Владимир Николаевич вернулся из министерства домой в пятом часу вечера. Перед обедом он успел просмотреть счета и положил на лаковый поднос, где они лежали, несколько купюр и записку к своему секретарю с просьбой завтра же счета оплатить.

За обедом он не удержался и спросил у жены:

– Ты, Машенька, не обижайся. Я, разумеется, не расспрашиваю тебя никогда, на что ты тратишь деньги. Это было бы даже оскорбительно. Наши обстоятельства, слава богу, не вынуждают нас экономить на мелочах. Но меня разбирает любопытство. Я видел счет из галантерейной лавки на два рубля и сорок копеек за тесьму и позумент. Никак не могу сообразить, для чего они тебе понадобились?

Мария Дмитриевна ответила, улыбаясь:

– Мы с Таней начали шить платье кукле. Позумент замечательно пойдет к зеленому шелку шлейфа, а тесьма нужна для шляпки. Танюше шестой год. Она знает все буквы, упражняется на пианино, говорит без ошибок по-французски. А теперь буду учить ее шить. Меня научила мама, а я научу ее.

– Шить? – изумился Владимир Николаевич. – Зачем же шить?

– Ну как, – засмеялась жена, – она же девочка! Ей это нужно.

Владимир Николаевич поморщился:

– Машенька, сейчас другие времена. Купи ей глобус, почитай Брема, своди в Русский музей… Ей нужно общее развитие. Я уверен, что когда Таня окончит гимназию, у нее будут все возможности поступить в университет. Она сможет стать инженером, математиком, архитектором или, на худой конец, доктором. Неужели ты думаешь, что наша дочь будет шить себе платья сама? Ведь начался двадцатый век. Ничто теперь не помешает образованной женщине заниматься самым интересным делом, каким ей вздумается. Только представь – когда она закончит университет, будет тысяча девятьсот восемнадцатый год! А когда она войдет в мой возраст, на календаре будет тысяча девятьсот тридцать седьмой! Вряд ли тогда она найдет повод воспользоваться иголкой… Впрочем, тебе виднее. Я просто полюбопытствовал.

Мария Дмитриевна улыбнулась и своей ложечкой помешала чай в его чашке.

Марья Васильевна сидела в глубоком кресле и, чуть повернув голову, смотрела через нежный тюль занавески на капли дождя, стекающие по стеклу. На ней было домашнее платье, отороченное плотными черными кружевами.

Подле нее стоял невысокий лысоватый человек в очках. Глядя в окно, Марья Васильевна говорила ему:

– Послушайте, Алексей Спиридонович, я не могу быть вашей женой. Мы принадлежим к разным сословиям. Все, что ценно и значительно для меня, вызывает у вас кривую усмешку. Вера, народ, отечество – все это для вас пустой звук. Вам не свято Рождество, вам не дороги наши победы, вы не уважаете законов, не чтите отцов Церкви, насмехаетесь над Государственной думой! Да полно! Есть ли вообще что-нибудь важное для вас?

– Есть! – мрачно ответил Алексей Спиридонович. – Вы! Вы важны мне, дорогая! Ну, хотите, ради вас я стану патриотом?

Марья Васильевна сердито топнула ножкой. Алексей Спиридонович опустил глаза на ее маленькую ступню, обутую в войлочный шлепанец.

Внезапно в комнате раздался легкий вскрик. Марья Васильевна посмотрела на экранчик мобильного телефона и стала быстро и досадливо набирать: «Никакой корицы! Только мускатный орех!»

Она снова взглянула на мужчину:

– Нет, Алексей Спиридонович. Не получится у нас ни брака, ни любви, ни дружбы. Могу предложить только квики[1]. Да и то не теперь. Нынче я говею. Позвоните как-нибудь после праздников…

Ирина Михайловна была женщиной добродушной и смешливой. Жили они с мужем в собственном доме с садом на окраине Ставрополя. Дом был трехэтажный. То есть на третьем этаже только чердак, но под треугольной черепичной крышей и с круглым окошком. За домом располагался фруктовый сад, а от ворот, выходящих на тротуар, к входной двери вела дорожка, мощенная плоскими камнями. По обе стороны дорожки от калитки до самых дверей тянулись две ухоженные клумбы. Хозяйка очень заботилась, чтобы с весны и до глубокой осени на клумбах цвели цветы. Сама Ирина Михайловна до пенсии работала фельдшерицей. Ее очень уважали и в поликлинике, и соседи. Однако на зарплату свою она только и могла бы покупать цветочные семена для клумб, овощи для борща да пряжу для свитеров, которые вязала на дни рождения мужа, дочерей, зятьев и внуков. Остальное зарабатывал муж. У него была редкая и очень ценная специальность. Он работал кварцедувом в какой-то совершенно секретной, как бы даже не существующей организации и получал несообразно большую зарплату. Как доктор наук. И то сказать, докторов наук в его институте было несколько, а хороший кварцедув на весь Ставропольский край – один. Поэтому у них был ухоженный трехэтажный дом с садом и отдельно стоящей мастерской Виктора Степановича, которую язык не поворачивался назвать сараем.

Оба они уже были на пенсии и, пока здоровье позволяло, жили приятной, несуетной провинциальной жизнью. Обе дочери имели отдельные квартиры, но внуки любили просторный бабушкин дом и частенько ночевали у нее, в особенности перед экзаменами. Готовиться к летней сессии в тишине, валяясь в гамаке в саду и балуясь первой клубникой, было куда приятней, чем переживать эту суетливую пору под строгим родительским надзором.

Первое чудо Ирины Михайловны как раз и было связано с экзаменом, который сдавала в медицинском институте любимая внучка Алина, девочка серьезная и основательная, отличница по характеру и поведению. Алина пожаловалась, что ужасно, как никогда прежде, боится экзамена по фармакологии. Уверена, что не сдаст на пятерку, а может быть, и вообще не сдаст с первого раза. Доцент Хохлов, по ее словам, был плохим лектором, говорил невнятно и туманно. А экзамены принимал с невиданной свирепостью. Старшекурсники рассказывали, что приходили на экзамен по множеству раз и уносили в конце концов в зачетках отметки, никак не соответствующие их знаниям. И никогда никаких пятерок.

Алина зубрила, тосковала и временами говорила: «Эх, если бы не Хохлов, а Владимир Николаевич! У него бы каждый получил, что ему положено».

На утро перед экзаменом Ирина Михайловна сказала Алине:

– Иди спокойно. Хохлов не придет. Будет тебе твой Владимир Николаевич.

– А что, – хихикнула Алина, – умрет, что ли?

– Еще чего не хватало, – возмутилась бабушка. – Не умрет, конечно. И не заболеет. А просто у него трубу прорвет. Пока будет искать вентиль, звать сантехника, протирать насухо паркет, чтобы не покоробился, выносить на просушку ковры, Суздальцев уже примет экзамен у всей группы.

– А ты откуда знаешь, что фамилия завкафедрой Суздальцев? – удивилась Алина.

– Догадалась, – ответила бабушка.

Алина засмеялась, несмотря на тяжесть в сердце, чмокнула бабку и побежала на автобус. Из института она позвонила по автомату и торжественно сказала: «Пятерка! Представляешь? Хохлов не пришел. Суздальцев принимал экзамены. Мне задал два дополнительных вопроса, поставил пятерку и еще похвалил».

Ирина Михайловна улыбнулась телефону. Она знала, что сделала это сама, но совершенно не представляла как. Чудо далось ей без всякого труда. Оно выпорхнуло, оставив ощущение радости, уверенности в себе и возбуждения – не того зрелого, какое пришло в замужестве, а легкого, неопределенного любовного возбуждения, которое она испытала, когда Витя настойчиво целовал ее в первый раз, прижимая спиной к дереву. Так, что она не сразу и почувствовала, как на шею со ствола заползло несколько муравьев. Вот эта самая щекотка на шее и была четвертым признаком, сопровождавшим ее первое чудо. Дальше чудеса стали приходить каждые несколько дней. Легкий зуд на шее, покалывание радости, предчувствие скорого момента счастья – и что-то источалось из нее, оставляя уверенность в себе и полное удовлетворение. Иногда она поджидала этот момент, чтобы сделать то, чего ей хотелось самой – оживить любимую акацию, захиревшую от старости, или вернуть воду в давно пересохший колодец в углу сада. Иногда чудеса сами выбирали сюжет, и она с готовностью соглашалась. Однажды у ее соседки за ремонт крыши запросили вдвое против того, на что она рассчитывала. Ирина Михайловна предложила одолжить деньги, но соседка отказалась. Отдавать такую сумму было не из чего. В тот же вечер бригадир кровельщиков снова пришел и назначил нормальную цену. Причем вел себя так, будто предыдущего разговора вовсе не было.

Бывало, что чудеса не появлялись неделю или больше. Особенно если Ирина Михайловна болела или была занята неприятными неотложными делами. Тогда она скучала по ним и ждала ежеминутно.

Виктор Степанович, человек рациональный и неторопливый, часами занимался своими проектами в мастерской и никаких странностей в жене не замечал. Впрочем, она, в жизни ничего от него не скрывавшая, с ним об этом говорить и не думала. А рассказать кому-нибудь хотелось невыносимо. Она попробовала рассказать дочерям – старшая почему-то рассердилась, не дослушала и потом несколько дней даже по телефону отвечала матери коротко и сухо. Младшая просто отмахнулась, будто и не слышала.

Однажды, во время традиционного воскресного обеда, когда дети и внуки собрались за столом, шаловливое чудо выпорхнуло на волю – и алые георгины, пышно цветущие по обе стороны от дорожки к дому, стали ярко-сиреневыми. После вкусного и веселого застолья все шли по двору к воротам, и младшая дочь сказала старшей:

– Мне казалось, что в этом году мама высадила красные цветы. А теперь вижу, что сиреневые.

– Сиреневые, конечно, – ответила старшая. – И как чудесно цветут! У мамы золотые руки!

А Валерик, сын старшей дочери, студент Московской консерватории, обнял Ирину Михайловну и спросил ласково:

– Признавайся, бабуля, колдуешь над своими цветами? Пока никто не видит?

– Не без этого, конечно, – улыбаясь, согласилась хозяйка.

Теперь Валерик по многу часов в день играл на пианино в гостиной на втором этаже. Этот старый «Циммерман», который каждый год заботливо настраивали, был его первым инструментом. Он занимался на нем в музыкальной школе, потом в музыкальном училище, а теперь готовился к открытому выпускному концерту, который и должен был решить судьбу его распределения: останется ли он в Москве, в филармонии, станет ли концертмейстером в театре или поедет учителем музыки в безнадежную глушь. Бабушка слушала музыку, возясь на кухне, протирая пыль в спальне или за вязанием в своей маленькой рабочей комнате. Он играл хорошо. Даже очень хорошо. Но этого было мало. Час за часом она концентрировалась, представляла, как Витя в первый раз касается ее, как приникает к ней, и она начинает чувствовать кроме волнения души и волнение тела… В один момент чудо послушно явилось: она почувствовала на шее муравьиное щекотание, и игра Валерика резко оборвалась. Когда он заиграл снова, это было не «хорошо» и не «очень хорошо», а гениально.

Вечером Ирина Михайловна позвонила Алине. Они поговорили об Алининых делах – она теперь заканчивала аспирантуру и писала диссертацию по физиологии.

– А скажи, – спросила Ирина Михайловна, – как по-вашему, когда человек умирает, душа его просто исчезает?

– Исчезает, конечно, – ответила Алина. – Если ты под душой подразумеваешь совокупность психических процессов.

– Так имей в виду. Если и исчезает, то не сразу. А сначала она остается там, где привыкла. Где ей было хорошо. Приходи к нам завтра утром, я тебя смогу убедить.

Назавтра Алина еще до работы открыла калитку и вошла в любимый двор. Этому невозможно было поверить – цвело все! Сирень, фиалки, ландыши, розы, хризантемы, бархатцы и петуньи, миндальные деревья, яблони, сливы, персики и старая акация. Дед пил чай на кухне и читал журнал «Знание-сила».

– А бабушка где? – замирая спросила Алина.

– Еще не вставала, – ответил Виктор Степанович. – Что-то она поздно сегодня. Ну, пусть отдохнет…

Анна Семеновна понимала, что она очень счастливый человек. Она была хорошей женой и матерью, вырастила двоих детей, которые теперь имели свои семьи и поддерживали с матерью теплые неформальные отношения. Муж ее умер от тяжелой болезни, и тоска по нему уже почти угомонилась, она привыкла жить одна. Всю жизнь она работала врачом, пациенты любили ее, и частенько она встречала незнакомых людей, которые уверяли, что она вылечила их и ей они обязаны своей жизнью и здоровьем.

Много лет после наступления пенсионного возраста она продолжала работать в больнице, и начальство охотно продлевало и продлевало разрешение на работу. Наконец, в возрасте семидесяти шести она решила оставить работу и полностью предаться своей тайной страсти.

Дело в том, что пару лет назад Анна Семеновна начала писать книги. У нее уже был готов один роман о жизни двух богатых купеческих семей, на которые обрушился Гранадский эдикт, изгоняющий из Испании всех евреев, отказавшихся креститься. Роман она писала вечерами. Он заменил ей все развлечения, встречи с друзьями и поездки за границу. Она даже отложила ремонт, который грозил своими хлопотами, шумом и неудобствами отвлечь от событий, происходящих с героями. Даже вечерние телефонные разговоры с детьми были теперь не очень приятны. Она иногда останавливалась на полуслове и бежала к компьютеру, записывая удачную фразу или только что придуманный эпизод. Трубка терпеливо молчала. Дети уже привыкли к ее странностям. Записав, она продолжала разговор. Но расспросы о внуках и о работе были довольно принужденными – мысли Анны Семеновны крутились возле ее героев, и ей хотелось поскорее положить трубку. Готовый роман она послала в издательство и через неделю получила ответ. Роман понравился, и издательство приняло его к печати.

Анна Семеновна ушла с работы и погрузилась в свою новую жизнь. Она писала вторую книгу, ожидала выхода первого романа. Потом читала на него отзывы в интернете и литературных журналах. Роман разошелся тиражом в двадцать тысяч экземпляров, что для нынешних дней было серьезным коммерческим успехом. Интернет принес ей массу поклонников, которые стали ее сетевыми друзьями. Почти все отзывы были благоприятными, а некоторые – восторженными.

Здоровье Анны Семеновны было для ее возраста очень хорошим. Ее не беспокоило сердце, давление оставалось нормальным, суставы не болели. Только память ослабла, так что она иногда забывала про визиты к стоматологу. Или не забирала вовремя вещи из химчистки. А пароли вообще не запоминала – записала их все на розовую бумажку и сунула в маленькую яшмовую вазочку на письменном столе. Но мучали головные боли, и они сильно мешали работать. Старший сын Анны Семеновны Давид к этому времени уже заведовал неврологическим отделением в областной больнице. Он настоял, чтобы мать прошла разные исследования. Сам водил ее на МРТ и консультировался со своим другом, тоже видным врачом. Отчего-то их эти головные боли сильно беспокоили. Она начала принимать лекарство, прописанное этим другом.

Недели через три голова стала ясной и безболезненной. Ей захотелось выйти на улицу, побродить в парке, полюбоваться на лебедей. Нагулявшись, она села на скамеечку и решила прояснить, что за лекарство принимает от мигрени. Название было ей незнакомо, а полюбопытствовать раньше и в голову не приходило. Она написала название лекарства в строке поисковика и углубилась в его описание. Это было сильное психотропное средство. Анна Семеновна удивилась. Еще не понимая, почему она это делает, она запросила в Гугле название своего романа и не нашла ни самого текста, ни отзывов. Похолодев, Анна Семеновна набрала свою фамилию, и Гугл немедленно выдал список статей по лечению рака гортани, которые она написала в соавторстве с коллегами много лет назад. Были какие-то конференции, в которых она принимала участие, она фигурировала среди сотрудников своей больницы, кто-то писал ей в Фейсбуке благодарности за высокий профессионализм и чуткое отношение, она имела аккаунт в Одноклассниках… И больше ничего. Никаких романов. Никаких критических разборов. Никаких читательских восторгов.

Анна Семеновна стала медленно осознавать случившееся. Так вот почему дети никогда не читали ее книгу. А дочь ненавидела даже упоминания о ней. Вот оно что… Оттого и тираж такой огромный… какое хорошее лекарство…

Анна Семеновна вынула из сумочки книжечку рецептов. Выписала четыре на свое имя. Прошлась по ближайшим аптекам. Потом заглянула в кондитерскую. Заказала любимое пирожное. Съела его с удовольствием. Выпила чашечку отличного кофе и вернулась домой. Она была спокойна.

Когда назавтра сын заехал к ней после работы, он обнаружил, что мама лежит в постели в ночной рубашке. Она умерла во сне часов восемь назад. На тумбочке остались пульт от телевизора, пустой стакан и четыре коробочки из-под снотворного.

Давид набрал номер своего друга психиатра, и тот ужасно огорчился. «Суицидальных наклонностей мы совершенно не заметили, – сказал он. – Эх, надо было госпитализировать и обследовать как следует! А ты со своими нежностями… вот и результат!»

Дорогая моя Кэтино! Прости, что с самого отъезда не написала тебе ни строки. Мне было так плохо! Ужасная тошнота, и слабость, и головокружения… Иногда я думала, что умираю, а иногда боялась, что не умру и буду мучиться дальше. Я изгнала из кареты Тамрико и почти всю дорогу лежала. Саша сидел напротив и смотрел на меня с жалостью, но мне не было дела даже до него. Только Метичара лежала рядом со мной, засунув голову под мою ладонь, и вторила моим стонам слабым поскуливанием. Я всех замучила своей болезнью. Но, слава Всевышнему, мы доехали до места, и мне стало куда лучше. Ты удивишься, но здесь нашелся настоящий доктор англичанин. Очень знающий и вообще интересный собеседник. Муж просил его навещать меня каждый день.

Саша приготовил для нас дом, убранный много лучше, чем я ожидала. Нанял двух местных горничных и повара. Все как-то объясняются на смеси французского с турецким. И Тамрико при мне – ей я доверяю, как тебе. Я не помню ни одного дня своей жизни, когда она не была рядом со мной.

Представь себе, здесь есть общество. Меня навестила жена английского посланника, и мы с ней пили чай из того сервиза, который ты подарила на нашу свадьбу. Все было очень по-английски. Она остроумна, мила и настоящая леди.

Кроме того, я получила корзину фруктов от второй супруги принца Аббас-Мирзы и очаровательное письмо, написанное – ты не поверишь – по-грузински! Она родилась в Батуме. Принцесса приглашает меня на пикник, но Саша очень боится, как бы мне это не повредило. Однако Саша уезжает послезавтра. Он едет в Тегеран, вероятно, недели на три. Тогда уж мне не нужно будет спрашивать разрешения… Ты смеешься? Но ведь я теперь не девочка, а замужняя дама и сама решаю, что позволительно, а что опасно или вредно.

Целую тебя в обе щеки, дорогая моя кузина. Передавай привет твоим братьям и кланяйся от меня тетушке Тинатин и дяде Георгию.

Твоя Нина

…в заключение этого чрезмерно длинного письма сообщаю, что неделю назад известный вам российский министр-посланник отбыл в Тегеран, оставив очаровательную беременную жену здесь в Тебризе. Они сняли большой дом рядом со зданием российской миссии. При юной супруге посланника (думаю, ей не более шестнадцати) находятся только ее кормилица – женщина, определенно не представляющая для нас интереса, две служанки и несколько дворовых. Я прошу, с целью получения достоверной информации о действиях русских в Тегеране, разрешения на разработку молодой дамы. Полагаю, что было бы вполне естественно, если бы наш врач, доктор Сэмюэль Хейг, проявил бы повышенное внимание (чисто профессиональное поначалу) к состоянию мадам, оставшейся в Тебризе без семьи и друзей. Желательно, чтобы он стал ее конфидентом, а далее – по обстоятельствам. Почти всегда может отыскаться или возникнуть тайна, сокрытие которой потребует раскрытия других тайн. Не хочу загадывать наперед, но полагаю, что здесь есть поле, которое стоит возделать, коль скоро нас интересует русская политика в Персии…

Дорогая Кэтино! Очень рада была твоему письму. Ты чудесно описала бал у наместника, и я очень смеялась, читая, как твоя бабушка отчитывала генерала Ермолова за то, что он слишком рьяно добивался твоего внимания. И я в ответ буду описывать все детали моей жизни, которые могут развлечь, заинтересовать или рассмешить тебя.

Мне чудится, что мистер Хейг, о котором я уже писала, не совсем равнодушен ко мне. Он осматривает меня каждый день, и я чувствую себя не совсем ловко, отвечая на его слишком подробные вопросы, не подобающие джентльмену, которым он, безусловно, является, но совершенно естественные для врача. Доктор Хейг очень обаятелен. Он рассказывает замечательно интересные и смешные истории. Кажется, вся прислуга влюблена в него. Все расцветают улыбками, когда он приходит, и только Метичара терпеть его не может. Сегодня, когда он хотел проверить мой пульс, она укусила его за палец. Мой бигль, моя девочка, которая в жизни ни на кого не тявкнула, прокусила ему мизинец до крови. Я не знала, как поступить, и мистер Хейг ушел, посасывая мизинец, несколько обескураженный тем, что я не наказала собаку, хотя бы словесным укором.

…мне чрезвычайно лестна Ваша поддержка моего, а теперь уже нашего плана. Доктор Хейг систематически навещает свою подопечную под предлогом ее беременности по настоянию ее мужа. Удалось пока узнать немного, но и над этим немногим стоит поразмыслить. Посланник сообщает юной беременной супруге, что задерживается на несколько месяцев. По моим сведениям, он должен был всего лишь представиться шаху, получить аккредитацию и вернуться в Тебриз ко двору Аббас-Мирзы, где, собственно, и ведутся все переговоры. Если исключить (а почему, собственно?), что супруга успела ему до смерти надоесть и он от нее скрывается, должна быть серьезная причина для разлуки в этих обстоятельствах. Достойных доверия информаторов в Тегеране у меня нет. Может быть, Вы рассмотрите возможность (по доступным только Вам каналам) несколько подогреть обстановку в столице, дабы вынудить посланника вернуться сюда. В этом случае отслеживать не только действия, но даже и намерения русских было бы много проще.

Кэтино, дорогая моя! Сегодня случилось что-то настолько ужасное, что я, кажется, не сумею объяснить тебе этого ни по-русски, ни по-грузински.

Доктор Хейг раздобыл для меня редкое масло для растирания ног. Индийское снадобье, полезное беременным женщинам. Его открытый саквояж стоял на маленьком столике. Метичара вспрыгнула на столик, надеясь засунуть свой любопытный нос в сумку. Столик опрокинулся, и саквояж, падая, перевернулся. Из него посыпались инструменты, флакончики и коробочки, и прямо к моим ногам спланировал лист с яркой картинкой. Я думала, доктор Хейг нарисовал мой портрет – ведь мы уже так подружились, рассказывали друг другу все, и он открыто, хоть и деликатно восхищался моей душой и лицом. Но нет! Это было… turpitude, horreur, vilenie[2]… там изображались два гусара и дама без одежды в одних чулках и в шляпке. Это невозможно пересказать словами, даже если бы ты не была девицей. К сожалению, я упала в обморок. Когда очнулась, возле меня хлопотала одна Тамрико. Храбрая женщина кликнула повара, и они вдвоем буквально вытолкали мерзавца из моей спальни.

А ведь я ему доверяла… рассказала о папеньке, о тебе, о Саше и даже о Сашиной работе.

Я больше не могу жить здесь на чужбине одна, без мужа и отца. Саша и папенька в каждом письме умоляют меня вернуться в Тифлис. Я думала, что мой долг находиться поближе к мужу. Но теперь я решилась. Несмотря на ужасы дороги, я возвращаюсь домой. Всего пару недель, и мы с тобой увидимся.

Сэр, признаюсь и каюсь, я потерпел полнейший афронт. Вчера доктор Хейг явился ко мне с письмом от юной особы, которую, Вы помните, он часто навещал в связи с ее беременностью. В письме на безупречном французском ему отказывали от дома в выражениях недвусмысленных, и, пожалуй, оскорбительных. Доктор утверждает, что причины для появления такого письма ему неизвестны, и, конечно, лжет. Я непременно заставлю подлеца рассказать все, но не в этом же дело. Теперь потеряна всякая возможность узнавать, чем занимается русский посланник в Тегеране, и я думаю, что нам необходимо срочно найти способ прервать общение этого господина с шахским двором. В этом всецело полагаюсь на Вашу мудрость.

Ваше королевское величество! На Ваш запрос со всей искренностью отвечаю: британские агенты не имеют никакого касательства к трагическому разгрому тегеранской чернью русского посольства. Разумеется, мы не хотели такого душераздирающего, бессмысленного и, более того, невыгодного для британской дипломатии злодейства. В наших интересах было только чуть-чуть осложнить отношение персов к русской миссии, чтобы стимулировать возвращение Александра Грибоедова в Тебриз, к своей супруге. Не хочу вдаваться в мелкие подробности, но пребывание русского посланника в Тебризе открывало перед нами перспективы некоторой экстраординарной информированности в вопросах русско-персидских отношений. Однако управлять толпой разъяренных фанатиков оказалось невозможно, несмотря на все усилия нашего резидента в Тегеране. Разумеется, он отозван в Лондон и понесет соответствующее карьерное наказание.

Примите мое глубочайшее сожаление о случившемся вместе с изъяснением моей полной покорности желаниям Вашего величества. Я готов немедленно уйти в отставку, если такова будет Ваша воля.

Дорогой Василий Иванович! Еще раз выражаю Вам свою благодарность за Ваше согласие изваять надгробие для моего мужа Александра Сергеевича Грибоедова на Святой горе в Тифлисе. Одна маленькая просьба. Мне бы хотелось, чтобы на могиле была надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Лена родилась в подмосковном поселке. У родителей там был свой просторный деревянный дом. В соседних домах жили такие же, как и они, инженеры, математики и архитекторы. Мама и бабушка Лены были врачами, так что ей и в голову не приходило поступать на какой-нибудь другой факультет. Ездить на занятия каждый день из дома было невозможно, так что ей законно дали место в общежитии в Москве.

Ее соседку по общежитию звали Надей. Она приехала из уральского поселка. Ее мама работала портнихой. Девочки быстро и крепко подружились. Лена была отличницей, а Наде учеба давалась не без труда, и Лена охотно ей помогала. К экзаменам они готовились вместе.

Шла зимняя сессия. Лена сидела с ногами на кровати, обложившись атласами, и читала учебник. Надя вошла и молча стала разматывать пуховый платок. По ее лицу катились слезы. Лена ужасно встревожилась. Подружка была веселой легкомысленной девочкой, и Лена еще ни разу не видела ее плачущей. Случилось действительно что-то очень плохое.

Надя, плача, продолжала раздеваться. Сняла пальто и сапоги, стащила шерстяные рейтузы и свитер и повалилась, уже безудержно рыдая, на свою кровать.

Кружка горячего чаю и бутерброд с колбасой ее немного успокоили. Доедая последние крошки, она сказала:

– У меня будет ребенок!

Лена была потрясена.

– Как это может быть? – вскричала она. – Кто он? Да когда вы успели? И где?!

– Это Костик, – уныло ответила Надя. – Я не хотела. Правда не хотела. Мы в парке…

– Как, – взвилась Лена, – в парке? В такой мороз? Да как же это могло случиться? Ты же одета, как капуста!

Технические подробности так заворожили Лену, что она и думать забыла о коварстве Костика.

– Мы с ним сидели на скамейке, шептались, а потом поцеловались.

– Ну? А дальше?

– Всё, – ответила Надя.

– Подожди, что ты несешь? Мы же учим эмбриологию! А сперматозоид откуда?

– Дура ты, Ленка! – заревела Надя. – Какая еще эмбриология?! Мне мама сказала: если буду целоваться с мальчиками, рожу ребенка. Тебе мама не объясняла, что ли?!

– Мне – нет, – сухо ответила Лена. – И реви потише. У меня завтра экзамен.

Впервые я увидел фею, когда мне было уже за шестьдесят. Впрочем, она была не похожа на фею – толстая тетка, моего примерно возраста.

Мы разговорились на остановке, ожидая автобуса. Ждать пришлось минут сорок. Говорить с ней было необыкновенно легко. Как в студенческие времена – текучий стеб, перемежаемый цитатами, намеками на хорошо знакомые обоим анекдоты и фильмы, которые мы смотрели сорок лет назад, быть может, в одном и том же зале. Ее звали Майей. Она попросила мой телефон, чтобы позвонить домой, – свой Майя забыла на работе. Я дал ей мобильник, она поговорила с мужем и вернула трубку.

Черт его знает, что заставило меня через пару дней разыскать номер, против которого не было ничьего имени, и позвонить моей фее по ее домашнему телефону. Мы стали перезваниваться.

После первого же разговора, и даже еще во время него, я начал что-то чиркать на разорванном конверте. Закончив болтать, я продолжал рассеянно двигать ручкой по бумаге и с изумлением увидел, что нарисовал кошку. И не просто кошку, а свою Эльзу. Томную голубую британку, пушистую и благосклонную ко всем на свете. В этом бы не было ничего удивительного, если бы не одно обстоятельство: я совершенно не умею рисовать.

Когда дочь была маленькой, мне приходилось, пока жена уходила к врачу или пекла торт, рисовать по ее требованию животных. Я нисколько не затруднялся. Всякое четвероногое изображал в виде огурца, на одном конце которого был кривоватый кружочек с ушами, а на другом – метелочка хвоста. Ну и конечно четыре палочки, уходящие от огурца вниз. Если требовалась лошадь или корова – ноги снабжались копытами. Их я тщательно заштриховывал. А если это был заяц или собака, то просто так.

Теперь я смотрел на конверт с кошкой и не мог поверить, что сотворил ее только что своей рукой, которая держала простую шариковую ручку.

Я купил коробку цветных карандашей и точилку. Бумага всегда была в принтере. Теперь, разговаривая с Майей, я рисовал что-нибудь на чистом листе и, положив трубку, всегда изумлялся полученной картинке.

Карандаши стали притягивать меня и в другое время. Я не знал заранее, что выйдет. Иногда получался натюрморт – довольно примитивный, но совершенно узнаваемый. Никто бы не усомнился, что видит сахарницу, чашку с недопитым чаем и пару батареек, неизвестно как попавших на стол, между блюдечком с баранками и распечатанным письмом. Иногда – портрет. Жены или дочери. Но чаще всего – Майи.

Мы разговаривали по нескольку раз в день. У меня всегда находилось для этого время. А Майя была занята. Разговор всегда кончала она. А звонил всегда я.

У меня уже были масляные краски, и мольберт, и палитра. Я научился грунтовать холст, и картины нравились почти всем, кто на них смотрел. Теперь друзья иногда просили подарить маленький акварельный пейзаж или карандашный набросок. Даже стали покупать. Дошло до того, что обо мне сделали репортаж в какой-то телевизионной программе.

Но главное удовольствие было в процессе. На плоской поверхности возникало под моей рукой что-то выпуклое, наделенное душой, цветом, характером, настроением. После того, как я слышал голос моей феи.

Я надоел Майе своими звонками. Она все чаще говорила, что должна уходить, или к ней пришли гости, или еще что-нибудь. Я сердился, унижался, посылал ей ее портреты, просил прощения, рассказывал о готовящейся выставке… Оттягивал, как мог, нашу последнюю беседу.

Наконец мы поссорились окончательно. Я швырнул телефон в стену и бросился к мольберту. Рука слушалась. Уголь одним росчерком изобразил на картоне пожилого, раздосадованного, встревоженного человека. Автопортрет…

Ну да, я знаю – чем напряженнее мой разговор с Майей, тем лучше картина, рисунок или даже пластилиновая статуэтка. Но завтра… завтра… Неужели опять полная беспомощность? Господи, лучше бы мне завтра не просыпаться.

Ночью у меня случился сердечный приступ. Боль была ужасная, и умирать совершенно не хотелось. Жена вызвала скорую.

Майя вошла в мою спальню в белом халате с саквояжем. Бегло расспросила жену и велела медсестре готовить шприц. С трудом попав иглой в убегающую вену, она тихонько спросила:

– Ты почему не отвечал? Я весь вечер тебе звонила.

– Телефон испортился, – сипло сказал я. – Как выйду из больницы, тут же куплю новый.

Мой друг живет в Париже. Когда-то мы вместе учились. Он тогда относился ко мне несколько пренебрежительно, но с симпатией. Я была ужасно несовременна. Не любила Лорку, не понимала ни бельмеса не только в Deep Purple, но даже в ABBA и вообще оправдывала советскую власть и надеялась, что строительство БАМ принесет миру полное счастье. То есть если и не была глупа, то смахивала на дуру чрезвычайно.

Прошло много лет. Мой друг живет в Латинском квартале возле музея Клюни. Он теперь знаменитый композитор. Википедия утверждает, что автор нового направления в музыке.

Он встречал нас с мужем на вокзале, водил по городу, показывал музей Средневековья, накупил для нас в музейном магазинчике множество сувениров, и главное – чашку, на которой дама бесстрастно восседала на алом поле со множеством цветов, а единорог взирал на нее, поднявшись на дыбы.

Мы только что осмотрели всю серию гобеленов с дамой и единорогом, у меня дурман еще не прошел, и чашка понравилась чрезвычайно. Собирая в гостинице чемодан, я вытащила ее из толстенькой пластиковой обертки с воздушными пупырышками, чтобы полюбоваться еще раз. Дама смотрела строго. Единорог вообще меня игнорировал. Чашка выпала из рук и раскололась.

Вернувшись домой, я написала своему другу. Он ответил, что в магазинчике музея была еще одна. Обещал, что сходит и купит для меня. В те дни наша переписка стала очень интенсивной. Иногда по пять писем в день. И хоть чашка была уже у него, привычка писать друг другу часто и обо всех мелочах жизни сохранилась.

Он приехал через пару месяцев в Питер. Привез множество сувениров. Среди них – изящную туфельку на высоком каблуке из синего шоколада и чашку с дамой и единорогом. У него было мало времени, но мы успели съездить в Павловск, погулять по набережным, поговорить о детях – у меня трое, у него пятеро…

Потом он улетел к жене, детям и своим ораториям. А я взяла чашку на работу. Пить чай в перерыве между пациентами. Показала своей медсестре строгую даму, единорога, преданно на нее глядевшего, вежливого геральдического льва, держащего в лапе штандарт. Рассказала, что единорога может укротить только девственница и только если помыслы у нее исключительно целомудренны. Она потянулась к своему телефону – хотела посмотреть в Гугле, кто соткал волшебный гобелен, – задела чашку рукавом халата… и вот мы уже вдвоем растерянно стоим над яркими осколками. Я так горевала…

Друг мой сочувственно-сердито писал, что в Клюни больше не осталось таких чашек. Но он что-нибудь придумает, где-нибудь разыщет. Может, кто из приятелей купил для своего подарочного фонда.

Мы теперь переписывались даже ночью. Муж спал, а я беззвучно прикасалась к кнопочкам телефона, отправляя письмо за письмом. Я уже знала, как мой друг разочарован группой вторых скрипок, какой дирижер начал репетировать его последнюю симфонию и кто из его детей собирается ехать в престижный американский университет.

Что вы думаете – он раздобыл мне чашку, но боялся посылать почтой, уж очень хрупкой она оказалась. Ждал оказии. Передал со знакомым флейтистом, который гастролировал в Питере. Я пришла на концерт, прошла за кулисы, и флейтист признался мне на скверном английском, что забыл сунуть чашку в чемодан.

Я вернулась домой и в сотый раз открыла коробочку с черепками. Там были две строгие дамы, множество мелких зверюшек и столько рогов, будто девственница приручила королевского оленя. Я написала своему другу, и он нелестно отозвался о рассеянном флейтисте.

Через несколько месяцев, наполненных письмами и ожиданием, я получила чашку с посыльным. Открыла упаковку. Сполоснула свою мечту и налила в нее крепкого чаю.

Чашка была тяжелая, слишком высокая и узкая. Сделана из скверного фаянса, с неудобной ручкой. Я допила чай, вымыла ее, поднялась на табурет и поставила даму с единорогом в самый верхний кухонный шкафчик. Тут она никогда не разобьется. А заодно я никогда больше ее не увижу.

Надо бы написать моему другу, что я получила его посылочку. Но как-то ужасно не хочется. И времени совершенно нет – два журнала «Вестник отоларингологии» лежат нераспечатанными. И с чего это я вдруг так увлеклась музыкой постмодерна?

В темноте закрытого кухонного шкафчика единорог преданно смотрит на свою даму. А дама одобрительно через деревянную дверцу – на меня.

Колька Игнатьев снова разругался с родителями. Он натянул куртку, надвинул на лоб капюшон, выскочил на лестничную площадку, яростно хлопнув дверью, и с грохотом сбежал по ступенькам к парадному.

На улице шел дождь. Капли стучали по капюшону, задавая правильный ритм, помогая упорядочить мысли. Он зашел в булочную, выбрал теплый бублик с маком и съел, потом постоял в очереди в кассу кинотеатра, купил билет и зашел в зал. По крайней мере, там было тепло и сухо.

Журнал он смотрел внимательно, а когда началось кино, быстро потерял нить – кто и зачем стреляет и от кого герой убегает, перепрыгивая с вагона на вагон. Колька думал о своем, и мысли эти были неторопливы и приятны. Сеанс кончился, и Колька пошел домой успокоенный.

Родители уже легли. Он быстро проскочил в свою комнату, разделся и нырнул в постель. Сон уже почти накрыл его, когда Колька почувствовал, что мать сидит на его постели и гладит Колькину нестриженую голову.

– Миленький! – шептала мать. – Что же нам с тобой делать? Я сегодня была на родительском собрании. Ты совсем перестал готовить уроки. Анна Викторовна говорит, что делаешь ошибки, как пятиклассник, а сочинения вообще не сдаешь. Математик сказал, что если бы ты хотел, то мог бы. Но домашних заданий не выполняешь. По истории тебе тройку еле натянули. Даже физкультурник жаловался, что ты приходишь без формы…

– Мам! Ну скучно мне все это. Сил нет как скучно. Я старался, но заставить себя не могу.

– Ладно! Понимаю. И папа не очень-то в школе отличался. Черт с ней, со школой! Но, Коленька! Ты же молотка в руки не брал! Гвоздя забить не умеешь! Отец твой любую работу сделает с закрытыми глазами. Что приусадебный вскопать, что трубу поменять, что кафель положить. А ты? Как жить будешь, Колька? У тебя и друзей нет. Соседка все жалуется, что сын выпивает с друзьями, а я, грешным делом, подумала, что рада была бы, если бы и ты с друзьями или с отцом пивка попил. Так ведь нет! Сидишь как сыч у себя в комнате. Ни телевизора не смотришь! Ни в стрелялки, как все нормальные дети, не играешь! Ну что? Объясни мне, что ты сидишь целыми днями? Что за закорючки пишешь?

Мать зарыдала. Кольке было ее ужасно жалко.

– Мама, я проверял доказательство abc-гипотезы Мотидзуки. Никто в мире не мог ее проверить. А я… я, кажется, нашел ошибку.

– И зачем это? – с тоской спросила мать.

– Ну как… для решения уравнений Морделла. Вот закончу свое доказательство теоремы и пошлю в «Успехи математических наук». Ты понимаешь, мама? Я, может, премию Филдса получу!

Мать вытерла слезы углом простыни и вздохнула.

– Мотидзуки, значит. Ну, спи, спи. Завтра первый урок литература. Опоздаешь – мне твоя Анна Викторовна снова по телефону втык сделает…

Марк сидел в салоне на диване и смотрел телевизор. Юля пришла с учебы и привела с собой подружку. Марк ее увидел и не поверил своим глазам. Она была тонкая, изящная, похожа на мультипликационную принцессу. И одета была в платье, а не майку и шорты, как нормальные люди. Ее черные кудряшки старались выбраться из множества заколок, и одна добилась своего и подрагивала на лбу. На белом сверкающем лбу…

– Это мой брат Марк, – сказала Юля, пренебрежительно кивнув на диван. – А это Дина.

И имя у нее было волшебное. Звонкое, как льдинка, падающая на дно стакана.

Марк был дружелюбным парнем. Он легко общался с девочками, не чувствовал себя скованным с ними, как некоторые его сверстники. Он и не заметил, как подошел к ней. Они стояли совсем рядом. Марк дотронулся до ее руки и сказал очень убедительно:

– Послушай, Дина, пойдем ко мне в комнату! Я тебе что-то покажу. У меня там замечательные игрушки. Очень много замечательных игрушек! Целых сто!..

– Такой дурачок! – сказала Юля и увела Дину к себе. – Уже четыре года, а ведет себя, как трехлетний!

Несколько лет назад я провел осень в Бонне. Читал лекции, общался с коллегами, иногда оперировал. В те месяцы мне страшно везло. Даже самые тяжелые больные обходились без осложнений и побочных явлений, которые я им обещал перед операцией. Дело это, конечно, статистическое, но в тот год статистика была на моей стороне. Репутация у меня была великолепная. Я даже чувствовал некоторую неловкость. Эдакий самозванец… Меня спрашивают о чем-нибудь, и я отвечаю спокойно и твердо. Иногда даже то, чего не знал еще пять минут назад, а теперь догадался и уверен, что прав.

В декабре перед самым моим отъездом весь Бонн превратился в огромный елочный базар. Погода стояла прекрасная. Пять градусов тепла, сухо и яркое солнце. Я гулял между киосками и балаганчиками, в которых продавались елочные украшения. Всюду сновали дружелюбные Санта-Клаусы, играла музыка, на каждом углу какой-нибудь хор распевал гимны, и я неудержимо покупал елочные игрушки: замечательные немецкие сверкающие шары, колокольчики, птичек и домики с сияющими окошками.

Тридцатого декабря я прилетел домой. Девочки мои были в восторге. Они повесили на елку почти одни только новые игрушки, те, что я привез. Но самой красивой – хрустального гнома с забавной рожицей, с киркой и в красном колпачке, купленного не на улице, а в роскошном магазине, я так и не нашел. Это был очень счастливый Новый год. Кажется, последний счастливый…

Потом жена заболела, и за четыре года наша жизнь сошла на нет. Девочки за эти годы разъехались. Одна замужем в Париже. Другая в Таиланде с каким-то незнакомым мне другом. Они приезжали на похороны, но я тогда плохо соображал и друга не рассмотрел. По правде говоря, вообще не заметил.

Сегодня я наряжал елку один. Игрушек еще осталось немало, хотя самые яркие давно разбиты. Отчего-то яркие бьются в первую очередь… Разыскивая гирлянды и серебристый дождик, я наткнулся в кладовке на маленький электрический чайник, с которым ездил в Бонн. Он перегорел тогда, в командировке, но я его все же привез домой. Не могу оставить свою вещь, даже испорченную. Повертев его в руках, я неизвестно зачем открыл крышку. Внутри лежало что-то, засунутое в детскую варежку. Я вынул комок и ахнул. Хрустальный гном от Сваровски сверкал и переливался под лампой. С забавной рожицей, и голубой киркой на плече. Он уцелел – был отлично упакован, чтобы не разбился в поездке.

Я обрадовался ему совершенно по-дурацки. Повесил на елку за голубую шелковую петельку, и он выглядывал из ветвей, куда бы я ни шел.

– В чем, собственно, дело? – спросил я гнома. – Мне пятьдесят четыре года, я профессор, и, кажется, не из последних. Моя статья вышла в прошлом месяце в журнале «Ланцет». У меня множество учеников… и Марта была бы очень рада, пригласи я ее на Новый год.

Гном соглашался. Я достал бокал, налил в него мадеры и чокнулся с гномом. Чудесный, радостный новогодний звон хрусталя раздался в комнате. Я сел в кресло напротив елки и медленно с удовольствием выпил. Гном был совершенно доволен. Погоди, сказал я ему, доставая телефон. То ли еще будет…

Павлик открыл дверь. Она противно заскрипела. Вообще-то, тяжелая дверь была подвешена на надежных петлях, сделанных из отличной стали, и добровольно скрипеть не стала бы. Но Павлик был перфекционист. Когда он строил склеп, то материалы выбирал наилучшие, не смущаясь затратами. А когда стал привидением, то предпочел затхлое подземелье, развевающиеся белые гробовые пелены и скрипучие двери. Хотя, разумеется, в склепе был свежий воздух и похоронили Павлика отнюдь не в саване, а в костюме от Армани, накрахмаленной сорочке и при дорогом шелковом галстуке.

Свою смерть Павлик помнил неотчетливо. Кажется, какая-то авария. Да это было и неинтересно. После смерти он сильно изменился. То, что раньше казалось важным, выцвело и почти потеряло значение. Зато некоторые события, о которых он не вспоминал многие годы, стали яркими и заняли все его мысли. Он неясно видел людей, они казались нечеткими в очертаниях и похожими друг на друга. Однако кое-какие интересы, связанные с материальным миром, у него еще сохранились.

Павлик сосредоточился и появился в своем кабинете на верхнем этаже медицинского центра, которым он владел и управлял уже много лет. За его столом сидел младший компаньон Платоша Сидоров и что-то писал, порхая всеми десятью пальцами над клавиатурой. Павлик не разглядел выражения его лица – при жизни так выглядели предметы, если на них смотреть без очков. Зато рядом с Платошей, прямо на столе, сидел небольшой задорный чертик, который Павлику явно обрадовался.

– Что, – спросил Павлик, – мухлюет?

– А то! – весело ответил черт. – Он и раньше был не промах. А теперь еще и лекарства покупает подешевле. Какие-то сомнительные… А уж с налогами что творит!

– Ну и черт с ним! – равнодушно сказал Павлик и двинулся в операционную.

Оперировал Олег, любимый ученик. Вокруг стола работали еще несколько человек. Павлик только догадывался, что это ассистенты, медсестры, стажеры и анестезиолог. Они были совсем призрачными. За плечом Олега стоял полноценный и могучий на вид ангел-хранитель. Он с удовольствием пожал руку Павлика и даже похлопал его по плечу.

– Теперь я при нем, – сказал хранитель. – Хороший парень! Через несколько лет будет не хуже тебя.

– Ты не отвлекайся! – строго ответил Павлик. – Помню я, как ты один раз отвлекся. До сих пор мороз по коже… Но вообще я рад, что при нем именно ты. Ну, прощай! Больше не увидимся. Они обнялись, и Павлик удалился из больницы.

Он немного полетал над городом, размышляя, не вернуться ли в склеп. Куст сирени привлек его внимание. Павлик забрался в самый аромат. Он не слышал ни детского крика, ни шума машин за оградой парка, легкая усталость и блаженный покой овевали его, как ветерок. Дух продремал так, пока не почувствовал себя свежим и деятельным.

Маленькая фея жила в дремучем лесу на границе с болотом. Она была сиротой и вопрос самоидентификации решала непросто.

У нее, разумеется, была волшебная палочка, но она подобрала ее в траве и магических свойств ее никогда не проверяла, чтобы не оскорблять своим скептицизмом. А вот крыльев у маленькой феи не было. Хотя и хотелось бы их иметь. Мелкие чудеса она, конечно, делала безо всяких затруднений, но о больших метаморфозах даже и не помышляла.

Ей нравилось оказывать окружающим маленькие услуги, и соседи всегда были ею довольны.

Пчелам она указала далекую лужайку за болотом, где росли волшебные цветы. Так что мед, которым они кормили своих детей и запасали себе на зиму, был самым вкусным и душистым в мире.

– Ты наша фея! – жужжали пчелы.

Колокольчики, которые остались без пчел, она лично опыляла метелкой, сделанной из колоска пшеницы, и колокольчики радовались этому, как дети.

– Ты наша фея! – звенели они.

Быку Муару, известному любителю классической музыки, она организовала концерт сводного хора лягушек и кузнечиков. Бык был польщен и обрадован.

– Ко-муу еще пришло бы в голову такое? Муу-зыка – это сладкая муу-ка! Ты наша фея! – сказал он.

Зайцам она соорудила убежище от волков, в котором можно было запираться на щеколду. Они научились зажигать спички и, когда волк рыскал поблизости, устраивали в своем убежище премиленькие посиделки, где среди прочих резвостей сочиняли стихи, прославляющие их фею.

Волку она дала небольшую беспроцентную и безвозвратную ссуду, чтобы он мог покупать мясо в магазине и не слишком расстраивался от заячьего нахальства. И пораженный волк назвал ее своей феей.

Иногда в лесной чащобе маленькая фея встречала лешего. Он был грубияном и бурбоном, что казалось ей вполне естественным в свете исполняемых им функций. В лешем она искала родственную душу и, поскольку говорил он редко, мало и невнятно, была уверена, что нашла ее.

Однажды она решилась сказать ему о своих чувствах и осведомиться о его. Леший запустил зеленую лапу в косматую бороду, поглядел на свою собеседницу и сказал:

– Отвяжись! У меня полно дел – надо еще ягод насобирать и коры натаскать, некогда мне тут с тобой рассусоливать. И чувств твоих мне даром не надо. И вообще, мы с тобой в близком родстве. Ты ведь никакая не фея, что бы ни говорили твои поклонники. Обыкновенная кикимора болотная. Вот и вали в свое болото!

Маленькая тварь повернулась и поплелась восвояси. Она была такой несчастной, что даже дикому лешему стало немного не по себе.

– Ну ладно, – пробурчал он вслед, – заглядывай иногда! Побеседуем о литературе.

Домовой попал во Францию по собственному недомыслию. Когда Дунюшку отдали замуж за французского хлыща, он с горя почти потерял рассудок. Потом выпил меду, добавил бражки и понял, что не покинет любимое дитя, которое качал в колыбели.

Припомнил, как приглядывал, чтобы на речном бережку песок не попал ей в глазки. Как следил, чтобы каша варилась без комочков, а в молоке чтобы было много жирной пенки. Как выхватывал камушки из-под ее быстрых ножек, чтобы не упала. Как не допускал к детской кровати лихоманку. Забросил он, по правде говоря, из-за Дунюшки все свои дела. Усадьба осталась не ухожена, кони не приласканы, хлеб всходил по одному только умению кухонных девок. Много, если ключница присмотрит. Да и другие дела всякие… Варенье плесневело от его недогляда. Моль в шубах обнаглела. Балясины на крыльце рассохлись, будто и нет за домом никакого надзора…

А коли так, семь бед – один ответ. Пристроил он знакомого домовенка в родной терем, настращал его не лениться и справлять службу по совести, а сам примостился в сундуке с Дуниной периной из лебяжьего пуха, какую она в приданое получила, и поехал с обозом за тридевять земель.

А там замок! С башенками и подвалами, с балюстрадами да коридорами, с залами и люстрами по сто свечей для парадных случаев. И вот ведь непонятно – баньки простой во всем замке нет, а потайных ходов аж три. На кухне нормальной печи не построено, а в подвалах бочек с питиями, будто уж нового урожая никогда не будет. Дуня разодета в не пойми что, ребрышки стиснуты прутьями, не вздохнуть ей, бедной…

Обвыкал с трудом. Пока суть да дело, пока по-французски наблатыкался, Дуня состарилась и померла.

Со следующими хозяевами замка Домовой почти и не знался. Жил больше на конюшне. Общался только с замковыми привидениями. Характеры у них были склочные, поганые. Один только трехлетний мальчик, которого злая мачеха утопила в реке, болтал с ним запросто. Остальные спесивились и цедили слова.

На конюшне лошадей было то больше, то меньше. Однажды совсем не стало. Призраки были в сугубом волнении, даже забыли про свою гордость и рассказали Домовому, что четырнадцатому потомку Дунюшки отрубили голову на площади Свободы. Тут и кладовые опустели до последнего окорока, и в подвалах бочки пересохли. Домовой совсем заскучал и продремал пару сотен лет, только изредка поглядывая на новых хозяев и новых лошадок.

Да вдруг проснулся. Незнакомый барин стоял в дверях конюшни и говорил по-русски грозно:

– Ты гляди у меня! Чтобы кони лоснились! А то и высечь тебя недолго!

Тут он из грозного стал деловитым и спросил:

– Или уволишься?

– Да что ты, барин, – замахал руками конюх, – с такой-то зарплаты! У меня дочка в Гарварде третью степень делает по математике. Куды ж я уволюсь? А и посеките, коли на то ваша барская воля!

Домовой протер глаза. Он вышел из конюшни – кругом кипело строительство. На кухне сооружали русскую печь. Во дворе ладили баню. В детской няньки тетешкали маленькую девочку. Звали Дуняшей, делали ей «козу рогатую» и между собой говорили, что замок новому русскому продавать ни за что не хотели, да уж он купил и рощи, и луга, и кусок Луары, и всех чиновников департамента земельных владений.

Домовой покачал кроватку, поправил лампадку у образов и подумал, что, когда малышку поведут гулять, надо проследить, чтобы песок у речки не попал ей в глазки.

У царя Берендея родилась в добрый час маленькая дочь-царевна. Пока была младенцем – все бы ничего. А чуть у нее молочные зубки выпали – все в тереме забеспокоились. Мамки вообще сон потеряли. А и простые псари да рынды – и те в затылке почесывали. Уж такая девочка росла – на диво! Собой красавица, поет, как иволга. Буквицы рисует золотом да алым. В горелки первая. И нравом, что твой ангел небесный.

За кого же ее такую замуж отдавать? Это где же такие королевичи водятся, чтобы ей пришлись ровней? Искать начали, когда царевне было восемь.

И что вы думаете? Нашли! И красавец, и витязь хоть куда. Поет славно, на лире себе тихонько подыгрывает. И семья приличная. Папа – аглицкий король Артур. Мама – королева Гвиневра. Обо всем сговорились. Начали ладить свадьбу.

Тут все Берендеево царство встрепенулось. Это какие же подарки нужно дарить молодым да по такому торжественному случаю? Бояре стали разыскивать резчиков и заказывать ларцы, чтобы наполнить их лалами да яхонтами. Купцы наняли наилучших охотников – набить такого пушного зверя, чтобы шубы жениху и невесте стачать невиданные. Поверху крытые китайскими шелками, а внутри куницами да соболями бесценными. Из Индии, слышно, слонов отправили в подарок пешим ходом. А у англичан Мерлин, знаменитый волшебник, небось готовит неслыханный подарок – как бы нашим лицом в грязь не ударить…

Для такого обсуждения и собрались тайно главный леший Берендеевых лесов, двое водяных, знатные домовые из царских палат, несколько кикимор запечных и болотных ну и, само собой, Баба-яга. У нее-то для конфиденциальности и собрались. В Избушке-на-курьих-ножках. Сама Избушка тоже имела право голоса: нет-нет, а чего умного и скажет – не гляди, что без головы.

Для начала придумали вышить скатерть. Поручили Марье-искуснице. Велели, чтобы она все царство Берендеево отразила в соразмерной пропорции. Марья начала было кочевряжиться: мол, откуда ей знать те пропорции, она, мол, сроду из своей деревни не выходила. Где какие горы, где какие моря – слыхом не слыхивала. Тут налетели гуси-лебеди, стали ей рассказывать, где чего. Но Марья с чужих слов не согласилась. Пришлось сажать ее в ступу и устраивать обзорную экскурсию над всем государством. Она и тут привередничала – требовала, чтобы ступа летела пониже: ей, мол, нужно и ручейки досмотреть в подробностях, и флору с фауной зарисовать угольком, и общее представление о климатических условиях впитать накрепко. Насилу управились. Отправилась Марья ткать скатерть да вышивать на ней карту всей страны. Обещалась к утру закончить.

Тут-то самое главное и осталось напридумывать. Ну не подаришь же молодым простую скатерть. Каким бы волшебством ее наделить?

Поначалу думали сделать скатерть пятноотталкивающей. Чтобы она вовек не пачкалась и в стирке не нуждалась. Да ведь дарят-то всегда чистое и новое. Так что этим никого не удивишь.

Была еще мысль, чтобы скатерть появлялась по требованию. Вот был просто дубовый стол, хозяйка пальцами: щелк! – а на столе уже скатерть невиданной красы. Но и этого показалось мало.

Тогда решили, чтобы со второго щелка пусть бы на скатерти появлялись всякие яства да напитки. Тут дело пошло куда веселее. Только и осталось, что утвердить меню да название. Назвали, конечно, скатертью-самобранкой. А яства стали придумывать наперебой.

Перво-наперво запечная кикимора замесила теста дрожжевого на скорую руку и изжарила на Бабиной плите кругленький, толстенький, духовитый, весь в дырочках – как же его, блин, назвать-то? А вот так, блином и назовем, – порешило собрание. Леший тут же к блинам меду из колоды выставил, домовые – сметанки свежей, водяной – икорки осетровой, севрюжьей да белужьей. Получилось и ярко, и вкусно, и аппетитно.

Ну, дичи, конечно, нажарили: тетеревов там, фазанов с перепелками. Стерлядь, само собой. Ну и пирогов с зайчатиной. Капустки там квашеной с брусникой – без этого никак нельзя! Лебедей было поставили, да они жестки оказались и рыбой приванивали, так что лебедей похерили. Зато расстегаев с вязигой придумали ловко. Сами же и умяли. Так что для макета пришлось еще пару десятков сотворить и горяченькими на Бабий стол выставить.

Вроде с едой получилось неплохо. Чего бы еще? Тут Избушка изощрилась и сотворила кулебяку, да завернутую на четыре угла: с мясом, капустой, грибами да лососинкой. Ну вот! Теперь ни перед каким Мерлином не оплошаем!

С посудой расстаралась Яга – ендовы лаковы, блюда все серебряны, а которые под дичь и стерлядь, так даже и золотые!

Только и осталось придумать, чем запивать. Настоек и водок всяких и придумывать нечего, знай выставляй на стол. А вот легкого питья, чтобы невесте было чего отхлебнуть – тут и запнулись. Не водой же поить красавицу и умницу…

Только одна русалочка, которую и не звали, а просто позволили примоститься на сундуке, голос подала. Придумала для радостного случая квас делать из ржаной муки и солода. Сей же час и остальные налетели – каких только квасов не наделали: и с пахучими травами, и на меду, и с березовым соком, и с ягодами.

Расставили кувшины да братины – наглядеться не могут. Меню скатерти-самобранки утвердили единогласно.

А Мерлин что ж? Подарил меч-кладенец. Всего и делов-то!

В городе Гавриловка-вторая Тамбовской области один шотландец по фамилии Мак-Дональд открыл невероятный ресторан. Еда в нем была самого неожиданного вида. Жители привыкли есть котлеты с макаронами или биточки с томатной подливкой. А шотландец подавал удивительную круглую плоскую котлету внутри белейшей мягчайшей и точно под размер котлеты испеченной пшеничной булочки. Да еще там же, на котлете лежал круглый ломтик алого помидора, несколько колечек не горького лука, маринованный огурчик, а иногда и (совершенно неожиданно) тонкий кусочек вкуснейшего голландского сыра. Жителям шотландские лакомства понравились необычайно. Они толпами валили в ресторан. Тем более что булочки подавались не в тарелке, что всем приелось, а в пакетике из вощеной бумаги. И к каждой булочке давали картонную коробочку с картошкой, жаренной невиданным способом. Так что она вся была хрусткая и румяная. И резали повара ее не ломтиками, не дольками, не кружочками, не кусочками, не брусочками, а чипсами.

Видать, у шотландца была тетка-ведьма. Или кто другой ему ворожил, только все дети города Гавриловка-вторая как вставали утром, так и начинали канючить, что они не хотят ни супа, ни каши, ни пюре, ни яичницы, ни вермишели с молоком, а только чипсов в картонной коробочке. К обеду родители уставали от этого хныканья и вели их – что делать – в шотландский ресторан. И заказывали всем котлеты в булочке, чипсы и черное пузырчатое питье. Так в том городе и повелось. Постепенно мамы и даже бабушки совсем забыли, как варить борщ, квасить капусту, печь пирожки и делать голубцы. У них высвободилось много времени, и они теперь успевали каждый день смотреть по телевизору «Пусть говорят», «Модный приговор», «Поле чудес» и «Давай поженимся!».

И все были очень довольны.

Только иногда в город Гавриловка-вторая приезжали люди из других городов Тамбовской области, иные и вовсе из самого Тамбова. Приезжали они в гости к родственникам и удивлялись, глядя на их жизнь. Казалось им, что дети стали вялыми и слишком пухлыми, отцы их растолстели и жалуются на сердце, а матери те и вовсе поглупели. Пирогов с капустой не пекут, гостей разносолами не потчуют, настойку на почках черной смородины давно выпили и новую не настаивают. Прямо беда!

Тут как раз городу повезло. Приехал в гости к родителям знаменитый врач и ветеринар доктор Айболит. Он работал, конечно, в Москве. И был, естественно, консультантом по важным вопросам экологии в Занзибаре, Калахари и Сахаре. Так что в город Гавриловка-вторая приезжал исключительно редко. И всю дорогу думал, как мама нальет ему наваристых щей, а на второе принесет из кухни гуся с яблоками. И весь стол уставит соленьями и маринадами, маслятами и рыжиками. А на сладкое подаст малину со сливками.

Вот приезжает он, родители, конечно, рады и приглашают его обедать в ресторан к шотландцу. Он на кухню – а там и запаха борща нет! Духовка уже и забыла, когда в ней пекли чего. Он в погреб – а там ни баночки с маслятами, ни связочки сушеных белых, ни варенья из райских яблочек, ни брусники моченой.

Он в сад – все крапивой заросло. Малина одичала, рябина засохла, крыжовник увял, смородину птицы расклевали. Одна черешня еще держится, да и на той ягоды не сладкие.

Вышел доктор на улицу, поглядеть на родную Гавриловку-вторую. Видит, дети все толстые, вялые, невеселые. В горелки не играют, друг за другом не бегают. Весь город прошел – ни одной считалки не услышал. Выйдет какой мальчишка на крыльцо, будто хочет с товарищами в футбол поиграть. Поглядит лениво по сторонам – никого нет! Ну и пойдет в дом обратно телевизор смотреть.

Вся жизнь в городе будто замерла, и только у шотландца в ресторане кипит.

Задумался доктор Айболит – налицо экологическая неувязочка. Он уже много каких экологических катастроф повидал в Африке, а у себя дома ничего такого не чаял. И что теперь поделаешь – жители привыкли есть шотландское, их уже не отговоришь. И так и эдак прикидывал доктор и решил, что нужно самого Мак-Дональда из Гавриловки-второй услать за тридевять земель. Да ведь хитрый трактирщик ни за что добровольно не уедет! А город спасать надо, и отпуска осталось всего-ничего, три недели. Тут засел Айболит за работу. Книг перечел видимо-невидимо. Статей научных по журналам до тысячи – ничего подходящего не нашел. Гугл у него перегрелся, компьютер аж моргать стал, а решения все нет. Ясно, что без волшебства дело не обойдется, да только, каким боком к этому подойти, неведомо…

Тогда занялся доктор Айболит детальным изучением всего клана Мак-Дональдов. А был это древнейший шотландский род. И от каждого поколения остались предания и легенды. Вот одну такую легенду доктор Айболит и разыскал. Говорилось там, что на род Мак-Дональда наложено особое благословение, оно же и проклятие. Умеют они выводить стаи животных, играя на дудочке. И не только умеют, но и обязаны. И был уже случай, когда в городе Гамельне завелись бесчисленные полчища крыс, обратились жители к тогдашнему Мак-Дональду, он, как положено, взял дудочку, заиграл на ней и пошел прочь из города, а крысы за ним. Так он и шел, пока через полгода не дошел до Средиземного моря. Там он, не прекращая играть, взошел на лодку и поплыл вглубь. А крысы за ним. И все утонули.

Обрадовался доктор медицинских и ветеринарных наук Айболит. У него были самые обширные связи в животном мире. Свистнул он всего-то один раз, и в город стали стекаться со всех сторон морские свинки. Их доктор выбрал, чтобы они, не дай бог, не потонули, оказавшись в море. Из всех окрестных полей, рощ, лесочков и перелесков прибывали морские свинки. Они заполонили улицы и площади города Гавриловка-вторая, залезли во все подвалы, втерлись во все чуланы, крутились в сенях и погребах, в кухонных шкафчиках и в ящиках комодов. Городской голова утром пришел на работу, открывает дверцу письменного стола, а там целое семейство морских свинок уписывает гамбургер, который он вчера не доел. Тут, конечно, все кинулись за помощью к доктору Айболиту. А он покивал и велел горожанам не беспокоиться, а только проверить, что их лукошки целы и садовые инструменты не заржавели. А сам пошел к Мак-Дональду и передал ему петицию жителей города Гавриловка-вторая, где ему предписывалось вывести из населенного пункта прочь всех морских свинок до единой, нимало не медля. Закручинился Мак-Дональд. Неохота ему было оставлять свой бизнес и топать пешком неведомо куда. И даже дудочки у него не было. Да делать нечего – родовое заклятие древнего клана вещь нешуточная. С ним не поспоришь. Срезал он камышинку, просверлил, что следует, заиграл песенку Шаинского да и побрел к самому Черному морю. А морские свинки, подпевая и приплясывая, за ним.

Тут доктор Айболит времени терять не стал. Детям велел взять лукошки и в лес. За грибами. Солить, сушить да жарить. Мужчинам определил вскопать огороды да засадить огурчиками, капустой и свеклой. А женщинам – прибраться на запустелых кухнях и в сад. Пропалывать одичавшую клубнику да приводить в порядок кусты смородины и крыжовника. Так-то, пока Мак-Дональд вернулся, у всех хозяйства наладились, в продуктовые магазины завезли сметану, капуста и свекла поспели. Жители у себя дома из глубоких мисок ели горячий борщ со сметаной. А потом блины с икрой, да блины с грибами, да еще с медом. И жен своих нахваливали. Женщины раскраснелись от жара духовок и похвал своих мужей и детей – любо посмотреть. Красавицы!

Поглядел на это шотландец и только сплюнул. Собрал он свой кухонный инвентарь и отчалил из города Гавриловка-вторая в неизвестном направлении. Должно, к себе в Шотландию…

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, ученик элитной московской гимназии, сидел в Куршевеле на берегу озера Ла Розьер с удочкой «Shimano BeastMaster DX Feeder» и ловил рыбу. Инструктор сидел рядом и показывал, как насаживать червяка на крючок и как забрасывать леску в озеро.

И что вы думаете? Он поймал золотую рыбку.

Рыбке маленький веснушчатый Ванька очень понравился. Отпустить ее он согласился сразу. Но рыбка любила игру по правилам, и Ванька задумался, чего бы ему попросить. Вроде у него и так все есть…

Наконец он заговорил. Робко и с запинками.

– Нельзя ли, – спросил он, – что-нибудь сделать с английским? Я его жутко не люблю. А папа хочет, чтобы у меня были одни пятерки. Английский, говорит, самое важное.

– Не вопрос! – ответила рыбка. – Пятерки по английскому у тебя будут. Но этого тебе мало. Я так сделаю – будешь говорить, как ученик Итона.

– Ну ладно, – вздохнул Ванька. – Спасибо. А нельзя, чтобы вообще без английского? Чтобы по-русски?

– Ты вот что, – сказала рыбка, – сунь меня пока в банку с водой. Я подумаю, что тут можно сделать.

Минут двадцать Ванька ловил окуньков, а рыбка размышляла. Потом она высунулась из банки и сказала, что все обдумала. Такому хорошему мальчику отказа ни в чем не будет.

– Ты, Ванька, мало что понимаешь, а инструктор твой, Петр Алексеич, я вижу, доктор исторических наук. Так я расскажу, что делать буду. А то жалко – никто ведь не узнает! Все будут думать, что так от века было. Слушайте внимательно, Петр Алексеич. Клянусь, вам будет интересно!

Мы сейчас вернемся назад, в девятнадцатый век. И цесаревич Николай Александрович у нас влюбится в Марию Текскую. Он парень видный, воспитанный, нежной души – так что она за него выйдет с охотой. Станет императрицей Российской Марией Алексеевной. На ком женится Георг Пятый – не знаю и думать не собираюсь. Мы ее уведем, а он как-нибудь устроится… Виктория не растеряется…

Ну вот! Никакой истерички Алисы. Волевая, умная, английского воспитания образованная женщина. Стало быть, никакого Распутина. И войну мировую она не поддержит. В пятнадцатом году огромными переговорными усилиями приведет Европу к миру. А значит, ни в России, ни в Германии – никакой революции, голода, разрухи.

В 1936 году, после смерти Николая, новый император Алексей Николаевич соберет Учредительное собрание, и они превратят Россию в конституционную монархию. Закон и право! А в Думе – бурные дискуссии между кадетами, эсерами и социал-демократами. Государь, конечно, новоизбранного главу правительства утверждает своей монаршей властью. Право помилования на нем, церемониальные всякие обязанности. Императорский театр, Императорский Московский университет, Императорская академия искусств и Романовская гвардейская летная дивизия…

Войны мировой больше не случится – не довели Германию до нищеты и унижения. Однако в пятидесятые мировые колониальные империи распадутся. И Россия из империи станет содружеством. Балтийские, закавказские и среднеазиатские страны останутся в сфере влияния. Будут пользоваться поддержкой Москвы, посылать детей в российские университеты, учить русский язык и вешать портрет русского царя в государственных учреждениях. А Украина и Белоруссия по родству душ и языков составят с Россией конфедерацию.

Наука российская – математика всякая там, физика – будут привлекать ученых из всех стран. Талантливым выпускникам Гарварда будет лестно стажироваться в Ярославском университете. Аспиранты из Кембриджа будут мечтать защитить диссертацию в Новгородском институте теоретической физики. Поработать на адронном коллайдере. Ну вот они-то и будут со школьных лет учить русский. А Ванька для лоску пусть учится грузинскому и итальянскому. Ну как? Годится?

Ванька кивнул, очень довольный. А Петр Алексеевич ахнул, схватился за сердце и тихо опустился на песок – в обморок.

– Ладно, коли так, – сказала рыбка, – ты меня теперь выпускай в озеро, а потом щелкни пальцами, и больше по-английски тебе не придется выучить ни слова. Прощай, Ванька, арриведерчи!

Глэдис Фитцкларенс сидела за своим секретером и писала утренние письма. Она любила этот спокойный час, не обремененный другими обязанностями. Легкий грогроновый капот очень шел к ее фигурке; волосы были уложены совсем просто, и муж, на минутку заглянувший в ее будуар, привычно восхитился прелестью и безыскусностью облика своей юной жены.

Глэдис писала:

«Мэри, дорогая моя! Джордж оказался прекрасным мужем. Он воспитан, деликатен и необыкновенно нежен со мной. Кроме того, он щедр, что оказалось приятнейшим сюрпризом: моя матушка неделями выпрашивала у папеньки козетку для своего будуара или двадцать ярдов батиста на новые фартуки нашим горничным. Джордж осыпает меня подарками и бдительно следит за моим взглядом, когда мы прогуливаемся мимо витрин или даже проезжаем в открытой коляске. Он беспокоится, что я не сообщу ему о понравившейся вещи и из-за своей скромности буду лишена чего-нибудь, что могло бы порадовать меня или украсить мой внешний вид, который он ценит несообразно высоко. Мой супруг тщательно занимается нашим имуществом, ежедневно получает отчеты от управляющих всеми имениями и даже ездит туда, когда возникают проблемы, которые он должен решить на месте. Его стряпчий пару раз в неделю бывает приглашен им к обеду, и я могу слышать, в какие скучные беседы приходится углубляться Джорджу, чтобы наши будущие дети располагали не меньшим достатком, чем достался на нашу долю.

Однако…

Меня ужасно смущает, что я пишу тебе это “однако”. Никому на свете, кроме тебя, я не посмела бы и намекнуть, что не вполне счастлива. Я даже не могу объяснить внятно, чего мне не хватает. Все это такие пустяки…

Месяц назад я прочла новый томик Шелли. Разумеется, я была потрясена и побежала к Джорджу, чтобы поделиться с ним. И он действительно взволновался. “Дорогая, – сказал он, – ты выглядишь странно! Кто-то испугал тебя? У тебя разгорелось лицо и сердце стучит так, что я слышу его”. Я показала ему стихотворение, уверенная, что и он будет потрясен или хотя бы взволнован. Он пробежал строчки глазами и снова обратился ко мне. “Глэдис, – сказал он, – это только слова! Я верю, что стихи эти очень хороши, раз ты так утверждаешь. Но у тебя, кажется, жар. Твои глаза блестят и сердце бьется чаще, чем должно. Я немедленно вызываю доктора с Флит-стрит”. И он его действительно вызвал. Доктор с Флит-стрит не может оказаться бессильным. И этот нашел, что мне вредно вставать с постели раньше одиннадцатого часа, необходимо выпивать два стакана теплого молока в день и беречься сквозняков.

Теперь ты представляешь, как реагирует Джордж на мои стихи! Я показала ему однажды особо важное для меня, и он расцвел улыбкой. “Это очень мило!” – сказал он ласково. И погладил меня по голове. Стихотворение было о ребенке, умирающем от коклюша, и о матери, которая держит его за ручку и думает, что завтра она сможет накормить остальных детей более сытно…

Джордж добр и щедр, но, кажется, у него нет души. Слушая пение в опере, он восхищается высокими нотами, как будто они важнее или красивее низких. Он охотно водит меня на выставки, но его суждения о картинах, прости меня, глупы! Он рассуждает о количестве краски и размере холста. Отдавая предпочтение большим картинам в богатых рамах.

Ты, конечно, напишешь, что абсолютное следование долгу, любовь Джорджа ко мне и его прекрасные манеры гораздо важнее для семейного счастья, чем тонкое понимание искусства. Мало ли перед нами примеров одухотворенных знатоков поэзии (и даже самих поэтов), неверных своим женам, которые мотовством и бесстыдным поведением доводят их до чахотки и ранней смерти!

Ты права.

Я обязана быть спокойной и приветливой. Не кукситься и не впадать в угрюмость, на которую не имею ни малейшего права. Мой долг позволить Джорджу быть счастливым. Я стараюсь, поверь! Но мне скучно! Скучно!! Скучно!!!

Приезжай, Мэри, умоляю тебя! Мы будем гулять по парку и читать друг другу любимые стихи. И если мне вздумается загрустить или даже заплакать, я скажу Джорджу, что мы с тобой поссорились, и для него это будет успокоительным ответом.

О, Мэри, приезжай! Я не плакала с самой свадьбы – скоро три месяца. Если ты промедлишь, я утону в своих невыплаканных слезах.

Передавай мой привет твоей матушке и братьям.

Ожидающая тебя каждый день, тоскующая по тебе каждую минуту

леди Глэдис Фитцкларенс».

Мистер Макдермотт закончил завтрак, допил последнюю чашку кофе, утер губы крахмальной салфеткой и придвинул серебряный поднос с письмами, прибывшими утренней почтой. Несколько приглашений он отложил в сторону, чтобы написать на них вежливый отказ, счета просмотрел и велел передать секретарю, запоздалое поздравление с днем рождения раздраженно скомкал и вскрыл, наконец, конверт, подписанный знакомым почерком своего постоянного корреспондента миссис Стерн. Миссис Стерн писала:

«Дорогой друг! Сегодня исполнилось пять лет с того дня, как я впервые написала Вам записочку, в которой восторгалась Вашими сонетами.

Вы ответили мне теплым, умным, необыкновенным письмом. С тех пор наша переписка приняла совершенно необычный характер. Я пишу Вам каждый день и каждый день получаю Ваши ответы. Доверительность нашей связи совершенно немыслимая. Я и на исповеди не всегда готова рассказать то, что пишу Вам, не задумываясь, по многолетней привычке.

Вскрывая зеленоватый конверт, подписанный Вашей рукой, я чувствую, что у моей жизни есть смысл, что ее наполняет что-то настоящее, значительное. И все же теперь я должна Вам сказать слова, которые, вероятно, опустошат мое будущее.

Вы пишете, что Ваша легавая ощенилась. Что Кларенс захромал на левую заднюю ногу (мне ужасно жалко). Что прощелыга-управляющий не уведомил Вас о пожаре в Сассекском поместье. Что Вы дурно спите. Что бочонок хереса, присланный Вам из Андалусии, разочаровал Вас. К тому же херес вредит Вашему пищеварению. Что во вторник Вас замучил приступ подагры и что Вы стыдитесь банальных рифм, которыми теперь приходится довольствоваться.

Не хотите ли один раз поинтересоваться моим сном и здоровьем?

Я написала Вам две недели назад о своих огорчениях. Четырнадцать писем я распечатываю дрожащими пальцами – ни в одном нет вопроса, что за огорчения меня постигли. Вы эгоистичны и равнодушны. Вам нет дела до меня. Вы лениво принимаете мою дружбу, привязанность, заботу, восхищение, оправдание, поддержку, готовность в любое мгновение утешать и развлекать. И не даете взамен ровно ничего.

Вы можете возразить, что ничего этого не просили и что это только докучает Вам. Я вполне готова к такому ответу. И даже не затрудняйте себя. Молчание будет мне понятно, как и слова.

Если наши отношения имеют для Вас какую-нибудь ценность, постарайтесь их наладить. Если нет – сегодня я к этому готова».

Марта Финнеган писала рассказы, и их охотно печатали в воскресных приложениях нескольких газет. Разумеется, она пользовалась псевдонимом. Муж знал о ее маленьком развлечении и совершенно им не интересовался. Но, конечно, оскорбился бы, появись его фамилия в газете, продаваемой на каждом углу за пять пенсов. Мистер Финнеган был барристером[4] из Грейс Инн[5]. Он много работал и обеспечивал семье полный достаток. Так что Марта была совершенно избавлена от забот по хозяйству и оба ее сына учились в Итоне. Однако небольшие деньги, которые она получала за рассказы, приносили ей удовольствие, поскольку были не подотчетны. И хоть барристер Финнеган не был скуп в полном смысле этого слова, он был дотошен и, проверяя счета, никогда не упускал случая уточнить, что купила его супруга для себя или для дома, и высказать свое мнение по поводу этих покупок.

Однако, конечно, не деньги были главным стимулом для Мартиных рассказов. Раз попробовав, она получила огромное удовольствие от того, как ладно слова укладываются на бумагу. Персонажи поднимались из фраз, как объемные картинки в книгах для детей. Марта с тревогой и восторгом следила за тем, как остроумно отвечает Дженни Смит на довольно дерзкое замечание Роберта Стоуна. Она не ожидала от своей героини такого задора, но была им очень довольна. Рассказы ее были коротенькими, прочитывались залпом и всегда вызывали у читательниц (а читали их преимущественно женщины) улыбку, или слезы, или, по крайней мере, желание съездить к подруге и поговорить с ней о прочитанном. Обыкновенно сюжеты были романтическими, но иногда Марта писала о детях, или же события происходили в экзотических странах, и даже в эпоху Спасителя. В рассказах не упоминались ученики и апостолы, но читателей волновали взаимоотношения мельника из Капернаума с дочерью булочника из Каны Галилейской.

Однажды Марта получила письмо от незнакомого ей мистера Томаса Лонгмана с просьбой принять его в удобное для дамы время. К письму прилагалась визитная карточка, свидетельствующая о том, что мистер Лонгман является хозяином лондонского издательства. Марта ответила приглашением на чай в ближайший четверг. Чаепитие оказалось необыкновенно приятным. Очаровательный пожилой джентльмен был так внимателен, что Марта расцвела и помолодела. Они говорили о Мартиных рассказах, об общих знакомых, о политике и юриспруденции, о своих детях и об экономическом расцвете Британской империи. Мистер Лонгман с интересом выслушивал слова миссис Финнеган, и она, чуткая к интонациям, поняла, что это не просто вежливость, а неподдельное уважение к ее мнению. Под конец чаепития мистер Лонгман признался, что его жена и дочери очень хвалили рассказы, напечатанные в «Санди Таймс». Он сам ознакомился с ними и нашел их профессиональными и занимательными. Тогда, пользуясь дружеским знакомством с редактором, он выманил у него истинное имя автора и позволил себе нанести визит, рассчитывая уговорить миссис Финнеган напечатать в его издательстве книгу рассказов. Марта подписала договор, не читая его.

Через три месяца у нее была готова книга коротких рассказов – об адвокатах, их клиентах, женах и любовницах, об интригах в судебных иннах и триумфальных победах начинающего барристера в Королевском суде.

Мистер Лонгман принял ее рукопись и выдал ей чек на тысячу фунтов. Марта подивилась, что он платит нешуточные деньги, даже не прочитав книгу.

– Но ведь и вы не прочитали наш договор, дорогая миссис Финнеган, – ответил издатель. – А там написано, что я покупаю рукопись за эту сумму. Если она окажется плоха, я потерял тысячу фунтов. А если хороша, вся прибыль от всех ее переизданий принадлежит мне. Признаться, я люблю азартные игры.

За ранним рождественским завтраком Марта подарила мужу портсигар, а от него получила в подарок красиво перевязанный пакет, в котором лежала прекрасно изданная книга «Парик и мантия».

– Это замечательная книга, дорогая, – сказал мистер Финнеган. – Ты не интересуешься моей работой, и тебе сложно будет понять кое-какие детали, но моя знакомая миссис Дернби уверяла, что книга понятна и женщине. А за то, что она увлекательна и правдива, я могу поручиться тебе сам.

– Кстати, о миссис Дернби, – сказала Марта. – Сразу после рождественских каникул, когда дети вернутся в школу, я уезжаю в Сассекс. Я купила там домик и думаю, что проведу в нем все время до следующих каникул. Надеюсь, я там не соскучусь. А о твоем хорошем расположении духа позаботится миссис Дернби. Как она и поступает последние два года.

– Ты купила дом в Сассексе? – поразился муж. – Но у тебя нет денег. Ты моя жена!

– Дорогой, – ласково сказала Марта, ведь ты барристер. Я думала, тебе знаком Акт об имуществе замужних женщин тысяча восемьсот семидесятого года? Я уверена, ты в курсе дела. А пока дети дома, нам лучше не обсуждать эти вопросы. Кстати, я купила Джорджу в подарок пони, а Николасу, как он просил, отличный микроскоп. Скоро они встанут. А какие подарки на Рождество приготовил им ты?

Марта Финнеган проснулась апрельским утром в своем доме в Сассексе. За окном шел дождь. «Слишком много дождей, – подумала она, – пожалуй, не меньше чем в Лондоне». Горничная внесла в маленькую спальную таз и кувшин с теплой водой, подала полотенце и стала помогать хозяйке одеваться. Апрельское утро принадлежало дню рождения миссис Финнеган. Сегодня ей исполнилось тридцать три года. Соседи, с которыми она свела знакомство, были не слишком сведущи в этикете и могли начать наносить поздравительные визиты еще до обеда. Поэтому она надела новый французский корсет и попросила горничную зашнуровать потуже.

Утреннюю почту принесли, когда Марта только села завтракать. Она хотела проявить терпение и вскрыть письма после еды, но как-то само получилось, что яйцо осталось недоеденным, чай не выпит, а Марта уже стояла у маленького столика, на который горничная поставила поднос с письмами и две небольшие коробочки с присланными подарками.

Первым она вскрыла письмо мистера Лонгмана. Он поздравлял с днем рождения, присовокуплял к этому приличествующие пожелания и сообщал, что той же почтой послал подарок – статуэтку сидящей в кресле дамы. Он купил ее для себя, прельстившись замечательным сходством фарфоровой леди с именинницей. Но чувствует он себя скверно, и врачи не обнадеживают. Так что он не надеется наслаждаться статуэткой долгое время, а, напротив, хочет, чтобы миссис Финнеган сохранила ее в память о нем. Марта открыла коробочку, вынула из ваты фигурку, погладила блестящий фарфор и неудержимо заплакала.

Она не плакала с тех пор, как была ребенком, и считала слезы непозволительными для воспитанной женщины из хорошего общества, но ничего не могла с собой поделать. Мысль о том, что она больше не увидит Томаса Лонгмана – очаровательного, старомодного, щедрого и великодушного, была невыносима.

– Лиззи, – крикнула миссис Финнеган. – Мы едем в Лондон двенадцатичасовым дилижансом. Собирай вещи мне и себе. Мы пробудем там три дня.

Пока Лиззи поспешно собиралась, Марта вскрыла письмо мужа. Муж поздравлял с днем рождения, писал что тоскует в разлуке и даже рад, что завален работой, которая позволяет ему забыть о том, что он был спесивым болваном, растратившим годы на пустословие, одиночество в клубах и одиночество с другими женщинами, вместо того чтобы прожить их счастливым человеком.

«Я посылаю тебе в подарок чернильницу, – писал он. – Мне бы хотелось, чтобы, сочиняя, ты видела ее на своем рабочем столе. Может быть, иногда она тебе напомнит обо мне. Я знаю твою твердость и уверен, что никакие просьбы не заставят тебя переменить своего решения. Кстати, в последнее время я подружился с мистером Лонгманом. Мы встречались с ним вчера в клубе и, как всегда, говорили о тебе. Он уверял, что ты приедешь в Лондон завтра или послезавтра. Он бы не надеялся на это, если бы знал тебя так же хорошо, как я. Прощай, моя дорогая! Я с нетерпением жду летних каникул, когда смогу каждый день видеть тебя и наших мальчиков.

Твой муж, Джеймс Финнеган».

В воскресенье утром Марта получила письмо от своего друга и издателя Томаса Лонгмана. Он писал, что ему хотелось бы немедленно поговорить с миссис Финнеган. И хотя он предполагает, что она в последнее время не покидает своего дома, все же смеет умолять навестить его. «Врач, – писал он, – не разрешает мне подняться с постели. Я, конечно, не обращаю никакого внимания на его указания, но и самое мое раскованное вольнодумство не позволяет мне добраться дальше кресла, расположенного тут же в спальне. Между тем Вы нужны мне, дорогая Марта. Я помню, что однажды, когда болезнь была для меня только смешным предлогом, крючком, позволившим выманить Вас из Сассекса в Лондон, уже использовал этот повод. Надеюсь, это не сделало меня человеком, не заслуживающим Вашего доверия. Я прекрасно пойму, если Вы не сможете, – ведь я ничего не знаю о Вашем самочувствии, хотя молюсь о здоровье и благополучном завершении Ваших временных трудностей почти каждый день. Простите мой эгоизм, если сможете, дорогая Марта. Нетерпеливо жду вашего ответа. Томас Лонгман, эсквайр».

Чета Финнеганов около года жила на два дома. Джеймс оставался в их благоустроенном особняке в Лондоне. Марта купила домик в Сассексе и жила там, пока их сыновья находились в школе, приезжая в Лондон только на каникулы. Однако через год супруги почувствовали, что им не хватает друг друга. После возвращения домой Марта не только от всей души примирилась с мужем, но и обнаружила, что он интересный и даже блестящий собеседник. Теперь они подолгу и обо всем разговаривали за завтраком, и бывало, что Марта, не удержавшись в рамках приличия, громко смеялась переливчатой чепухе Джеймса, благо они были дома одни, не считая слуг. И вечера Джеймс два-три раза в неделю проводил дома. А с тех пор, как миссис Финнеган вопреки ожидаемому и почти вразрез с благопристойностью на четвертом десятке оказалась в интересном положении, он вообще отказался от клуба и бывал дома все время, свободное от инна.

Марта знала, что муж предпочел бы, чтобы она не выходила за пределы их сада, в котором ежедневно гуляла в сопровождении горничной не менее двух часов. Он не хотел, чтобы она подвергалась опасности тряски в экипаже по брусчатке лондонских улиц. Это было и не совсем пристойно – демонстрировать посторонним свою изменившуюся фигуру, давая им повод задумываться о приватных отношениях в семье. Тем не менее милый Джеймс без спора вызвался сопровождать супругу и подал ей пелерину, подаренную им на прошлое Рождество.

Они прибыли к дому мистера Лонгмана через десять минут после того, как он получил ответ на свое письмо, извещающий, что миссис и мистер Финнеган намерены навестить его сегодня же до обеда.

Томас лежал на высоких подушках. Ему было трудно дышать, но свою просьбу он изъяснил достаточно ясно. У Мадлен, его любимой внучки, через месяц, одиннадцатого июня, будет день рождения. Он подарил ей за предыдущие десять лет все мыслимые дорогие игрушки. А теперь хотел сделать особенный подарок.

– Марта, – умоляюще сказал он, – напишите сказку под названием «Мадлен». О чем хотите… Мой художник нарисует к ней красивые иллюстрации, и моя типография напечатает ее в единственном экземпляре. Девочка будет очень рада яркой интересной книжке. А лет через пятьдесят эта единственная книга Марты Финнеган с иллюстрациями Уолтера Крейна станет настоящим сокровищем. Она сможет держать ее у себя в шкафу, если жизнь ее сложится благополучно, или продать на аукционе и использовать эти деньги по обстоятельствам, каких я теперь не могу предвидеть. Я не хочу обделить наследством других своих внуков, но вправе подарить Мадлен сказку на день рождения. Вы сделаете это для меня, Марта?

– Конечно, Томас! В два-три дня… Это будет мой подарок вам. История про единорога, наводящего ужас на людей и зверей Ноттингемшира. Все графство ищет целомудренную и отважную девственницу, которая заночует одна в лесу. Ведь только так можно приручить этого дикого и опасного зверя.

Марта задумалась…

– Девственницу зовут Мадлен? – спросил Джеймс.

Марта поколебалась…

– Нет, – сказала она, – так зовут единорожицу. Бедняжка томится от скуки и одиночества и страшно рада встретить милую девушку, которая не вопит от страха и не убегает, спотыкаясь о корни деревьев, как все остальные люди, каких она встречала до сих пор. Она еще избавит свою подругу от ненавистного жениха, а потом, аккуратно цокая копытцами по мраморному полу, придет в храм на ее свадьбу с любимым. Положитесь на меня, Томас! Ваша девочка будет довольна.

Одиннадцатого июня 1878 года в прекрасный летний день в Лондоне произошло два важных события. Томас Лонгман подарил своей внучке на ее десятилетие изумительной красоты книгу, а в семействе Финнеган благополучно родилась дочь, которую крестили через несколько дней, дав ей прекрасное имя Мадлен.

Марта Финнеган была взволнована. Около месяца назад она получила приглашение Общества Лондонского литературного фонда на ежегодный обед. В этом году – под председательством мистера Фрэнсиса Брет Гарта. К приглашению было приложена собственноручная записка Брет Гарта. Он писал, что рад возможности встретиться с миссис Финнеган, которой еще не имел чести быть лично представленным, а также с ее супругом. Что чрезвычайно ценит ее книги и что он сам и все Общество были бы польщены, если бы миссис Финнеган согласилась во время обеда выступить перед приглашенными с небольшой речью о современной литературе. Джеймс был в восторге и чуть ли не продиктовал жене письмо, в котором она благодарила знаменитого американского писателя, издателя и дипломата за оказанную честь и соглашалась прочитать коротенькую лекцию, которую предполагала назвать «О сбережении чернил».

На следующее же утро Марта была у модистки на Оксфорд-стрит, где после длительных раздумий заказала платье из светло-оливковой тафты, у которого лиф и задняя, удлиненная, часть юбки были из синего с золотом бархата, отделанного по рукавам, вороту и корсажу оливковой лентой с небольшими бантиками в ключевых точках. Марта с трудом уговорила модистку сделать турнюр поменьше, лишить шлейф бахромы и укоротить его так, чтобы, повернувшись к собеседнику, она не рисковала наступить на собственный подол. Кроме того, она мягко, но настойчиво потребовала удалить с заказываемой шляпки птичку и ограничить фантазию букетом шелковых цветов, кружевами, несколькими перышками и тремя серебряными парижскими шляпными булавками, очень красивыми и дорогими. Примерки и переделки заняли почти три недели. Накануне торжественного дня горничная Лиззи нарядила госпожу в новый наряд, подобрала подходящие кольца, убедилась, что французский корсет сидит прекрасно, нигде ничего не колет, атласные туфельки не жмут, и обе дамы поняли, что тяжкие труды их закончены.

Утром Марта набросала на небольшом листочке почтовой бумаги главные пункты своего выступления. В полдень, дабы цвет лица остался свежим, она, вопреки обыкновению, прилегла отдохнуть и неожиданно крепко заснула. К пяти кучер заложил экипаж…

Гости собрались в Martin’s Hall к шести часам. Большинство бродило вокруг стола, разыскивая свою карточку на тарелке, но чету Финнеган встретил и проводил к отведенному им месту сам председатель. Пока они усаживались, рыжий молодой человек, неловко поклонившись, спросил миссис Финнеган, помнит ли она его. «О да, дорогой Джордж, – ответила дама. – Простите, я волнуюсь перед выступлением. Найдите меня в конце обеда. Я прочла ваш роман и буду рада поговорить о нем и о вас».

Обед проходил замечательно. Вначале секретарь фонда представил председательствующего, и мистер Брет Гарт благодарил за честь. Потом сам председатель говорил о фонде, который пополняется за счет пожертвований лучших людей империи, начиная с королевы Виктории, и позволяет содержать бесплатные библиотеки и содействовать изданию первых опусов начинающих писателей. Затем разлили шампанское и с большим воодушевлением выпили за королеву. Дальше перемены блюд чередовались с короткими выступлениями известных писателей и сбором пожертвований. Перед десертом слово предоставили Марте.

– Дамы и господа! – сказала она. – Каждый человек вынужден писать. Письма, дневники, отчеты, заказы, счета и рекомендации. Что отличает писателя от остальных пишущих? По моему мнению – бережное отношение к своей чернильнице. У меня замечательная серебряная, подаренная мистером Финнеганом. Когда я обмакиваю перо в этот маленький сосуд, содержащий в себе все еще не записанные мысли, коллизии, приключения, рифмы и нравственные откровения, то чувствую ответственность перед каждой каплей чернил. Я никогда не позволю себе написать «воскресная тишина», потому что это уже написал несравненный мистер Брет Гарт, и значит, другим эта находка не принадлежит. Использовать чужие находки так же бесчестно, как воспользоваться чужим шиллингом. Но и слова, на которые никто не претендует, следует употреблять с большой осторожностью. Каждое прилагательное, которое хотело бы появиться на бумаге, должно доказать мне, что на него стоит потратить каплю чернил. А уж наречие, чтобы проникнуть в мою рукопись, обязано иметь на это неоспоримое право. Суесловие – главный враг современной литературы. На мой вкус – лишние определения, дополнения, местоимения и союзы больше вредят рассказу, чем безнравственная мысль или ложное умозаключение. Мы все остерегаемся клякс в рукописях. Я же считаю кляксу куда более простительной, нежели цветистый эпитет или ненужная метафора. Если бы моя шляпка была рассказом, я бы удалила с нее цветы, кружева, бант, оба перышка и третью заколку. Хорошо, что моя модистка не писатель, а то у меня на голове осталась бы бархатная ермолка и две булавки, прикрепляющие ее к волосам.

В обмен на бережливость я получаю от своей чернильницы персонажей, их взаимоотношения, события и их последствия, которые мне и в голову не приходили, пока перо моей ручки было сухим. Должна признаться, я не принадлежу к писателям, которые месяцами обдумывают сюжет, чтобы потом разом его записать. Мои рассказы возникают на бумаге, и об их содержании я узнаю, читая написанный мной текст.

Благодарю вас за приглашение, за внимание к этой не совсем серьезной речи, за ваш доброжелательный смех и симпатию к моим книгам, которую я читаю на ваших лицах.

Мистеру Джеймсу Кавендишу исполнилось пятьдесят лет. Он был вполне здоров, хорошо образован и не лишен дарований. Более того, мистер Кавендиш не нуждался в деньгах.

Отец его был антикваром. Джеймс с детства бродил между золоченых комодов с завитушками, потускневших зеркал в диковинных рамках и бронзовых часов, чьи циферблаты были мало заметны среди окружавших их крылатых амуров, грифонов и пегасов. Фарфоровые фрейлины в кринолинах приседали и посылали ему лукавые улыбки. Гейши на выпуклых боках ваз обсуждали его, хихикая и прикрываясь веерами, а добродушный Будда слоновой кости ласково ему улыбался, сложив руки перед толстеньким животиком.

Вещи людей, умерших столетия назад, приносили с собой туманные воспоминания о хозяевах. К тому же отец охотно давал Джеймсу занимательные книги о мифологических персонажах, героях галантного века, самураях, благородных пиратах и бесстрашных рыцарях, проливающих свою и чужую кровь как за гроб Господень, так и за право своей дамы именоваться прекраснейшей.

Когда отец скончался, мистер Кавендиш, чьи дарования отнюдь не включали коммерцию, продал антикварный магазин со всем его содержимым и понял, что он – не то что богат – об этом не было и речи, – а просто не стеснен в средствах.

Пять лет он преподавал психологию в университете, в котором сам учился и защищал диссертацию. Потом отослал в редакцию литературного приложения «Таймс» несколько своих рассказов, и они сразу же были опубликованы. Он оказался плодовитым писателем. Писал чистым и ясным языком. С хорошим английским юмором и симпатией ко всем своим героям, включая и отрицательных персонажей.

Кавендиш ушел из университета, издал несколько книг и даже обзавелся поклонниками. Открывая утром почтовый ящик, он всегда был уверен, что получит с десяток писем, в которых незнакомые люди благодарят за доставленное удовольствие и уверяют, что его рассказы внушают им бодрость и рассеивают тягостную постылость повседневного существования.

Жизнь доктора Кавендиша текла без особых событий. Жена покинула его, влюбившись в молодого флейтиста. Он удивился, но дал ей развод без возражений. Дети приезжали на каникулы из университетов, где обучались. Мистер Кавендиш ждал каникул и любил эти приезды, но несколько утомлялся от многолюдства: целыми днями в доме было полно друзей обоих сыновей и дочери. Так что, когда все разъезжались, он не особенно огорчался.

Однажды, отвечая на письма читателей, Кавендиш понял, что его давно уже ничто не радует, кроме этих писем. Он подумал, не сходить ли в оперу, но в душе не шевельнулось предвкушение праздника.

«Я устал, – сказал он себе. – Надо бросить работу, отвлечься, съездить в Италию».

Италия была хороша: ландшафты поэтичны, музеи полны драгоценных картин и прекрасных статуй, еда вкусная, вино отменное, спал он хорошо, но радость… радость не навещала его.

Будучи профессионалом, он взвесил признаки и решил, что клинической депрессии у него, конечно, нет. Так, легкая ангедония[6]. Он вернулся в Лондон.

Почтовый ящик был переполнен. Читатели по-прежнему ждали его новых рассказов. Литературный агент просил о встрече. Начинающий драматург предлагал свое соавторство, чтобы превратить один из рассказов в пьесу. Дочь писала, что встретила молодого человека, которого хотела бы с ним познакомить. Он ответил на все письма и, принимая вечернюю ванну, подумал, что есть счастливцы, которые этой ночью умрут во сне, но вряд ли он принадлежит к их числу.

Утром он сел за работу. Литературное приложение к «Таймс» по-прежнему ждало его рассказов два раза в месяц. За час он написал смешную и занимательную историю о герцогине Альба, оживающей по ночам на портрете и вынужденной от скуки рассказывать свою жизнь голой простолюдинке с соседней стены.

Переписывая рукопись набело, мистер Кавендиш пару раз улыбнулся. А последняя фраза заставила его засмеяться от неожиданности. Еще улыбаясь, он положил рукопись в конверт, надписал адрес редакции, наклеил марку и решил, что, пожалуй, неплохо, что пережил эту ночь.

Судя по выражению ее лица, маха за свою жизнь сказала много остроумного. Но повторять будут только ее последнюю фразу. Ту, которую он только что выдумал.

Мистер Кавендиш написал роман. Раньше он писал только рассказы, а теперь почувствовал, что может предоставить своим героям достаточно времени и места. Проследить за ними с детства до зрелости, позволить им уехать в Америку, дать возможность не только жениться, но и завести детей. Он любил своих персонажей. Сочувствовал до слез, когда узнал, что средний сын полковника Бентли не будет принят в школу, потому что страдает серьезной умственной слабостью. Немного утешился, когда оказалось, что мальчик находит удовольствие в рисовании цветными мелками и лепит из глины фигурки белок и ласточек. Он ввел в сюжет нескольких дам, которых помнил с детства, – это были подруги матери. Одной из них он помог выпутаться из серьезных затруднений и выдал замуж за антиквара. В антикваре он узнал своего отца и любовно описывал его внешность, легкую причудливость и способность увлекать своих сыновей страстными рассказами о давно минувших событиях.

Через полгода после начала он расплел все интриги, связал свободные концы, завершил сюжетные ходы и переписал роман набело. Еще около месяца ушло на мелкие изменения и поправки. Окончательную переписку набело мистер Кавендиш поручил своему секретарю, которого нанял специально для помощи в работе над романом. Наконец, он с непривычной для себя робостью решил, что пришло время показать свой труд издателю.

Он написал Томасу Лонгману, с которым находился в дружеских отношениях и состоял в одном клубе, и они договорились встретиться в библиотеке клуба в ближайший четверг.

Издатель открыл картонную коробку, перевязанную шелковой лентой. Вынул из нее верхнюю тетрадь, перелистал пару первых страниц и углубился в текст. Потом он вынул другую тетрадь, третью… Из каждой прочел несколько кусочков и сложил все обратно в коробку.

– Прекрасно, Джеймс! – сказал он. – Я, конечно, прочту этот роман детально и не один раз. Возможно, у меня будут вопросы или я попрошу вас внести маленькие изменения. Но, поверьте чутью человека, издавшего более двухсот томов, это – хорошая книга. Мой адвокат составит договор, и я пришлю его вам на подпись.

– Очень рад, – искренне ответил мистер Кавендиш. – Мои финансовые обстоятельства оставляют желать лучшего. Я забросил журналы, не печатался уже более полугода, нанял секретаря. Банкир прислал мне письмо с предложением продать загородный дом, чтобы иметь возможность поддерживать привычный образ жизни.

– Все наладится, Джеймс. Вы получите внушительный гонорар. Когда книга выйдет в свет, ваш банкир будет вами вполне доволен. Я думаю, нам потребуется три-четыре месяца…

И успокоенный мистер Кавендиш вернулся домой.

Прошло полгода, книга вышла в свет и неплохо продавалась. Она была благосклонно принята критикой, но оглушительного успеха, которого ожидал издатель, не имела. Еще через месяц мистер Кавендиш получил письмо от дочери. Он очень любил Викторию, но, поскольку она была замужем за судьей графства и жила с мужем в Дареме, встречались они редко, а письма от Виктории приходили хотя и регулярно, но какие-то слишком правильные. Если собрать их воедино, можно было бы издать хрестоматию для обучения барышень в частных школах эпистолярному искусству. Написаны прекрасным почерком, с описаниями природы, соседей и главных событий графства. С уместными вопросами и своевременными поздравлениями. Безупречные, но суховатые. И все-таки Кавендиш любил получать конверты, надписанные рукой Виктории.

Содержание последнего письма его удивило. Виктория писала, что приедет уже в ближайшие дни, что очень скучает по отцу и хочет с ним поговорить о вещах, которые в целом мире интересны только им двоим.

Он, разумеется, пришел встречать ее на вокзал Сент-Панкрас, и она, хотя и устала после дороги, была необыкновенно ласкова с отцом и, как в детстве, прижалась щекой к его ладони.

Дома Виктория велела своей горничной разбирать вещи, а отцовской – подавать чай. За чаем она сказала, что прочла роман и он ей понравился. Мистер Кавендиш был смущен – дети не читали его книг или, по крайней мере, никогда не упоминали о них.

– Ах, папа! – сказала Виктория. – Значит, ты помнишь тетю Алису! Ты так замечательно описал ее походку, смешные словечки и те пирожные, которые она приносила специально для меня в коробке, перевязанной голубой ленточкой. Знаешь ли ты, что я до сих пор храню одну из этих лент? Никто в жизни не любил меня так, как тетя Алиса. Она умерла, когда мне было шесть лет. Я думала, ее все забыли… Я плакала, читая про ее рассказы о ссорах и примирениях с кошкой. Ты даже написал, что кошку звали Марго.

– Там ведь только одна страничка про тетю Алису, – с сожалением ответил Кавендиш. – И зовут ее там Аделией. А про тебя – ни слова.

– Я перечитывала эту страницу десять раз и буду перечитывать всю жизнь. Папа, ты великий писатель! Никакая книга не трогала меня так, как эта, в которой спрятана самая счастливая страница моей жизни. А помнишь, как тетя Алиса…

Они проговорили до вечера. Виктория рано отправилась спать. Мистер Кавендиш курил сигару у открытого окна кабинета. Он прислушивался к чувству, заполонившему его душу. Писатель искал правильное слово. Кажется… кажется, правильное слово было «счастье».

Профессор Стенли с группой студентов и ординаторов совершал недельный обход своего отделения. Они переходили из палаты в палату. Комнаты на двух человек были комфортабельны и прохладны. Каждый врач докладывал о диагнозе и состоянии своих подопечных. Все вместе обсуждали возможные изменения в выборе медикаментов и прогнозы.

Атмосфера в отделении доктора Стенли была совершенно особенная. Никакой суеты. Нервные медсестры в этом месте не приживались. Заведующий отделением был благодушен и весел, и молодые врачи, влюбленные в своего шефа, старались подражать его поведению.

Поэтому больные легко включались в общую дискуссию и бывали внимательно и доброжелательно выслушаны. Что, согласитесь, необычно, учитывая, что отделение было психиатрическим. Буйных, правда, содержали на другом этаже и сюда переводили, только когда их состояние стабилизировалось. Иногда во время обхода из палат доносился общий смех, и тогда даже угрюмый уборщик-индеец слегка улыбался.

Наконец обход дошел до палаты, в которой располагался в одиночестве новый больной, доставленный утром в полицейской машине.

Это был старик лет семидесяти пяти. Он не помнил своего имени и вообще не знал о себе ничего. Его обнаружили ночью в парке. Он лежал на скамейке, и чемодан стоял у его ног. Полицейский попробовал расспросить его, но осмысленного ответа не добился и поступил в соответствии с инструкцией.

Теперь больной сидел в кресле. Одет он был очень элегантно, а на ботинки его профессор посмотрел даже с некоторой завистью. Вошедшие вежливо представились. Пациент промолчал.

– А как вас зовут, сэр? – спросил ординатор.

Больной флегматично ответил:

– Не помню.

Водительская лицензия, обнаруженная в портмоне, была выдана на имя доктора Джона Смита. На предложение переодеться в больничное для осмотра Джон Смит ответил неохотным согласием. Физически он находился в хорошей форме. Вероятно, регулярно посещал спортзал или бассейн. Никаких неврологических отклонений обнаружить не удалось.

Бойкий студент предположил амнезию, вызванную деменцией. Профессор Стенли засмеялся.

– Вы никогда не видели даже самых ухоженных дементных больных, – сказал он. – Мистер Смит стрижется в элитной парикмахерской и тщательно ухаживает за своей бородой и ногтями.

– Нет, это не наркотики, мы проверяли реакцию зрачков. Не думаю, что опухоль мозга, хотя, конечно, сделаем соответствующее сканирование.

– Может быть, посттравматическая реактивная амнезия? – подал голос стажер.

– Из протокола следует, что больной прилетел самолетом из Чикаго, забрал свой багаж в аэропорту и что багаж этот тщательно подобран и упакован. Может ли человек после тяжелой психической травмы аккуратно собрать вещи, купить билет, сесть в самолет и улететь в другой город? Сомневаюсь.

Обсуждение стало необыкновенно интересным. Врачи предлагали разные причины амнезии, а профессор легко разрушал каждую версию несколькими словами.

Больной стал прислушиваться к разговору. Иногда улыбался удачным шуткам. Потом сказал:

– Ну что же, профессор Стенли, – ваше обсуждение было всеобъемлющим. Мне приятно на нем присутствовать. Я полагаю, что речь идет о синдроме «диссоциативная фуга»[7]. Вам знакомы симптомы, не так ли?

В комнате наступила тишина. Стенли перестал улыбаться. Лицо его сделалось напряженным.

– Вы профессор Джон Смит, автор монографии по редким психическим заболеваниям? – спросил он.

– Не могу утверждать, сэр, – любезно ответил больной. – Но если у меня действительно эта самая фуга, то профессиональные знания должны были полностью сохраниться. Да, вероятно, я психиатр. И кажется, не из последних. Учитывая мой предполагаемый диагноз, там, в Чикаго, со мной случилось что-то скверное. Боюсь, я скоро вспомню, что именно. А пока я позволю себе расположиться в этой палате. Если понадобится, готов помочь консультациями, коллега. И будьте так добры, не сообщайте мне то, что узнаете через пять минут от ваших чикагских приятелей. Думаю, за свою долгую жизнь я заслужил пару неделек комфортабельной амнезии.

Гарри Стенли был моим другом с самых детских лет. Еще наши родители дружили, а мы учились в одном классе и вместе играли за сборную школы по бейсболу. Разумеется, мы пошли в разные колледжи. Его тянуло к медицине, а я отдался английской литературе. Но и теперь, через сорок лет после школы, когда он стал выдающимся психиатром, а я читаю лекции по английской литературе в Гарварде, мы по-прежнему встречаемся с радостью и способны проболтать всю ночь до утра, как подростки.

За все эти годы мне никогда не приходилось просить Гарри о профессиональной помощи, и я даже вообразить не мог, что такое случится. Однако положение стало критическим, и однажды вечером я связался с ним по скайпу и рассказал суть проблемы. Речь шла о моей сестре Мэгги. В детстве мы играли вместе с ней, хотя она и была младше нас на два года. Но дружелюбие Гарри было не того сорта, чтобы в семилетнем возрасте пренебречь пятилетней сестрой друга. Он приносил Мэгги девчоночьи книжки своей старшей сестры, толкал качели, на которых она сидела, выше, чем это решался сделать я, а однажды, к ужасу моей мамы, подарил ей дымчатого пушистого котенка с голубыми глазами. Так что и Мэгги, вспоминая Гарри, всегда улыбается.

Жизнь была к Мэгги благосклонна. Она удачно вышла замуж, несмотря на двух малышей-близнецов, еще до двадцати пяти лет защитила диссертацию по какой-то сложной математике, летом ездила с мужем и мальчиками в непонятные мне многодневные велосипедные походы и на День благодарения запекала самую вкусную индейку из тех, которые мне доводилось пробовать. Короче говоря, это была благополучная и дружная семья. Пока не родилась Дэзи.

Дэзи была худеньким, очень красивым бессонным младенцем, лишенным всякого аппетита. Несколько первых лет жизни главной проблемой было накормить ее. Казалось, если ждать, пока она проголодается, ребенок зачахнет от голода. Она рано заговорила, чудесно пела и рисовала. Но учиться не хотела и ссорилась с подругами в пять раз чаще, чем другие девочки. Школу она не закончила. О колледже даже не было разговора. Хотя она много читала и писала необыкновенно смешные сатирические рассказы, которые два раза напечатали в газете города Провиденс. Дэзи получила за рассказы восемьдесят долларов, и это, кажется, единственный достойный заработок за всю ее тридцатилетнюю жизнь.

С родителями она смертельно поссорилась еще в школе. И с тех пор кочевала по Америке. Она множество раз устраивалась на работу (о чем рассказывала, когда очередной тяжелый бронхит загонял ее на пару недель в родительский дом), но увольнялась со скандалом, высказав боссу все, что думает о нем и его семействе. Уезжая из дома, она получала на дорогу несколько сотен долларов, которые нехотя брала, не благодаря и не удостаивая родителей даже формальным мимолетным поцелуем.

Жизнь Мэгги превратилась в кошмар. Ее мучило беспокойство. Погода стала ее главной заботой: когда шел дождь или было ветрено, ей казалось, Дэзи мокнет на ветру и ищет, куда бы спрятаться. В последний год Дэзи обосновалась в Сиэтле. Она жила с разрешения хозяина в пустом гараже и даже подрабатывала, разнося пиццу, когда у нее было настроение поездить на мотоцикле, принадлежащем пиццерии.

К этому времени нам всем было ясно, что девочку терзает тяжелая депрессия, а может, и еще какое психическое расстройство. Это давало право на пособие и социальное жилье. Знай мы, что у нее есть крыша над головой и шницель на обед, – все стало бы почти безоблачно. Но, чтобы начать процесс, требовалось заполнить множество документов, обратиться в разные учреждения, пообщаться с социальными работниками и получить справку от психиатра. Мы звонили Дэзи по очереди. С матерью она почти не разговаривала, но мне и отцу иногда отвечала. Не было никакой надежды, что всю эту бумажную волокиту возьмет на себя моя племянница, презирающая медицину, государственные учреждения и все мироздание в целом.

Один из близнецов взял отпуск и, оставив беременную жену в Бостоне на попечении Мэгги, поехал в Сиэтл. Он таскал ее почти насильно в те места, где она должна была присутствовать лично, и ходил сам туда, где можно было действовать без нее. За неделю он подготовил весь пакет необходимых документов. Осталось уговорить Дэзи сходить к психиатру. На это она никогда не соглашалась. Тогда я позвонил Гарри, который был профессором психиатрии и заведующим отделением психиатрической больницы Сиэтла.

Гарри понял, что уговорить Дэзи явиться в сумасшедший дом будет невозможно, но она с детства слышала о нем веселые истории и согласилась принять его приглашение провести уикенд у него на вилле. А заодно и уделить часик официальному разговору в докторском кабинете.

В понедельник утром Гарри позвонил мне по телефону. Он был в скверном настроении. Я даже с удивлением услышал, как он рявкнул на свою секретаршу, пытающуюся привлечь его внимание к телефонному звонку от губернатора.

– Послушай, Боб, – начал он нерешительно. – Я твой друг и готов для тебя почти на все. Но у меня есть профессиональный долг, который я не нарушу даже ради Божьей матери. Суди сам. Дэзи приехала к нам в субботу утром. Она была бледна и без всякого макияжа. И одета слишком просто – в майку и спортивные штаны. Согласен, это странно. Поздоровалась она очень приветливо, была весела, помогла жене на кухне, рассказывала за столом уморительно смешные истории о своих путешествиях так, что мы все плакали от смеха. После обеда пела под гитару чудесные песни собственного сочинения. До ужина мы гуляли с ней в парке, и вся моя семья была абсолютно очарована ее обаянием. Она с аппетитом поужинала, а потом вытирала бокалы, которые жена моет собственноручно, не доверяя старинный хрусталь посудомоечной машине. Воскресенье прошло так же празднично. Я говорил с ней о ее проблемах, о семье и планах на будущее. Она ответила на все мои вопросы. Мне не нравится ее жизнь, но это ничего не значит… Мы просили Дэзи приезжать еще – она талантливая, милая, живая и дружелюбная. Ее нельзя не полюбить. Я не могу дать справку, которую ты просишь. Вероятно, у нее бывают периоды мрачности, я это отлично понимаю. Но пусть она придет ко мне в таком состоянии, и справку я напишу, поговорив с ней час-полтора.

Мы простились, и я положил трубку.

Дэзи суждено скитаться, болеть, есть бесплатный суп и, возможно, окончить жизнь в тюрьме. В плохом настроении она к врачу не пойдет. А в хорошем – нужную справку не получит.

Гарри Стенли и Роберт Банкрофт сидели за столиком в кафе «Виттория», пили капучино и лакомились творожным тортом, который ни один из них не позволял себе в будничной жизни. Им было под шестьдесят, оба были профессорами, много работали и тратили немало усилий, чтобы поддерживать себя в хорошей форме и сохранять работоспособность. Они были друзьями с раннего детства. Росли в соседних домах и даже сидели за одной партой. Их отношения сохранили сердечность и теперь, когда увидеться воочию стало делом трудным и редким. Гарри был выдающимся психиатром в Сиэтле, а Роберт остался в Бостоне и преподавал в Гарварде английскую литературу. К счастью, международный конгресс психиатров состоялся именно в Бостоне, и Гарри, у которого был основной доклад, прилетел на целую неделю. Теперь он наслаждался городом детства, теплой погодой и близостью Боба и его семьи. Вторая половина этого дня была у него свободна, он не собирался идти на вечернюю сессию, сбежав с нее, как школьник с уроков.

Они поболтали о старых приятелях, похвастались внуками, пожаловались на детей. Потом Гарри сказал, что у него в отделении есть сложный случай и интуиция нашептывает, что Боб может навести на правильную мысль. Его истории были всегда упоительны, и они заказали по бокалу «космополитена», который открыли для себя в шестнадцать лет в этом самом кафе, и приступили к обсуждению сложного пациента.

Больного доставили в психиатрическую больницу после того, как он выбросился из окна своего кабинета на третьем этаже элегантного здания. Пострадавший был хозяином кабинета, фирмы и дома, в котором этот кабинет располагался. Поиск в интернете, который провел один из интернов, показал, что он блестящий изобретатель и талантливый бизнесмен. Идеи приходили к нему самые оригинальные, и он обладал уникальной способностью за год-два превращать их в деньги. В возрасте пятидесяти лет, на пике богатства, известности и семейного благополучия, он пытался умереть, но только сломал ногу и два ребра и получил множество поверхностных травм. Все эти травмы лечили уже в отделении профессора Стенли. И хотя ортопеды и травматологи были им вполне довольны, психиатры приходили в отчаянье. Депрессия становилась глубже, и никакие лекарства не помогали. Больной перестал разговаривать, не ел самостоятельно и даже не контролировал своих отправлений.

– На этом этапе, – сказал Гарри, морщась, – я прописал ему электрошок. Не пугайся, Боб, теперь это делают под наркозом. Но все равно я его терпеть не могу. Только как ultima ratio[8]. И действительно, наступило улучшение. Он теперь ест, ходит в туалет и нехотя отвечает на простые вопросы. Но у него есть одна странность. И пока я не пойму, что это значит, мы не сдвинемся с мертвой точки. Он говорит по многу раз в день, ясно и отчетливо несколько слов. Мне кажется по-сербски. Вот я записал:

Ты видишь, Боб, это похоже на стихи. В этом ты должен разбираться лучше меня. Посоветуй, к кому мне обратиться, кто скажет, что это значит?

Профессор Банкрофт взял листочек, прочитал несколько раз про себя, потом пару раз вслух и сказал невозмутимо:

– Ко мне и обращайся. Я думаю, на сегодняшний день в Американских Соединенных Штатах я лучший специалист по «Королю Лиру». Тут песенка шута из перевода «Лира» на русский. В оригинале там ни ритма, ни рифмы. А по-русски она звучит так:

Наступила пауза.

– Да, – сказал наконец Гарри. – Его зовут Дэвид Красильщик. В детстве его привезли из Советского Союза. Я забыл… Конечно, это не сербский, а русский. И я знаю, кто этот кукушонок. Жена навещает Дэвида в больнице. И приходит с бойким молодым человеком. Она рассказывала, что Дэвид познакомился с ним, когда мальчишке было лет двенадцать. Там была страшная история – пятеро пьяных сверстников избивали его. Дэвид отбил жертву, выходил его у себя дома, оплатил стоматолога, который вставил зубы вместо выбитых, занимался с ним по школьной программе, послал в колледж, взял на работу. А теперь, пока Дэвид болеет, он управляет фирмой. И спит с его женой. Я идиот! Как же я не заметил сразу? Разумеется, они любовники. И нисколько не удивлюсь, если кукушонок присвоил и последнее изобретение Дэвида. Я сейчас же позвоню в отделение и запрещу эти посещения. Ты гений, Боб! Ты что, знаешь русский?

– Не то чтобы весь русский, – скромно ответил Боб, – но переводы «Лира» я читал на многих языках. И на сербском, кстати, тоже…

– За полгода я вылечу его, – пообещал Гарри. – Теперь никаких проблем не будет. Немного лекарств, физиотерапия и много разговоров. Кто бы мог подумать, что от знатоков Шекспира бывает какая-нибудь польза?

– Пожалуйста, мисс, принесите нам бутылку вашего лучшего шампанского! Мы только что спасли человеческую жизнь. И тарелочку сыров, будьте любезны!

Сивилла плохо спала ночью. Снились какие-то невнятные, тревожные сны. Она часто просыпалась, бормотала: «Ох, не к добру это!» – и снова засыпала. Поэтому в рабочее время была вялой. Сидела на своем треножнике не так величественно, как обычно, и иногда вставала, чтобы заварить бодрящий настой из высушенных трав. Посетителей было немного, и вопросы задавали глупые и незначительные. Она отвечала наобум, но веско, надеясь, что парки спрядут нить жизни клиентов в соответствии с ее ответами. В конце концов, они работали в одной команде…

Под вечер пришла женщина с маленькой девочкой. Сказала, что это ее падчерица, зовут Феодосией. Пять лет. Помолчала и добавила: «У тебя оставлю. Будет твоей ученицей. Денег с тебя не возьму, но и терпеть ее больше не стану». Девочка молчала. Сивилла не успела и слова сказать, как угрюмая женщина повернулась, размашисто шагая, вышла из храма и скрылась в сумерках.

Феодосия сунула в рот большой палец, задумчиво пососала и сказала: «Тебя зовут Дафна? Хочу финик. И глиняную лошадку. И свистульку!»

Дафна, не успевшая осознать, что случилось, только хлопала глазами. Наконец ответила: «Где ж я тебе возьму?»

Девочка возмутилась: «Как это где? Финики у тебя в кладовке, в третьем мешке за репой. А игрушки завтра принесет бродячий торговец. Ты разве сама не знаешь?»

Она посмотрела сивилле в глаза и даже руками всплеснула от удивления и жалости: «Да ведь ты не знаешь, что будет завтра! Они к тебе каждый день ходят и спрашивают, а ты им все врешь… Бедная, бедная!»

Через час сивилла принесла кувшин воды из ручья, вылила его в деревянную кадушку и вымыла пыльные ножки, худую спинку и животик, и липкие после фиников ручки Феодосии. Утерла ее старым хитоном и отнесла на свое ложе – больше в ее жилище спать было негде. Потом в той же воде она омыла свои ноги и примостилась рядом с маленьким, сладко спящим и ровно дышащим тельцем.

– Боги, боги! – пробормотала она, – что же теперь будет?

– Ты мне завтра купишь свистульку, – не просыпаясь, напророчила девочка.

Сивилла сидела на своем треножнике у очага. Привратник ввел последнего посетителя – солнце клонилось к закату. Скоро, скоро двери храма закроются до утра, можно будет выйти на воздух, расслабить уставшую спину, наскоро сварить вечернюю похлебку… Сивилла с трудом сосредоточилась на бородатом фиванце, который бубнил что-то невнятное о соседе, «задолжавшем ему за двух быков, а вместо денег хочет отдать свою дочку…».

Внезапно со двора храма донесся пронзительный крик и захлебывающиеся рыдания. Дафна вскочила, подхватила гиматий[9], показав полные голени, и бросилась из храма. Вернулась она через минуту, неся на руках маленькую плачущую девочку, которую одновременно бранила, целовала и утешала. Жрица с ребенком скрылись в ойкосе[10], примыкавшем к храму. Оторопевший фиванец спросил привратника:

– У сивиллы что же – дочка?

– Не будь дураком, – сердито ответил привратник. – Сивилла – девственница. Много она тебе напророчит, если ее мужики будут пользовать… Аполлон ревнив. Девчонку боги послали. Она ее воспитывает и готовит в прорицательницы. Погоди, скоро выйдет.

Дафна посадила Феодосию на стол и промыла кровоточащее колено. Феодосия плакала и отбивалась слабыми ручками. Кровь не унималась. Дафна порылась в сундуке, нашла старую головную повязку и перевязала больную ножку. «Как-нибудь потом отстираем, – утешила она девочку. – Ты еще поносишь эту повязку на голове». Девочка немного успокоилась.

– Ну, расскажи мне, как ты могла разбиться? Ты ведь заранее знала, что упадешь!

– Откуда я знала? – снова захныкала Феодосия. – Я ведь не заглядывала в будущее. Мы же играли. Что это за игра, если я заранее буду знать, кто где прячется. Так не интересно. И вообще, я маленькая девочка. Я еще не знаю, куда смотреть. Если бы я смотрела под ноги, не надо и пророчествовать. Я бы и так не упала. Но ведь мы играли! Ты разве не понимаешь? Сама, что ли, не играла с детьми?

– Ладно, – кивнула Дафна. – Играла с детьми, увлеклась. А вчера? Ты баловалась за едой и разбила килик[11]. Такой красивый. – Дафна вздохнула. – И я тебя отшлепала. Ты ведь заранее знала, что я тебя побью.

– Не знаю, – задумчиво сказала Феодосия. – Каждый ребенок понимает, что, если будет шалить, его накажут. Ну так что? Всегда вести себя хорошо? Видела ты таких детей? Спусти меня на пол, уже почти не больно.

Дафна спустила ее на пол, сполоснула водой из кувшина зареванную мордочку, поцеловала в макушку, дала горсть изюма и два ореха, жаренных в меду, и разрешила идти играть.

В дверях Феодосия остановилась и сказала: «Фиванцу вели, чтобы взял девушку. Два быка – это дорого, но она родит ему такого сына, что он всю жизнь будет им гордиться. Олимпийского чемпиона, вот какого!» – и, прихрамывая, побежала во двор.

Царь был уже немолод, но физическими упражнениями не пренебрегал. Он пробежал со щитом и копьем пять стадий, поупражнялся с привратником в выпадах и отражениях на мечах, пострелял из лука, но все делал механически, без души. Поэтому, когда подошел к столбу, на котором висела соломенная мишень, только головой покачал, собирая стрелы обратно в колчан. Мысли царя были далеко от гимнасия. Выкупавшись в бассейне, царь переоделся в чистую тунику и зашел в дом. Он был мрачен, никто из приближенных не решался с ним заговорить. Наконец царь велел позвать врача. Артемий предстал перед повелителем и взял его за руку, щупая пульс.

– Оставь, Артемий, – раздраженно сказал царь. – Я совершенно здоров. Меня снедает тревога. Скажи мне, жена моя родит благополучно?

– Прости, господин, – ответил врач, – этого я знать не могу… Она еще очень молода, тонка в кости… Обращайся к богам…

– Ты прав! – сказал царь. – Отправляйся в Дельфы. Скажи Пифии, что я бездетен. Первая жена оказалась бесплодной, и я отправил ее к родителям. Скажи, что вторая умерла в родах. Скажи, что третья, которую я люблю, как свою душу, еще девочка. Она беременна и радуется, что родит мне сына и царя Фив. Ничего не боится, глупая. – Царь улыбнулся. – Пусть Пифия ответит, родится ли мальчик, будет ли здорова царица. Меня грызет тревога. Кажется, такое беспокойство за полгода сведет меня в могилу. Передай в храм золотую чашу, а пророчице ожерелье из перламутровых лепестков. Ступай. Спеши! Я жду тебя с ответом через двадцать дней.

Артемий взял дары, собрал припасы на долгую дорогу, велел ученику погрузить на осла мешок с продуктами, кувшины с вином и водой и запасные сандалии для обоих и вышел со двора, простившись с домочадцами и обещав жене быть осторожным и в жаркие дни прикрывать голову повязкой и много пить.

В дороге он учил мальчика, как находить источники воды, какие растения съедобны и как различать типы людей по преобладанию в них меланхолии или бодрости.

Урок о том, как влияет погода на холериков и сангвиников, закончился, как раз когда храм Аполлона Дельфийского предстал перед путниками во всем своем величии. Они остановились в деревне, искупались в речке, сменили одежду, поели горячей похлебки и заснули не на земле под деревом, а на удобном ложе, покрытом мягкими выделанными шкурами.

На рассвете Артемий стоял с ларцом перед закрытой дверью храма. Еще несколько человек бродили под портиком, но Артемий показал привратнику свои дары, дал ему серебряную драхму, и тот впустил его первым, как только солнце поднялось повыше, и он отворил высокую тяжелую дверь. Врач с трепетом вошел в полумрак. В глубине золотилась статуя Аполлона, в центре зала неярко горел очаг. Возле него стояло два треножника и – Артемий ахнул – сидели две сивиллы. Он поколебался и вручил ларец старшей. Она благосклонно покивала и посмотрела на младшую. Артемий начал пересказывать слова царя. Внезапно младшая встала с треножника, подошла к нему, двумя руками повернула его лицо, всмотрелась в глаза и хрипло сказала:

– Дафна, не бери у него ничего! Я вижу! Вижу!..

– Мы все поняли, – сказала Дафна торопливо. – Бог даст ответ завтра. Иди! Иди уже!..

Артемий выскочил за дверь и с бьющимся сердцем вернулся к хижине, к своему ослу и ученику.

А в храме сивиллы вели жаркий разговор.

– Дафна, Дафна! – говорила девушка. – Этот ребенок – он убьет отца и женится на матери! Ужас! Ужас! Надо сказать вестнику!

– Ну что ты, деточка, – успокаивающе шептала Дафна, обнимая Феодосию и гладя ее по голове. – Мы даем предсказания только на пятнадцать лет вперед. Вон и папирус на стене. Там написаны условия. Роды пройдут успешно, мать выживет, ребенок будет здоров и доживет до совершеннолетия. Унаследует отцовский трон! Так и сообщим! Гляди, как тебе идет это ожерелье.

У царя Спарты Тиндарея росли две девочки – дочь Елена и племянница Пенелопа, дочь брата царя, рано погибшего в бою. Обе девочки были красивы, умели читать, играть на кифаре, ткать, быстро бегать и прекрасно плавать. Несмотря на то что росли они в Спарте, ухаживали за ними очень прилежно, умащивали египетскими притираниями и волосы мыли ромашковым настоем. Так что к пятнадцати годам они оказались самыми желанными невестами для окрестных царских сыновей и неженатых молодых царей. И правда, вокруг толклось множество претендентов.

Однако через несколько месяцев большинство разъехалось по домам: иным отказали, другие сами поняли, что лучшие невесты Эллады не про них. Остались двое: златокудрый красавец с мощной мускулатурой и сияющей улыбкой Менелай и черноволосый худощавый остроумец с курчавой благовонной бородкой и черными сверкающими глазами Одиссей. Оба они нравились Тиндарею, и девушки были неравнодушны к обоим. Царь колебался. У него не было сына, и Спарта должна была после него достаться мужу Елены. Не сумев твердо решить, который из двух станет царем Спарты, а который увезет с собой Пенелопу, Тиндарей послал гонца к Дельфийскому оракулу.

Гонцом он назначил молочного брата Елены, сына ее кормилицы, шестнадцатилетнего Агатона.

Как подобает спартанскому воину, Агатон был отважен, закален и неутомим. Он добрался до Дельфийского храма Аполлона быстрее, чем это сделал бы любой другой всадник, не стал заезжать в Дельфы, а прямо привязал коня к оливе перед портиком. Достал из вьючной сумки царские дары и письмо, бросил привратнику драхму и бестрепетно вошел в полумрак святилища.

По правде говоря, грамота не далась ему, он не умел читать и мало что знал о сивиллах. Однако, увидев двух величавых женщин, сидящих на треножниках в мерцающем свете очага, Агатон несколько оробел и приветствовал предсказательниц так почтительно, как только умел. В этом деле он был не мастак.

Женщины молча смотрели на него. Потом младшая велела поставить шкатулку на маленький стол перед статуей Аполлона, а старшая жестом приказала подать свиток. Она прочла письмо Тиндарея вслух и задумалась. Младшая молчала, улыбаясь.

– Вижу, – сказала Дафна, вставая. – Кое-что вижу… Если Одиссей женится на Пенелопе, она двадцать лет будет его дожидаться и ткать день-деньской. Жалко девочку… Пусть на Пенелопе женится Менелай.

– Прекрасно! – захлопала в ладоши Феодосия. – Ты видишь! Я знала, что ты сможешь!

Она вскочила со своего места, обняла Дафну, и обе закружились в восторге. Агатон стоял, оторопев…

– А ты иди, иди, – крикнула Феодосия, – нечего стоять! Так и передай царю.

Агатон выбежал за дверь, взлетел на коня и помчался вскачь…

Зимой Дафна простудилась. Она тяжело кашляла. И хотя горела в жару, ей было холодно. Феодосия укрыла ее шерстяным одеялом, которое они вместе сшили из домотканого холста, затолкав внутрь целый мешок шерсти. Шерсть им подарил купец за прорицание даты, когда ему следует отплыть в Милет, чтобы не попасть в бурю. Шерсть была самая лучшая, одеяло теплое, но Дафна все равно дрожала.

Феодосия зарезала курицу и сварила бульон, но больная не могла есть – ее тошнило. В середине дня привратник, смущаясь, вошел в их ойкос и сообщил, что посланник из Эфеса ждет прорицания уже несколько часов. Он достойный человек, привез храму дары. Хорошо, если бы сивилла вышла к нему. Феодосия молча поднялась и пошла в святилище. Она уселась на треножник у очага, выпрямила спину и кивком приказала впустить гонца.

Богатый хозяин из Эфеса спрашивал, как ему вывернуться. Надо заплатить выкуп за брата, попавшего в плен. Продавать ли оливковую рощу? Феодосия закрыла глаза и спросила себя: «Почему я отчетливо вижу, что произойдет летом в Эфесе, но не знаю, как кончится болезнь Дафны? Верно, я боюсь узнать…»

Гонцу она ответила: «Рощу не продавать. В будущем году урожай будет очень хорош. Роща принесет отличную прибыль. Твоему хозяину будет больно смотреть на нее, если вся прибыль достанется другому. Продавайте овец. Весной случится мор на ягнят. В следующем году от овец никакого приплода. А коз берегите. Брат хозяина привезет с чужбины новый способ готовить козий сыр. Такого сыра, как у вас, не будет во всей Элладе. Ступай!»

Она вернулась к ложу Дафны. Больную сотрясал кашель. Феодосия вложила свою ладонь в ее горячие пальцы.

– Я умираю? – спросила Дафна.

– Не знаю, милая, – медленно ответила Феодосия. – Про себя и про тех, кого люблю, я вижу только на день вперед. Может, моя душа страшится узнать неотвратимое и не решается требовательно вопрошать бога. Завтра ты не умрешь… Хотя, погоди! Завтра к вечеру тебе станет лучше. Нет! Ты не умираешь, моя дорогая! Ты выздоравливаешь! И вот еще что! Теперь, когда я больше не боюсь за тебя, я вижу дальше и подробнее. После болезни твой дар прорицания укрепится. Мы с тобой еще позанимаемся, и ты станешь настоящей пророчицей. Не хуже меня. Тогда я смогу оставить храм. Со мной что-то происходит… Не хотела тебе говорить, а теперь, раз ты больше не будешь во мне нуждаться, расскажу: в прошлом месяце я встретила на рынке скульптора Алексайо. Мы не разговаривали, но мне приятно думать о нем. И он видит меня во сне каждую ночь. Похудел от тоски, работу забросил… хочет на мне жениться. Аполлон, конечно, отберет у меня дар прорицания – это дозволено только девственницам. Хотя… – Она задумалась. – …совсем не отберет. – И Феодосия радостно засмеялась. – Кое-что оставит!

Феодосия подоила овцу, нарубила ягнятину небольшими кусками, посыпала ее солью, добавила лук, чеснок и сушеные травы, растертые между пальцев, сложила мясо в горшок, залила молоком и поставила на очаг. Ей хотелось побаловать Алексайо любимым блюдом, но стряпуха она была неважная. Частенько задумывалась, а такое кушанье требовало особого внимания – надо было следить за огнем в очаге. Чуть отвлечешься – и молоко выкипит. Она очень любила мужа и надеялась, что похлебка получится не хуже той, какой угощала их его мать. Теперь она была женой, и это было интересно и удивительно. Особенно приятно было не знать, что случится – придет ли Алексайо на закате или раньше, принесет ли ей какой-нибудь подарок… даже получится ли ее варево или муж похвалит, только чтоб не огорчать. Что похвалит – она не сомневалась, но знала это не как сивилла, а как любая новобрачная, какую муж взял сиротой без родни и приданого, только из горячей любви.

Неожиданно дверь распахнулась – она даже засмеялась, так ее радовали всякие неожиданности, и в дом вбежал привратник храма. Он запыхался и был испуган.

– Дафна умоляет тебя немедленно пожаловать, – сказал он без приветствия. – К ней пришел кто-то… Она велела бежать за тобой.

– Да ведь я теперь ничего не знаю, – удивилась Феодосия. – Какой от меня толк? Я ведь замужем, уже не девственница.

– Пойдем, пойдем! – твердил привратник. – Не моего ума дело. Сивилла велела привести тебя.

Феодосия помедлила секунду, сняла ухватом горшок с очага, поставила его на пол, прикрыв доской, на которой резала лук, и бросилась из дверей вслед за привратником.

В храме было прохладно и сумрачно. Дафна сидела на своем треножнике. Напротив нее на клисмосе[12] отдыхал мужчина лет сорока. Он был бос, небрит и запылен. Седеющие волосы покрывала грязноватая головная повязка. Оба молчали. Феодосия бросилась в глубину храма и тотчас же вернулась с кувшином и чашей. Она налила вина и подала посетителю со словами: «Выпей, господин! Ты устал с дороги!» Мужчина взял чашу и выпил с удовольствием.

– Чем мы можем служить тебе?

– Как обычно, – ответил тот.

– Ты пришел из-за меня, – сказала Феодосия. – Дафна ни в чем не виновата. Она старается, как может.

– А ты почему не стараешься? – спросил посетитель и сурово поглядел Феодосии в глаза.

Она не отвела взгляд.

– Любовь, мой господин! Ты знаешь, как это бывает… но ведь я расплатилась – я больше не вижу будущего.

– Жаль… – ответил тот. – Ты мне всегда нравилась. Даже и сейчас еще нравишься. Как ты меня узнала?

– Глаза моей души ослепли, – медленно сказала Феодосия, – но глаза тела видят. Я не могла ошибиться. И Дафна чувствует твое присутствие. Вот она сидит, как статуя, совсем потеряла соображение. Встань, Дафна! Поклонись Господину.

Дафна резко вскочила, всплеснула руками и потеряла сознание. Аполлон легко подхватил ее и уложил на пол.

– Ты предпочла мне мальчишку-скульптора, – сказал он. – Я пришел отомстить, но передумал. Вообще-то, я измен не прощаю, но ты была так забавна, двухлетняя, когда лепетала пророчества, едва умея говорить. Я часто смеялся, стараясь понять твои слова. Не бойся! Я не сделаю плохого ни тебе, ни ему. Прощай! Раз в год ты даже можешь спросить что-нибудь важное, и тебе откроется. Только один раз в год! Мужу не изменяй. Он не так снисходителен, как я. Он не простит. Бог повернулся и исчез в дверном проеме.

Феодосия набрала в рот вина прямо из горлышка кувшина и прыснула в лицо Дафне, лежащей без чувств.

Посыльный прибыл к храму в полдень. У входа не было ни души, тяжелая дверь отворена. Он немного помедлил и прошел внутрь, слегка прикрыв за собой массивную створку. На треножнике у очага, величественно выпрямившись, сидела немолодая женщина. Посыльный низко поклонился и вручил ей ларец с дарами храму. Она открыла сундучок, не пересчитывая, прикоснулась пальцами к монетам, достала небольшую сфендону[13], украшенную жемчужинами, кивнула и велела посыльному поставить подарок на столик в глубине святилища.

– Что хочет узнать твоя госпожа?

– Супруг моей госпожи отплыл на восток шесть лет назад. Мы не знаем, жив ли он…

Внезапно дверь распахнулась настежь и в нее ворвался мальчишка лет десяти. С порога он крикнул старухе:

– Дафна! Мама просит чесалку для шерсти. Наша сломалась. То есть я ее случайно сломал. Ох и разозлилась же она! Дала бы подзатыльник, если б я не увернулся. Велела взять у тебя. Завтра отец сходит на рынок и купит новую.

– Ты опять врываешься без спросу?! – гневно сказала Сивилла. – Где привратник? Я сто раз велела ему не пускать тебя во время предсказаний.

– Привратник задремал под орехом, – сбавляя тон, сказал мальчик. – Он хворает. Разве ты не знаешь? У него жар…

– Ладно, – сказала жрица. – Ступай домой, скажи Феодосии, чтобы пришла. А чесалку я дам ей самой, когда освобожусь.

Мальчик убежал, и Сивилла жестом приказала гонцу продолжать рассказ.

– К моей госпоже сватается богатый и могущественный человек. Он говорит, что муж госпожи утонул и она свободна. А если так, ее отказ выйти за него замуж оскорбителен. Она просит оракула сказать, жив ли ее супруг, вернется ли он к семье. И если жив и вернется, то как ей избежать брака с гневливым чужестранцем. Госпожа моя богата и красива. Мужчина этот уже теряет терпение. Он приплывает к нам по три раза в месяц окруженный толпой друзей и рабов, привозит подарки, льстит, угрожает и даже заходил уже один раз в гинекей[14], и служанки еле умолили его вернуться к столу, где для них всегда готовят пиршество.

– Муж твоей госпожи жив и вернется, – твердо сказала сивилла.

Тут в храм вошла женщина в дорийском хитоне. Она раскраснелась от быстрой ходьбы и показалась гонцу молодой и красивой. Он даже подивился, что у нее есть десятилетний сын. Феодосия подошла к Дафне, и они начали шептаться.

Наконец сивилла сказала:

– Передай госпоже, что муж ее вернется. Пусть дожидается. А тому мужчине пусть скажет, что она согласна, но, раз ее муж умер, она как добродетельная жена дает клятву соткать в его память погребальное покрывало. Как соткет, так будет свободна от своего прежнего брачного обета. И он должен подождать, чтобы не гневить Афину.

Гонец низко поклонился и пошел к дверям.

– Твою госпожу ведь зовут Пенелопой, – сказала ему вслед Феодосия. – Она была замечательной ткачихой еще в доме своего дяди Тиндарея. Вот пусть и ткет покров, самый лучший из всех, какие были сотканы в Элладе. Никто не удивится, что получается не быстро. А когда Одиссей вернется, напомни ему, что он задолжал Дельфийскому оракулу. Чтобы не забыл одарить храм не скупясь.

Посыльный ушел. Женщины остались одни.

– Что мне делать, сивилла? – спросила Феодосия. – Все дети как дети, а этот Андроник – как ураган. Все в доме переломал…

Обе засмеялись.

– Ты была точно такая, – сказала Дафна. – Пойдем, дам тебе чесалку…

Солнце уже клонилось к закату, когда двое подошли к портику храма Аполлона. Старый привратник сослепу сказал было строго, что сивилла устала и приказала приходить завтра, но, услышав знакомый голос, моментально переменил тон и заговорил почтительно. Феодосия велела ему отворить двери и позвать Дафну. Они с мужем зашли внутрь и присели у очага на козьих шкурах. Сивилла появилась очень скоро. Когда привратник зашел в ее жилище, она умывалась. Узнав, что Феодосия и Алексайо пришли по делу, она только промокнула лицо куском полотна и вышла к ним с мокрыми руками и каплями в волосах. Женщины обнялись. Дафна уселась на свой треножник, торжественно выпрямилась и приготовилась слушать.

Феодосия стояла перед ней, не зная, как начать. Дафна удивилась – ее девочка никогда прежде не смущалась.

– Ну говори, говори, детка! Что с тобой? Я вижу, к вам прибыл гонец… Откуда? Рассказывай! Не расходуй мои силы, чтобы узнавать то, что вы оба уже знаете.

– Гонец из Самоса прибыл сегодня, – послушно сказала Феодосия. – Мы и не предполагали, что про Алексайо знают в других странах. Слух о его статуях разнесся далеко… Самосский тиран зовет его приехать и изваять статую Геры и его самого на коне. Ехать надо уже завтра – корабль с Самоса ждет в Пирейской бухте. Моряки говорят, что погода испортится недели через две. Надо спешить. Мы не знаем, как поступить… Тиран платит художникам щедро. Мы бы построили дом побольше. Но Алексайо пробудет там до самого лета. А как же мы с детьми? И понравится ли его работа? Тираны своенравны, а бывают и свирепы… А мне ничего не видно, я совсем в темноте. Как быть, Дафна? Я боюсь…

– Я бы поехал, – сказал Алексайо, – если бы жена не плакала. Я ее слез прежде не видел, а сегодня она уже три раза принималась рыдать. Этого я видеть не могу. Что делать, Дафна?

Дафна закрыла глаза и замерла. Долгое время все молчали. Только потрескивал огонь в очаге. Тихонько зашел привратник, положил в жаровню несколько поленьев и вышел, не смея любопытствовать.

Наконец Дафна заговорила:

– Тирана зовут Поликрат. – сказала она. – Он дивно украсил свой город садами, храмами, скульптурами и акведуками. Он жесток, свиреп и бесчестен. И удачлив. Ему удается все, что он задумал. Он собирается заплатить Алексайо десять талантов и прибавить свой перстень.

Феодосия ахнула.

Дафна поморщилась:

– Тут все не так просто… Боги сердятся… Поликрат думает, что сам добился своего счастья. Что всегда будет делать что захочет. Кончит он очень плохо. С самого шкуру спустят и весь город разорят. Никаких скульптур не останется…

Дафна помолчала, задумалась…

– Я поняла, – вздохнула Феодосия. – Алексайо откажется ехать. Нам этих денег не видать. Зато у Поликрата будет одна неудача. Авось он умрет своей смертью и город его останется живым…

– Умница, моя, – сказала Дафна. – Мало ли у него заказов? Хочешь и я намекну людям, что его скульптуры приносят удачу… Аполлон не будет возражать…

Учитель царевича ожидал приема с тяжелым сердцем. Два дня он умолял евнуха ввести его в приемную залу, и каждый раз тот с поклонами почтительно разъяснял, что не смеет прервать занятия царя. Учитель думал, что зря так торопится. То, что он собирался сказать, могло закончиться немедленной смертью. Царь Камбиз в гневе мог поразить его своим тяжелым копьем. И это еще не самое худшее. Но он не смел молчать. Судьба великого государства находилась в его руках.

Наконец евнух, торопливо пробегая с поручением, сказал на ходу, что царь примет учителя, как только закончит беседовать с главным судьей.

Учитель велел своему спутнику ожидать скромно в уголке. И если его позовут – немедленно войти и простереться перед царем. А если не позовут, тихонько выйти из дворца и вернуться в свое жилище.

Через малое время евнух-распорядитель, без устали сновавший туда-сюда, взял учителя за локоть и ввел в тронный зал. Царь не желал тратить время на церемонии. Он встал с трона, слегка размялся и сел на тахту, жестом приказывая учителю сесть рядом.

– Говори, – велел царь. – Я давно не интересовался, как учится мой сын. Хорошо, что ты пришел…

– Великий царь, – ответил учитель, – я не могу научить царевича тому, что должен знать наследник полумира. Ему двенадцать лет, а он пишет с ошибками, читает нехотя и медленно, не знает названий главных городов твоей державы, несведущ в законах и даже богов, которым мы вместе с ним приносим жертвы, не почитает и, кажется, вообще не верит в их существование. Вероятно, ты казнишь меня, повелитель…

Царь молчал.

– Владыка! Когда ты закончишь свои завоевания и упокоишься в гробнице, Бахрам должен будет управлять Персией, Вавилоном, Египтом и Грецией, а я не умею научить его даже тому, что должен знать купец или воин.

– Пороть пробовал? – серьезно спросил Камбиз. – Мне мой наставник, бывало, отвешивал подзатыльники. Это помогало – я хорошо учился.

– Ты приказал утопить его, – сказал учитель, глядя в пол. – Твой сын – природный царь, внук Кира. Я не смею принуждать его. Я слаб, государь. Но тут за дверью ждет величайший мудрец из всех, кого породила человеческая цивилизация. Его взяли в плен в Египте. Теперь он государственный раб. Зачем заставлять философа таскать камни? Он знает все на свете и сможет научить Бахрама истории, философии, греческому и египетским языкам, астрономии, знанию богов, законам государства и законам природы.

– Что же, – сказал царь, – попробуем… Ты слаб, но отважен. Я не гневаюсь. Возьми этот перстень и иди свободно в свой дом. Только прежде отведи к царевичу нового учителя и скажи, что он назначен моим повелением.

Первый урок с новым учителем проходил вяло. Бахрам невнятно читал и нехотя отвечал на очень простые вопросы. Учитель решил не спрашивать ученика, а рассказать ему что-нибудь важное. Но на каждую фразу учителя царевич дерзко отвечал: «А ты можешь это доказать?»

– Сегодня взойдет новая луна, – сказал мудрец. – Я знаю, в какой час. Пойдем на балкон – ты сам увидишь ее!

– Глупости, – отмахнулся мальчик. – На улице дождь. Никакой луны никто не увидит. Ни новой, ни старой…

– Ладно! – сказал учитель. – Есть кое-что, что я могу доказать. Ты знаешь, что такое квадрат?

– Конечно! – обрадовался Бахрам. – Вот эти плитки на полу – квадратные. И еще я люблю играть с квадратными табличками. А если такую табличку разрезать острым ножом, из нее получатся два треугольника.

– Славно, – ответил учитель и погладил бороду. – Теперь смотри: я рисую на папирусе треугольник, какие ты любишь делать из табличек. На каждой стороне треугольника ты изобразишь мне стилосом квадрат. А теперь я тебе докажу, что на два маленьких квадрата ушло ровно столько же папируса, сколько и на один большой.

Бахрам вырезал нарисованные квадраты и с изумлением убедился, что учитель прав.

– Я могу доказать это и без ножа, – сказал учитель.

И они углубились в чертежи.

– А ты можешь придумать и другие такие игры? – спросил мальчик через час.

– Разумеется, – ответил Пифагор. – Название этой игры «геометрия». Мы можем играть в нее каждый день, если ты будешь хорошо учить уроки по истории и государственные законы. А может быть, тебе понравится философия. Это восхитительная игра. Моя любимая! Когда-нибудь я тебя научу.

Царек был так себе, третьей величины. Не вполне законный наследник дряхлой династии в крошечном восточном государстве. Титуловался, разумеется, Великим.

С соседними могучими властителями был лукав и льстив. Со своими – подозрителен и свиреп. На каждом холме построил себе по дворцу. На горах повыше – по крепости. Боялся восстания либо нашествия.

Отношения с богом были прагматичные. Верить не верил, но храм ему построил. Правда, и чужому богу построил храм. На Родосе. Просто не смог удержаться: хотелось и грекам пустить пыль в глаза.

С женой воевал не за столом, а на поле битвы. Вторую жену казнил, как и троих сыновей. Когда его достал язвенный колит и он понял, что умирает, то велел собрать лучших людей столицы и убить их в час его смерти. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь плакал, когда он умрет. Рассчитывал, что дети и жены казненных создадут атмосферу скорби.

Лет через сто тело его выкинули из роскошного мавзолея, сам мавзолей разрушили и даже саркофаг разбили на мелкие кусочки. И был бы он заслуженно забыт, если бы не случилась огромная историческая ошибка – ему приписали преступление, которого он не совершал. И вот этот ирод въехал в вечность на небывалом избиении младенцев, которое, по преданию, случилось через пять лет после его смерти.

Теперь его знает каждый малограмотный маразматик христианского мира. Люди, которые слыхом не слыхали о Хаммурапи, Рамзесе Втором, Кире, Цинь Шихуанди, Карле Великом и даже Наполеона помнят как слоеный торт с заварным кремом, знают имя Ирода, царя Иудеи.

Можно и сегодня побывать в Иродионе. От дворцов остались насыпанные высокие холмы, цистерны для воды, остатки стен, осколки колонн, намеки на арки и один небольшой купол. И камни, камни, камни под палящим солнцем. И колючки, растущие между ними. И правильно!

Валерий не спал полночи. Проснулся утром такой же усталый, как ложился вечером. Надел сандалии, еле сполоснул лицо. Завтракать не стал, хотя Агата испекла свежие лепешки и даже намазала одну медом, уговаривая не выходить из дому натощак. Он угрюмо отмахнулся и вышел на улицу.

Надо было идти к заказчику и просить отсрочки – он не закончил перевод из Архилоха. Не хватало терпения писать о каких-то мифологических глупостях – кто там за кем гонялся и кому возносил моления… На площади журчал фонтан. «Хорошая погода», – сказал сосед. Валерий кивнул и приподнял руку в знак приветствия. Говорить не было сил.

Он жил в хорошем районе в пологой части города, близко к центру. Хотя и в трехэтажном доме, но в своей квартире, за которую не был должен ни гроша.

Эта женщина была его болезнью. Когда она была с ним ласкова – он забывал себя, терял чувство юмора, поддакивал каждому слову, смотрел на нее собачьими глазами. Он с разбегу остановился и сказал вслух: «Я становлюсь слизняком!» Три недели они почти не вылезали из постели. «Таких, как ты, больше нет!» – крикнул он, и прохожие обернулись. Ах, Кло, что же ты сделала со мной! Я ведь только и могу, что думать о тебе. О том, как ты прекрасна. Как шелковиста и душиста снаружи и внутри, какой у тебя голос – звонкий, когда смеешься, и хрипловатый, когда стонешь.

А потом он ей надоел. В последний вечер у нее собрались друзья – все остроумцы и поэты. Он и сам был остроумцем и поэтом, но не сумел выдавить ни единого оригинального слова, ни одной полузадушенной эпиграммы. Все болтали и рассказывали смешное, а он только смотрел злыми глазами на мужчин, обнимавших Кло, пил вино и грубил. Под конец вечеринки зашел Красавчик, ее брат, приподнял бровь и спросил, показывая на Валерия пальцем: «Ты все еще с ним возишься?» Она поцеловала Красавчика в губы и ответила: «Нет! Надоел!» И все опять засмеялись.

Валерий вышел на форум. У него кружилась голова. Он вспомнил, что не ел много дней. С тех пор как она выгнала его, еда вызывала тошноту. Он мог пить только прохладное белое вино. От него не так мутило. И кашель, кашель не давал спать по ночам. Пришлось присесть на ступеньки табулария[15]. Кло была его болезнью, и он умирал от нее. «До тридцатого дня рождения не доживу», – подумал он отрешенно.

Он встал, прошелся по форуму, поглядел на Капитолий и сказал себе: все это распадется в прах, на месте храма Юпитера Капитолийского ветер будет гонять пыль, а я все еще буду Великим Поэтом. Это она! Она, бесстыжая, бессердечная, сделала меня бессмертным. Цицерон со своей болтовней забудется через десять лет. Помпей Великий со своими победами и памятниками будет вспоминаться лет пятьдесят. Цезаря будут помнить, пока не рухнет храм Венеры, который он собирается строить. А я – навсегда. Я, Гай Валерий Катулл, написавший величайшие стихи о любви.

Сенека приветствует Луцилия! Я сожалею, что впервые за все годы нашей переписки письмо написано не моим почерком: я поранил руку и диктую своему секретарю.

Хочу снова вернуться к нашей вечной теме о благе бедности. Мы с тобой уже давно согласились, что человеку не следует стремиться к излишнему. Насытиться ячменной лепешкой, запитой водой из фонтана, – куда большее благо, чем икать, объевшись откормленным фазаном, вывезенным в ящике со льдом из Колхиды и запитым выдержанным вином, приправленным миртом.

Сегодня пришел день, когда я отберу у своих оппонентов их главный аргумент против моих рассуждений. Эпикурейцы десятки лет говорят мне: «Ты учишь, что бедность – благо, а сам владеешь имуществом в триста миллионов сестерциев». Что ж, – они были правы. Настал день, когда я наконец отказываюсь от своего достояния. Не только в моих книгах, но и в реальности мне больше не нужны затейливые росписи в триклиниях вилл, тоги тончайшей шерсти, сандалии с тисненым пурпурным рисунком, туники нежного шелка, привезенного из далеких восточных стран, уникальные свитки, драгоценные греческие статуи в моих садах и сами земли, на которых плодоносят эти сады и раскинулись эти виллы.

Ты, вероятно, спросишь, как можно дать своим детям хорошее образование, которое, несомненно, является благом, если нет денег, чтобы выписывать им достойных учителей. Отвечу тебе. Время, которое мы тратим без всякой для себя пользы на управление имуществом, освободится, если нас не будет заботить доход. А будь у меня свободное время, разве я не мог бы сам научить грамоте, греческому языку и философии собственных сыновей? Коли я научил Нерона этике и стихосложению, что помешало бы мне ежедневно заниматься с собственными сыновьями?

Учитывая, что они не дети Клавдия, не внуки Тиберия и не племянники Калигулы, а плоть от плоти моей и моей безукоризненной жены, я, вероятно, достиг бы в их воспитании много большего, чем добился, образовывая и возвышая душу императора Нерона. Мои сыновья, воспитанные мной, не прислали бы сегодня двух преторианцев, повелевших мне от имени цезаря вскрыть себе вены. Собственно, кровь, стекающая из вскрытых вен, и мешает мне писать письмо собственноручно – оно было бы безнадежно испорчено.

Старость замедляет ток крови. И хотя мой врач уже вскрыл мне жилы и на ногах и обе ступни опущены в ванночку с горячей водой, сознание мое все еще не туманится.

Я рад, что моя верная жена пожелала умереть вместе со мной, и очень рад, что, поскольку об этом не было распоряжения императора, ей насильно перевязали запястья, и мой врач уверяет, что серьезного ущерба для здоровья она не понесла. Заботься о ней, насколько тебе позволят обстоятельства.

Имущество больше не тревожит меня – я не пишу нового завещания. Император побеспокоится о моих богатствах. Зато у меня нашлось свободное время, чтобы напоследок побеседовать с тобой, мой верный друг и блестящий ученик. Никакой властелин не отберет у тебя благородства души, свободы ума и знаний, полученных благодаря ежедневному усердию.

Будь здоров. Но помни: смерть в любой миг готова спасти нас от тягот жизни, как я и утверждал многие годы.

В молодости Гефест любил женщин. Не каких-нибудь искусных в любви безупречных красавиц. Таких ему и даром не надо было. Он был женат на такой, и она надоела ему уже в первые пятьдесят лет.

Ему нравились деревенские бабы – энергичные и решительные. Без фокусов и претензий. Плотные кудрявые девки с деревянными бусами на загорелой шее. Сноровистые и работящие.

И они отвечали Гефесту взаимностью. Он, правда, не был красавцем, как его олимпийские братья. Прихрамывал, не пускал пыль в глаза чудесами, не метал молний, и пахло от него потом и дымом. Даже не всегда признавался, что он бог. Однако в любви был решителен и неистов. Управлялся в полчаса, оставляя подружку совершенно довольной.

Поспав часик, они вставали и съедали десяток свежеиспеченных лепешек с козьим сыром, запивая завтрак молодым вином из подвала. А потом, добродушный и милостивый, Гефест предлагал починить то, до чего у нерадивого мужа никогда не доходили руки. Удлинить цепь колодца, наладить ворот, отковать новую ось для двери, которую уже просто прислоняли к входу в дом, или даже сложить из камней специальный маленький колодец, через который дым очага выходил прямо на крышу, оставляя воздух в доме чистым и прозрачным.

Хозяйка радовалась и гордилась. А муж, вернувшись со стадом с пастбища, только отводил глаза, не смея задавать вопросов.

Однажды, возвратившись от своей земной зазнобы на Олимп, Гефест почувствовал, что скучает. Он потолкался среди пирующих богов, послушал их болтовню, выпил амброзии – не полегчало. Пошел в кузницу. Занялся выдумыванием хитрого сундука, который обещал Гермесу для хранения сандалий, – не увлекло.

Тогда, послонявшись из угла в угол, кузнец махнул на все рукой и вернулся к своей любезной Алкесте. Он стукнул в дверь, которая теперь отлично закрывалась и даже имела крючок изнутри.

Алкеста отворила.

– Не, – сказала она, – сейчас муж придет. Не могу! Он, конечно, муж завалящий. Что в поле, что под одеялом толку не много. Пустозвон и забияка. А все же я ему жена. Коли он пришел домой – его право.

Гефест почесал затылок.

– Кто у вас теперь царем? – спросил он.

– Известно кто! Менелай. И Елена царицей.

– А, слышал, слышал, – пробурчал Гефест. – Сегодня на Олимпе болтали. И вроде у них Парис гостит теперь?

– А мне почем знать? – сварливо сказала Алкеста. – Мне бы со своим гостем разобраться!

– Ну, не ворчи! – ответил Гефест. – У меня тут есть кое-какие знакомства по работе. Эроту стрелы кую, Гермесу сундук обещал. Деловые связи… Я с ними поговорю. Думаю, на днях Менелай соберет дружину и отбудет на войну. Елена ваша – та еще штучка, вроде моей жены. Так что муж твой уедет с царем лет на десять. Ты же не против?

– Совсем не против! – отвечала Алкеста. – Ты всяко лучше его. А через десять лет видно будет. Может, он вернется с добычей – пара рабов в хозяйстве большая подмога.

– Значит, договорились, – решил Гефест. – Как они отплывут, я к тебе перееду. Моя жена этой войной так увлечется, что и не заметит.

Гера готовила салат из маслин, лука и грибов. Маслины она мариновала сама. Собирала с любимых деревьев только самые крупные и черные и заливала их уксусом, сделанным из вина многолетней выдержки и сдобренным специальными травами. Таких маслин не было больше ни у кого.

Вообще она была прекрасная хозяйка. Постели в доме были мягкие и душистые. Сад ухожен и составлен так, что цвел почти круглый год. Дети приветливы и воспитанны. Да и сама Гера выглядела тридцатилетней.

Муж, когда приходил вовремя и трезвый, всегда говорил ей, что она богиня домашнего очага. А когда приходил под утро и от него пахло другими женщинами, то ничего не ел и огрызался на каждое ее слово.

Если бы он не был так красив… Она бы просто легла спать, не дожидаясь, и утром подала бы ему завтрак как ни в чем не бывало.

Гера попробовала салат. Лучше и вообразить нельзя…

Иногда Гера ходила к маме и рассказывала, как она живет. Мама утешала ее, говорила, что и отец Геры вел себя как скотина. Но не был таким красавцем, так что и в лучшие минуты с ним было не много радости. А Гера своего любила. Ни у кого на свете не было таких ясных глаз, такой стройной шеи, таких густых кудрявых волос. И руки у него были прекрасные – могучие и умелые.

Опять где-нибудь шляется со своей коровой! Муж ухлестывал за многими, но эту, к которой он ходил постоянно, Гера совершенно не выносила. Говорили, что она на редкость хороша собой и тоже очень вкусно готовит, а он любил поесть и понимал толк в еде и вине.

Наконец, уже ближе к утру, хлопнула дверь. Муж, пьяный и виноватый, заглянул в спальню.

– Будешь есть? – спросила Гера.

– Нет, спасибо, дорогая, я сыт. Важное совещание было, заодно и перекусили.

– Совещание? – взвилась Гера. – С коровой своей совещался о делах вселенной?

– Молчи, дура! Что ты понимаешь в делах вселенной!

– Не меньше твоего! – закричала Гера. – Вместе учились. А ты-то что понимаешь? Смотри, какой бардак развел вокруг!

Гром загрохотал ей в ответ. Тысячи молний засверкали в небе. Зевс светился от гнева и обиды.

«Сейчас сокрушит мироздание», – с запоздалой тревогой подумала Гера.

– Ну ладно, ладно, угомонись, – мирно сказала она. – Там внизу самый сенокос. Зачем им теперь гроза? Ты ведь отвечаешь за все. Ну, извини. Раз в самом деле было совещание, дай я тебя поцелую.

В молодости нимфы были прелестны. Они жили близ источников и следили за живостью и чистотой родников. У хорошей энергичной нимфы ключи не иссякали, окрестные деревья не смели ронять увядшие листья в бурлящие хрустальной водой озерца, и пугливые лани приходили туда напиться чистой воды без опасения встретить на водопое волка или охотника. Разве что иногда после полуденного отдыха к нимфам заглядывал фавн. Парнокопытные состояли с ним в родстве и не возражали.

Со временем экология системы изменилась: римляне настроили водопроводов, часть нимф осталась без работы. Они повзрослели, стали носить туники подлиннее. Некоторые освоили смежную профессию и перешли в нереиды. Другие оставили за собой полставки, повыходили замуж, пристрастились к домашнему хозяйству. Ах как всходили у них пироги и цвели левкои!

Время обтекало буколики и георгики. Дриады в духе эпохи интенсифицировали свой труд. Так что теперь одна дриада обслуживала несколько деревьев, а отдельные, особо самонадеянные, и целый лесок. Разумеется, леса от таких перемен поредели. Дровосеки, мужья бывших нимф, чувствовали себя уверенно. Постепенно на месте вырубленных дубрав зашумели стадионы, над корнями священных рощ вольно раскинулись атомные электростанции, а оставленные попечением реки обзавелись набережными и пересеклись мостами, по которым мчатся белые поезда.

Старушки-нимфы давно поумирали, а дочери их дочерей перебрались в нынешнюю жизнь. Оры стали совершенно безответственными, и порядок в природе нарушается поминутно: дождь идет до декабря, снег выпадает в мае. И то сказать – девушки работают в тяжелых условиях… Одно время приболела наяда Пятницкого шоссе, что обитала у Юрлова, и вечера напролет сотни поселян проводили в пробках.

Нимфы водостоков следят, чтобы дожди не заливали шоссе, но, если проекты новых дорог им не отсылают на подпись, никакие расчеты и дренажи не помогают. Они обидчивы…

Когда Геката не в духе, выключаются светофоры на перекрестках. И боже вас упаси, если вы рассердили нимфу сервера. Он зависнет на долгие часы, и вся информация будет недоступна, пока сатиры из отдела компьютерной связи не улестят ее мольбами, анекдотами и мелкими подношениями. Имейте в виду!

Фердинанд и Изабелла ужинали воскресным вечером. Фердинанд ел, что было на тарелке, и тосковал о своей дочке Хуаните. Кто бы мог подумать, что случится подобное несчастье? Они, конечно, выдали ее замуж из политических соображений, но это ведь дело обычное. Она и не возражала. Муж как муж – герцог и все, что положено. Правда, у него было прозвище, и его следовало принять во внимание…

Фердинанд понимал, что ужасно виноват перед девочкой. Он жевал мясо, не чувствуя вкуса, и представлял ее, зареванную и растрепанную. Он любил ее больше всех остальных детей – она была похожа на него. Тихая и задумчивая. Все предпосылки, чтобы прожить жизнь счастливо, переменяя платья, расшитые драгоценностями, и слушая канцоны, посвященные красоте и мудрости Хуаны Испанской, герцогини Бургундской, супруги Филиппа Красивого. А вышло ужасное и неслыханное. Она влюбилась в мужа…

Фердинанд посмотрел на Изабеллу и прикинул, какова бы была его жизнь, если бы он любил не свою нежную курочку Аниту, а спесивую и брюзгливую жену. Он выпил стакан хереса, еще раз глянул на супругу и сказал себе: «Клянусь, я еще доберусь до этого Филиппа. И посмотрим, будет ли он таким уж красивым, когда это случится!»[16]

Изабелла попробовала баранину, скривилась и велела переменить тарелку. Взяла пулярку – и отставила. Отведала жареного поросенка – и, сдерживая во имя этикета крик ярости, приказала позвать придворного, ответственного за трапезы.

Пока сеньор Моралес спешил к разъяренной королеве, она обратилась к мужу:

– Фердинанд, как вы можете есть эту… дрянь?

– А что, дорогая, наша еда не вкусна? – удивился король Арагона.

Изабелла покрылась красными пятнами, как всегда, когда, сдерживая гнев, заставляла себя оставаться в рамках приличий.

– Удивляюсь вам, дорогой супруг! Да разве вы не замечаете, что все блюда одного вкуса и вкус этот мог бы принадлежать траве или свечному воску?

– Ваши католические величества! – в ужасе заверещал подбежавший придворный. – В Гранаде не осталось перца. Главный повар ваших величеств пытался заколоться кухонным ножом. Уже посланы люди в Толедо, Вальядолид и Кордову. Но целая флотилия с пряностями утонула, как вы знаете, возвращаясь из Индии. Ураган… Пряности закончились везде…

– Так пошлите другую флотилию! Я не могу есть эту дрянь! Капитан Колумб! Мы с моим августейшим супругом больше не сомневаемся и готовы финансировать плавание, о котором вы просили. Если найдете короткий путь в Индию, наши кушанья станут съедобными регулярно, а не только в хорошую погоду! Уточните детали с казначеем и министром иностранных дел. Подавайте десерт!!!

«Избалованная стерва, – подумал Фердинанд, улыбаясь жене. – Пряности ее беспокоят! А то, что родная дочь сходит с ума в одиночестве, ее не беспокоит! Что муж запер ее, как сумасшедшую, и развлекается с другими – ее не беспокоит! Да она уже и забыла. Одни прихоти на уме…»

Колумб досидел до конца ужина, поклонился удаляющимся королю и королеве и бросился вслед за придворным. Мешочек золота и бриллиантовое кольцо – приданое, которое он получил за жену, – перешли в руки сеньора Моралеса. Цена немалая, да ведь он и рисковал многим.

– «Монжуа и Сен-Дени! – вскричал Готфрид де Клермон-Тоннер, пришпоривая коня и увлекая весь отряд, следовавший за ним из овернского имения до самого сердца сарацинских укреплений Святой Земли. Он приподнялся на стременах и обрушил двуручный меч на заостренный шлем отважного мусульманина, беззаботно принявшего бой с могучим рыцарем. Тяжелый меч скользнул по округлой поверхности и неминуемо обрушился бы на плечо сарацина, если бы обученный арабский жеребец не прянул вбок, вынося седока из-под смертоносного удара…»

– Вы опять читаете роман, монсеньор, – сурово сказал аббат де Вержи. – Это бессмысленно, бесполезно, и некоторые даже считают, что грешно.

– Зато это гораздо интереснее, чем те задания, которые вы мне задаете, – ответил мальчик. – Я уже выучил восемь латинских глаголов и прочел огромный кусок из жития святого Патрика. Благодарение Всевышнему, мне довольно прочитать один раз, чтобы пересказать вам урок без ошибок.

– Вы необыкновенно талантливы, монсеньор. Однако вы могли бы тратить время с большей пользой. Когда его величество вернется из похода, он спросит меня о вашем прилежании, и я не знаю, что отвечу ему…

– Вероятно, он и меня спросит о ваших талантах воспитателя. И я тоже раздумываю о том, что ему ответить, – любезно сказал принц. – Я больше не задерживаю вас, месье.

Аббат де Вержи низко поклонился и вышел из комнаты. Этот мальчик обладал железной волей, недетским хладнокровием и замечательной способностью запоминать все и навсегда. Угрожать ему было ужасной ошибкой.

Аббат подумал, что совершил самоубийственную глупость и ничто, совершенно ничто не сможет вернуть ему благосклонность будущего короля. Впрочем, он и сам был неглуп и не лишен дарований. Так что, может быть… может быть, у него еще есть шанс…

Назавтра аббат де Вержи не явился во дворец в урочный час. Принцу сообщили, что он слег, мучимый сердечной слабостью, головокружением и бессонницей. Принц послал больному корзину фруктов и свои пожелания скорейшего выздоровления.

Через месяц аббат де Вержи почтительно испросил аудиенцию у его высочества и был допущен в малый кабинет личных покоев принца сразу же после игры в мяч. Мальчик еще был слегка запыхавшимся, но благосклонно осведомился о состоянии здоровья аббата и его дальнейших намерениях.

– Ваше высочество! – сказал старый аббат, и принц с удивлением услышал, что голос его дрожит от волнения. – Я принес вам подарок. Это роман, который я написал для вас во время моей болезни. Я никогда прежде… Простите меня, я волнуюсь… Он называется «Прекрасная Магеллона». Вы прочли много подобных книг и можете быть беспристрастным судьей. Я приду завтра, и вы скажете мне, удался ли мой труд. Одна просьба, монсеньор: автор должен остаться неизвестным. Моя репутация… вы понимаете…

Назавтра наследник престола не стал ждать визита своего бывшего учителя. Он сам поехал к нему домой.

– Дорогой мой! – сказал мальчик. – Я горжусь тем, что я ваш ученик! Это лучший роман из всех, что я прочел в жизни. Возвращайтесь! Я хочу, чтобы вы были моим главным учителем. Те, кто заменяют вас, глупы, льстивы и трусливы. Помнится, вы хотели добавить что-то в программу моего обучения? Я готов. Древнееврейский язык, кажется… и географию… и астрономию? – Он улыбнулся. – Или что-нибудь еще?

Мальчики с утра поиграли в мяч, набегались, ловя друг друга, немножко поссорились, даже подрались. А потом помирились, сходили в дом за книгами и теперь читали, лежа на траве в тени огромного клена.

Жози было тринадцать. Он с упоением читал старую книгу, то и дело порываясь рассказать брату, какие интересные вещи только что вычитал.

У двенадцатилетнего Поли на траве лежала целая стопка. Он не очень любил вымыслы, поэтому взял из дома пять книг – в надежде найти что-нибудь интересное. Почитал несколько страниц из маминого романа: любовь, тоскующая девица, бледный кавалер… Сплошные выдумки, да еще и скучнейшие.

Пожаловался Жози. Тот ответил, что читал, книжка интересная, там дальше очень трогательные сцены.

– А, ерунда, – отмахнулся Поли.

Взял другую, про пиратов. Прочитал страниц десять, пролистал полкниги, почитал еще немножко и бросил на траву.

– Что, – спросил Жози, – не понравилось?

– Чепуха какая-то, – ответил Поли. – «Поставили паруса и ринулись на врага!» А как поставили? Какие паруса? Автор сам не знает. Пишет для дураков вроде тебя.

Наконец Поли нашел подходящую книгу и ушел в нее с головой.

– Что, нашел? – спросил Жози.

– Это по математике, – медленно ответил Поли. – Не совсем понятно, но очень интересно.

– А я такое сейчас прочел! Вот послушай: «Цезарь, переодевшись рабом, плыл в лодке. Разыгралась буря. Лодочник и его гребцы бросили весла и, рыдая, молились Нептуну. Они не сомневались, что утонут. Тогда Цезарь сказал лодочнику: “Не беспокойся! Ты везешь Цезаря и его счастье!” Лодочник и гребцы сразу поняли, что спасены, схватились за весла и доставили великого Цезаря на берег». Что скажешь, Поли?

Поли отложил книгу и присел, опираясь о ствол дерева.

– А что тут такого? Разумеется, лодочник может утонуть, а Цезарь – нет! Разве ты не уверен, что будет так, как тебе надо?

– Я – нет, – засмеялся Жози. – Я даже не уверен, что сдам экзамен по математике.

– Разумеется, сдашь, – проворчал Поли. – Ты же мой брат. Не говори глупостей. Нас ожидает великое будущее. Ты еще станешь королем!

От неожиданности оба расхохотались.

Из дома к дереву шла служанка. Она остановилась возле мальчиков, сделала книксен и сказала:

– Сеньор Жозеф, сеньор Наполеон, ваша матушка велела передать, что вас ждут к обеду.

Мальчики побежали домой. Служанка подняла с травы книжки и не торопясь пошла за ними следом.

Госпожа Джоконда проснулась, как обычно, на рассвете. Муж спал рядом на огромной резной кровати. Он купил ее к свадьбе, не желая смущать юную супругу напоминаниями о двух предыдущих женах, умерших в родах. На кровать Франческо ди Барталомео не пожалел лучших драпировок, какие только можно было выписать из Венеции. То есть самых лучших между Китаем и Британией.

Молодая хозяйка встала – семья требовала забот. Служанка проснулась без понуканий, подала умыться, одела, наскоро причесала и самым простым манером заколола на затылке каштановые волосы. Лиза улыбнулась ей и вышла в маленький внутренний садик. Новый садовник Дарио, как и положено, поливал куртины. Лиза велела ему озаботиться, чтобы к осени клумбы цвели синими и алыми цветами, и сказала, что довольна, что приняла его в свой дом. Прежний был нерадив и неискусен. Дарио расцвел улыбкой и низко поклонился.

Лиза наведалась в детскую. Малышка уже проснулась, и кормилица, с трудом продирая глаза, щебетала ей что-то ласковое, запихивая свои растрепавшиеся во сне волосы под чепец. Мать взяла девочку на руки, поцеловала во влажные кудряшки и милый носик, дождалась, пока нянька оправит юбки и достанет тяжелую грудь, и передала ей дитя. Старшие дети еще спали. На лице у Джакомо мать разглядела несколько красных точек. Однако он спал спокойно, жара не было. Госпожа улыбнулась кормилице и покинула детскую.

Направляясь на кухню, она увидела, что младшая служанка старательно моет пол в галерее. «Ты хорошая девушка, – сказала ей хозяйка и улыбнулась. – В такой ранний час уже почти закончила всю галерею. Сегодня вечером я отпущу тебя погулять».

В кухне повара еще не было – должно быть, он покупал свежую рыбу на рынке. Но кухарка и мальчишка-помощник уже растапливали печь и готовились выпекать утренние булочки. «Послушай, Лючия, – сказала Лиза, – не забудь! Это очень важно. Передай повару, что с сегодняшнего дня он не должен класть орехи и мед ни в какие кушанья. Кажется, они вредят Джакомо. Я знаю, вы не сделаете ничего такого, что причинит вред моему ребенку». Она улыбнулась и прошла в кабинет мужа. Там донна Джокондо с полчаса просматривала, хмурясь, бухгалтерские книги. Затем позвонила в колокольчик и приказала срочно вызвать управляющего. Он квартировал на той же улице и уже через пятнадцать минут, запыхавшись и утирая пот, кланялся супруге хозяина.

– Сеньор Солоццо, – сказала молодая женщина, – пока мой супруг почивает, я хотела бы прояснить с вашей помощью один деликатный вопрос. Вы ведь не откажете мне в откровенности, не так ли? Я уже несколько лет встречаю с вашей стороны только добросовестность и полную преданность. Объясните мне: наши корабли возвращаются, благодарение Господу, благополучно, цены на шелка неизменно растут. Отчего же наши доходы не увеличиваются ни на флорин уже шестой год? Ведь расходы умножаются… Я спрашивала об этом у мужа – он не скрывает от меня ничего, но сам плохо понимает происходящее. Да, по правде говоря, и не слишком им интересуется.

– Мадонна, – сказал почтительно управляющий, – вы мудрая женщина. Все дело упирается в старинный договор, заключенный еще батюшкой вашего супруга с семейством Гвиччарди. Он обязывает нас сохранять единые цены, а это нам невыгодно. Дом Гвиччарди управляется из рук вон плохо, и им приходится удовлетворяться жалкой прибылью. А мы могли бы процветать, но этот договор тянет нас на дно.

Лиза слушала изумленно, чуть приоткрыв рот. Потом она порывисто встала, вышла из комнаты и скоро вернулась с маленьким сундучком.

– Выполните еще одно поручение, сеньор Солоццо. Передайте это украшение, – она открыла шкатулку и показала таящееся в ней ожерелье, – сеньоре Гвиччарди. Джулия Гвиччарди много лет мечтает о нем. Я дарю ей это сокровище, и взамен она добьется от мужа расторжения нашего договора. Ей это будет несложно. Она вертит мужем, как сама пожелает. Я не прошу ни расписки, ни обязательства – я верю чести флорентийки. Так ей и передайте! А это вам. – Она протянула Солоццо золотую цепь изящной работы.

– Что вы, мона Лиза, – забеспокоился управляющий. – Вы остались без ваших лучших украшений. Я не приму драгоценного подарка…

– Примете, – улыбнулась дама. – Вы должны знать, как я ценю вас. Муж купит мне другие. Наши доходы позволят нам то, что раньше не позволяли. А теперь простите, в этот час, еще до завтрака, ко мне приходит живописец. Сегодня последний сеанс – он заканчивает мой портрет. И она торопливо прошла в свой будуар, пронизанный утренним радостным светом весеннего флорентийского солнца.

Портрет стоял на мольберте. Донна Лиза сердечно поздоровалась с художником, вынула шпильку, распустила волосы, прикрыла голову прозрачной тканью и спокойно уселась в кресло. Пейзаж, платье, кисти рук и прозрачный шарф на плече были уже тщательно прописаны. Художник сурово всматривался в ее лицо, и она ему слегка улыбнулась.

Синьор Амадей Паули был господином мягким и снисходительным. Слуги, конечно, трепетали перед ним, но наказания, которым они подвергались за неизбежные провинности, никогда не были жестокими или изощренными. За лень, небрежность или непочтительность виновную служанку запирали на пару дней в подвале, да и то оставляли ей кувшин воды, а то и краюху хлеба. За воровство наказание было, конечно, телесным, но наказанный уже через полчаса мог продолжать свою работу, так как цель порки состояла не в нанесении ущерба телу, а в исправлении моральных изъянов подданных, вверенных Небом попечению синьора.

И правом первой ночи добрый синьор Паули пользовался не всегда. Во-первых, супруга его поглядывала на этот обычай неодобрительно. И даже строго запретила налог, перекладывающий повинность невесты на плечи всего семейства. Во-вторых, и сам синьор Амадей был требователен к женской красоте. Так что деревенская невеста с огрубевшими руками и белесыми ресницами спокойно сохраняла свою девственность для мужа. Однако иногда для хорошенькой опрятной девушки господин делал исключение – все же он был еще мужчина хоть куда! А любимая супруга уже перешагнула порог тридцатилетия и хотя и исполняла свой долг регулярно, но страсти не выказывала.

Невеста, которую представил кузнец из деревенского поместья, показалась синьору Паули необыкновенно соблазнительной. Он дал разрешение на венчание и пообещал, что ни девушка, ни ее муж не окажутся в накладе, когда она вернется из его спальни к семейному очагу. Оба изъявили покорность. Однако ко дню свадьбы политические заботы совершенно заслонили собой предстоящее маленькое удовольствие. В партии гибеллинов бушевали разногласия, и синьор Паули, виднейший политик Сиены, вернувшись домой после трудного дня, наполненного спорами, обсуждением письма императора и составлением ответа, неожиданно обнаружил в своей спальне девушку под вуалью.

Он был утомлен и огорчен, но велел ей раздеться и лечь в кровать. Она покорно стала раздеваться. Однако что-то в ее движениях побудило синьора Амадея замереть. То, что произошло потом, казалось сном. Мужчина сорока пяти лет, казалось, впервые овладевал женщиной. Он утратил представление о времени, забыл самого себя и только желал, чтобы неслыханное счастье, обрушившееся на него, продолжалось вечно. Под утро он, однако же, задремал.

Проснувшись в одиночестве, синьор Паули позволил себе задуматься. Такая женщина, разумеется, не могла быть невестой кузнеца. И вообще не могла быть жительницей Сиены – невозможно, чтобы подобная красота, грация и искусность остались незамеченными. Он послал за кузнецом и еще до того, как посланные вернулись с сообщением, что кузнец исчез сразу после свадьбы, лихорадочно осмотрел ящики кабинета. Шкатулка, в которой хранились важнейшие секретные документы, опустела. И ключик от нее не висел более на цепочке. Но саму цепочку вместе с крестиком уникальной венецианской работы позаботились вернуть на его шею.

Гвельфы взяли верх. Нет сомнений, что во Флоренции уже сегодня к вечеру будут читать важнейшие письма, доверенные Сиенской республикой его заботам.

С тех пор и до конца дней своих синьор Паули был верен супруге. Верность эту он возвел в принцип и даже опубликовал небольшой трактат, осуждающий право первой ночи и прославляющий незыблемую супружескую верность. Сиенские нобили, оправившись от горького политического поражения и вернув себе способность шутить, называли эту смешную причуду своего соратника «принципом Паули».

Отец Себастьян служил приходским священником в маленьком городе в Андалусии. Он был еще молод, но жизнь его уже казалась расписанной на десятки лет вперед. Прихожане любили своего падре. Его знали как человека образованного, но говорил он просто и сердечно и ни с кем не был суров. Хотя сам падре нередко выглядел печальным, он любил чужую веселость и легко прощал грехи, вызванные легкомыслием.

К своему священническому сану отец Себастьян относился очень серьезно. Иногда его посещали сомнения и греховные желания. Тогда ему казалось, что он не достоин соединять двух отдельных людей в неразделимую пару или отпускать от имени Бога тяжкие грехи. Но и другие священники были не лучше. Он не знал их тайных мыслей, однако поступки их были небезупречны, и тем не менее они соборовали и венчали, крестили и отпевали.

На исповеди Себастьян всегда рассказывал о своей неуверенности, и отец Хосе, который знал его с детства, легко журил за эти сомнения и, кажется, любил за них своего ученика и воспитанника еще больше.

Однажды ночью в дом священника постучались. Сеньора Луисия прислала соседского мальчика с просьбой немедленно прийти для соборования. Ее муж давно болел туберкулезом, и вот он умирал. Отец Себастьян почти бегом взошел по крутому переулку, ведущему к дому Луисии и Педро Гонзаго. Ему было страшно. Весь приход знал, как сильно они любят друг друга. Что за слова может он подобрать для ее утешения? Как уговорить верить в милосердие Божие, когда Господь отнимает у нее человека, без которого жизнь ее лишена смысла и многие годы будет наполнена одной болью?

Когда священник вошел, дон Педро Гонзаго был еще жив. Отец Себастьян хотел начать соборование, но Луисия упала перед ним на колени, цепко обхватила его ноги и, рыдая, стала умолять вернуть ей мужа.

– Вы святой человек! – захлебываясь, кричала она. – Вы можете! Возложите на него руки и скажите то, что сказал Господь наш Иисус, воскрешая Лазаря! Я люблю его не меньше, чем сестры любили того!

Отец Себастьян объяснял ей, что не способен, не умеет, не вправе… Она не слышала. Содрогаясь от ужаса, он понял, что не может противостоять ей и сейчас совершит святотатство, которое будет терзать его всю жизнь до последнего дня. Он кивнул, высвободился из ее рук, положил ладони на лоб умирающего и сказал:

– Педро, встань и живи!

Больной открыл глаза, вытер рукавом пижамы смертный пот, выступивший на его лице, и сказал буднично:

– Так вы действительно святой? А я думал, Луисия преувеличивает…

Он спустил ноги, нашарил под кроватью ночные туфли и встал. Себастьян почувствовал, что дурнота заливает его сердце. Еще пару секунд он видел в тумане, как Педро шарит в буфете в поисках чего-нибудь вкусненького. Потом потерял сознание и упал на ковер.

Дальше пошли ужасные дни. Отца Себастьяна вызвали в Севилью. В епископате почтительные чиновники расспрашивали его о детстве, интересовались, уважали ли соседки его матушку и в каком возрасте прошла конфирмация. Сам епископ несколько раз удостаивал своей беседой. И все, все спрашивали, считает ли он сам чудом исцеление сеньора Гонзаго.

После возвращения из Севильи отец Себастьян больше не ходил в свою церковь. Он оставался дома, занимался домашними делами, которые ужасно запустил: навел порядок в сарае, построил беседку в саду, побелил стены и разбил грядки с цветами.

Соседка, которая приходила стряпать, рассказала, что супруги Гонзаго открыто называют падре святым и, по слухам, ожидается приезд комиссии из Ватикана.

Когда комиссия из Папской академии исследовала вопрос со всех сторон и отбыла в Рим, Себастьян уже покинул Испанию и работал в Мексике учителем испанского языка и литературы. Он прочел в газете, что Папа в специальном письме признал чудом исцеление смертельно больного в Андалусии, и только пожал плечами.

В воскресенье учительница арифметики, тридцатилетняя вдова, симпатизирующая новому коллеге, предложила ему сходить вместе к мессе.

– Я был бы рад, дорогая, сопровождать вас куда угодно, – галантно ответил он, – но в церковь я не хожу. Я не верю в Бога.

Золушка была горькой сироткой. Весь день она сидела у большого камина в огромном сумрачном зале и рисовала прутиком на золе печальные истории из своей жизни. Нет, конечно, мама и папа у нее были, но что с того?

Мама заходила в зал и говорила ей:

– Детка! Ну что ты сидишь здесь одна? Твои сестры резвятся на солнышке на дворцовой лужайке. Выгляни в окошко – фрейлины крутят веревочку, а принцессы прыгают через нее и смеются. И пажи играют им на флейтах… Так весело…

– Ах, оставьте, мама! – говорила Золушка. – Им весело, потому что вы с папой любите их больше, чем меня. Вон Ангелине вы подарили на праздник спаниеля, а Мериетте – перстенек со сверкающими камушками!

– А тебе пони и диадему, – тихо отвечала мама.

– А я хотела спаниеля и перстенек! Вы никогда обо мне не думаете! – И Золушка, топнув ногой, принималась плакать.

Папа-король отвлекался от государственных дел и говорил: «Ребенок несчастлив! Мы плохие родители!»

Звали, конечно, психологов. Золушка немножко оживлялась, рассказывая им о своих несчастьях, но, когда они уходили, снова мрачнела и подсаживалась к камину.

Делать нечего – пришлось вызвать добрую фею Мелюзину. У феи были собственные семейные проблемы, она откладывала визит со дня на день и прибыла во дворец, когда Золушке уже исполнилось шестнадцать.

Звезды сошли с небес и роились вокруг милой головки феи, а некоторые осыпались на ее синий бархатный плащ и сияли на нем, как огоньки новогодней гирлянды. Волшебная палочка Мелюзины искрилась и рассыпала лучи, осветившие сумрачный каминный зал, где слонялась, по обыкновению, унылая Золушка. Могущество феи в эту минуту позволяло вылечить смертельно больного и оживить умершего. Но Золушка, посмотрев на нее, только сказала:

– Если бы родители меня любили, у меня был бы такой же драгоценный бархатный плащ!

И печальная Мелюзина призналась в своем бессилии.

– Позовите меня на ее свадьбу, – сказала фея. – Я сумею помочь бедному принцу. Он будет видеть свою жену не такой, какая она есть, а такой, как ему хотелось бы. Я уже сделала это для множества других принцев. Очень действенное чудо. Одно из моих самых любимых.

К маме в гости зашел сосед-пекарь. Принес пирожков и горшочек маслица. И бутылку бургундского. Мама была довольна. Сама она готовить не любила, а печь не умела.

– Вот что, детка, – сказала она, – сходи-ка к бабушке. Отнеси ей пяток пирожков и баночку маслица. Знаешь, где она живет? Прямиком через лес, у озера на опушке. Там ее домик. Мы с тобой к ней однажды ходили. Что-то давно свекровь не навещает нас. Не заболела ли? Туда дороги часика два. Там переночуешь и утром вернешься обратно. Бабушке привет.

Красная Шапочка надела свой капор и пошла. Она еще никогда не ходила одна так далеко. Ей было интересно в лесу, она собирала цветочки, ела ягоды, какие попадались по дороге, и слушала птичек. Один раз она погналась за бабочкой, зацепилась за корень, упала и расшибла коленку.

– Это кто у нас тут плачет? – спросил приятный ласковый голос. Девочку подняли и поставили на ножки. Рядом стоял незнакомый волк.

– Как тебя зовут, девочка? – вкрадчиво спросил он. – А сколько тебе лет?

– Четыре года, – честно ответила Красная Шапочка.

– Что же ты делаешь одна в темном лесу?

– Мама послала меня к бабушке. Отнести пирожков и баночку маслица. Туда всего два часа пути, но я заблудилась и потеряла тропинку. И упала. И промочила ноги в ручье. И у меня живот болит. Наверное, я ела плохие ягоды.

– Вот как! – сказал волк. – Я должен расследовать обстоятельства. К бабушке тебе идти незачем: баночка разбилась, пирожки в осколках, и ты не знаешь адреса. Пойдем-ка, я отведу тебя назад, в деревню, к маме.

У мамы дома было шумно и весело. Из-за ставня слышались песни, которые распевали мама с пекарем.

Волк властно отворил дверь, рявкнул, и в домике стало тихо. Тогда он встал на задние лапы и медленно и величественно сообщил, что по поручению его светлости герцога Бургундского ему приказано исполнять в герцогстве функции социального работника. То, что он наблюдает, подпадает под указ Герцога о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. Ребенок оставлен без присмотра, жизнь его подвергается опасностям: лес полон диких зверей, глубоких водоемов и несъедобных растений. Отягчающим обстоятельством служит наблюдаемое им аморальное поведение родительницы, которое может подать дурной пример подрастающей девочке.

В силу чего мать признается неспособной к воспитанию дочери и Красная Шапочка немедленно передается под опеку Дровосеку и его жене, которые зарекомендовали себя как умелые воспитатели семерых детей, включая ребенка с особыми потребностями, Мальчика-с-пальчик.

Когда Господь творил планету, он излил на нее много красоты и выдумки. Но с необыкновенной, исключительной любовью и нежностью сотворил Всевышний красавицу Италию.

А что особенно прекрасно в этой земле? Найдутся, конечно, простаки, которые закричат: «Тоскана, Тоскана!» Ну что же, Тоскана очень хороша. Простим им этот возглас. Но чистую правду скажу вам сейчас я: «Особенно Ломбардия!»

А там, в Ломбардии, лучший город – конечно же Кремона. И воздух в Кремоне так чист, небо такое синее и река По такая плавная, что каждый, кто родился и вырос там, с детства безошибочно отличает истинно прекрасное от подделки.

Всякий лодочник там сочиняет стихи, любой бондарь разбирается в архитектуре и без размышлений отличает ионическую капитель от коринфской. А уж музыка там разлита повсюду и собирается в лужицы, как дождевая вода после ливня. Множество музыкантов сочиняют симфонии и концерты и играют их одинаково охотно как для кремонского герцога, так и для детишек из соседнего двора.

И инструменты, на которых они играют, сделаны, конечно, в Кремоне. Солнце и Луна, день и ночь оглядывающие с любопытством, что происходит на Земле, не видели скрипичных мастеров лучше, чем те, что родились и жили в этом лучшем из городов. Скрипки, сотворенные их руками, сделаны из редчайших пород дерева, струны – из жил самых красивых семимесячных ягнят, выращенных в Южной Италии. Лак – из смол самых прекрасных пиний, и инструменты получались у них такие певучие и красивые, каких потом никому не удавалось создать за триста лет, что прошли с тех пор.

Однажды мастер Амати отпер дверь в мастерскую и не увидел на рабочем столе свою последнюю, самую любимую скрипку, которую он окончил только накануне. Он встал рано утром и почти бежал, чтобы дотронуться дрожащими пальцами до этого совершенства, но скрипка исчезла.

Вместо нее на столе сидела прекрасная девушка. Она была голенькая, и, прежде чем накинуть на ее смуглое безупречное тело свой плащ, мастер разглядел тонкую талию, совершенные бедра, нежные округлые плечи и стройную шею. Он, конечно, узнал ее: его скрипка ожила.

– Как зовут тебя? – спросил мастер.

И голос ее был так певуч и гармоничен, что, не поняв ответа, он упал в обморок.

Девушка вышла замуж за лучшего ученика старого мастера и осталась в мастерской.

С тех пор это стало случаться довольно часто. Лучшие скрипки превращались в женщин.

Скрипка-четвертушка, совершеннейшая из всех, что доводилось делать земным мастерам, наутро после того, как была признана окончательно готовой, превратилась в нежную прелестную семилетнюю девочку, которую удочерили бездетные музыканты. Она пела на их концертах, и любители музыки приезжали на эти концерты со всех краев земли и даже приплывали из-за океана. Потом она, конечно, вышла замуж за молодого скрипичного мастера, и они были очень счастливы.

Все уже привыкли к кремонским превращениям, и мастера не жалели своих лучших творений, за которые можно было выручить столько денег, что достало бы купить небольшое палаццо. Напротив, они ждали, какую из скрипок ее совершенство наделит женской душой, и женились на красавицах с неземными голосами.

А закончилось это печально. Однажды ожила виолончель. Она превратилась в сорокалетнюю женщину с глубокой властной колоратурой. Пропорции ее тела были, конечно, безупречны. А все же сорокалетняя матрона совсем не то же самое, что чарующая юная девушка с нежным сопрано. Она пожелала выйти замуж за мастера, сотворившего ее, и семнадцатилетний юноша не посмел уклониться.

Тут уж она стала хозяйкой, и с тех пор никакие струнные не были настолько божественны, чтобы в них могла поселиться женская душа. Так и закончились кремонские превращения.

Александр Янай был красивым мужчиной тридцати четырех лет. У него были вьющиеся волосы, почти не тронутые сединой, прямой нос и внимательные черные глаза под безупречными дугами бровей. Лицо он тщательно брил в соседней цирюльне. Хитоны носил самые элегантные и сандалии заказывал у лучшего сапожника Иерусалима. У Александра был прекрасный дом с небольшим ухоженным садом на Хевронской дороге.

Он гордился тем, что не следует суевериям стариков, хотя и вспоминал с умилением, как ходил вместе с дедом, отцом и мамой, братьями отца и их семьями в храм, ведя на веревочке собственного ягненка для великой пасхальной жертвы. Как они все стояли, перешучиваясь, в блеющей и мекающей очереди к жертвеннику, а потом сидели у деда за роскошным праздничным столом, где вместо хлеба лежали опресноки[17].

Взрослый Александр в храм не ходил и никаких обычаев не соблюдал. Правда, и Зевсу не поклонялся. Он был образованным человеком широких взглядов, больше всех авторов любил Аристотеля и гордился, что его восьмилетние близнецы уже читают с греком-воспитателем третью главу «Илиады».

Книжная лавка Александра находилась на улице Яффы. У него был богатейший выбор книг: трактаты по философии, естествознанию, истории и медицине, стихи, пьесы Архилоха и Аристофана и даже свитки на латыни, которую знали немногие.

В последнее время, в связи с бессмысленными и вздорными ограничениями властей, запретивших все еврейское, Александру пришлось спрятать все свитки, написанные на иврите, в кладовку. Гонения на язык и религию стариков раздражали его и казались недостойными великой греческой культуры, призванной нести просвещение и свободу.

Он мрачнел, слушая рассказы знакомых о разрушении синагоги в Храмовом дворе, о сожженных рукописях и людях, арестованных за сделанное сыну обрезание или найденный в доме букварь. У себя дома Александр говорил по-гречески и переходил на иврит, только если хотел сказать жене что-нибудь, чего дети не должны были понять. Но мысль о том, что книги в кладовке подвергают его опасности и лучше бы их уничтожить, лишила его сна.

И в лавке теперь больше, чем книг, папирусов, вощеных дощечек, стилосов, перьев и чернил, покупали пемзы. Александр и сам подумывал, что лучше не сжечь пергаменты, лежащие под лестницей, а стереть текст, так чтобы его нельзя было прочесть. Эта мысль преследовала его по ночам. Он слышал в полусне скребущий звук пемзы и видел священные свитки, превращающиеся под руками трудолюбивых трусов в куски второсортного пергамента.

Бессонница томила и одолевала его. Самой страшной была мысль о том, что, когда минуют отвратительные времена, не останется людей, которые сумеют заново написать исчезнувшие слова. Его собственные дети не знали букв святого языка. Раньше он и не думал учить их ивритским буквам. А теперь это было смертельно опасно.

Однажды, придя в свою лавку в полусне, Александр взял с полки игрушку – восьмигранный черный деревянный волчок. Вырезал стилосом на мягком дереве по одной букве на каждой грани и аккуратно закрасил углубления красными чернилами. Игрушка стала яркой и нарядной. Он закрутил волчок. И ח ז ו ה ד ג ב א слились в черно-красный узор. Он вышел на улицу, позвал мальчишку, слоняющегося без дела, и дал ему игрушку.

– Покажи ее отцу, – сказал Александр Янай. – Скажи, что я дал. Если он разрешит – играй.

В эту ночь ему удалось проспать несколько часов подряд. Утром, вместо того чтобы открывать свою лавку, Александр пошел к столяру и заказал ему сто одинаковых деревянных волчков. Он вписывал в них красные буквы – на трех волчках помещался весь алеф-бет. Александр сам раздал игрушки детям, не забывая каждому напомнить, что играть в них можно только с разрешения отца.

Он купил хибарку цирюльника и устроил там склад для своей лавки, а дверь в старую кладовку под лестницей замуровал и закрасил. То, что осталось внутри, будет спокойно дожидаться лучших времен. Теперь он снова научился смеяться, а вечером засыпал, как только добирался до своего ложа. Ему снились играющие дети, и во сне он улыбался.

У одного богатого еврея было несколько слуг. И он платил всем по-разному. Однажды раздосадованный Йоселе пришел к хозяину и стал жаловаться: «Я работаю на тебя с рассвета и до ночи, весь день бегаю по твоим поручениям, не знаю отдыха, а ты мне в пятницу даешь четыре гривенника. А Хаим никуда не торопится, ходит со своей тетрадкой, как барин, да еще на других слуг покрикивает, а ты платишь ему три рубля в неделю. Где же здесь справедливость?»

Хозяин посмотрел на него, почесал пальцем затылок и, не отвечая, велел пойти узнать, что за шум за окном.

Йоселе выбежал за дверь, вернулся и сказал, что за окном телеги остановились и возчики галдят.

– Откуда телеги? – спросил хозяин.

Йоселе выскочил на улицу, поговорил с одним из кучеров и моментально вернулся. – Из Черновиц, хозяин!

– А куда едут?

Йоселе выбежал из дома, разузнал и мигом воротился.

– В Житомир!

– А что везут?

Йоселе, не ленясь, побежал за дверь, быстро обернулся и сообщил:

– Овес!

– Почем будут продавать?

Йоселе, не медля, с радостью бросился выполнять поручение. Прибежал, запыхавшись, и ответил:

– По тридцать пять копеек за мешок

– Ну что же, – сказал хозяин, – хорошо! Пойди позови ко мне Хаима.

Пришел Хаим.

– Что там за окном? – спросил хозяин.

– Там обоз, – отвечает Хаим. – Везет из Черновиц в Житомир сто двадцать мешков овса. Собирались продавать по тридцать пять копеек за мешок, но я их убедил, что овес отлично уродился и больше как по тридцать они не выручат, да еще им ехать неделю. Так что мы сторговались, они нам отдали по двадцать шесть. Как раз теперь сгружают. Заодно у нас две бочки меда купили. И как они теперь возвращаются обратно, то бесплатно подвезут тетю Басю до ее больной сестры в Кицмань.

– Так! – сказал хозяин, повернувшись к Йоселе. – Понял, шлемазл? За то я ему и плачу двенадцать рублей в месяц. А ты и есть фир гилдикер мишурес!

Дорогая Ханна! Как давно мы с тобой не виделись! Как я хочу обнять тебя и выплакать свое горе не чернилами, а слезами. Мне писали, что Арон болен, и понятно, что ты не можешь его оставить, чтобы навестить меня в Дюссельдорфе. И я не могу приехать к тебе даже на короткое время – Самсон тоже плохо себя чувствует. Он потерял покой, почти все наше состояние, и Гарри сводит его в могилу своим непослушанием.

Я знаю, ты любишь Гарри больше, чем Шарлотту, Густава и Максимилиана. Едва ли не больше, чем своих собственных детей. Когда они были маленькими, ты всегда защищала его и смягчала нашу строгость своим смехом и лаской. А если скверный мальчишка, исчерпав наше терпение, стоял в углу, то уж наверно жевал пастилу, тайком полученную из твоих рук. Да я и сама виновата в чрезмерной снисходительности. Он такой… блестящий, остроумный, непредсказуемый. Я занималась с ним больше, чем с другими детьми, и он делал успехи в ученье быстрее, чем кто-нибудь из них. Для меня было радостью читать ему книги и выслушивать его удивительные и неожиданные для ребенка замечания. Но все это в прошлом. Ему придется, как и всем остальным, зарабатывать деньги. И не в сказках и поэмах, а в реальной грубой жизни. Арон послал его в экономическое училище. Он был там из последних, что свалилось позором на голову Арона, привыкшего к похвалам его детям со стороны всех школ и учителей. Все же его послали на стажировку во Франкфурт, но он не оправдал доверия наставников и был отправлен домой. Тогда брат Самсона Соломон согласился взять его счетоводом в свой банк в Альтоне. Гарри там так скучал и томился, что потерял аппетит, похудел и стал похож на чахоточного. Мудрый Соломон принял рискованное решение: он сказал, что юноша очень умен, но ему трудно под надзором, ему нужны самостоятельность и ответственность. Он поставил Гарри во главе одной из своих маленьких фирм и позволил ему вести дела по своему разумению. За полгода фирма разорилась. Соломон – богатый человек, ущерб для него не так тяжел. Но он был поражен, что сделал неправильный шаг, кажется, первую ошибку в своей жизни. Гарри он больше знать не хочет. Тем более что мальчишка увивался за Амалией, у которой есть жених, гораздо более достойный человек, чем твой племянник. Бездельник сказал, что хочет поступать в Боннский университет. Самсон оплатил переезд, квартиру и обучение. За несколько дней Гарри уведомил, что юридический факультет ему скучен и он хочет перейти в Геттингенский. Новые деньги на переезд и на оплату – и ничего! Эту историю ты, наверное, слышала, хоть и не от меня… Его выгнали из университета за ДУЭЛЬ! Еврейское ли это дело – дуэли? Что этот паршивец возомнил о себе? Я плакала, не в силах остановиться, несколько дней и ночей. Пока наш раввин не сказал мне, что я провоцирую Творца послать мне более вескую причину для скорби.

Он все-таки окончил Берлинский университет и даже получил степень доктора, но для этого ему пришлось – мне трудно это выговорить – креститься. Ты можешь в это поверить, дорогая? Он сказал, что если Париж стоит обедни, то и Берлин стоит проповеди… вечные шуточки… До сих пор я не писала тебе об этих ужасных огорчениях, но теперь… Ты знаешь, мы не религиозны, но как я пойду в синагогу на Йом-кипур??[18] Порядочные женщины не захотят и сидеть рядом с матерью отступника. Какую печаль принес нам этот мальчик, Ханна! Какую печаль!

Прости, что окунула тебя в самый омут моих горестей. Но кому же, как не любимой сестренке, поведаю без утайки свои несчастья? Передавай от меня и Самсона привет мужу и детям. Дай Бог Натану полного выздоровления, а вам всем достатка и благополучия. И нахес[19] от детей!

Твоя Пейра

Дорогая моя Пейра! Арону стало намного лучше. У врачей появилась надежда, так что, может быть, через несколько месяцев, когда он окончательно оправится от болезни, я приеду повидаться с тобой. А пока напишу пару сердитых слов тебе в утешение.

Ты лукавишь, дорогая! Не пишешь ни слова о главном. Называешь его детским именем Гарри. Ты бы еще написала: Хайм – так его нарекли при обрезании, правда? Назови своего сына настоящим именем, ведь он великий немецкий поэт Генрих Гейне. Будто ты не читала его стихов и не плакала над ними, как все остальные женщины Германии. Не он ли написал лучшее стихотворение из существующих в немецком языке?

И после этого ты толкуешь о религии, деньгах, счетах, дуэлях? Благодари Господа каждый день, что твое чрево от семени твоего любимого мужа породило это чудо природы.

Будь радостна, моя сестренка! Твоя участь завидна каждой жительнице Германии. Люблю тебя и твоих домочадцев. Счастья вам в этом году и в следующие!

Твоя Ханна

Когда-то стерлинг был маленькой тоненькой серебряной монеткой. Вроде рыбной чешуйки. Беднякам, чтобы купить новое сито или пару деревянных башмаков, – в самый раз. А богатые, чтобы не пересчитывать мелочь, назначали цену по весу. Хороший меч, или боевой конь, или участок земли стоили несколько фунтов стерлингов. На одной чаше весов фунтовая железная гиря, а на другую насыпают совком стерлинги. Пока не уравновесят гирю.

И на иврите тоже деньги – это «кесеф», серебро. А шекель – это мера веса. Скорее всего, была у каждого торговца такая гирька. И платой было сколько-то шекелей серебра.

В Москве рубили на четыре части серебряную новгородскую гривну. Каждый обрубок назывался рубль.

Моисею после сорокалетнего блуждания по пустыне не было дано войти в Землю обетованную. Он умер на пороге. Согрешил он тем, что, добывая воду из скалы, ударил по ней что есть силы своей палкой, опираясь на которую, брел почти полвека со всем своим ропщущим, вечно недовольным и всегда сомневающимся народом. Господь счел это маловерием. Довольно было коснуться скалы.

Кажется, претензия надуманная, нет? Палка в руках. Скала перед носом. Народ мучит жажда. Старик, еле стоя на ногах, последним усилием стучит в серую страшную сухую стену. В чем же дело? За что наказан?

Мужчина пришел к раввину и сказал: «Рабби, я завтра женюсь. Но на мне такой грех, что я не могу радоваться и радовать жену своей беззаботностью. В детстве я учился в ешиве[21]. Иерусалим был в осаде. Еды почти не было. Мы все были всегда голодные. Я увидел монетку на столе у меламеда[22], не удержался и схватил ее. Меламед сразу заметил. Раскричался, велел всем поднять руки и стал шарить по карманам. Я смертельно испугался и успел сунуть монету в карман соседу. Меламед нашел у него в кармане. Побил его своей палкой, ругал его целый день, написал родителям мальчика, что он вор. И дома его тоже побили. Все дети насмехались над ним и не хотели с ним играть. В конце концов он сбежал из ешивы и из дома и прибился к какому-то кибуцу[23]. Теперь он неверующий, а я уже десять лет тащу этот двойной грех на своей совести».

Раввин ответил: «Успокойся! На тебе нет греха – ты был голодным ребенком. Кто осудит голодного ребенка? И на том мальчике, что ушел в кибуц, тоже нет греха. И он был голодным, гонимым, несчастным ребенком. И нашел себе убежище. Иди с миром и живи со своей женой счастливо и богато!»

Примерно в то же время в другой ешиве случилось, что мальчик украл деньги у учителя. И тот раскричался и устроил обыск. Мальчик был не так проворен, и меламед нащупал монеты у него в кармане. На этот раз ловкость рук была у меламеда. Он незаметно переложил лиры в свой карман, закончил обыск и сказал детям: «Благодарение Богу! Никто из вас не вор! Это я, шлемазл, ошибся. Вот же они, мои деньги – тут, у меня в кармане». И они стали учиться дальше. Ребенок этот был восхищен милостью Божьей. Он был очень талантлив и после случившегося невероятно усерден в учении. Из него вырос один из иерусалимских столпов еврейской мудрости двадцатого века.

Учителю для пользы дела дана палка. Он должен очень точно понимать, как ею пользоваться. А уж наш Учитель Моисей и подавно!

Эстер было семнадцать лет, когда в магазинчике у своего дяди Арона в Киеве она встретила худощавого, смешливого чернявого Яшу.

Яша работал в табачной лавке у своего брата. Ни он, ни его брат, ни дядя Арон, у которого Эстер жила уже одиннадцать лет после смерти матери, не имели права жительства в Киеве и до революции платили помесячно городовому за то, что их оставляли в покое.

Теперь в городе стояли польские войска. Но табачные лавки и писчебумажные магазины работали как всегда. Яша пришел купить десять дюжин конвертов, чтобы рассылать счета постоянным клиентам.

Эстер была красивой, статной молчаливой девушкой. Они понравились друг другу с первого взгляда. Приказчик из табачной лавки стал заходить каждый день. То купить чернил, то передать Арону в подарок десяток папирос, а иногда просто поболтать в свободную минуту и оставить Эстер тюльпан, а то и розу.

Строгая, молчаливая, исполнительная Эстер расцветала, когда Яша появлялся в дверном проеме. Она научилась отвечать подначкой на подначку и шуткой на шутку. Она стала смеяться, слушая его рассказы, и даже один раз дала покупателю лишние шесть копеек сдачи. Дядя только вздохнул, когда староста синагоги неторопливо посчитал сдачу, отдал ему шесть копеек и сказал, что, кажется, девушку пора выдавать замуж.

Обручение состоялось в доме Яшиного брата, а хупу[24] поставили во дворе у Арона. В приданое Эстер получила от тети подушку, пуховое одеяло и тюфяк, а от дяди восемь золотых царских десяток из жестяной коробки «Эйнем», вытащенной из-под пола. Он собирался дать дюжину, но рука сама отсчитала…

Эстер не ожидала подобной щедрости и расплакалась.

Яше брат дал Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, две коробки папиросных гильз (по 520 штук) фирмы «Катыкъ» и машинку для их набивки – верный кусок хлеба при любой власти. Правда, одного тома не хватало, но подарок от брата был царский.

Они сняли крошечный подвальчик в том же квартале. Десятки сунули в жестянку из-под монпансье и спрятали под половицей.

Через два дня после свадьбы, когда Яша торчал в магазине Арона, делая вид, что присматривает на прилавке что-то нужное, в магазин вошли двое. Один сказал: «Это налет! Всем сесть на пол и молчать!» Другой молча обшарил хозяина и открыл кассу. Яша и Эстер сидели на полу рядом. Он шепнул ей беззвучно: «Сними кольцо. Сунь в рот». Налетчик, который спокойно и беззлобно копался у покупательниц в сумочках и вынимал из их ушей сережки, чудом расслышал и усмехнулся: «Оставь, Яша! Приспичило мне ее колечко! Красивая она у тебя. Мазл тов![25]»

Нужно было зарабатывать. Платить за подвальчик, купить керосинку, кровать и кастрюлю. И кроме того, ему ужасно хотелось делать ей подарки. Смотреть, как она, непривыкшая к обновкам, расцветает от неожиданного платочка или даже пары туфель на каблучках.

Яша ушел из табачной лавки и устроился на стройку – несколько домов восстанавливали после бомбежек. Он таскал ведра с цементом по сходням на третий этаж. Получал вдвое против того, что платил брат, но уставал ужасно. Ночами мучился от боли в спине. Однако страсти к жене не потерял. Они оба весь день предвкушали то, что будет ночью. Только в запрещенные дни высыпались. Но после миквы она шла домой, невольно ускоряя шаг.

Эстер забеременела через полгода после хупы и тоже стала искать приработки – ходила к гоям стирать белье в пятницу вечером, когда дядин магазин уже не работал. Расходы предстояли огромные – акушерка, детская одежда, да мало ли что еще…

Боли в спине становились все сильнее. Яша уже не мог поднять тяжелое ведро. Бывало, вообще не мог встать с кровати. Со стройки ушел.

Брат, несмотря на то что взял на его место другого парнишку, давал иногда ему подзаработать: набивать табаком гильзы, вести расходные книги, но гроши эти мало добавляли к тому, что зарабатывала Эстер. Она родила, бегала с ребенком по уборкам, брала стирку на дом, стряпала навынос, а Яша, сидя у дома, продавал ее кугл[26] хозяйкам, припозднившимся с готовкой к субботе. Половицу, однако, не поднимали, пока у Яши на спине не открылись страшного вида гнойники.

Доктор пришел в подвал, ощупал спину, вымыл старательно руки с мылом и сказал, что это костный туберкулез. Надежды на выздоровление нет. Но если отвезти больного в Евпаторию… Там песок имеет особые лечебные свойства. И лиман. И климат, подходящий для чахоточных. Но все равно состояние очень плохое. Что уж там особенного, в этой Евпатории… Денег за визит не взял и ушел, покачивая головой и что-то бормоча сквозь зубы.

Тогда Эстер продала в два дня керосинку, кровать, кастрюлю и туфли на каблучке. Сложила одежду всех троих в мешок. Сшила маленький мешочек для монет и повесила на шнурке себе на шею. Потом простилась с родней, взяла извозчика, с его помощью вывела из подвала Яшу, устроила свой мешок и двухлетнего спящего Боруха на сиденье и поехала на вокзал.

Неделю они добирались до Евпатории. Яша совсем ослаб, почти не мог есть. Пока был в сознании – не жаловался, а когда задремывал, то громко стонал.

С поезда на извозчике она отвезла его на пляж. Стоял август. Солнце пекло. Она закопала мужа почти по горло в золотой горячий песок. Оставила сверху только правую руку и бутылку с водой. Сказала, что вернется к заходу солнца, подхватила ребенка и мешок и ушла в город.

Она разыскала синагогу и рассказала жене служки про свою беду. Горячее сочувствие к Эстер и золотая десятка сделали свое дело. Яшина жена теперь имела угол в домике служки при синагоге. И могла оставить ребенка у толковой еврейской женщины, вырастившей дюжину своих. До вечера она успела найти работу в трактире, где сговорилась и стряпать, и мыть посуду.

К закату Эстер была на пляже. Яша ждал ее. Он был в сознании, правда, выпил всю воду. Но кто-то прикрыл ему голову газеткой. И он был голоден. Яша хотел есть! Она забрала его домой до утра, а утром, еще до рассвета, снова притащила на пляж.

Золотой песок и солнце вылечили ужасные свищи. Через несколько месяцев Яша ходил сам.

И верите? Там, в Евпатории, у них родился второй сын, Давид. Бабушка не хотела рожать его, но денег на аборт не было, и он родился, как того требовала природа. Всю свою жизнь бабушка говорила, что виновата перед младшим сыном, потому что не хотела его и желала выкидыша.

А дед Яша дожил до моего рождения. Я помню его. Он и тогда был веселым, живым и смешливым. Работал маляром и знал, кажется, все на свете. Показывал мне машинку для набивания папирос. Играл на мандолине и читал наизусть множество стихов. Умер он в пятьдесят четыре года от инфаркта.

Два еврея шли по дороге и нашли талес. Если кто не знает, талес – это молитвенное покрывало. Совершенно необходимое каждому мужчине, красивое и недешевое. Не то что кому-нибудь нужны два талеса, но во всякой семье ведь подрастают сыновья. Как мальчику стукнет тринадцать, ему нужен свой талес.

Оба они очень обрадовались, и первый сказал: «Это мой талес!» А второй ответил: «Нет, это мой талес!» И так они долго спорили. Реб Арон сказал, что он первый увидел покрывало, а реб Моше сказал, что он его поднял. И они пошли к раввину, чтобы он их рассудил. Раввин внимательно выслушал сначала одного, потом другого. Тщательно рассмотрел находку, потрогал кисточки и осведомился, нет ли еще кого-нибудь, кто говорит, что у него есть права на покрывало. Потом он задумался и спросил у спорящих, не хотят ли они пойти на соглашение.

– Да, – сказал реб Арон, – я думаю, было бы правильно продать талес и поделить вырученные деньги поровну.

– Нет, – ответил реб Моше, – я не согласен. Талес мой.

– Тогда выслушайте мое решение, – сказал раввин. – Реб Арон готов отказаться от половины талеса. Значит, она принадлежит ребу Моше, который утверждает, что обе половины его. Осталась вторая половина, на которую претендуют оба. По справедливости, ее следует поделить между ними поровну. Ступайте на рынок, продайте талес и поделите деньги. Реб Арон получит четверть, а реб Моше три четверти.

Такова еврейская справедливость.

Не спешите отказываться от того, что считаете своим. А тот, кто по слабости характера готов отречься от половины талеса или половины Иерусалима, пусть хорошенько подумает о своих сыновьях.

Лев бен Бецалель был старик, но все делал сам. Он был ужасно занят. Читал лекции по математике в Пражском университете, был ректором школы Талмуда, комментировал Тору, писал книги и редактировал чужие сочинения, потому что глупости, которые попадались на страницах этих сочинений, приводили его в ярость. У него, конечно, были слуги, ученики, аспиранты и многие видные пражские профессора, за которыми остался должок. Но никто из них не мог помочь.

Ученики в школе Талмуда были хоть и не талантливы, но усердны и почтительны. Они задавали вопросы и тщательно записывали каждое слово его ответов. Не надеясь, что поймут сразу, уносили свои тетрадки домой, созывали других студентов и их отцов и долго-долго обсуждали каждое слово, сказанное рабби. Если понимали, то были счастливы и устраивали праздник, где пили вино и танцевали, взявшись за руки. А если понять не удавалось, то заучивали наизусть, надеясь, что поймут позже, когда будут знать больше.

А студенты, которым он преподавал математику, были спесивые олухи с непомерными амбициями. Они нахально требовали, чтобы профессор объяснил им то, что они были неспособны понять, не выучив предыдущего материала и не решив положенного количества задач. Он потратил массу драгоценного времени, создав для них задачник. Но они предпочитали трактиры и беспутных служанок.

Короче говоря, лекции в университете приносили ему одни огорчения и неудовольствия.

Но рабби Лев бен Бецалель был великим мудрецом и каббалистом. Магия каббалы была подвластна ему, хотя и требовала большого напряжения. И он сотворил из глины идеального студента. Вдохнул в него жизнь, дал ему имя Голем, купил подобающую одежду, заплатил положенную сумму и записал его на первый курс математического факультета.

Голем не сводил глаз со своего творца, был кроток и благоговел перед профессором. Он принял поручение хорошо учиться и подавать пример другим студентам, поклонился в землю, поцеловал пыль у ног знаменитого математика и прямиком отправился в библиотеку.

Фараон сидел под кипарисом и ел индейку с рисом.

Пришел Моисей и сказал:

– Отпусти народ мой!

– Что вдруг? – удивился фараон. – Чем вам плохо?

– Ну, не то что плохо, – сказал Моисей, – а просто надоело. Триста лет на одном месте. Мы этого не любим.

– А куда собрались? – поинтересовался фараон.

– Не знаю… так, на север.

– Что ты, что ты! – сказал фараон. – Там холодно. Вода каменеет, и Нила нет, урожая не дождешься. И потом, у вас здесь дома, хозяйство… По-моему, вы это зря.

– Я теперь и сам думаю, что зря. Но обещал своим. Что уж теперь делать?

– А ты им скажи, фараон, мол, не отпускает. И живите себе.

– Да, – сказал Моисей, – для нас это выход, но как же ты? У нас ведь все грамотные. Каждый второй – писатель. О тебе такого понапишут – страшно подумать. Через сто лет обрастешь историями, так что нельзя будет и догадаться, что было на самом деле. И непременно каких-нибудь убитых младенцев приплетут. Ты уж мне поверь! Я, вообще-то, и сам писатель.

– Наплевать, – сказал фараон. – Через сто лет я буду лежать вон в той пирамиде и мне все равно, что здесь обо мне подумают. А без убитых младенцев ни одной красивой легенды не сочинишь. Кстати, о младенцах – сынок мой, кажется, вырастет в большую сволочь. Как он станет фараоном, может, вам действительно лучше отсюда сваливать. Вы подготовьтесь толком. Чтобы потом не бродить по пустыне сорок лет. Пошли кого-нибудь в Ашкелон, Беэр-Шеву… Хорошие места и недалеко. Пусть они вам оттуда вызов пришлют.

– А история будет прекрасная, – мечтательно сказал Моисей. – Что-нибудь такое особенное… перепелки с неба будут сыпаться.

– Жареные, – подсказал фараон.

И оба засмеялись.

Хэйанские дамы были изысканны и скромны, но не целомудренны. Мужчина не долго томился у запертых дверей, если был изящен, хорошо воспитан, одет со вкусом и писал недурные стихи. А бывало и так: он тайком проник в усадьбу ее отца и прокрался в ее комнату. И даже прилег на ее циновку. И тут уже поздно разбираться, хорошо ли воспитан и со вкусом ли одет! Поднимать шум было бы с ее стороны бестактно и неженственно. Могли бы услышать служанки. Да и сам кавалер понял бы, что ошибся адресом. Так что в такой ситуации можно было только шепотом отнекиваться и утирать глаза рукавом ночной одежды.

Он мог продолжать навещать ее по ночам, и тогда наутро после третьей ночи матушка или доверенная фрейлина подавали молодым красиво уложенные бело-розовые печенья и их брак считался заключенным.

А мог кавалер и прекратить свои посещения и перенести внимание на других дам. Такое, впрочем, считалось допустимым и после совместного вкушения брачных пирожных.

А вот что мужчина обязан был сделать, покинув даму, так это отправить ей немедленно одно или лучше несколько писем с сожалением об утренней разлуке. И если письмо оказывалось кратким или небрежно написанным – она была глубоко и навеки оскорблена и обесчещена. И тогда даже младшие служанки ходили по дому с отсыревшими от слез рукавами.

Нынешний японский император – прямой потомок богини Аматерасу. Богиня-солнце послала своего внука на Землю, и его сын стал первым императором Страны восходящего солнца. Какие бы несчастья ни происходили в мире с того дня, какие бы кровопролитные и свирепые войны ни бушевали – хоть война Тайра с Минамото, хоть нашествие варваров, хоть атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, – престолонаследие, никогда не нарушаясь, идет от отца к сыну или племяннику. И в любом случае – к прямому и несомненному потомку богини.

Японцам непонятно, что такое правящая династия – все эти Каролинги, Капетинги, Бурбоны, Габсбурги, Рюриковичи. Каким правом повелевать обладают эти люди? Как могут они влиять на счастье подданных, не имея связи с Небом? А Сын Неба, исполняя церемонии, ритуалы и обычаи, может и обязан осчастливить свой народ и привести его к благоденствию.

Впрочем, это скучные рассуждения. А вот история, которую не могу не пересказать.

У императора Кирицубо среди прочих дам служила одна наложница невысокого ранга – хрупкая и нежная дама из Павильона павлоний. Отец ее умер, и она была лишена могущественной поддержки. Между тем император любил ее без памяти.

Он призывал ее в свои покои гораздо чаще, чем свою главную наложницу, а тем более всех остальных. Привязанность его к ней была так велика, что и после ночи, проведенной на его ложе, он просил ее остаться на день в его покоях, что было бы уместно разве что для служанки, а не для знатной дамы. Она пела своему господину, наигрывала нежными пальчиками на музыкальных инструментах, беседовала с ним о поэзии и жизни или просто сидела молча на татами, а он любовался ее красотой и кротостью.

Остальные дамы дворца были недовольны. Они шушукались за спиной дамы павлоний, иногда зло шутили и даже, когда она быстро шла по узким переходам дворца, призванная государем в его опочивальню, позволяли себе дернуть ее за полу одежды или бросить что-нибудь ей под ноги, так что она спотыкалась, а иногда и падала, слыша с галерей серебристый смех нескольких проказливых молодых женщин.

Все это было невыносимо. Дама похудела и еще больше ослабла. Она все чаще просила позволения провести несколько недель в доме у матери. И хотя император никогда не отказывал ей, такие разлуки причиняли ему боль. Он не знал, как оградить любимую наложницу от обид и огорчений, и только жалел, что она в этом мире совершенно лишена поддержки хотя бы одного влиятельного родственника.

Когда дама родила прекрасного сына, который полюбился государю больше всех его старших детей, ее здоровье окончательно ухудшилось. Вернувшись во дворец после месяцев положенного удаления, она нашла императора не имевшим сил разлучаться с ней даже на минуту более того, что требовало его участие в обязательных церемониях. Однако ее снедала тоска и неведомая болезнь… Она просилась домой, а государь умолял остаться еще на день, на час, на четверть часа. Так что ее внесли в повозку почти в обмороке. И волы повлекли повозку с уже бесчувственным телом к поместью ее матери. Наутро император получил известие об ее кончине. И тогда, измученный отчаянием, виной и любовью, он вне очереди присвоил своей покойной миясудокоро[28] третий придворный ранг, надеясь, что и после смерти ее дух будет доволен полученным служебным повышением.

В этой истории, казалось бы, нет ничего необычного. Кроме судьбы сына, рожденного от этой великой любви. Она описана в величайшем романе прошедшего тысячелетия. Но поскольку мы, русские, ленивы и нелюбопытны, некоторые из нас этого романа не читали.

Знатных японских дам не звали по именам. Их различали либо по придворной должности, либо, если они не жили в императорском дворце, по названию их покоев. Дама из Северных покоев – главная жена и госпожа. Дама из Павильона павлоний, дама из Павильона глициний…

У одного аристократа, имевшего почетное звание тюнагона[29], было несколько дочерей. О них нежно заботилась любящая мать: учила их музыке и поэзии, наряжала в изысканные одежды, окружала прекрасными предметами и старалась выдать замуж за лучших юношей знатного рода.

У тюнагона была и еще одна дочь – почти девочка. Мать ее происходила из младшей ветви императорского рода. Тюнагон прежде иногда навещал ее, а когда она внезапно умерла, поселил их дочь в своей усадьбе.

Мачеха отчего-то невзлюбила прекрасную, кроткую и почтительную падчерицу. Поместила ее не во дворце, а в лачужке у входа и насмешливо назвала именем этих апартаментов – Отикубо. Тысяче ужасных унижений ежедневно подвергалась бедная девушка. В ее домике не было даже помоста, и она спала почти на одном уровне со своей служанкой. Представьте: там вовсе не было церемониального занавеса! И даже зеркальную лаковую шкатулку для гребней, которая досталась ей от матушки, выманила мачеха обманом, а вместо нее дала сиротке свою старую, потертую в уголке.

Однажды, когда они поехали любоваться опадающей листвой и все, включая младших служанок и погонщиков быков, наслаждались прекрасным зрелищем, Отикубо не взяли с собой, и она заливалась слезами весь день до самого вечера, пока не возвратились сестры и мачеха.

Она жила в полном забвении, однако слух о ее печальной красоте через слуг распространился за пределы усадьбы, и молодой придворный из прекрасной семьи, Митиери, проник тайком за ворота, чтобы увидеть несчастную красавицу. Ему было нетрудно попасть в ее каморку, поскольку никто о ней не заботился и не беспокоился о том, в чьем обществе она проводит свои безрадостные ночи.

Увидев незнакомого мужчину, девушка смутилась, а когда он прилег к ней на циновку, заплакала и укрылась своей ночной одеждой. Отчаяние овладело ею при мысли, что незнакомец разглядит ее потрепанное оби и старенькие хакама[30], прохудившиеся до дыр.

На следующую ночь Митиери снова проскользнул к сиротке. А третья ночь была особенной. Если мужчина три ночи подряд проводил с девушкой и наутро после третьей ночи соглашался вместе с ней откушать красиво уложенные в лаковую коробочку бело-розовые печенья, он становился ее мужем. Печенья приготовила преданная служанка, и Отикубо сделалась тайной женой Митиери.

Теперь он приходил и днем, скрываясь от домочадцев за ширмами и занавесками. Молодой аристократ с ужасом наблюдал, каким унижениям и оскорблениям подвергается его высокородная жена. Дело кончилось тем, что, не надеясь на согласие мачехи, он выкрал ее и поместил в своем дворце.

Тем временем его собственная карьера стремительно воздымалась. То ли оценили его незаурядные способности, то ли государю понравилось, как этот роскошно одетый красавец исполнил на празднике придворный танец, а может, причина была в том, что родная сестра Митиери стала главной наложницей императора, но он теперь получал награды и новые назначения едва ли не каждый месяц. В течение непродолжительного времени он сделался дайнагоном[31] и начальником Левой гвардии.

Любовь его к Отикубо была неслыханной. Он окружал ее красивейшими служанками и доставал редчайшие диковинки, чтобы вызвать ее удивление и смех. Развлекал ее стихами и разукрашенными свитками, танцевал для нее и тешил драгоценнейшими безделушками и ароматами. Итак, она была совершенно счастлива.

Единственное, что омрачало жизнь госпожи Отикубо, это мстительность мужа. Он поклялся жестоко отомстить мачехе и сестрам и выполнял задуманное. Месть его была ужасна!

Однажды, когда множество людей ехали на праздничное представление в ближний монастырь, дайнагон приказал своим слугам опередить медленно шагающего быка, запряженного в повозку, в которой ехала мачеха Отикубо с дочерьми. Многие паломники смеялись. Унижение казалось нестерпимым…

Другой раз челядь Митиери вытеснила людей тюнагона с занятой ими площадки перед самой сценой, на которой готовилось торжественное зрелище. От такой обиды мачеха Отикубо тяжело заболела и едва оправилась через несколько месяцев.

Наконец Митиери вдоволь насладился своей свирепой местью. Он пригласил отца Отикубо, рассказал ему, что дочь его жива и занимает в обществе самое блестящее место, показал троих очаровательных внуков и покоил старика до самой его смерти, оказывая всяческие почести и добиваясь для него самых приятных повышений по службе.

Что говорить, и мачеха горько раскаялась и была прощена. Сестер удачно выдали замуж, а племянники стали наперсниками в играх маленьких принцев, которые родились у сестры Митиери. Все слуги дома получили богатые подарки, и даже девочка, гревшая воду для чая, была награждена свитком узорчатого шелка, намотанного на палочку, чтобы его легко было унести, заткнув за пояс.

Давным-давно в Японии жил-был дайме[32] по имени… ну, скажем, Хосакава Тодаоси. Был он предводителем огромного клана, и самые отважные и богатые самураи имели честь лично прислуживать ему. Он был уже очень стар – ему исполнилось пятьдесят четыре года. Внезапно его сразила тяжелая болезнь, и придворный лекарь сообщил близким, что надежды нет. Тогда самураи самого высокого ранга стали искать возможности поговорить с князем наедине, чтобы испросить у него разрешения после похорон совершить сэппуку[33] и последовать за господином, который, пока был здоров, осыпал их своими милостями.

Некоторым Тодаоси разрешил сразу – их права были неоспоримы. Другим пришлось почтительно просить несколько раз, прежде чем князь нехотя согласился, а одному из своих вассалов он категорически отказал. Просто наотрез! Всегда недолюбливал его. И хотя сознавал, что не совсем хорошо на смертном одре отказывать верному человеку в его законной просьбе – но отказал! Сказал: «Послужи лучше моему сыну!» И умер.

Восемнадцать самураев, получивших разрешение Тодаоси, после торжественных похорон, на которых все они присутствовали, коротко простились с родителями, женами и детьми и сделали харакири, каждый в свой час и в своем месте. Все прошло самым торжественным и пристойным образом. Каждому из них ближайший друг быстро и аккуратно отрезал голову. Ничья жена не осквернила ритуала слезами или жалобами, и только совсем молодая женщина – жена самого юного самурая – вышла утром к завтраку с припухшими глазами, но свекровь простила дурочку и ничего ей не сказала.

А самурай, возглавлявший клан Абэ, чувствовал себя несчастным и опозоренным. Над ним уже и посмеивались. И он, ослабев душой, совершил недостойный поступок – сделал сэппуку без разрешения своего господина.

Новый князь разгневался на такое непокорство. И наказание обрушилось на весь клан Абэ. Князь приказал разделить имущество умершего на всех его пятерых сыновей поровну.

Горе семейства Абэ не знало предела. Младшие братья, всегда предполагавшие, что будут служить старшему и находиться под его защитой, оказались совершенно бесприютны. Каждый из них получил свое поместье, крестьян и службу у молодого дайме.

Растерянность и негодование их росли с каждым часом. И конечно, дело кончилось взрывом. На торжественном смотру перед лицом молодого князя старший сын Абэ выхватил свою катану[34] и проявил недовольство, почти мятеж, дерзко отрубив себе косичку… Ну, тут, конечно, его схватили и по приказу Тодаоси безоговорочно удавили.

Остальные братья со своими семьями укрылись в усадьбе отца. Прежде чем начался штурм усадьбы, мужчины с полного и горячего одобрения женщин прирезали своих детей и жен, а потом героически защищали усадьбу, показав себя настоящими отважными самураями, достойными памяти потомков.

Нападающие под командованием Коремицу Мондзаэмона тоже рубились отважно и умело. Погибло общим счетом человек семьдесят, включая женщин и детей, которые в битве не участвовали по известным уже причинам. Из семейства Абэ не уцелел никто – слуг перебили, а последний, случайно оставшийся в живых, покончил с собой. Под конец усадьбу, естественно, спалили.

Коремицу Модзаэмон отправился к дайме с докладом, любуясь по дороге белыми цветами уноханы, которые распустились вдоль садовой ограды. За свое безупречное военное мастерство он получил достойную награду – прибавку в триста коку[35] риса, земельный надел и парадное кимоно. Довольный князь подарил ему свой веер.

И если бы они были марсианами, а мы с вами – морскими спрутами, то и тогда мы не могли бы понимать их меньше, чем понимаем сейчас!

Ли Гю Бо проснулся в келье задолго до рассвета. Он не выспался, но до общего пробуждения оставалось совсем немного, и монах привычно подавил желание прикрыть глаза и задремать. Джунг еще спал на своей циновке. Он был намного моложе, и спать ему хотелось куда сильнее.

Ли Гю Бо ополоснул лицо и руки, сделал несколько несложных упражнений и вышел из кельи на веранду. До Главного зала идти было недалеко. Он надел свои башмаки без задника, не глядя прихватил один из зонтов, висящих на веревочке между дверьми келий, и вышел под реденький дождик, моросивший с вечера. Перед залом он оставил обувь и зонтик, вошел, медленно и с удовольствием распростерся три раза перед Буддой, а потом встал и начал наводить порядок в зале. Сегодня была его очередь.

Монаху исполнилось пятьдесят четыре года. С девятнадцати лет он жил в этом монастыре. Любил его парк и некоторые деревья в нем посадил своими руками. Теперь было время перед началом дня вымыть в зале пол, аккуратно свернуть циновки, протереть тряпочкой статуи. Он сделал все это и залюбовался. В зал стали собираться монахи. Неторопливо входили, кланялись друг другу, совершали положенные коленопреклонения с поклонами Будде.

Наступил час первой медитации. Наставник с расщепленной бамбуковой тростью уже щелкнул ею, и монахи погрузились в себя. Для Ли Гю Бо час пролетел бы незаметно, если бы наставник несколько раз не будил задремавших новичков оглушительно щелкающими ударами трости по плечу.

Солнце взошло. Монахи медленно поднялись, выбираясь из сложного сплетения колен и пяток и разминая ноги. Теперь пришло время собирать подаяния к завтраку. Чаша у каждого была собственная. Ли Гю Бо отыскал среди прочих свою синюю с щербинкой и пошел с остальными монахами в деревню за подаянием. Он привычно подумал, что в те дома, которые расположены далеко, никто никогда не заглядывает, а соседи монастыря делятся своей едой и монетами почти каждый день.

Встречные останавливались и почтительно кланялись, складывая ладони перед грудью. Монах отвечал им глубоким поклоном и улыбкой. Он в тысячный раз благодарил бодхисаттв за то, что ушел от нестерпимой суеты мира, укрылся от бессмысленных семейных и соседских дрязг. Посвятил жизнь учению Будды и углублению в себя. У него нет ничего своего, только одежда и миска. Значит, силы его души свободны от забот накопления и сохранения богатств. Не обеспокоены здоровьем детей и капризами жены. Только собственный душевный мир и просветление – вот его блаженный удел.

Он посмотрел на часы – должен уже позвонить агент из туристической фирмы. И точно! Агент торопливо сообщил, что группа иностранных туристов, желающих увидеть мир буддийского монастыря, прибудет через полчаса. Что одна из туристок желает на завтрак овсяную кашу, две другие поссорились между собой и настаивают, чтобы им приготовили раздельные комнаты. Пожилой бизнесмен плохо себя чувствует, и ему придется соорудить более удобное место для сна, чем циновка. А самое главное, один особо настырный клиент требует, чтобы ему разрешили оставить машину, которую он взял напрокат, прямо под окном кельи. Он не намерен карабкаться пешком полкилометра и хочет ночью выехать в город к ночным развлечениям.

Ли Гю Бо поклонился, выключил телефон и заспешил к автомобилю. Надо было успеть добраться до супермаркета, чтобы купить эту дьявольскую овсянку. Он понятия не имел ни как она выглядит, ни как ее варят.

А с поссорившимися проще. Надо позвонить Джунгу в монастырь и предупредить, чтобы он перевесил таблички с именами туристов. Иначе они закатят такой визгливый скандал – слава Будде, это он знал по опыту. Дважды в неделю выполнял бесчисленные капризы и отвечал на глупейшие однообразные вопросы.

Ничего не поделаешь. Карма!

Один китайский студент по имени Ли сидел поздно вечером на берегу залива и ловил рыбу.

Весь день он занимался своими хунвейбинскими делами. С утра они учили наизусть Цитатник. Потом он сдал зачет по страницам 17–22 и, дождавшись остальных, поехал в городскую библиотеку. Там они долго, чихая от пыли, выбирали по списку вредные книги. Потом тащили тяжелые пыльные мешки на площадь. На площади устроили костер. И хоть некоторых книг было очень жалко, а все же огонь дело веселое, молодое, и настроение у всех поднялось. Тепло и радостно было суетиться вокруг костра.

Потом они вернулись в университет, получили инструктаж о ближайших задачах китайской молодежи и поехали по школам. Каждый дал урок в выпускном классе, где дети сидели очень смирно и отвечали на вопросы хором и без запинок. Потом еще был экзамен по анатомии. Ли мало что помнил, но получил хорошую отметку. Профессор понимал, что у студентов нет времени штудировать каждую мышцу и изучать каждое сухожилие – эпоха требовала от них совсем других занятий…

После экзамена Ли не пошел домой. Уже стемнело, но мама и братья ждали дома голодные, и он свернул к морскому берегу. Хорошо бы вернуться с десятком жирных карасей. Разбудили бы малышей и накормили их горячей жареной рыбой.

Но на удочку попалась только маленькая золотая рыбка. Он снял ее с крючка и задумался, не зная, бросить ли в воду или все же изжарить для младшего из братьев. Рыбка сказала:

– Давай быстро проси, чего тебе надо, и отпускай меня в море. Мне вредно разговаривать на воздухе.

Студент сразу понял и нисколько не удивился. Волшебная рыбка позаботилась о том, чтобы он не тратил ее времени на расспросы и недоверие.

– Не хочу я жить в двадцатом веке, – сказал студент. – Отпусти ты меня в эпоху Цинь Шихуанди.

– Пожалуйста, – сказала рыбка, – только имей в виду, там тоже не медом намазано. А хочешь, я вообще избавлю тебя от власти времени? Живи, где вздумается. И знаешь, ты мне понравился… Я тебе вот что… Будешь покупать время у тех, кому оно в тягость, и продавать тем, кому его не хватает. Ну, мне пора. Ты парень сметливый. Сам поймешь, что к чему.

Студент разжал руку, и рыбка скользнула в глубину.

Поразмыслив минуту, Ли пошел к тюрьме. Теперь ему ничего не стоило попасть куда угодно. Он забрался в прошлое, когда тюрьма еще не была построена. Перешагнул через не возведенную еще стену – и возвратился обратно в свое время, находясь уже внутри за сотнями запоров.

Министру Чжоу, который ждал утром суда, он предложил отдать ему мучительную ночь ожидания. Тот был счастлив избавиться от пяти часов тоскливого ужаса. Пять часов свернулись в узенькую короткую пружинку, и Ли спрятал их в темную бутылочку, которая была у него в кармане.

Потом он сел в трамвай и двинулся к аэропорту. Без труда Ли оказался в XXI веке в самолете, который летел в Европу. Он не пожалел времени, сил и смекалки, чтобы прибыть в палатку Цезаря под Фарсалой в нужную минуту.

Цезарь был ужасно занят. До рассвета оставался всего час, а его приказы по диспозиции войск еще не были переданы войскам. Пять часов, которые предложил ему Ли, Цезарь купил без секундного размышления и заплатил за них талант золота.

Столько студенту было не унести. Он взял у казначея сумму, которая влезала в студенческий ранец. Проделал весь сложный путь в свой город, купил на рынке самой вкусной провизии и вернулся домой в два часа дня.

Мама испугалась, что его выгнали из университета, но он ее успокоил, объяснив, что председатель Мао раздал угощение и велел всем студентам разойтись по домам и накормить родителей яствами. Председатель сказал: «Почтительный сын заботится, чтобы его родители были сыты и благоденствовали».

Наутро Ли отправился по своим делам. Он покупал у людей время тоскливого ожидания, годы, проведенные в тюрьме, и часы в пыточной камере, минуты перед оглашением приговора и месяцы ожидания, пока корабль привезет письмо от жениха, отбывшего на службу в Индию. Все эти пружинки разной длины были упакованы в темные бутылочки и снабжены этикеткой.

В интернете есть сайт, где время можно купить. Кому уж совсем невтерпеж – не успевает к экзамену, дедлайн не дает вздохнуть или жениться ночь коротка – покупайте у Ли. Удовольствие не дешевое, но известно, что дорого вовремя время…

Главное, чтобы у него нашелся нужный вам отрезок. Потому что пружинки эти никак не удается разрезать. Но, конечно, можно заказать, и Ли постарается найти подходящего продавца.

Карпов звали Мо и Тао Юнь. Они родились в низовьях реки Ланьцанцзян. Мамы у них не было – рыбам этого не положено. Но старый сом в заводи, где они вылупились из икринок, изложил им основные правила и установления карпового племени.

Их дело – плыть на север, вверх против течения. Старый сом не знал, как далеко до истоков. И был довольно равнодушен. Как все сомы. От этого они живут по сто лет. Никому особенно не сочувствуют, но поучить уму-разуму любят.

Мо и Тао Юнь были еще совсем маленькими юркими рыбками, а сом огромным, медлительным и важным. Так что у них не хватило терпения долго его слушать. Они сделали ему вежливый книксен, выплыли из заводи на стремнину и поплыли вверх по течению, изо всех сил работая маленькими плавничками и помогая себе хвостиком. Они не успели спросить сома, зачем нужно плыть вверх, но не будьте слишком строги к рыбкам – ведь и мы не спрашивали старших зачем.

Течение реки было плавным, еды вдоволь, и малыши старались вовсю. Над рекой склонялись деревья, на них пели птицы. Хотелось послушать их пение, но карпы плыли вверх на север. Листья иногда падали на водную гладь, хотелось рассмотреть их, попробовать на вкус, но братья знали: дорога длинная, нужно торопиться.

В реке было множество рыб. Они собирались стайками, резвились между водорослями, сплетничали и играли. Тао Юнь хотел поиграть с ними, но Мо напомнил о предназначении, и они поплыли против течения.

Они росли в дороге, становились сильнее, но и река теперь текла быстрее и требовала больше и больше усилий. По берегам уже теснились горы. Их склоны то зеленели, то желтели, а иногда становились белыми, и вся река затягивалась тонкой прозрачной корочкой. Мо хотел уйти поглубже, где вода была теплее, но Тао Юнь напомнил, что их дело не греться, а плыть вверх против течения, и они заработали плавниками сильнее.

Годы провели они в дороге – река растянулась на тысячи километров. Иногда с берега кто-нибудь видел, как они настойчиво плывут вверх против течения, и тогда люди кричали друг другу: «Смотрите! Смотрите! Какие огромные карпы! Бегите скорей сюда, полюбуйтесь!» Мо и Тао Юню хотелось чуточку задержаться, чтобы люди из прибрежной деревни успели сбежаться на крик и восхититься невиданным зрелищем, но необходимо было спешить.

И вот они доплыли до водопада, спадающего с горы. Любая рыба поняла бы, что с водопадом не поспоришь. Но наши карпы ничего не знали о здравом смысле – ведь они вовсе не получили никакого образования. Они напряглись изо всех сил и прыгнули вверх, преодолевая силу водопада и помогая прыжку плавниками, и хвостом, и усами, и каждой чешуйкой своих извивающихся тел, и, еще даже не долетев до озерца, из которого вытекал водопад, стали превращаться во что-то другое.

Их тела вытянулись, у них отрасли лапы со сверкающими когтями. Глупые рыбьи мордочки стали огромными клыкастыми головами, изрыгающими огонь. И люди кричали, показывая пальцами:

– Смотрите! Смотрите! Карпы, преодолевшие водопад, превратились в драконов! Сбылась великая легенда!

Мо и Тао Юнь полетали над озером, аккуратно изрыгая пламя, чтобы ничего не подпалить.

Мо сказал:

– И ведь никто не предупредил!

Тао Юнь ответил:

– А мы никого и не спрашивали. Драконовские законы!

И они, не сговариваясь, развернулись и полетели над рекой на юг. Разыскивать маленькую заводь, где не успели поиграть с другими рыбешками и расспросить поподробнее ленивого старого сома.

Известно, что гномы очень консервативны. По шестнадцать часов в день без праздников и выходных работают они в своих шахтах, добывая сокровища, чтобы наполнить ими семейные сундуки. Ничто не может отвлечь их.

Разве что забота о переходящей из поколения в поколение кирке вынуждает иной раз прекратить врубаться в скалу, присесть на камень, любовно протереть волшебное лезвие замшевой тряпочкой, полить его из флакончика, хранящегося у каждого в кармане фартука. Дождаться, пока магическая жидкость впитается в голубую сталь, снова протереть насухо, покрепче взяться за ручку и приступить к вырубке.

Только раз в четыреста лет гномы прекращают работу и отправляются на слет, где обсуждают накопившиеся за последнее четырехсотлетие проблемы, избирают новый исполнительный комитет и обучают молодежь, давая мастер-классы безбородым юнцам, иные из которых не достигли даже восьмисотлетнего рубежа совершеннолетия.

Грудл справедливо считался одним из лучших работников своей эпохи. Кирка его, по имени Нидла, передававшаяся от отца к сыну несметное количество поколений, сама находила незаметные в полумраке трещинки скалы и, вгрызаясь в них, отыскивала драгоценные камни невиданного размера. Но и руки, держащие волшебную кирку, были могучими и умелыми. Иногда Грудл даже спорил со своей киркой. Бывало, что и оказывался прав.

Они очень любили друг друга. Грудл заботился о кирке, как о родной дочери. И она всегда оказывалась под рукой, так что, несмотря на мрак пещеры и груды камней и песка, Грудлу никогда не приходилось искать ее. Довольно было опустить руку на землю, и он сразу нашаривал рукоять Нидлы.

Неудивительно, что на последних десяти слетах честь показать собратьям высокий класс горной работы доставалась Грудлу.

Гномы – довольно апатичные существа, и мало что, помимо богатств, способно привести их в волнение. А все же накануне показательного выступления Грудл чувствовал тревогу и возбуждение. Репетируя свое вступительное слово, он вонзил Нидлу в скалу, и тут случилась катастрофа: неведомая неодолимая сила с размаху швырнула его носом в стенку.

Едва очухавшись от удара и стерев выступившие на глаза слезы, Грудл понял, что это не обвал и не землетрясение. Произошло что-то гораздо худшее: рукоять Нидлы сломалась, и от нее остался жалкий обломок.

Опытный гном знает, что иногда рукоятки приходится менять. Последний раз такое случилось с прадедом Грудла. Дома у него даже хранилась припасенная тысячу лет назад новая рукоять. Он купил ее у маркитанта, промышлявшего в гномьих пещерах. Была она выточена из железного дерева и, как положено, скромно украшена резьбой и немногими драгоценными камнями. Но до дома восемнадцать дней пути, а урок назначен на ближайшее утро.

Грудл пришел в отчаянье. Никакой выход не казался приемлемым. Он уже подумывал о том, чтобы украсть кирку у кого-нибудь из маститых гномов, да ведь каждую стоящую кирку знают в лицо! Или взять одну из простых, всегда валяющихся возле вырубки? Ученики небрежны и не берегут свои орудия…

Он ужаснулся, представив, как на глазах у всего народа будет орудовать безликой, слабой и вялой железякой. Вообще неизвестно, добудет ли он бриллиант. Такого позора его семейство не переживет. Да и Нидла, раненая, но живая, не простит предательства.

Оставалось одно: найти выход из пещеры, добраться до леса, срубить подходящее деревце и смастерить из него рукоять, которой хватит на один час работы. А уж вернувшись домой, он заменит деревяшку на настоящую ручку, достойную его Нидлы. До начала урока было еще несколько часов. Упорство гномов не знает себе равных. Грудл взял поломанную кирку и заспешил вон из пещеры.

Он еще никогда не был снаружи горы. Выход из пещеры был в лесу у самой опушки. Снаружи стояла теплынь. Яркая луна светила лучше всех факелов подземелья вместе взятых. Запах стоял такой, что у гнома не было слов, чтобы описать его. Ведь он никогда не чувствовал других запахов, кроме запаха пота, пыли и чадящих факелов.

А снаружи была весна. Цвели сирень и черемуха. Птички щебетали, перекликаясь между собой, пока одна из них не принялась петь так восхитительно, что остальные замолкли, не решаясь прервать солиста. Они понимали толк в пении, как Грудл понимал толк в драгоценных камнях.

Он вышел на полянку и увидел, что сверху сияют россыпи драгоценностей. Грудл не вернулся в пещеру. Он починил Нидлу, построил себе домик на опушке и нанялся каменщиком к здешнему герцогу.

Герцог иногда приглашает гостей, чтобы показать им вместо плясунов и фокусников, как работает его Главный строитель. А Грудл вечером возвращается домой с заработанной золотой монеткой. Кладет ее в сундук, выточенный им в свободное время из большого камня, усаживается в кресло-качалку возле крыльца и слушает соловьев.

Вюртембергская сказка

Фрау Берта была самой рассудительной курочкой во всем Мангейме, а может быть, и во всем королевстве Вюртемберг. Даже владетельный герр Питер – красавец и ловелас, обладатель золотого гребешка, владыка курятника и повелитель всего птичьего двора – ценил мнение своей мудрой супруги. Утки, гусыни и индюшки ходили к ней посоветоваться о воспитании детей, семейных проблемах и тонкостях отношений с соседками. Поэтому она знала все новости как в птичьем, так и в человеческом мире – что поделаешь, гуси болтливы и частенько судачат о том, что их вовсе не касается.

И перелетные птицы охотно залетали на Рейн, чтобы расспросить фрау Берту и поделиться с нею заморскими новостями.

Однажды вечером, когда Берта уже пожелала всем спокойной ночи и собиралась взлететь на насест, в курятник вошел паж, разряженный в атлас и бархат, ловко поймал Берту, посадил ее в плетеную корзину и, прикрыв лукошко расшитой шелками салфеткой, куда-то заспешил. «Не на суп ли?» – слегка обеспокоилась сонная Берта. Впрочем, пажи не бегают по поручению повара. Вероятно, на консультацию… и в такое неудобное время…

Паж поставил корзинку с курицей на стол и снял накидку. Фрау Берта осмотрелась и увидела, что находится в изящной гостиной богатого замка. На стенах висели оленьи рога и мечи, может быть только самую чуточку тронутые ржавчиной. На полу раскинулась медвежья шкура. В камине пылала огромная коряга. У стен стояло с десяток дубовых табуретов, и два из них даже были снабжены резной спинкой. В углу высился полный рыцарский доспех, увенчанный шлемом. Все дышало богатством и роскошью. Ясно, что в таком замке гости едят не из глиняных мисок, а из настоящих оловянных.

У стола сидела прекрасная дочь маркграфа Лорелея. Обнаружив себя в зале дворца перед лицом его хозяйки, фрау Берта вежливо присела, низко склонив голову, так что совсем скрылась в своем лукошке. Графиня дождалась, чтобы куриная голова показалась из корзинки, и сразу же перешла к делу.

– Видишь ли, Берта, – сказала она. – Отец решил дать мне блестящее образование. Меня научили петь и рисовать, писать готическим шрифтом и исчислять количество сукна, потребное на несколько камзолов, когда портной говорит, сколько ему нужно на один камзол. Кроме того, отец обучил меня основам этики и метафизики, а теперь я учусь английскому языку. И мой учитель сказал, что отличным подспорьем в овладении языком будет переписка с какой-нибудь английской леди, равной мне по положению и воспитанию. Поэтому я переписываюсь с леди Годивой из Ковентри. Каждый месяц мой гонец с письмом пересекает всю Европу, всходит на корабль, переплывает Ла-Манш и в любую погоду добирается до Ковентри. Там он отдает письмо моей подруге, она исправляет в нем ошибки и пишет мне ответ. Прошел год, и мой английский стал намного лучше. Теперь мои письма возвращаются без помарок. Я хочу отблагодарить свою дорогую подругу, с которой так сблизилась за это время. Скажи мне, мудрая Берта, какой подарок могу я послать высокородной леди Годиве, супруге графа Ковентри, чтобы он был достоин ее и меня.

Берта задумалась… Она прикрыла глаза и размышляла, иногда слабо вскудахтывая. Лорелея терпеливо ждала. Наконец курица выпорхнула из лукошка, сделала глубокий реверанс и сказала:

– Все знают, ваше сиятельство, что, упражняясь в пении, вы имеете обыкновение располагаться на утесе над Рейном и при этом расчесывать золотым гребнем ваши прекрасные золотые волосы. Это привело к нескольким несчастным случаям со смертельным исходом для рыбаков, проплывавших по реке мимо утеса. Если вы отправите леди Годиве свой бесценный золотой гребень, этого больше не случится… С другой стороны, семейные обстоятельства леди Годивы таковы, что она иногда вынуждена проезжать по улицам Ковентри, лишенная всяких других покровов, кроме своих собственных волос[36]. Расчесав их вашим золотым гребнем, она будет укрыта от чужих взглядов лучше, чем это позволит простая деревянная гребенка. Гребень ваш невелик и не обременит посыльного. Это хороший подарок, как на него ни посмотри!

Восхищенная Лорелея горячо поблагодарила фрау Берту и в знак признательности собственноручно высыпала в ее корзинку целый мешочек конопляного семени. Устраиваясь спать на своем насесте, Берта с удовольствием думала, как рад будет герр Питер, что теперь остался единственным обладателем золотого гребешка во всем Вюртембергском королевстве.

Дракон жил в разрушенном замке на вершине горы, расположенной в непроходимом лесу. Он свил гнездо на самой высокой башне замка и снес яйцо. Яйцо это лежало на виду и наводило на дракона грусть. Будучи гадиной хладнокровной, согреть его своим теплом, как это делают птицы, он не мог. А дохнуть пламенем боялся. Как бы не спеклось. Кроме того, огнедышание требовало больших энергетических затрат. Выдохнешь пару языков пламени – и для восстановления здоровья надо немедленно сожрать чуть не целое стадо. Причем одну корову Дракон уносил без всяких угрызений совести, но стадо у деревни брать стеснялся. Так что изрыгание огня требовало для восстановления сытости длительных полетов над всей Европой. А длительные полеты опять-таки порождали аппетит. Поэтому Дракон рычать – рычал, иногда для острастки испускал несколько клубов дыма, но от огненных забав воздерживался.

Время от времени из репутационных соображений он похищал принцесс. Однако быстро убеждался, что в силу худосочности и ветрености они были бесполезны в высиживании яйца, а только действовали на нервы болтовней и вечными жалобами. Так что, дорожа своим покоем, он возвращал принцесс на их постоянное место жительства.

Однажды, пообедав в Голландии, он решил прихватить что-нибудь домой на ужин. Пролетая над Бельгией, заметил красивую корову, которая понравилась ему окрасом, комплекцией и задумчивым выражением морды. По глупой своей романтичности, корова не испугалась Дракона, а была очень довольна возможностью оторваться от обыденности и полетать над прекрасными ландшафтами. Дракон опустил ее в гнездо, и она немедленно улеглась на яйцо и стала согревать его своим большим жарким телом. Дракон призадумался, почесал когтистой лапой в затылке и слетел со своей скалы, не сообщив, куда направляется. Впрочем, он скоро вернулся, неся в каждой лапе по стогу свежескошенного сена. Корова кивнула и заметила, что сено самое вкусное – с альпийских лугов.

– А на водопой мы с тобой будем летать вместе, – сказал Дракон. – Я назову тебя Адельгейдой.

– Куда лучше, чем Буренкой, – одобрительно заметила корова.

Зажили они прекрасно. Дважды в день летали попить воды из чистых речек. Вечерами беседовали о жизни. А днем, когда дракон охотился, Адельгейда старательно высиживала яйцо. Так что через пару лет из него вылупился очаровательный дракончик, которого она вскормила своим молоком. Теперь они летали втроем. В присутствии Адельгейды Дракон из деликатности никогда не демонстрировал своей хищности. Но, зная, что младший падок на молочные продукты, однажды они унесли целую сыроварню и обнаружили в ней чудесные сыры, которые пришлись по вкусу и старшему Дракону. Так что крестьяне стали охотно делать для драконов огромные сыры, а излишки продавать местным гурманам. В качестве ответной любезности Дракон больше не брал ни коров, ни принцесс, а ограничивался козами и дичью.

Со временем Адельгейда состарилась и попросила, чтобы младший Дракончик еще при ее жизни свил себе гнездо на соседней башне и принес симпатичную телочку. Но найти подходящую спутницу жизни оказалось нелегко. Так что Адельгейда умерла и удостоилась огненного погребения, а драконы после этого встали на крыло и улетели в Китай, где и теперь работают праздничными драконами на полную ставку.

Флейта и кларнет познакомились на первой репетиции нового оркестра. И сразу сделались неразлучны. Оба – деревянные инструменты из простых семей. Не саксофоны какие… Оба держались поближе к арфе и подальше от контрабасов. Рояль уважали. Дирижера побаивались. С ударными дружбы не водили. Понимали друг друга с полутакта. Да только флейта хотя и деревянный инструмент, а сделана из серебра. И голосок у нее серебряный, и сверкает она позолотой. И как пойдет у них дуэт, так от нее глаз никто не отводит, а его теплого, душевного голоса, почитай, и не слышат. Ему же обидно. Но он вида не подает. Сам тает от ее нежного голоска и все заглядывает ей в ноты. В нотах – до, а флейта играет ми. И так чудесно получается! Загадочная женская душа…

В антрактах они часто обсуждали одну проблему, которая волновала до слез: оба были натурами музыкальными, творческими, одаренными и даже уникальными, но, пока божественное дыхание не касалось мундштука, мелодия не получалась. Ни единого звука! Ах, как понять, что берется из своей души, а что приходит извне, нашептывается божеством? У каждого из них были свои божества – у флейты духа звали Эммой, а у кларнета – Соломоном.

Несколько месяцев их счастье было безмерным. Они достигали в своих дуэтах полного единения, и зал вздыхал легко и глубоко после финального тремоло. А потом у флейты появились подозрения. Кларнет изменился. Не то чтобы он фальшивил, но стал сух и обходился без своих лучших обертонов. Его голос не был больше теплым и искренним. Она заставила его объясниться. Случилось ужасное: у него появилась другая.

Теперь он был влюблен в электрическую бритву Соломона. Бритва не была так стройна, не сверкала позолотой, голос у нее был попроще и несколько однообразен. Она была незамысловатая и свойская и не зависела от губ Соломона. Наоборот, она, если была не в духе, пощипывала его, так что он морщился и ойкал. Зато кларнет был единственным инструментом, который она знала. Самым прекрасным, умным и певучим на всем белом свете. Не чета миксеру и пылесосу, с которыми она дружила прежде. «Мне с ней хорошо», – твердо признался кларнет.

Маленькие русалочки играли в песочке под присмотром небольшого ската. Он лениво плавал вокруг и приглядывал, чтобы они не расплывались, не щипались и не дергали друг друга за волосы.

Все русалочки были дочерями Морского царя от разных утопленниц. Чуть какая-нибудь Офелия от несчастной любви покинет сушу, царские осведомители сразу тут как тут и влекут ее под ручки на погляд его величеству. На сорокалетних кухарок, утопившихся из-за подгоревшего жаркого, он не смотрел. Они снабжались необходимыми аксессуарами и зачислялись в штат дворцовых служащих согласно штатному расписанию. Иные делали карьеру и лет через двести становились координаторами морских течений или, к примеру, модераторами слетов глубоководных спрутов. Остальные исполняли непыльную работу дворцовых горничных и камеристок.

Другое дело – юные красавицы, утопившиеся во цвете лет. Такие попадали в гарем к Морскому царю и с удовольствием погружались в хитросплетения дворцовых интриг и борьбу за лучшие жемчужины, которые доставались женам как по обычаю и праву, так и благодаря увлекательным козням и личной благодарности царя за Особые заслуги. В результате этих Особых заслуг и рождались русалочки.

Воспитание русалочек – дело непростое. Характер у них, как правило, тяжелый: склонность к унынию, унаследованная от депрессивных матерей, и спесивое властолюбие, полученное от августейшего папочки. Все они были прехорошенькие, развитые и ухоженные. У всех были прекрасные распущенные зеленые волосы, нежные ручки с маленькими перстеньками и сверкающие отборными чешуйками хвостики.

Русалочье детство продолжается долго. За пятьдесят лет, проведенных в песочнице, они до смерти надоели друг другу и, когда пошли в школу, были рады новым учителям и предметам.

Ихтиологию преподавал морской конек, сделавший блистательную академическую карьеру и достигший восьмой ученой степени, учрежденной специально для него, дабы признать его величайшие научные заслуги, не сравнимые ни с какими другими ни в море, ни на суше. Музыкой с девочками по-семейному занималась Эвтерпа.

Социологию преподавал пожилой водяной из небольшой речушки. Царское министерство просвещения обнаружило этот самородок и немедленно сделало ему лестное предложение. Он перебрался в коралловый дворец, прихватил с собой несколько любимых кикимор и, освобожденный от остальных забот, весь отдался социологии и обучению принцесс.

Гидрологии учил молодой профессор. Он плыл на конгресс, но поскольку давно уже привлекал внимание директора школы, то его корабль столкнулся с айсбергом и затонул. Что сделать оказалось не так просто. Корабль-то был надежный, снабженный всякими штучками, повышающими плавучесть, да и айсбергу в тех краях делать вроде нечего. Однако русалки должны получать наилучшее образование. Кое-кто с затонувшего «Титаника» спасся, но профессор-гидролог пошел на дно, где получил отличное назначение в королевскую школу и безграничную возможность заниматься своей наукой.

Философии учил Аристотель. Ради такого исключительного случая царь Посейдон связался со своим мрачным братом Аидом и, пользуясь родственной протекцией, организовал перипатетику долгосрочную командировку из подземного царства в подводное.

Итак, к выпускному балу русалки были умны, красивы, просвещенны, глубокомысленны и начитанны. Теперь они могли отдаться своему предназначению – подплывать в сумерках к рыбачьим лодкам и дивными песнями смущать придурковатых рыбаков.

Что ни говори, оверквалификация – тяжелая проблема и на земле, и под водой.

У этой золотой рыбки был сварливый характер. Когда-то она жила в аквариуме, но вечно затевала там всякие склоки. Она запугала гуппи. Вуалехвостки демонстративно поворачивались к ней спиной и прикрывались вуалями хвостов. А неонки вообще превратились в группку трепещущих неврастеников.

В конце концов, матрос, менявший воду в аквариуме в кают-компании пассажирского лайнера, как бы по рассеянности не посадил ее обратно в вычищенный сверкающий эллипсоид с заманчивыми водорослями, улитками и замками, где ее обреченно ждали другие обитатели, а выплеснул вместе с водой из банки в иллюминатор. На корабле воцарилось умиротворение, а океанские воды обогатились еще одной вздорной персоной.

В море рыбке не понравилось. Тут она была самая маленькая. Акулы и скаты проплывали мимо, не замечая. Спруты ссорились между собой в ее присутствии, а ей не удавалось подлить в огонь их ссоры ни капли масла. Даже старик, который ловил неводом рыбу, достал из сетей несколько сардин и кефалей, а ее небрежно выбросил обратно вместе с тремя барабульками и парой неизвестных мальков.

Однажды ей удалось пристроиться в свиту к одной нереиде, которая носила шлейф из маленьких ярких рыбок, постоянно следовавших за ней в кильватере. Но там она не прижилась: хозяйка дорожила умением своей команды делать поворот «все вдруг», а характер золотой рыбки не позволял ей участвовать в массовках, она уклонялась от ежедневных тренировок и была уволена сразу по окончании испытательного срока.

На детской площадке маленькие русалочки относились к ней неплохо, но иногда использовали в качестве соски-пустышки, что было одновременно противно, унизительно и даже опасно. Так что она уплыла оттуда, надменно вильнув хвостиком.

Иногда она поднималась вверх по течению рек и однажды случайно познакомилась с добродушной щукой, которая готова была научить ее делать мелкие чудеса по щучьему велению. Но по сравнению с морскими аристократами щука была абсолютной деревенщиной и эстетическим запросам золотой рыбки никак не соответствовала. Так что она покинула старушку, даже не простившись, и вернулась к бесприютной жизни маленькой рыбки, живущей в океане своим умом.

Предприимчивость не оставляла ее, и она то примыкала к какой-нибудь стайке, то, разочаровавшись в ней, следовала прилипалой за большой рыбой, то укрывалась от бурной непогоды в китовьем рту, пробираясь между пластинками китового уса, как между веточками коралловых зарослей. Но занять достойное положение на социальной лестнице не получалось никак.

Тогда золотая рыбка решила присмотреться к морскому дну. Мелькать среди тысяч ярких – бесперспективное занятие. А оказаться изящной, блестящей безделушкой среди песка, камней, ракушек, моллюсков и ржавых якорей – совсем другое дело.

Рыбка с легкостью соблазнила рака-отшельника. Он никогда прежде не вылезал из своей раковины и представления не имел о разнообразии окружающего мира. Она пару раз сверкнула перед ним золотым тельцем, и отшельник погубил свою бессмертную душу. Рак оставил схиму, женился на рыбке и безоговорочно подчинился любым ее капризам и прихотям.

Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Давным-давно жили-были в одной стране Карл и Клара. Клара была молоденькая красавица, любила хохотать и наряжаться, носила шелковые чулочки и атласные башмачки на каблучках. Ну и, само собой, всякие бантики, кружева, шляпки, бусы и сережки.

Карл был серьезный, бородатый, целыми днями читал толстые книжки, а когда надоедало читать – писал их. А по воскресеньям играл со своим другом Фрицци дуэтом.

Карл немножко приударял за Кларой, но окончательно еще не решил, жениться ли ему на ней или приглядеться к ее кузине Розе. Розочка была постарше и посерьезнее. Никогда не хохотала, а только улыбалась, и только если имела к тому веские причины. А Карлу, чтобы окончательно определиться, нужно было, чтобы она улыбнулась. А то поцелуешь невесту под венцом, а у нее переднего зуба не хватает.

Карл тогда прихватил с Клариного туалетного столика ниточку кораллов и подарил ее Розе. Думал, что та заулыбается от радости и он увидит, правильный ли у нее прикус. Она действительно улыбнулась, зубы оказались обыкновенные, и Карл так и не решил, какая из них ему больше нравится.

Назавтра Роза пришла к двоюродной сестре в гости в новом ожерелье, и Клара сразу узнала свои бусы. Она сейчас же все поняла, ужасно рассердилась, наведалась в гости к Карлу и попросила что-нибудь почитать. Когда Карл отвернулся к книжным полкам и стал искать самую толстую и скучную книгу, Клара схватила его кларнет и засунула себе за корсаж, так что нижняя его часть под пышными юбками почти упиралась в колени и мешала ходить. Она взяла толстенную книгу по философии, вежливо улыбнулась хозяину и посеменила домой.

А Карл стал искать инструмент, чтобы порепетировать субботним вечером перед воскресным музыкальным занятием с Фридрихом. Но не нашел. И назавтра кларнет не сыскался.

Так что Фридрих, не зная, о чем говорить с Карлом, принялся ему рассказывать, как тяжело живется рабочему люду. Карл, раздосадованный потерей кларнета и запутанными сердечными делами, сильно рассердился на буржуазию, которая мучает рабочий класс. Фридрих его поддержал, и они постановили вместо музыки заняться по воскресеньям освобождением пролетариата. И тут же настрочили Манифест коммунистической партии, которую создали на месте, включив в нее кроме себя самих еще и повара, конюха и буфетчика.

А Клара Цеткин и Роза Люксембург, разочаровавшись в мужчинах, нашли утешение друг у друга.

Однажды русский генерал из гор к Тифлису проезжал. Тифлис – это старое название столицы Грузии Тбилиси. В те годы на Кавказе шла большая война. Генерал спешил в город на важный военный совет.

Проезжая через разрушенную войной деревню, он увидел больного ребенка, который остался совсем один. В те ужасные времена еще случались войны, в которых погибали жители целых деревень, а некоторые дети оставались сиротами.

Генерал не мог покинуть больного одинокого ребенка, он нагнулся и поднял его, прижал к груди и поскакал быстрее. Мальчику было очень плохо. У него была высокая температура, он просил пить и звал в бреду маму.

Поэтому генерал обрадовался, когда впереди показался известный монастырь, в котором жили монахи, охотно дававшие приют путникам и умело ухаживавшие за больными. Монахи приняли ребенка, выходили его и оставили у себя, потому что выздоровевшему мальчику идти было некуда.

Монастырь стоял на горе. Жили в нем семьдесят монахов и старый суровый игумен. Монашеская жизнь не сахар. Целый день в трудах и молитвах, и даже ночью надо вставать из теплой постели и брести под дождиком в церковь на полуночную службу. Монахи обрабатывали землю, выращивали на ней кукурузу и красную фасоль – по-грузински лобио, трудились в винограднике, читали толстые пыльные священные книги, молились, помогали бедным. Так проходили дни, месяцы и годы. Суровый монастырский порядок запрещал им всякие удовольствия. И еда их была хоть и сытная, но очень простая и не очень вкусная. Ели они все то же лобио – фасоль, сваренную в воде, и грубые кукурузные лепешки.

Наш мальчик, которого звали Мцыри, прожил у них целых десять лет. Монахи очень любили его, но ему не с кем было поиграть, некогда побегать, не над чем посмеяться. Он трудился вместе со взрослыми и отдыхал только во время еды, сидя в молчании у длинного стола за кукурузной кашей или вместе с остальными черпая из грубой глиняной миски бордовую похлебка из лобио и заедая ее твердой желтой кукурузной лепешкой, которая в Грузии называется мчади.

Однажды Мцыри мешал на кухне кашу из кукурузной муки, которую в тот раз, ради воскресного дня, варили не на воде, а на виноградном соке. Взрослый монах отлучился по важному делу, а мальчику сказал, что каша будет готова, когда он прочтет молитву «Отче наш» двенадцать раз подряд.

Чтобы отсчитывать молитвы, монахи всегда использовали четки. А поскольку они были очень бедны, то четки делали, нанизывая на грубую нить орешки, которые росли на низких деревьях монастырского двора. Мешая кашу и передвигая орешинки, чтобы не запутаться в счете, Мцыри сделал неловкое движение – четки соскользнули с пальцев и, булькнув, скрылись в глубоком котле.

Мальчик долго шарил деревянной лопаткой, наконец зацепил ниточку и вытащил четки из каши. Ему надо было продолжать счет молитв, но бусинки оказались под сплошным фиолетовым покровом и больше не двигались. К тому же они были очень горячими. Так что Мцыри повесил их сушиться и остывать на крючок и доварил кашу для обеда, как уж сам сумел.

Назавтра на исповеди он рассказал отцу-игумену, как оплошал, испортил четки и переварил кашу. Грех небольшой, но наказание должно было последовать.

– Ты был небрежен, – решил игумен, – и в наказание съешь испорченные четки.

Мальчик поклонился, пошел на кухню, снял с крючка то, что на нем висело. Это стало уже не похоже на бусы, скорей выглядело как кольцо толщиной с большой палец самого сильного монаха, брата Иллариона, с выпуклостями там, где под верхним покровом скрывались орешки. Он испуганно надкусил колечко, прожевал то, что было во рту, и вдруг понял, что за всю свою жизнь никогда не пробовал ничего более вкусного, чем то, что сейчас ест в наказание за небрежность. Это было лучше, чем соты с медом, вкуснее, чем свежий персик, и даже приятнее, чем сушеный инжир!

Съев три кусочка, Мцыри побежал к своему наставнику.

– Попробуй, отец мой! – закричал он. – Ты никогда не ел ничего вкуснее!

Скоро все монахи нанизывали разные виды орехов на ниточки и обмакивали эти низки в кипящую жидкую кукурузную кашу, варившуюся на сладком виноградном соке, – благо у монастыря были и свой виноградник, и свое кукурузное поле. Мельник получил указание молоть кукурузу помельче, чтобы мука получалась нежнее. Теперь нитки не завязывали в кольцо, а просто обмакивали в котел и вешали сушить на длинные деревянные палки, укрепленные между стен.

– Как ты хочешь назвать свое лакомство? – спросил игумен у мальчика. – Мы ведь станем продавать его на базаре, надо же дать ему красивое название!

Мцыри глубоко задумался. Он мало что помнил о своем детстве. Но никогда не забывал любимую собачку по имени Чурчхела. Так и назвали новую сладость.

Ее сначала продавали только на базаре в Мцхета, близ которого стоял монастырь. Потом монахи отвезли целый воз в Тифлис. И там продали все до последней палочки. Монастырь получил из всех городов Грузии заказы на чурчхелы и стал богатеть. Теперь монахи поняли, что вкусная еда не мешает молиться, помогать бедным и служить Господу. У всех у них теперь было хорошее настроение.

Поняли они и как важны орехи для настоящих вкусностей. Мцыри однажды добавил орехов и в лобио. Получилось намного вкуснее. Тогда он стал добавлять в лобио разные душистые целебные травки, которые выращивал на грядках монастырский лекарь. Пробовал так и эдак, добавлял травы свежие и сушеные – и добился того, что бедняцкая похлебка из красного лобио стала одним из вкуснейших блюд на свете.

И сегодня в лучшем в мире ресторанчике под названием «Салобио» счастливчики, чья очередь наслаждаться уже наступила, сидят за простыми тяжелыми деревянными столами на простых табуретах. Перед каждым стоит глиняный горшочек с лобио. Они черпают его деревянными ложками, то и дело поглядывая в горшочек: много ли осталось? А еще смотрят в окно – на древний монастырь Джвари, что стоит на горе за рекой: в нем-то и придумана эта вкуснятина.

А на сладкое каждый, конечно, получает чурчхелу.

Дятел слетел с верхушки на нижнюю ветку и приготовился к приему больных. Он много недель долбил медицинскую науку, выклевывая из нее даже мелкие подробности. Потом год стажировался у доктора Айболита. Перенял у него умение разговаривать мягко и доброжелательно с каждым зверем и теперь стал признанным лесным доктором. На вывеске над его дуплом было написано крупными буквами:

Не все обитатели леса умели читать, но поскольку поликлиника была всего одна, расспросив приятелей, дорогу к ней находил любой безграмотный барсук и даже злобный хорек, с которым никто не разговаривал.

Первым прихромал заяц. Доктору не пришлось его расспрашивать – проницательный взгляд специалиста по одной походке определил диагноз. Дятел слетел на землю, крепким клювом удалил из заячьей лапы занозу, сорвал лист подорожника и предписал госпитализацию тут же под елкой в течение часа с попутным оборачиванием травмированной ноги предписанным подорожником. После чего больной объявлялся здоровым и должен был заботиться о своей безопасности и пропитании самостоятельно.

Потом притащился водяной. Жаловался на боли в коленях, показывал распухшие перепончатые лапы, невпопад бранил бездушных кикимор и лягушек-пересмешниц. Дятел внимательно осмотрел пациента, потыкал крылом в больные места, поставил диагноз – ревматизм. Прописал луговую герань и васильки. Потом взлетел на ветку, спорхнул обратно на землю, потоптался у лап водяного, вздохнул и твердо сказал: «У тебя, милый, профнепригодность! Тебе сырость противопоказана. Пристроился бы ты к лешему в помощники. А лучше вообще не в нашем климате. В джинны бы тебе. Следующий!»

Пришел сурок. Жаловался на общее недомогание. Он был ипохондриком и приходил ежедневно. Так что дятел рассказывал знакомым: «Сурок всегда со мною!» В этот раз он обозвал сурка байбаком, велел ему есть горечавку и мяту перечную, а также больше двигаться, худеть и принимать водные процедуры.

Весь день мелькали пациенты, так что у доктора потемнело в глазах.

Последним явился понурый медведь. Сильно косолапил, на врача не смотрел. Молчал. На вопрос, что беспокоит, ответил:

– Зима скоро. Не успеваю с берлогой.

Опять затих.

Потом добавил:

– Весь день рою – одышка и головокружение. С медведицей поссорился, медвежата не оправдали ожидания. Солнце встает слишком рано, а садится совсем невпопад. Рыба невкусная. Овес неспелый. Повсюду охотники. Берлога выходит кособокая, самому смотреть стыдно. А что другие медведи про нее скажут, и подумать страшно.

– Болезнь у тебя трудная, – вздохнул дятел. – Называется хандроз. Лечению поддается плохо. Хотя, погоди, есть у меня идея… Знаешь, где березнячок? За ним речушка. За речушкой косогор. А как взберешься – там целая лужайка конопли. Это тебе будет в самый раз. Увидишь – и берлога твоя не хуже, чем у других, и дети. Да ты небось не найдешь. Давай-ка я тебя провожу. Заодно и сам подлечусь.

Дятел заметно повеселел. Вывесил на елке объявление: «УЛЕТЕЛ В ОТПУСК» и запорхал впереди медведя, распевая во весь голос: «Доктор, исцелися сам!»

У одной пожилой дамы было волшебное зеркальце. Она, конечно, могла смотреться в него, но у дамы был критический ум, и это зрелище не доставляло ей никакого удовольствия. Зато зеркальце готово было немедленно и охотно показать ей всех остальных знакомых дам и их мужей. Указанная особа имела довольно досуга, так что всегда могла удостовериться, что если она и не самая прекрасная в мире, то уж точно не самая безобразная.

Зеркальце у нее было более чем волшебное. Как горшочек с бубенчиками, оно охотно демонстрировало, что стряпают на кухнях у знакомых и даже у незнакомых, а заодно и сообщало, как понравилась стряпня хозяевам и их гостям. Если леди хотелось поговорить со своими подругами, зеркальце немедленно показывало их, и они весело болтали, хвастаясь друг перед другом новыми прическами и украшениями, подаренными преданными мужьями. Но бывало, что все знакомые надоедали, и тогда хозяйка просила у зеркальца показать, что происходит за морем. Кто стал премьер-министром в далеком королевстве, какие сплетни ходят о его жене и любовнице и какие проказы сошли с рук его великовозрастному сыну.

Иногда дама ездила в театр. Но если на улице было сыро или дул ветер, она приказывала зеркальцу показать весь спектакль и сидела в своей уютной теплой гостиной, упиваясь музыкой и танцами, но не рискуя подхватить простуду или прострел в пояснице.

Дама была весьма образованна. Она любила стихи, и зеркальце готово было разыскать авторов самых лучших поэм и сообщить им мнение утонченной читательницы, а также выслушать их благодарность.

Когда дама скучала, зеркальце показывало ей далекие страны – глубокие ущелья, старинные замки, высочайшие вершины, джунгли и саванны с высоты птичьего полета. Оно готово было проникнуть в пучины моря и даже на светила небосвода. И любознательная владелица зеркала часто разглядывала дикие места, наслаждаясь шумом водопадов, пением экзотических птиц и порханием неописуемо прекрасных бабочек.

Иногда наша дама посещала свою сестру. У той не было такого зеркальца, но она обладала яблочком на тарелочке, и оно тоже служило своей хозяйке верой и правдой.

Сестры любили сравнивать свои волшебные вещицы и иногда спорили, чья более совершенная. Яблочко показывало все на свете, но, на смех нашей дамы, было надкусано.

А зеркальце фирмы «Самсунг» не имело абсолютно никаких недостатков.

Снежная королева праздновала день рождения. Дед Мороз поставил будильник на девятнадцатое августа и уже утром явился с визитом. Он был изысканно куртуазен, хотя и несколько заспан. Именины Снежной королевы приходятся как раз на середину его летней спячки. Так что спячка уже много сотен лет делилась на две части: ДО и ПОСЛЕ. И если весной он засыпал в своем доме в Лапландии, иногда даже не добравшись до кровати – в кресле или на стуле, снимая шерстяные чулки, то двадцатого августа, вернувшись домой после бала, долго ворочался в постели, пил снотворное и считал собственные выдохи. Однако каждый март, еще не умывшись перед сном, заворачивал в веленевую бумагу свой подарок и ставил будильник. Что поделаешь – дружба, как и все остальное, требует жертв…

Ее величество приняла Деда в малой голубой гостиной ледового дворца. У ног ее играл в ледяные кубики новый мальчик. Старый уже в прошлом году стал угреватым подростком и был отправлен назад в свою деревню. По традиции весь этот длинный день Дед проводил со своей племянницей, помогая ей нести бремя именинницы.

Еще до полудня начали приходить подарки. От французского комитета леших – двадцать бутылок шампанского Louis Roederer Cristal, каждая в своем серебряном ведерке с колотым льдом. От Морского царя прислали прелестную раковину, наполненную ограненными алмазами. Королева улыбнулась – мог бы прислать собственных жемчугов, но не пожалел расходов, проявив истинную галантность. Гномы принесли вазу, вырубленную из горного хрусталя, с профилем именинницы, выложенным синими яхонтами.

Борей прибыл лично и вручил в подарок шаровую молнию. Ее запустили в аквариум, и она там посверкивала, безнадежно пытаясь соперничать с полярным сиянием – повседневным освещением ледяного замка. Как осветительный прибор, конечно, слабовата, но как редкостная антикварная вещица – замечательный подарок.

От аравийских джиннов прибыл бочонок джина, от легкокрылых зефиров – двести коробок зефира.

Снежная королева со всеми была любезна. Одаривала своим вниманием даже самых незначительных гостей. Когда прибыла Кицунэ, хозяйка сама вышла к дворцовым дверям. Ведь Кицунэ, японская лисица-оборотень, не может войти в дом, пока сам хозяин ее не пригласит…

Феям именинница рассказала, как ее матушка, предыдущая королева, подарила ей на десятый день рождения весь мир и серебряные коньки в придачу. Для каждой снежинки нашлось ласковое слово.

Даже гоблины улыбнулись каменными физиономиями в ответ на ее приветливость.

К вечеру начался Большой именинный бал, и гости то танцевали сами, то любовались кружением профессиональных метелиц, вьюг и поземок. Все были в восторге от праздника. Дед Мороз даже чуточку перебрал джина, так что запятнал свою алую бархатную шубу, а в бороде у него застряли крошки розового зефира…

Перед самым разъездом прибыла еще одна гостья – маленькая замерзшая девочка на усталом сером олене. Привратники ни за что не впустили бы такого странного визитера, если бы не строгий приказ королевы приглашать на праздник всех без разбору. Девочка эта назвалась Гердой, пробормотала неразборчиво поздравление и, сделав неуклюжий книксен, побежала по залам, разглядывая гостей. Наконец она нашла мальчика, который в начале дня играл в кубики, а теперь весело танцевал польку с группой пингвинов, подходящих ему по росту. Встреча Герды с Каем была самого трогательного свойства.

– Теперь пойдем домой, – сказала ему Герда. – Бабушка заждалась.

– Видишь ли, – ответил Кай, – нам придется еще задержаться. Я кое-что обязан сделать.

– Что? – ехидно спросила Герда. – Выложить из льдинок слово «вечность»?

– Нет, милая, не верь злым языкам. Совсем наоборот! У бабушки нашей еще семнадцать внуков. Она, небось, обо мне и не вспомнила, правда?

– Ну, правда, – насупившись ответила честная Герда.

– А Королева во мне нуждается. Смотри, какая она стала добрая и веселая. Даже льды в Антарктиде подтаяли. Я научил ее смеяться и слушать забавные истории. Мне еще чуть-чуть осталось: она уже почти может говорить не только о себе. Почти умеет интересоваться другими людьми. Сегодня спрашивала Деда Мороза, есть ли у него снотворное. И одной русалке говорила, что она прехорошенькая и должна выйти замуж за Эола, чтобы и дети были прелестные. Обещала посватать.

– Ну ладно, – сказала Герда. – Я, пожалуй, останусь с тобой на месяцок. Поиграем с ней в горелки и пятнашки, проведем групповой социально-психологический тренинг и вернемся домой. Больше никак нельзя – того и гляди, наступит глобальное потепление…

В детстве у него не было детства. Он родился вполне зрелым и даже бородатым.

Господь вдохнул в него душу, оглядел критически и сказал:

– Вынь палец изо рта! Нехорошо. Ты совсем уже взрослый.

Адам поглядел на него блестящими глупыми глазами и спросил:

– А что хорошо?

– Не твоего ума дело рассуждать о добре и зле, – отрезал Господь. – Делай, что я говорю, – не ошибешься!

И Адам зажил в раю, голый и босый, но на всем готовом.

Через неделю наскучило Господу отвечать Адаму на его вопросы и создал он ему жену. Она тоже была голая и босая, но знала ответы на любой вопрос. Она тараторила еще быстрее и громче, чем Адам. В общем, из них получилась отличная пара. Они завели знакомство со всеми обезьянами и выпросили у Господа право быть повелителями животного мира. Тем более что они одни только и умели разговаривать.

А все же в раю было скучновато. Никто не умирал, но никто и не рождался. Еве хотелось бы поиграть с котятами, повязать им на шейку голубую ленточку, покормить из блюдечка, но не было ни котят, ни ленточек, ни посуды.

Питались они одними фруктами и орехами – ведь не станешь есть сырые баклажаны, а мяса и рыбы для еды еще не было, потому что смерть еще не заглядывала в их новенький мир. И спали они на траве, а хотелось бы на мягкой кровати, под пушистым пледом.

– Знаешь что, – сказала Ева, – пошли отсюда! Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача!

Господь ужасно обиделся.

– Я дал вам все! – кричал он. – Вы капризные и балованные! Вы не знаете трудностей жизни! Живете как у Христа за пазухой, да еще нос воротите! Вы не ведаете добра и зла, неблагодарные твари!

– Не хотим за пазухой, – холодно отвечала Ева. – Не знаем мы твоего добра и зла, да не больно и нужно. Обойдемся! Зато мы себе дом построим, курочек заведем, рыбки наловим, огонь раздуем, руды накопаем, сковородку отольем. Я себе платьев нашью – еще не знаю, из чего, но придумаю, будь спокоен! И детишек нарожаю. Пока не знаю как, но мы уже начали экспериментировать. Ты тут не скучай!

И Адам ушел вслед за женой обживать вселенную. Они сумели сделать все, что наметили: – и дома построить, и дороги проложить, и сады развести, и машины создать, и платьев нашить, и даже научились шелковые ленточки повязывать котятам на шейки.

И только Добро и Зло по-прежнему остались им неведомы. Но по-прежнему – не больно-то и надо!