, как в гангстерском фильме, где героя везут такие молчащие неподвижные головы.

Я постучала в стекло, он опустил окно, не поворачивая шеи, и я ему сказала: «Там я что-то разлила. Имейте в виду. Простите».

«Хорошо», – сказал череп, поднял стекло и медленно стал двигаться.

Эта медленность мне не понравилась, и я шла от страха слишком спокойно и с прямой вспотевшей спиной.

Утром я обнаружила, что из кармана пальто исчезли мои любимые черные очки, которые стоили три копейки, но которые я очень любила. «За все надо платить», – подумала я.

Испачкала черепу сиденье сметаной – любимые очки потеряла.

И это самый безобидный пример, поверьте.

А сегодня мне позвонили из таксопарка и сказали:

– Наш водитель нашел в салоне темные очки. Ваши?

– Мои! – не поверила я своим ушам. – А где они? Куда подъехать?

– Не волнуйтесь, водитель этой машины в вашем районе будет через час, завезет. Номер квартиры скажите.

Номер квартиры! С ума сойти. Не убивать ли меня он придет под предлогом черных очков?

– Не волнуйся, мама, таким предлог не нужен, – успокоил сын.

Тут раздался звонок в дверь. Моя голова, та самая, бритая, огромная и молчащая, молча протянула мне очки и отказалась брать за это деньги.

Как ужасен этот мир.

Почему меня так тянет в северные древнерусские города? Может быть, я древнерусская?

Но почему тогда чувствую себя армянкой в Армении? Грузинкой в Грузии? Латиноамериканкой с ними? Итальянкой с итальянцами…

В Израиле горло перехватывает от иврита, потому что у моих праотцов все было на века, и я это помню. Это в крови.

Но русский север тянет и тянет. И я срываюсь вдруг в его несуетность, замерзшие величественные реки у стен кремля, в его тишину, приветливость и простодушие людей, в их небогатство, в их печаль…

Как же печальны лица, обдуваемые северными российскими ветрами!

Не понурые, не угрюмые, не злые, а печальные.

Русские лица вообще печальны, и как будто не имеют сил или не хотят что-то выдавливать на лицо, что-то приятное для всех… И даже если закончатся причины для печали, наступит благоденствие, решатся все проблемы, русский человек будет задумчив и печален. Должен же быть на Земле хотя бы один такой народ. У которого что внутри, то и на лице, потому что слезы внутри у всех народов, даже танцующих румбу.

А когда выходишь из Новгородского кремля к реке Волхов, к мосту через нее, такая зимним днем панорама открывается, аж не вдохнуть…

И это еще стены кремля не подсвечены, еще день, и на мосту стоят, переминаются продавцы местных сувениров, всякие мелочи у них симпатичные, они мерзнут, руки красные, как от ожога, этими руками достают тебе какую-нибудь стопку с видом Новгорода, шесть стопочек в упаковке хлипкой, потому что ничего не купить у них, стоящих на зимнем мосту, и ветер с реки, – это совсем совести не иметь.

Но больше всего они любят разговаривать, время быстрее идет, не так холодно, направо и налево вдоль стен кремля розовеет снег и голубеет, или это голубые глаза жителей этого города отражаются в нем.

Спокойные, приветливые, медленные, детские какие-то лица и люди.

Потом через мост идешь, и река еще замерзшая, проголодаешься, но уже знаешь, что через мост, еще немного, потом вниз и налево… И там есть теплое такое место, где сразу пряники новгородские лежат и иван-чай в пакетиках красивых, и не удержаться, хотя везде этот иван-чай купить можно, хоть в Монголии, наверное, и пряники тоже, но только эти кажутся настоящими, голубоглазыми, чистыми, приветливыми, древними, вкусными и без обмана. И покупаешь всем друзьям. А они потом говорят спасибо, но добавляют скучно: да у нас навалом всего этого. Но радость ты уже испытала, это главное. Эгоистка.

А в другом зале садишься за столик и замерзшими губами просишь принести горячую финскую уху в горшочке. Там куски рыбы, сливки, горячо, обжигаешься, травки всякие… Рыбки, да.

А потом посидишь еще, погреешься – и в гостиницу. По дороге еще сувениров купишь, не удержаться, чайничек без дна, а внутри колокольчик, в руке помотаешь его – и как будто барин слугу зовет. Или последний звонок как будто в школе. Колокольчик такой симпатичный.

Вот стоит у меня. Посмотрела вдруг и вспомнила. И написала.

Сейчас я тоже чего-то жду, но не каждый день. А тогда – каждый.

Тогда я ждала почтальона, выглядывала ее с балкона начиная с полудня.

Айгуль была маленькая казашка с короткими жесткими волосами, кривыми ногами, быстрая, подросток сорока лет. Таскала тяжелее себя сумку и еще в руке пачку писем, большую. Как только не теряла, наверное, все инструкции нарушала, но все доносила, всем. Я ее только издалека увижу, уже сердце оживает.

Потом ключ все не слушался, маленький совсем, в скважину не попадал.

Потом как в лотерее – будет письмо или нет. Или письма, несколько.

То были, то нет, то одно, то много.

Я их вытаскивала и еще рукой внутри проводила, не завалялось ли что. Потом опять не с первого раза ключ попадал, уже от радости и предвкушения. Чтения, его переживания и ответа потом.

Айгуль много лет носила почту, а однажды мы столкнулись у ящика, и она плакала. Говорит:

– Не буду больше работать, мне сегодня одна фигу показала. Пришла на почту и скандалила, что долго письмо ждет, а его все нет. И что я виновата. И фигу мне показала.

– Не обращайте внимания, она сумасшедшая, наверное… Их много. Нормальный разве фигу покажет почтальону?

Айгуль еще сильнее и горше заплакала и головой мотает только.

– Фигу… мне… Как будто я виновата, что ей не пишут. – И плачет, взахлеб прямо.

– Не увольняйтесь, – говорю я, – я вас очень жду всегда, вы мне очень нужны, даже волнуюсь, когда вас долго нет, с двенадцати часов высматриваю…

А Айгуль мне отвечает:

– Вы же не меня ждете, а писем. Меня никто не ждет.

Я промолчала, потому что это была правда.

То есть, еще и я ей фигу показала, и не один раз, и еще многие, кто так же выглядывал ее много лет из окна.

На третьем курсе университета у нас была педпрактика.

Из нас готовили в Тарту преподавателей русского языка и литературы в эстонской школе, куда потом отправляли работать по распределению.

Поэтому я тоже проходила практику в виде уроков в одиннадцатом классе и поэмы Пушкина «Евгений Онегин».

Я стояла у доски, на задней парте сидела преподаватель нашей кафедры с тетрадкой и ручкой, а за остальными партами тихо и не дыша сидели воспитанные эстонские юноши, кто викинг, кто полупрыщавый, но все воспитанные, руки сверху на парте, и галстуки под элегантными пиджаками.

Девушки были не такие удобные, и в их глазах читался женский мне вызов и априорное несогласие со всем, что я буду говорить.

Но за весь урок я не дала им ни единой возможности не согласиться, потому что не произнесла ни слова.

Я промолчала все сорок пять минут, весь класс глядел на меня молча, кое-кто, не мигая, писал что-то соседу по парте и тихо передвигал к нему листок, не сводя с меня глаз.

Я почти уверена, что там было написано «хулль». Что означает – сумасшедшая.

С задней парты махала во всю руками и вращала глазами руководитель педпрактики, методист, преданная помощница Лотмана, и по сей день верная ему… Но я молчала.

Мне было абсолютно все равно, что происходит в классе, хотя к уроку я готовилась. Мне было все равно, какую отметку мне поставят, а поставить можно было только двойку. Я молчала, потому что была, как назло, именно в эти дни влюблена, и у доски вспоминала не письмо Татьяны, которое мы должны были обсуждать с эстонской молодежью, а вновь и вновь переживала эти чувства и источник их. Объект. И улыбалась.

Мои чувства были мне гораздо интереснее Татьяны с ее «кончаю, страшно перечесть…».

Я представляю, что бы творилось в русском классе при такой ситуации. В эстонском же, помнится, было так тихо и так все на меня смотрели сочувственно и дисциплинированно одновременно, что я до сих пор тем ребятам благодарна. Хотя, скорее всего, это просто издержки воспитания и темперамента, этническое что-то.

Наконец прозвенел звонок. Он совсем не был для меня спасительным, так как сомнений не было – практику я провалила.

Ко мне подскочила отвечающая за педпрактику Люба и почти закричала шепотом:

– Вы с ума сошли? Что это было?

Я повернулась к ней и ответила:

– Я не могла вести урок. Я влюблена.

– Влюблены-ы-ы? Серьезно?! Настолько влюблены, что… боже… неужели так бывает… что даже Пушкин… даже он… как здорово… как прекрасно… и ведь урок о любви должен был быть у вас… отлично… отлично! Отлично, Алла!

И поставила мне за практику пятерку.

Такие преподаватели были только в Тарту.

Сын был недавно в Тарту, позвонил и спросил: «Тебе привезти что-нибудь?»

Привези мне юность.

Тогда я была пугливая и домашняя, очень не нравилась себе, а сейчас смотрю на те фотографии – красотка кабаре. Но все равно не верю.

Привези мне золото и терракот опавших на холм Тоомемяги листьев, ранней осенью, там наша научка была, научная библиотека, старинные развалины в памяти… И привези, как мы с бутылкой вина в одной руке танцуем на холме этом, радостные, после защиты диплома. И там с нами Андрюша Мадисон, трагическая судьба, замерз в лесу, сам пошел замерзать… А тогда еще мы танцуем и смеемся, нас много, вино, музыка магнитофона, лето.

Там же неподалеку дом Лотманов был, полный всегда нами.

Привези мне, сынок, Лотмана молодого, гусара, всегда с воспаленными, печальными даже в смехе глазами. Как будто понимал все… Как будто. Глаза воспаленные, много думал, работал ночами, утром на лекцию.

Привези мне Юрмиха живого, который, как только рука не уставала, приподнимал головной убор перед каждой студенткой или престарелой дамой. Смех его привези, грусть его привези, четкие представления о добре и зле привези. Сейчас их нет вовсе.

Зару Григорьевну, Зару, Зарочку, вечно опаздывающую на лекции, совсем непрактичную, авоська всегда в руках, а там банка с огурцами, продукты, трое пацанов дома… Трое лотманят. Уже тогда седовласая, без грамма краски, красавица. Когда умерла, Лотман повторял: «Хочу к ней». Недолго она ждала… Встретились.

Привези мне мальчиков, физиков-теоретиков, как с ними интересно и весело было, вот это привези. Тарту их приютил, большинство из Украины, там евреям не поступить было. Не принимали. И не только там.

Один из них, Левка Кофман, умер уже, в Канаде в обсерватории работал, кажется, возглавлял… Левку уже не привезешь, сынок.

Привези снежных мух вокруг утренних сумеречных предрассветных фонарей, зима, еще спим, но уже бежим на лекцию, тихо, город маленький, Тарту, Дерпт, Юрьев… Только бой часов иногда. Будит.

Кафешки привези, бутерброды с килькой, вечера в общаге, когда столько хохота за столом скудным, что насыщаешься им лучше, чем свининой запеченной.

И курилку в холле на этаже привези, где за ночь готовились к экзамену, вслух по очереди читали конспекты.

А главное – меня привези. Молодую, здоровую, пугливую, стеснительную, неуверенную, еще очень здоровую.

Вот это все привези. А остальное у меня есть.

Сегодня я встретила Аню.

Аня когда-то училась с нами на психфаке, мы ее называли «Здравствуй, солнце!», потому что она входила в аудиторию, длинная везде, устремленная телом вверх, тонкая, с шеей жирафа и головкой змеи. Головка на фоне ее длинных тонких ног, длинной талии, длинной, вытянутой вверх шеи, и правда была змеиная, маленькая, с гладко зачесанными назад каштановыми волосами.

Аня все время улыбалась вздернутой губой, постоянная вздернутость верхней губы обнажала хорошие мелкие зубы, но было в этом что-то болезненное. То ли вправду улыбается все время этой прекрасной жизни, то ли невротическое что-то.

И вот Аня каждый раз входила в аудиторию, подходила к осеннему окну, за которым хмуро бродили тучи, сыпало какое-то ноябрьское месиво с неба, а Нева была свинцовой… Подходила к окну и громко произносила: «Здравствуй, солнце!» То есть узнаю тебя, жизнь, принимаю. И приветствую вздернутой губкой, обнажающей белые зубки.

Где она там видела каждый день солнце, никто не понимал. Точно так же Аня могла подходить к окну и восклицать: «Здравствуй, Ниагарский водопад!» Или «Здравствуй, экватор!»

Мы, конечно, мысленно крутили пальцем у виска, Аня же сидела всегда отдельно, особняком, стройная, длинная, отдельная. Ей было все равно, чем мы там мысленно крутим. На преподавателей она смотрела так, как будто что-то знала о них только она одна, от чего они немного сжимались и старались не смотреть в ее отдельную сторону.

В лютые морозы Аня ходила всегда без шапки, быстро и легко двигалась, никого не ждала, ни с кем особо не общалась, только с солнцем. Здравствуй, солнце! Как ее змеиная головка не превращается в лед или не слетает с плеч от ледяного ветра, мы не понимали.

Вы ничего не понимаете, говорила одна из нас. Для нее же везде солнце! Ей тепло. И двигается вон как быстро. То ли от холода, то ли от солнца, которое у нее внутри и которое, наверное, и держит ее губу вздернутой в постоянной улыбке.

Прошло много лет. Сегодня я встретила Аню и сразу узнала. Она мало изменилась, только много лучей у глаз появилось. И каштановые волосы стали белыми.

На глазах черные очки, день был ярко-солнечный. Она меня долго вспоминала, потом вспомнила, сняла очки и вздернутой губой, теперь точно стало понятно, что это губа такая, а не улыбка, тогда, может быть, и улыбка была, а сегодня только губа осталась от той улыбки…

И губой своей незабываемой произнесла: «Терпеть не могу лето и солнце. Быстрее бы зима».

В двадцать лет я купила драповое длинное пальто зеленого бутылочного цвета. Тогда у меня были яркие зелено-серые глаза, все было тогда ярким, или казалось. Пальто притягивало к себе всякие ворсинки, но я его все равно любила. Недавно нашла фото, где я в Таллине (еще с одним «н»), на Вышгороде, с подругами, в этом пальто и черной маленькой беретке, и вспомнила…

Вспомнила себя в этом пальто, идущей по дороге к морю в Пицунде.

Я каждый день приезжала туда из абхазской деревни, где остановилась у мужа с женой и их рыжей дочки Мананы. Муж и жена кормили меня мамалыгой и зеленью, а потом я ехала в Пицунду.

Там играла всегда музыка, приезжала я только зимой, жару не любила, и мертвый сезон был моим любимым. Тихо, музыка, никаких потных тел кругом, неспешный бармен Армен варит кофе в турке. Кофе по-турецки.

Медленно водит дно турки по горячему песку, глаза остановились, время тоже, а куда спешить.

Море под цвет пальто, мне двадцать лет, Армену чуть больше, музыка. Амада ми аморе миа а-а-а…

Потом я высматривала катер Жорика Парцвания, он любил прогуливать туристов на своем катере, был небольшой, в сванской шапке, смешливый, научный работник, между прочим… Но любил катер. Так мечтал стать всю жизнь дальнобойщиком один знакомый бизнесмен. Но не стал.

А Жорик науку разлюбил, море и катер свой полюбил и приезжих в поисках любви девушек тоже.

Однажды он катал три часа молодоженов из Москвы. Муж был на вид «кушать подано», а жена – красивая яркая блондинка, которая уже сейчас знала, с кем будет мужу изменять. Она делала без конца мне комплименты, но я-то понимала, что женщина женщине, особенно такая, спокойно говорит «какая вы красивая» только в одном случае. Если чувствует себя намного лучше, красивее и даже ни в какое сравнение. Может себе позволить такую мелочь, не жалко. Я все понимала, но улыбалась, благодарила, как будто верила.

Жорик любил со мной болтать и всегда радовался, когда я приходила в своем зеленом длинном драпе.

«А давай я тебе номер сниму, что ты мотаешься в эту деревню?» – как-то предложил он. Жорик был как будто совсем русский, чисто говорил, из грузинского только шапочка и фамилия. И нос.

«Давай», – легкомысленно согласилась я. Мне и правда надоело по полтора часа ездить к своим хозяевам и умываться из колодца.

Жорик был настолько открыт, что ничего коварного я не заподозрила, хотя втайне даже мечтала. И вот поздно вечером, пристроив катер, он постучал и вытянул руку с шампанским.

В номере было два кресла. Полночи Жорик рассказывал, как нужно соблазнять приезжающих дурочек, как будто я была парнем, начинающим прыщавым соблазнителем, а не приезжей девушкой в зеленом драповом пальто. Он говорил и говорил, что надо разжалобить женщину, и всё. И она твоя. Мол, мне одиноко и страшно в этом жестоком мире, часто хочется покинуть его, а иногда такая тоска за горло схватит… И показывал рукой, слава богу, на своем горле, не на моем.

Все рассказал, шампанское мы выпили, шоколадки съели и молчим.

– А эта Оля, молодоженка… Из Москвы… Она сказала, что я красивая, представляешь?

– Представляю, – ответил Жорик. – Она дочка секретаря какого-то партийного, ей все можно говорить…

Я замолчала и обиделась.

Жорик не приставал, не считает, вот видишь, меня красивой, надо было в деревню ехать, там мамалыга и собаки скулят ночью и дерутся иногда. И звезд много белых на черном небе. Я часто сидела на крылечке дома, смотрела на звезды.

И вдруг Жорик говорит:

– Слушай…. Вот я пришел, если честно, тебя совратить… Но как я могу теперь это сделать, если перед этим посвятил тебя в рецепты соблазнения. Мне очень стыдно, но я теперь не смогу. После этого не смогу… С тобой – не смогу так. Давай просто поболтаем.

И я его поняла. Он был совсем неглуп, совсем.

Мы болтали всю ночь, хохотали как безумные, и это была самая эротическая ночь в моей жизни, самая.

Утром Жорик заснул на единственной кровати, а я из кресла смотрела на него. Потом проснулся, вскочил, выругался, что проспал, сказал, что будет ждать на причале вечером, в пять, как всегда. Чтобы я ему кофе тоже взяла.

Ополоснул лицо, кинул на голову сванскую шапочку, поцеловал меня в макушку и произнес: да красивая, красивая… А то бы я пришел к некрасивой…

Потом в Таллин приходили посылки с мандаринами, зимой, и открытки. В них он писал, что ни с кем никогда у него не было такой ночи шикарной. А всего-то в макушку чмокнул.

А потом погиб на той войне. Ее еще конфликтом называют.

Абсолютно бесконфликтный Жорик погиб в абхазо-грузинском конфликте. Бред, бред, бред.

03.06. Это единственное сочетание цифр, которое я никогда не забуду, потому что в этот день родился ты. Все остальные пароли, явки, логины я успешно забываю, все другие цифры и слова для меня не так важны. Как день твоего рождения. И когда я каждое утро набираю эти цифры, чтобы войти в свой компьютер, то как будто говорю тебе: «Привет! С днем рождения!»

Какой может быть день рождения, когда уже был день смерти? Но ты ведь ничего не понял, я надеюсь, очень хочу, чтобы ты ничего не понял. Не понял, почему вдруг упал, если за минуту до этого смеялся.

Иногда я набираю 03.06 – и жалею себя. Вот, думаю, только цифры остались. Какая неправда! Все осталось. Остался сын, у которого твои ступни и ладони, твоя верность и реакции, твои зеленые глаза, и, когда он нервничает – особенно зеленые. И, как ты, он до хруста ломает пальцы, действует мне на нервы. Как ты действовал. Раздражал. Ведь нервы только у меня были… Только у меня были тогда нервы…

И за футбол он тоже родину продаст, до сих пор играет, как ты мечтал, – и за институт, и за район, в память о тебе играет, он помнит, как ты водил его на тренировки. Вчера купил большие садовые ножницы, какой-то еще инвентарь, завтра мы поедем к тебе. Там много травы вокруг, высокая зеленая трава… Лес, который ты любил больше любого моря, все так же виден. Леса, в отличие от людей, бывают вечны. Шелестят, шелестят столетиями… Я рада, что рядом с тобой лес. Ты уходил в него всегда один, тебе легче всего было там, а не с людьми. Еще с котом нашим было легко. В лесу и с котом. Со мной было не так легко и хорошо.

Сейчас, уже десять лет, ласково и тихо шелестит над тобой прохладный лес. А я одна теперь уезжаю на залив, брожу.

Знаешь, я ведь писать стала. Вдруг записала, после твоего ухода. Пишу и пишу. Пишу и пишу…

Молодой писатель, смех. Как бы ты радовался сейчас за меня, как ребенок! Прикрыла глаза, представила, улыбаюсь. Не открывать бы их вообще, видеть тебя под ресницами… Видеть и видеть.

Не уходи. Побудь со мною. Я так давно тебя люблю.

У нас убирает подъезд клептоманка по резиновым коврикам.

Наш коврик перед дверью исчезал уже бессчетное количество раз, и каждый раз мы находили его перед дверью подъезда. На улице.

Оказалось, что другие соседи тоже разыскивают с собаками свои коврики, которые уборщица забирает у всех по очереди и бросает на улице, перед входом в подъезд, чтобы все вытирали свои грязные ноги не в подъезде, а на свежем воздухе.

При этом ковровую клептоманку никто ни разу не видел, и это ее счастье, потому что сосед сверху, с которым мы часто ведем древнегреческие диалоги из туалета, обещал убить ее ковриком по голове, если еще раз он не обнаружит его перед дверью своей квартиры.

А соседка напротив сказала моему сыну, что уже приклеила свой коврик клеем «Момент» к бетонному полу, пришлось купить четыре тюбика.

Другая соседка, вечно пьяная, высказала вполне трезвую мысль – нужно скинуться и купить уборщице личный для нее коврик, который пусть и лежит на свежем воздухе. И она, наконец, успокоится и перестанет воровать по кругу наши родные резиновые прямоугольники.

Но тут всех огорошил врач-психиатр, который с пятого этажа.

Он сказал, что это не поможет, так как, судя по симптоматике, у нашей уборщицы обсессия на тему резиновых ковриков. И ей важно, чтобы сохранить картину мира, утаскивать именно чужие коврики, иначе она совсем сойдет с ума.

– А где сама уборщица? – вдруг зловеще тихо произнесла бабушка с третьего этажа. – Я ее ни разу не видела. Вы видели?

Все замолчали. Вспоминали. Оказывается, никто, никто ни разу не видел ее. Как утаскивает и как бросает перед подъездом коврики.

Всем стало страшно. Видеокамер в хрущевке нашей нет, только резиновые коврики и невидимая техничка, которая прилетела с другой центавры и собирает коврики, чтобы улететь на одном из них в свою далекую, мерцающую звездой на небе планету.

Когда-то у меня была подруга Ленка, в школе, а у нее был брат, красавец Стасик.

Стасик стал военным врачом и однажды упал на ковре у генерала, который на него наорал по работе. Упал и умер.

А когда Стасик был молодой и только женился, я часто бывала у них в гостях и поражалась его тестю и теще.

Тесть был Борис Моисеевич, тщедушный интеллигентный еврей, ученый. Тихий и навсегда влюбленный в свою жену. Вернее, в супругу. Это слово ей только и подходило.

Ее звали Людмила Николаевна, она была украинкой, могла одной рукой поднять Бориса Моисеевича и спрятать его в своей необъятной груди двадцать четвертого размера. Людмила была шумная, большая во все стороны, без комплексов, с башней на голове. Пела, как только первую рюмку выпьет, казачьи песни, а потом кричала «любо!» и целовала тихого и влюбленного в нее безвозвратно Бориса Моисеевича. Взасос и долго.

Все наблюдали за этим слиянием взаимоисключающих особей с восторженным интересом и не уставали изумляться. Чего только не бывает…

Однажды Людмила Николаевна выпила лишнюю сто первую рюмку и вдруг при нас, детях, тогда мы с Ленкой в седьмом классе учились, говорит громко:

– Не знаю, как вы все, а я люблю ночью на Боре поскакать!

Стасик и мама Стасика, и его молодая жена Любочка побледнели, а мы с Ленкой уже тогда богато умели воображать и повалились под стол. И там продолжали ползать на коленях и рыдать. Потом вылезли и опять смеялись.

– Малые еще, подрастете – дай бог вам такого Борьку найти, – сказала Людмила и опрокинула очередную горилку в рот.

Борис Моисеевич сидел пунцовый и безысходно влюбленный в свою Люду, а она вдруг вскочила и стала плясать под «Маруся раз два три калина чернявая дивчина».

…Уже нет, наверное, ни Бориса Моисеевича, ни Людмилы той неистовой, Ленка вообще исчезла со всех радаров, а главное…

Главное, Стасика нет. Красавца и военного врача, на которого наорал генерал.

У Ленки были длинные и очень красивые ноги, очень.

Она была высокая, с длинными такими ногами невозможно быть низкой.

Высокая, с очень длинными и красивыми ногами, лучшими ногами в школе на улице Строительной.

Ленку было видно отовсюду, все пацаны смотрели только на ее ноги, потом все молодые люди смотрели только на ее ноги, потом все ее мужья и мужчины, параллельные с мужьями, тоже смотрели на ее ноги. Как будто больше ничего в ней не было, лица синеглазого, фигуры довольно красивой, души, настроения, мыслей. Девочка-ноги.

А тогда мы все любили космонавтов и радовались Дню космонавтики, а школа готовила праздничную линейку. Младшие классы, мелюзга, изображали орбиту в виде круга, а Ленка возвышалась над ними, как ракета, и по сценарию должна была громко, на весь актовый зал сказать или пропеть: «Я – ЗЕМЛЯ!»

А все остальные по взмаху пионервожатой, вся школа, должны были подхватить эту песню, спеть и допеть: «Я своих провожаю питомцев! Сыновей! Дочерей!» И дальше.

– Я ЗЕМЛЯ! – звонко запела Ленка и обернулась к нам. По сценарию.

Мы молчали. Как будто сургучом рот залили. Растерялись.

– Я ЗЕМЛЯ! – отчаянно повторила Ленка и снова повернулась к нам, вопросительно.

Пионервожатая отчаянно махала руками, но почему-то все онемели.

– Я ЗЕМЛЯ… – Ленка произнесла это дрожащим голосом, заплакала и убежала.

Праздник был сорван.

Уже не вспомнить, почему мы не подхватили, как на репетициях, прекрасную эту песню, но помню, как все стали называть после этого Ленку Землей.

«Во, Земля идет», – говорили мальчишки, не сводя глаз с ее ног, редкой красоты были ноги. Такие ноги украсили бы не только коридор нашей школы, а любую планету, помимо Земли.

Ленка краснела, вспоминая свои дурацкие запевы, этот глас в пустыне, это «Я Земля».

– Какие же вы сволочи, – плакала она. – Почему не подхватили? Мы же репетировали.

И уходила от нас, которые смотрели овцами на нее и не знали ответа. Правда не знали.

Уходила, и все смотрели на ее ноги, не замечая ее слез и румянца обиды и позора. Ей казалось, что она выглядела полной дурой. Ужас, какой дурой.

Я дружила с ней долго, как-то позвонила после лета в дверь квартиры, она открыла и говорит: «А у меня папа умер. Заходи».

В девятом классе они с мамой уехали в Подмосковье, Ленка пошла в новую школу, и все там смотрели на ее ноги, все хотели влюбляться в нее, тогда говорили «гулять».

Гулять пацаны хотели только с ней. Потом мужчины хотели с ней гулять. Потом мужья, их было несколько, и мужчины одновременно с ними, и всем очень нравились ноги, такие ноги не могли не влюбить в себя. И даже врач скорой помощи с амбалами из психиатрии, они приехали, когда она пыталась резать вены, увидели ее ноги и сказали: «С такими ногами разве можно вены резать? Глупо с такими-то ногами».

Баба Лиза была древняя, как грек.

Казалось, она никогда не была девочкой, а сразу родилась бабой Лизой, шустрой, с белесыми глазами, морщинистой и длинноносой.

В свои двести лет она совала свой нос во все, никто из соседей не оставался без ее внимания, ворчания, вопросов обо всем и изнурения заботой.

Она часто пекла пирожки, и все знали, по запаху на весь южный двор, что сегодня можно ужин не готовить, обязательно прискочит баба Лиза с тарелкой, а на тарелке будут горкой горячие пирожки, а под ними салфетка.

Баба Лиза жила с дочкой и зятем. Зять был вечно курящий и смотрящий с балкона третьего этажа увалень в майке, он все время бросал сверху моей дочке конфеты, а жена его, дочка бабы Лизы, все время с матерью ругалась.

Баба Лиза носила вместе с пирожками в каждую квартиру сплетни, все закатывали глаза, но из-за пирожков терпели и кивали невпопад. А вслед говорили: «Чертова старуха, вот живчик!»

Живчик внезапно умер.

Это было так странно и дико… Сразу стали интересоваться ее жизнью.

Кто-то сказал, что Лиза, оказывается, была когда-то молода и пела в опере. Кто-то сказал, что она даже была еврейка, вспомните, какой у нее длинный нос был!

Дочка бабы Лизы, некрасивая и грузная, тоже горько плакала, как будто они не ругались никогда с дикими воплями.

Никто не верил, что баба Лиза способна умереть и так всех осиротить.

Разве такое бывает с древними греками?

Они же не умирают, просто сменяются цивилизации, все очень просто.

Морские волны Балтики – как их жители. То теплые и ласковые, то сдержанные и прохладные.

Накатывают вперемежку, но там, дальше, где уже глубоко, – тепло. Надо только полностью окунуться.

И вот плывешь по золотистой дорожке, которую бросило через море предзакатное солнце. Плывешь до совсем близкого солнца, оно еще красное, но вот-вот резко упадет куда-то. Исчезнет. Как кукла в театре Образцова падала за ширму.

Но пока солнце ждет, и плывешь по этой дорожке золотой, чтобы приблизиться и успеть сказать: «Привет, солнце! Ты как?»

Но не успеваешь.

Вдруг небо начинает меняться каждые несколько минут, самые причудливые невероятные краски на северном небе в закат, то одна картина, то другая, и краски другие, уже не красные с синим, а желтые с зеленым, например. И серым.

Как будто художники, которые уже давно покинули этот мир, спешат, по очереди, напомнить нам, дуракам, с неба, как красива планета наша.

Напомнить и спросить: люди, что же вам все не живется спокойно, когда такие моря и закаты? И сосны, и песок, и топот ежиков в ночи. И черника и смородина с нежным творожком по утрам, полная миска, заботливыми руками приготовленная и поставленная на круглый летний столик под сосной. Сосна упирается в небо.

Что же вы все делите и поделить не можете, и наесться не можете, и навластвоваться всласть?

Плывешь и думаешь об этом, а потом думаешь: «А просто плыть не пробовала? Нет?»

Попробовала. Опять думается. О том, что вдруг, быть может, появится принц рядом и спросит с надеждой: «Вы не тонете случайно? Нет? Как жаль. Ну ладно. Пока. А то я вас хотел спасти».

Пока думала про то, про это, два часа прошло, два часа плавала, и так каждый восход и закат. Каждый день. Абсолютно бессмысленное счастье.

Со мной когда-то в палате гинекологии лежала Валька.

Валька была крупная, с громким веселым голосом, с украинским выговором, удивлялась на каждое слово собеседника, увеличивая глаза до вытаращивания, была замужем и любима.

Почему любима – никто в палате не понимал.

Валя лечилась от бесплодия, причина которого была видна на ее теле. Тело было почти все в шерсти, как у медведя или орангутанга. Ноги, руки, спина, живот… Особенно запомнилась широкая полоса из волос, длинношерстных, поперек живота Вальки. Как будто собаке выбрили пузо и оставили для кокетства одну полосу.

Полосу эту каждое утро видела вся палата, когда во время обхода врач поднимал ее рубашку и мял живот. Сильный гормональный сбой был у Вали, вот и дети все никак не завязывались… Сильнейший сбой.

Но Валька не теряла бодрости духа, была громкая, веселая и с вечно вытаращенными на любое слово глазами – да ты что?!

Так она проявляла неподдельный интерес к людям, чем их притягивала. Хоть и в шерсти, хоть и кошмар, и ужас, смотреть страшно, особенно на эту широкую шерстяную черную полосу на розовом ее животе, а располагала к себе очень. Вот так, наверное, когда-то и мужа своего Толика расположила.

Он был очень симпатичный вопреки Вале, спокойный, высокий волнистый блондин, худой и спокойный Есенин. И все женщины в палате переглядывались и ничего не понимали.

Как же можно любить такую в шерсти полузвериную Вальку, ласкать ее и плакать о ней, то есть о том, что никак ребеночек у них не завязывается. А Толик плакал, мы видели, сбоку из-под одеял и книг поглядывали на них, когда он приходил и на край кровати садился. И гладил по шерстяному животу Вальку, поверх рубашки.

Особенно недоумевала очень яркая и красивая Люда.

Она была с потрясающей фигурой, с молчаливым, лысым, нелюбимым, рыжим мужем, который все время золото дарил, две девочки рыженькие в веснушках и с огненными головками, две дочки ее навещали, а Люда все равно ходила с грустным и недоуменным лицом, потому что ласкал ее мраморное тело и золото дарил ей нелюбимый, лысый, молчаливый Витя.

А она любила начальника своего, у которого работала главной по АХЧ, была его любовницей, с удовольствием была, но и с грустью. Потому что жену свою начальник-обольститель не собирался бросать, у жены был рак.

Люда была красива, божественно сложена и всегда грустна и любима нелюбимым, а желанна подлецом. Она сама так считала, что подлец, жене больной изменяет с ней, но это его подлючество еще больше волновало ее, как водится. И она разрывалась между лысым мужем Витей, двумя дочками рыженькими и начальником, обаятельным и власть над ней имевшим, не только по штатному расписанию.

Больше всего этой Людке не давала покоя первобытная Валька, она все время, когда та выходила из палаты, пожимала недоуменно плечами и говорила: «Чё только не бывает».

Валя вскоре все же родила пацанчика и орала от страха за него во дворе на площадке: «Куда попер?»

Люда часто приглашала нас в гости, мы все подружились в больнице, и лепили вместе и долго пельмени. Лысый нелюбимый муж Витя молча бегал за водкой, и не один раз, а однажды задержался, чтобы купить Людке сто пятое золотое украшение, принес, а она кивнула в сторону полки – положи туда и иди телевизор смотри, мы тут посидим.

Сидели мы всегда хорошо, тогда водка пилась без последствий, пельмени не нарушали кислотно-щелочной и жировой баланс, мы много смеялись, а Валька все поражалась, что Толик полюбил ее когда-то, такую огромную, шерстяную, как собака, с громким украинским выговором и постоянным удивлением каждому слову собеседника.

«Повезло тебе, Валька», – как всегда чуть недовольно, с вопросами вечными в глазах, повторяла божественная Люда, а я сидела наворачивала пельмени с водкой и даже помыслить не могла, что когда-то буду про все это писать.

На остановке, где холодно, как и везде сейчас, мимо меня туда-сюда ходила женщина и спрашивала: «Холодно?»

Я кивала.

Ее автобуса все не было, моего тоже, и она все ходила туда-сюда, а около меня притормаживала.

«Холодно, – говорила она. – Ужасно холодно».

Я кивала.

Автобусов все не было.

– А вам разве не холодно? – в который раз спросила женщина.

– Холодно, – ответила я.

– Вам-то что. Вот мне холодно так холодно, потому что я намного раньше вас пришла, просто ужасный холод и мороз.

Я молчала.

– Правда ведь? – заглянула мне в лицо женщина.

Я кивнула.

И она опять пошла топать по снегу туда и обратно.

– Неужели вам не холодно? – спросила она.

– Мне холодно, – ответила я.

– Но все же вам теплее, вы всего минут десять ждете, а я давно, а его все нет и нет.

Я отвернулась, потому что мне уже становилось жарко…

Она обогнула меня, тронула за рукав пальто, заглянула в лицо и спросила:

– А почему вы без шапки, как же можно, вы что?! Такой дикий холод…

Я промолчала.

– Вы шапку дома забыли? – спросила женщина.

– Я не ношу шапки.

– А как же так? А менингит? А воспаление уха? А холод-то какой, а вы без шапки…

– Ваш автобус… у него какой номер? – спросила я.

– Ой, его давно не было, он редко ходит, я давно жду, даже замерзла, да и вашего что-то нет. Вместе будем мерзнуть, да? – женщина обрадованно это спросила, детским каким-то голосом, не по возрасту. С надеждой.

Вместе будем мерзнуть, можно? Ну пожалуйста, не откажите. Хочу вместе…

Вот что слышалось в ее вопросах бесконечных. А я подумала, что ей, возможно, даже мерзнуть не с кем. Не то что согреваться.

В нашем бассейне появилась новенькая и тут же назначила себя начальницей голубых дорожек.

Только оказалась в воде – и приступила к руководству.

– Вы слишком широко расставили руки, – произнесла она мне в спину, когда я подтягивалась на бортиках. – Широко подтягиваетесь, нужно сузить, – сказала она.

«Сузь», – подумала я и продолжила. А ей тут же дала имя – чегевара.

Правда, Че был красавцем, а эта гевара имела лицо бывшей светской красавицы. Но вряд ли львицы. Скорее гиены. Ее губы почему-то были все время вытянуты, как у утки, и накрашены яркой малиновой помадой. Я посмотрела на цвет помады и вспомнила романс «Темно-вишневая шаль».

Казалось бы, где помада и где романс…

Брови были высокие и все время как бы в недоумении и изумлении.

Глаза красивые когда-то, но надменные до сих пор.

Гевара выскакивала из бассейна каждые пятнадцать минут, чтобы освежить новым слоем помады чуть смытые хлоркой губы. Очень резво выскакивала, несмотря на свой слишком уважаемый возраст.

Когда я отдыхала на своей дорожке после подтягиваний, плыла и о чем-то бездумно думала, гевара внезапно оказалась перед моим лицом, по встречке, наверное, двигалась, и приказала:

– Уйдите вправо! – И показала туда рукой, на правую сторону дорожки.

– Почему? – спросила я.

– Потому что у нас правостороннее движение, правила ПДД не знаете… У вас же машина наверняка есть?

– Нету.

– А что же вы тогда делаете в бассейне? – пожала плечами гевара, чем дала мне пищу для ума на несколько заплывов.

На нашей дорожке ей не повезло со мной, потому что я плохо поддаюсь руководству, и потому она переключилась на третью дорожку, где кругленький волосатый пенсионер занимался сам с собой синхронным плаванием. Он то поднимал одну ножку назад, держась за бортик, как в балете, то другую, то обе… То пытался сделать мостик, это видно было по вдруг всплывшему, как подводная лодка, круглому его волосатому животику. То вдруг начинал кружиться в воде вокруг своей оси, как снежинка в детсаду на утреннике. То в одну сторону покружится, то в другую. Потом просто как волчок быстро-быстро завертелся, и тут раздался окрик гевары:

– А ну прекращайте там вальсы Штрауса выделывать! Вы тут не один! Всех забрызгали! Плавайте, как человек, а не как баба.

Но мужичок продолжал синхронно плавать сам с собой.

Больше в бассейне никого не было, и гевара заскучала.

И вдруг появился у бортика молодой накаченный парень, который громко произнес:

– Опять шапку забыл!

Гевара очень обрадовалась возможности хоть тут навести порядок и крикнула:

– Я вас ни за что не пущу в бассейн без шапки! Имейте ввиду.

Но тут неожиданно мужик-синхронист остановил свое кружение и громко сказал:

– Слушай, ты кто такая вообще! Откуда ты только взялась! Ты кто? Генеральный секретарь? Верховный главнокомандующий? Мы тебя знать не знаем, тут все равны, мы не рабы, рабы не мы! Пришла, приплыла… Ледокол какой-то… Танк… Революционерка!

О, не только я сразу о Че подумала… Правда, тот красавец был.

И тогда гевара замолчала. Молчащие гевары – самое жалкое зрелище, тяжелое. Я посмотрела на ее лицо и испугалась. Оно было белое, а яркие малиновые губы уточкой стали как будто черными на таком фоне.

На всякий случай я подплыла к ней, мало ли, возраст-то какой…

А она все молчит.

– С вами все в порядке? – спросила я.

Она посмотрела на меня и ответила:

– Со мной-то все в порядке. А вы, между прочим, могли бы шапочку в тон купальнику подобрать, а не лишь бы!

Фрау учительница довела моего ученика Сашу (девять лет, Швейцария) до аффекта.

Она забыла, что папа у Саши итальянец, и не учла темперамент и поступила небрежно.

Если бы наша учительница так поступила с ребенком, то наше пространство безбрежно заполнились бы гневом в адрес убогих наших школ, которые доводят детей до самоубийств вкупе с их родителями, но это случилось не у нас.

В общем, фрау выставила Сашу перед всем классом и стала дергать его за край рубашки, которая вылезла из брюк и торчала неприглядным видом из-под джемпера.

– Вас ист дас? Вас? Я тебя спрашиваю, вас ист?! – кричала фрау на Сашу и дергала за край рубашки. Перед всем классом.

Класс смеялся.

Тогда Саша вцепился в фамильный браслет на руке фрау, который у нее там со времен завоевания Швица в тринадцатом веке какими-то Габсбургами. Вцепился и порвал.

С той минуты телефон в доме Саши не замолкал, фрау была безутешна.

– Что я могу сделать для вас, фрау? – спрашивала встревоженная мама. – Давайте я возмещу моральный и материальный ущерб!

– Найн, – отвечала сквозь слезы фрау.

– Давайте я куплю еще более дорогой и антикварный браслет!

– Найн и еще раз найн, – рыдала в трубку фрау.

– Ну что мы еще можем сделать? Хотите, Саша встанет на колени и вся наша семья тоже, включая дедушку из Нижегородской области, хотите?

– На-а-айн!

– А что же мне сделать, фрау учительница, чтобы вы не плакали, чтобы вину свою загладить, что плохо воспитала сына, недолюбила… Подскажите, что?

И тогда фрау перестала рыдать, помолчала и сказала:

– Пусть Алесандро мне что-нибудь… слепит. Или… нарисует. Или споет…

…А вы думали, только мы тут, в России, такие все из себя духовные-раздуховные?

Найн!

Сегодня среди молчаливо плавающих тел появилось новое.

Женщина была в яркой, цвета молодой вишенки, шапочке на резиночке.

Именно все эти суффиксы. Вишенка, шапочка, резиночка.

Она была похожа на врача-стоматолога, который заранее улыбается пациенту, чтобы он от страха не упал в обморок. Через очки она посылала всем, как любят сейчас говорить, лучики добра. Именно лучики, не лучи.

Ее, как оказалось, тут знают и называют Графиня Вишенка. Из-за шапочки яркой и из-за ее нечеловеческой доброжелательности.

Люди не бывают такими доброжелательными, а она именно такая.

Добрый день, говорит она всем проплывающим мимо, под водой и в другую сторону. И улыбается лучиками света и добра.

«Вы уже поправились?» – спрашивает она у какой-то дамы. А та не так понимает и надувает от обиды губы, потому что у нее большие проблемы с весом. Графиня же имела ввиду другое: не болеете ли больше, я вас давно не видела, поправились?

Вот что имела в виду Вишенка, но народ по привычке готов к отпору и нападению.

Я вас не сильно забрызгала? Я вам не загородила дорожку? Ничего, если я у бортика постою и ноги помассирую свои гидромассажем? Водичики никто не хочет, друзья? У меня много, могу поделиться… Две бутылки…

Неугомонная Вишенка улыбается, желает всем только добра и радости, но плавающие тела почему-то начинают нервничать.

Как будто графиня не лучиками добра их обдает, а лазерными лучами прямой наводкой…

Проплывающая мимо меня бабуля произносит сама себе:

– Вот балаболка, отдохнуть не дает, до всего ей дело есть… и так каждый раз, Вишенку эту давно тут вижу… Графинюшку эту…

– Ну… вам не угодишь… То у вас все хамы и мимо проходят и проплывают, напролом прут, хоть сдохни. То женщина про здоровье спрашивает и водички предлагает, путь на дорожке уступает – тоже плохо… – это средних лет крепкий мужчина вдруг сказал.

Но внезапно вынырнул мой любимый кругленький пенсионер. Он присоединился к диспуту и, отплевываясь от хлорки, произнес:

– Я знаю, как ученые могли бы искоренить в будущем недовольных всем, всегда и везде!

– Как? – хором спросили мы.

– Нужно изобрести такое средство, чтобы новорожденный, который орет, как только белый свет увидел, обратно превращался в сперматозоида или яйцеклетку. А то потом так и будет орать всю жизнь, недовольный…

Мы все замолчали от возможности такого мощного изобретения и молча доплавали свое время. И даже не раздражала больше Графиня Вишенка со своими лучиками добра… Даже тошнить от нее перестало.

Все зреют, зреют яблоки…

Написать хочу про них давно, а они все зреют вместе с текстом, мучают, яблоки бы уже сто раз перезрели, упали с веток и сгнили на земле, а написать все не получается, и вдруг почувствовала, что могу.

Я их любила раньше очень, аж дрожала, так хотелось яблоко съесть. После школы мы заходили к кому-нибудь всегда, рядом все жили, и яблоки всегда ели. У одной девочки погреб в доме был, они там хранили желтые, сочные, не помню сорт, овальные. Она спускалась в погреб этот, притаскивала в подоле, и мы хрустели, счастливые.

Потом разлюбила, вкусы вообще почти все изменились. Что было ничем, то стало всем. И наоборот.

После тех школьных яблок вспоминаются алма-атинские, апорт. Огромные, как небольшой футбольный мяч, алые, около базара везде на земле… Картина избытка. Уже не любила я этот плод, любовалась только. Особый сорт, живописный, стоят, лежат перед глазами…

Яблочка как-то захотела моя беременная в сороковой раз подруга, беспутная, прямо в купе поезда захотела. Умираю, говорит, хочу яблочко. А что такое «хочу» у беременных – только мы знаем, женщины… Убить можем, если не принесут из-под земли в любое время суток и не дадут поесть. Именно яблочко. Или именно фасолевый суп, муж мне варил его в три часа ночи…

Подруге яблочко нашла – пошла по вагонам и нашла. Она сказала спасибо и, умиротворенная, уснула, пока тошнота не подбросила ее на полке… Беспутная была, падкая на мужчин, мы дружили.

А самые главные яблоки моей жизни, которые вовсе нам не нужны были, да еще в таком количестве, но пришлось мужу соскочить с поезда, уже в движении он был, поезд, и взять их у двух стариков на Белгородчине.

Какие там старики, просто деревенские муж и жена, мы у них останавливались, когда работали там…

Поезд на их станции две минуты стоял только, меня подсаживали, так высоко была подножка, на две минуты никто лестницу не будет спускать, и мы запрыгнули кое-как на два метра почти в высоту, проводник руку подал, а они оба, как Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович, бегут вслед поезду с авоськами, полными яблок, спотыкаются, тяжело дышат, деревенские люди, одинокие, без детей… И кричат нам: «А яблочки-то забыли, ну как же, деткам в Ленинград возьмите своим, там витамины, возьмите… Ну как же так!» И плачут оба. Муж лечил их, привыкли они к нам, а мы бросили… Домой пора было.

Не выдержал, спрыгнул на ходу, выхватил эти сумки у них, они еще обняться пытались, обнял неуклюже и быстро назад, успел…

А они – все меньше и меньше, помню, а поезд – все дальше и дальше от них. И только слезы при воспоминании. И только вот это: «А как же яблочки… Возьмите! Как же без яблочек-то…»

Я увидела ее у стойки регистрации на рейс, а потом мы оказались в одном ряду в самолете.

Женщина эта, молодая еще, была очень полная, болезненной полнотой, нереально полная, вся колыхалась, даже сидя в кресле самолета.

Она купила, как потом рассказала, два места, так как на одном не помещалась. Всегда два места покупаю, сказала.

Лицо у нее было очень приятное, про такие говорят – славное, сладкое… Почему-то лицо это напоминало оливу. Само ли слово «олива», цвет ли оливы… Или сочетание звуков в этом слове рифмовалось с ее лицом. Не знаю… Хотелось, чтобы ее звали Оливия.

Когда самолет вдруг резко на большой скорости падал вниз, Оливия хватала меня за локоть, а себя за сердце и говорила потом, когда самолет выныривал назад, как будто летчики там развлекались, и так три раза…

Она хватала меня за локоть и говорила: «Столько летаю – и все равно боюсь каждый раз, когда такие ямы».

Много летает.

Я бы с таким весом в полтонны просто лежала под одеялом всю жизнь и ждала естественного финала с отвращением к своему рождению, к себе, ко всем. А она много летала.

Одета Оливия была стильно, размер был неизвестный науке, наверное, шила у кого-то. Блузка с дырочками, рыбацкая сеть такая…

Юбка. Юбка! Не брюки, чтобы не натирало до крови между ног, а юбка.

Маникюр и педикюр. Педикюр! Это какие акробатические номера приходилось исполнять ее мастеру! И ей самой.

На руке Оливии был нежный бирюзовый браслет, на шее точно такие же бусы. Комплект. Оливия в бирюзе.

Она была любознательна, все листала какие-то журналы рекламные, которые «Аэрофлот» положил в кармашек, листала и листала. Столик для еды она открыть не могла, он упирался в ее живот даже закрытый, поэтому ела Оливия на весу, аккуратно и медленно. Ела!

Мне иногда кажется, что такие слонопотамы не бывают голодными. Как можно таким есть, как?!

Ела.

А в самом начале полета ей принесли дополнительный ремень и молча протянули. Я боялась смотреть на нее в этот момент, покраснела, как будто мне принесли. Этого ремня ей не хватило. Тогда принесли еще один. И еще один. А я все не решалась смотреть на нее, боялась увидеть пунцовое несчастное лицо. Но не увидела.

Оливия оказалась улыбчива и спокойно сказала: «Да, я большая, спасибо вам».

И стала опять листать журнал.

Вышла из салона она последней. Чтобы никому не мешать. Я подождала ее, чтобы она не чувствовала себя совсем выкинутой за борт жизни.

А она и не чувствовала. Вдруг все же не чувствовала?

Такая славная, красивая, выдержанная, с педикюром… С бирюзой на шее, с браслетом таким же на пышном запястье.

Летает часто, всего пять дней, сказала, жаль, еще бы побывала там… Не все посмотрела.

Конечно, идеальным финалом было бы… если б встретил ее необыкновенный красавец, такой же оливковый. Но я потеряла ее из виду.

Может быть, встречал. А может быть, вообще никто. И тогда я порадовалась, что она так много летает. Что есть возможность хотя бы так полетать.

Хотя бы так взлететь. Хотя бы так. На крайний случай, на крайний.

У меня тоже был святой Валентин.

У него было несколько судимостей, хотя срока не огромные, дожидалась, шесть классов образования у него было, потом спецшкола… И все статьи уголовные.

Хулиган с голубым прищуром.

Нормальные люди вертели пальцем у виска, а моя мама стояла на коленях в кабинете у прокурора района, чтобы он дал на вынос все сто томов его уголовного дела. Чтобы я пришла в чувство.

Но для меня Валентин был святой. Я пролистала равнодушно все тома прокурорские, просмотрела его бритые наголо фотографии, в профиль и анфас, закрыла всю эту глупость и сказала: «Я его люблю все равно».

«Сумасшедшая», – сказала мама. И пошла ко всем моим подругам, чтобы они следили за мной и прослеживали динамику моей любви к святому Валентину, а также сообщали сразу о моих дальнейших планах на эту любовь.

Подруги стойко держались, кроме одной. С тех пор она не подруга.

Однажды я пришла к нему после очередного его возвращения из республики Коми, а он спал. Я села на край дивана и все время, что он спал, смотрела на него. Валентин выспался, открыл глаза, подложил руку под голову и просто смотрел на меня и молчал. Потом из глаза вытекла слеза.

– Я тебе на одной станции жемчуг купил, ты же его любишь…

Это такая зубная паста, тогда с ней туго было, «Жемчуг» называется, и сейчас есть. Хорошая.

– Я тебе на одной станции жемчуг купил, ты же его любишь, – сказал Валерка, для меня он был Валерой.

Этот «жемчуг» и слезу из голубого глаза ни один прокурор не даст мне забыть.

Старуха была согбенная, лет девяносто с лишним, просто сказочный персонаж.

Голова внизу, около ног, а наверху спина с горбом.

Лицо почти у пола.

Вошла она в зону бассейна в открытом купальнике, каком-то ситцевом в цветочек. Одна рука у нее болталась плетью, вторая была как клешня у рака или краба, я их путаю.

Так она и спустилась, сама, сама! По мокрым узким металлическим ступенькам, согбенная, окунулась сразу в хлористую бирюзу, в эти сказочные воды, и тут же поплыла, шаркая по воде несгибаемыми руками, просто шлепала ими. А сверху, сморщенным айсбергом, возвышалась ее спина, уже горб, но как-то не по центру спины горб, а сдвинутый вправо.

Все замерли в своих шапочках и стали смотреть на эту небывальщину. Кто с восторгом, кто с ужасом, а кто с брезгливостью.

Тлен.

Старуха поплыла мне навстречу, я разглядела ее впалый рот, много морщин у когда-то губ женских, много-много морщин лучами вокруг рта, а рта нет.

Глаза были острые и карие, когда-то. Она рассекала туда-сюда дорожку, потом вдруг переворачивалась на горб и плыла на спинке, то есть на согбенности этой.

Как она доехала? Как вышла из дома? Как поднялась по крутым, три этажа, ступенькам («Вперед, к красивой фигуре!» – написано на них), как?

Когда старуха увлеклась и разогналась на скорости, лежа на скрюченной спине, она врезалась головой в меня, в полном восторге наблюдавшую за ней у бортика.

– Ой, мяконькая какая! – сказала старуха впавшим ртом. – Приятненькая какая, – сказала старуха. И рванула по десятому кругу, махая одной клешней, потому что вторая, как выяснилось, была у нее сломана.

Сломана!

– Рука-то сломана у меня, осторожнее, – сказала она инструктору, который помогал потом ей вылезти по ступенькам наверх. – Осторожней, – прошамкала она, и спросила: – А это мои тапки или не мои?

– А какие у вас были, бабуля? – уточнил инструктор.

– А я не помню, бог их знает. Какие-то были… Руку, руку сломанную осторожно!

Инструктор посмотрел на меня очень выразительно.

– Вы так не хватайтесь за меня, а то за собой потащите в воду, – засмеялся он.

И вытащил почти на руках старуху наверх. Проводить хотел, а она отмахнулась и сама, согбенная ровно пополам, пошаркала к выходу. Наплавалась.

Сколько еще раз она будет вставать утром и мечтать о единственной этой радости? А быть может, думает она, что давно умерла и попала, слава те Господи, в рай. Где бирюзовые воды несут тебя и ласкают, где на небе райском этом, на натяжном потолке, блики от воды, их видно, когда плывешь на своем горбике, и какие-то подсветки, которые только в раю бывают…

Где какие-то рыбы туда и обратно вокруг тебя снуют, разные, а одна оказалась такая мяконькая, что совсем не больно было на нее наткнуться. Приятненькая рыбка. Где музыка с небес, медитативная, окуривает всех этих разных рыб. Спокойная, наконец, музыка. Райская.

Наконец покой.

Что-то вспомнишь, имя или балкон… Или тюлевые, белоснежные всегда, занавески на этом застекленном балконе. И не дает это покоя, как будто ноту услышала, а хочется всю мелодию вспомнить. И вот вспомнила всю.

На этом балконе жила Галка Уткина, мы ее побаивались. Что-то в ней было отдельное от всех нас, поперечность какая-то и недоступность.

Она была единственной дочкой у своей мамы, скрипачки Ольги Наумовны. Но как будто из детского дома, а не ее дочь, такие разные они были, и внешне тоже. Только черные кудряшки в стрижке выдавали в Галке еврейскую кровь, хотя и у отца неизвестного, был ли он вообще, могли быть такие кудри.

Ольга Наумовна играла на скрипке в областном театре оперы и балета, была такой интеллигентной и воспитанной, такой тактичной и приветливой, такой чистой и внутри и снаружи, что я бы легко поверила, что она никогда не ходит в туалет и не моется. Потому что нечего там мыть и не от чего плохого избавляться. Все там было хорошо и чисто. Внешнее равно внутреннему. И зачата Галка была, скорее всего, непорочно под скрипичный концерт.

Галка же выросла сорвиголова, отчаянная, пацан насмешливый, но начитанный. У таких ольг наумовных сначала начитываются, потом молоко сосут из груди. Не прочитаешь сто страниц в день – не дам грудь.

Галка много читала, изредка выглядывала с балкона и насмешливо смотрела на нас, она была чуть старше всех, и все мечтали с ней дружить. Но она не спешила. Их тюлевые белые занавески были самыми тюлевыми и белыми в доме, ясно помню их белизну и недоступность. Как и недоступность самой Галки. Однажды я все же попала к ним в дом и все время чувствовала себя тупой гусыней, хотя Галка не обижала, не грубила, ничего такого не делала. Только насмешка в глазах, как цвет глаз к ней прилипшая, делала меня маленькой и никчемной.

Никто никогда не слышал, чтобы они, мама и дочь, такие разные, как скрипка и банджо, ругались.

И только через много лет, уже в другом городе, я узнала, что Ольга Наумовна забрала у Галки ее дочку, родившуюся неожиданно и неизвестно от кого, и растила сама.

Это случилось после того, как Галка насмешливо накормила грудную дочь рыбными консервами в томате. То есть кормила она серьезно, у нее своя теория была на этот счет, поперечная какая-то, как и все, что она говорила и делала. Но мы все равно мечтали с ней дружить, а она все не спешила.

Так и не сбылось ни у кого.

Кто-то мне написал потом, что она уехала в Иркутск, когда Союз распался, почему-то это запомнилось. Про Иркутск. А когда Солженицын вернулся в Россию и поехал по земле Русской, с народом общаться и спрашивать, как нам обустроить Россию, заехал в этот сибирский город тоже. Про это фильм сняли и показали по телевизору.

Смотрю я фильм – и вдруг из толпы, с которой Солженицын разговаривает, слышится знакомый насмешливый голос из детства. Я его запомнила очень хорошо, потому что все незавершенные мечты не забываются вместе с голосами.

Галка! Галка Уткина стояла такая же, в шубе, и что-то поперечное спрашивала у великого писателя. Это точно была она. Мало изменилась. Пацанского вида девчонки почти не меняются.

Я не слышала, что именно она спросила, чем срезала возвращенца, но мне показалось, что писатель смутился и захотел обратно в свой Вермонт.

Я его поняла как никто другой.

В парикмахерскую вошел мужчина, похожий на стриптизера.

На голове у него была кичка, а вокруг развевались волосы, длинные и волнистые. Загорелое лицо его было неподвижно, глаза не моргали.

Он сел в кресло и сказал:

– Все везде уберите, а внизу оставьте, как у Бетховена.

Парикмахер, похожая на учительницу первого класса, беспомощно посмотрела на напарницу. И та пришла ей на помощь.

– Так Бетховен же глухой был! – сказала она с вызовом.

– Зато я не глухой, – очень тихо изрек стриптизер. – Поэтому прошу не разговаривать со мной во время стрижки. Я этого не люблю. Окей?

– Акей, – тихо ответила парикмахер, но тут же заговорила: – Вы так загорели хорошо и красиво. Это где?

Парень в изнеможении прикрыл глаза.

– Неужели у нас? Холод-то какой, ветрюга сегодня жуткая, меня чуть не снесло. Где это видано, чтобы в Питере такие ветра были? Уже два года такие!

Парень молчал с закрытыми глазами, только икроножная мышца у него чуть подергивалась.

– Да, – продолжает парикмахер, – как климат изменился… Минутку, не дергайтесь, я вам подшерсток подбрею.

– Я никогда не дергаюсь, – с закрытыми глазами произнес стриптизер.

– Точно, я это заметила, вы как неживой… Я вам и щеточкой по лицу провожу, и подбриваю, а кожа ваша вообще не меняется, не розовеет даже. Загар такой красивый… Где это?

– В Сочи, – процедил парень.

– Кстати… в Сочи или в Сочах? – спросила парикмахер.

Икроножная мышца его еще сильнее задергалась, но лицо он держал. И паузу тоже. Через минут семь ответил:

– Можно и так и так. Сочи и в Сочах.

– Я тоже так думаю, – оживилась парикмахер. – Вот я живу на проспекте Большевиков. Так мы говорим – на Большевиках. Значит, можно и в Сочах, раз на Большевиках.

Стриптизер помолчал, открыл глаза и сказал:

– Лучше в Сочах…

– А мне на Большевиках нравится, – весело сказала парикмахер. – Я на них всю жизнь, а в Сочах бы не смогла жить, на меня там мужчины смотрят. Пристают. А на Большевиках спокойно.

Мужчина хохотнул, и мы все убедились, что он живой. А не кукла Кен, с ровным загаром и одновременно очень похожий на мужа Наташи Королевой.

В общем, Бетховен.

Больше всех я любила бабушку Риву. Даже больше своих родителей. Может быть, потому, что она очень любила меня. Подозреваю, что это как-то взаимосвязано.

В тридцать шесть лет бабушка потеряла мужа и больше не вышла замуж. Хотя была голубоглазой и очень женственной. Но такого, как дед, встретить по определению было невозможно. На фото – высокий красавец с библейским лицом по имени Израиль. Такого больше не было, а не такой – зачем он бабушке был нужен?

Я любила приезжать в ташкентский дворик, есть вишневое варенье без косточек, играть в палисаднике, гладить соседскую собаку и ждать прихода разгоряченной от жары бабушки с Алайского базара. Бабушка всегда любовалась мной и называла мадонной. Тогда я еще не знала этого слова, но всегда радовалась, потому что понимала, что меня хвалят, а значит, любят.

Когда через много лет с бабушкой случился инсульт, ее вытащила с того света участковый таллинский врач, молчаливая, старательная эстонка Хильда. Она приходила каждый день, и постепенно у бабушки появилась речь, пусть уже и не такая, как раньше… Потом зашевелились ноги и руки. Потом она стала шаркать по дому, а в основном сидела на своем диване, махала ножкой и не сводила с меня глаз, мы жили в одной комнате. И опять, как и в детстве, повторяла только одно слово – «мадонна»…

Однажды я поздно вернулась домой и увидела, что бабушки нет, а ее постель как-то странно скомкана и валяется на полу. Дома никого не было. Вообще никого. Стало ясно, что что-то стряслось. Пока меня не было дома, бабушка умерла.

Похоронили ее на еврейском таллинском кладбище. Перед отъездом из Эстонии я посадила на могиле куст сирени. Сказали, что он будет цвести каждое лето. Так и случилось.

Лишь через годы я оказалась в Таллине и сразу поехала к бабушке. Была весна и цвела сирень. Целое дерево выросло. Я боялась, что плита разбита или стерлись за столько лет буквы, но плита была как новая… Оказалось, что на этом кладбище ухаживают за всеми могилами, даже за теми, которые надолго покинуты родственниками.

Но я не покидала тебя, бабушка.

Как вдовы некоторые не снимают черное потом, так Лида не снимала бежевое, в одном и том же ходила каждый день на работу.

Она была похожа на Мирей Матье, прическа точно такая и лицо тоже похоже. Только бежевая тень ее. Бледная.

У Лиды как будто не было голоса и слов, только «хорошо» и «спасибо». «Да» и «нет». И «конечно».

Она входила с пачкой корректуры, что-то уточняла у нас, редакторов, говорила спасибо и выходила, а мы смотрели вслед на ее красивые ноги с крепкими икрами и тонкими щиколотками. И пожимали плечами.

Почему одна? Красавица же. Красавица.

Лида Матье никогда не улыбалась, была строгая, но все же иногда улыбалась, не губами, а глазами, быстро. Засмеются глаза и тут же спохватываются. Как будто кто-то изнутри следил, чтобы ни грамма улыбки. Иногда этот кто-то уставал следить – и тогда она быстро улыбалась.

Потом вспоминала, что ее бросил любимый муж, и снова становилась строга и неярко красива.

Платье! Это одно и то же платье не давало нам покоя. «Она хотя бы его стирает?» – сплетничали мы. Ну ушел любимый муж, что уж такой бежевый траур не снимать, красивая же.

Лида растила одна сына, может быть, все на него тратила, потому что иногда он после школы приходил к ней на работу и ждал шести часов, пухленький такой, хорошо кормленный. Но одно, хотя бы еще одно платье за четыре года можно было купить? Странная Лида.

Вычитает свои корректуры и уходит молча в бежевом. Даже нечего было о ней говорить, только про это платье, скучная была.

И вдруг однажды прибежала наша курьерша Тамара, маленькая, в платке назад, шустрая пожилая татарка. Мы ей прозвище дали, Оказия, с ударением на «я», на татарский манер. Потому что она все время говорила одно и то же: «Шеф, скотина такая, шайтан, опять из меня оказию сделал. Брал курьером, а называет оказией. Отнесите, говорит, оказией это письмо, Тамара!»

Мы покатывались со смеху каждый раз и говорили: ну что за прелесть, эта Оказия!

И вот, она еще и сплетницей была профессиональной, приносит Тамара страшную весть.

Лида Матье попала в больницу, нашли у нее саркому челюсти.

Мы все сразу одновременно заплакали, а одна из нас побежала за бутылкой. И мы стали пить и все время говорили: «Лида, Матье… ну как же так… Давайте за ее здоровье». И пили, и плакали. И просили…

Несколько дней так прошло. Кто-то приносил вино, и мы пили и молились, чтобы только жива. Не могли работать.

Лиду увезли в Москву, в больницу. Там ее навещал наш главный редактор, приехал мрачный, не буду рассказывать, говорит, это страшно. Но держится Лида отлично, сказал он. Даже смеялась. Но уже не глазами, глаз уже не было, удалили. Голосом смеялась, как будто с облегчением даже.

Мы опять купили вина и опять пили за ее здоровье, но больше уже боролись со своими страхами.

Потом рассказали, что прилетал бывший муж Лиды, который разлюбил когда-то ее. Прилетал, чтобы забрать сына к себе. Он горько плакал, навзрыд. И бормотал: «Только тебя, Лидка, только тебя».

Сегодня в бассейне одна дама лет семидесяти, в ярких голубых очках, крупная, с полдорожки шириной, громко и долго плавала исключительно под водой.

Все оплывали ее, чтобы не столкнуться, чтобы ей было удобно и комфортно, а мы уж, надводные лошары, как-нибудь. В сторонке, огибая.

И только у бортика она выныривала и всех внимательно оглядывала.

В одно из таких выныриваний она крикнула девушке через три дорожки:

– Вы так похожи на Софью Палну! Вы не ее внучка случайно?

Девушка хихикнула и говорит:

– Нет, не ее… А кто такая эта Софья Пална?

– О, как можно не знать Софью Палну?! – воскликнула подводница и опять скрылась в пучине.

Но вдруг резко вынырнула и кричит девушке:

– Она со мной в ленинградском обкоме работала! Не знали такую?

Девушка переспросила:

– В обкоме? А что это за сайт? Ап точка ком?

Дама-ихтиандр испепелила ее взглядом и опять покинула этот глупый недоразвитый надводный мир.

Моя приятельница поехала в троллейбусе по делам.

Но вдруг у нее резко спазмировался кишечник, и она в ужасе стала оглядывать троллейбус, нет ли там чудом туалета. При этом понимала, что нет. Спазмы предательски усиливались, а еще ехать и ехать.

Путь до ближайшей остановки показался вечностью, а там уж я выскочу, если дотяну, подумала она. И хоть бы сразу кафе какое-нибудь, господипомоги!

Выскочила, и на счастье увидела прямо напротив остановки какую-то забегаловку. Там шаверма и фалафель. Бедная женщина ворвалась в спасительный домик и помчалась прямо к месту реанимации.

– Куд-д-а-а-а? – остановил ее хозяин шавермы. – У нас сначала поесть хорошо нужно… Наесться! Вот шаверма… фалафель… манты… все есть! А в туалет можно только тем, кто что-то закажет. Если каждый, слушай, будет с улицы к нам… а? Что будет тогда, слушай!

Приятельница оттолкнула его слегка и ворвалась, и закрыла крючок с той стороны. Сердце билось, как колокол, у горла.

– Вот же люди, слушай… Конец света просто… Воюют, взрывают, головы отрубают, в туалет с улицы врываются, как к себе домой, а я убирай потом. Страшные времена, точно вам говорю! Не было еще таких!

А приятельница уже умиротворенная сидит, слушает все это, как песню Сольвейг, и думает: «Вот сейчас бы я на пятерку написала сочинение на тему, что такое счастье. Ответ найден, целая жизнь понадобилась».

Сидит, мысленно сочинение пишет, куда теперь спешить…

Но хозяин вдруг стучит громко с той стороны и говорит:

– Не выпущу, пока не купите у нас покушать! Шаверма такая, такая и такая. Фалафель… Манты… Плов… На выбор! Только у нас за наличные, на двери читала?

«Куплю, теперь я весь мир куплю», – думает счастливая женщина, ополаскивая прохладной водой руки и лицо. Выходит и говорит:

– Я у вас все сейчас куплю, не волнуйтесь.

И вдруг опять почувствовала спазмы в животе, так как вспомнила, что у нее только банковская карта, наличных нет.

– Вы меня простите, – тихо говорит она, – но у меня нет наличных. Есть только карта…

И суетливо ее ищет дрожащими руками в сумке.

– Мне зачем карта? Издеваешься? – горько произносит фалафельщик. – Обманула. Страшные времена…

– Я пойду найду, где снять деньги, и вернусь, честное слово, – говорит приятельница.

– Надоела, уходи! – воскликнул хозяин и показал ей рукой на выход, характерным жестом.

Приятельница вышла из этого сначала счастья, а потом кошмара на свежий порывистый воздух и стала искать в незнакомом районе сбербанк.

Искала целый час, нашла, сняла наличные, вернулась в то кафе и купила себе манты, попросила с собой завернуть.

Хозяин изумленно посмотрел на нее и говорит:

– Страшные времена наступили. Человек не обманул. Сто лет меня все обманывают, и я всех… И вот конец света. Не обманула.

И к мантам еще шаверму завернул ей, в подарок.

Страшные времена.

Мне время от времени, но регулярно, звонит Коля. Николай.

Он дальний родственник, вернее, русский муж моей дальней еврейской родственницы, и живет в Германии.

Коля жил и работал когда-то в Ташкенте, в ДОСААФ, обучал стрельбе, и военная тема его родная. И Коля звонит мне и каждый раз сообщает, что нашел в военных архивах Германии потрясающие факты про войну. И хочет, просит, будет рад, если я прочитаю, отредактирую и опубликую где-нибудь эти потрясающие факты. Где хочешь, опубликуй, это очень интересно, даже под своим именем можешь. И каждый раз я говорю Коле свой адрес и прошу выслать эти материалы. «Хорошо, – отвечает Коля, – записываю». И в сотый раз я диктую ему адрес.

«Вышлю», – отвечает Коля. И не высылает.

И вот опять сегодня звонок, это Коля.

– Аллочка, это Николай!

Он называет себя Николай, как и жена его всю жизнь называет, родственница моя. Только Николай. Коля – это я так его зову.

Николай опять звонит и опять про германский архив. Что он там нашел неувязочку, возмутился и написал даже военному прокурору Германии. И что он это так не оставит.

– А где архивы про войну, Коля? Ты же выслать должен был, помнишь?

– Я помню, – отвечает Коля. – Адрес дай.

И я опять даю ему адрес.

Что ищет он в краю далеком? Что кинул он в краю родном?

Не знаю. Хотя знаю.

Когда Коля один дома, он набирает меня, голос послушать… А может быть, еще кого-то набирает и набирает. В других городах. И всем рассказывает про потрясающие истории в военных архивах. И просит электронный адрес. Но ничего не высылает.

А потом засыпает, и снится ему Ташкент в цвету, запах лепешек с тмином и звон трамваев за окном, которые повезут его скоро на Алайский базар. А там торговцы почему-то не на немецком говорят и разноцветье. Изобилие жизни, избыточность. А потом просыпается.

Коле семьдесят лет, и он начинает после таких снов звонить мне и, наверное, еще кому-то.

Слушает голоса, пока есть еще адреса.

Недавно я разговаривала с одной прелестной старушкой.

Не с бабушкой, не с дамой, а именно со старушкой.

Что-то в ней было задорное, как в самом этом слове – «старушка».

Не у всех получается стареть с достоинством, мало у кого, а у нее получилось.

Много морщин на лице, но она о них не думает и не стесняется поэтому. Глаза детские, лукавые и сияют.

Она подсела ко мне за столик и спросила:

– А почему вы одна? Я в вашем возрасте никогда не была одна, то с одним, то с другим. Везде, всегда.

Я засмеялась, особенно по поводу возраста, а она стала рассказывать.

– О, – говорит, – вы не представляете, сколько у меня было мужчин!

– Почему же не представляю, очень даже…

– А я не вру, – продолжает старушка. – И не шучу. И я могу передать вам секрет. И у вас тоже их много будет. Мужчин.

– Спасибо, мне уже не надо много. Мне даже один много. Но… расскажите!

– Хорошо. Вы думаете, что я внешностью брала? Умом? Обаянием? Сексуальностью? Остроумием? Добротой и хорошим характером? Нет!

– А чем же? – испугалась я. Чем тогда можно брать?

– А брала я мужчин с помощью шпионажа!

– Шпионажа?!

– Да, не смейтесь. Если я влюблялась, а я влюблялась постоянно, то всякими возможными и невозможными путями выведывала о его тайных и явных увлечениях и привычках. Но именно про такие узнавала, которые не нравились или его жене, или вообще окружающим. В женатых я тоже влюблялась, часто. Самые-самые его любимые и осуждаемые особенности с помощью хитростей узнавала, а потом дело оставалось за малым – придумать повод для встречи. И он оставался со мной! Всегда! Но не навсегда. Надоедал потом…

Например, мне понравился один мужчина, который очень любил горловое пение. И вот я сумела встретиться с ним, в ресторане, и сижу грустная, вздыхаю. Что вздыхаете, спрашивает.

Ох, вы меня не поймете все равно… И еще глубже вздыхаю. И говорю: мне не нравится музыка и песни в этом ресторане. Я вообще люблю только одну музыку, одно пение. Горловое. Я день и ночь думаю о горловом пении и если слушаю музыку, то только эту. Даже боюсь кому-то признаться, не поймут. А вот вам решилась, призналась. Может быть, есть такой ресторан, где горловое пение звучит? Давайте туда пойдем, если, конечно, вы ничего против этого пения не имеете…

Смотрю, мужчина голову поднимает, плечи расправляет, смотрит на меня еще недоверчиво, но уже почти с восторгом и начинает говорить два часа об этом горловом пении.

А я слушаю и киваю радостно. Остальное уже мелочи, он уже мой.

– Да… гениально… А еще можете рассказать, но уже не про горловое и не про пение?

– Могу. Как-то мне понравился мужчина, очень понравился, но он был женат. И его жена все время жаловалась, что он керлинг смотрит часами и годами по телевизору. Ну, это такой вид спорта, по льду перекатывают что-то мужики, какой-то камешек. А жену это страшно раздражало, они все время скандалили из-за этого керлинга. Она не понимала, как можно любить эту игру для дебилов. Так и говорила: «Они дебилы, что ли? Игроки эти».

И вот я создаю мизансцену, мы встречаемся, и я вдруг как будто спохватываюсь, смотрю на часы и говорю ему: «Ой, мне пора! Керлинг начинается! Я его больше жизни люблю и не могу пропустить, никогда не пропускаю». Ну, а дальше дело техники, мелочи.

– А еще? – спрашиваю. И придвигаюсь поближе к старушке.

– А еще… А еще… О, еще был случай, когда я умирала от любви к одному молодому человеку, он на двадцать лет был меня моложе, просто умирала. А он меня не замечал, ну вы понимаете… двадцать лет разница… Да и красавицей я никогда не была. Не спорьте, не была… И я провела большую шпионскую работу и выяснила, что молодой человек имеет тайную страсть. Собирает головки от спичек. Черненькие. Но очень этого стесняется, болезненная страсть такая. Тогда я создаю мизансцену, прохожу мимо него в коридоре, мы работали в одной организации, и спрашиваю:

– Алексей, простите… Мне очень неловко, но я знаю, что вы курите… Нет, мне не сигарету надо. Мне надо несколько спичек, отсыпьте немного, пожалуйста. И, Алексей, только никому ни слова… умоляю… но я с детства собираю черные головки от спичек, у меня вся квартира в них… Ну, остальное мелочи, дело техники. Он в тот момент был уже мой.

Да… Я сидела потрясенная и думала, как же мне везет с сюжетами! Просто на ловца всегда бегут такие старушки и другие чудесные нестарушки.

А она продолжает:

– Как-то я отдыхала в Гагре, и мне очень понравился один Вахтанг. Но вся Гагра смеялась над ним и называла его «Вахтанг с левым поворотом».

Я все понять не могла, что это за левый поворот и почему над ним надо смеяться. Над поворотом и Вахтангом.

Красавец был этот парень. Библиотеки инспектировал… Оказалось, его машина поворачивала только налево, сломана была, и никто не мог починить… Или денег у него не было, откуда деньги, если библиотеки инспектировал… Уже не помню.

В общем, чтобы повернуть направо, Вахтанг объезжал весь город через левый поворот. И все смеялись, особенно женщины.

А я не стала смеяться, а создала мизансцену, села к нему в машину и говорю:

– Знаете, Вахтанг… Вы только не удивляйтесь… Но у меня что-то с вестибулярным аппаратом с детства, и я не переношу правые повороты. Только левые. Если можете, поворачивайте только налево, я буду благодарна.

Ну, а остальное, сами понимаете…

– Вот это да… А скажите… Вам кто-то передал по наследству этот секрет или вы сами решили, что именно так надо завоевывать сердца мужчин?

– Уже не помню, – отвечает старушка. – Хотя вру. Кажется, это началось с влюбленности в одноклассника, у которого были длинные волосы, тогда модно было. И он все время крутил кончики волос пальцами и завязывал их в узелки. Невроз такой был, наверное. И все его ругали за это: родители, учителя. Вся голова в узелках.

А я в него влюбилась и тоже стала вся в узелках. Пересела к нему на заднюю парту, и мы вместе крутили эти узелки, глядя на доску. Вот с тех узелков все и началось…

Тут старушка нагнулась ко мне и тихо сказала:

– А вы все… или худеете, или лицо обновляете, или ноги удлиняете вместе с шеей. У меня же, – говорит, – другой арсенал средств был. Но какой!

– Был? – уточняю я с сомнением. – Или все еще… А?

Старушка рассмеялась и говорит:

– А вы тоже шпионка, как я погляжу. Родная душа прямо. Насквозь видите.

И пошла искать симпатичного молодого официанта. Чтобы расплатиться. Но как-то лукаво пошла. И так и не вернулась.

С заданий шпионских иногда не возвращаются.

Иногда мне кажется, что есть какая-то подпольная фабрика сюжетов, которая работает только на меня. И что ее владелец тайно и анонимно в меня влюблен. И все время подкидывает.

Вчера спустилась выпить воды в один бар, перенервничала в медкабинетах. В себя приходила.

Кафе-бар этот вечно меняет хозяев. То там грузин, то азербайджанец, то армянин, и кухня меняется вместе с ними, и официанты тоже, только всякие цезари и греческие салаты остаются неизменными.

Ко мне подошел ботаник, в очках, тонкий, интеллигентный, в безупречной белизны рубашке и представился Джабраилом.

Вид у него больше подходил для корпорации «Гугл» или «Майкрософт».

Я попросила воды, и всё.

– У нас есть много вкусного, посмотрите, – сказал Джабраил.

Не было сил говорить нет, и я попросила первое, на что упал взгляд. Цезарь с креветками.

Джабраил поправил очки на переносице и учтиво кивнул.

Через полчаса он подошел и говорит:

– Простите, у нас повар – азербайджанка.

И молчит.

Я смотрю на него и жду продолжения.

– А салат греческий, – говорит Джабраил.

– То есть вы ждете… гречанку? А она скоро прилетит?

– Нет, я жду грузинку.

И молчит.

– А грузинка… она где? Она умеет греческое готовить или…

– А грузинка пошла куда-то, у нее паспорт потерялся…

Тут я засмеялась, а он поправил очки и говорит:

– Она паспорт просрочила, потом пошла в УФМС и потеряла. И теперь некому готовить греческий салат, понимаете?

Я онемела от восторга, и именно в этот момент подумала о подпольной анонимной фабрике сюжетов лично для меня.

– Но вы не переживайте, – говорит Джабраил. – Вам от нашей фирмы за эту неприятность мы предлагаем бутылку домашнего грузинского вина.

И приносит эту бутылку и ставит на стол.

Тут я есть захотела и попросила овощей на мангале.

Джабраил кивнул и через полчаса принес мне огромный кусок форели, запеченной с овощами. Необыкновенной красоты кусок, большой.

– Я рыбу не заказывала, вы столик перепутали, Джабраил…

Он поправил очки и растерянно оглядел пустое помещение.

– Не заказывали? А тут никого нет, кроме вас…

– И что мне теперь делать? – спрашиваю. – Как жить дальше?

– А никак, – отвечает юноша. – От имени фирмы мы дарим вам эту форель, поскольку это я перепутал, а не вы.

И завернул мне эту розовую рыбину с овощами в контейнер. Туда же и бутылку вина от фирмы уложил, рядышком.

– Это от нас, – сказал мальчик, которому надо жить в Сиэтле и работать на четыре корпорации, они там все на одной улице, еще «Боинг» есть.

Но на «Боинг» я бы его не пустила, уж больно мирный и интеллигентный, не вяжется. А главное – рассеянный.

Такая рассеянность и честность только на пользу моему вчерашнему праздничному ужину, но никак не на пользу безопасности пассажиров в «боингах».

Прелестный Джабраил, чудный.

Соседский блеклый кот Кузя, рожденный в подвале, влюбился в нашу, там же рожденную, Мусю.

Они никогда не виделись, Муся не выходит из дома, а Кузя ходок, он знал много кошек, но любит только нашу Мусю.

Он слышит ее мяу за стенкой, он сидит подле нашей двери и разве что не спрашивает: «А Муся выйдет?»

Он не знает, что наша красавица давно стерилизована, а может, знает, кто ж его знает.

Вчера мы не углядели, не прикрыли дверь, и Муся робко вышла на площадку, где ее уже поджидал на лицо ужасный и добрый внутри Кузя.

Муся сразу приосанилась, сделала вид, что смотрит вдаль, а Кузю в упор не видит. Но глаза заблестели, хвост расцвел и заиграл всеми красками, она стало чрезмерно нежно что-то мурлыкать, изображать беспомощность. Мол, я Муся, я девочка, возьми меня с собой, там в стране далекой назовешь ты меня сестрой…

Потому что женой никак не могу быть, но ты мне нравишься, хочешь – корма отсыплю?

Кузя нагло подошел к Мусе и стал поцарапывать слегка ее лапу. Муся отскочила, но не убежала.

Потом Кузя подошел ближе, еще ближе, и Муся была в этот момент красавица, я ею гордилась.

А Кузя – что Кузя? С лица воду не пить. Был бы человек…

И пусть он гулящий и весь район его знает и видел с разными облезлыми тварями, Муся у него одна, нету другой такой.

Стерилизованная и желанная.

А вы говорите, что секс и любовь одно и то же, эх вы.

У меня случилась беда, но не совсем. Скорее – беденка.

Где-то в процессе путешествия в братскую Эстонию пропала косметичка, которая для меня была просто черная кожаная сумочка, а для понимающих – «ох, какая у тебя косметичка». До сих пор не соображу, что в ней такого было. Черная и черная. Наверное, бренд крутой, но я в них не разбираюсь, это мне кто-то подарил. Но дело не в этом черном куске кожи.

Дело в том, что там было мое любимое зеркальце, которому двадцать пять лет, губная помада и пинцет самаркандского часовщика, которому (пинцету) пятьдесят лет. Пятьдесят, вы слышите?

Пятьдесят лет назад в Самарканде часовщик подарил мне этот длинный пинцет с острыми длинными тонкими краями и сказал: какая ты девочка красивая, полумесяцем бровь, на щечке родинка, а в глазах любовь.

И подарил. И добавил: «Вырастешь, дядю Ахмаджона вспомнишь, бровки подправлять будешь. Нигде такой пинцет не купишь, Аллахом клянусь».

И вот этот пинцет тоже пропал, я даже заплакала.

Больше там ничего не было, только помада, потому что я не крашусь, только губы.

Весь дом обыскала – нет косметички.

Включила дедукцию. Написала тартуским друзьям, попросила в гостиницу сходить, вдруг там оставила.

Отвечают мне друзья: «Нет, увы». Эстонская девушка очень распереживалась, все тетради три дня проверяла с забытыми туристами вещами, но – нет.

Тогда я позвонила в автокомпанию, чей автобус меня вез. Вдруг там выпала моя черная косметичка. Мужчина на телефоне ответил, что главный офис компании находится в Риге и они внесут мой запрос, обсудят на селекторном совещании, доведут до сведения всей Латвии и будут отзваниваться мне ежедневно.

И, представьте, отзванивались. Но косметички не было.

Тогда я позвонила в такси, на котором приехала домой с Балтийского вокзала. Там, правда, сидел противный дядька-таксист, и он бы не передал мою косметичку куда положено, выкинул бы брезгливо, как дохлую ворону, за окно, и всё. Но заявку мою все же зафиксировали и отзванивались.

Надежда найти пинцет дяди Ахмаджона и любимую помаду умерла последней. И тогда я пошла в магазин и купила новую уродскую косметичку, две помады, какой-то хилый пинцет для выщипывания одуванчиков и китайское зеркальце. Принесла все это домой, жить-то как-то дальше надо!

И сели мы ужинать.

Вдруг подруга сына нагибается и лезет под стол, потом вылезает и говорит:

– Вы не эту косметичку искали?

Я увидела родную черную маленькую сумочку и замолчала навеки. Долго молчала. Через два часа ответила:

– Эту…

– Она под столом была, я случайно глаза опустила и увидела, – засмеялась подруга сына.

А сын сказал:

– Две бабы в доме, а убираться некому. Убирались бы почаще – половина постсоветского пространства не отзванивалась бы маме каждый день.

И правда. Чуть Союз обратно не воссоединила из-за этого пинцета дяди Ахмаджона, светлая ему, уже наверняка, память…

Тетя Аня, известная как спутница тревог, позвонила по скайпу из своей новой страны поздравить подругу.

– С Новым годом! – сказала тетя.

Подруга подвинула ближе к себе сигареты, а остатки шампанского налила в фужер. Интонация тети не предвещала ничего хорошего.

– С Новым, – ответила подруга.

– Включи камеру, или ты меня не хочешь видеть? – спросила тетя.

– Тетя Аня, я вся помятая, не спала, не буду включать, это ты меня не видишь, а я тебя как раз очень даже.

– А я думала, тетка тебе уже не нужна, даже камеру не включаешь… Ну и что теперь?

– Что теперь? – не поняла подруга.

– Все восемь дней вашего безумного отдыха будешь камеру не включать? Как можно столько отдыхать, вы что, все устали? Вся страна?

Подруга промолчала, закурила и выпила залпом.

– Ты что молчишь, камеру выключила и молчишь, ты чем там занимаешься?

– Тебя слушаю…. Да, мы устали. Все.

– Да ты всю жизнь уставшая, с детства. Как родилась, так сразу лицо было уставшее. Я еще подумала: «Какое личико… Прелесть. Но какое уставшее!» Так до сих пор и не отдохнула… Восемь дней отдыха! Все-таки хорошо, что я уехала в свое время. Не знаю, как можно столько отдыхать.

Подруга выпила еще фужер и икнула.

– Господи… Можно не икать хотя бы? Я звоню пожелать всего доброго, поздравить, а она, немытая-нечесаная, камеру не включает, отдыхает всего второй день, а уже икает. Страна рабов. Через восемь дней все икать будете?

– Все, – ответила подруга и закурила. Глубоко затянулась и громко выдохнула.

– Чего вздыхаешь? Отдыхать устала? А еще шесть дней!

– Тетя Аня, ты поздравила уже?

– Да.

– Тогда я тебя тоже люблю. То есть нет. Поздравляю с Новым годом и желаю, чтобы он был счастливым.

– И к чему этот сарказм? – спросила тетя. – Эх, не делай добра, не делай…

– Не делай, – подтвердила подруга.

– Меня не переделаешь, мне уже лет столько, что захочешь зло сделать, а все равно добро получается.

– Это точно, – ответила подруга. – Добро оно такое. Его в дверь, а оно в окно.

– Я слышу иронию, – говорит тетя Аня.

Подруга не ответила.

– Алло, алло… Ты почему молчишь?

– Я не молчу, тетя Аня, это что-то со связью.

– Господи, как хорошо, что я уехала двадцать лет назад. Со связью плохо, с изображением плохо, камера не включается, голова не моется, лица помяты, мозги промыты, а они все отдыхают, все никак не отдохнут. И литература такая же. Еще помню, не думай… В школе отличница была.

– Я не думаю, тетя Аня.

– А надо думать! Плохо, что не думаешь.

– Так какая литература у нас, тетя Аня?

– «Мы отдохнем, мы отдохнем!» Помнишь? Все никак не отдохнете… Все никак…

– С Новым годом, тетя Аня!

– Ты уже поздравляла, не издевайся! Мой голову, приводи себя в порядок, и чтоб камера была включена, когда я завтра позвоню.

– Звони, тетя Аня, а я пока отдохну… Я отдохну…

А напротив этого дома, который зиял черными пустыми окнами и никто там, кажется, давно не жил или никогда не жил, напротив того, после бомбежки как будто, дома, была и есть сувенирная лавочка.

Мы зашли туда, а продавец, в очках, работник культуры на вид, – радостный вид был у нее, потому что люди зашли, если не купят ничего, то хоть поговорить, – разговаривала с мужчиной.

И застали мы весь разговор, и был он прекрасен.

– А что это за дом такой у вас напротив? Как после бомбежки. С войны так и стоит?

– Что вы? Этот дом расселили в девяностых… Чтобы капремонт сделать.

– В лихих девяностых? – уточнил мужчина.

– В девяностых годах того века.

– А.

– И вот выделили деньги на капитальный ремонт, людей расселили, а деньги куда-то делись, подрядчики постреляли заказчиков или наоборот. В общем, да, получается, что лихие. В общем, вот так. Все перестрелялись, деньги исчезли, дом зияет окнами и дрожит на ветру.

– Ничего себе… А что ваш мэр? А где люди? Люди, которых расселили на время… Они где?

– Не знаю… Боюсь даже думать. Не скажу. Город наш то финский был, то шведский, потом вот наш.

– Шведский? Это каким боком шведский?

– А финским боком. Финнов же не было, не было Финляндии, была только Швеция. А финны при ней были маленьким племенем… Никто, по сути.

– Финны? Племенем?! Как индейцы?

– Нет, – терпеливо ответила женщина. – Как индейцы финны не были. Просто племя.

– Смех. Чингачгук Большой Финн…

– Ну, считайте, что так.

– А дальше? Вы так интересно рассказываете…

– А дальше Петр Первый.

– Этот что сделал?

– Он финнов к Петербургу присовокупил. Приросла чтобы земля русская финнами. Потом там войны были же со шведами, и это племя кочевало. То в Швецию, то обратно в Россию.

– Понятно, цыгане шумною толпою… А потом?

– Потом Александр Первый, кажется… Да, Первый… Дал им свободу. У них даже памятник ему стоит везде. Или не Первый… В общем, Александр.

– А дальше?

– Дальше дедушка Ленин пришел.

– Сразу дедушкой-то он не был, – возражает мужчина.

– Он никогда им не был, не успел, – отвечает рассказчица. – Это вообще не возраст, когда он умер. «И Ленин такой молодой», помните?

– Нет.

– А я помню. «И красный октябрь впереди». И вот Ленин такой молодой дал финнам свободу. Идите, говорит, на все четыре стороны. Они ему тоже памятники поставили.

– А Выборг наш. Он почему не в Финляндии? Почему Ленин его себе оставил?

– Да не себе. Это во время войны как-то наши отбили город. Финнов всех выселили, военные части тут были…

– Так этот дом с войны все-таки такой?

– Нет. С девяностых. Капремонта ждет.

– А эти… перестреляли которые друг друга за этот дом… Может… они там до сих пор, внутри?

– Вот все тоже так думают, и никто не заходит, боятся. Даже мэр. Новый пришел, может, глаза зажмурит и все же решится. Зайдет.

– Да… Жутковато тут у вас. Но красиво. А люди, которых расселили на время капремонта, они где? Где эти люди? Кто-нибудь знает?

– Никто не знает, – тихо и зловеще ответила продавец сувениров. И палец к губам приставила.

На улице завывал северный ветер. У-у-у.

Собака с глазами, которые не могут быть у человека, а жаль. Красивая, теплая, все время сидела у моей ноги, грела или грелась.

Тихая, послушная, по команде хозяйки, у которой я в гостях, встает, как заяц, вылитый заяц становится, ложится по команде и встает на задние лапы, а главное – говорит, именно говорит: ма-ма. Не с первого раза, с десятого, все у нее какие-то диалекты получаются сначала, ма-мо например. Или это не диалект, а язык, не важно. Наконец внутриутробно и жутко выговаривает: мама. И мама дает ей всего лишь штучку из кошачьего корма, а радости сколько! Вот умеет собака малому радоваться, хотя ради этого в попугая пришлось превратиться.

Две кошки в ногах ночью, тишина…

Море, которое рядом, не плещется, замерзло.

Белое, замерзшее едва море, с озябшими растениями на косе, в него врезающейся, лакуны поблескивают, не замерзли пока.

Ни души.

Только ряд небольших домиков кирпичных. Кадр из фильма.

То ли Швеция, то ли Норвегия, очень холодно, очень.

Но дома у подруги ждут теплые звери, собака и две кошки в ногах, это ночью в ногах, а днем на плечах. И кофе вкусный с запеченными яблоками, в яблоках творог с изюмом.

Вспоминаешь море, где только что гуляли, домики эти, ветер с поземкой, и вдруг слышишь голос Клаудии Кардинале из «Красной палатки» и лицо ее, искаженное горем и гневом, видишь.

Мальмгрен погиб, а вы живы… Сидите в тепле…

Бахадыр сидел на последней парте, со мной.

Я всегда любила последние парты, последние столы в аудиториях, последние сиденья в автобусе. Хотелось видеть, что там впереди, наблюдать.

И еще не люблю, когда за спиной кто-то, когда в спину. Нож ли, слово злое, взгляд. Спины уязвимы.

Бахадыр сидел на последней парте, специально для него сделанной, выструганной, сколоченной, тоже черной, все парты тогда были черные. Даже не коричневые, черные. Наверное, чтобы наши коричневые формы с белыми обязательными воротничками не сливались с партой, чтобы пришла комиссия – и вот мы все. За черными партами, все в коричневой форме с белым воротничком. И на душе у комиссии сразу хорошо.

Бахадыр весил, наверное, пять центнеров. Болезнь была какая-то, очень толстый, с узкими заплывшими глазами, всегда добрыми, как у всех толстых.

Толстые как будто заранее извиняются за свое безобразие перед строгим обществом и на всякий случай улыбаются и добродушны. Чтобы не обидели.

Бахадыр был не просто толстый, чудовищно, сказочно толстый мальчик.

Мы втыкали в его руку железные перья наших ручек, такие дураки были, как в ножички играли, он разрешал.

Сидел не шелохнувшись, улыбался. Ничего все равно не чувствовал, ну, что его руке наше перышко… Лицо не менялось, не кривился, не ойкал, точно как Моргунов, когда ему иглу в зад огромную воткнули. Только с детским лицом. Мы, которые чернильные перья втыкали в его бедные толстые руки, больше даже боялись, чем он. Все же страшно в живого человека.

А он улыбался.

Я рядом с ним, да и вообще, была малюсенькой, но как-то спокойно мне было с такой горой.

Однажды учительница истории Айкануш Исаевна, армянка со специфическим произношением звука «хэ», рассказывала про Тигр, Евфрат и Хаммурапи. Стучала указкой по карте. Темпераментно стучала и громко нам вбивала в головы: «Вот здесь река Тигр. Вот! Здесь! А вот Евфрат, вот! Здесь правил Хаммурапи. Вот. Здесь».

Она была похожа на ворону, черная, лохматая, с большим носом, которая каркает, а не разговаривает, но на добрую ворону.

– Бахадыр, повтори. Где Тигр и Евфрат, кто такой Хаммурапи? А то ты как будто не здесь. Жду, повтори.

Я толкнула локтем Бахадыра, но он не почувствовал, что ему мой толчок против железных перьев, которые в него бросали, как дротики в дартс?

– Бахадыр, – зашептала я громко, – Айкануш тебя спрашивает… Где какой-то Хапи… или Мурапи…

Бахадыр очнулся и говорит:

– Айкануш Исаевна, я не слушал.

– Это я поняла, – вздохнула Айкануш, черная добрая ворона. – Садись, четыре.

А он и не вставал, как встать такому! Пол-урока пройдет, или парта перевернется вместе со мной.

– Почему четыре? – удивился Бахадыр. – Я не ответил.

– Ну, пять я не могу, – тихо сказала Айкануш. – Надеюсь, выучишь дома. Пусть будет четыре.

– Во жирдяю повезло, – крикнул кто-то. – Четыре ему…

– А тебе кол!!! – взвизгнула Айкануш. И сразу превратилась в злого черного истеричного ворона. Черный ворон, я не твой.

– А тебе кол! – закричала она и резко отвернулась к доске, и стояла несколько минут, как будто карту изучает.

Девчонки с первого ряда потом рассказывали, что она плакала тихо. Добрая черная ворона Айкануш…

Самые умные птицы, между прочим.

Он обнимал меня за детские плечи пятиклассницы, было лето южного вечернего города, уже темно, это мы всей семьей возвращались из кино, а он был друг отца.

Алка, а ты «Слово о полку Игореве» читала? Почитай обязательно. Я все время перечитываю… И Юрия Казакова почитай, у вас есть, я видел, черная книжечка такая, почитай, почитай, гений. Но «Слово о полку» обязательно.

Говори, говори, только руку не убирай с плеча, я ведь так тебя люблю, дядя Юра. Живи у нас подольше, со мной в одной комнате живи, а я буду не спать ночью и смотреть на тебя с другой кровати у окна, видеть, как тебе жарко и ты отбрасываешь во сне одеяло. Я улыбаюсь, а ты стонешь. Наверное, жена твоя снится, которая ушла от тебя, или ты от нее, и теперь временно у нас, все ей оставил.

А потом я буду разучивать гаммы, а ты подойдешь сзади, через плечи мои руки бросишь на клавиатуру, костяшки красные на пальцах твоих, с легкого мороза вошел, зима, и скажешь: «Хабанеру сыграть?» И сыграешь. И твое дыхание холодной улицы на моем теплом затылке, детском, но уже таком взрослом, потому что любовь.

А потом на «до востребования» в Тарту вдруг придет письмо, уже студентке, как же я его могла не сохранить… Как бы оно мне сейчас и раньше пригодилось. Ничего не храню, простить не могу, что твое не сохранила, сейчас бы лучше утешения не было, не было, не было и не будет.

И тебя уже нет, вас, дядя Юра, нет, лет тридцать как.

Ничего не осталось.

Только шепот тополей в южном детстве, твои руки за плечи обнимают, сквер, потом бульвар, запах дрожжей с пивзавода и еды из летних окон, южные запахи еды, оперный театр, куда Таганка с рыжим в веснушках Высоцким приезжала, роста небольшого Владимир Семенович был, рыжий, конопушки помню…

И родители, чуть отстав, идут, скоро дом, посмеиваются, дочь влюбилась, вся пылает. Идти бы так вечно, только руку не убирай.

И небо в алмазах.

На прогулке, был сильный мороз, я встретила ее. Она жевала булочку, отрывая куски деснами сухого замерзшего рта, потом начала играть снова, на неиграющей гармошке, древней, потертой. Раздувала, как настоящую, сдвигала, прикрывала в музыкальном экстазе глаза, хмурилась, сопела, улетала с улыбкой в небеса, как великий маэстро. Смотрела там, внутри себя, мультики про красивую жизнь и про копеечку.

– Копеечку дашь?

И долго пристраивала, вертела мою бумажку.

– Не знаю, куда твой е….й полтинник сунуть, – как-то зло буркнула она.

– Кто играть вас научил?

– Саша, – ответила она и немного смутилась.

Какой прекрасный исчерпывающий ответ. Саша…

И эта то ли бабуля, то ли женщина, эта блаженная снова беззвучно заиграла, прикрыв глазки.

Ибо ей уже принадлежит царствие небесное.

Не так давно, совсем недавно, сине-красная «Ласточка», уютная, теплая, мягкая, с девушками и их чипсами, горячим кофе, чаем таким и сяким, шоколадом…

Наша эта электричка вдруг остановилась на какой-то станции и долго стояла, минут сорок, наверное. Кого-то ждала, или положено так по расписанию, или встречный еще не прошел, не понимаю в этом.

И все эти сорок минут – зима за окном, снег, минус одиннадцать, мне внутри и всем тепло, – все эти минуты я смотрела за окно, где темно и холодно.

Там, рядом, стоял какой-то паровоз или тепловоз, совсем я ничего в этом не понимаю, не пассажирский поезд, а с цистернами состав. Тоже стоял.

И прямо перед моим окном два парня, в вязаных шапках, в каких-то телогрейках, сбивали лед. Лед они сбивали со всех сторон, со всех выступов, со всех маленьких даже кругов каких-то. Один сбивает с одной стороны, потопчется, ноги замерзли, на руки подует и снова берет лом или что это – и снова сбивает. Льда много… А второй с другой стороны то же самое делает.

И так они вдохновенно и не кривясь, так серьезно и заботливо сбивали лед с этого металла, как будто всю жизнь мечтали только об этом, сбивать лед в минус одиннадцать в полной темноте.

Собьют, полюбуются своей работой, опять сбивают.

Один другому что-то говорит, рукой показывает – вон еще… сбей. Тот кивает и опять сосредоточенно сбивает этот бесконечный российский лед на цистерне. Наверное, инструкция такая, или товар испортится, или состав не двинется, но зачем-то сбивают.

Я просто загляделась, сидя в своем мягком теплом кресле. Провалилась в эту картину. И вдруг в этом же окне увидела отражение девушки, которая сидела через ряд от меня, но на креслах, которые против движения, лицом ко мне сидела, ее отражение в окне я и увидела.

Она была симпатичная, юная женщина, что-то совсем недавно пережившая, и еще не пришла в себя, смотрела в одну точку очень долго, всю дорогу, около трех часов в одну точку, в случившееся смотрела. Печальна была и даже потрясена как будто чем-то… В ступоре.

Волосы распущенные, пшеничные, писать портрет можно было, так не шелохнувшись и углубившись в себя она сидела. Потрясенная.

Никогда не узнаю, что случилось у нее. И про парней тех, которые лед сбивали в темноте на сильном морозе, – никогда не узнаю ничего. И не увижу больше никогда.

Вчера я ждала гостя, врача и симпатичного человека.

Я колдовала над вкуснейшим армянским супом с грибами, я купила молдавской баранины и сделала с ума сводящий плов с узбекскими приправами. Я сварила компот из свежих ягод, пирог с малиной испекла и разные пирожки с разными начинками. К супу купила сметану, в которой ложка стоит.

…Когда я жила в Эстонии, эстонцы часто говорили: «До прихода русских у нас все было, а в сметане ложка стояла, сейчас ничего в ней не стоит, от вашей оккупации».

В общем, купила я эту стоячую сметану, выложила, потому что она не льется, в серебряный соусник, хотя не серебряный, конечно. Только цвет такой. Накрыла стол, фужеры арабские хрустальные из цветного хрусталя поставила, в Акко купила, волшебные… Сижу жду.

А надо сказать, что гость мой по телефону сказал: «Ничего не готовь, так, посидим, чайку попьем». Но кто же всерьез про чаёк слушает. Вежливый, вот и сказал. На чаёк я никого не зову, пусть дома чай пьют.

И вот звонок в дверь.

И гость все это увидел, гастрономическую эту живопись, носом повел и печально говорит: «Ну вот зачем… Я же ничего, кроме овсяной каши на воде, не ем. Честно, не обижайся. Проблемы у меня со здоровьем некоторые».

Я стою и молчу, даже крикнуть не могу, от усталости и сожаления.

А он увидел мое лицо, глаза то есть, и напоминает виновато:

– Я же честно предупредил. Только чайку, поговорим просто, люблю с тобой говорить.

Я села и смотрю в даль оконную. А он на меня. И вдруг как крикнет:

– Да пошло оно все! Давай. Одну, буквально одну ложку супа. И всё!

Я ожила, реанимировалась, налила два половника супа, он ест и думает, что это одна ложка. И нахваливает. А про сметану я и вымолвить боюсь. В ней же ложка стоит, жирная, а у него поджелудочная… Молчу и даже не вынимаю из холодильника.

– А сметанки нет? – спрашивает неожиданно гость.

– Есть!

Я вскочила и поставила на стол стоячую дооккупационную сметану производства Лосево Ленинградской области. Густота сметаны его не испугала, он все съел и сказал, что это что-то.

Робко напоминаю:

– А еще плов есть. Из баранины… С приправами… Настоящий… Узбекский…

И чувствую, что сжалась вся от ужаса. Что творю, что творю…

– Ну… одну вилочку только, соглашается он.

Я вскочила и положила ему четыре больших ложки, а сверху горкой куски баранины.

– О-о-о, – произнес гость. – Какой плов!

Потом кофе попросил, и я боком как-то, на свой страх и риск, вынесла из другой комнаты малиновый пирог. Боясь, что гость им в меня запустит.

Но надежды не оправдались. Выпил кофе и большой треугольник пирога съел.

– Щас бы водочки хорошей, холодной… Но нельзя. Поджелудочная. На одной овсянке сижу. На воде только сваренную можно… И больше ничего, ничего…

И вздохнул.

– Так что давай чайку попьем и поговорим. Чаёк мне можно.

Эстония, любовь моя.

Как бы хотелось так сказать и почувствовать хотя бы минуту из прожитых там двенадцати лет…

Не скажу. Не случилось любви. Все годы плакала и слезами, и душой – не мое, чужое, чужбина, все хорошо, чисто, красиво, вкусно, правильно, нож-вилка-цветочек и свеча на каждом столике в кафе… А тоска разрывает.

Как будто живешь с мужем (женой)… они красивы, чистоплотны, умны, элегантны, разумны и практичны, а хочется выть. И уходишь, уезжаешь, убегаешь от этого совершенства к полной противоположности, и лишь там начинаешь дышать, а не задыхаться.

Только через тридцать с лишним лет, когда где уже только не жила, и вот – Петербург…

Лишь сейчас начинаешь скучать по ней. Издалека. Три часа на автобусе, издалека, но три часа – и ты в юности.

И вот окна, где моя спина видна была с улицы, это я стояла за стойкой в библиотеке, в отделе, где заговорила, заверещала по-эстонски как миленькая, до сих пор говорю, надо же… Там одни эстонцы работали, по-русски не говорили, хотя все знали и понимали, окунули в среду с головой, выплывай как хочешь, ори, зови на помощь, бесполезно, взбивай лапками сметану, выплывай, если жить хочешь у нас.

Выплыла. Спасибо за невольные гениальные курсы чужого языка последнему моему в Эстонии коллективу. Они плакали, когда увольнялась, отвальную им устроила, улетала навсегда в Алма-Ату. Подарков надарили, плакали. А я думала, эстонцы не плачут.

Все плачут. Все народы.

Вииве… Элегантная одинокая завотделом. Очки поблескивают, всегда улыбка вежливости, но искренняя, редкое сочетание, а на спине огромный… горб. И ходит Вииве, ходила… ходила так, как будто не подозревала об этом горбе. С достоинством, без суеты, без извинения за свой уродливый горб. Ей-богу, она о нем не знала, так ходила, так держалась, так разговаривала. Как будто от нее скрыли и так и не признались… что горб у тебя, Вииве. Так она ходила, да.

Вот такая была Вииве, всегда меня к телефону звала с двумя «л», Алла, как-то выделяла эти две буквы. Она всегда у телефона сидела, всех звала к нему. Потом тактично вставала и уходила, пока разговаривали.

Тарту… Общага, ой… Клопы сначала. Убили! Эстония и клопы. Недавно была в Тарту, на том месте уже хай-тек, то же общежитие, но не узнать.

Юрий Михайлович Лотман, Минц Зара Григорьевна, мой руководитель научный, одни светила. Но светила издалека же только видны, когда на небе. А вблизи Юрмих, Зара, Паша, Боря… О великих тогда так только, еще дураки были. Юные придурки.

Теперь светила почти все там, где положено.

К морю приезжаю, теперь тянет, теперь скучаю.

Как скучают иногда по красивой, ухоженной, хозяйственной, элегантной, сдержанной бывшей жене, приезжают иногда проведать и вспомнить, кофе вместе попить, а потом опять к любимой, родной возвращаются. К несовершенной, но с которой счастлив.

Эстония… Твой свежий ветер чувствую с моря, и шум сосен…

Твоя сказка старого города… Твое озеро Харку около моего дома в белые ночи, и лодки под розовым предрассветным небом… И ни души. Только зябко, и он рядом в лодке, свой свитер натянул на меня, дрожал весь, я думала, что от холода. Обнял, за спиной сидел, всю обнял, двое в лодке.

Но так и не поцеловал. Много раз об этом писала, очень сильно было.

Жаль, Эстония, что ты теперь не с нами. Впрочем, тебя с нами никогда и не было…

Есть люди, чьи имена вспоминаются только с суффиксом – ка.

Райка.

Ну, никак не Рая, вообще никто не называл ее Рая, только Райка, хотя мы все были тогда намного моложе ее, а ей аж сорок было.

Я только устроилась на эту работу, только приехала в Алма-Ату.

Директор был такой вельможа, весь в окружении атрибутов вельмож того времени. Высокое царственное кожаное кресло, непомерно большой стол, портрет вождя на стене, завоеванные на выставках, ярмарках книг награды ровными рядами.

«Посидите несколько месяцев корректором, даже меньше, потом редактором возьму, ждем, что место скоро освободится», – сказал он мне. В корректорской, после чопорной Эстонии, где каждый ест свой красиво завернутый бутерброд в обед и рассчитывается до копейки за булочку, которой ты угостила, в нашей корректорской была просто семья из разных народов.

Кореянка и хохотушка Ольга, которая угощала всех корейскими острыми домашними заготовками.

Уйгурка Ася, молчаливая, худая, длинная, но очень добрая. Приносила уйгурские манты с тыквой, баловала нас часто. И татарка Райка, тоже на общий стол выкладывала свои татарские блюда.

Райка сидела в своем углу и все время мерзла, хотя было лето и была жара.

Есть люди, которые мерзнут всю жизнь, им как будто холодно жить.

Райка поэтому попивала каждый день, дома, после работы, и приходила утром помятая, с запашком и невыспавшимися синяками, садилась в свой угол, нет, сначала шла курить, она много курила, потом садилась в свой угол и начинала корректуру. Корректор была прекрасный.

У Райки было потрясающее чувство юмора, редкое, и она на каждое мое слово хохотала, по нарастающей. Я любила ее смех.

Смеялась она хрипло, много курила и пила, как я уже говорила, часто.

Обожала своих детей, их было трое, а мужа не было, не знаю, не помню, что с ним там было. Жили очень бедно. Дети ее тоже очень любили, и рассказывают, что когда она умерла, то были безутешны и до сих пор плачут. В общем, Райка, не Рая, и уж никак не Раиса.

Наконец меня перевели в редакторы, но пока я оставалась в корректорской. Рабочее место пока было там. Весть о моем редакторстве разнеслась по издательству, как чернобыльское облако. И Райка перестала со мной разговаривать, просто не замечала. Сидела в своем уголке, тихо поеживалась и часто выходила курить с больно уж прямой спиной, особенно когда мимо моего стола шла.

Зарплата редактора была неплохая, хорошая даже очень, с корректорской не сравнить.

Оказалось, что все, за спиной, считали меня любовницей директора, мы с ним были одной национальности, и вот он продвинул свою, а татарку Райку с тремя детьми и без мужа, сто лет уже корректором просидевшую, не продвигал.

Какая любовница! Вы с ума посходили… Он же прекрасный семьянин, вельможа наш, такие – все прекрасные мужья, и вообще. Он коммунист! Какая к чертям любовница! Совсем не мой герой, совсем.

В общем, обиделась Райка, не разговаривает, спину выпрямляет, как только мимо моего стола курить выходит… Не с кем стало смеяться. А смеялась она всегда впопад и заразительно. Не переубедила я никого. Все равно любовницей считали. Свою продвинул, шептались. Смех…

Ну, пусть.

И вдруг наш вельможа отодвигает в очереди на квартиру, тогда очереди были, списки на получение квартир, простую рабочую типографии и отдает эту квартиру своей родной дочке, которая вообще к издательству отношения не имела, а только к его директору. Издательство зашумело.

Инициативная группа собрала всех и вельможу пригласила. И ту рабочую типографии, у которой квартиру забрали для вельможной доченьки.

Люди выступали, потом к трибуне, тогда везде были трибуны, пошла я. Беспартийная. А собрание было партийное.

Я сказала все, что хотела, ему, своему как бы любовнику. Потом мне звонили домой и говорили, что в зале была такая трепетная тишина, и я говорила «трепетно», и все поняли, что нет, любовнику такое и так не скажешь, нет.

И на следующий день Райка со мной снова стала разговаривать и смеяться.

Если честно, я ее любила, даже когда она что-то там себе напридумала и стала меня игнорировать.

Прокуренная, зябкая, в мятой коричневой юбке одной и той же, но такая отзывчивая на тонкую шутку, так по-детски отзывчивая, очень щедрая и непутевая. Зяблик такой.

– Прости меня, – сказала Райка, – что я вот так, с тобой… Простишь? – Она подошла к моему столу.

– Не морочь голову, пошли покурим, – ответила я.

Она облегченно вытащила сигарету и спросила:

– Тебе взять?

Не так давно мне рассказали, что Райка умерла, и пятидесяти не было.

Дети до сих пор оплакивают, уже взрослые, своего любимого зяблика. И не винят, что их недолюбили, недокормили и недодали. Только оплакивают.

Почему-то я не удивилась, что Райка так рано умерла. Совсем озябла, наверное, от такой жизни. И околела.

И упала с ветки, на которой вечно кому-то места не хватает.

Всем, кто пожелал и будет желать мне здоровья и благополучного исхода, – бесконечно благодарна.

А что я могу в ответ? Только писать. Хотя это по большому счету неравный обмен.

Пока же сдаю сто сорок пять анализов по списку. И откуда в одном человеке столько анализов, умора просто.

Утром я шла в поликлинику и думала, что только какой-нибудь всадник совсем без головы в нашей стране не станет писателем. Любой станет.

Не то что в Америке, где вообще писать не о чем. Только хау а ю, файн и олрайт. И ноу проблем.

А у на-а-ас…

Вот вышла я из дома сдавать кровь, иду через лесопарковую полосу Красногвардейского района, и вдруг навстречу мне идет очень медленно, как будто кувшин на голове держит, необыкновенной красоты восточная девушка. Высокая, выточенная, в платке их специальном, с талией объемом с обручальное кольцо, лицо – икона. «Белолица, черноброва, нраву кроткого такого». Хотя кто ее знает… Кроткие, они вулканы.

Идет медленно очень.

Я в нее провалилась, про себя забыла, и тут меня дергает за сумку соседка с сигаретой во рту, с собачкой маленькой, которая по травке бегает и тявкает на мух. Дергает меня эта соседка и испуганно спрашивает:

– Не шахидка? Не? Больно медленно идет. Как будто взорваться боится.

– Те, кто собрались взорваться и взорвать, ничего не боятся. Так что и вы не бойтесь, – успокаиваю я ее.

– Ну, не знаю, – говорит соседка с невыспавшимся лицом и выпускает дым изо рта в березовую рощу.

И тут ее собачка как побежит к этой шахидке, а та остановилась и на руки ее взяла.

Соседка кричит: «Ну-ка… ко мне!!! Роберт! Ко мне!» Подскочила и выхватила у девушки Роберта.

А Роберт-то не дурак, мужик, хоть и мелкий, в красоте толк знает, опять к восточной красавице бежит.

А соседка опять кричит: «Ко мне, кобель паршивый!»

Завидует, одним словом. Приревновала Роберта к красавице с кувшином на голове, или как будто с кувшином.

А потом я сидела в очереди на ЭКГ. Там была женщина девяносто семи лет, другая женщина лет на двадцать моложе и еще одна лет шестидесяти, с внуком дошкольником. И вот та, которой девяносто семь, вдруг заплакала и говорит:

– Недавно мужа похоронила… только до девяносто пяти дожил… – И черная повязка у нее на голове.

– Ну, ничего так пожил, скажу я вам, – говорит та, которой примерно семьдесят пять.

– Мог бы еще жить и жить, – плачет та, которой сто лет скоро. – Блокаду пережили, а тут на тебе…

– А блокаду пережили, – тоном учительницы по личностному росту говорит женщина семидесяти пяти, – потому что правильно питались. Голодали. Вот вам лишнее доказательство лечебного голодания. Правы ученые.

Женщина с черной повязкой перестала плакать и говорит:

– Отстань! Какое лечебное голодание? Совсем не соображаешь… Этих бы ученых в это лечебное голодание! Отстань!

– Зря вы обиделись, – примирительно говорит ей та. – Я сама читала. Специально голодают и выздоравливают от всех болезней. А вы поневоле голодали, спасибо немцам, тварям таким… И еще, – продолжает она, – ученые советуют траву есть. Зелень. Вот вы голодали и зелень ели… Поневоле. Поэтому столько и живете и выглядите даже хорошо.

– Отстань, – машет рукой с досадой блокадница. – Какую траву мы ели?! Морозы за сорок были. Какую траву?! Кошек мы ели да олифу пили!

– Ко-о-о-шек?! – пропищал внук-дошкольник, который с самой молодой женщиной, шестидесяти лет, сидел до этого тихо.

– Молчи, – ответила бабушка и слегка шлепнула внука по затылку.

Одна дама в минуту глубокого отчаяния пошла на сайт знакомств.

Вы, конечно, решите, что это была я, и правильно сделаете. Но это была не я. Я в минуты глубокого отчаяния ложусь спать.

В общем, эта я-не-я зарегистрировалась на сайте и стала ждать.

Ей писали всякие с цепями на шее, с пивасиком во рту, в турецких банях в момент массажа, за рулем бентлей и другие ловцы удачи и ощущения, что жизнь удалась. Называли ее сходу зайкой, лапой и девочкой моей синеглазой. В общем, одни дураки писали всякую дурость.

И вдруг, как в сказке, скрипнула дверь… И приходит сообщение очень толковое, грамотное и даже глубокое. Сердце ее забилось от вспыхнувшей в сотый раз надежды, и завязалась переписка.

Из переписки женщина поняла, что мужчина связан как-то с железной дорогой. Точно не пишет, но все время упоминает эту железную дорогу.

Все нравится в нем женщине, еще бы посмотреть на него, потому что нет фото, пустой квадрат с очертаниями человека, и всё.

Женщина эта робко спрашивает, наконец: «А… э-э-э… м-м-м… вы не подумайте ничего плохого, с лица воду не пить, мужчина красивее обезьяны если – уже хорошо, но все же хотелось бы не с пустым квадратом, как будто труп там очерчен криминалистами, разговаривать, а с живым умным лицом».

И тут мужчина отвечает, что с его фотографией все время что-то мистическое происходит на этом сайте. Только он поставит свое фото, модератор тут же его убирает. И так каждый раз. «В чем дело – не пойму. Модератор тут какой-то больной, наверное. Что ему не нравится – даже представить не могу…»

Дама призадумалась и подсказывает выход: «А пришлите-ка мне ваше фото в обход модератора, мне на почту, но не почтой России, а на мэйл».

«Туда тоже посылал, не доходит!» – отчаянно сообщает мужчина.

«Ой, что же делать, беда просто», – думает женщина…

А мужчина тоже думать умеет, поэтому он говорит: «Я человек рисковый, давайте рискнем, я быстро опять поставлю свое фото, а вы быстро, только не мешкайте, его посмотрите. Пока модератор курит вдруг и пока не заметил, что я фотографию свою эту опять загрузил».

Женщина отвечает: «Мужчина, который не боится рисковать, мне нравится. Рискуем! Вперед! Пока модератор курит или в туалет пошел». И глаз теперь она не сводит с этого пустого квадрата.

И вдруг… наконец… появляется в квадрате фотография, но там сплошная темень непролазная… Черный квадрат.

«Ну что, понравился?» – спрашивает нетерпеливо мужчина.

«Кто?» – ошарашенно уточняет женщина.

«Он», – отвечает мужчина.

«Там никого нет… простите…»

И тут квадрат опять становится болванкой с контуром человека. То есть модератор покурил уже и вернулся на рабочее место, надо полагать.

«Как это никого?! Давайте я еще раз попробую, только вы наденьте очки и все быстро разглядите».

Женщина надела очки и не мигает. Ждет. А сама думает: «Не может же так часто модератор ходить курить… Вдруг не пропустит фото опять…»

Но пропустил. Опять на минуту. А женщина уже в очках и припала просто лицом к фотографии, пока модератор в отключке. И увидела!

Среди полной темноты увидела бледный палец, как кисту обнаруживают на рентгеновском снимке. Что-то в виде пальца.

«Простите, а где лицо? Я там только палец разглядела…»

«Это не палец! Вы совсем, что ли, девочка? Палец… Не палец это!»

«А что же?» – заплакала женщина.

«Это Он», – отвечает железнодорожник.

Женщина похолодела. Все поняла.

«А… простите… где все остальное? Мне ОН не так важен, мне уже много лет… А все остальное где?»

Мужчина долго молчал, а потом пишет: «Вы внимательно читали мои письма? Видели там про железную дорогу? Так вот, я попал под поезд много лет назад. И мне все отрезало. Остался только палец. То есть не палец».

Дама быстро выскочила с сайта, и захотелось ей тоже пойти в сторону шпал.

Но поскольку она была не Анна Каренина, а я не Лев Толстой, то она не пошла.

Одна моя знакомая, как только приходила домой, тут же, раньше обуви, снимала зубные протезы.

Прямо у порога, слева на полочке, стояла симпатичная круглая коробочка, куда она эти зубы тут же прятала до гостей или завтрашней работы.

То есть в прямом смысле клала зубы на полку.

Зачем мне эти пуговицы во рту таскать, говорила она. Ужас.

И вдруг однажды подходит к коробочке, чтобы надеть зубы, так как скоро гости должны прийти, день рождения, а коробочка пуста. Эх, пустым-пуста ее коробочка.

У знакомой началась паника и почти безумие какое-то в голове.

Она стала носиться по всей квартире, перевернула все вазы, банки для круп, полки в бельевом шкафу, наволочки и кастрюли – нет зубов. Нет проклятых пуговиц. Села на стул и заплакала.

И тут звонят гости, то один, то другой, а она берет трубку, плачет тихо, чтобы не слышали, и молчит. Зубов-то нет, как разговаривать?

Те в трубку – алло! алло! А она молча отключается и опять плачет. Даже сказать не может, чтобы не приходили, нечем.

Гости же, как назло, даже раньше стали приходить, с тортами и цветами, а она только головой кивает, как гейша, и семенит. То цветы в вазу поставит, то торт разрежет, просто не в себе, и никто ничего не понимает. Все переглядываются тревожно. В квартире к тому же все перевернуто.

Тогда одна самая энергичная гостья берет хозяйку под руку крепко, чтобы не вырвалась, как санитары-амбалы психов скручивают, и уводит в ванную.

– Что случилось? – кричит она шепотом. – Что с тобой?

Женщина моя знакомая тогда упала беззубой головой ей на плечо и зарыдала. И стала все рассказывать.

А энергичная гостья слушает и вдруг светлеет лицом и улыбается, как Любовь Орлова в финале «Цирка». Светло и облегченно. С верой в будущее.

– Так вот же твои пуговицы, – говорит она несчастной. – Во рту у тебя! – И повернула ее энергично лицом к зеркалу. – Смотри!

И правда. Все они оказались на месте, все тридцать два зуба. Или сколько их там должно быть, я все время зубы путаю с буквами в алфавите. И тогда моя знакомая поняла, что не было минуты в ее жизни счастливее, и вышла к гостям с широкой улыбкой и красивыми зубами.

Уже не семенила и не кивала, как гейша. А была опять спокойна и полна любви к людям.

В четвертом классе я сидела за одной партой с Витей Членовым. Это был добрейшей души пацан, высокий и крупный. Тогда он еще не понимал, почему все прыщавые старшеклассники ржут при виде его и называют членом. Тогда и я не знала, что такое член, не только Витя. И никто в нашем классе тоже. Мы не понимали, почему старшие смеются. А он очень страдал, я это видела.

Математичка Валентина с лицом благочестивой Марты и большим животом, который она все время поглаживала сверху вниз непонятно зачем, поставила Витьке двойку в четверти. Витька заплакал, это было последней каплей после всех дразнилок. Я написала записку: «Эта Валентина сволочь, не плачь!». И подвинула тихонько ему, не сводя глаз с живота Валентины.

Пока Витька читал записку, Валентина одним махом перешагнула класс и подскочила к нашей парте. Что называется, спиной почувствовала, что про нее. Наверное, давно себя сволочью мнила… Я успела скомкать записку и сжать в кулаке. Валентина требовала отдать записку, но я не отдавала. Тогда она стала насильно разжимать мой кулак и разжала. В этот момент Витька выхватил у нее записку из рук, кинул в рот и съел. Валентина стояла красная и орала: «Вон из класса и родителей в школу!»

Мы с Витькой с радостью выскочили в коридор. Он спросил: «Твои родители придут?» Я сказала, что нет. Что моего папу уже год вызывают в школу за то, что я не приношу кал, так он и то не приходит… Витька засмеялся и спросил: «А че ты кал не приносишь? Я принес!»

Через три года Витька понял, почему его дразнили членом. И сменил фамилию на материнскую… Но все годы не мог забыть издевательств. И как-то грустно у него сложилась жизнь. Рано умер, почти сразу после выпуска.

Витька, я тебя помню. Как ты мою записку съел. Помню.

И вот мы сидим с подругой в армянском кафе, и она мне дарит суперблендер. Теперь я буду, просто обязана и должна, делать фаршированную рыбу и всякие котлеты. Потому что немым укором будет стоять этот блендер и сообщать мне, что я плохая хозяйка.

А блендер подруга подарила мне на день рождения, который был полгода назад. Все нам недосуг встретиться было. Но это как раз хорошо. Потому что чувство вины у подруги росло все эти полгода в геометрической прогрессии и повлияло на количество и качество подарков. Она не только блендер подарила, да еще какой, а много еще всего, и еще какого.

Потом мы выпили по бокалу вина, и, понизив голос, подруга распоясалась и призналась мне, что любит иногда под настроение послушать песни и певцов, за которых исключают из приличного общества и не жмут больше не только руки. А я совсем тихо сказала… о ужас… что я по-прежнему, если слышу «Ласковый май» с их белыми розами и беззащитными шипами или песню Амирамова «Молодая», то делаю громче и чувствую, что моя душа полностью растворяется в этих ужасных песнях. Тогда подруга, на всякий случай оглядываясь, сообщает, что они как-то с мужем, доктором наук, читающим лекции в Оксфорде, два часа лежали и смотрели концерт «Радио Шансон». Признавшись в этом, подруга заказывает еще бокал вина и тут же от ужаса выпивает. Я тогда заказываю тоже и, отхлебнув и набравшись духу, признаюсь, что мне ужасно нравится дурацкая песня Кати Лель «…мой мармеладный, я не права». И что-то там потом в припеве про джага-джага. Очень нравится песня эта и как ее Катя поет – особенно.

Потом мы почти шепотом, обалдев от собственной смелости, признаемся друг другу, что когда моем посуду, то любим слушать Стаса Михайлова, вот эту – «…для тебя рассветы и туманы» и что-то там… та-та-та-там… и опять – «…для тебя!».

Мы обе понимаем, что завтра нам будет стыдно, но пока нам хорошо, мы признались друг другу в самом страшном. В том, в чем многие боятся даже самому себе признаться. И так и живут как-то, худо-бедно.

И вдруг я вспоминаю, что сама Дуня Смирнова, сама утонченная и беспощадная в своей утонченности Дуня, да, та самая учительница «Школы злословия», завуч практически, тоже как-то призналась… как на духу… не знаю, с вином или без… что ничего с собой поделать не может, но берет ее за душу одна ужасная песня – «Ах, какая женщина, мне б такую».

И я говорю об этом подруге, а она расширяет зрачки и говорит: «Дуня?! Смирнова?!»

И на радостях и от облегчения дарит мне еще один подарок. «Для тебя, все для тебя, – говорит радостно. – Весь мир для тебя!» А потом просто начинает это петь. И даже еще лучше, чем Стас Михайлов.

«И вообще, мы через месяц уезжаем из России! Да. Навсегда. Точно и бесповоротно… А вот решили. Да. Нет, сомнений больше никаких».

Женщина была энергична и говорила так же. Кому-то в телефон. И меня пронзило что-то такое беспросветное и непоправимое, как будто я знала эту женщину очень близко и больше никогда не увижу. И представила я отъезжающий от платформы поезд или взмывающий лайнер, уносящий ее от России навсегда и бесповоротно… И других бесповоротных и отчаявшихся, что никогда, думают они, не будут счастливы здесь и их дети тоже. И так жаль мне стало всех людей, которые хотят успеть быть счастливыми, потому что умрут все равно… И что им так много надо для счастья в этой быстрой жизни.

А мне нужно, чтобы разрывало от нежности к другому… Чтобы задохнуться от нее. Все равно в какой стране.

Вчера я прочитала пронзительную историю про еврейских детей, которых прятали в польском монастыре под Краковом во время войны. Родители, которых отправляли на смерть, и они об этом знали, успевали забежать в монастырь и оставить там детей, спрятать.

Потом уже, после войны, в монастырь приехали евреи-кибуцники, чтобы забрать своих. Но польский монах ответил, что дети уже давно здесь все его и они не найдут своих еврейских детишек среди остальных, самых разных монастырских детей… И тогда под сводами монастыря раздалась молитва.

Слушай, Израиль! Шма, Исраэль! И на звуки этой молитвы встали, а потом побежали еврейские дети. Польский монах плакал, плакали и евреи, которые пришли за детьми, и дети, которые метались и не могли выбрать теперь родителей, все были для них родными… Они кинулись обратно к польскому настоятелю, но тот, пряча слезы, сказал: «Идите, дети, возвращайтесь к себе домой… Когда-нибудь не будет границ и религий, будет только Любовь…» И дети метались, но послушали своего польского родителя и побежали, стуча ножками, к своим еврейским родителям. По вере. Вот такая реальная история.

Ничего придумывать писателям не надо, ничего.

Не знаю, насколько уместна параллель, но когда-то я забрала к себе собаку. Позвонила знакомая и сказала: вот живет, хорошая такая, пудель, с ошейником, потерянная, подкармливаем ее тут, на работе, дали объявление, но никто не откликнулся… Уже два месяца как… Возьмешь? Мы с детьми назвали собаку Люся, потому что как-то надо было назвать. Она постепенно стала откликаться на это имя. Люся была необыкновенная. Мы все смеялись и говорили, что эта собака окончила институт благородных девиц. Мы привыкли к ней и полюбили ее. А она нас. Дети были счастливы.

Через год раздался звонок от той знакомой, и она сообщила, что нашлась настоящая хозяйка, ну что ты будешь делать… Хозяйкой оказалась пожилая женщина, которая безутешно плакала все это время по Люсе, которая оказалась совсем не Люсей. Искала, давала объявления и только сейчас обнаружила встречное и позвонила нам и пришла.

Мы открыли дверь. Дети были предупреждены, и все слезы их уже были выплаканы… Они стойко смотрели, как пришли забирать их любимую Люську. Люся увидела старую, настоящую хозяйку, и с ней началось что-то невероятное. Она кинулась, встав на задние лапы, к ее лицу, скулила и облизывала плачущую женщину, которая принесла нам все доказательства, что это ее собака, все ордена со всех выставок и все грамоты мира… А главное – позвала ее по старому имени, и та сразу побежала и запрыгала и… заметалась. Облизав настоящую хозяйку, Люся стала подбегать ко мне, к мужу, облизывать наши лица, руки, ноги, скулить, плакать, подскакивала к детям, облизывала их, а они гладили ее и ревели во весь голос, еще маленькие были, все-таки плохо я их подготовила. Вот так металась собака, благодарно вылизывая меня и детей и подбегая потом к хозяйке. Туда-сюда бегала, туда-сюда…

Ну, а дальше… Дальше у собаки все, думаю, было хорошо.

А мы с тех пор только кошек дома держим.

Вчера, в проклятое десятое августа, десять лет назад, тоже лил дождь и небо было черное.

Нет, это в день похорон лил дождь и небо было черное.

Когда все закончилось, я спросила у тех, кто стоял и смотрел на свежий холмик: «Я его еще увижу?»

Подруга посмотрела на меня с невыносимым отчаянием.

Вдруг на небе появилась радуга. Это просто ты переместился туда.

Вчера тоже шел дождь и небо было низкое и темное.

Я расстроилась и растерялась, что много воды набралось прямо у основания могилы и работники не скосили высокие заросли травы, как договаривались…

Пока наш сын протирал памятник и пытался на ветру зажечь свечку, я остановила того работника, он пытался проскочить мимо, и спросила: «Почему трава до сих пор по пояс? Вы же обещали».

«При таком солнце и дождях трава быстро вырастает снова, – сказал он. – Мы ее косили».

Он врал, но я кивнула. Я всегда вижу, когда мне врут, или слышу, но часто киваю… Сохраняю лицо врущему.

Потом мы сидели в том самом кафе, твоем, ты помнишь.

Заказ принимала новая официантка, такая барби косоглазая, в розовом платье. Она записывала заказ, не вынимая жвачки изо рта.

Потом она крикнула что-то повару, он ей ответил, а она сказала ему: «Пошел в жопу». Громко, не выпуская жвачки изо рта.

Когда она принесла счет, то сказала:

– Только без сдачи.

– Значит, без чаевых? – спросила я.

– Нет, почему. Без сдачи.

– Понятно. Если без сдачи, значит – без чаевых. Вы их не хотите.

Она напряженно стала всматриваться в меня, решала многоходовку… Это я выместила на ней лживого работника кладбища, ее жвачку и «пошел в жопу».

Наш выросший сын толкнул меня под столом ногой и попросил: «Мама, прекращай. Только не сегодня. Папе бы не понравилось…»

Он был прав, как всегда, прав.

Возвращаюсь с работы через дворы пятиэтажек. В одном окне на третьем этаже неизменный силуэт старушки. Она смотрит на проходящих часами, днями. Сидит всегда в одной позе, и весь мир ее – это окно. Не телевизор, не телефон, не родные, и есть ли они. Окно.

Вчера я впервые увидела у нее в руках кружку, она что-то отхлебывала и внимательно смотрела на меня. Я подумала, что уже всех, наверное, знает, проходящих, входящих в дом и выходящих из него. Смотрит, в чем одеты, как ходим, подняли глаза вверх, увидели ее или нет? Поймала себя на мысли, что ей, возможно, уже осточертел мой костюм табачного цвета. Надо бы чем-то новым старушку порадовать и себя заодно. Расцветить ей мир и себе заодно…

Вспомнила бабушку свою. Она тоже так сидела после инсульта. Но не в окно смотрела, а просто перед собой. Ножкой качала все время… Просила плавленый сырок на булочку намазать, очень любила булочку с плавленым сырком и чай сладкий. Поест, попьет и снова сидит, ножкой качает. То закроет глаза, то откроет. Один раз закрыла и не открыла.

Эта бабушка в окне… Не исчезай из жизни моей.

Пять лет назад я была в Израиле в гостях у друга, в Хайфе. Он спустился вниз за сигаретами, а я смотрела с его балкона на улочку, которая поднималась вверх, а под балконом на старой пыльной машине без колес все время спала кошка. Я смотрела на эту улочку, на спящую несколько дней в одной позе кошку, на продавцов в соседней лавке, которые громко разговаривали по-азербайджански, и пыталась запомнить этот момент…

Друг поднялся в квартиру, ответил на телефонный звонок, что-то сказал в трубку на иврите и попросил меня накинуть на голову шаль, которая была у меня на плечах. Я протестно вскинула глаза, но тут же осеклась. Он сказал: «Так надо, прошу. Не ерепенься. Сейчас придут религиозные евреи смотреть квартиру… Это не очень долго, посиди так…»

Я послушно надела на голову шаль и тут же превратилась совсем в другую женщину.

Евреи в черных шляпах и во всем длинном черном пришли, посмотрели на меня, и я почувствовала себя честной и правильной, так чувствуют себя, предъявляя автобусный билет контролеру. И знаете, мне понравилось. По крайней мере, на тот момент. Мне вдруг захотелось стать настоящей еврейкой, вырасти в большой патриархальной семье, чтобы дедушки и прабабушки, чтобы молитвы по субботам и не только, чтобы рыба, чтобы много детей, чтобы детей много и внуков, чтобы свечи по субботам… И чтобы быть не такой, какая я выросла и стала, а вот такой – покорной, с покрытой головой, молчащей и опустившей длинные ресницы…

Впервые в жизни я этого захотела. Пусть в следующей жизни. Потому что в прошлой я точно была такой.

Вообще-то мусор сын выносит, но он в командировке, поэтому сегодня я.

Есть повод подышать свежим воздухом, прогуляться до помойки. Выхожу из подъезда, а на скамейке две соседки.

– Здравствуйте-здравствуйте, – говорят. – Что-то вас давно не видно…

– Редко видно, – уточняет одна.

– Да вообще не видно, – возражает ей другая.

– Нет, иногда видно, – спорит первая. – Редко, правда.

– А я вообще не вижу вас, – настойчиво уверяет меня та, которой вообще не видно.

– Да и я вас не вижу, – говорю.

Они растерялись и стали горячо так, перебивая друг друга, убеждать меня: «Да как же! Мы все время тут. Все время почти. Когда тепло».

– Но я вас не вижу.

– Странно…

– Почему же странно? Если вы меня не видите, то и я вас. Нельзя же видеть в одну сторону, – пытаюсь я достучаться.

Тут одна наклоняется к уху другой и что-то шепчет. Я воспользовалась паузой и пошла к мусорным бакам. Слышу шаги. Это одна из соседок вскочила и тоже пошла мусор выносить, он у нее прихвачен был с собой, у скамейки пакет стоял.

Поравнялась со мной и спрашивает:

– Ну мне хоть можете сказать, почему вас не видно? Не выходите или что?

– Не выхожу. Но вы не переживайте, все в порядке, вон Анна Андреевна тоже не любила выходить гулять…

– Андреевна-то? Из 85-й? Она все время с нами торчит, сегодня только не вышла…

– Нет, не та Андреевна. Ахматова. Поэт. Стихи писала.

– Это полная такая?

– Ну… Да. Наверное, полная.

– Это которая погоду в доме написала? «Главней всего погода в доме»? Долина еще поет.

– Нет. Это Лариса.

– Я и говорю. Долина. Лариса.

– Нет. Это Лариса Рубальская стихи написала. Для песни.

– Хорошие стихи. Душевные. Вспомнила… Она тоже полная. Она тоже из дома не любит выходить? Не гуляет?

– Не знаю.

– Поди тоже не любит…. Поэтому они все полные. Да и вы… Хоть и не поэт. Или поэт?

– Нет.

– Ну хоть вы не поэт… Тогда гулять надо, те хотя бы стихи пишут.

Вообще мужчин, которым хочется заглядывать в рот, не так много. Только если ты не стоматолог. Такие мужчины есть, теоретически. На которого снизу вверх смотришь, даже если ты выше него ростом. Не много таких мужчин.

А сегодня я иду мимо магазина «Магнит» и вижу мужа. Мужа.

Он очень приличный. Прилично одет, видно, что супруга следит за его внешним видом, почему-то сразу понятно, что не он сам следит. В приличной кепке, но не плоской, а как эстонцы любят. С высоким верхом и козырьком. Курточка приличная, застегнута на все пуговицы. Брюки со стрелками, вычищенные полуботинки. Хорошо выбрит.

И держит муж двумя ухоженными ручками тележку, стоит прямо, не переминаясь и не вздыхая, и не матерясь, ножки соединены плотно, ладони рядышком, а не враскоряку, аккуратно и прилично перехватили тележку где надо. Животик круглый, приличный. Не в смысле – огромный, а именно приличный, в меру круглый живот пожилого мужчины. Аккуратный. Но круглый.

Лицо у мужа собачье. Мучительно вспоминала, какую породу мне это лицо напоминает. Но это лицо собаки, сомнений нет. И выражение лица собаки, которой хозяин сказал «сидеть! сторожить!», а сам пошел в «Магнит». На лице мужа было волнение собаки, волнение, которое у него всю жизнь, и потому лицо человека превратилось в морду верного пса властного хозяина. Почему-то казалось, что он очень волнуется и с ужасом ждет выхода из «Магнита» супруги, которая опять скажет, что он не там стоит. Не там! Я тебе сказала, где меня ждать? А ты где стоишь?

Всю жизнь муж боялся, что он не там стоит, не так сидит и не туда пришел. И стало такое лицо. Что же это за порода, никак не вспомнить… Все задрано на этом лице куда-то вверх, все поджато, между носом и губами вообще просвета нет, круглые глаза с ужасом смотрят на дверь магазина. Я решила не испытывать судьбу и не дожидаться избиения младенца женой с пакетами, а пошла быстрее покупать зонт.

У меня сломался зонт. Я не пользовалась им никогда, не люблю зонты, лучше мокнуть буду, и этот подаренный кем-то лежал-лежал и за ненадобностью сломался. (Чуете запах притчи? А ее не будет!) Но зонт теперь нужен, не скажу почему.

Ах, какая продавщица стояла в этом отделе. Где зонты, сумки, кошельки, мужские и женские. Кожа всякая.

Ей лет семьдесят пять, в белоснежной блузке, в костюме брусничного цвета, элегантная, приветливая без тошноты, стильная стрижка, чуть помады на мягких губах. Светлые, а не выцветшие глаза, серые. По моему лицу она поняла, что я терпеть не могу зонты и магазины, но вот надо. Она показала мне сорок зонтов, но все мне не нравились. «О! – сказала она, внимательно посмотрев на меня. И присела на корточки. – Вот этот ваш!»

Зонт оказался и правда… Такой, что мне тут же захотелось нежного бледно-розового зефира. Такого цвета, почти белого, но не белого, а зефирового чуть в нем было, оказался этот нежный зонт, а внутри черный.

– Нравится? – счастливо спросила она.

– Очень, – ответила я. – Спасибо.

– Он ваш, поверьте. Вам под ним будет хорошо. Производство наше и Германии, – и показала бирку.

– И цена… м-да… Наверное, и правда не Китай, – говорю.

– А вы знаете, – оживилась женщина, – что все спрашивают японские, а не знают, что исторической родиной зонтов является Китай. Спорят пока еще между собой египтяне, ассирийцы, китайцы… Но никак не японцы. Хотите, я вам расскажу про историю зонтов?

Мне было жарко, и я отказалась.

Тут вошел, как я поняла, хозяин этой редкой продавщицы, и я ему сказала:

– Вы где таких женщин находите?

– Это я его нашла, – ответила она. – В капусте!

И они оба засмеялись, мама и очень обаятельный сын, хозяин.

На обратном пути я надеялась застать мужа, но увидела только их спины. Он вез тележку, так же не размыкая ног. Две параллельные прямые в блестящих от крема полуботинках. Шел он уже не так прямо, как стоял, и мне показалось, что виновато вилял хвостом.

Около дома, где мусорный домик, на автошине сидел бомж Валера, он жмурился от неожиданного солнца, давно я его не видела, было пасмурно, а тут как подснежник опять пробился и сидит, курит.

– А давайте я вам сумки донесу! – Валера встал и выбросил бычок в контейнер.

– А давайте, – сказала я.

Иногда пойдешь непривычным маршрутом – и судьба резко изменится. Как сегодня. Я пошла по Шпалерной, уже стемнело, но был красиво подсвечен Смольный. Белое, золотое и голубое в темноте.

– Милая, меня зовут Анатолий Аркадьевич, а вас?

Я очнулась, вернулась снова на Землю и остановилась. «Это судьба», – подумала я. Но что-то сразу помешало принять ее подарок… Остановилась, подняла голову – надо мной склонился интересный мужчина Анатолий Аркадьевич, который назвал меня милой. Солнышкой лесной. Здесь мы на Шпалерной встретились с тобой.

Помешал мне запах алкоголя. С запашком поворот судьбы оказался.

– Милая, – продолжил он. А стоим мы на Шпалерной, Смольный недалеко. – Милая, мне нужна улица Расстанная…

– Ой… Мне кажется, это совсем не здесь…

– Вы не местная?

– Местная… Минуту… – И стала искать телефон.

– За букварем полезли? Сейчас у всех такие буквари.

– Да, минуту… Нет, это совсем в другом конце города. А что там вам нужно?

– Мне нужно добрать. Вина нужно еще и пива. Или водки.

– Ну, это и здесь можно купить, вон там, там и там.

– Нет, здесь я не хочу. На Расстанной всю жизнь прожил и там же ее пропил. От ментов сейчас иду…

– Ну, тогда не знаю. Прощайте.

– Нет, я должен… Должен купить все это на Расстанной. Как туда доехать?

– Не знаю.

– Милая, вы идите, идите. Сам найду. Я же родился на Расстанной, женился там, дети там, бывшая там, азербайджанцы там, которых поселил, а их орава целая и мать недвижимая. Помогаю им. Из-за них к ментам вызывали… Там и допить должен. То есть дожить… Нет, допить сначала, а потом дожить.

Я засмеялась и попрощалась с поворотом своей судьбы.

– Легко одеты, милая, мне-то жарко, я выпил, да у ментов побывал, жарко. А вы легко. Вы только не пейте, ладно?

– Не буду, – пообещала я.

– А до Лиговки я доеду? – донес слова Анатолия Аркадьевича порыв ветра.

– Доедете, – с ветром отправила я ему ответ.

Или, например, та семья в азербайджанском кафе.

Пришли на семейный ужин. Вышли в свет. Муж в новом костюме, руки в карманах, походка… О, это особая походка! Походка человека, у которого не было ни гроша, да вдруг алтын. Хозяин мира. Нет, вселенной. Галактики, чего уж там. Прическа у хозяина… Сказать странная – смалодушничать. Прическа то ли запорожского казака, который до сих пор носит в кармане письмо турецкому султану, то ли песняра, то ли просто я от моды отстала. Затылок весь в выбритых бороздках с хвостиками на самом краю, спереди вообще… Не знаю даже, как описать. Везде хохолки, как у павлина.

Во! Вылитый павлин. И походка, и поворот шеи, и новые скрипящие туфли, и руки в карманах… В которых деньги появились. С ним жена и дочка. Жена молодая, не больше тридцати пяти. В нелепом вечернем платье, как на «Оскаре» у актрис, в синем и открытом везде. Ноги от шейки бедра голые. Грудь тоже не в чадре. Для азербайджанского кафе самое то. Лицо у женщины такое, как будто пьет много лет, с детства. Или плачет много лет. Несчастливое, заплаканное или спитое лицо, когда-то красивое… И вечернее синее нелепое платье. Вышли семьей в свет.

С ними дочка, светловолосая, лет двенадцати. Пришла с мамой и папой поужинать в кафе, вкуснятины поесть. Стол весь в яствах. Гуляем.

Тут папа-павлин на маму в синем платье орать начал. Сначала покрикивал, а потом заорал. Девочка, дочка, опустила глаза и стала грызть ногти. Перестала есть, отвернулась. Думаю, плакала. Мама в синем закурила, стряхивая пепел на стол, руки трясутся… Потом пить стала. Только пьет, не ест вообще. И вдруг встает – и на середину зала, танцевать. Одна. Танцует очень красиво, хотя видно, что пьяная. Как будто никого вокруг нет. Танцует себе и танцует, красиво очень.

Я на дочку смотрю, она еще ниже голову опустила, плачет молча, стыдно ей… Потом павлин-папа медленной походкой к жене танцующей приближаться начал. Схватил ее грубо под ягодицы, прижался, и теперь они вдвоем танцуют. Дочка исподлобья смотрит на них украдкой, дышит тяжело, злится. Потом павлин с женой ругаться начал, что-то ей говорить во время танца, она его оттолкнула, совсем пьяная, качаясь, к моему столу пошла. Подошла и говорит:

– Давайте потанцуем, а? Я танцевать хочу… пошли…

– Нет, я не танцую, – говорю. И посмотрела на нее вблизи.

Очень красивая была когда-то. Сейчас больно смотреть. И это платье вечернее дурацкое, праздника ей хотелось…

– Извините, – сказала, пошла к своему столу, схватила сумку и, не глядя на дочь и мужа, быстро стала уходить. К выходу пошла.

Дочка вскочила, побежала за мамой, так вдвоем и ушли…

А павлин остался. Стал вкусную еду есть. Не пропадать же добру.

Фольклорная практика у нас была в Белоруссии, в Гомельской области, в деревне Тарасовка.

Мы ехали туда на поезде, это был второй, кажется, курс, лето, и я только два года как жила в Эстонии.

В поезде все ели свою еду, отдельно, стучали каждый своим яичком по вагонному столику, разворачивал каждый свой бутерброд и отвинчивал крышку от своего термоса с чаем или кофе. И каждый грыз свое яблоко, глядя в окно.

Это было так непривычно после Средней Азии, где такого никогда не увидишь, даже представить невозможно, чтобы каждый ел свое яичко.

Я вспомнила, как мы жили на хлопке в девятом классе, как на одну скатерть на полу вываливали все, что привозили родители, как ели и смеялись.

А тут тишина, и в тишине той бумаги шелестят, чтобы обнажить свою колбаску или курочку.

Я все это увидела и заплакала. Захотела очень в Самарканд… Но локоть уже не укусить, родители все за меня решили, и локоть этот был в прошлой жизни и очень далеко, на востоке, настоянном на запахах еды, пряностей, радостей…

В Гомельской области везде по дороге встречались стелы в память о войне. В деревнях, где мы переходили из одной старообрядческой избы в другую, не было света, помнится, только свечи, старики какие-то, добрые, что-то рассказывали, а пламя высвечивало их глаза, а мы записывали. Света не было, ничего не было у них, старообрядцы по своим законам живут… Но стелы с именами погибших из этих деревень повсюду, память хранят и травы забвенья не просят.

Я жила в избе с кучей детей и кошек, дети спали на печке, но уступили ее мне. Много детей, помню, мама их пекла каждое утро всем блины. Тетя Шура.

А старшая дочка ее со мной подружилась, Анька, и все пыталась выгнать на деревенские танцы и познакомить с одним парнем. Но я не хотела на танцы, тем более что Анька (вот деревня!) простодушно мне сообщила: «Ты не понравилась Вовке. У тебя щелка большая между зубов». Потом мы переписывались долго, звала приехать и писала, что дела у них хорошо, мама привет передает. Тетя Шура.

Днем мы ходили по деревням, однажды долго ходили, устали и были голодные, увидели столовую, где было написано «ЗАКРЫТО». Но вошли.

Там домывала посуду хлопотливая домашняя женщина. «Детоньки, голодные? – спросила она. – Я уже уходить собиралась, но картошечки вам нажарю побольше, компот остался на дне, вам хватит, и по котлетке…»

Картошку эту жареную в закрытой уже столовой не могу забыть. А в той Анькиной избе дети грызли большие куски прозрачного сахара щербатыми ртами и мне все время предлагали. Не то что однокурсники в поезде, каждый клевал свое, и на обратном пути тоже.

Потом, узнав на лекциях про знаковые системы, я поняла, что в Эстонии просто другая знаковая система. И успокоилась. Но каждые каникулы летала в Самарканд, чтобы вернуться домой…

Про знаковую систему сразу вспоминала, как только самолет приземлялся в Таллине. Немного становилось легче. Совсем чуть. И даже не помогала великая мысль Юрия Михайловича, прилежно записанная на лекции, – зачем тебе другой, если он точно такой же, как ты?

Так он учил нас быть терпимыми, понимать инаковость. И мы стали терпимыми, и я стала терпимой, я научилась понимать инаковость… Мой ум стал это понимать, и ум очень старается до сих пор. Ум. Это не мало.

А душа… это же не научное понятие.

Сегодня я ждала не помню кого в кафе. А пока ждала, наблюдала за корпоративом.

Это были женщины и мужчины разного возраста, что-то вроде торговых оптовиков.

Сначала они были трезвые, голодные, злые и скучные. Жевали в тиши, клацали зубами, сглатывали громко.

Затем начались тосты.

– Друзья, – грузно встал один грузный мужчина, – я поднимаю этот бокал за то, что мы к концу года все-таки вылезли из жопы.

Он сделал паузу, наколол вилкой красную рыбку и так держал эту вилку с вялым прозрачным розовым куском. Как спущенный флаг.

Затем продолжил:

– Мы вылезли из жопы вопреки тому, что могли не вылезти. Но вылезли! – И выпил. Сел. Потом снял рыбку с вилки зубами и сглотнул ее, как акула малька. – Ура, выпьем, – завершил мужчина.

Потом встала женщина и сказала:

– Да, все так. Но позвольте мне выпить совсем, совсем за другое. – И смотрит на всех.

А все смотрят на нее и ждут совсем про другое.

Женщина стряхнула с предполагаемого бюста невидимые крошки и говорит:

– Наступает Новый год. И я хочу всем пожелать только одного. Никогда не попадать в ту жопу, из которой мы чудом выбрались только вчера.

Все стали чокаться, пить и есть.

– Кто еще хочет пожелать всем счастья и радости в новом году? – спросил тамада или просто активный.

– Я, пожалуй, скажу, – поднялся молодой человек в футболке со свиньей. – Только не обижайтесь, но про жопу я не буду… Потому что если мы только и будем пить за прошлогоднюю жопу, то перенесем ее и в новый год. Так выпьем же не за жопу!

Все радостно выпили не за нее.

Встали, уже сытые и расслабленные, и чокнулись. И, не сговариваясь и смеясь, произнесли:

– Ну ее в жопу эту жопу.

И тут сделали громко музыку, и они стали танцевать. И только один молодой со свиньей на футболке остался сидеть за столом и меланхолично, с достоинством, накалывал вилкой по пять колбасных кружков, потом той же вилкой сразу несколько говяжьих тонких нарезок, потом поддел полтарелки холодца, допил из всех бокалов, опьянел и мрачно уронил голову на руку.

– А все ваши танцуют. А вы нет… – сказала я ему.

– Ну их в жопу, – в изнеможении прикрыв глаза, ответил меланхоличный.

– Слушайте, а как ваша компания называется? – поинтересовалась я.

– Ой… Лучше не спрашивайте, – говорит. – С этим названием тоже… такая жопа была! Така-а-ая!

Что должно случиться в жизни женщины, чтобы она пошла работать в стеклянную будку у подножья эскалаторов? Интересно, о чем она думает долгими часами и думает ли вообще?

Не кружится ли у нее голова и какое у нее настроение, когда она просыпается и собирается на эту работу?

Люди спускаются беспрерывно и исчезают под землей, ныряя каждый в свой поезд и свой тоннель, и только о бренности бытия здесь, кажется, и можно думать…

Какие развлечения и способы борьбы с монотонией придумывают себе эти женщины? За прилавком, скажем, обман покупателя – лучший способ борьбы с этой изматывающей монотонностью. А здесь? Кого обманешь? С кем поругаешься? Кого обласкаешь?

Ты есть, и тебя нет. Глаза все время вверх или все время вниз, и как они только не устают?

Но можно придумать себе любовь. Можно найти мужчину, который каждый день в одно и то же время спускается, и влюбиться в него. И ждать каждый день, когда он проплывет, и готовиться к этой встрече, и чтобы сердце обрывалось. И пусть он не знает, они часто и без эскалатора не знают, что кто-то о них думает. Просто видеть и обмирать. И опять ждать.

А однажды можно дождаться до того, что с ним рядом появится впервые женщина, и это тоже будет как в жизни. И расстраиваться, и придирчиво смотреть на нее и говорить: ну и ну… нашел тоже…

Ревновать и думать: а вдруг это сестра. Или сотрудница. А потом все же увидеть, как он ее обнимает и не сводит глаз. И тогда опять переживать. Чтобы как будто не в будке под эскалатором, а как в жизни.

Потому что и в жизни все так же. Как в жизни.

Я увидела на газоне около уже почти заселенной новостройки много людей.

Народ стоял вокруг чего-то мною пока не увиденного, но когда я услышала «ох… кошмар… твари… конец света… найти и никакого снисхождения», то сердце мое упало в живот.

Труп. Там, наверное, труп, уже очерченный опергруппой.

– Что там такое? – спросила я парня, который мотал головой в негодовании и повторял одно слово – нелюди.

– Лучше вам не видеть, – ответил он, увидев мои зрачки…

– Там уже очерчено? – спросила я.

– Очерчено, конечно, – ответил парень.

– А где оперативники?

– Пока не вызвали. Найдем хозяина и тогда.

– Хозяина? – переспросила я.

– Да.

– А… какого? Я даже смотреть боюсь….

– И не надо. Еще и стошнит, там такой аромат…

Боже, боже… Я прикрыла рот руками, чтобы не вылетел немой крик ужаса.

– А кто же очертил, сами жители? Если опергруппы еще не было… – вдруг я стала от страха четко мыслить.

– Уж вы совсем нас дебилами считаете? – обернулся парень. – Мы что, не в состоянии собачье дерьмо очертить?

– Собачье… что?!

– Дерьмо, что еще…

– То есть… там не труп?

– Вы разочарованы?

– То есть… вы очертили дерьмо собаки? Зачем?

– Чтобы найти хозяина, который не следит за нашими правилами и пускает собаку на ипотечный английский газон. Можете посмотреть, если хотите. Вот такие люди у нас. Пускают собак на английский газон и при этом хотят жить, как в Англии, сто раз на собрании жильцов предупреждали, называли места выгула, но нет, вот, полюбуйтесь… Еще дымится… Вовремя ноги унес, недавно, значит, выгуливал… Но если мы его найдем, а мы его найдем, то очертим уже его самого, я не я буду!

– А не проще убрать… какашки… и всё? – глупо спросила я. – Давайте уберу, хотя я не ваша ТСЖ…

– Ни. За. Что! – одновременно повернулись ко мне все, кто стоял вокруг собачьего греха и ахал и сетовал. Они были полны такой решимости, что я отпрянула.

– А как вы искать будете виновника, – резонно поинтересовался только что подошедший с работы жилец этого же дома.

– Пока не знаем, – ответила одна активистка, – но зло не должно оставаться безнаказанным. Найдем, ткнем и обезвредим.

– Хозяина или собачку? – спросила я.

– Ткнем собачку, а обезвредим хозяина. Хотя…

И тут все понимающе переглянулись, и та же активистка кивнула решительно головой:

– Нет, ткнем хозяина! Чтобы никогда!

– Чтобы nevermore! – перевел мне какой-то юноша и сказал активистке: – Я готов дежурить ночью, чтобы никто не успел убрать. Потом график составим. Сменный.

Я развернулась и впервые в жизни быстрыми шагами двинулась в сторону своей хрущевки, где зеленая-зеленая трава у дома. Уже с желтыми листьями. С лежащими на ней котятами из подвала и приблудной собакой, которую кормит весь дом, а дети гладят ее. Гладят и гладят.

В гардеробе напомнили, что надо бросить пять рублей и выскочат бахилы.

Бахилы оказались зеленого цвета, жизнеутверждающего, ближе к воде в бассейне. «Прямо к вашему пальто в тон», – сказала гардеробщица.

Оно стальное и цвета светлой тины одновременно, но гардеробщице показалось, что в один тон. Жаль, говорит, что пальто сдавать придется. А то очень в тон.

Я села в очередь на УЗИ, как всегда с краю, отдельно, не могу посреди людей, ни в очереди, нигде.

Напротив сидит сын лет сорока пяти с больной мамой. Мама все время вздыхает, а сын мне говорит:

– Не упадет?

– Кто?

– Урна.

– Какая урна?

– Рядом с вашим локтем урна. Она пластиковая. Толкнете – и упадет.

– Спасибо, не упадет.

– Да не за что, – говорит он. – Но локтем поосторожнее все же. Или урну отодвиньте.

– Не приставай, – сказала мама. – Упадет – поднимешь.

– Зачем поднимать, когда можно не ронять, – повернулся к ней сын.

И я подумала, что эта мама из-за него получила рак.

– Зачем поднимать, когда лучше следить за локтем, – закончил он.

Я засмеялась. Сочетание слова «урна» в этом учреждении с заботой о ее непадении и строгостью к моему локтю мне очень понравилось.

Парень с палочкой, другой уже, хромает, послушал все это, встал, прохромал к урне и отодвинул ее на три метра от меня. Чтобы все успокоились. И все успокоились.

Я вошла в кабинку, а сестра спрашивает:

– Где полотенце? Вы у нас уже сто раз были, а полотенце забыли?

– Я никогда его не брала.

– А почему?

– Мне никогда не говорили про полотенце. У вас всегда простынки бумажные стелили.

– Раньше я была замужем и любима, – ответила сестра.

Она хотела сказать, наверное, что времена меняются, в них живут и их не выбирают. Но это уже до нее сказали.

– Простынки бумажные не вечны, вы могли прийти – а их нет. закончились. Но вам повезло. Пока есть. Ложитесь.

Узистка долго водила по одному и тому же месту, смазывала чем-то склизким и снова водила, не сходя с этого квадрата.

У меня все сжалось от страха.

– Что? – спросила я хрипло.

– Пока… смотрим… смотрим…

И снова, и снова, и снова по этому месту. Потом записывать что-то стала.

Та-а-к, подумала я, главное, чтобы бахилы под цвет пальто… И урна чтобы от локтя не упала. И полотенце уже не надо брать в следующий раз. Его просто не будет… следующего раза… так долго… что она там водит и водит. И записывает. Сколько проблем сразу исчезнет. Сразу все.

– Поверните голову, – наконец сказала она.

– А… вы…

– Все прилично пока, смотрим дальше, – ответила доктор.

Господи, что же она так долго там водила, по одному месту, что, что, что?!

– Что там было? – спросила я как можно спокойнее.

– Шея там была, – ответила она.

Почему-то я тут же вспомнила фаршированные куриные шейки, бабушка Рива в детстве все время их делала. Очень вкусно.

Эх, бабуля…

Эдику было шестьдесят пять. И хотя он был Эдуард Аркадьевич, всего его звали только так – Эдик. Он был знаменит в коллективе своими многолетними сомнениями на тему уезжать или нет. Молодая жена, которую Эдик обожал, истово хотела в Америку, прикрываясь будущим их сына-подростка. А может, не прикрывалась, а была абсолютно права.

Эдик никак не мог принять решение и поэтому погибал на глазах. И без того добрый и мягкий, он превратился во что-то безвольное, поникшее и еще более подкаблучное…

Наша начальница доводила его теперь до сердечных приступов без малейших усилий.

Эдик был уязвим, потому что не знал, ехать ему в Америку или нет. Ему не жаль было расставаться ни с родным городом, ни с березками, ни с чем-то там еще. Он был в горе только по одной причине – в Америку нельзя было перевезти книги, которые он собирал и перечитывал всю жизнь и которые были им самим. Его опорой и счастьем.

– Эдик, да брось ты… – робко пыталась я поговорить с ним. – Ну что теперь… Там, в Штатах, тоже книги продают… Ну прими решение уже, больно смотреть на тебя…

– Да-да, Аллочка, ты права. Я должен принять решение. И я его скоро приму.

Это Эдик произнес решительным тоном и посмотрел на меня глазами подстреленной собаки.

Через три месяца Эдик продал все книги и уехал жить в Нью-Йорк. Прощаясь, он повторял: «Я еду ради сына!»

Потом мы узнали, что Эдик сошел с ума. В день, когда в Нью-Йорке взорвали башни-близнецы, его сын-подросток как раз пошел знакомиться с городом и направился в тот злополучный район. Эдик пошел искать его. Он ходил и кричал его имя. Он ходил и кричал. И искал, искал, искал… И кричал. И сошел с ума.

Сын, слава Богу, оказался цел и невредим.

Михаил Ефремович жил один, ему давно никто не звонил, и ему тоже некому было звонить. Пятнадцать лет молчал телефон, но абонентскую плату Михаил Ефремович вносил регулярно, привык к порядку. Платил без надежды и особого желания, чтобы кто-то о нем вспомнил.

Когда желание долго, слишком долго не исполняется, то уже как-то не сильно этого желаешь, а потом вообще не желаешь.

Но иногда телефон звонил.

Это началось лет десять назад, и Михаил Ефремович уже знал, что сейчас будут или проводить социологический опрос, или приглашать на бесплатную акцию по массажу или омоложению. Он разговаривал всегда вежливо и всех выслушивал внимательно, но безразлично. Через такие звонки он скорее проверял, жив ли еще. Подтверждали этими звонками, что жив.

Вот его рука на трубке. Вот его тихий немолодой голос. Вот его слова во рту: «Да. Нет. Благодарю. Хорошо. Нет. Всего доброго. Подумаю».

Раздражения не было, но и радости не было, потому что не было желания общаться. Желания атрофировались за невостребованностью сначала другими, а потом им самим.

Но однажды Михаил Ефремович заплакал во сне, проснулся и вытер глаза ладонью. Оказалось, что плакал он наяву. Совсем не помнил, что снилось.

Но появилось новое внутри. Вместо мертвой пустоты и покоя появилась тоска сердечная, схватила за горло, вытаскивая все жилы как будто… Как будто пункцию брали из позвоночника, как в детстве. На эту боль похожа была тоска.

Он тогда кричал от этой боли громко, и мама утешала его потом, всхлипывающего долго и обиженно. Очень больно было это, в детстве. И сейчас вдруг заболело почти так же. Почти физически.

Михаил Ефремович еще не понял, о чем эта тоска, но к вечеру, устав от боли, вдруг быстро привел себя в порядок и вышел на улицу с заранее написанными бумажками в руках и клеем. И стал на столбах оставлять объявления.

«Пропала собака». «Срочно продам холодильник в хорошем состоянии». «Ищу пропавшего кота». «Требуется опытный сантехник». «Сдам комнату недорого». И везде несколько раз повторял свой номер телефона.

Вдруг позвонят, и он поговорит с живым человеком, а не с продавцом массажа, который как будто по бумажке разговаривает… Поговорит немного с каждым, а потом объяснит, что ошибка какая-то вышла. Не давал он никаких объявлений.

Тоска еще оставалась фоном, это было даже приятно, что-то живое, новое.

«Буду ждать звонков», – немного возбужденно подумал Михаил Ефремович. Как будто свидание ему предстояло. Но никто не звонил.

«Еще позвонят, пока прочитают, пока то да се…» – подумал Михаил Ефремович и сел смотреть телевизор про Америку. Там одна женщина шла по улице и вела на поводке аквариум с рыбками. Как собаку.

Идет и тащит стеклянный аквариум по асфальту, а в нем плещутся разные красивые рыбки. Иногда она останавливается, склоняется над ними и дает им корм из баночки. Прохожие улыбаются, но никто не крутит пальцем у виска. Только Михаил Ефремович покрутил пальцем в пустой уже пятнадцать лет квартире. Но продолжал смотреть.

К женщине той американской подошел кто-то с микрофоном и что-то спросил. Она не остановилась, только отрицательно покачала головой, мол, не хочу отвечать, не спрашивайте. Но одному все же ответила. Михаил Ефремович прочитал титры внизу экрана.

«Рыбки на прогулке, им нужен свежий воздух, сорри», – сказала поспешно та женщина и опять потащила аквариум.

Михаил Ефремович снова покрутил пальцем у виска, машинально, в который раз, глянул на телефон, на молчащий обычный белый стационарный телефон, номер которого висит сейчас на всех столбах, снял очки, аккуратно положил их на пол, около тапочек, завернулся в одеяло и забылся в беспокойном дневном сне.

Интересно.

Чья это невидимая рука время от времени выбрасывает человека в безвоздушное пространство?

Вдруг, вроде бы без новых причин. Ни с того ни с сего.

Как будто один на всем белом свете остался или вовсе уже на другом свете.

Одно только страдание, которое с ума сводит, одна покинутость всеми, один ужас и остановка времени, и беззащитность.

И даже воздух, ты это видишь, дрожит от этой тоски, которая, кажется, будет теперь всегда, и она-то и есть правда…

И смех детей за окном не для тебя, и музыка за стеной не для тебя, и жизнь и любовь не для тебя, и есть ли ты вообще. Одно страдание и тоска и дрожащий воздух вместе с тобой. Теперь так будет всегда, ты точно это знаешь теперь.

И вдруг, когда уже нет сил это терпеть, та же невидимая рука закидывает тебя назад в воду, в жизнь, как ту рыбу…

И снова все для тебя. И голоса детей, и музыка за стеной, и шум машин, и тополиный пух.

Как же неблагодарен человек!

Только минуту назад боялся сойти с ума от страдания – и вот уже сидит, развалился, все ему подвластно, смеется, насмехается, властелин мира…

Задышал.

Сегодня в онкодиспансере роптала очередь.

Из кабинета врача выходил то один юный в форме уфсиновец, с кобурой на бедре, то другой, а в проеме двери я увидела женщину лет сорока пяти, в наручнике, который был прикреплен к другой сопровождающей в форме.

– Бог наказал, – произнесла одна онкобольная. – Преступила закон – и тут же и кара.

– А вас за что Бог покарал? – спросила я. И посмотрела на ее перевязанное лицо.

Люди, люди… Что же вы произносите… Бедные вы, все несчастные, глупые, злые, несчастные.

Дама замолчала и отвернулась от меня, тоже злой.

Тут дверь открылась, и к очереди присоединилась эта то ли подследственная, то ли заключенная женщина. Сели они с надзирательницей, одним браслетом связанные, беседовали мирно, как лучшие подруги.

Надзирательница была с малюсеньким личиком и длинным телом, а невольница – чуть даже подкрашенная и с пышными волосами. В кроссовках и спортивном костюме.

Три пацана-срочника, в форме, сидели рядом со мной и жалели эту женщину. И все это на какое-то время примирило меня с жизнью.

Я представила Довлатова, который тоже когда-то вот так охранял, и подумала, что бы он написал про этот конвой онкобольной заключенной… Не получалось представить.

Потом вышла наша доктор и все объяснила конвою и больной женщине, которая, я надеюсь, может быть, еще не больна, все же не больна… Потому что врач сказал: «В следующий четверг привозите снова сюда, перепроверим стекла».

Срочники улыбнулись, сказали «может, еще все будет хорошо» и похлопали женщину в наручнике по плечу. А ее почти подружка в форме что-то ей шепнула на ухо, и они обе засмеялись.

А-а-а, ну-ну, давайте навевайте нам сон золотой, вы еще не знаете, что они там вытворяют с заключенными, слышу я голоса…

Не знаю? Ну, допустим. Ну, думайте, что не знаю. Но то, что я видела сегодня, – это так и было. Впрочем, может, вы и правы.

Как говорит моя подруга, «у тебя все хорошие, кто голову не отрубает».

Сначала было много друзей. Весь мир.

Норка, Гулька, Генка, Венерка… Друзья двора, который тогда казался размером с земной шар.

Танька, Владик, Ленька, Лариска, Ирка, Инка, Эркин, Эдька… Йосик и Левка, двойняшки… Одноклассники.

Друзья родителей, все они были твоими друзьями, радость их ожидания в гости.

Друзья в музыкалке. Славка, Седочка, скрипачка, с которой мы плелись по жаре домой. Потом ей налево, к Оперному театру, а мне еще идти до Регистанской, одной. Ирка кудрявая, тупая.

Лучший друг в музыкалке – учительница моя, Ида Даниловна, близорукая, добрейшая, несчастная, родная. Рано умерла, я ее провожала в это, для нее, облегчение, тогда через весь город шли процессии, с похоронным оркестром. Ида Даниловна все переживала, ворчала, что я идиш не знаю. Такая близорукая, родная, книжная, ни молекулы злобы, лох такая, муж гулял, как же от такой не гулять. Умерла – вздохнул. Помню…

Все люди тогда – друзья. Люди, собаки, прохожие, заезжие, соседи. Все.

Долго по ним всем скучаешь, уехав в далекие правильные края, в чужеродную Эстонию, где все очень хорошо и идеально, но где так тебе плохо, так ужасно на сердце, тюрьма просто. И ходишь на почту, чтобы посылать ликер «Вана Таллин» оставшимся там, где сердце мое. И потом они летом приезжают в эту заграницу, и мы ходим есть курицу гриль, тогда это было достопримечательностью, в бар гостиницы «Виру».

Потом университет. Новые друзья, но уже меньше и сложнее. Каждый мнит себя единицей, Пастернака цитирует через слово, как матерятся сейчас… Мандельштама, само собой… Такое соревнование причастных как бы. Уже нет того безоглядного простодушия и искренности. Начинают жизнь нащупывать…

Одна подруга все же была. Потом мой парень ее полюбил. Пришел с цветами восьмого марта и мимо меня прямиком к ней с этими цветами. «Я не виновата, – помню ее слова, – что тебя разлюбил, а меня полюбил». И правда ведь, не виновата.

Потом… А еще потом… А уж совсем потом…

И все меньше. И уже не хочешь много. Иногда вообще никого не хочешь, так хорошо одной. Порой говоришь себе: так нельзя, вот с тобой хочет встретиться эта… И этот… И опять эта… И этот… Сходи.

Идешь. Коленками назад. А там сидишь и думаешь: боже, что несет… Несет и несет, рот не закрывается. Рот отдельно от головы, ей-богу. Люди, разговаривающие ртом. Не мыслью, не душой, не глазами. Ртом. Что несут… И клянешься, что больше никогда.

И вот с каждым годом все меньше. Все меньше и только истинные. Истинные же? Кто не предаст, не предаст же?

С кем можно молчать с удовольствием, а не с мукой. Кто не боится тратить душевные силы на тебя, как не боишься тратить их ты, какие-то они нескончаемые…

Нет больше времени на желаемое, которое не действительно. Нет времени на потребителей.

Сын как-то говорит:

– Мама, что-то куда-то подевались твои знакомые, почти все.

– Больше не хочу тех, кто вспоминает обо мне, только когда им плохо…

А он:

– Просто они тебя с Господом спутали! Не обижайся…

Смеялась.

Все меньше. Все реже. Наверное, все так и задумано.

Природа умнее нас. Готовит.

Когда тебе задают вопрос и тут же подсказывают, что ответ однозначный, ты превращаешься в столб и чувствуешь себя олигофреном.

Потому что тебе сказали, подсказали тупице, что ответ однозначный, другого не может быть… И стыдно, потому что не знаешь ответа.

А спросили вот о чем.

Что лучше? Рождаться, страдать большую часть жизни, а потом умирать, возможно в муках, или не рождаться? Ведь когда-то нас не было – и ничего, справились.

Однозначный ответ собеседника оказался таким – не рождаться.

И вот думаю.

Конечно, моя жизнь, как и многие другие, по части событий и страданий, и невероятных, уму непостижимых ударов от самых близких, в несколько томов не поместится. И это был бы роман века. Веков. Но кроме всего этого было столько счастья, радости, от самого малого.

Вот я плаваю на Иссык-Куле в шторм, девочкой, а все взрослые мужики стоят на берегу, пупырышками покрылись, головой качают. Следят, чтобы не утонула.

А как же мамина рука на моем подбородке, гладит его, а я положила голову ей на колени, а она гладит подбородок, потому что меня укачало в автобусе на горной дороге.

А серебристая чешуя моря ночью в Репино? Стою на балконе ночью, оно, море, шумит и переливается рыбьей чешуей, серебром. И так пронзает все это…

А как же роды? Космическое чувство. Только после родов был настоящий голод, никогда больше так есть не хотелось, столько сил потеряла, что весь хлеб съела в столовой и еще с собой прихватила. И дети потом эти, такие хорошие в детстве и такие любимые сволочи потом.

А как же вот это? Сидеть и писать, и не понимать, а кто это вообще пишет. Точно же не ты. Потому что не знаешь, каким следующее слово будет, а оно же будет. Появляется.

И бомж Валера.

Сидит сегодня, как всегда на корточках, курточка на нем джинсовая, откопал на помойке, ничего такая.

Спрашивает: «А вы комнату случайно не сдаете?» «Нет, – отвечаю. – А почему вы спрашиваете?» – «Да просто так. Надо же о чем-то говорить… Не о погоде же…»

А лил дождь в этот момент. Не о погоде же…

Как же Валера?

А как же письма, которые мне читатели пишут? Я не публикую, стесняюсь… А там такое!

Анатолий Ким, писатель-дзен, человек-дзен, с книгами его спала когда-то… А сейчас он мне пишет. «Читаю вас», – пишет. «Это все очень дорогое», – пишет.

С ума сойти, кто бы предсказал сюжет такой…

А арбуз? Как же не познать арбуз, его сладкую твердую мякоть, прямо ложкой в рот – и как будто в раю сразу.

А муж как же, Сережа? Который все звал, звал замуж, а я все не решалась, выпендривалась, привыкла до этого возбуждаться от мучений, а он не мучал, скука… И я ему это прямо и сказала.

Он долго молчал, долго. Потом встал и говорит: «Я лучше… знаешь, что… от тебя откажусь. Чем заставлю страдать».

Ведь так и не заставил за столько лет, не было никакой надежды, что предаст. Никакой. Скука…

А музыка? Доказательство божественной воли.

Могла не родиться. И никто бы не заметил. Никто бы не умер. Это правда.

Но вот сижу ем бруснику репинскую, друг у бабушек-дачниц по дороге с электрички купил.

– Это морошка? – спрашиваю.

Засмеялся и говорит:

– Не, ну ты неплохо пишешь, но все же не Пушкин, не Пушкин…

И мы смеялись потом много, и время остановилось. Оно всегда останавливается, когда настоящее…

А он считает, что лучше не родиться.

А как же этот смех?

Там еще все неузнаваемо молодые, а некоторые к тому же еще живые. Даль, Ефремов, Миронов…

Это я, как будто впервые, посмотрела «Мой младший брат» по «Звездному билету» Аксенова…

Тогда мне было шесть лет, когда фильм вышел, а в Таллине я окажусь через одиннадцать. А в том рыболовецком колхозе, куда рванули на заработки звездные аксеновские мальчики, я буду работать… тоже. С ума сойти.

А думала, что все из памяти вытащила и рассказала, кроме того, что никогда не расскажу.

Рыболовецкий колхоз имени Кирова в Эстонии…

Тут что ни слово, то шедевр… Это теперь так кажется, а тогда даже не замечали, да-а-а…

Эстонский колхоз имени Кирова. Сама-то поняла, что написала? Ха-ха. Но это факт. История. История.

Ехать надо было рано утром, колхоз за городом, там школа деревенская, деревянная, там малыши заспанные, дети рыбаков, с утренними молочными деревенскими запахами ротиков… Они еще спят, но уже дисциплинированные. Мордахи совсем негородские, вот как это, а? Пятнадцать минут до центра Таллина, а лица другие, маленькие мужички с еще не замороженными, как у городских детей, лицами. Чудесные, сказочные персонажи. Я их русскому учила.

Они не выговаривают шипящие, поэтому никак не могли произнести «тысяча».

Тысица. Тысиса. Тыциса.

Наконец один мальчишка, все руку тянул, сказал: «Я смогу». Нет, вот так: «Я смокку!»

Валяй, говорю ему.

Он встал, приготовился, выдохнул и громко, победно произнес: «Тсысиса!» Дети повалились на парты.

Неудивительно, что они потом отделились от нас, язык сломаешь…

Директор был высокий, с длинными руками, несуразный добродушный буратино, не из дерева только, а как будто из морских валунов вытесанный, что лежали на берегу залива под окнами школы.

Обветренное лицо рыбака, а должен был отвечать за колхозную школу с ее женским с поджатыми губами коллективом. Женщины эти в учительской меня не замечали, только здоровались, и тут же пили свой вечный кофе с вечной булочкой и творожным пирожным. Я была молодая и зачем-то перлась через весь город, потом долго ехала вдоль моря, потом уже в колхоз, чтобы учить зачем-то детей эстонских рыбаков пришлому языку. Поэтому молча меня встречала каждый раз учительская.

Только директор как бы извинялся все время за эти поджатые губы и приобнимал меня по-отцовски. Все понимал.

А у меня до сих пор ощущение, что он втайне хотел быть рыбаком, а не работником просвещения с кучей отчетов органам образования, и чтобы ветер морской в лицо, и мужики рядом, а не бабский коллектив с бледными губами, отхлебывающими на переменах горячий кофе.

…Однажды мне один хозяин жизни с покер-фейсом, владелец бензоколонок в 90-х, признался, что на самом деле всю жизнь мечтает быть дальнобойщиком, и затопил слезами всю мою квартиру, забыв про немигающий взгляд сильного человека. А еще одна учительница начальных классов сказала, что на самом деле всю жизнь мечтала быть девочкой по вызову… Так и с этим рыболовецким директором школы, наверное…

Но я любила ездить туда, потому что такой красоты, когда выходишь после работы, а вокруг только море, валуны, чайки, сосны, тишина и небо, как будто еще библейские времена и ты Ева, – такой красоты я больше не помню. И ветер, как же я его люблю.

…Много раз приезжала в Таллин потом и еще потом, но ни разу не съездила туда, боялась… Что поблекла я и красота эта тоже. «Никогда не возвращайтесь в прежние места» – это я помнила. Но вот вчера вернулась, неожиданно, в этом фильме. Там Збруев и эстонская девушка. И эстонские рыбаки. И тот колхоз.

Все же вернулась, все же вспомнила, все вспомнила явственно… Запах моря, утренних детишек и печку в деревенской школе.

Есть дни, когда ты совершенно голая, никакими наростами не покрытая, беззащитная и ни на что не способная. Дитя малое и заторможенное. Полный ноль.

И тогда слетаются на твой почти труп Они.

Они – это те, которые… когда ты уверенна и спокойна, все тебе под силу и весь земной шар твой, улыбаются, заискивают, стараются угадать и угодить. Приветливы и тихи.

Но если голая и дитя, то Они коршуны, и ты их легкая добыча.

Была еще недавно у меня любимый парикмахер, хорошо стригла, улыбалась, чаевые любила мои и меня за это.

А тут я захожу не так давно, как раз день такой был, когда голая и без страховки, вот-вот упадешь и никто не заметит и не заплачет, а она это сразу почувствовала и тоном завуча ПТУ говорит мне:

– А что это у нас за цвет такой? А? Я спрашиваю – что за цвет?

– А что? – лепечу я. – Плохой? Не идет? – И прямо боюсь ее. А она мне в дочки годится.

– Не идет?! Да не то слово! Кто же в черный красит в вашем возрасте? Чтобы еще старее выглядеть?

Ну, тут я вообще превратилась в точку и тихо сижу. Хотя на самом деле лежу, поверженная. Ненавижу себя и жизнь.

– Зачем? Зачем вы покрасили в этот темный цвет? Тот цвет так вам подходил!

– Да вот… решила попробовать. Надоел тот… Что-то изменить захотелось, цвет хотя бы… волос… моих.

И просто таю на глазах и лепечу, клянусь. Лепет какой-то жалкий из раздавленной кучи, в которую она меня за секунду превратила, доносится.

И уже не хочется жить, творить и любить. Хочется умереть по-настоящему.

А она не унимается:

– Ну вот зачем вы? Ну кто в такой цвет? Ну он же старит!

Я молчу. Меня просто нет.

А она снова и снова, раз пятьдесят, про этот цвет. «Зачем вы?..»

И тут я вдруг чувствую, что эта раздавленная куча, то есть я, медленно вырастает вместе с гневом, все внутри поднимается и растет, растет, и я ей громко с очень нехорошим лицом говорю:

– Катя, вы не устали? Сколько можно это спрашивать? Вы уже пятьдесят раз это сказали. Пятьдесят! Вы нормальная вообще? Мне кажется, что нет.

И она замолкает, поджимает губы и что-то мне там доделывает.

Я не говорю ей спасибо на этот раз и не даю чаевые. А отсчитываю ровно и отдаю, как положено, в кассу.

Больше я к ней не пойду. Она оказалась из породы Они.

Или была у меня знакомая. Управляет тобой при помощи лица. Как начнет ходить туда-сюда с кислой физиономией, а ты сидишь и думаешь: что опять не так? Чего надо? И именно в такие дни эта кислая физиономия появляется у нее, когда я слаба и голая и дитя. А когда сильная и взрослая – то любезна.

И вот ходит она такая, как будто кислоты наелась лимонной, а ты опять маленькая очень, а она небоскреб.

И потом опять во мне все поднимается, поднимается, кровь к голове приливает, и я говорю: надоела мне что-то твоя кислая физиономия, тошнит уже от нее, пойду-ка я. А она потом перезванивает и спрашивает, не хочу ли я встретиться. Лебезит даже.

А я говорю, что не хочу и вряд ли опять захочу, и мне уже все равно, обидится она или нет. И это правда.

Как правда и то, что у каждого из нас бывают дни, когда мы превращаемся в жалкую кучу, непонятно по чьей воле, и тогда слетаются Они, которые сразу, автоматически, – небоскребы, пока ты маленький такой.

А как опять в себя приходишь, то от небоскребов тех только подвал остается. Но спускаться туда уже неохота, к тому моменту почему-то колени болят.

Нике В.

У меня всегда грустные вечера, в конце дня, поэтому я рано ложусь спать, чтобы проспать эту тоску, говоришь ты и кутаешься в серый мягкий плед, который принесла девочка в кафе на берегу Балтийского залива.

Перед нами пустой пляж с зонтиками и перемолотым в золотистую муку песком, предзакатный.

– «Солнце светит, но не греет», помнишь? Нам в школе часто это диктовали…

– Нет, – ты мотаешь головой, а я вспоминаю, что ты из другого поколения, семидесятница…

– А у меня наоборот, – говорю я, – утра всегда были тяжелые, поэтому я их пропускаю, с тех пор как появилась возможность открыть глаза к полудню…

Мы молчим и смотрим на дочку и маму за соседним столиком, переглядываемся. Маме лет девяносто, она маленькая, лицо птички, ест, облизывает мороженое, с наслаждением ребенка, тела уже нет, одни птичьи глазки торчат, уже не здесь глазки эти, но в руках зато трость, и спина…

Боже, горделивая такая спина в сто лет. Никак не согнется. Или уже разогнулась. Облизывает мороженое и смотрит на море. Маленькая такая, носик острый, глазки эти…

Напротив – огромная дочь, очень полная, все время шипит на птичку свою прозрачную. Такая большая эта дочь, как будто все соки выпила из матери, себе забрала с излишком. Или мать ее сначала выпивала, а теперь черед дочери настал.

Вдоль берега бежит пес. Мы, одновременно: «Пегий пес, бегущий краем моря».

Все же одно поколение, получается. Одновременно напрягаем лбы: Айтматов? Вроде да. Ни черта уже не помню, говорю я. Ты тоже жалуешься, что столько читала, но часто ничего не вспомнить, о чем там. Или: кто, ну кто же автор?

Я говорю тебе, что это не столь важно, правильные книги ничего не изменили в мире, столько книг написано, а мир не меняется. Важно, на какую почву легли, в какое сердце попали, как там в кровь его стерли, как еще сильнее укрепили. Потому что именно в тебе столько правильного добра, редкого! Ничто не прошло для тебя даром, ни одна буква, ни одна нота, ни один соловей зря не пел для тебя… А автора можно и забыть, и даже сюжет. Ну их.

Все в тебе осталось, все взошло, все дало и дает плоды.

Ты единственная подруга в моей жизни сегодня, которая прилетает, приезжает в тяжелую для меня минуту. Срываешься тут же. Приползешь, если вдруг отменят все самолеты и поезда, знаю.

…А тот старик с белой головой в синей рубахе и серых брюках вчера, на фоне заката, моря, вот это кадр был, скажи? Стоит один на берегу, как вкопанный в песок, и вдруг тонкую руку поднимает. Того старика мы с восторгом наблюдали, одновременно. Эту слабую, поднятую зачем-то руку.

Сегодня было спине жарко, а лицу очень холодно. Странная погода. Ледяной ветер в лицо. И солнце в спину.

Я ускорила шаг, чтобы быстрее попасть в тепло квартиры. Но услышала звуки расстроенного пианино. Обернулась и увидела, как подняв воротник курточки и натянув вязаную шапку почти до глаз, бомж Валера сидит на разорванном стуле и тюкает пальцами по клавишам раздолбанного синтезатора. Кажется, одни клавиши от него и остались.

– Что вам сыграть? – спросил Валера. – Я, правда, только в детстве играл… Уже мало что помню…

– А что играли – помните?

– Да… Гаммы играл… Минор помню… Мажор… Диез… Бекар… Фугу Баха играл… Сонаты какие-то… Но больше всего любил, сам выучил, «Весну» Грига…

– Да что вы говорите! – радостно удивилась я. – «Весну» Грига и я больше всего любила… Надо же.

Валера улыбнулся.

– Да-а-а… «Весна» Грига… В голове до сих пор звучит. А не сыграть уже, – расстроился Валера. – Только в голове. А вы смогли бы сейчас наиграть немного? На клавишах этих… А?

– На этих нет. Они сломаны и расстроены. И такой холодный ветер… Домой пойду, простите, Валера.

– Идите, а то простудитесь. Никак весна не прорвется, но прорвется.

Отправляла на почте книги.

Их было много, поэтому мужичок, который стоял за мной, все время вздыхал и говорил:

– Ну что ты будешь делать, зачем столько книг людям…

И матерился одним и тем же словом.

Я спросила:

– Куда вы спешите, не спешите. Сегодня суббота… Снег идет…

– Как не спешить, сын рыбу ждет… – сказал мужик.

Я повернулась и увидела в его руках скомканный черный пластиковый пакет, там и была рыба.

– Сын рыбу ждет? – переспросила я. – А что за рыба и зачем она ему?

– Сын рыбу ждет, к пиву, только освободился! – с некоторым вызовом ответил мужик.

И я его пропустила.

Сын, который освободился и ждет рыбу к пиву от отца из другого конца страны, это сюжет гораздо сильнее всех моих сюжетов вместе взятых.

В детстве я была в Артеке и проплакала там все тридцать дней.

Как можно плакать в Артеке, где так красиво, такие корпуса и море, и горы… И поход на Аю-Даг. И Адалары салют отдают. И все дети Союза мечтают там побывать, а везет только некоторым.

Я возненавидела все это сразу. Я сидела около столовой на траве, смотрела красными от слез глазами на море и готова была уйти по воде к себе в Самарканд, где наша веранда, мама с папой, собака Гранка и друзья во дворе. Каждый день начальник лагеря проходил мимо меня и задавал один и тот же вопрос:

– Ну что, девочка, ты все ревешь? Ну что мне с тобой делать? Ну скажи, что тебе у нас не нравится? Смотри, все веселые. Смотри, как у нас все красиво…

Он был хороший, этот начальник лагеря, но я не могла ему объяснить, почему мне так тошно там. Почему воротит от этих вечных подготовок к каким-то конкурсам строя и песни, на лучшую речевку, на лучшее исполнения танца «Чайка», потому что Крым же и чайки там…

И подготовка то к открытию лагеря, то к его закрытию, и песни учить, и четверостишия… И только один мальчик, Вася Пушкарев, мне запомнился светлым пятном. Это он тащил меня за руку при восхождении на Аю-Даг, потому что сил уже не было и пить хотелось от жары страшно.

Все давно уже покорили вершину и чувствовали себя настоящими пионерами, а Вася все тащил и тащил меня, отстав от отряда на несколько километров и не бросая меня. А я не понимала, зачем мне так мучиться и покорять чего-то. Вася, я помню тебя.

Теперь я смогла бы, наверное, ответить симпатичному начальнику лагеря, почему я все время ревела в таком раю. Там постоянно надо было с кем-то соревноваться и что-то выигрывать, тренироваться и побеждать. И покорять вершины. А у меня до сих пор не появилось желание чего-то и кого-то покорять, а главное – куда-то переться для этого. С кем-то соревноваться и выигрывать. Чего-то добиваться. Ходить строем и говорить хором. И кого-то побеждать за столько лет мне так и не захотелось.

Каждый раз, когда я собираюсь умирать, я не думаю о закатах и рассветах, не проносится перед глазами «вся ее жизнь», не оставляю детям предсмертным почерком записку: «Дети, я любила вас!».

Не смотрю глазами Болконского на небо и деревья, не съедаю на прощанье три сардельки «Папа может» с горчицей, а тут же, еле живая, иду перемывать остатки посуды в раковине, протираю до блеска чайник, плиту, мою унитаз, пылесос вдавливаю слабыми руками в ковер и достаю лучшее полотенце, если врач сдуру захочет руки помыть. Зайдет в ванную – а тут о-го-го.

Вот и сегодня.

Ночью решила, что пришел и мой ковидный черед. Не буду пугать, но было плохо. Утром первым делом, после бессонной мучительной ночи, достала краску для волос, давно купленную, но было лень и ни к чему. Вытащила одну ночнушку эротическую, которая так и пролежала с биркой за ненадобностью. И вот пришел ее час! Я знала! Я верила!

Смыла краску с волос, пошла под горячий душ, долго задумчиво мылась, пытаясь вспомнить, зачем я это делаю. Вышла, сменила постель, подправила пинцетом брови, убрала за Мусей и насыпала ей много корма и поставила несколько чашек с водой. Мало ли…

Облачилась в розовый с черным кружевом комплект и приготовилась звонить в скорую.

Они там долго не отвечали, за это время я поставила десятки лайков, чтобы помнили. И наконец: «Слушаем!»

А я молчу. Ничего уже не болит. Вообще ничего. Прекрасно себя чувствую, еще и волосы блестят черным, еще и этот розовый комплект…

И я поняла, что давно надо было домыть посуду в раковине, отмыть чайник и плиту, сменить постель, вытащить лучшее полотенце и эротический комплект для самозанятых, – и всё. Ты снова готова крикнуть… Как это там было…

Узнаю тебя жизнь. Принимаю и приветствую!

До следующего раза, который (пусть!) всем таким же безумицам сигналит только об одном – пора волосы покрасить наконец. Чайник отмыть. И не прятать красивые полотенца на случай гостей.

Однажды я была на даче, где мне сказали: ничего не делай, вообще ничего, только отдыхай.

И я жила одна в пятиметровой комнате, там была кровать у стены, мягкая, и тумбочка. Всё.

На тумбочке лежала книга, которую я взяла с собой, но ни разу не открыла.

Вместо книги я… не могла оторваться от окошка, на котором слегка колыхалась белая в синий цветочек, ситцевая, короткая занавеска. Невозможно было оторвать глаз от этого колыхания, завораживающего, от приоткрытого окна с видом на луг с редкими полевыми цветами, от свежего слабого ветра, у которого были силы только на эту легкую занавеску.

Было тихо, головой к двери я лежала и часами смотрела на это окошко. На то, что приоткрывалось, когда начинала колыхаться занавеска. И не единого звука. Как будто тут заканчивался мир.

Сыну было шесть лет, и он бегал к какой-то илистой луже с удочкой, которую мы ему специально купили, и добросовестно ждал клева. Наконец поймал первую в жизни рыбку и с криком «я поймал, я поймал, мама, я поймал!» бежал по тропинке ко мне, как бегут по полю футболисты, забившие победный гол, счастливые.

Потом он отпустил эту рыбу, пожалел ее, и горько плакал, когда кто-то из взрослых пацанов в этой деревне сказал ему, что ни фига ты ее на спас, потому что губу уже порвал крючком и она погибнет.

Больше сын рыбу не ловил.

А я так и не прочитала тогда эту книгу. И тогда же поняла, что такая тишина… и эта ситцевая занавеска на приоткрытом окне с видом на цветочный луг, и ветерок этот летний, обдающий прохладой мои голые ступни, дают моей душе едва ли не больше сотен прекрасных книг.

Тогда мы проснулись от нечеловеческого душераздирающего крика в подъезде. Муж тут же вскочил и стал, еще спящий, быстро надевать свои домашние спортивные штаны.

– Ты что, сдурел?! Никуда не пойдешь, там, похоже, человека убивают!

– И что ты мне предлагаешь? Слушать, как убивают человека?

Удерживать было бесполезно. Поперек ложиться тоже. Муж был очень мужественным человеком с больным сердцем.

Этот нечеловеческий крик исходил от новорожденного белого щенка, которого кто-то ночью подбросил под нашу дверь.

Орал щенок от ужаса и безумного страха. Огромный муж нежно взял его на руки и вопросительно посмотрел на меня.

– Да конечно берем, – сказала я.

Муж был счастлив. Он любил собак и гораздо легче находил с ними общий язык, чем с людьми. Тимка был необычным щенком. Белый, без единого пятнышка, абсолютно сумасшедший, как будто кровь в нем неслась по жилам с какой-то утроенной скоростью. Быстро и жадно ел, быстро носился по квартире, по двору. Чем-то он мне напоминал Высоцкого. И предчувствия не зря то и дело появлялись…

Прожил Тимка мало. Какие-то весельчаки на иномарке, развлекаясь, вильнули на тротуар, чтобы сбить собаку, и довольные умчались дальше.

Я позвонила мужу. Дочка рыдала и спряталась от горя под стол, тогда ей было три годика. Муж прибежал, молча поднял собаку с тротуара, вытер струйку крови своим носовым платком, молча пошел за лопатой и закопал Тимку прямо под нашими окнами. Потом пошел за водкой.

Уже давно нет Тимки. Одиннадцать лет назад в августе ушел муж…

Но есть воспоминания и светлая память о них. А ведь могло не быть этого и других, других, других воспоминаний…

Какая я счастливая.

Мой знакомый, врач, пришел по вызову в одну статусную семью.

В коридоре его встретил статусный ребенок лет пяти и сходу сказал: ты плохой, противный толстый и старый дядька. Уходи. Я тебя щас убью! И навел на него игрушечный пистолет.

Папа взял ребенка на руки и отругал. Он сказал: нельзя так говорить, сынок, это наш врач, он пришел тебя лечить. С врачом так нельзя, сынок.

– А с кем можно? – спросил сын.

– Только с няней, – ответил папа.

Все хорошо. Если б не межличностные отношения.

Мальчик Ваня, с которым я занимаюсь, сегодня рассказал, что когда-то у них был хомячок. Но хомячок оказался бешеным и покусал маленького Ваню. Ваню возили на уколы от бешенства, он помнит.

Спрашиваю: и куда потом этого хомяка дели?

Насколько я помню, солидно отвечает Ваня, пришлось отдать его нашим самым лучшим друзьям.

Подслушала в больнице.

Муж тихо ругается с женой в коридоре. Ну да, говорит, ты ж у нас святая… Я плохой, а ты святая, привык… У тебя даже когда обычный насморк, то нос мироточит…

Один замечательный поэт, который прилетел на «Бродский фест», и мы ели с ним шашлык в армянском ресторане, а он еще и пил водку и еще что-то, а еще до этого что-то выпил, решил мне комплимент сделать по части большой литературы. Он сказал: «Ты ведь, если честно, полную… фигню пишешь. Но какую!»

Смотрела фильм про Африку, увидела леопарда и вспомнила.

Как произносил слово «леопард» мой ученик из Швейцарии мальчик Саша. Католик.

Он произносил так: леопадре.

Вчера не поела на ночь – и так хорошо было. А сегодня поела – и так, знаете ли, замечательно…

Проснулась от криков соседки за стеной. Ругалась с сыном, школьником.

Кричит: «Ты долго будешь надо мной издеваться?!»

Сын отвечает: «Думаю, что долго».

Соседки курят на лестнице.

– Ночью слышала?

– Что?

– Один так орал, так орал, убивали как будто. Как будто нож втыкали. Спать не давал… На улице… Или в доме напротив.

– Нет. Я крепко сплю. Не слышала.

– Ора-а-ал та-а-ак! Будто убивают прямо. Орет и орет нечеловеческим криком…

– А потом что?

– А потом перестал орать. Убили наконец, наверное.

В израильском сериале сын попадает в полицию и несколько дней находится в камере.

Возвращается домой и говорит маме: я хочу поесть.

Мама удивленно спрашивает: вас что, в тюрьме не кормили?

Столкнулась в дверях магазина с мужчиной, очень приятным, энергичным, лет пятьдесят ему.

Думала, что пропустит меня, выйти даст, а он прет как танк.

Я тогда отошла чуть и пропускаю его.

Мужчина кивнул благодарно и говорит: вы настоящая женщина!

В больнице в вестибюле висит объявление:

«Ищете сиделку? К вашим услугам агентство “Непоседы”».

Спрашиваю у мальчика, с которым сейчас работаю:

– Что ты чувствуешь перед нашими встречами?

– Неизбежность.

Мне пришло на почту какое-то письмо счастья как бы от «Вестерн Юнион». Специально или случайно исковерканное в переводчике.

В первой строчке написано: «Дорогой беня фициар!»

У меня есть любимая подруга.

Она упорно и терпеливо выдавливает из меня гнилую интеллигенцию.

Подруга возмущается: «Опять тебе неловко! Опять тебе неудобно! Снова тебя совесть мучает!»

«Я думаю, – обреченно говорит подруга, – ты даже на своей надгробной плите попросишь написать: простите, что скончалась. Больше не буду».

Почему-то слушаю Синатру – и сразу хочется в Америке оказаться. Кажется, что там, именно там, под Синатру, случится что-то настоящее, разрывающее. И что именно там, в Америке, где такая музыка и такие синатры, и такие николсоны и альпачины с денирами, все будет хорошо и сильно… Пой, Синатра, пой. Плоди иллюзии. Иллюзии – самое лучшее, что может быть в жизни. Я их люблю.

На вокзале. Зал ожидания.

«Уважаемые пассажиры! Убедительная просьба не употреблять спиртные напитки перед выходом на перрон. Это может стоить вам жизни».

Мужчина рядом, слегка помятый: «И всё?!»

Лучше всех меня поздравил как-то с восьмым марта вечно пьяный сосед.

Он позвонил в дверь и попросил пятьсот рублей.

– У меня только на карте деньги, наличных нет…

– С чем я вас и поздравляю, – сказал сосед.

Звонок в дверь.

– Кто?

– Газовая служба.

– А что вы хотели?

– Запах газа есть в квартире?

– Нет.

– Да что за день такой…

Рождественский монолог таксиста:

«Вот скажите… почему люди, пока в такси, все хорошие? А как расплатятся и выйдут – тут же говно!»

Уехала в зимний лес. Здесь никого нет, высокий белый снег, снег лежит высоко и идет, идет с неба, сосны, черная собака носится по снегу, большая, но щенок, играется со снежной пылью. Черное и белое, тихо, глажу собаку, скрипит лесной снег под городскими ботинками, и мне хорошо.

Так иногда надо. Взять и уехать – и молчать. И черного громадного щенка доверчивого гладить. Доверчиво.

Монолог директора провинциальной гостиницы:

– Прошлый год писатели приезжали, все кровати заняли. Я даже подумала: все кровати заняли, а читать нечего.

Две израильтянские девушки переписываются обо мне на одном форуме, наткнулась случайно.

Одна другой пишет: «Спасибо, что прислала, до утра не оторваться было».

«Да, – отвечает другая. – Она из наших, но, на удивление, классная».

А та ей отвечает: «Так она таки не скрывает, что из наших, но при этом – таки да, милая».

Муж и жена курят на лестничной площадке.

Иду мимо и слышу, жена говорит: «Видел Путина? Постарел так… Устал очень…»

Муж: «А я не устал?!»

Есть люди, у которых нет в организме слова «спасибо». Нет рефлекса. Они, мне кажется, такими родились. Как будто хромосомы какой-то нет.

Сегодня парень-мулат подал пожилой даме руку, она выходила из маршрутки.

«Спасибо, светлый вы человек!» – сказала женщина.

Мой ученик Саша, Швейцария, 9 лет, русский язык не родной.

– Саша, продолжи… Самая большая неудача для меня будет, если…

– Если я перестану стремиться к чему-то, буду весь день лежать на диване и есть, есть, есть только фастфуд! Но это же будет для меня самая большая удача, Алла!

Из присланного в Фейсбук

Положа руку, Вы не Чехов.

Редактор Наталья Рагозина

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»