Шум, не громкий, но вполне отчетливый, заставляет меня остановиться и с легкой настороженностью прислушаться.

В рекреации тихо и темно, только отдаленный гул, доносящийся снизу, из спортзала, словно эхо по горам, доносится сюда, на второй этаж. Кабинеты все закрыты, верхнее освещение погашено, и мне, честно говоря, страшновато тут, одной.

Сжимаю в ладони ключ от лаборантской кафедры биологии, ежусь невольно, потому что кажется, будто кто-то наблюдает за мной. Настойчивым недобрым взглядом.

Нервно оглядываюсь даже, вдруг кто-то позади?

Но коридор, такой же полутемный, как и сама рекреация, пуст.

Опять слышен шум, и в этот раз я распознаю оттенки: грохот, словно падает что-то тяжелое, массивное. Сдавленный мат. Звуки ударов. Глухие, будто по живому бьют.

Черт, это же драка! Драка где-то, за одной из этих дверей!

Становится не по себе, и я медлю, решая, что делать дальше. То ли бежать за помощью, вытаскивать из спортивного зала, где сейчас вовсю гуляют студенты, грандиозно празднуя окончание старого и начало нового года, дежурного преподавателя, а заодно еще и охрану с поста прихватить.

То ли сначала глянуть на ситуацию самой. Мало ли, вдруг мне кажется со страху, и все не так уж и катастрофично.

У нас периодически случаются драки, это не события из ряда вон. И обычно заканчивается все примирением сторон.

Но лишь в том случае, если администрация не вмешивается.

А вот если вмешивается…

Я могу сейчас плохую службу сослужить драчунам. Вряд ли они хотят, чтоб им мешали, не зря же в кабинет пустой выбрались для разборок.

Но, с другой стороны, вдруг там убивают кого-то?

Ох, черт меня дернул забыть в лаборантской куртку! И, главное, вспомнить об этом лишь к концу вечера! Лучше бы домой в одном платье пошла, вот реально!

А теперь непонятно, что и делать…

Тут грохот становится сильней, и я пугливо вздрагиваю. Они там что, в самом деле решили поубивать друг друга?

Выдыхаю и, решительно сжав в ладони ключ, иду в сторону шума. К кафедре биологии, кстати.

Шум все сильнее, все отчетливей, и я, смиряя напряженно звенящий гул в голове, аккуратно приоткрываю дверь…

И замираю, в ужасе от увиденного.

Первое, что приходит в голову: тут явно никто никого не убъет. Но не потому, что я ошиблась в источнике шума, и нет драки.

Драка есть, и бешеная, очень жесткая.

Просто драчуны по силам примерно равны.

Смотрю, как Лис, в миру Игнат Лисин, главная мечта всех девушек универа от первых до последних курсов, красавчик, вальяжный и пресыщенный своей популярностью парень, рыча, уворачивается от резкого выпада своего противника, уходит в сторону, и, пользуясь тем, что тот открыл живот, с наслаждением засаживает жесткий кулак прямо в печень.

Кто-то другой от такого улетел бы метра на три в сторону и больше не встал, клянусь!

Но Камень, в миру Лешка Каменев, гроза всего универа, самый жуткий и опасный тип из всех, кого я когда-либо видела и знала, лишь пошатывается, выдавливает сквозь стиснутые зубы: “С-с-сука”… И перехватывает следующий, уже направленный прямиком в физиономию удар!

Отбрасывает от себя Лиса, да так, что тот, более худой и жилистый по комплекции, улетает таки в сторону подоконника, по пути обрадовав спиной последовательно кафедру, тумбу и стул преподавателя и с диким грохотом повалившись на пол.

Звук падения мебели и тяжелого тела парня разносится по пустой аудитории настолько громко, что даже оглушает.

Я стою, не в силах шевельнуться, с глупо открытым ртом, и ошалело наблюдаю, как Лис, вместо того, чтоб валяться в отключке от невероятно страшного, жесткого удара главного бандита универа, вскакивает с пола, словно кукла-неваляшка, отталкивается и буквально летит на соперника! И в полете умудряется как-то очень хитро извернуться, достав до челюсти Камня ногой!

Боже!

Я раньше такое только в кино видела! Там всякие восточные герои круто вертелись вокруг своей оси, поражая миллион врагов одновременно!

И никогда не думала, что вживую буду наблюдать подобное.

И вот что я вам скажу: это нисколько не занимательно! Это — страшно!

Страшно, страшно, страшно!

Камень снова, вместо того, чтоб упасть после ужасного удара, лишь пошатывается, медленно, немного заторможенно стирает с разбитой губы кровь, смотрит на ладонь в красных потеках, затем вскидывает взгляд на уже приземлившегося, словно кот, на четыре конечности, Лиса… И, зарычав настолько жутко, что меня мороз по коже продирает, тяжело топает в сторону противника.

А тому и не страшно!

Усмехается, мягко манит пальцами здоровенного парня, дразня и раззадоривая. Модная прическа растрепана, челка падает на лоб, пирсинг в брови поблескивает.

Лис зубоскалит:

— Ну че, Камень, как твоя морда? Не такая уж и каменная, а? Иди, почки на крепость проверю…

— Это я тебя сейчас проверю, сучара! — рычит Камень, делая неожиданный для его мощной комплекции мгновенный рывок в сторону Лиса и пытаясь поймать его.

Но тот, верткий и легкий, уходит в сторону, вспрыгивает на парту, словно взлетает, и оттуда снова манит к себе Камня:

— А ты не так хорош, а Камешек? Врут про тебя, выходит?

— Сейчас узнаешь, сука, — обещает Камень, одним движением снося парту, на которой стоит Лис, в сторону.

Лис, пошатнувшись, падает, и я не выдерживаю напряжения, вскрикиваю, вцепившись в дверной косяк белыми от напряжения пальцами.

И тут же понимаю, что зря, совершенно зря это сделала!

Потому что парни замирают, кажется, буквально в полете, и поворачиваются ко мне. С пугающей синхронностью.

И нет, Лис не падает, как мне со страха показалось вначале, а лишь легко перескакивает с уже перевернутой вверх тормашками парты на соседнюю.

Словно заправский паркурщик!

Вообще, Лис всегда казался нахальным пресыщенным, развращенным мажором, любимцем и любителем девушек, не знающим вообще проблем в этой жизни. Оно и не удивительно, его отец владеет самой крупной у нас в регионе продуктовой сетью магазинов. Так что шикарная машина, постоянные гулянки, миллион девчонок, меняющийхся со скоростью света — непременные атрибуты легкой и безбедной жизни мажора.

Лис — мажор. В отличие от его противника.

Потому что Лешка Каменев — вообще полная противоположность Лиса.

Мрачный, немногословный, одетый нарочито просто и небрежно всегда, он пугает одним своим видом: тяжелым взглядом исподлобья, неулыбчивой физиономией и широченным разворотом плеч. С ним не связываются. Его обходят стороной. Изгой, одиночка.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, учитывая, что Камень — чемпион в своем весе по смешанным единоборствам, а Лис, говорят, черный пояс имеет… Так что исход драки вообще не ясен.

Да и не узнаю я никогда, чем все могло бы завершиться, потому что драться они больше не собираются, похоже. Отвлеклись.

Парни смотрят на меня, молча, не шевелясь и словно бы не веря, что я реальна. По крайней мере, выражения физиономий у них на редкость сложные.

Я почему-то пугаюсь еще больше, только теперь осознав, что вообще не стоило заходить сюда, не стоило прерывать их… Судя по не особо побитым лицам, ничего страшнее синяков тут никому не грозило.

И черт меня дернул!

А теперь что делать?

Я, вроде как, свидетель… Чего-то. Судя по выражению глаз парней, им не особо хотелось, чтоб кто-то узнал о том, что тут творилось только что.

Я облизываю пересохшие губы, открываю рот, чтоб заверить, что никому никогда ни за что…

Но из горла вырывается только жалкий сип, голоса нет совершенно.

— Я-а-а… — сглатываю, пробуя еще раз, — я-а-а… мне надо было… куртку… Я… Пойду.

С этими словами я делаю шаг назад, не сводя испуганного взгляда с парней.

И в этот момент они, мельком переглянувшись, идут ко мне.

Тоже синхронно. Пугающе.

— Вась, мне все равно не нравится эта твоя затея.

Тошка хмуро смотрит на меня, вздыхает, тянется поправить выбившийся из строгого хвоста локон.

Но я, недовольная очередным непонятным мне отчитыванием, лишь сердито отмахиваюсь, отступаю на шаг, сжимая в руках сумку.

Тошкина ладонь, чуть повисев между нами, словно в нерешительности: то ли продолжать и дотянуться до моих волос уже, то ли убраться, наконец, падает вниз.

Я смотрю, как друг тянется к карману, достает темный футляр вейпа, затягивается. Ароматный пар окутывает его лицо, делая выражение глаз непонятным, нечитаемым.

Я со вздохом поворачиваюсь и иду в сторону остановки.

Надо же, такой день мне изгадить пытается! А еще друг!

— Вась, стой!

Теплая ладонь ловит за локоть, разворачивает к себе.

Задираю голову: Тошка высокий, а я — вообще нет, и никакие каблуки тут не помогут. Смотрю на друга, сдвинув брови и всем видом показывая, насколько он не вовремя со своими нравоучениями.

— Мне надо на автобус, — холодно информирую его, — а то опоздаю на линейку.

— Да и хрен с ней, — бормочет Тошка, — делать там нечего…

— Тебе, на пятом курсе, может, и нечего, — отчитываю его, — а для меня важно. Первый курс, новая группа… И вообще… Хватит уже, блин! Я уже поступила, я уже зачислена! Все! Прекрати мне про это говорить! Тем более, что никаких серьезных причин, почему мне не надо учиться там, ты так и не назвал!

— Называл! — начинает кипятиться Тошка, сжимая меня за локоть сильнее и причиняя этим боль. Морщусь, дергаюсь в его ладони, но бесполезно. Не отпускает!

— Отпусти немедленно! — приказываю я, — мне больно!

Тошка, помедлив и словно решая, послушать меня или нет, все же отпускает.

Потираю локоть, смотрю на него настороженно и зло.

— Что это на тебя нашло, вообще?

— Блин… — Тошка останавливает взгляд на красных пятнах от пальцев, ярко проступающих на белой коже, кривит губы виновато, — прости… Не рассчитал…

— Просто мамонт какой-то, — с досадой говорю я, — ты, блин, вспоминай иногда, что я — девочка!

— Я это постоянно помню, — с очень странной интонацией отвечает Тошка.

— Ладно… — я бросаю взгляд на часы, — мне пора уже. Ты, если на линейку не идешь, меня не задерживай.

Разворачиваюсь по направлению к остановке, потому что времени совсем нет, но Тошка снова встает на пути:

— Довезу пошли.

— Не надо, я тебя боюсь, — отвечаю я, все еще дуясь и пытаюсь обойти парня, но он снова преграждает путь.

— Да ладно тебе, я просто расстроен… Ну прости, Вась! Я же не нарочно!

— Еще бы ты нарочно!

Снова смотрю на часы и, чуть помедлив, все же сдаюсь.

Опаздываю по его милости, а на линейку хочется вовремя прибыть… Пусть везет, черт с ним.

Уже в машине, пристегиваясь, сурово предупреждаю:

— Начнешь опять этот разговор, выпрыгну на ходу, клянусь!

Тошка сжимает челюсти и молча заводит мотор.

Я выдыхаю и откидываюсь на сиденье, разглядывая пролетающие мимо дома и пытаясь отвлечься и обрести утерянное хорошее настроение. Внутри все бурлит от негодования и обиды. Потому что мой друг детства не поддержал меня в моем решении. Моем выборе. Впервые.

И это лишает меня уверенности в себе и той радости, что испытала, поступив туда, куда хотела, куда нацеливалась, до последнего держа все в страшной тайне. Просто, чтоб не сглазить.

Правда, в основном, эта секретность была от родителей, явно не одобривших бы мои старания для поступления на вышку. Просто потому, что учиться девушке, по их искреннему мнению, вообще не обязательно.

И как хорошо было раньше: три класса церковно-приходской и замуж!

А сейчас все стали самостоятельные и никого не слушают. А институты эти — разврат сплошной! Там одни проститутки учатся!

И нет, я не в девятнадцатом веке живу. И не в деревне дикой, не в сибирском скиту староверцев, а в крупном областном городе-миллионнике. И область у нас — третья по уровню жизни в стране. Учитывая, что первые и вторые места занимают два столичных региона, то понятно, что все в порядке у нас с образованием, работой и прочим.

А вот с мозгами у моих предков, к сожалению, все далеко не в порядке. И, если раньше я это воспринимала, как данность, потому что ничего другого не знала и считала, что происходящее нормально, и у всех так, то, когда подросла и начала немного соображать, поняла, насколько у меня в доме все не так, как у других людей.

Хорошо, что хватило ума в тот момент осознания всей безвыходности ситуации, промолчать и затаиться… А затем выдохнуть и начать судорожно искать выход.

Удивительно, что Тошка, прекрасно знающий, что происходит у меня в доме, почему-то был дико против того, чтоб я продолжала учебу.

И это особенно бесило.

Неужели не понимает, что мне нет другого пути, кроме как выучиться, получить самостоятельность и сбежать прочь из домашней тюрьмы?

А я-то думала, что он, наоборот, порадуется…

Я смотрю в окно и вспоминаю, как рассказывала другу про свою победу, свой успех: поступление в самый престижный не только у нас в городе, но и по области, да что там! входящий в десятку самых крутых универов страны!

Я думала, что Тошка, который тоже там учился, на пятом курсе уже, порадуется за меня!

Но мой друг выслушал, недовольно нахмурившись, а затем… принялся отговаривать от поступления!

Я сначала даже не поняла, что это не розыгрыш, улыбалась, весело отвечая на его серьезные слова, уверенная, что это он так прикалывается.

Ну не может же Тошка на полном серьезе…

Оказалось, может.

Мы тогда поссорились. И даже не разговаривали целый долгий месяц.

И это было тяжело, потому что Тошку я знаю практически всю свою жизнь, с того самого дня, когда его семья переехала в наш подъезд больше десяти лет назад.

Его родители, в отличие от моих, были совершенно нормальными, и сына своего старались баловать. Самокат, велосипед, крутой скейт… А он всем этим с удовольствием делился со мной… Ох, как нам было весело в детстве!

И как теперь напрягает его внезапно проснувшаяся занудливость!

Ну вот почему отговаривает от учебы в универе? Там же одна из лучших подготовок для педагогов-психологов! Ну ладно, сам он вообще на другом факультете учится, что-то связанное с космической инженерией. Это направление вообще одно из ведущих в стране, за ним будущее. И родители Тошки сильно постарались, чтоб его туда пропихнуть, потому что престижно и круто.

А я сама поступила! На бюджет!

Понятное дело, общага мне не светит, потому что прописка городская, и это печалька. Но, с другой стороны, говорят, что студенты-психологи уже с первых крусов подрабатываают в школах. И получают за это деньги.

И, блин, как же мне хочется побыстрее стать самостоятельной! И съехать, наконец-то, от моих мракобесов, пока они меня насильно замуж не выдали за какого-нибудь дуболома, всю жизнь просидевшего у мамкиной юбки и максимум, что видевшего в свой жизни — наш молельный дом. Нет, религия — это хорошо, я сама верующая… Попробуй тут не стать верующей, с таким воспитанием! Но в то же время, я понимаю, что судьба мамы, сразу после школы выскочившей замуж за такого же, как она сама, парня из общины, меня не восхищает.

В мире столько всего интересного, столько!

Конечно, на поддержку родителей я не надеялась, не заперли дома — и на том спасибо. А вот Тошка удивил… Неприятно очень.

И мне сейчас совсем не хочется выяснять, что это на него нашло, какая собака куснула.

Я расправляю юбку на коленях, немного нервно сжимаю сумочку.

И заставляю себя не думать про всякие неприятные вещи, переключаясь на позитив.

У меня впереди линейка, первая, университетская. Интересно, насколько она отличается от школьной?

— Останови тут, пожалуйста, — все же, к финалу нашей совместной поездки я не выдерживаю гнетущей атмосферы в машине и прошу притормозить, едва впереди показывается здание университета, — дойду отсюда.

— Нет уж, довезу, — раздражается Тошка, — а то прицепится кто-нибудь…

— Да что ты несешь? — возмущаюсь я, — останови, я сказала! Вот тут! А то на ходу выпрыгну!

Тошка меня знает и потому тормозит, хоть и отчетливо скрипит при этом зубами.

Выскакиваю из машины, показательно не прощаясь, потому что достал уже!

Поправляю юбку, смотрю, как Тошка, раздраженно газанув, скрывается в направлении университетской стоянки, и иду к воротам университета, сегодня широко и гостеприимно распахнутым.

Волнуюсь очень, но радует то, что вокруг полно таких же, как и я, взволнованных вчерашних школьников, тоже с замиранием сердца идущих на свою первую взрослую линейку.

Перед воротами останавливаюсь и, задрав голову, смотрю на высоченное здание, украшенное флагом.

Очень красиво, очень пафосно и тяжеловесно.

Сколько же здесь этажей? Как-то раньше в голову не приходило посчитать…

Восемь. Восемь этажей. И по бокам какие-то башенки, там, наверно, еще парочка этажей имеется.

Солидно как. Сразу чувствуется, что учебное заведение высокого уровня. Не каблуха какая-нибудь или низкорейтинговый институт, снимающий половину школы на окраине города.

И я буду тут учиться.

Круто как!

Радость переполняет, хочется счастливо гикнуть и подпрыгнуть на месте!

И, возможно, я бы так и сделала, но в этот момент позади раздается оглушающий рев мотора. Настолько внезапный, что я подпрыгиваю на месте, поворачиваясь и тут же, чисто на инстинктах, отбегая в сторону.

И тут же о кого-то спотыкаюсь и лечу! Прямо носом в асфальт!

Правда, не долетаю, этот кто-то перехватывает чуть ли не у самого низа, и я опять лечу. Уже в обратном направлении.

Все происходит так быстро, что успеваю только пискнуть удивленно, не испуганно даже, потому что осознать ничего не получается пока. Какие-то качели дурацкие: вверх-вниз.

— Ноги береги, — раздается у меня над головой низкий тихий голос.

Задираю подбородок, задираю, задираю… Ой, мамочки, чего же он такой высокий-то?

Моргаю на крепкую шею, недельную небритость, очень даже брутальную… Серые глаза, темные брови, темные растрепанные, довольно длинные волосы. Ой…

Парень, поймавший меня, спасший, можно сказать, от неприятностей, тоже смотрит, хмуро, без улыбки. И придерживает за плечи. И руки у него горячие и жесткие.

Я немного ежусь, потому что слишком крепко держит, затем вспоминаю о вежливости:

— Спасибо.

Он кивает, не отводя от меня взгляда, и я ощущаю, как его большие пальцы неожиданно мягко ведут вверх и вниз по моим плечам…

Это… Странно. И пугает, если честно. И я хочу высвободиться, потому что парень странный. Слишком суровый, слишком какой-то… непростой. Опасный, вот правильное слово. Очень опасный, это на уровне подсознания ощущается. Хочется быть подальше, но он все еще держит, не пускает, а я почему-то тоже не могу ни слова сказать, попросить, чтоб убрал руки. А вырываться силой как-то… невежливо, он же помог…

— Эй, Камень, новая телка? — глумливый веселый голос за спиной заставляет вздрогнуть. Я каким-то седьмым чувством понимаю, что это про меня, тут же вспыхиваю всей поверхностью кожи, кажется, и веду плечами, пытаясь вырваться.

— Ниче так, жопастая, — продолжает тот же голос, и я уже не краснею — буровею, как свекла! Это что еще на наглец такой?

К счастью, моему спасителю тоже не нравится этот придурок и его слова, потому что он отпускает меня, наконец-то, и шагает вперед, чуть нахмурившись.

Я же, торопливо отскочив в сторону, получаю возможность рассмотреть нахала, успевшего ни с того, ни с сего оскорбить меня.

И сразу понимаю, что это именно он — причина моего падения. Верней, не он, а его байк. Что-то спортивное, невероятно крутое на вид и такое же дорогое.

И сам парень, одетый нарочито просто и стильно, с продуманно небрежными светлыми волосами, модной татухой на шее, красивый, скалящийся весело на хмуро изучающего его здоровяка, смотрится дорого.

И нагло, безмерно нагло.

Он сидит на своем мощном спортивном звере, проводит ладонью, тоже забитой татухами чуть ли не до кончиков пальцев, по волосам, придавая им еще более стильный вид. В брови поблескивает колечко пирсинга.

Невероятно залипательный нахал…

Я ловлю себя на том, что пялюсь, чуть ли не с отвисшей челюстью, а парень, заметив мой взгляд, улыбается и подмигивает:

— Ты только познакомилась с ним, малыш? Если так, то мой тебе совет, не спеши…

Я тут же прихожу в себя и делаю шаг назад, затем еще один, а потом вовсе разворачиваюсь и убегаю прочь.

Вслед мне несутся какие-то выкрики, которые я уже не слышу. Зато слышу отчетливо знакомый низкий голос:

— Я тебе твою железяку в зад затолкаю…

Поворачиваться и наблюдать этот процесс я не планирую, еще сильнее ускоряясь.

И пытаясь усмирить бешено бьющееся в волнении сердце.

Ну надо же, приключение у меня!

Бр-р-р-р…

Вокруг бурлит, завихряется толпа, и постепенно я перестаю вспоминать о досадной встрече возле ворот. Пока ищу свою группу, пока изучаю расписание и схему универа, пока знакомлюсь с одногруппниками… Понятно, что дел море, тут как бы себя не забыть, что уж говорить про случайно встреченных людей!

Тем более, что университет огромный просто, и я в любом случае больше этих двоих парней не встречу.

Знала бы я, как сильно ошибаюсь в тот момент…

После завершения праздничной линейки нас радуют тем, что занятия начнутся сразу, в этот же день.

Целых три пары, обалдеть!

Вот это я понимаю, сразу погружение с головой!

Но я не расстраиваюсь, предметы все новые, даже названия у них такие… солидные. Интересно очень!

В группе у нас в основном девчонки, парней всего два человека, и похожи они больше на испуганных мышат, чем на представителей сильной половины человечества.

Я с любопытством всматриваюсь в новые для себя лица, пытясь понять, что за люди меня окружают. Стараюсь быть приветливой и улыбаться, в конце концов, с этими людьми я буду ближайшие пять лет довольно плотно общаться, надо наводить мосты.

В школе я не была популярной девочкой, но и изгоем тоже не слыла.

Обычная среднестатистическая ученица, спокойная хорошистка. Про то, что мои родители — в религиозной общине, не знал никто из учителей и одноклассников, и слава богу.

Тошка учился в другой школе, со специальным математическим уклоном, и виделись мы, в основном, после уроков и на выходных. А в старших классах — вообще не особенно часто, потому что у меня была подготовка к ЕГЭ, а у него университет, не до общения. Но связи друг с другом не теряли, перезванивались, переписывались в мессенджерах, знали все друг про друга.

И потому мне вдвойне обидно было, что он вот так странно отнесся к моему желанию учиться здесь, в самом лучшем университете города.

Ему, то есть, можно, а мне нельзя? Глупость какая…

Тошка, словно чувствуя мою злость, засыпает меня миллионом сообщений с веселыми мемчиками, котятами, жалобно глядящими с экрана, щенятами и прочей ерундой.

И, если в самом начале я только раздражаюсь, то затем обида отпускает, и на котят с щенятами реагирую уже вполне благосклонно.

И даже один раз отправляю в ответ улыбку.

Тошка радуется и тут же звонит, чтоб, наверно, закрепить успех, но в этот момент начинается пара, и я сбрасываю.

А, когда завершается последняя пара, выхожу на крыльцо и оглядываюсь, уверенная, что Тошка ждет меня.

Но в толчее студентов не могу его увидеть, спускаюсь вниз по ступеням.

— Вася, давай с нами! — зовет Марина, веселая темненькая девчонка, моя одногруппница, — мы отмечаем первый учебный день!

— Эм-м-м… — вообще, я не против, но, к сожалению, с деньгами полный провал, все рассчитано вплоть до копейки, и позволить себе где-то посидеть я не могу. — Нет, мне надо…

И снова оглядываюсь, выискивая Тошку. Неужели, не дождался? Или обиделся, что сбросила?

— Тебя встретить должны? — не уходит Маринка и начинает оглядываться вместе со мной, — кто? Парень?

— Нет, что ты… Просто друг…

— Друг? А как он выглядит? Ничего не разобрать, столько народа! — Маринка повыше меня ростом, подпрыгивает на месте и любопытничает вовсю. Чувствуется, ей ужасно интересно, что же там у меня за друг.

— Не важно, — мне становится неприятно это любопытство, потому решаю пойти на автобус. Потом Тошке наберу сама. Не при Маринке.

— Ой, смотри! — она внезапно замирает, пялясь куда-то за мою спину, глаза расширяются, становясь немного глупыми, кукольными, — смотри! Какие парни! Топчик просто!

Мне парни не особо интересны, но Марина так смотрит, что невольно тоже оборачиваюсь. И удивленно моргаю.

Потому что восторги одногруппницы адресованы двум парням, высоким, очень видным… И знакомым.

По ступенькам к нам спускаются мой Тошка… И тот самый светловолосый наглец, что говорил гадости обо мне сегодня утром.

Парни идут, переговариваясь, и становится очевидно, что они, мало того, что знакомы, так еще и приятели.

Вот это сюрприз!

Никогда бы не подумала, что у моего друга такие неприятные знакомства!

— Привет, Вась! — Тошка подходит ко мне, по-дружески тепло обнимает за плечи, — как первый день учебы?

— Нормально, — киваю я, в шоке от того, насколько, оказывается, тесен мир… Встречаю веселый наглый взгляд мажора. Вариантов, что он меня не узнал, нет. Слишком много насмешки в красивом лице, слишком говорящий блеск в глазах.

Злюсь, не понимая даже, на что именно конкретно: на этого наглеца, на ситуацию в целом или на себя в ней.

Тошка как-то вдруг очень уж крепко сжимает меня за плечи, а после… Целует в висок! Клянусь, целует! И это вообще не похоже на наше обычное общение! Это словно… Словно он — мой парень, и сейчас такие умилительно-интимные жесты по отношению к своей девушке делает.

По крайней мере, Марина тут же реагирует на это:

— Ой, так это ты — ее парень?

— Парень? — мажор с усмешкой смотрит на Тошку, — Весик, девочку себе завел?

Тут он делает паузу, говорящую такую, и я обмираю внутренне, ожидая, что он опять, как утром, повторит ту грубость про мою пятую точку.

И мажор прекрасно считывает этот момент, смотрит мне в глаза, развлекает его мое напряжение. И, чуть помедлив, буквально мили-секунду, заметную только нам двоим, продолжает:

— Ниче так… юбка.

И я снова вспыхиваю! Ярко-ярко, чувствую, как кожа огнем горит буквально! Какой урод, а! Скотина просто! Троллит меня!

— Мы — дружим! — звонко отвечаю я и одновременно со мной Тошка выдает:

— Да, моя…

Наши голоса сливаются, и фразы обрываются. Я выворачиваюсь из-под ладони Тошки, смотрю на него с удивлением. Это что он такое начал говорить? Я его — кто?

— Подруга, — добавляет Тошка через паузу.

А мажор ржет белозубо:

— Хорошая дружба, ага… Организмами, да? Я тоже так не против… подружить.

Тошка хмурится, я краснею от ярости, Маринка рядом вообще с открытым ртом стоит, переводя взгляд с одного на другого. Чувствуется, ей очень хочется вступить в разговор, но понять, о чем мы тут, она не может, а потому молчит.

И Тошка молчит! И никак не хочет ответить на хамство своего приятеля!

Понимая, что надо брать все в свои руки и не позволять вытирать о себя ноги никому, я набираюсь энергии и целительной злости, разворачиваюсь к мажору и презрительно цежу сквозь зубы:

— Тебе не светит.

Он вскидывает бровь и интересуется ядовито:

— А че так? Не нравлюсь?

— Нет.

— Так ты скажи, что не нравится, злюка, я сделаю так, чтоб понравилось.

— Организм у тебя слишком… примитивный, не интересно дружить, — грублю я и, не прощаясь ни с кем, торопливо сбегаю вниз по ступенькам.

В этот момент я крайне зла, просто взбешена на невероятно глупую ситуацию, в которой оказалась.

Меня раньше никто так нагло не клеил. Не рассматривал настолько издевательски и беспардонно, не говорил таких грубых вещей.

Я не привыкла к подобному, не знала, как надо реагировать правильно. И среагировала, как получилось.

Конечно, ярости моей это не убавило, но легкое удовлетворение принесло.

Хотя, в первую очередь я злюсь даже не на этого мажора, который, если уж быть до конца честной, ничего особенного не сделал, просто действовал и вел себя так, как привычно ему. Наверно, ему редко хамят и в грубой форме отказывают девушки, вот и удивился.

Нет, больше всего меня поражает поведение моего друга Тошки. Сначала его собственнические замашки, обнимашки, поцелуйчики…

Мы никогда не были в таких отношениях, даже намека никакого.

Я воспринимала Тошку, как брата, и даже не старшего, а ровесника, компаньона по играм. И теперь это его поведение… К чему?

И потом, если уж ты пытаешься строить из себя моего парня, то почему позволяешь кому-то постороннему так разговаривать со мной?

Это что вообще такое?

— Вася!

О, опомнился, бежит!

Не оглядываюсь, ускоряя шаг, и запрыгиваю в удачно подъехавший автобус.

Становлюсь к задней площадке и наблюдаю высокую фигуру Тошки, растерянно провожающего автобус взглядом.

Он выглядит подавленым и грустным.

Так ему и надо.

— Офигенно двигаешься, малыш…

Голос, такой тихий, но очень отчетливый, теплым дыханием прямо в шею… М-м-м… Как приятно-о-о… Крепкие руки с длинными музыкальными пальцами ложатся на живот, к спине прижимается горячее тело. И это тоже приятно. Музыка нас обволакивает, и ритм такой томный, сладкий-сладкий… Я ни слова не понимаю из того, что поет певица, но это невероятно чувственно и завораживающе.

Голова кружится, перед глазами мелькают разноцветные блики, которые отбрасывает шар стробоскопа, установленный высоко над потолком.

Маринка, правда, когда увидела украшение спортивного зала к празднику первокурсников, презрительно кривилась и говорила, что это — позапрошлый век.

Но мне, не избалованной вечеринками, все очень нравится!

И теперь уже совсем нет опасений и сожалений, что зря пошла.

Не зря! Вообще не зря!

Права была Маринка!

Восемнадцать бывает только раз в жизни, я и без того из-за контроля родителей все на свете пропустила.

Мои одноклассницы вовсю таскались по впискам и клубам, развлекались, а я даже из дома выйти не могла!

Теперь с этим полегче, просто потому, что родители уже не могут так сильно меня контролировать.

Электронных-то дневников нет! Выяснить, сколько у меня уроков, когда они заканчиваются и прочее — невозможно!

А дополнительные занятия, семинары, различные студенческие движы — есть! И я могу практически без проблем, если не злоупотреблять, конечно, чересчур, задержаться до вечера.

Да и вечером тоже могу уйти, например, готовиться к докладу или коллоквиуму у Маринки…

Я за время первого месяца обучения в универе заметила удивительную вещь: все эти сложные названия дисциплин, ученые слова имеют какое-то гипнотическое воздействие на моих родителей. Они как-то сразу теряются и не могут запретить… Особенно, если выговаривать сложные фразы с умным и значительным лицом.

Офигенно!

Почему я раньше этим не пользовалась?

Нет, все же правы люди: высшее образование определенно развивает мышление. И позволяет находить выходы там, где их не сразу можно рассмотреть.

Конечно, я не ударилась во все тяжкие, но в студенческую жизнь с удовольствием окунулась.

Это так интересно, боже мой!

Столько всего!

Я записалась на все дополнительные занятия, на внеучебную деятельность, волонтерское движение, а еще в универе был свой хор, и я туда тоже записалась! Я хорошо пою, окончила музыкальную школу по классу фортепиано, и, хоть и не пошла по этому направлению, по творчеству скучала.

Понятно теперь, что в универе я нахожусь с утра и до позднего вечера. И ничуть от этого не страдаю, наоборот, словно воздухом свободы напитываюсь, перед тем, как вернуться домой, нырнуть на дно болота.

К тому же, я пристально присматриваюсь к преподавателям, зная, что многие из них параллельно работают еще и в других учебных заведениях. Может, кто-то заметит меня и возьмет старательную активную студентку в качестве помощника? На такое шансы минимальны, но и поступить сюда, в этот универ, тоже было непросто. Я же сделала? И тут справлюсь!

На вечеринку в честь посвящения первокурсников в студенты я идти не планировала, кстати.

Учебы много, доклад писать еще по истории психологии… Но сначала пристала Маринка, с которой мы подружились за этот месяц. Уговаривала меня несколько дней, дула губы, ставила ультиматумы и прочее.

Я была тверда, отмахивалась с досадой.

Но затем меня поймал между парами Тошка и в категоричной манере потребовал не ходить на “всякие сборища”.

Я прищурилась, отступила на шаг и, рявкнув:

— Рано я тебя простила!

Пошагала прочь от друга.

Злясь на его снова проснувшийся махровый шовинизм.

Ну надо же! Только-только помирились, стали снова общаться, и он опять за старое!

И меня не столько запрет взбесил, в конце концов, я сама никуда не собиралась, сколько то, что Тошка позволил себе мне что-то запретить. Дурак, что ли? Мало мне родителей, все еще считающих меня своей собственностью, так еще и он!

Я шла, вспоминала лицо своего друга, когда он пытался со мной помириться, после происшествия в первый учебный день. Его виноватый внимательный взгляд, слова сбивчивые о том, что он просто не успел тогда ничего сказать, что он потом поговорил с Лисом, пригрозил ему, и тот больше никогда, и прочее, прочее, прочее…

А я смотрела на него и видела моего друга детства, веселого бесшабашного Тошку.

Он как-то залез на дерево, чтоб снять котенка, а потом посмотрел вниз и испугался… И кричал на весь двор, звал на помощь, пока не прибежала его бабушка и не сманила его с дерева. Котенок, что характерно, смылся задолго до этого. Без посторонней помощи. А у Тошки было такое испуганное, зареванное лицо… И я удивлялась: ведь он старше меня на три года… Почему боялся?

Маленького мальчика, проглядывающего через черты красивого, уверенного в себе парня, было жаль.

И я простила.

Мы снова начали общаться, как прежде, и даже мемчики по сто штук на дню друг другу слали.

Но вот ездить с Тошкой в машине до универа я отказалась. Не знаю, почему, не анализировала это все. Просто решила, что так будет лучше.

Тошка пару раз попытался настаивать, но после отстал.

Про вечеринку я ему сама сказала, со смехом упомянула, что Маринка никак не угомонится…

И Тошка прискакал буквально на следующей перемене!

И снова попытался включить альфа-самца!

Я шла, надуваясь от злости, и на этой же злости написала Маринке сообщение, что пойду на вечеринку.

Просто потому, что хочу! И сама решила! И никто меня не остановит!

И вот теперь, мягко покачиваясь в незнакомых, но таких горячих объятиях какого-то парня, ощущая, как кружится голова и тяжелеет грудь, я думаю, что правильно все сделала…

Такая музыка, так хорошо…

— Пахнешь — охереть… — мурлычет за моей спиной мартовским котом нежданный партнер по танцам, и я, вздохнув, откидываюсь на крепкую грудь, наслаждаясь такой серьезной опорой. О-о-о, это так круто, знать, что тебя удержат… Не дадут упасть…

Музыка все нежнее, руки парня все тяжелее, слова — все откровенней.

И я начинаю испытывать легкое беспокойство. Оно пробивается через морок спиртного, которое я зачем-то выпила, наверно, все на той же злости. И Маринка потом принесла еще… И говорила: до дна. А я никогда не пила спиртного… А оно так расслабляет…

— Хочешь уйти отсюда, малыш? — шепчет парень и мягко увлекает меня куда-то в сторону.

— Куда? — я совсем не хочу уходить, мне все нравится: и вечер, и музыка, и мой танец. И он, тот, кого я пока что не вижу, но очень хорошо чувствую… Он высокий, от него вкусно пахнет, и губы у него горячие…

Прикосновение-поцелуй к шее обжигает и заставляет прийти в себя.

Испуганно раскрываю глаза, понимая, что уже погрузилась в какое-то странное, полуобморочное состояние, и позволяю человеку, которого вообще никогда не видела, (и не вижу все еще, кстати!) делать со мной странные и пугающие вещи!

Разворачиваюсь в крепких горячих руках поднимаю подбородок, щурюсь, пытаясь в полумраке разобрать лицо парня.

И в изумлении раскрываю рот.

Передо мной — Лис.

Тот самый мерзкий гад, два раза посмеявшийся надо мной!

Тот самый, что в последнее время с завидным постоянством попадается мне на глаза, и каждый раз, когда мы пересекаемся в коридорах универа, ошпаривает меня нахальным, насмешливым взглядом, заставляя краснеть от злости!

И именно он сейчас держал так крепко, танцевал так чувственно, шептал на ушко так интимно…

Это что, насмешка такая, что ли?

Осознание произошедшего трезвит похлеще внезапно опрокинутого на голову ведра ледяной воды. Не то, чтоб я пробовала когда-либо такое, но теперь очень даже хорошо себе представляю эффект.

Становится одновременно холодно и жарко, кожа покрывается мурашками и потом, а во рту сохнет.

Лис смотрит на меня все так же насмешливо, как и обычно, но теперь на дне его нахальных глаз что-то еще читается. Такое… непонятное. Жутковатое. Хотя, наверно, это просто огни стробоскопа так отражаются.

Придя в себя от первого шока, я мгновенно начинаю действовать. Дергаюсь в горячих руках и пытаюсь отступить назад.

Но и одно, и другое никакого эффекта не приносят. Положительного эффекта. А вот отрицательный — да.

Лис хмурится и легко преодолевает мою попытку вырваться, дергает к себе еще ближе, так, что между нами вообще расстояния никакого не остается! Вынуждает меня задрать подбородок выше, чтоб не потерять зрительный контакт, наклоняется чуть ниже, и я чувствую, как от него едва уловимо пахнет спиртным.

Он выпил? Он потому себя так ведет?

— Отпусти! — снова дергаюсь я, возмущенно упирая ладони в белую футболку, слепяще отражающую блики светомузыки. — Ты чего?

— Ничего… — он чуть щурится, по-прежнему удерживая и, похоже, даже не замечая, что я тут пытаюсь вырваться, вообще-то! — Ничего…

— Ну тогда отпусти! — потеряв надежду освободиться по-хорошему, изо всех сил бью обеими ладонями в крепкую грудь парня, тут же шиплю от боли, потому что там у него, похоже, железный корсет! Или кираса, как у древних рыцарей! Только очень горячая. — С ума сошел?

— Похоже… — Лис наклоняется еще ниже, и его дыхание обжигает мои губы, высушивая их еще больше, — пойдем поболтаем, малыш?

Воздух мгновенно испаряется между нами, щеки мои горят, а в голове — сплошной сумбур и страх, перемешанный бог знает, с чем.

Он определенно сошел с ума!

Ведь если до этого был вариант, что Лис просто не понял, с кем обжимался, ну мало ли, темно, мигает свет, да и выпил он, то сейчас-то что? Зачем так себя ведет? Почему не отпускает?

Вокруг нас беснуется толпа, с импровизированной сцены что-то орет диджей, мигает свет, делая происходящее нереальным, инфернальным.

И сама ситуация такая же…

Я даже сначала думаю, что ослышалась.

Лис предлагает… Что? Поболтать?

Одурел?

— Да с чего мне с тобой болтать? — отклоняюсь назад, чуть ли не переламываясь в талии, потому что его руки — как оковы, не разжимаются, наоборот, тяжелееют! — Попутал? Пусти же!

А в следующее мгновение Лис показывает, что до этого момента я еще была очень даже свободна.

Потому что одна его ладонь легко перемещается мне на шею, одновременно захватывая затылок, а вторая еще сильнее сжимает, притирая к горячему телу. Я не успеваю, да и не могу больше ничего сделать, только рот раскрываю то ли для очередного возмущения, то ли для крика о помощи.

Ни то, ни другое мне провернуть не удается, Лис легко пресекает мои попытки, прижимаясь твердыми жесткими губами к моим и лишая одновременно воздуха и всякого соображения.

Я в таком невероятном шоке, что даже не сопротивляюсь, только пальцы судорожно сжимаю на белом хлопке футболки, мычу растерянно и нелепо дергаю ногами.

А потом уже и этого не получается, потому что Лис — вообще не Лис, а Удав, самый настоящий!

Стискивает так, что в глазах темнеет, и шум в ушах такой силы, будто не в зале среди людей нахожусь, а где-то в ущелье, и река горная вокруг. И внутри. Внутри меня — ураган. И Лис — совсем не опора в этом водовороте.

Он — источник хаоса. Он — причина его!

Сопротивляться ему бесполезно, да и не получается у меня, испуганной и обескураженной происходящим.

Лис наглый, бескопромисный и жесткий. Целует так, словно… Словно не целует, а атакует. Сожрать хочет!

Я беспомощно позволяю себя целовать, тискать жарко и безумно, чувствую, как голова кружится от страха и недостатка кислорода, ноги подкашиваются.

Я уже не стою, вишу в жадных лапах захватчика, и не отбиваюсь, а бессильно цепляюсь за него, чтоб удержаться на плаву хоть немного. Не утонуть, не потерять себя.

А Лис все делает для того, чтоб это случилось.

Сжимает, ладони его скользят по телу, задирают футболку, тискают за ягодицы, гладят по спине, зарываются в волосы…

А затем руки его смыкаются на бедрах, подхватывают… И я лечу! Я уже в воздухе!

Лис не прекращает целовать, одурманивая, лишая возможности крикнуть, воспротивиться, и несет меня куда-то! Словно хищник — добычу!

Я осознаю происходящее, хоть и в ужасе полном, в дурмане, и опять мычу прямо в принуждающие к поцелую губы, и луплю ладонями по каменным плечам.

Но Лису плевать, категорически плевать на мое сопротивление, он даже не сбивается с шага!

И никто вокруг не обращает на нас внимания, а если и обращают, то не помогают, наверно, считая, что ничего особенного не происходит! Кто-то даже свистит в поддержку Лиса!

Он в этот момент переключается с моих губ на шею, добавляя к дрожи страха какие-то странные будоражащие нотки и не обращая внимание на мои беспомощные уговоры:

— Отпусти… Ты что? Отпусти же меня! Куда ты?.. Нет, Лис, я не хочу… Лис, что ты делаешь? Ну, Лис же!

Я понимаю, что еще немного, и этот гад вытащит меня за пределы спортзала, в полутемный коридор — предбанник спортзала… А там — куча вариантов: раздевалки, тренерская, или вообще — гардероб, сейчас пустующий!

И надо что-то предпринимать сейчас, именно сейчас!

— Лис! Ты охренел?

Спасение приходит неожиданно…

— Это че за соска?

Женский высокий голос с капризными истерическими нотами сейчас кажется чуть ли не небесной музыкой.

Потому что приводит в чувство меня и тормозит взявшего серьезный разгон Лиса.

Уже за одно это я готова простить “соску”. Пусть как угодно называет, главное, чтоб Лис среагировал и отпустил!

Пользуюсь тем, что парень отвлекся, глядя мне за плечо на девчонку, уже начавшую визжать на ультразвуке. Причем, исключительно матом и на такой режущей противной ноте, что даже музыку перекрывает!

Изо всех сил давлю ладонями на каменную грудь, избегая смотреть своему захватчику в глаза, и дергаюсь, в очередной раз пытясь освободиться.

Лис снова не обращает внимания на мои смешные потуги, все так же крепко сжимает, жесткие пальцы на пятой точке причиняют боль. Отрезвляющую.

Девчонка, которую я не вижу, а лишь слышу, орет все громче, привлекая к нам зрителей.

Оглядываюсь, замечаю устремленные отовсюду камеры сматрфонов и скриплю зубами от бессилия и унижения! Завтра буду звезда всего университета! Кошмар какой!

Ну надо же так влипнуть!

Проклятый Лис!

Точно опозорить меня еще больше захотел!

— Игнат, я не поняла вообще! — разоряется девчонка, я снова дергаюсь, и в этот раз удача на моей стороне.

Получается чуть-чуть разжать каменные лапы, сползти вниз по горячему телу и встать на ноги!

Уф! Счастье-то какое!

А то ведь начала опасаться, что теперь этот девайс в виде прилипшего ко мне Лиса, навсегда останется, настолько его объятия монолитными казались!

Он, кстати, тоже приходит в себя, рычит злобно на девчонку:

— Завали!

— Че-го-о-о? Игнат! Что это значит? Да я только отвернулась, а на тебе уже новая соска висит! И я — отвали?

Ой-й-й… Как он ее терпит, такую визгливую?

Впрочем, какая мне разница?

Пользуясь тем, что Лис занят своей подружкой, легко скольжу у него под локтем, и, не теряя ни секунды, бегу прочь к выходу из спортзала.

Вслед мне несутся вопли девчонки, громко рассказывающей Лису, почему он козел и блядун, смех и свист других парней (надеюсь, не мне), и, вишенкой на торте, досадливый рык Лиса:

— Куда, бля? Стоять!

А вот это уж точно мне, тем самым, сильно пострадавшим от железных лап захватчика местом чую.

И, хоть я девочка послушная, но тут как-то не до правил вежливости. Себя бы спасти.

Потому ускоряюсь еще больше.

Выбегаю из спортзала, со всех ног несусь в сторону выхода из здания университета, радуясь, что осень теплая, и все свое ношу с собой, а значит, задерживаться, чтоб забрать верхнюю одежду, не требуется.

На крыльце выдыхаю, в панике оглядываясь и прикидывая, в какую сторону бежать.

Есть вариант, что можно вообще успокоиться, Лис плотно занят той крикливой стервой, и, может, вообще про меня забыл, но не факт.

А, учитывапя его досадливый рык мне в спину, большой процент того, что меня кинутся догонять… И догонят! И… Что дальше, я даже представлять не хочу! Иначе колени подрагивать начинают от пережитого стресса.

Сзади слышится шум, кто-то идет в мою сторону, громко разговаривая.

И я, не желая выяснять, насколько права в своих ожиданиях, срываюсь с места и зарполошной белкой несусь к дороге. Там всегда дежурят частники, может, кто-то согласится домой меня добросить?

Прикидываю на бегу, сколько у меня налички, решаю, что для спасения своей чести и достоинства могу выделить нужную сумму.

На остановке несколько машин, я замираю, неожиданно испугавшись. В голове сразу всплывают предостережения мамы о том, что нельзя садиться к незнакомым…

Позади хлопает дверь, а передо мной неожиданно тормозит машина. Иномарка, не самая новая, черная и низкая.

Пытаюсь ее обойти, чтоб добраться до такси, но дверь с моей стороны открывается, и низкий голос повелительно командует:

— Садись.

Я узнаю водителя.

И, чуть поколебавшись, принимаю приглашение.

Потому что к незнакомым нельзя. А это — знакомый.

— Спасибо, — взволнованно начинаю я тарахтеть, тревожно посматривая в боковое окно на ворота универа, — можем уже поехать?

Водитель кивает и трогается с места.

Я оборачиваюсь на уплывающие вдаль ворота, отмечаю, что никто так и не выскочил, а, значит, не отследил моего отбытия, и с облегчением выдыхаю.

Пристегиваюсь, поудобней сажусь на сиденье, расправляю на груди помявшуюся футболку, тревожно повожу плечами, потому что кажется, что лифчик расстегнут. Я бы не удивилась такому развитию событий, вот честно, учитывая способности Лиса… Больше чем уверена, что он с задачей мгновенного и незаметного раздевания девушек справляется на отлично.

Все это время машина едет, довольно быстро, за окном мелькают дома, огни витрин, малочисленные люди, бредущие по своим делам.

И я, наконец, обращаю внимание на то, куда еду. И кто меня везет.

Нет, кто везет, я в курсе, естественно…

Каменев Алексей, тот самый серьезный большой парень, что помог мне первого сентября.

Тогда у меня его тяжелые жесткие руки и его слишком хмурое, закрытое лицо вызвали страх и настороженность.

Но, спустя какое-то время, вспоминая всю эту ситуацию, я пришла к выводу, что зря напряглась и подумала о человеке нехорошо. Он ведь вообще ничего плохого не сделал. Наоборот, помог, не дал упасть… И потом еще и перед Лисом за меня заступился!

Короче говоря, я решила, что моя инстинктивная боязнь тогда была просто следствием волнения от новизны, непривычной обстановки и поганца-Лиса, так некстати явившегося позубоскалить за мой счет.

За этот месяц я Каменева встречала в коридорах универа. Не так часто, как Лиса, конечно же, но тоже видела. И даже, в самый первый раз, столкнувшись взглядом с его светлыми тяжелыми глазами, кивнула приветливо.

Он в ответ посмотрел на меня, словно на пустое место, и молча прошел мимо.

Я только плечами пожала, решив не заморачиваться таким отношением к себе. Каменев, или, как его все называли в универе, Камень, был парнем загадочным и сложным. И очень популярным у девушек. Так что меня он мог просто не запомнить.

В конце концов, кто я такая? Девочка, которая свалилась ему под ноги? Да смешно…

Учитывая, что рядом с ним каждый раз, когда я его видела, была новая девушка, то трудиться и запоминать кого-либо ему точно не требовалось…

Я, правда, удивлялась, как эти девушки, постоянно прыгающие вокруг него, не опасаются? Про Каменева в универе ходили самые пугающие слухи.

У него не было богатых родителей, как у того же Лиса, но были деньги. Большие, говорят, получаемые криминальным путем.

Ходили слухи, он поступил в универ, не сдавая толком экзаменов, с неудовлетворительными результатами по ЕГЭ. По сиротской квоте.

Ни с кем не общался из компании местных мажоров, где Лис был главной звездой.

Не особенно часто показывался на занятиях, но хвостов не имел…

Короче говоря, фигура крайне загадочная и пугающая.

Девочки с моего потока, кстати, со слов которых я все эти подробности и знала, долго и жарко спорили, кто круче: Камень или Лис, и никак не могли сойтись во мнениях.

Я про это не думала, только удивлялась, как меня угораздило в один и тот же день столкнуться с двумя самыми одиозными фигурами универа? Вот уж точно, карма.

И, надо же, теперь ситуация повторяется!

Снова Лис, и снова Камень! И в один день!

Пару секунд изучаю профиль Каменева, немного выжидаю, потому что, как мне кажется, он должен заговорить первый, спросить, куда меня везти, например…

Но этого так и не происходит.

— Спасибо тебе, — я все-таки решаю первой прервать молчание, — а то я что-то припозднилась… А куда мы едем? Мне бы на Мира…

Камень молчит, только угол губ дергается в язвительной усмешке.

И я начинаю настораживаться. Сердце бьется сильнее, но пытаюсь смирить волнение, снова заговариваю, стараясь сохранить беспечный тон:

— Леша, можно тебя так называть? Леш, ты мне не ответил… Понимаешь, мне домой надо, у меня мама строгая… Леш?

Камень молчит, рулит спокойно себе, рука, татуированная по всей длине, от плеча до кончиков пальцев, показательно расслаблена.

Я растерянно мнусь, оглядываюсь по сторонам, уже отчетливо нервничая. И понимаю, что мы едем не в сторону моего дома, что, в принципе, понятно: откуда Каменеву знать, где я живу? Нет, мы едем вообще в другом направлении!

— Леша… — предпринимаю я еще одну попытку спокойно решить ситуацию, — если тебе неудобно, я вот тут выйду, на остановке… Спасибо, что добросил, я дальше сама… А то мама…

— А мама не говорила тебе, что не стоит садиться в чужие машины к незнакомым парням? — неожиданно говорит Каменев, отрывая взгляд от дороги и поворачиваясь в мою сторону.

И я растерянно замираю, пораженная его словами и выражением его глаз. Чудовищно спокойным. И каким-то… Чужеродным, нечеловечески холодным и опасным. Он — словно энтомолог, разглядывающий интересную мушку и прикидывающий, как поудобней ее на иглу посадить.

— Говорила… — мой голос глохнет от напряжения, руки начинают трястись… Он же… Он же совершенно сумасшедший… Как же я так попала? — Но ты же знакомый…

— Это не факт…

Он отворачивается обратно к дороге, и я с ужасом смотрю на его четкий, жесткий профиль.

Машина набирает скорость, мчит куда-то в темноту.

И я в ней, словно Элли, ураганом унесенная.

Вот только мой ураган, похоже, куда неумолимей и безжалостней, чем в той детской сказке. Потому что стихии не бывают настолько непредсказуемыми.

Только люди.

Машина летит по ровной, скудно освещенной дороге, по обочинам — темнота, а это значит, что мы уже где-то в промзоне.

Я нервно осматриваю интерьер салона, пытаясь придумать, что делать, как себя вести. Понятно, что кричать, звать на помощь бесполезно и глупо.

Разговаривать?

Угрожать?

Плакать?

На все это — четкое “нет”, потому что Камень — не тот парень, которого можно разжалобить или застаивть свернуть с намеченного пути.

Бороться?

Драться?

Сейчас, в движущейся машине, я этого сделать не смогу, не самоубийца же.

Ждать, пока затормозит?

А если он меня просто вывезет подальше, сделает там все, что захочет, и пришибет? Что я знаю о нем, кроме того, что это — опасный, замкнутый, неразговорчивый тип?

Ничего. Ничего! Знакомый… Надо же!

Но, в любом варианте, я не собираюсь просто так сдаваться, быть овцой на заклание. Мама бы предложила помолиться, но ни одна молитва на ум не идет.

Снова смотрю на водителя, замечаю то, на что как-то не обратила внимания, когда села в машину. Он напряжен, зол, а на костяшках пальцев — кровь. Свежая.

Камень не обращает внимания на это, хотя, очевидно, что ему больно. И на лице, на скуле — ссадина. Дрался? Может, потому такой злой? Ехал себе домой, избитый, а тут я…

Слабоватое оправдание, но я за него цепляюсь, изо всех сил не желая верить, что передо мной просто маньяк, поймавший очередную вкусную жертву.

— У тебя кровь идет… — мой голос в тишине салона звучит напуганно и тонко. Откашливаюсь, видя, что Камень никак не реагирует на мое замечание, продолжаю, — ты… Расстроен? Да? Тебя избили? Но, если так, то я же не виновата в этом… Отпусти меня, пожалуйста.

Камень молчит, рулит, смотрит вперед.

Поздравив себя с тем, что меня, по крайней мере, не затыкают, а, значит, есть вариант достучаться, продолжаю аккуратно нащупывать дорогу к свободе. Ох, если все получится, клянусь, больше никаких машин! Знакомых, незнакомых, вообще не важно! На автобусе буду ездить! Пешком ходить! Полезно для фигуры и нервов!

— Пораненные руки могут стать причиной инфекции… У тебя привика от столбняка есть?

Боже, что я несу? Какая прививка?

Камень, судя по всему, тоже не ожидает такого, поворачивается ко мне, пару секунд с изумлением рассматривает, а затем принимается ржать. Неприлично громко и неприлично заразительно.

Я только моргаю удивленно, приоткрыв рот. Смена настроения у него слишком резкая. Под веществами? Это плохо. Очень плохо…

Камень, между тем, перестав ржать, бормочет:

— Неплохо…

А затем смотрит в зеркало заднего вида и принимается материться, несдержанно, грязно.

Я, еще сильнее перепугавшись почему-то такой острой смене поведения, тревожно оглядываюсь назад, но там никого и ничего, кроме слепящих фар какой-то машины.

Камень, не прекращая материться, давит на газ, машина буквально взлетает над трассой, а я с визгом цепляюсь за поручни.

Смотрю то перед собой, на темноту дороги, где уже даже фонарей нет по обочинам, а, значит, мы за пределами обводной. То на сжавшего губы Камня, с остервенением щурящегося по очереди в лобовое и зеркало заднего вида. То назад, где очень близко, буквально в паре метров от багажника, висит темная машина, постоянно слепящая нас фарами дальнего света.

И у меня в голове нет сейчас облегчения, нет радости, что все скоро закончится, потому что те, что преследуют Камня, явно не друзья мне, и явно не спасти меня хотят…

Когда машина делает резкий разворот и юзом уходит на обочину, я уже даже сил не имею, чтоб взвизгнуть, просто обреченно закрываю глаза и сильнее хватаюсь за поручни.

Что характерно, ни одной молитвы в голове по-прежнему не возникает.

Наверно, я — просто безбожница, не зря же мама ругалась постоянно и говорила, что я без души читаю псалмы… Вот меня и наказывают за недостаточную веру.

Камень коротко и очень емко высказывается по поводу неудачного поворота, затем наклоняется ко мне:

— Эй, ты как? Живая? Эй? Глаза открой!

Я судорожно дышу и не подчиняюсь его приказу. И без того страшно, а в спасительной темноте, вроде как, полегче.

Но Камня не устраивает моя реакция, ощущаю, как жесткие пальцы властно прихватывают за подбородок, заставляя приподнять голову, а щеку обжигает легкий, но чувствительный шлепок.

В шоке распахиваю ресницы, фокусируюсь сквозь непонятно откуда взявшиеся слезы на напряженном лице парня.

— Сиди в машине, ясно? — командует он, добившись оттенка осмысленности в моем взгляде, — что бы ни случилось. Блокируй изнутри. И сиди. Если что — вот тут, — он кивает на панель под потолком, где горят кнопки, — аварийка. Нажмешь, помощь приедет.

Больше он ничего не успевает сказать, потому что нас освещают фары подъехавшего автомобиля. И, судя по интенсивности и наглости свечения, это те самые люди, что висели на хвосте.

Камень щурится на свет, снова ругается и выпрыгивает из машины.

— Запрись, блять! — рычит он перед тем, как захлопнуть дверцу.

И я, судорожно и нелепо дергаясь, отстегиваю ремень и наклоняюсь к сиденью водителя, чтоб заблокировать двери изнутри.

Замечаю, что ключ остался в машине, а, значит, ни сам Камень, ни те, что нас преследовали, не смогут в нее проникнуть.

Оказавшись в относительной безопасности, выдыхаю, вытираю мокрые щеки и тревожно всматриваюсь в то, что происходит на улице.

Мне очень отчетливо видно, потому что фары так и не приглушены, и в их ослепительном свете я могу рассмотреть всех участников событий.

Камня, стоящего ко мне спиной.

И четверых парней, окружающих его, словно волчья стая медведя.

Именно это сравнение мне приходит на ум, когда вижу повадки преследователей. Напряженные, резкие движения, угрожающие лица, громкие голоса.

Они о чем-то говорят, что-то предъявляют Камню. Я не могу понять, что именно, хотя, вроде, разговор ведется на русском. Но этот русский для меня — все равно, что иностранный.

Дворовый низкий сленг, много мата.

Да и не в словах дело! Не ради того, чтоб пару слов сказать, они догоняли нас так упорно, это же очевидно!

Парни все время двигаются, вроде бы и не особенно активно, но постоянно. И Камень, судя по напряженной спине, эти передвижения внимательно отслеживает.

Вообще, картина перед моими глазами рисуется жутковатая, инфернальная даже.

Темень ночи, когда чуть-чуть за пределы освещенного круга стоит выйти — и все, пропадешь! Чудовища утащат, как в том фильме с Дизелем.

Пять мужчин, высоких, крепких, кружащих в странном, напряженном танце… Того и гляди, все сорвется во что-то бешеное, безумное! И я, нечаянная свидетельница, попавшая, на свою беду, под этот замес!

И как бы ни сложились обстоятельства, для свидетельницы все будет более, чем трагично… При любом раскладе.

Может, мне, пользуясь моментом, просто разблокировать дверцы и рвануть прочь отсюда? Через ночной мрак и ужас бездорожья?

Я очень серьезно обдумываю этот вариант, когда фигуры на сцене начинают двигаться! Резко, быстро, внезапно!

И жутко.

Потом, вспоминая увиденное, я буду гадать, были ли шансы у нападавших? Если бы они, например, полностью окружили Камня? Если бы кто-то из них набросился сзади? И не смогу дать однозначный ответ.

И нет, происходящее нельзя назвать дракой. Избиением — да. Молниеносным, жутким избиением.

Застыв, как была, коленями на сиденье водителя, я прилипаю к стеклу и даже моргать не успеваю, как все заканчивается.

Хотя, нет. Моргаю. Два раза.

Первый раз — от страха, когда все начинается. Парни налетают на Камня без предупреждения, одновременно. И я закрываю рот ладонью, переставая дышать, потому что понимаю: сейчас они его убьют! Их слишком много! Слишком! В землю втопчут!

И второй раз я моргаю от изумления.

Когда Камень делает какое-то странное, похожее на медвежье, ленивое движение… И нападающие с воплями и искаженными от боли лицами летят в разные стороны!

Это настолько нереально и захватывающе, что я на мгновение забываю о том, в какой опасности нахожусь.

Ощущение, будто в кинотеатре сижу, где максимален эффект присутствия, семь Дэ, какие-нибудь или что-то вроде того.

Забывшись, прижимаю ладони к стеклу, изо всех сил вглядываясь в происходящее, боясь пропустить детали.

А их много, этих деталей.

Тяжелые, ленивые движения Камня. Попытки двух из четырех отброшенных им в сторону парней встать. Оскаленные рты, явственно слышимый унылый и однообразный мат. И, в противовес издаваемым ругательствам — поистине каменное молчание… Камня.

Леша. Его Алексей зовут.

Ему идет это имя. Сильное, чуть жестковатое, очень классическое… Традиционное, я бы сказала, тяжелое и надежное. Он сейчас — словно богатырь русский, сражается с половцами, недругами, нападающими на отечество…

Ох, как меня несет, мама дорогая… Это все издержки воспитания. Мама любила нам перед сном читать про защитников земли русской…

Леша, между тем, не стоит на месте, ожидая, когда враги придут в себя и набросятся на него, а спокойно и методично решает вопрос с теми, кто в состоянии встать. Обратно их укладывает.

Еще двое парней не поднимаются, хотя один, я ясно вижу, уже вполне пришел в себя.

Но, наверно, удар Леши вправил остатки мозга в пустую голову, потому что парень притворяется, что без сознания, надеясь, что Камень обойдет его своим вниманием.

Леша подходит к одному из лежащих на земле, особенно пострадавшему, громко стонущему, но, как ни странно, находящемуся в сознании парню, наклоняется, что-то коротко говорит и, порывшись в кармане, с размаха лупит ему по лицу с пачкой денег.

Судя по всему, банкноты не закреплены, потому что, ударившись плотным комом о физиономию парня, чуть рикошетят и разлетаются на низкой траектории по земле рядом с его головой.

Камень поднимается, что-то снова коротко говорит, обращаясь уже к остальным нападающим, и те, о чудо! — воскресают!

Поднимаются, шатаясь на разные лады, и прижимая к особо пострадавшим местам руки, кто-то ползком вообще, кто-то на четвереньках, двигаются в сторону машины.

В этот момент из-за руля выпрыгивает еще один парень!

Я в изумлении открываю рот.

Он что, все это время просто сидел там, освещая место действия, и вообще никак не желая помочь своим друзьям? Ничего себе, вот это поддержка! На высоте!

Камень ему что-то отрывисто говорит, в приказном тоне, я слышу только отголоски. Что-то вроде:

— Говно… Забери…

Водитель, опасливо косясь на Камня, подпрыгивает к лежащему в ворохе купюр парню, подхватывает его под мышки и волоком тащит в сторону машины.

— И бабки! — громко говорит Камень.

Парень, устроив своего приятеля на заднем сиденье, возвращается и нервными судорожными движениями собирает разлетевшиеся по земле бумажки.

— Пересчитать не забудь, лошара, — все так же громко приказывает Камень, наблюдая за происходящим. В этот момент он поворачивается в профиль, и я вижу на лице его брезгливую усмешку. Словно на тараканов смотрит, раздумывая: давить эту пакость, или не пачкать подошву ботинка?

Парень, прижимая к груди бесформенный комок купюр, бежит в сторону машины, загружается, заводится, и через секунду свет фар ослепляет меня, а затем пропадает.

Я оторопело смотрю вслед уезжающей машине, моргаю, приводя зрение в норму, перевожу взгляд на одинокую фигуру Камня, который тоже глядит в сторону сбежавших нападающих.

Сейчас, когда фары уже не освещают ярко дорогу и обочины, его силуэт теряется на фоне окружающего мрака.

И только когда он разворачивается ко мне, я вижу бледное лицо с сдвинутыми сурово бровями. И понимаю, что надо открыть дверь, я же закрыла!

Торопливо нажимаю на кнопку разблокировки, толкаю дверцу и чуть ли не вываливаюсь из машины, забыв, что на коленях стояла все это время!

Камень внезапно оказывается очень-очень близко, подхватывает меня, не давая упасть. Снова.

Вытягивает из машины, придерживает за талию, и я, взбудораженная, напуганная и одновременно испытывающая невыносимое облегчение от того, что все так разрешилось, принимаюсь быстро говорить:

— Ох, ужас какой, тебе больно? Ударили сильно? Кто это вообще? Чего они хотели? Я так испугалась, я думала, что они тебя убьют, их четверо, верней, пятеро, это же ужас, как ты…

Но мой безумный и бессмысленный поток внезапно прерывается.

Жестким, грубым поцелуем.

Я успеваю издать какой-то жалкий, бессмысленный всписк и упереть ладони в ходящую ходуном обжигающую грудь Камня.

Больше ничего.

Вообще ничего.

Задыхаясь от перехлестывающих через край эмоций, дикой смеси из удивления, страха и волнения, со стоном сжимаю пальцы на хлопке футболки, уже не отталкивая, а стремясь хотя бы на ногах устоять.

Камень — жесткий, как… Как камень! Тот самый, что долго-долго лежал под раскаленным солнцем пустыни, и теперь малейшее прикосновение к нему грозит ожогом.

Я горю в его руках, тело буквально плавится от напряжения и остроты эмоций.

А он не останавливатеся, лишь сильнее напирает!

Губы, жесткие, опытные, и поцелуй — безумный, дикий и принуждающий к ответу. Я не могу сопротивляться. И не могу тормознуть его.

Позволяю себя трогать, грубо, сильно, гладить тяжелыми ладонями по талии, бедрам, выше, ниже, боже, да везде, везде!

И целовать, если то, что со мной делает Камень, вообще можно назвать поцелуем.

И не остановить это безумие, не сделать ничего, ничего!

Он рычит, словно зверь, возбужденно и глухо, ладони смыкаются на моей заднице, и я, уже второй раз за этот проклятый вечер, взлетаю вверх, теряя опору под ногами!

И второй раз за вечер оказываюсь в ужасной опасности, в лапах зверя, спастись от которого не в состоянии самостоятельно!

С Лисом мне помогло везение и его повышенная блядовитость.

А здесь мне ничего не поможет…

Никакая случайная подружка Камня не прилетит заявлять свои права на него и спасать меня!

Мы за городом, на малолюдной трассе, вокруг темнота и пустота!

И у Камня, похоже, на фоне адреналина из-за драки, полностью снесло крышу.

Растерянно хватаюсь за широченные мускулистые плечи, стискиваю пальцы в темных волосах на затылке, мычу протестующе, пытаясь дать понять, что не согласна с тем, что он со мной делает! Не согласна!

Как будто мое согласие сейчас играет хоть какую-то роль…

Это смешно, и часть мозга, уже уплывающего в какой-то коматозной отключке, потому что этот гад умеет целовать, и напор такой дикий, и что-то он все же задевает внутри такое непонятное, странное, то, чего раньше, до этого проклятого вечера, не испытывала… Часть мозга сладко уговаривает не сопротивляться, пустить все на самотек… В конце концов, такой парень… Такой… Си-и-ильный… Краси-и-и-вый… Ай, како-о-ой… М-м-м…

И, одновременно, жесткой автомобильной сиреной вопит моя сознательная, правильная, рассудочная часть, та, что всю жизнь руководила, та, что делает из меня ту самую хорошую девочку, никогда не допустившую бы подобного треша.

Я понимаю, что надо действовать, что-то делать, как-то тормозить это безумие, потому что Камень не похож на парня, умеющего останавливаться у сладкой, запретной черты. Для него, наверно, вообще никаких запретных черт не существует!

Он отрывается от моих губ, секунду дышит тяжело, изучая мое перепуганное лицо темными, слишком темными для нормальности глазами, а затем легко несет меня к машине и сажает на капот!

Одновременно с этим склоняется так, чтоб настойчиво опрокинуть меня спиной вперед, распластать по прохладному металлу, скользит по мне вверх и упирается напряженными ладонями по обе стороны от головы.

Я ошалело таращусь в безумные глаза, силюсь что-то сказать, ладони выставляю перед собой.

— Ну что, маленькая, потанцуем?

Ох, голос у него! Мурлыкает, словно кот!

И опять потанцевать! Опять! Сговорились они, что ли? Хотя, Лис реально сначала танцевал, а потом тащил “поболтать”…

От воспоминания о Лисе, у меня неожиданно прорезается голос:

— Нет, — твердо говорю я, стараясь придать взгляду серьезность и выключить ту восторженную дурочку, что заходилась только что в сладком блаженстве от поцелуя такого сильного, ай, красивого, ой… — Нет!

— Нет? — темная бровь чуть изгибается, словно бы в лукавом изумлении, а затем Камень наклоняется еще ниже, легко преодолевая то небольшое расстояние, что еще оставалось между нами, и мягко ведет губами по шее. И это сразу в дрожь бросает, выносит куда-то за грань вообще! Сладко, так сладко! Боже, я и не думала, что у меня там, возле уха, есть настолько чувствительное место!

Задыхаясь, невольно отворачиваюсь, и Камень усиливает напор, прикусывая меня именно там, где больше всего хочется! Где сильнее всего отдается дрожью!

— Нет? — бормочет он, перехватывая одной ладонью мои слабеющие руки и вытягивая их над головой, припечатывая к металлу капота, — нет? М-м-м-м… А, по-моему, это опеределенно “да”…

Ох, как хочется сказать “да”! Как хочется! Но…

— Нет! Нет! Отпусти! — я понимаю, что еще немного его таких настойчивых ласк, и я не смогу не то, что действием показать свое нежелание, но и слова все забуду напрочь!

Как же я, все-таки, слаба оказалась! Как вульгарна и доступна!

Уже второй парень за вечер меня тискает, целует, вообще не спрашивая, не интересуясь моим мнением! А я? Что делаю я?

От осознания собственной слабости, моральной даже, не физической, становится обидно и горько.

И я плачу, не сдерживаясь, плачу в голос.

Так страшно узнать о себе настолько жуткие вещи! Меня воспитывали, учили по-другому, и теперь происходит что-то невероятное, что-то неправильное… И это неправильное мне нравится! И, если быть честной, с Лисом тоже нравилось!

Я осознаю это и плачу еще горше.

И не сразу понимаю, что Камень уже остановился и теперь смотрит на меня, горячо и удивленно.

Замолкаю, хлопаю мокрыми ресницами, силясь сфокусировать взгляд и определить, что он теперь намерен делать? Отпустит? Продолжит? Что?

И сердце заходится диким, испуганным стуком…

В машине звучит тихая музыка, немного успокаивая дико взбудораженную нервную систему. Этот переход от сумасшедших эмоций к покою ощущается даже болезненно.

Я сижу, чинно сложив руки на коленях, смотрю строго перед собой. Мимо ритмично пролетают огни фонарей, пару раз ослепляют фарами встречные машины.

Очень хочется закрыть глаза и представить, что все случившееся сегодня — страшный сон, такой, из череды кошмаров, от которых на утро остается дикий привкус крови на губах.

Но закрывать глаза нельзя, страшно.

А привкус крови…

Он и без всякого сна есть.

Я украдкой трогаю изнутри языком прикушенную губу, ловлю металлические отголоски в слюне. И еще, мне кажется, вкус Камня тоже ощущаю. От осознания, что совсем недавно его язык был во мне, становится жарко, больно и волнительно одновременно. Тут же начинает дико стучать сердце, а в голове возникают яркие острые картинки случившегося.

Вот Камень дерется. Вот поворачивается ко мне. Подходит. Целует. Грязно, развязно, сразу стирая все возможные границы между нами.

Черт, даже Лис целовал меня как-то… аккуратней, что ли… Более бережно. С уважением, как бы это смешно не звучало!

А Камень… Похоже, ему понятие уважения к девушке вообще не знакомо! Хотя, если бы это было так, не сидела бы я сейчас спокойненько в его машине, а лежала с раздвинутыми ногами на капоте…

Хотя, может, он просто не любит плачущих девушек. Тогда мне надо патентовать лайфхак: “Как избавиться от парня за тридцать секунд при помощи подручных средств”.

Не факт, что с кем-то другим сработает, но вот на Камня мои слезы явно произвели впечатление.

Он остановился, поизучал меня своими черными глазами все еще расширенными зрачками, в которые падаешь-падаешь, а дна нет… Задумчиво провел жесткими царапучими пальцами по мокрым щекам, стирая слезы…

А затем отстранился и молча подал мне руку, помогая подняться с капота.

Я неловко свела ноги, стыдясь задранной юбки, сползла вниз, пошатнулась, и Камень, все так же молча, придержал меня за талию.

Без прежнего напора, просто помогая устоять на ногах.

А затем, удостоверившись, что падать я не планирую, прошел к пассажирскому сиденью и открыл дверь, кивком приглашая меня занять свое место.

И, вот честно, даже мысли не возникло перечить!

Я была до такой степени оглушена произошедшим, что напрочь забыла о страшном начале нашего путешествия, о грубых словах Камня, о его непонятном поведении.

И, наверно, кто-то другой, какая-то более смелая девушка, после случившегося, просто послала бы так нагло пристававшего к ней придурка лесом, гордо развернулась и пошла бы прочь… тоже лесом, ха-ха, потому что вокруг, кроме лесополосы и дороги, ничего не было.

Но я не смелая.

И мысли сбежать прочь, в темноту и ужас осенней загородной ночи, у меня даже не возникло.

Потому прошла, села, пристегнулась.

Камень, молча ждавший все это время у раскрытой двери, захлопнул ее, быстро прошагал на свое место, завел машину и вырулил к городу.

И все это — не проронив ни единого слова.

Вот так мы и едем уже минут десять. В молчании и ступоре. Верней, я — в ступоре, а вот насчет Камня ничего сказать не могу.

Вокруг пейзаж с однотонного черного, с серыми вкраплениями деревьев, меняется на более интересный. По обочинам появляются фонари, а чуть дальше фары высвечивают однообразные ангары промзоны.

Чуть выдыхаю, стараясь делать это незаметно. В город едем. Счастье-то какое! Может, Камень меня просто на остановке где-то высадит, забудет о том, что изначально хотел сделать. Вопрос, кстати, что именно? Но задавать его я не собираюсь, не до такой степени сумасшедшая.

Пока что самая лучшая моя стратегия заключалась в молчании. Вот ее и будем придерживаться. Глядишь, живая до дома доеду. Чтоб я после этого хоть раз на какие-то студенческие движы согласилась! Да ни в жизнь!

— Адрес какой у тебя? — тишина нарушается внезапно, и я крупно вздрагиваю, словно пугливая лань от рыка хищника.

Смотрю на Камня, ловлю его внимательный взгляд на своих коленках… Ох, да лучше бы ты молчал! И глядел на дорогу!

— На остановке меня высади просто… — мямлю я, суетливо поправляя юбку.

Камень хмурится, снова стреляет жестким взглядом на мои ноги, цедит сквозь зубы:

— Адрес говори.

— Калмыцкая семь, — хриплю я торопливо прежде, чем успеваю подумать, что не надо бы ему мой адрес настоящий говорить.

Но уже поздно, Камень поворачивается к дороге, тяжесть его взгляда, физическая, мощная, пропадает… И я могу снова дышать.

Мы едем в сторону моего дома. Молча.

И нет, мне не приходит в голову поговорить о случившемся, что-то спросить у него, потребовать извинений за то, что чуть не взял силой прямо на капоте своей тачки.

Я мечтаю просто добраться домой. Живой и, желательно, девственницей.

А то ведь всякие варианты возможны!

Возле дома Камень притормаживает, но к подъезду не довозит, за что я ему дико благодарна. Не хватало только, чтоб родители меня спалили! Тогда точно замуж за парня из общины выдадут!

— Спасибо, до свиданья, — бормочу я и дергаю ручку, чтоб открыть дверь.

Но замок не срабатывает, и я замираю, словно испуганный сурикат, боясь повернуться к водителю и потребовать, чтоб открыл дверь и выпустил меня.

— Завтра с утра заеду за тобой, — падает мне на плечи завершение этого дикого вечера. Ой, какое тяжелое!

И, хоть желание тупо и трусливо кивнуть и побыстрее свалить отсюда практически непреодолимо, я не могу так поступить. Просто потому, что проблема от этого никуда не денется. Она завтра приедет. Сюда. За мной.

И, чтоб этого не произошло, надо сейчас все разрулить.

Медленно поворачиваюсь, смотрю в глаза Камню и четко говорю:

— Нет.

Он молчит пару секунд, каждую из которых можно ножом на куски разрезать, настолько они плотные, а затем отвечает, напряженно глядя мне в глаза:

— А чего так? Все по-другому будет. Понравится в этот раз.

— Я замуж выхожу.

Ну, а что? Ничего умнее не придумалось вот так, сходу.

Камень еще пару мгновений переваривает полученную информацию… А затем откидывается на сиденье и нажимает на кнопку.

Замки щелкают, и я вываливаюсь наружу, не веря своему счастью.

Бегу по двору в сторону подъезда, боясь оглянуться. Сердце заполошно бьется в груди, а спиной ощущается тяжеленный взгляд Камня…

Мама, хоть и прикрыла меня перед папой, за позднее возвращение мозги выносит полностью.

Потому что девушке неприлично ходить по темноте, что люди подумают, и вообще надо сидеть дома, и если кто-то увидит, что я по вечерам шляюсь, то скажут, что я — шлюха. А это кошмар — дочь-шлюха! И она в моем возрасте не о гульках думала, а о детях! А я — непонятно, в кого такая…

Она что-то еще злобно шепчет, дергая меня то за локоть, то за косу, то за плечи, но я отключаюсь примерно на “шлюхе” и просто равнодушно киваю, опустив взгляд, как и положено провинившейся дочери.

А сама в это время переживаю события вечера. И удивляюсь: каким образом их столько уместилось в всего каких-то полтора часа?

Надо же, а ощущение, словно целая вечность прошла!

Мама, наконец, удаляется, довольно чувствительно шлепнув меня по щеке перед этим, и я без сил падаю на кровать.

Потираю лицо в том месте, где она ударила меня, смотрю в потолок.

Ее шлепок не шокирует, телесные наказания в нашей семье — обыденность, и за свои восемнадцать я и на коленях в углу на горохе настоялась, и в комнате посидела без еды на целый день, и по заднице получала ремнем. Наверно, это как-то неправильно, и, узнай кто-то из одноклассников о том, что меня дома так наказывают, то позора было бы на всю школу. Но мне привычно и уже не особенно шокирующе.

Я трогаю щеку, затем пальцы перелетают на губы… И пугливо отстраняются.

Сегодня меня в первый раз поцеловали… Два раза. Два разных парня. Ох, черт… Мама права. Я — шлюха.

Правильная целомудренная девушка никогда бы не позволила себе того, что сегодня позволила я. Правильная целомудренная девушка боролась бы… Глаза бы выцарапала, например, или ударила коленом по жизненно важному органу. Но я — не боролась. И даже не испытала отвращения, наоборот… Воскрешаю в памяти ощущения от прикосновений губ двух парней… Таких разных и таких горячих. Как они трогали, как целовали, как нагло, не спрашивая разрешения, брали в плен своих рук. И все внутри замирает, сладко-сладко… Это ужас. Это просто кошмар.

Мне понравилось! Ох… Права мама. Я — шлюха. Мало она меня приложила по щеке, надо было еще и за косу оттаскать!

Осознание себя падшей женщиной — болезненное и страшное. Я не могу сдержаться и плачу, безумно горько и отчаянно, жалея себя, такую неправильную и пропащую!

Что мне делать теперь? Как быть? Может, и в самом деле, не надо мне в этот институт больше? Если такая натура блудливая? Мало ли, что еще случится? А если я и дальше не смогу устоять? А если они захотят чего-то еще… И я не смогу сопротивляться? А я ведь не смогу!

Я плачу, захлебываясь от слез, от жалости к себе, все громче и громче.

Скрипит дверь, мама садится на кровать, гладит меня по голове.

— Мама! Мамочка… — тянусь я к ее рукам, и мама обнимает меня, говорит плавно, напевно, успокаивая:

— Ну все, ну что ты… Не надо плакать… Все будет хорошо… Не нужен тебе этот институт, ну зачем? Придумала… Психолог, тоже мне… Только Создатель может знать, что у человека в голове, а уж никак не мы, грешники. А тебе надо побыстрее замуж. И деточек. Да… Двоих. Мне вот не дал Создатель, а тебя, может, благословит… А все эти метания, они от лукавого. Он испытывает тебя, моя девочка, он подлый… Надо спасаться. Завтра в молельный дом сходим, я поговорю с братом Игорем. Он спрашивал про тебя на днях… Говорил, что хочет посмотреть. Может, он тебя в жены хочет? Понравилась ты ему? Ох, это было бы хорошо…

Она все говорит и говорит, даже не обращая внимания, что я уже давно не плачу, а просто каменею в ее руках.

Брат Игорь, один из тех, чьими устами говорит Создатель, крупный, лысый, обрюзгший мужчина с неприятным липким взглядом. Знаю, так думать не стоит, и относиться так к нему нельзя, но пересилить свое отвращение никогда не получалось. И его взгляд, мерзкий, пустой какой-то и в то же время, словно патока, липучий, раздражал и пугал.

На субботних молитвах я старалась сесть подальше в темный угол, чтоб поменьше попадаться брату Игорю на глаза.

И теперь мамины слова повергают в шок.

Ему? В жены? Меня?

Не-е-е-ет!

Не знаю, как у меня хватает сил и разума не рвануться из маминых рук в сторону, словно бешеная белка. Очень хочется! И обидно так, еще больше обидно, потому что я искала в ее объятиях утешения и защиты, а нашла…

— Я устала, мам, — бормочу я, аккуратно выбираясь на волю, — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, моя девочка, — она гладит меня по голове, целует в лоб.

Выходит.

Слышу, как она передвигается по квартире, что-то прибирает на кухне, затем уходит в их с отцом комнату, и все затихает.

Мои родители уже давно видят десятый сон, а я все лежу, сжав кулаки и тупо уставившись в пространство, и думаю, что лучше я шлюхой прослыву на всю нашу общину, чем буду терпеть внимание брата Игоря.

Завожу будильник на половину седьмого, чтоб успеть сбежать из дома в институт до того, как родители проснутся. Не хочу с утра разговаривать с мамой, сил на новую битву с ней нет.

А вечером… Вечером посмотрим.

— Васька, у тебя сколько пар сегодня?

Тошка ждет меня у аудитории психологии после второй пары, на большой перемене, пристраивается рядом, пытаясь попасть шаг в шаг.

Кошусь на него, хмурюсь.

Надо же, плюй в глаза — божья роса! Это мама моя говорит про тех, кто косячит и вообще не чувствует никакой вины.

Тошка словно промотал на скорости нашу последнюю ссору, когда он в ультимативной форме запретил ходить на посвящение в студенты, или вообще стер эту запись, как ненужную!

И теперь идет рядом, улыбается, довольный такой!

А вот мне вообще не до улыбок. Особенно на фоне осознания, что мой друг детства, как ни грустно это, был полностью прав, не пуская меня на сборище студентов.

До сих пор думаю, что было бы, если б после пар сразу домой пошла. Верней, чего НЕ БЫЛО БЫ…

От того, что Тошкины предостережения были правильными, почему-то обида давит. На него. Глупо это и неправильно, но перебороть себя пока не могу.

Потому ничего не отвечаю, ускоряю шаг.

Тошка догоняет, он высокий, легконогий, ему это сделать вообще несложно. Обходит меня, поворачивается спиной к движению, корчит забавную и грустную мордашку:

— Вась, ну ты чего? Ну, прости меня, перегнул немного… Просто там обычно такое бывает… Всякое… Не надо таким ромашкам, как ты, соваться. О тебе же переживаю, блин!

Смотрю в его симпатичное открытое лицо, вздыхаю. Прав ведь оказался. Прав.

— Ну Ва-а-ась, — тянет он, — ну давай мириться! А то упаду сейчас! Ой, падаю!

Тошка и в самом деле чуть пошатывается, и я, невольно улыбаясь, придерживаю его за руку.

Тошка тут же перестает дурачиться, тянет меня на себя, стремительно сокращая расстояние между нами.

Перехватывает за талию, смотрит сверху вниз, и лицо такое серьезное становится, напряженное немного:

— Вась… Простила?

Мне неловко, что он вот так меня обнимает посреди универа, на глазах у однокурсников и преподов, ежусь, пытаясь вывернуться, но Тошка не замечает моего сопротивления, смотрит серьезно и ожидающе.

И я, в итоге, сдаюсь.

— Ладно… Простила. Но не делай так больше, Тош! У меня и без того контролеров полно, еще и тебя не хватало!

— Чего, родаки достают? — он вздыхает и, после моего очередного намекающего ерзания, нехотя выпускает на свободу.

Поправляю юбочку, оглядываюсь по сторонам, с досадой замечая хихикающих однокурсниц.

Блин, ну вот! Начнется теперь!

Затылок еще жжет почему-то, словно у меня там линза, и на нее направлен прямой солнечный луч. Неприятное ощущение, острое очень.

Хочу обернуться, но Тошка в этот момент начинает снова задавать вопросы про родителей, и я только провожу пальцами по шее, пытаясь немного смягчить жжение.

— Да все, как обычно, Тош, — обрываю я его вопросы, морщась от неловкости.

Родители Тошки не в общине, но в курсе про то, что мои — там. И Тошка знает некоторые особенности моей жизни. Не все, далеко не все! Но многое.

И все равно, рассказывать ему что-либо неприятно.

— Слушай… — Тошка быстро смотрит мне за спину, а затем становится чуть ближе и кладет тяжелую ладонь на плечо, заглядывает в глаза, — давай я поговорю с ними? Ну что за херня, в конце концов? Тебе восемнадцать! Ты, в принципе, уже не зависишь от них! Да ты, если подумать, даже замуж можешь выйти!

— Ага, — уныло соглашаюсь я, — они об этом тоже знают, поверь…

— Чего? — Тошка наклоняется ниже, ладонь на моем плече тяжелеет, — не понял…

— Ой, все! — мне вообще не хочется рассказывать о матримониальных планах моей мамы, стыдно, неловко и глупо это, словно жалуюсь. А жаловаться я не привыкла. — Я пойду, пара скоро!

— Я после пар тебя встречу, — говорит Тошка, и это вообще не вопрос. У меня нет времени и сил ему сейчас противостоять, потому киваю, соглашаясь, — сколько у тебя? Три?

— Четыре.

— Ну все, договорились.

Он тянет меня на себя, мягко целует в макушку и удаляется, прежде, чем я успеваю ему высказать свои возмущения по этому поводу.

Оглядываюсь, все еще ощущая назойливое жжение в районе затылка, замечаю своих однокурсниц, многозначительно пялящихся на меня. Соображаю, как со стороны выглядела эта сцена, злюсь.

Ну, Тошка, блин!

Разворачиваюсь и иду чеканным шагом мимо болтушек в сторону туалета.

Надо умыться, выдохнуть… Ну вот кто знал, что студенческая жизнь бьет ключом настолько?

Через минуту, когда неожиданно рядом открывается дверь кабинета, и сильная рука утаскивает меня из оживленного коридора, я понимаю, что вообще еще ничего про бьющую ключом студенческую жизнь не знаю…

Когда-то одна из соседок по нашей лестничной площадке, веселая и активная тетя Наташа, сказала, что мужчины бывают трех типов: “от Бога”, “ради Бога” и “не дай Бог”. Мама, услышав это, долго ругалась и даже плевала в сторону тети Наташи, обзывая ее богохульницей и падшей женщиной. А та смеялась и говорила, что чаще всего Бога поминают именно безбожники… Мама ахнула и схватилась за сердце, принялась названивать участковому… Короче говоря, отменный скандал вышел.

Тетя Наташа потом удачно вышла замуж за иностранца и уехала в Швецию. Я уже не помню, как она выглядела даже.

А вот слова ее в голове всплывают…

И как раз в тот момент, когда вижу перед собой того, кто силой затащил меня в пустой кабинет истории.

Парня из той самой, третьей категории. Потому что, в самом деле, “не дай Бог”…

Не дай бог попасться ему на пути. Не дай бог, чтоб он обратил на тебя свое внимание, заинтересовался… Не дай Бог, короче…

— Привет, малыш, — Лис, не отпуская моего запястья, легко прислоняет к стене спиной, нависает сверху, улыбается, как сам дьявол во плоти: ехидно и невероятно завлекательно.

Я с каким-то отстраненным обреченным вниманием смотрю на его красивые губы, сейчас растянутые в усмешке, холодной, ленивой. Развратной.

В глаза боюсь смотреть. Там сам ад.

И ответить ничего не могу, настолько в ступоре, в шоке.

Мы, вроде бы, в общественном пространстве, буквально за стеной бурлит жизнь… И в то же время, вокруг нас словно спрессовывается мир, становится маленьким, душным.

Или это мне душно внезапно?

— Почему вчера убежала? — продолжает допрос Лис, наклоняясь еще ниже, чуть ли не касаясь губами моего виска.

Я буквально обмираю от этого движения, от его неприкрытой… жадности?

— Я… не убежала… — голос у меня похрипывает, а в душе — невероятное удивление от того, что мозг вообще способен генерировать фразы и выдавать их словами через рот. Я отчего-то была уверена, что сейчас эта опция мне явно недоступна. А тут надо же… Говорю! Да еще и вполне уверенно! Чудеса, да и только…

— Вот как? — ох… Он губами по виску ведет! Горячо! До дрожи! И не отодвинуться, держит же по-прежнему, не пускает! И даже, кажется, еще сильнее прижимает! — А почему не остановилась, когда я приказал?

Приказал…

Новости какие интересные! А с чего это ты мне приказываешь?

— А с чего это ты мне приказываешь? — выпаливаю я и тут же испуганно замолкаю, осознавая, что мозг, оказывается, все-таки не участвует в беседе. Иначе бы у меня эти слова хоть где-то задержались, не выпрыгнули бы на волю! Это же ужас, так с ним разговаривать! Нарываться! Лис — тот еще мстительный ублюдок, это я уж успела узнать за короткий период учебы.

Лис, кажется, тоже немного обескуражен моими словами, ему явно никто до меня так не говорил… Наверно, думает, не подвел ли его слух…

— То есть… — я решаю быстренько смягчить свою грубость, начинаю торопливо бормотать, отворачиваясь в сторону, чтоб не смотреть в жуткие холодные глаза, — я хотела сказать, что я ничего не слышала… И что я тебя вообще не знаю… И просто домой… Поехала… Ах!

Последний возглас вырывается помимо воли, потому что Лис, пользуясь тем, что я отвернулась в сторону, внезапно впивается в мою беззащитную шею грубым, болезненным поцелуем, больше похожим на укус!

Меня ровно в то же мгновение, как его губы касаются кожи, выгибает, словно в судороге. Вытягиваюсь в струнку, по-прежнему прижатая его тяжелым телом к стене, пробивает дрожь такой силы, что не могу удержаться, цепляюсь за плечи жадно целующего парня, боясь рухнуть к его ногам, словно добытая в бою пленница.

Лис понимает мой порыв совершенно неправильно: радостно рычит и усиливает напор! Втискивает меня в стену, жарко и безумно целует везде: шею, поднимается к скуле, прикусывает несильно, но чувствительно, затем спускается снова вниз, дергает ворот рубашки, обнажая ключицу и стремясь оставить там побольше горячих, обжигающих просто поцелуев.

Я не могу ему сопротивляться, полностью деморализованная, перепуганная. Ощущаю себя мягкой игрушкой-антистресс, которую жестоко и с наслаждением жамкают, мнут, сжимают!

Из горла только непонятный слабый писк вырывается, очень глупый и однозначно позорный.

А еще, судя по всему, возбуждающий, потому что Лис радостно сопит, тиская меня уже совсем жестко, а лапы его перемещаются под мою юбку!

Чувствую его горячие пальцы на своей ягодице… И не только там!

Боже, да он сейчас в трусы мне заберется!

И вот тут-то, наконец, я прихожу в себя!

Голова все еще кружится, потому что Лис определенно знает какие-то точки на теле девушек, отключающие сознание. Мой разум все еще затянут пленкой стыдного, такого неправильного возбуждения, но руки действуют четко.

И ноги тоже.

У нас разная весовая, но помогает то, что Лис не ждет от меня сопротивления.

И потому страшно удивляется, когда его получает!

У него вообще сегодня, похоже, много открытий чудных будет!

— Сдурел? — сурово, хоть и крайне нервно спрашиваю я у согнувшегося в три погибели Лиса.

Предусмотрительно отпрыгиваю на самое дальнее расстояние, к окну, и тут же жалею, что рванула не в ту сторону.

До двери теперь очень далеко, да и Лис как раз на половине пути раскорячился. Конечно, он сейчас сильно занят, пытаясь найти способ заново дышать без боли в яйцах, но гарантии, что снова не поймает меня, пока буду пробивать себе путь к свободе, никаких.

Потому придется разговаривать.

И следить, чтоб ближе, чем на расстояние двух метров, не подобрался.

— Ты-ы-ы… — Лис, чуть справившись с первой болью внизу живота, выдыхает злым хрипом, — охуеть…

— Это ты… Того самого… — повторить его грубость я не могу, но отвечать что-то надо, я же сейчас, типа, в выигрышной позиции, дала отпор!

Хотя все равно ужасно страшно и непонятно, как отсюда выбираться.

На всякий случай, я отхожу еще дальше, так, чтоб между нами был стол преподавателя, складываю руки на груди, сдуваю волос, упавший на лоб из разворошенного хвоста.

Вот уж Лис волю лапам своим дал, на голове наверняка жуть!

— Сейчас здесь пара будет, надо идти! — говорю я, пытаясь выстроить фразу так, чтоб Лис не понял, что я со страху сейчас умру.

Просить его выпустить меня нельзя, чувствую, что это будет проявлением слабости, и только обострит и без того слишком уж острую ситуацию.

Лис с трудом разгибается, сверлит меня взглядом, в котором вообще никакого похотливого флера уже нет. Только ярость. Гнев. И жажда мести.

Ого, я умудрилась разозлить самого злопамятного и бешеного придурка универа! С ума сойти, я молодец!

— Сюда никто не зайдет, мелкая ты дрянь, — шипит он, и красивое надменное лицо искажается от ярости, — и ты отсюда не выйдешь, пока не извинишься.

— За что? — я так удивляюсь, что теряю бдительность и не сразу реагирую на мгновенное перемещение Лиса в мою сторону.

Только в последний момент, ойкнув, отпрыгиваю вправо, и Лис хватает пустоту, по инерции заваливается на стол, с грохотом скатывается с него…

Матерится, пытаясь подняться, и так затейливо у него это выходит, что в другое время я бы даже остановилась и послушала, хоть и не люблю грязных слов, у нас дома они под запретом…

Все это я додумываю, уже летя к двери. Дергаю ручку, с ужасом понимая, что Лис прав! Сюда никто не войдет! Дверь-то закрыта!

За моей спиной затихает мат, и я замираю, словно мышь под веником, боясь повернуться. Крепко зажмуриваюсь, вцепившись в ручку двери белеющими от напряжения пальцами.

И спиной ощущаю приближение зверя.

Разъяренного. Бешеного. Дикого.

Я его ударила по самому дорогому.

Оскорбила.

Он меня точно убьет сейчас.

Лис прижимается ко мне сзади так резко, что дыхание перехватывает. Это происходит почему-то внезапно, хотя чего я ждала? Что он не будет продолжать? Что он… Отпустит?

Смешно.

На дверное полотно, прямо на уровне моих глаз, падает жесткая жилистая татуированная рука.

Смотрю на нее, словно в оцепенении, даже не моргаю.

Ощущаю, как он наклоняется, снова, как и недавно, на вечеринке, втягивает мой запах, дышит тяжело. И жмется, так крепко, что каждый изгиб чувствую… Ох… Если это то, о чем я думаю, ко мне так прижалось, то плохо я ударила, выходит… Неточно.

Иначе бы у него нечему было там так сильно… твердеть.

Может, это сотовый?

— Ты — мелкая, нахальная… — шепчет он мне на ухо, обдавая горячим дыханием и запуская миллиарды мурашек по телу, делает паузу, словно пытается собраться с мыслями, найти слова, сглатывает и продолжает, — охуенно пахнущая дрянь. Трогаю тебя — и никакой дури не надо. Сразу в голову торкает. Какого хера ты делаешь?

— Не… понимаю… — его слова бьют в самое сердце, такие грубые, простые и… искренние. Я чувствую всем телом, всем своим существом, что не играет сейчас Лис, не пытается что-то из себя строить, не хочет меня поразить или принудить. Просто признается… в чем? Не понимаю…

— Все ты понимаешь, — рычит Лис и аккуратно, сдержанно прихватывает меня зубами на тонкую кожу у уха. Ох-х-х! Это та-а-ак… Невероятно! Именно это почему-то! Именно так!

У меня глаза сами собой закатываются, а колени слабеют. — Ты какого хера… Что тебе нужно, а? У меня все есть. Все.

И вот тут я прихожу в себя.

Ровно на этом самом моменте.

Все есть.

У него все есть.

И теперь меня хочет. Просто потому, что я “охуенно пахнущая дрянь” и со мной “никакой дури не надо”.

Невероятно круто. Просто офигеть, как круто!

Просто так, сходу, я на него не запрыгнула… Почему-то. Сюрприз случился, как там говорят в психологии, когнитивный диссонанс, да. Значит, надо выяснить причину, почему такое произошло. И устранить ее доступными ему способами. А способов — вагонище. И все они — бабки.

Прекрасно.

Судя по всему, Лис в жизни не имел дела с нормальными девушками, которые не ведутся на его амплуа бешеного сладкого мажора, вот и растерялся. А я… Я — тоже дура. Млею тут стою, пока он ко мне прижимается не до конца отбитым достоинством… Или недостатком, это с какой стороны глянуть…

Так обидно становится за себя, глупую. И страшновато, потому что отчетливо понимаю, если бы он продолжил вот так, про свои эмоции, а не про бабки, я бы… ну, кто его знает, что бы сделала… Поплыла бы. Да я уже поплыла, дура!

Все, Вася, надо выплывать обратно на берег, блин!

— Мне ничего не надо, — глухо говорю я, уткнувшись лбом в дверь и избегая смотреть на жесткую лапу у себя перед лицом, — у меня есть жених. Я его люблю.

Ну, а чего?

Один раз прокатило, может, и второй раз прокатит?

Рука у моего лица сжимается в кулак.

Лис тяжело дышит, вороша мои растрепанные волосы на затылке.

И я боюсь сделать вдох, понимая, что именно сейчас решается ситуация. Да и моя судьба, как бы это пафосно ни звучало. Если он… Если ему плевать, то он продолжит… И из кабинета выйду уже совсем другая “я”…

Думать о таком продолжении страшно и волнительно.

Сердце бьется дико, и мне кажется, что Лис тоже слышит это.

Стыдно. Жарко. Душно.

И дыхание его горячее такое… У меня ноги ватные… Упаду же…

И, ровно в тот момент, когда мне уже кажется, что сознание потеряю от происходящего, раздается щелчок замка, и дверь распахивается.

Я не оглядываюсь назад, боясь встретиться глазами с Лисом.

Просто шагаю вперед, сосредоточившись на том, что не упасть, чтоб правильно переставлять ноги…

И ощущаю на своем затылке то самое жжение, словно от направленного через линзу солнечного луча.

Оно разгорается, грозя поглотить меня всю.

Все оставшиеся пары меня потрясывает от напряжения, постоянно валятся из рук канцелярские принадлежности, телефон, сумка и всякие прочие мелочи, а взгляд настолько дурной, что это даже преподаватели замечают. И, как и положено людям науки, тут же возвращают меня на землю, цепляясь по пустякам.

На философии я прослушиваю вопрос преподавателя, поглощенная мыслями о своей внезапной бурной студенческой жизни, и, чтоб не выглядеть совсем уж дурой, глубокомысленно выдаю в пространство:

— Это сложный вопрос…

Ну, а что? Все вопросы в философии сложные!

— Это вы выбрали философию, а не я, — пожимает плечами сухонький Виктор Дмитриевич, профессор, доктор наук и прочее, прочее, прочее.

— Вы тоже ее выбрали! — возмущенно отвечаю я.

— А такую ошибку, милочка, можно совершить только один раз! — философски изрекает профессор, и группа, после двухсекундной паузы на осмысление услышанного, дружно грохает хохотом.

Я тоже смеюсь, прямо до слез, и чувствую, как потихоньку отпускает мне напряжение.

В конце концов, ну что такого произошло?

Ну, поприставал ко мне самый зачетный и мажористый парень универа, ну получил по яйцам… Надеюсь, обиделся все-таки.

Или поверил, что я — практически замужняя девушка, скучная, как гладильная доска.

Беды особой ждать от него не стоит, мы настолько разные и в настолько разных кругах общаемся, что крайне сложно вообще пересечься! Как я так умудрилась, бог его знает.

Ну, ничего, теперь буду осторожней.

Из универа выхожу позже всех, предварительно посидев в библиотеке. Доклад по философии все-таки меня не обошел стороной. Профессор, хоть и посмеялся и повеселил аудиторию, про мое блеяние не забыл и в конце пары осчастливил дополнительной нагрузкой. И пофиг ему, что философия у нас — вообще не профильный предмет! Никто никогда не учит ее всерьез, кроме бедолаг с философского факультета! Нам она вообще в нагрузку упала, потому что в университетском дипломе должна быть такая дисциплина!

Все надеялись проскочить автоматом.

И вот надо же, что на мне круг замкнулся!

Я спокойно нахожу нужную информацию в старом, наверно, куда старше меня возрастом, фолианте, копирую ее бессовестно, решив дома позаниматься, и, предварительно осмотревшись, выхожу из универа.

Стоянка практически пустая, я выдыхаю и быстренько топаю на остановку автобуса.

Сердце в пятках, дыхание нервное, спина и то, что пониже, крайне напряженные. Заскочив в автобус, выдыхаю. Нет, так дело не пойдет. Одни нервы кругом, блин!

Хорошо, хоть дома спокойно. Можно позаниматься в тишине.

Но дома не спокойно.

Дома принимают дорогого гостя, брата Игоря.

Я замираю в коридоре, глядя, как он сидит за столом в нашем крохотном зале и жрет торт.

Перевожу взгляд с лоснящейся круглой физиономии на довольных и взволнованных родителей.

Это что за ерунда еще?

Нет, выбегая утром из дома, я немного думала о словах мамы, но, вот честно, вообще потом забыла! Слишком много впечатлений!

— Милая, ты почему так долго? — голос мамы, непривычно ласковый, бьет по ушам.

“Милая”… Меня так вообще никогда не называли!

— В бибилиотеке была… — бурчу я, не двигаясь с места.

— Проходи, у нас гость…

— Нет, — я отступаю на шаг, потом еще и еще, напряженно глядя на брата Игоря, торопливо пережевывающего здоровенный кусок торта. Губы у него жирные и липкие даже на вид. Фу-у-у… — Мне надо… В библиотеку…

— Но ты же там была, — растерянно говорит мама, а отец, нахмурившись, поднимается со стула. Ох, если сейчас запретит уходить, то… Блин!

— Еще надо! — нервно и быстро отвечаю я и, развернувшись, выбегаю прочь из квартиры, делая вид, что не слышу окрика отца, приказывающего мне остановиться.

Перепрыгиваю сразу через три ступени, вниз, вниз!

Плевать, что меня потом накажут! Может, брат Игорь решит, что я психически больная, и передумает насчет своих тупых свадебных планов?

На пути появляется высокая темная фигура и я, в который раз уже за эти сутки, оказываюсь в чьих-то руках…

Наученная горьким опытом, дергаюсь, пытясь тут же скользнуть в сторону от того, кто так резко преграждает мне путь, но не получается, меня ловят и держат.

— Васька, ты чего?

Уф…

Чуть расслабляюсь, узнавая Тошку.

Блин, как хорошо, что это он! На нерве прижимаюсь к нему, всхлипываю. Тошка, хоть и растерянно, но с готовностью обхватывает меня за талию, поддерживает, бормочет в макушку:

— Ты чего? Плачешь, что ли? Предки достали?

— Ага… — жалко гундосю я, — жениха привели, прикинь?

Руки Тошки становятся жестче, а голос грубее:

— Какого, к херам, жениха еще? Они сдурели?

— Ага, — хлюпаю я носом и вздрагиваю, когда наверху хлопает дверь.

Тошка тут же приходит в себя и тянет меня прочь из подъезда.

— Куда? — я практически лечу за ним, едва успевая перебирать ногами и постоянно оглядываясь на свет окон родительской квартиры.

— Ко мне.

— С ума сошел? — пугаюсь я, тормозя пятками и пытаясь вкопаться в асфальт, потому что Тошка выше и сильнее меня и попыток сопротивления не замечает. — Нельзя мне!

Тошка живет через две остановки от нас, в квартире, которую ему купили предки специально, чтоб удобно было добираться до универа. Ну и вообще, на восемнадцать подарочек сделали… Мне мои на восемнадцать родители подарили молитвослов и напутственные слова не дурить и скорее выходить замуж…

Я даже представить сейчас боюсь, что с ними будет, если узнают, что я у парня в гостях была! Прибьют! Хотя… Учитывая то, что они сегодня устроили… Может, пусть прибьют уже? Чем живьем под брата Игоря закапывать?

Тошка все-таки тормозит, разворачивается ко мне и смотрит, сурово сдвинув брови. И вот чувствую, что слова у него в голове ровно те же, что и в моей сейчас.

Но, как бы я ни была обижена на родителей, переступить через себя не могу.

— Давай, я просто тут, во дворе, посижу, — бормочу я, давая заднюю и сознавая, насколько это трусливо звучит и выглядит, — пока он не уйдет…

— А в следующий раз что ты делать будешь? В окно прыгать? — злится Тошка, — поехали ко мне, не дури! Просто посидим, потом я тебя спать уложу…

— Нет! — пугаюсь я перспективы не ночевать дома, — не надо! Я с ними поговорю… Они просто как лучше хотят…

— Дура ты, Васька, — вздыхает Тошка, а затем неожиданно приближается и выдыхает тихо-тихо, — поехали… Все будет, как ты хочешь…

И что-то мне в его тоне, в его взгляде, не нравится. И это его “как ты хочешь” странное… Не дружеское совсем. Я вспоминаю, как Тошка себя вел последние месяцы, его слова дурацкие, претензии тупые, всякие там трогания и обнимашки, типа, нечаянные… И прозреваю.

Да так, что буквально отпрыгиваю от него на пару метров!

Всматриваюсь в белеющее в полумраке лицо, пугаясь и не желая находить там подтверждение своих догадок.

— Тошка… Ты чего? Мы же друзья…

После этих слов с лицом моего друга детства происходит что-то жуткое. Тошка белеет еще больше, затем жестко сжимает губы и один шагом покрывает очень даже немаленькое расстояние между нами.

Я охнуть не успеваю, как он хватает меня за плечи и тянет на себя, так сильно и резко, что наши лица чуть ли не соприкасаются.

Пораженно раскрыв рот, смотрю на него, голова запрокидывается назад, словно зрелая клубничина на тонкой ножке.

— Друзья? — шипит Тошка, до смерти пугая меня яростным оскалом и бешенством во взгляде, — друзья? Вася, ты — дура? Какие, к хуям, друзья?

— Тош… — я не знаю, что сказать, слова из головы улетучиваются, только шок остается.

— Что “Тош”? — продолжает шипеть мне в лицо Тошка, на каждое свое слово встряхивая за плечи, совсем не нежно, не аккуратно, и мне кажется, что голова сейчас точно отвалится! Он очень сильный, оказывается! Вырос, а я и не заметила… — Что? Я уже столько лет “Тоша”, “Тошка”, “Тош”! И все! Дракоша Тоша, блять! Заебало! Поняла меня? Заебало! Ты во мне вообще парня не видишь!

— Но, Тош… Ты же мой друг… — меня словно заедает на этих словах, уже давно, похоже, неактуальных.

— Даже самая слепая дура поняла бы давно, что я не хочу с тобой дружить! — тихо рычит мне в губы Тошка, переставая трясти и лихорадочно осматривая мое запрокинутое вверх лицо совершенно дурными, бешеными глазами.

— А… Что хочешь? — все так же глупо спрашиваю я, медленно моргая от изумления и стресса. Все же, как-то много на меня свалилось за эти сутки, мозги совершенно отключились.

— Тебя хочу, дура! — рявкает Тошка и прижимается к моим губам в грубом насильном поцелуе.

Я, замерев сначала от ужаса, прихожу в себя, когда чувствую, как его мягкие мокрые губы касаются моих, и начинаю отбиваться.

Тошка рычит и не отпускает, пытается протолкнуть толстый язык мне в рот, и от этого к горлу подкатывает тошнота.

Я всхлипываю и бьюсь сильнее в его руках, подключаю ноги, чувствуя, что сейчас вырвет!

И, видимо, за последнее время немного приобретаю навык в таких вот боях без правил, потому что умудряюсь куда-то попасть. И чувствительно.

Кроме этого жестко кусаю Тошку за губу, и он, вскрикнув, отпускает.

Тут же отпрыгиваю сразу на пару метров в сторону, одним движением. Ей-богу, любая балерина позавидовала бы!

Смотрю, как Тошка, матерясь, вытирает кровь с губы, затем трогает ушибленное мной колено, а после, вскинув на меня ненавидящий взгляд, с рычанием двигается в мою сторону!

Ну нет!

Прыгаю еще дальше, а затем и вовсе разворачиваюсь и несусь к выезду со двора.

Колченогий Тошка за мной явно не в состоянии угнаться, да и темнота — мне подруга, потому через какое-то время, найдя себе укрытие в домике на детсткой площадке соседнего двора, могу уже чуть-чуть выдохнуть.

Пару раз тревожно посмотрев в ту сторону, откуда может появиться Тошка, без сил опускаюсь на низкую скамеечку.

Прислоняюсь к деревянной стенке домика, закрываю глаза, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

Это что такое происходит-то с ними всеми? Какая-то одна муха заразная покусала, или что?

Ну ладно, Лис или Камень… Я этих парней не знала, и век бы еще с ними не сталкивалась, но Тошка… Мой Тошка!

Зажмуриваюсь, пытаясь унять слезы обиды, а перед глазами стоит лицо друга детства, которому теперь идеально подойдет слово “бывший”.

Непривычное лицо, жуткая маска злобы и похоти. Еще более пугающая, учитывая, что я ничего подобного не ожидала и всегда была искренне уверена, что Тошка и в самом деле мой друг.

Мы же с детства… Он помогал мне котенка с дерева… И давал покататься на своем велике… И…

Слезы все-таки льются из-под сомкнутых ресниц, я не выдерживаю и всхлипываю, а затем и вовсе утыкаюсь в ладони и реву, горько, жалко, размазывая влагу по щекам.

Оплакиваю свои иллюзии, свою детскую память, то немногое светлое, что еще оставалось во мне.

Почему-то в этот момент не так горько от предательства родителей, с которыми я уже давно не близка, сколько от того, что, пока я искренне дружила и любила своего Тошку, он уже давно, оказывается, ко мне подобных чувств не испытывал, а хотел… Банально хотел трахнуть. Это словно удар поддых, подлость высшей пробы для меня.

Сколько времени он скрывал свои эмоции? Сколько раз он обнимал меня, слушал мои слезливые истории, рассказы про родителей, про какие-то жизненные невзгоды или, наоборот, удачи… И все это время тупо хотел поиметь меня?

Становится себя жалко, невероятно, дико жалко.

Я, оказывается, совершенно одна. Никому не нужна. Все от меня чего-то хотят.

Просто кто-то не скрывает, а кто-то…

Слезы кончаются так же внезапно, как и пришли, когда в голову приходит совершенно нелогичная для ситуации мысль: меня за последнее время целовали трое парней.

Трое, надо же!

И из этих троих, поцелуи двух мне понравились…

Я, определенно, грешница!

— Вася, ты с нами?

— А?

— Блин, ты хоть слушала, что я говорила?

— А-а-а… Марин, я что-то отвлеклась…

— Да ты сегодня весь день в облаках летаешь!

Вздыхаю, покаянно опуская взгляд и соглашаясь с претензиями одногруппницы. Я реально сегодня не в себе.

Болит голова, дико хочется есть и еще больше спать. Ночь прошла в разборках с родителями и судорожных метаниях по слишком душной и горячей кровати.

Ну, и утро, естествненно, порадовало невменяемой физиономией в зеркале. Глаза были настолько дикими, что я, отшатнувшись, чуть было не выругалась.

Попыталась привести себя в порядок, но, учитывая, что косметики в доме не водилось, удалось только немного сбить лихорадочный румянец со щек, и на этом все. Волосы тоже ни в какую не плелись, выскальзывали из-под пальцев.

Ну и фиг с ним! Лохматая пойду!

Все три пары я провела в пограничном состоянии, бесконечно проматывая в голове события последних суток.

И с огорчением убеждаясь, что есть в этом мире процессы, которые не поддаются контролю.

Нет, кое-какие успехи у меня все же есть. Непонятно, каким образом, не иначе, святой дух помог, не отвернулся в трудный момент, мне удалось убедить родителей, что замужество я рассматриваю только после окончания универа.

Не скажу, что они были в восторге, отец вообще кричал, что в таком случае, знать меня не желает, и я ему не дочь, но, в итоге, мы с мамой смогли его смягчить.

Пришлось пойти на уступки, конечно, не без этого, так что у меня теперь дополнительная нагрузка в нашем молельном доме, буду помогать прибираться, менять свечи делать всякую другую черную работу, которой всегда много, а желающих, почему-то, не вагон. Это странно, кстати, все же такие верующие… А работать бесплатно на благо создателя никто не стремится…

Озвучивать свои крамольные мысли я не стала, разумеется, просто кивнула, соглашаясь два раза в неделю по вечерам работать в общине.

Все остальные вечера я планировала отдать учебе. И как можно реже появляться дома, а со временем, чем черт не шутит, найти подработку и свалить из родительского дома.

А то, чем больше мозолишь им глаза, тем больше искушения поправить свое положение в общине за мой счет.

Как бы то ни было, но с родитльским контролем вопрос был решен. А вот со всем остальным…

Я очень сильно переживала из-за Тошки и его неожиданных и совершенно не нужных мне признаний.

Плакала, пытаясь придумать, как все вернуть назад, нашу дружбу, наши хорошие отношения. С горечью понимала, что это невозможно. От этого еще больше расстраивалась и плакала.

На этом фоне забыла совсем про Лиса и Камня, просто из головы они выветрились.

И очень даже напрасно, как оказалось.

Потому что прямо утром, на пороге универа, увидела и одного, и второго.

И, вишенкой на торте — Тошку!

Тошка с Лисом стояли вместе и, лениво перебрасываясь словами, синхронно шарили по толпе поднимающихся студентов взглядами.

А Камень просиживал зад на капоте своей черной машины, весь такой буртальный, в авиаторах, кожаной куртке и сногсшибательной ауре бедбоя. Неподалеку от него прыгали несколько уже основательно ушибленных поклонниц, возбужденно покусывали акриловые ноготки и бессмысленно улыбались, но Камню, как обычно, было на всех пофиг.

Очки не давали понять, смотрит ли он на кого-то конкретно, но вот чувствовала я, что запросто и этот товарищ по мою душу может тут отираться.

Преставив себе экшн-сцену с тремя известными мне величинами, я затормозила, а затем и вовсе, развернувшись, рванула прочь от крыльца, пока меня не заметили. Что-то подсказывало, что парни не в курсе о том, что их интересы ко мне не эксклюзивны, и могут сильно удивиться.

Я, конечно, не стадала манией величия, но вдруг еще начнут разбираться? Со мной, в первую очередь. Ославят на весь универ…

Чур меня!

На пары я опоздала, конечно, потому что пошла другим путем, через соседний корпус по крытой галерее, но зато и проблем не поимела.

В коматозе отсидев три пары, спокойно собиралась домой, и тут меня словила Маринка.

И вот я смотрю на нее в недоумении, и все понять не могу, чего она хочет от меня?

— Я говорю, пошли с нами! Прослушивание в группу будет!

— Какую группу еще? — вздыхаю я, уяснив, наконец, суть просьбы. И хочу добавить, что с меня и хора два раза в неделю вполне достаточно, но одногруппница перебивает:

— Как какую? — подпрыгивает Маринка от возбуждения, — ты не в курсе, что ли, что университетская группа занимает первые места на всяких фестивалях, в конкурсах? Если попадем туда, то это гарантия повышенной степухи! И всякие бонусы, типа общаги и оплачиваемой дороги.

— А ты петь умеешь? — спрашиваю я удивленно. Не замечала за ней таких талантов.

— Нет, но ты тоже не умеешь же! Но попробовать надо. Пошли для массовки! Вдруг повезет.

Вздыхаю, прикидывая, что у меня до допов есть еще два часа. Поспать бы… Но дома мне никто не даст, а тут где-то прятаться и кемарить… Ну… Такое…

— Ладно, — вздыхаю я, — пошли.

— О, круто! — воодушевляется Маринка, — двигаем тогда, а то там сейчас первые курсы набегут еще.

Мы идем по крытой галерее в сторону актового зала, я слушаю треп Маринки о том, что, даже если не умеешь петь, то можно прорваться, главное, быть активной и круто выглядеть. Слушаю и молчу, не желая говорить одногруппнице, как сильно она заблуждается. И насчет прорваться, если не умеешь петь. И насчет меня. Потому что, в отличие от Маринки, я петь умею.

О том, что в группе, куда идет набор бэк-вокалисток, одни парни, узнаю, так сказать, в процессе.

Пару минут с изумлением смотрю на скучающе рассевшихся старшекурсников, очень симпатичных, кстати, тут же одергиваю себя: нашла время, чтоб парней разглядывать! Мало мне проблем в жизни!

— Марин, а они вообще о чем поют-то? — поворачиваюсь к взволнованно ерзающей на сиденье рядом одногруппнице.

— Ой, ну ты вообще! — закатывает она глаза, — их песни все знают! Та-а-кие крутые! Я специально выучила самую топовую, “Я тебя хочу”.

— Что, так и поют?

Черт, если родители хотя бы краем уха услышат, что я пою такие песни, меня точно запрут дома и заставят наизусть всю книгу молитв выучить!

— Ну да, — Маринка явно не понимает моего замешательства и не оценивает степень шока, — ой, все! Не отвлекай, а то не услышим, как нас вызывать будут!

— А нас вместе вызывать будут?

Так, мне надо под любым предлогом отсюда убраться…

— Конечно, — фыркает Маринка, — ты видела, сколько народу? Если по одиночке, то они нас так неделю будут слушать!

— Но я не учила ничего… И слов не знаю.

И не хочу знать, кстати…

— Ну и ладно! Я же говорю, со мной просто постоишь, рот пооткрываешь.

Так и не поняв, зачем я нужна Маринке, если тут и без того массовка плотная, я замолкаю и снова оглядываюсь, пытаясь определить, в какую сторону ближе выходить.

Вокруг нас полно народу, все галдят, перешушукиваются, смотрят друг на друга недобро. Конечно, все друг другу соперницы. Пока еще просто нежными словами обмениваются. Кто-то кого-то назвал неправильно, кто-то на кого-то посмотрел…

Но, судя по накалу страстей, до физической агрессии недалеко.

Хм… Если Маринка надеется, что я буду от нее конкуренток отгонять, то совершенно зря. Я — вообще не боец. С Лисом и Тошкой это чисто случайность была.

Принимать участие в крысиных бегах я резко передумываю, потому что возможность получения бонусов и преференций от участия в группе пока под большим вопросом, а вот звездюли от родителей, если они узнают, что именно я пою на своих дополнительных занятиях, вполне реальны.

Нет уж, слишком велик риск…

— Марин, я вспомнила, что мне надо…

Я поднимаюсь с места, чтоб протиснуться между рядами к выходу, и в этот момент парень с переднего ряда, один из музыкантов группы, высокий, худой и симпатичный, встает и начинает говорить:

— Так, сейчас первый ряд…

Он говорит негромко, все настороженно прислушиваются, а я испуганно замираю в самой неудобной из возможных поз: сусликом перед фарами автомобиля.

И глаза, наверно, такие же дурные.

Из-за того, что я стою, девчонка позади не видит своего кумира и злится.

— Да сядь ты, корова! — шипит она и дергает меня за и без того неплотный хвост.

Резинка с треском лопается, мои лохмы, которые я так и не сумела за весь день привести в божеский вид, рассыпаются по плечам и лезут в лицо, а парень внезапно обращает на меня внимание:

— О, стоп! Это кто еще?

Он смотрит на меня, но в то, что реально заметил, верится с трудом, потому я оглядываюсь по сторонам, искренне надеясь, что не объект его внимания, а затем, поняв, что чуда не произошло таки, неуверенно пищу:

— Я?

— Ты! Рапунцель! Дуй сюда!

— Эм-м-м… Но я…

— Ну быстрее, чего застыла?

— Вот кор-р-рова, — злобно рычит девчонка, которая превратила меня в посмешище сейчас.

Похоже, она совсем не рада тому, что невольно сыграла против себя, не устранив, а, наоборот, выделив конкурентку.

— Ну ты чего? — шипит Маринка, а затем кричит весело парню, который позвал меня, — Саш, возьми меня лучше! Она петь не умеет!

Но Саша задумчиво осматривает меня, затем снова кивает, приглашая на сцену и бормоча что-то себе под нос.

Слышу только “нахрена петь, если такой рот”.

Не понимаю, о чем он, да и не особо стремлюсь.

И на сцену выходить тоже не стремлюсь.

Еще раз смотрю в сторону входа, наплевав уже на то, как это будет выглядеть со стороны. Пусть бегство, вообще пофиг.

И в дверях вижу Тошку! Он смотрит на меня, всем своим видом выражая неодобрение. И мне даже на расстоянии заметно, насколько Тошка зол и раздражен. Почему-то именно этот невыносимо дурацкий собственнический взгляд выводит невероятно!

Весь день Тошки и близко не было, и я, честно говоря, немного успокоилась. В конце концов, в том, что он внезапно сошел с ума и решил, что может начать ко мне приставать, моей вины нет. Я повода не давала.

Конечно, дружбе нашей конец, и это больно и жестоко, но что поделать? Ответить на его чувства я не могу, Тошка навсегда для меня — друг детства. А с друзьями не спят.

И теперь, даже если он сам захочет все вернуть на прежние рельсы, я не смогу. Просто потому, что буду каждую минуту рядом с ним думать, а не прокручивает ли мой друг в голове порно-картинки с моим участием? Так и с ума сойти недолго…

Тошка открывает рот, он явно намерен что-то сказать сейчас, может, во всеуслышанье заявить, что я — его девушка, или еще какую-то такую же невыносимую глупость, и я, пытаясь опередить его, торопливо говорю Сашке:

— Сейчас, одну минуту.

И, не глядя больше на своего бывшего друга, иду по проходу к сцене.

Поднимаюсь, немного робея перед залом, хотя эти эмоции мне знакомы, в хоре пою ведь, да и на отчетных концертах по классу фортепиано в музыкальной школе приходилось выступать.

Но там я готовилась, точно знала, чего ждать, а здесь…

Я смотрю на сидящих в первом ряду троих парней, участников группы, названия которой я до сих пор не знаю, кстати, и робко улыбаюсь.

Дурацкие волосы, волнами падающие ниже бедер, жутко мешают, но второй резинки у меня нет, и времени воевать с прической при помощи шпилек, тоже. Обычно я убираю все в тугой пучок, делаю хвост или банально косу плету. Но сегодня все против меня. И волосы тоже!

— Рапунцель, блять, — задумчиво говорит один из парней, затем поворачивается к Саше, — и нахера нам эта ромашка?

— Ты не понимаешь, — отвечает Саша, явно лидер в команде, рассматривая меня с интересом энтомолога, поймавшего необычную букашку, — на контрасте будет охуенно. Кость, ты как думаешь?

— Надо глянуть, — басит третий из парней, — фактура норм.

— Давай, Рапунцель, — командует Саша, — что-то из нашего.

— Эм-м-м… — я кидаю короткий взгляд на Маринку, сделавшую только что рука-лицо, на злобно фыркающую девчонку, что так опозорила меня, на Тошку, соляным столбом застывшего у дверей зала. Все они ждут моего провала.

Осознаю это очень отчетливо. И злюсь. Снова.

Ну уж нет!

— Я не слышала ваших песен, — обращаюсь к парням, выпрямляясь и отфыркивая волосы, — но я могу спеть что-то другое. Не важно же, что, главное голос?

— Да в твоем случае… — снова бормочет Саша, проглатывая окончание фразы, но его перебивает второй парень, имени которого я не знаю.

— А зачем ты пришла тогда, если песен не знаешь наших?

— Не думала, что это — обязательное условие, — пожимаю я плечами, — хотя… Нет, так нет.

Делаю шаг к выходу, старательно не глядя на ликующую злопыхательницу, сожалеющую Маринку и торжествующего Тошку, но тут Сашка останавливает меня:

— Погоди. Давай, что знаешь, спой.

— Хорошо.

Я пару секунд раздумываю, прикидывая, что петь, и настраиваясь, а затем начинаю:

— Луч солнца золотого туч скрыла пелена…

Мне эта песня всегда нравилась, она хорошо получается и подходит для исполнения а-капелла.

В зале неплохая акустика, и мой голос звучит выигрышно, красиво и ярко.

Закрываю глаза, чтоб отрешиться от лишнего, не замечать устремленных на меня взглядов, погружаюсь в мелодию.

И прихожу в себя, только когда песня завершается. Открываю глаза, удивленно осматриваясь.

Я что, всю песню спела? Почему никто не остановил? Странно для прослушивания…

И почему все молчат? Так всё плохо?

Моргаю, снова привыкая к свету, щурюсь, рассматривая лица слушателей, в первую очередь, парней из группы.

И, надо сказать, физиономии у них сложные. Что не так-то? Что за молчание такое?

И тут, в полной тишине, раздается обиженный голос Маринки:

— А говорила, петь не умеешь…

Я только моргаю в ответ на такую явную нелепицу. Вроде бы, нигде не упоминала, что петь не умею…

Но да ладно.

Судя по молчанию, ребята очень даже впечатлились моим пением, причем, вообще не понятно, с каким знаком, положительным или отрицательным. Не то, чтоб я не была в себе уверена, пою я неплохо, мой преподаватель по хору и сольфеджио всегда хвалила и даже предлагала перейти на хоровое отделение с фортепиано. Но тут просто наши с ребятами из группы взгляды на музыку могут не совпасть.

Молчу, смотрю на парней.

Они смотрят на меня.

И тоже молчат.

Отлично просто, блин.

Поняв, что, похоже, знак минусовый, я пожимаю плечами и иду к выходу со сцены, по пути машинально перехватывая копну волос в жгут, чтоб хоть чуть-чуть привести их к единому знаменателю. Особого разочарования нет. Не больно-то и хотелось, на самом деле. У меня и без того вагонище допов, только музыкальной группы для полного счастья не хватало. Не спорю, бонусы хорошие, но…

— Эй, ты куда? — вопрос меня догоняет уже внизу, возле лесенки, ведущей на сцену. Я, наладившись по боковому проходу к выходу из зала, удивленно поворачиваюсь.

— На занятия, — отвечаю спокойно, — у меня еще допы.

— Какие, к херам, допы? — Сашка, мельком переглянувшись с другими парнями, встает и поспешно идет в мою сторону, — Рапунцель, ты чего? Иди сюда!

Я, крайне сильно занятая в этот момент переплетением дурацкой косы, потому что достала до невозможности, отфыркиваюсь удивленно:

— Зачем? Мне пора уже.

— Будем разговаривать потому что, — терпеливо отвечает Сашка, — обсуждать.

— Эй, а мы? — обиженно подает голос кто-то из девчонок.

— Просмотр закончен, все свободны, — вспоминает про них Сашка, и, не слушая больше возмущенных и завистливых выкриков, подхватывает меня за локоть, тащит к ребятам.

— Ну, если только на пятнадцать минут, — бормочу я, шустро перебирая ногами, чтоб успеть за высоким и резким парнем. И чего меня в последнее время все таскают-то? Неужели произвожу впечатление тряпки?

Кошмар, конечно…

Зрительницы с негодующим ворчанием тянутся к выходу из зала, и в этот момент раздается злой голос Тошки:

— Куда ты ее прешь, Колесник? Она не будет с вами по сцене прыгать!

Все, словно по команде, поворачиваются и смотрят на моего бывшего друга детства, так и стоящего столбом у выхода из зала.

Я, пораженная до глубины души наглостью Тошки, которому я уже, вроде, все давно сказала и в самых неприятных выражениях, буквально немею.

Сашка, к этому времени успевший дотащить меня до парней, переглядывается с ними, затем смотрит на меня вопросительно:

— Твой парень, что ли?

Голос ко мне не возвращается пока, и потому только мотаю отрицательно головой. Проклятая коса, не иначе, решившая доконать меня сегодня, тут же разматывается, и волосы снова рассыпаются.

— Охренеть, ты Рапунцель… — тут же бормочет один из парней, невысокий, очень широкоплечий брюнет с немного хищным разрезом глаз. То ли татарин, то ли бурят, я не особенно разбираюсь. — Сах, у меня идея — охуеть!

— Погоди с идеей, у нас тут небольшая проблема… — цедит Сашка, сурово изучая Тошку, шустро сбегающего по ступенькам вниз. К нам.

— Васька, домой быстро! — рявкает Тошка, не обращая внимания больше на парней.

Не знаю, на что он рассчитывал, отдавая этот идиотский приказ, но результата желаемого не получает, естественно.

Я остаюсь на месте, Саша хмурится, еще один парень из команды, симпатичный блондинчик в очках, поднимается с места и изучает Тошку с таким выражением на надменной холеной физиономии, словно перед ним что-то не особо привлекательное, а то и мерзкое. Таракан, например.

И только татарин не обращает ни на кого внимания, занятый исключительно набиванием какого-то текста у себя в смартфоне.

Правда, при этом на меня периодически поглядывает.

— Весик, ты какого хрена здесь? — неласково здоровается с Тошкой Саша.

— За девочкой своей пришел, — давит на него наглым тоном бывший друг, и я начинаю раздуваться от нахальства и беспардонности. И все это — молча, потому что дар речи так и не проявился пока! Беда! Как я петь-то буду?

— А она говорит, что не твоя, — все так же хладнокровно говорит Сашка и чуть выступает вперед, словно хочет меня заслонить от Тошки!

— Да она с головой не дружит! — еще больше наглеет Тошка, — у нее бывает иногда. Перезанималась. У нас свадьба летом!

Че-го???

И вот тут-то ко мне дар речи и возвращается…

Открываю рот, и Тошка мгновенно узнает о себе кучу новых сведений. В частности о том, кто у нас тут с головой не дружит, и кто на ком женится летом.

К концу моего спича парни уже ржут в голос, Тошка синеет и пытается рвануть ко мне, очевидно, чтоб рот закрыть, но Сашка не пускает.

Да и блондин, Артем, тоже грудью встает на мою защиту. Завязывается небольшая, но довольно злобная потасовка между парнями. Я краснею, бледнею и дико жалею себя. Сто процентов, после такого концерта, ребята не захотят иметь со мной ничего общего. Сейчас защищают, да. Но зачем им проблемная певица?

И только их другу плевать на некрасивую сцену, развернувшуюся прямо у него над головой. Он поглощен своим делом, глаза горят, пальцы с бешеной скоростью бегают по экрану, набирая текст.

— Мы с тобой потом поговорим! — в итоге, Тошка, под гнетом обстоятельств и превосходящих сил противника, разворачивается и выскакивает из зала.

Парни переводят дух, а затем, опять же, словно по команде, поворачиваются и смотрят на меня.

— Ну, и что это было, Рапунцель? — спрашивает Сашка, я пожимаю плечами, отказываясь отвечать за внезапное сумсшествие бывшего друга, и в этот момент подскакивает со своего места третий участник группы:

— Все! Бляха, это будет бомба, отвечаю! — тут он с удивлением оглядывается по сторонам, затем всматривается в наши раскрасневшиеся после недавней перепалки физиономии и с удивлением спрашивает, — а че тут было-то?

Парни переглядываются, а затем начинают хохотать. И я вместе с ними, потому что очень уж лицо у этого татарского поэта уморительное.

Смеюсь, чувствуя, как отпускает напряжение целого дня, тяжелого и мучительного. И думаю, что, возможно, идея с прослушиванием была неплохая. Кажется, кто-то наверху повернулся ко мне лицом для разнообразия.

— Не, Васька, не так, — у парня с монгольским разрезом глаз оказывается очень смешное имя, Рафик. И поистине азиатская упертость и дотошность. Он в очередной раз тормозит меня чуть ли не на начальных нотах, терпеливо объясняя, как именно следует вступать.

Я слушаю, киваю, парни на своих местах тупо скучают, но ни слова против не говорят. В том, что касается творчества, Рафик — признанный авторитет. Судя по всему, именно он все песни для группы пишет и на ноты их перекладывает. Аранжировкой занимается Сашка, а Артем — просто послушный исполнитель. Каждый на своем месте, в общем. И мне ужасно хочется тоже оказаться с ними на одной волне. На своем месте. Потому на допы положен жирный минус, по крайней мере, сегодня, и я полностью погружаюсь в процесс.

— Вот смотри, ты начинаешь здесь. Все время здесь! А надо… — Рафик показывает место на нотоносце, я снова киваю.

— Давай еще разок, — командует Сашка, получив отмашку от Рафика.

И начинает мягким, обволакивающим баритоном, от которого у девчонок сто процентов сердечки начинают сбоить:

— Ты проходишь мимо каждый день,

каждый день

Я смотрю шальными — и опять

словно тень

за тобою следом каждый день

каждый день

бредом, просто бредом

мне все это кажется…

Я облизываю губы, ловя ритм, что задает Сашка, и вступаю нежно-нежно, аккуратненько:

— Твои глаза меня смущают, слишком ярко…

Твои слова меня заводят, слишком жарко

Ты взгляд горящий не отводишь, сгораю

Ты только следом ходишь, ходишь… за мною…

— Ты… Ты чего такое говорил сейчас?

Мой голос похож на хрип, даже горло дерет, словно наждаком.

Камень осматривает меня с ног до головы, медленно и крайне нахально. Напоказ, лениво перекатывает во рту непонятно, откуда взявшуюся зубочистку…

А после просто разворачивается и идет прочь!

Молча.

Не удостоив меня даже прощальным взглядом!

Я пару секунд в полной оторопи смотрю на удаляющуюся по коридору широченную спину, обтянутую черной футболкой, хлопаю ресницами, ощущая себя крайне глупо.

Это что такое происходит?

Сон, что ли, какой-то дурацкий?

Нелогичность поведения Камня зашкаливает, а еще у него серьезные проблемы с головой, похоже.

Сначала устроить концерт в зале, опозорить меня перед парнями, потом спокойно выйти со мной в коридор, подальше от лишних ушей и глаз… И молча свалить в закат, не пожелав ответить за свое поведение!

Я бестолково и беспомощно оглядываюсь, словно пытаясь найти ответы на свои вопросы, но никому вокруг до меня дела нет.

Народ ходит, полностью загруженный, да и мало его, народа. Основные пары закончились, только такие, как я, зубрилки, в универе сидят, по различным допам.

Ну, и еще где-то далеко по коридору вижу розовое платье Маринки. Не иначе, меня караулит.

Еще с ней объясняться…

Снова перевожу взгляд на Камня, уже дошедшего до выхода на лестницу. И срываюсь следом!

Мной движут злость и желание получить все-таки ответы на свои вопросы!

Это настолько яркие желания, что инстинкт самосохранения забивается напрочь.

— Сто-о-й!

Я догоняю Камня уже на лестнице, да так резко, что не успеваю затормозить и врезаюсь в его спину со всего маху.

Он поворачивается и умудряется перехватить меня до того, как улечу вниз головой.

Придерживает за талию, прижимает к перилам для устойчивости.

И все это — по-прежнему молча.

Я же, переведя дух, упираюсь ладонями в его грудь, тут же ужасно смущаюсь, некстати вспоминая, как пыталась остановить его, бешеного, той ночью, на капоте машины.

Сейчас, слава богу, день, и люди вокруг…

Но ощущение того, что мы опять наедине, и ничего не помешает каменному парню сделать со мной все, что ему захочется, нарастает.

Смотрю в его темные, горячие, как адское пламя, глаза и лихорадочно пытаюсь вспомнить, какого черта я его догоняла? Чего хотела-то?

Спросить…

Точно!

Спросить!

— Зачем ты назвал меня своей?

Камень чуть сужает глаза, но не отвечает. Смотрит на меня, ладони на талии тяжелеют. Ох… Может, ну их, эти вопросы и ответы?

Но бесконечно прятаться тоже невозможно, учитывая такой выбрык с его стороны. Я-то думала, что отвадила его, а, оказывается, это вообще не так!

— Где твой жених, маленькая? — неожиданно задает вопрос Камень, тяжело сжимая меня и поглаживая большими пальцами по животу… Вверх-вниз… Вверх-вниз… Становится горячо и страшно. А еще голова, судя по всему, отключается окончательно, потому что смысл вопроса не сразу понимаю.

Жених?

Какой еще жених?

Ох, черт! Жених!

— До-дома… — растерянно булькаю я, стараясь стоять смирно и не обращать внимания на настойчивую мягкую ласку его горячих шершавых пальцев.

Пальцы замирают прямо напротив пупка, Камень жестко вглядывается в мое лицо:

— У тебя?

— Чего?

— У тебя дома, спрашиваю, жених?

— Не-е-ет…

Камень жмурится, словно кот, довольно и мягко, кивает, будто услышал то, что ему хотелось, а затем отпускает меня и просто молча сбегает вниз по лестнице!

И в этот раз я не совершаю прежней ошибки, не бегу следом выяснять, что именно он имел в виду.

Сдается мне, что ничего хорошего я в любом случае не услышу.

Стою, бессмысленно глядя вниз, в проем лестницы, где скрылся только что Камень, и как-то даже мыслей в голове никаких. Пусто-пусто там, словно в барабане.

Наверно, какие-то вещи для меня сегодня — чересчур.

Надо домой, пожалуй, помыться, поесть, лечь в кровать… И проспать минимум сутки!

— Вот ты коза! С Камнем мутишь, оказывается! — обиженный голос Маринки за спиной дает понять, что рановато я настроилась на спокойное завершение вечера.

Не с моей удачей, как говорится…

Поднимаю голову, смотрю на нее, стоящую на верхней ступеньке лестницы, вздыхаю. Маринка пылает праведным гневом, ее можно понять… Наверно. Меня бы кто понял!

Становится как-то очень грустно и одновременно обидно за себя, любимую.

И вообще не хочется сейчас заниматься выяснением отношений.

— Это вообще не то, о чем ты подумала, Марин, — со вздохом поясняю я, поворачиваюсь и иду вниз по лестнице.

— Эй… Стой! Как это “не то”? — Маринка догоняет меня, цепляет за локоть, заглядывает в лицо, — ты же только что с ним обнималась! Ну, Вась… Ну скажи, что ты с ним мутишь! Клянусь, я — могила! Никому! Вообще! А ты меня на бой сводишь? Мне там так один парень нравится, Тигр, может слышала?

Я вообще не понимаю, о чем она говорит, ускоряюсь, стремительно летя вниз по ступенькам.

— Марин, мы не встречаемся, — терпеливо повторяю я на бегу, — вообще. Мы просто разговаривали, а ты все не так поняла.

— Окей, ладно! Ладно! — Маринка ускоряется тоже, чтоб успевать за мной, — но на бой ты отведешь меня, да? Он уже завтра!

— Какой бой, что ты несешь? — бормочу я, с удивлением понимая, что Маринка, судя по всему, не держит на меня зла за казус на прослушивании, вообще про это забыла и думает совсем о другом теперь. Боже, у нее сосредоточенности меньше, чем у рыбки Дори!

— Ты чего? Об этом весь универ говорит! — пищит возбужденно Маринка, — Камень дерется с парнем из столицы! Там какая-то мутная же история была, типа, Камень не хотел, а потом внезапно согласился, а тот парень орет, что порвет его, а Камень молчит, а еще на него бабки ставят… На то, что проиграет… Большие. Потому что тот парень чемпион какой-то. Но это не важно… Там, перед этим боем, еще два будет, и мой Тигр тоже будет… И мне так хочется, но туда фиг попадешь, а ты же точно там будешь, раз вы с Камнем… общаетесь?

На этом моменте я торможу и перехватываю Марину за плечи:

— Марин! Приди в себя! Я не встречаюсь с Камнем, разговаривала пару раз и вообще никакого отношения не имею ни к нему, ни к его делам! Мне идти надо! Прости!

После этого я разворачиваюсь и, не слушая горестные вопли Маринки про порушенную дружбу, бегу прочь уже из этого рассадника греха и порока.

Главное, чтоб реально рассадник был снаружи…

А не внутри меня.

Я была бы очень рада, если б этот жутко длинный день наконец-то завершился… Но что там было про меня и удачу?

Вот то-то…

В голове крутятся бешеными белками мысли про Камня, его слова, его взгляды, прикосновения, и Маринка тут еще со своими претензиями и просьбами, и бой какой-то… Какой, нафиг, бой?..

— А ну, стоять!

Да что же это такое?

Я сейчас настолько загружена, что на Тошку, преградившего мне дорогу с явным выражением поругаться на лице, смотрю злобно.

И, не считая нужным вообще с ним разговаривать, пытаюсь обойти по касательной.

— Стоять, я сказал! — рявкает он, изображая властного господина, и хватает меня за локоть, резко дергая на себя.

От неожиданности буквально лечу в его сторону, машинально хватаюсь за плечи бывшего друга.

— Ты сдурел???

— Это ты сдурела! — шипит он злобно, встряхивая меня больно и жестко, — какого хера ты устроила? Я тебе запретил! Ты меня опозорила!

— Чего? — я, несмотря на то, что голова серьезно так мотается от каждого грубого рывка, прихожу в какую-то священную боевую ярость. Потому что сколько можно уже меня доставать? — Ты рехнулся? Запретил? Ты мне не можешь ничего запрещать, понял? Ничего! Сам себя позоришь, дурак!

— Да ты… Да ты… Сучка! — выдыхает Тошка и неожиданно принимается меня целовать! Это до такой степени вымораживает, что не могу терпеть, дергаюсь в его руках, отворачиваюсь, стремясь избавиться от слюнявых поцелуев, а Тошка словно с ума сходит, лижет мне шею, щеки, пытается поймать губы и бормочет при этом торопливо и жалко, — ну хватит уже, хватит… Ну ты же моя, понимаешь, моя! Я же тебя с детства… Я же за тебя…

— Да что за бред? — сатанею от злости я, — Тошка, пусти! Пусти! Я не хочу, не хочу!

Я борюсь с ним уже всерьез, понимая, что парень отчего-то совсем сошел с ума, а мы в самом низу лестницы, на первом этаже, и двери закрыты перед нами, и никто не увидит, не придет на помощь! Страх начинает дурить голову, я забываю о том, что могу позвать на помощь, просто слепо бьюсь в его лапах, словно пойманная рыба.

— Вась, я тебя заберу, слышишь? Заберу! — Тошка прижимает сильнее, оттесняет уже под лестницу, в темный уголок, и меня продирает дрожью, когда осознаю, куда он меня тащит, — у тебя все будет! Родаки все сделают, Вась! Уедем с тобой в Москву, будем жить вместе, учиться… Давай, Вась! Я дурак, зачем позволил тебе сюда… Дурак…

— Дурак, да! — мне удается наконец выпростать руку и с наслаждением ударить Тошку по щеке, а потом еще раз и еще, не жалея, с оттягом, до отбитой ладони. Он не отпускает, но хотя бы тормозит. Смотрит на меня, тяжело дыша, в глазах — дикость. Он совсем другой сейчас, мой бывший друг детства, я не знаю этого парня, чужого и жуткого! И не хочу знать!

— Ты все равно никуда не денешься, слышишь? — резко переклинивает его от мольбы к злобе, губы кривятся в оскале, — либо ко мне, либо родаки на хуй местного божка посадят!

— Чего?

Я не думала, что кто-то знает о планах родителей на мой счет, и сейчас это шокирует похлеще, чем случившееся буквально минуту назад.

— Того, — передразнивает Тошка, — думала, никто не в курсе? Дура ты! Я тебе вариант предлагаю! Нормальный! А ты все бегаешь, овца.

— То есть, ты просто так помочь мне не хочешь? Только через кровать? — шепчу я, отчего-то чувствуя острую боль в сердце. Странное ощущение: вроде бы, уже и отпустила нашу с Тошкой дружбу, перестрадала… А все равно больно, когда он вот так, каждым словом, все, что было светлого между нами безвозвратно уничтожает…

— А нахрена мне просто так помогать? — добивает меня Тошка.

Я стою, внезапно потеряв волю к борьбе, поникшая и раздавленная. Еще одно доказательство того, что я никому не нужна…

— Тогда, может, мне найти того, кто поможет на моих условиях? — эта мысль приходит в голову внезапно и прочно там укореняется.

Тошка стискивает зубы, и, видно, решив, что хватит со мной говорить, снова тянется к моей шее…

— Нет! Нет! — толкаю я его в грудь, бью по щекам.

— Да заткнись ты уже!

— Отвали, дурак!

— По-моему, она не хочет, чтоб ты ее трогал… — спокойный голос с ленивыми, вальяжными интонациями разбивает морок кошмара.

Тошка замирает, глядя за мою спину, на того, кто прервал нас. И бледнеет. Сильно, чуть ли не до синевы. Он явно испуган!

Я пользуюсь возможностью и резко дергаюсь, вырываясь из его рук, отшатываюсь спиной…

И тут же оказываюсь в других!

И куда более жестких и сильных!

Меня спиной прижимают к твердой груди, обволакивает терпковато-свежим запахом, смесью табака, мятной жвачки, холодного парфюма. Ошеломленно перевожу взгляд с напряженно-испуганного лица Тошки на татуированную по самые пальцы руку, удерживающую меня…

Лис! Боже, это же Лис!

Только его мне и не хватает для полного комплекта.

Обреченно дергаюсь, пытясь вырваться, но, конечно, моя попытка смешка и вряд ли заметна Лису.

Он легко удерживает меня, ловко перехватив поперек, чуть ниже груди, наклоняется, мягко вдыхает запах волос.

— Красивые волосы, малыш, — бормочет он, и я только отдуваюсь с досадой. Проклятые лохмы! Совсем растрепались за время борьбы с Тошкой!

— Пусти ее, — проявляется Тошка, но как-то неуверенно звучит его голос, и мне эти жалкие просящие интонации неожиданно доставляют удовольствие. Со мной он совсем по-другому говорил, изображал брутала и мачо! Конечно, легко это делать, когда противник заведомо слабее!

Правда, с Лисом ситуация у меня такая же, как и с Тошкой, и даже, пожалуй, безнадежней… Потому что мне иррационально нравится, как он меня держит. Крепко и в то же время бережно, аккуратно, чтоб не причинить боль.

Его крепкий собственнический хват так отличается от грубых тисканий Тошки! Чувствуется, что Лису не треубется причинять боль для того, чтоб сделать девушку покорной… Откуда во мне это знание — вообще непонятно, но оно есть. И именно оно помогает чуть-чуть расслабиться, самую малость.

Я прекрасно осознаю, что Лис не менее, а то и более опасен, чем Тошка, но почему-то в его руках мне спокойней. И безопасней.

— Зачем? — Лис, пока я прихожу в себя и разбираюсь в ощущениях, оказывается, разговаривает с Тошкой.

— Она — моя девушка!

Я открываю рот, чтоб в очередной раз окоротить этого наглеца, но Лис успевает раньше.

— Вот как? — хмыкает он, а затем мягко проводит губами по моей шее… Ой… Ежусь от неожиданно сладких мурашек, прерывисто вздыхаю, — а со стороны и не скажешь… К тому же, у нее жених имеется… Да, малыш?

— Ага… — мой хриплый голос удивляет даже меня саму. Что это нашло такое? Отходяк, что ли, после стресса?

— Жених? — Тошка удивленно таращится на меня, — ты согласилась?

— Не твое дело!

— Бля… Вась… Не надо, — Тошка забывает про Лиса, который все еще держит меня, зарываясь носом в распушившиеся волосы и дыша все возбужденней, смотрит только на меня. И глаза у него, словно у брошенного щенка, больные и жалкие, — Вась… Нахера он тебе? Я же все сделаю, слышишь?

Я молчу, не зная, что отвечать, опускаю взгляд.

Пусть думает, что хочет.

Может, отстанет от меня.

Правда, с Лисом и Камнем это, похоже, не совсем сработало…

Тошка, так и не дождавшись от меня ответа, кривится от злобы, сплевывает на пол:

— Ну и дура! Так тебе и надо, овце!

— Не надо девушке грубить, Весик, — угрожающе хрипит над моей макушкой Лис, но Тошка, больше не отвечая ничего, обходит нас по касательной и исчезает за дверью.

А мы с Лисом остаемся стоять в прежнем положении.

И с каждым мгновением мне это положение кажется все менее безопасным.

Повожу плечами, пытаясь высвободиться и с напряжением ожидая, что меня сейчас не отпустят…

Но Лис расслабляет объятия, позволяя мне выскользнуть. А затем легко теснит именно туда, куда не дотащил только что Тошка, под лестницу.

Отступаю, затравленно глядя в его серьезное лицо, прикидываю, как выбираться буду из очередной ловушки.

Боже, не универ, а полоса препятствий!

Моя спина упирается в стену, а татуированные ладони Лиса — по обе стороны от лица.

— Ну, а теперь серьезно, малыш, — говорит он, напряженно глядя на меня, — про жениха, выходит, правда была?

Я с недоумением смотрю в серьезные жесткие глаза Лиса, молчу. Надо же, каким разным он может быть! В последнюю нашу встречу, помнится, этот наглец изображал такого крутого бед-боя, настойчиво лапал меня, целовал, предлагал всякие гадости, покупал даже…

А сейчас требует отчета, словно он… Он имеет на это право!

Как же задолбали мужчитны, считающие, что имеют право на меня!

— А зачем мне врать?

— Например, чтоб набить себе цену… — усмехается он, и я тут же понимаю, что снова обманулась в оценке! Лис — по-прежнему невыносимый придурок, считающий, что весь мир крутится только вокруг него!

— Почему отпустил тогда? — удивляюсь я, решив не комментировать услышанный бред.

— Хотел посмотреть… — он внезапно наклоняется ниже и с шумом втягивает воздух у моего виска. Едва слышно рычит возбужденно.

Ах, да… Я же… Как это? “Невыносимо вкусно пахнущая дрянь”, кажется, именно так он сказал тогда…

И вот надо же, знаю, что все происходящее — оскорбление, редкая гадость и совершенно не нужное мне, но внутри все подрагивает в волнении, когда Лис так близко.

Хочется одновременно оттолкнуть его, избавиться от его общества, и, наоборот, потянуться, позволить стать еще ближе… Дьявольское искушение, как сказал бы брат Игорь…

Воспоминания о мерзком брате Игоре не на шутку взбадривают, и я, скинув морок порока, в который невольно погружаюсь в присутствии этого живого воплощения всего самого плохого на земле, упираюсь ладонями в грудь Лиса, показывая, что не желаю, чтоб так близко стоял! Не хочу!

— Ты так забавно возишься… — бормочет он, не собираясь отклоняться, наоборот, словно бы прижимаясь еще сильнее, — ты же понимаешь, что это заводит? М?

— Да тебя все заводит! — досадую я, в основном, даже не на Лиса, а на себя! Ноги подрагивают! Ну невозможно же! — Потому что ты озабоченный! Маньяк!

— Не без этого, малыш, — вздыхает Лис и кладет обе ладони мне на плечи. Ой, горячо как!

Невольно шиплю от остроты ощущений, дергаюсь, но он не отпускает, просто чуть отклоняется, чтоб в глаза мне посмотреть.

Я залипаю на контрастной, по сравнению со светлой кожей, темноте его зрачков, моргаю загипнотизированно.

— И что? — как мне удается противостоять его напору, непонятно, голос словно чужой, — посмотрел?

Лис моргает, словно не понимает, о чем спрашиваю. Словно забыл про наш разговор!

— Посмотрел? — сильнее упираю руки в его грудь, чувствую, как сильно и быстро бьется сердце. Прямо в центр моей ладони. Это так… Странно.

Лис очень большой, конечно, меньше Камня, но все равно высокий, сильный, хлесткий такой. Концентрированная бешеная ярость.

И сейчас весь этот концентрат — под моей ладонью.

— Посмотрел… — кивает он, сужает глаза, облизывает губы, медленно и нарочито тягуче оглядывая меня, тормозя взглядом на руке, упирающейся ему в грудь, — посмотрел…

— Насмотрелся? — я не хочу выяснять, что именно он увидел и понял, в любом случае, разговор у нас сейчас не словами происходит. А действиями. И тут я не собираюсь отступать. — А теперь отпусти. Мне к жениху надо.

— Ты ведь врешь, малыш, — Лис не собирается отступать, — какой еще жених? Весик явно крышей потек. Тебе восемнадцать-то есть?

— Есть. — Вскидываю подбородок, — совершеннолетняя. Могу сама решать!

— И тут тоже сама? Решила?

— Сама!

— Мм-м-м… — с усмешкой тянет Лис, — первая любовь, малыш?

— Да! — с вызовом чеканю я.

Лис молчит пару секунд, словно раздумывая, что делать дальше.

И я с волнением жду его решения, понимая, что, если не захочет он, то вряд ли я отсюда уйду сегодня. Целой.

В универе уже никого, под лестницей темно и тихо, Тошка свалил, обиженный дурак, и спасать меня не будет. На него и без того особой надежды не было, учитывая, как всегда бледнел и писался под себя при виде Лиса.

Так что некому мне помочь…

Разве что, случится чудо, и сюда заглянет Лешка Каменев? Хотя, с чего ему это делать, вообще непонятно.

И еще непонятней, кто из них на самом деле хуже, Лис или Камень?

Лично меня пугают они оба…

— Я могу идти, раз уж мы все выяснили? — не могу удержаться, пытаюсь торопить события, потому что силы уже на исходе.

Этот сексуальный маньяк слишком сексуальный!

Даже меня, девственницу, кроет! Но это, наверно, только потому, что я изначально грешница… Любая приличная девушка слушалась бы родителей, делала то, что они советуют… А я, получается, вообще не приличная…

Надо бы попререживать по этому поводу, но уж как-нибудь потом.

— Иди… — после колебаний говорит Лис, нехотя убирая от меня руки. Ну слава богу, принуждать не собирается!

Все же, не до такой степени сумасшедший, хоть какие-то границы имеет!

— Слушай… — я уже протискиваюсь мимо него, когда жесткая татуированная ладонь перехватывает за руку, обжигая чуть ли не до кости, — а не хочешь… Последнюю гастроль перед скучной семейной постелью?

— Что?

Я вообще не понимаю о чем он, и Лис, цинично глядя на меня, разъясняет:

— Покатаемся? Чтоб было, что вспоминать потом?

Н-да…

Пожалуй, я поторопилась с определением степени его сумасшествия…

— Нет уж, — приходится приложить усилия, чтоб вырвать ладонь из его лапы, — без меня как-нибудь…

— Пожалеешь, малыш, — Лис не торопится меня отпускать, но и не причиняет боль. Просто держит. Просто смотрит.

А я просто залипаю на его глазах.

— Давай, покажу, как это будет… — он тянет меня к себе, мягко-мягко, и я, поначалу невольно подавшись вперед, затем прихожу в себя и дергаюсь, вырывая руку и отпрыгивая в сторону на метр.

Уф! Ну надо же! Гипнотизер хренов!

— Нет!

Разворачиваюсь и выбегаю прочь, не желая больше смотреть на этого искусителя, не желая слушать его!

И мне, наверняка, кажется, что он говорит вслед:

— Посмотрим…

На улице, выдохнув и глотнув свежего смога, прихожу в себя.

Без сил приваливаюсь к монументальной колонне у входа.

Ох, и день сегодня! Напряженный какой!

И долгий, надо же!

Домой… В душ, лечь в кровать, вытянуть ноги…

Пиликает телефон, достаю, смотрю сообщение и, застонав от досады, чуть ли не бьюсь затылком о колонну.

Мама пишет, что сегодня мне надо прибираться в молельном доме!

Проклятый день все никак не закончится…

Отказать нельзя, я только-только помирилась с родителями.

Пишу короткое “Помню”, вздыхаю и иду на остановку автобуса.

Может, там будет сидячее место, и я подремлю полчасика, пока еду до нашего района…

В молельном доме тишина.

Захожу, осматриваюсь, убеждаясь, что никого нет и радуясь этому.

Что где находится здесь, я прекрасно знаю, потому не медлю. Приберусь за час и домой. Ура.

Раздеваюсь, топаю в подсобку за перчатками, ведром и шваброй.

Прохожу по рядам скамеек, проверяя, не оставлен ли мусор. Община у нас тихая, но люди иногда все же свиньи.

Убираю лишние свечи, складываю на место молитвенники, выставляю ровно лавки.

Оглядываюсь. Ну, все не так сложно, на самом деле. Я не первый раз это делаю, правда, раньше с мамой сюда приходили, и работы было в два раза меньше, наверно…

Теперь только полы помыть.

Набираю воду в ведро, окунаю швабру, иду в самое начало дома, к каморке, где обычно сидит брат Игорь.

К нему я не заглядывала, уверенная, что дверь заперта. По крайней мере, раньше всегда так было.

И потому испытываю огромный шок, когда замок неожиданно щелкает, и на пороге каморки появляется круглая фигура брата Игоря. Он что, все это время был тут?

И не обозначил никак свое присутствие?

— Добрый… вечер… — бормочу я, таращась в круглое бледное лицо брата Игоря и невольно отступая назад.

— Добрый, сестра, — здоровается он, немигающе глядя на меня.

— Яа-а-а… Простите, я думала, что все уже ушли… — зачем-то начинаю объяснять я.

— Ничего, я не помешаю тебе, сестра, — кивает брат Игорь, наступая на меня и заставляя отходить все дальше и дальше. Ловлю себя на том, что прижимаю к груди ведро, словно защищаясь от него.

Ничего себе, я с ума схожу!

Конечно, приятного мало, но это же брат Игорь… Чего бояться-то? Не особенно удачно, конечно, учитывая планы матери, но не факт, что сам брат Игорь в курсе их.

И, даже если в курсе и не против, то что он мне сделает тут? Ничего…

— Я все же подожду, пока вы закончите… — прибираться в его присутствии не хочется.

— Я еще задежусь потом, у меня дела… Ты приступай, я посижу в уголке. Тихонько.

Брат Игорь в самом деле садится с края, опирается спиной о стену, складывает руки на животе…

Я наблюдаю за ним с недоумением и страхом.

Если у него дела, какого… сидит тут?

Но спрашивать, естественно, не собираюсь.

Скрипя зубами, ставлю ведро на пол, окунаю швабру и принимаюсь мыть пол, стараясь не поворачиваться к безмолвно наблюдающему за мной брату Игорю спиной. Инстинкт самосохранения не позволяет.

И без того неприятно.

Я мою, а он смотрит. Ничего не говорит, просто смотрит. А ощущение, что в грязи валяет. Фу-у-у…

Нервничаю, все сильнее краснею, волнуюсь и стараюсь как можно скорее все завершить.

Фух… Вроде бы, все…

— Вон там еще, сестра, в углу, ты пропустила… — ласково говорит брат Игорь.

Осматриваюсь, не понимая, где именно не заметила грязь, и понимаю, что он показывает на угол четко перед собой.

Для того, чтоб там попыть, мне придется наклониться и встать на колени.

К нему спиной.

Выдыхаю, чувствуя, как от омерзения и непонятного страха мороз по коже продирает, поворачиваюсь и иду в угол. Опускаюсь на колени, доставая туда, куда указал брат Игорь… И слышу за спиной шелест одежды! Словно он… Словно он трогает себя сейчас! Именно так, как я думаю! По-извращенски!

Замираю у ужасе, боясь повернуться и убедиться в том, что не ошибаюсь! Не хочу этого знать, не хочу!

Резво тру пол, стараясь не думать, как выгляжу сзади сейчас, а затем быстро поднимаюсь на ноги, не глядя на брата Игоря, но краем глаза замечаю, как при моем неожиданном движении, его руки убрались от паха.

То есть, я не ошиблась!

Ох, блин! Да меня стошнит сейчас!

— Я закончила, до свидания, — бормочу, не оглядываясь и стремительно убегая прочь.

Брат Игорь что-то мне отвечает, но я не слушаю.

Прибираю инвентарь, похватываю куртку, выскакиваю за дверь и бегу домой так быстро, словно за мной черти гонятся!

Дома, радуясь, что родители заняты каждый своим делом: мама на кухне молится, а папа в комнате смотрит телевизор, долго оттираю себя в ванной, чувствуя себя невероятно грязной, отказываюсь от ужина и иду спать.

И, уже лежа в постели, позволяю себе подумать о случившемся и со всей четкостью понимаю: из кожи вылезу, но больше наедине с этим упырем не останусь. И вообще, сделаю все возможное, чтоб съехать от родителей и навсегда забыть про общину и про брата Игоря в частности!

— Ну, в целом уже неплохо, — Сашка задумчиво просматривает на экране смартфона запись нашей репетиции, переглядывается с Рафиком, — все, конечно, сырое… Но на первый раз сойдет.

Киваю, даже не собираясь возражать, хотя, на мой непрофессиональный взгляд, получилось душевно.

Та баллада, которую Рафик вчера буквально на коленке накидал, сегодня, благодаря аранжировке Сашки и виртуозной техничности Артема, обрела выпуклость и характер. И мой голос, неожиданно мягкий и проникновенный, ее только украсил.

Короче говоря, понятно, что мне все очень сильно понравилось.

И парням, судя по довольным физиономиям, тоже.

— Думаю, сегодня ее заценят, — говорит Сашка, — не совсем под формат, но, с другой стороны, это новинка, как раз и обкатаем…

— Уверен? — Рафик с сомнением крутит темноволосой головой, щурится на меня пристально, словно пытается что-то скрытое увидеть, — а если лажанем? Рановато еще…

— Нихрена, — решительно отвечает Сашка, — разведка боем. Чем раньше, тем лучше. Времени рассусоливать нет, сам понимаешь, сроки поджимают.

— Ребят, а мне никто ничего не хочет объяснить? — я решаю вмешаться в разговор, потому что есть ощущение, что что-то упускаю сейчас.

— У тебя вечер сегодня свободный? — разворачивается ко мне Сашка.

Киваю настороженно.

— Обкатаем песню на небольшом форматном мероприятии.

Ой…

А что так сразу-то?

— Эм-м-м… У нас только одна репетиция… И вообще, я… — сама понимаю, что блеяние мое смешно, да и опасно, потому что парни могут и передумать меня брать к себе, если начну кочевряжиться с самых первых дней, но поделать с собой ничего не могу.

Страшно же!

Я на публике выступала, естественно, а кто из выпускников музыкалки не выступал?

Но это другое!

— Там непритязательная публика, — успокаивает меня Сашка, а Рафик ржет. Подозрительно это все… — Все схавают!

— А… Где? — осторожно интересуюсь я, — выступать, в смысле?

— Да тут, недалеко, — Сашка, кивает Артему, чтоб складывал аппаратуру, — в спорткомплексе универа.

— А что там сегодня?

— А ты не в курсе? — остро щурится на меня Рафик, — ты же девчонка Камня.

— И… Что? — я решаю не опровергать этот бред, не до того сейчас. Да и есть свое удобство в моем новом, пусть и фальшивом, статусе. Никто из ребят ничего себе такого не позволил сегодня. Только рабочие отношения. И сплошной кайф от процесса. Я люблю петь, а петь на сцене, да еще и с такими классными музыкантами… Мы реально на одной волне были сейчас, невероятное удовольствие получили. Я настолько увлеклась, что забыла напрочь про свое не особенно завидное положение дома, вчерашний сумбурный и бешеный день, сложности в группе, где на меня сегодня странно посматривали и шушукались…

Все это смыло волной радости от пения, от того, как классно мы с парнями, буквально с первых нот, сработались.

И я уверена, на самом деле, что мы вообще не опозоримся, если будем выступать так, как сегодня репетировали.

Просто все быстро происходит. И неожиданно. И… Причем тут Камень?

— Так бои же будут, — пожимает плечами Сашка, — мы — в перерывах и на разогреве. Три песни. Думаю, начнем как раз с этой, а потом еще две… И финалочку “Полет”. Ты с нами споешь. Как сегодня пробовали.

— Какие бои? — моргаю я удивленно.

— Как какие? — Рафик удивленно приподнимает брови, — наши против столичных. Спецом договаривались месяц же. Два боя на разогреве, Вик Солнце и Тигр против парней со второго и третьего места по результатам отборных соревнований в Московском техническом, а на последнем — Камень твой будет со столичным чемпионом, Витьком Зубром, драться. Мы думали, ты в курсе…

— Э-э-э…

— Время, — вмешивается Артем, уже, оказывается, все собравший.

— Так, — торопится Сашка, — Вася, тебе переодеться надо и волосы распустить, поняла?

— Эм-м-м…

— Джинсы, белая рубашка, все спокойно. Чтоб глаз сильно не цепляла, хотя… — тут он со вздохом оглядывает меня и добавляет с легким сожалением в голосе, — с тобой — это бесполезный номер… Так что, лучше, наверно, хвост сделай, как сейчас.

— Эм-м-м…

— Не надо хвост, — тут же вмешивается Рафик, и его взгляд, в отличие от сугубо профессионального Сашкиного, очень даже плотоядный, — веришь, половину репетиции думал, как ее за этот хвост взять, намотать, нагнуть и…

— Заткнись, — резко обрубает его Сашка, с опаской поглядывая на удивленно раскрывшую рот меня, — а то Камень тебе руки вырвет и глаза вправит. Будешь в разные стороны смотреть, как рыба.

— Эм-м-м…

— Вася, волосы — распустить, рубашку — белую закрытую, кеды и джинсы, поняла меня?

— Да-а-а…

— Через три часа встречаемся уже на месте, там проверим место выступления и еще пару раз прогоним все песни.

Я в легком шоке от реакции парней на свою вполне невинную, пуританскую, можно сказать, прическу, а еще от того, что, пока я искренне неслаждалась репетицией, парни, оказывается, много чего навертели себе в головах… И, судя по тому, насколько понимающе скользнула усмешка на губах Артема во время неосторожного признания Рафика, не у одного него такие мысли были. Да и Сашка не удивился, просто проявил свойственную всем лидерам, привычным отвечать за коллектив, предусмотрительность…

И вот как мне теперь с ними работать? если у них такие мысли в голове вертятся постоянно?

Так и не решив, как реагировать, расстроенно разворачиваюсь к выходу, но меня ловит за руку Сашка.

Ребята тормозят неподалеку, смотрят на нас.

— Вась… — Сашка чуть смущается, скулы его розовеют, — ты не подумай ничего, ладно?

Я понимаю, о чем он, и краснею, словно помидор. Как тут не подумать-то? Когда мне практически прямым текстом сейчас сказали, что с удовольствием поимели бы… Схватив клешней за хвост? Б-р-р…

— Просто… Ну, мы — парни. А ты — красивая девочка. Мы иногда… Да, блин, ладно! Постоянно! Постоянно думаем про секс! Это не значит, что кто-то тут всерьез имеет намерение… Да и самоубийц нет среди нас… Но просто думать — не значит делать, понимаешь? И даже наоборот… То, что тебя хотят, очень неплохо. В этом есть свой вайб. К солистке должны относиться по-особенному. Тогда и контакт будет, понимаешь? Народ это все считывает на уровне инстинктов. Не волнуйся, никто ничего от тебя не хочет… Просто ты — красивая, а мы все — нормальные парни.

— Хватит… — мне ужасно неловко сейчас, вообще о таком говорить странно, — я все поняла… И ничего такого не думаю…

— Ну и хорошо, — выдыхает Сашка, оглядывается на молчаливо стоящих рядом с нами парней и добавляет просительно, — и это… Камню не говори…

— И не собираюсь, — пожимаю я плечами, чуть было не добавив, что я с ним вообще говорить не планирую. Спохватываюсь и задаю волнующий меня сейчас вопрос, — а когда все закончится?

— Примерно в одиннадцать… — пожимает плечами Сашка, — мы тебя докинем до дома, если проблема в этом.

Да если бы только в этом!

Мне же родителям надо что-то говорить!

Загруженная новой задачей, которую непременно нужно решить, я прощаюсь с ребятами и выхожу из зала, где мы репетировали.

Что же сказать маме?

И переодеться надо… А если поеду домой, то не факт, что вернусь обратно, могут просто напрячь опять прибираться в молельном доме… Или еще что-то делать…

— Ну как, договорилась, чтоб меня провели с тобой? — возникает сбоку Маринка и, не успеваю я среагировать, цепляет меня за локоть, тащит в универский буфет, — пошли булки поедим. Угощаю.

Булки…

В животе урчит, и я думаю, что булки — неплохой способ на полчасика отвлечься от проблем.

А там, глядишь, и решение найдется…

— Да, Лариса Витальевна, конечно… — голос Маринки, мягкий и приятный, словно ручеек, льется… Прямо в уши моей маме. — Ну да, у нас тема сложная. И внезапно преподаватель дал задание. Если сделаем, то стипендию повышенную могут дать! Да, я тоже хочу. У меня мама в деревне… А папа умер… — Она очень натурально печалится, чуть ли не всхлипывает, а затем продолжает подрагивающим от волнения голоском, — у меня комната. Нет, не в общежитие, ну что вы! Там один сплошной разврат! Нельзя хорошей девушке там! Конечно, согласна с вами. Думаю, слишком поздно будет… На такси. Ой! Спасибо вам! Спасибо-расспасибо! Да! Передаю…

Она передает мне трубку и делает страшные глаза, типа, не лажани сейчас.

Уф…

Выдыхаю, подношу трубку к уху.

— Это точно необходимо? — голос мамы все равно звучит довольно скептически.

— Да, мам… — мямлю я и отворачиваюсь от многозначительно сигналящей мне Маринки. Все равно сыграть голосом так, как она, точно не смогу, и пытаться не стоит даже.

— Ну… Ладно. Не нравится мне это все… И папа будет против… — бормочет мама, но я ее перебиваю радостным:

— Спасибо, мам! Я постараюсь побыстрее!

— Деньги на такси есть у тебя?

— Да!

— Ну смотри… Постарайся не затянуть…

— Ага… Пока, мам!

Кладу трубку, выдыхаю, смотрю на довольную рожицу Маринки.

— Слушай, ну ты и мямля! — смеется она, — никогда бы не подумала!

— Да ну тебя… — вздыхаю я, — спасибо.

— Да вообще не вопрос! — бодро тарахтит Маринка, — у меня же свой, шкурный интерес. Я ради встречи с Тигром все, что хочешь, сделаю! Ладно, погнали в общагу, посмотрим, как тебя переодеть.

Мы выдвигаемся в сторону общаги, благо, ехать до нее не надо, всего лишь несколько дворов пройти.

По пути Маринка рот не закрывает, болтая обо всем на свете, и я ловлю себя на том, что как-то даже увлекаюсь этим незатейливым общением. У меня практически нет знакомых девчонок, с кем можно было бы вот так, весело провести время.

В школе меня сторонились, потому что замкнутая заучка. Гулять я ни с кем не ходила, после занятий сразу домой шла, и только с Тошкой пересекались, да и то лишь потому, что в одном подъезде жили.

Вот и приходилось лишь со стороны наблюдать за тем, как весело щебечут одноклассницы на переменах, как договариваются пойти куда-то вместе после уроков, как обсуждают парней и вписки. Не то, чтоб мне этого всего хотелось, но… Иногда я завидовала, да.

И вот теперь ловлю себя на ощущении, что буквально добираю эмоции, недополученные в школе. Это так интересно: мне, конечно, говорили, что жизнь моя изменится после поступления в универ, но я никогда бы не подумала, что настолько…

В общаге Маринка, быстренько соорудив нам на перекус по бутеру с колбасой и сыром, вываливает на кровать весь свой гардероб и принимается в нем активно рыться, выискивая самые подходящие, по ее мнению, вещи. Я внимательно наблюдаю и только успеваю отказываться о чересчур откровенных мини и топиков.

— Мне рубашка нужна, Марин! Обычная белая рубашка!

Девочка, с которой она живет в одной комнате, Ира, наблюдает за нами с плохо скрываемой завистью.

— Девки, — периодически нудит она тоскливо, — а точно нельзя с вами? А? Ну де-е-евки…

Но я решительно мотаю головой. Я и насчет Маринки-то не уверена вообще, а тут еще кто-то на хвост упадет.

Сашка посмотрит на куриный выводок, который за мной увяжется, если слабину дам, и все. Выкинет меня из группы.

А я только-только маленький глоток свободы сделала!

Скорость и легкость, с которой Маринка прикрыла меня перед мамой, длина лапши, навешанной на уши родительнице, впечатлила. И нет, совесть меня вообще не мучает, наоборот, посматриваю на Маринку, прикидывающую на себя то один наряд, то другой, и думаю, как бы мне тоже эту науку лапшевешания освоить?

Глядишь, и не придется с родителями конфликтовать, как уже настроилась практически. Может, удастся вот так же, под левым предлогом, убедить родителей, что мне необходимо жить в общаге? Ну, а почему нет?

Сегодня же удалось…

А я бы не против жить здесь…

Осматриваю комнату, чистенькую, на двоих жильцов. Очень мило. И личного пространства побольше, чем у меня дома. У меня там крохотная комнатка девять метров, переделанная из кладовой. Убогая жесткая односпалка, разваливающийся шкафчик, письменный стол, дышащий на ладан…

А здесь у каждой девочки полуторка и большой шкаф на двоих, вмещающий кучу всего. И столики письменные, маленькие и симпатичные, новенькие совсем. И сами комнатки светленькие, милые такие. И в коридорах чисто, диванчики стоят, цветы.

Я как-то по-другому себе общежитие представляла. Мамино влияние, конечно же. Внушила мне, что тут жуткие условия, холод, грязь и разврат.

Она вообще-то мне такое и про универ говорила… Складывается ощущение, что для мамы и папы все, что за пределами общины, грязь, ужас и разврат…

— Вот, смотри! Белая рубашка! — кидает мне Маринка в руки что-то тонкое и легкое.

Примеряю.

— Круто! — оценивает Маринка, — вот только лифчик в цветочек… Где ты такое нашла вообще? Бабкин стайл?

Молчу, стыдясь. Не рассказывать же ей, что мама в самом деле мне белье на рынке покупает, с лотков у бабушек?

— Давай, снимай, — командует она решительно, — все равно у тебя там класть нечего! Рубашка свободная. Не видно будет. И волосы распустишь, вообще никто не поймет… Давай, давай, не стой! Ко скольки надо подойти?

— К семи…

— А начнется все когда?

— В девять, вроде…

— Ну вот, отлично! Как раз времени хватит! Парни же, бойцы, тоже раньше приходят! Я к Тигру прорвусь точно!

Ее хитрые глаза горят предвкушением.

— Ну де-е-евки… — оживает снова Ира, чуть ли не плача.

— Ой, все, — обрубает ее Маринка, — заткнись! Если все пойдет нормально, то я тебя потом с кем-нибудь из друзей Тигра познакомлю!

— Да? — слезы на личике Иры мгновенно высыхают, — точно-точно?

— Слово даю!

Я смотрю на Маринку, поражаясь в очередной раз, как виртуозно она врет. Или не врет? Где научилась-то так?

Тут Маринка раскрывает свою внушительную косметичку, решительно прищуривается, и я забываю о всех своих вопросах.

Оставшееся время мы с ней упоенно красимся, делаем прически и одеваемся.

И мне так нравится это все! Так нравится!

Я не ходила на выпускной и вообще ни разу никуда вот так не собиралась, потому сейчас все внове и в радость.

Неужели я скоро вырвусь из-под тотального родительского контроля и смогу вот так вот, самозабвенно, собираться куда-то гулять? Без постоянной оглядки на дверь?

Ох, пусть все так и будет!

В спорткомплекс мы приходим в срок.

На вахте меня придирчиво осматривают, расспрашивают и, в итоге, пропускают. Маринку, намертво присосавшуюся ко мне, словно рыбка-прилипала к акуле, тоже.

Мы торопливо бежим по коридору в сторону зала, где должны проходить бои, и Маринка фырчит с облегчением:

— Это было напряженно! Но оно и понятно: такие люди тут сегодня будут, такие люди!

Мне вообще без разницы, какие сегодня будут люди, и без того дыхание перехватывает от напряжения и волнения.

В зале еще никого нет, кроме наводящих порядок дежурных и парней из группы, стоящих рядом с рингом.

Они что-то бурно обсуждают, но при нашем с Маринкой появлении поворачиваются, словно по команде, и смотрят на нас.

Мы оттормаживаемся чуть ли не четырьмя лапами, словно кошки, запыхавшись, переводим дыхание.

Ребята молчат, мы — тоже.

Я начинаю паниковать, что сейчас меня отправят прочь отсюда, потому что притащила на хвосте Маринку, или вообще передумали брать, или еще что-то такое же страшное. Очень уж взгляды у парней странные.

Сдуваю со лба прядку, чуть подвитую на конце. Это Маринка постаралась, сделала из моей неухоженной копны волос — видимость ухоженной… Может, переборщила? Может, нельзя было? Про кудри-то мне указаний не было… Или видно, что я без лифчика? Хотя, это вообще не видно. Хлопок у рубашки плотный, а показывать мне реально нечего, права Маринка… Но все же…

— Блять, — после долгой паузы отмирает Сашка, — промахнулся я с тобой, Рапунцель. Никто нас даже слушать не будет. Только на тебя будут пялиться.

— Как бы проблем не поиметь… — вздыхает Рафик, с плохо скрываемой жадностью оглядывая меня с ног до головы.

— С проблемами пусть Камень разбирается, — спокойно комментирует ситуацию Артем, самый, как мне кажется, хладнокровный член группы, — его головная боль.

— И слава яйцам, — завершает обсуждение меня Сашка, смотрит на Маринку, чуть подняв бровь, и та, ойкнув, скрывается за дверями зала.

— Это… — неловко пытаюсь комментировать я, — она мне помогла…

— Пофиг, — отрубает Сашка, — иди сюда, времени мало вообще, а нам еще прогнать по два раза хотя бы.

— А… Где выступать будем? — оглядываюсь я в поисках сцены или чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего ее.

— Здесь, — кивает на ринг Сашка.

Ого…

То есть, на нас со всех сторон смотреть будут, без какой-либо защиты за спиной…

Надеюсь, я не опозорюсь.

— Тигр! Я люблю тебя, Тигр!

Морщусь непроизвольно, узнавая этот восторженный визг, буквально летящий над беснующейся толпой.

Маринка в своем репертуаре, блин… Очень надеюсь, что все забудут, кто именно ее провел на бои.

Рафик протягивает мне бутылку с водой, и я с благодарностью приникаю к горлышку. Бо-о-оже… Я даже не понимала до этого мгновения, насколько пересохло в горле. Интересно, почему? Не так уж сильно я старалась… В хоре куда больше нагрузка, если честно. А тут тяни себе припев, даже не в полную силу, а так, нежно пришепетывая. Не то, чтоб я обладаю этим навыком современного пения, но пару раз попробовала, ребята одобрили. Сказали, чтоб так и делала дальше. А это напряжения голосовых связок практически не требует, да и дыхания хватает. Но за два выхода вымоталась так, словно весь день стояла на ногах, репетировала, пела…

Ступни гудят, и я, наплевав на всех, просто стаскиваю кроссовки и с наслаждением шевелю сведенными пальчиками. Надо же, как странно нервы отдаются. В ноги.

Никогда такого не было.

Но у меня вообще много чего не было до поступления в универ.

— Ты как, Рапунцель? — Сашка присаживается передо мной на корточки, смотрит оценивающе. Ну да, ему же надо понимать, смогу я еще раз выйти.

— Нормально, — отдышавшись после воды, шепчу я.

— Да все с ней норм, Сашок, — говорит Рафик, — глаз алмаз у тебя.

— Это да… — Сашка все еще изучает меня, переводит взгляд на ноги в носках, — отдает?

— Ага… Странно так.

— Ничего. Это нервы. Сейчас Тигр москвича сделает, еще разок выйдем и все. А потом только на награждение.

— Награждение?

— Ну да, ты будешь победителей награждать.

Молчу, открыв в изумлении рот.

Сашка, поняв, что не прокатило с обыденностью тона, заметно смущается, отводит взгляд:

— Ну блин… Попросили, Вась.

— Кто? — хриплю я, а затем принимаюсь мучительно кашлять. Сашка берет у Рафика еще воды, передает мне, заботливо стучит по спине.

Я, наконец, начинаю дышать, пью воду, а затем смотрю на Сашку. Выжидательно. Если он думал, что я это все просто так оставлю, то вообще нет!

— Блин… Вась… — вздыхает Сашка, не выдерживая моего невербального матерного давления, — ну чего такого-то? Ну, орги попросили. Ты им понравилась. И вообще, решили, что будет круто, если красивая девочка будет на награждении…

— Тут полно других красивых девочек!

— Ты понравилась больше остальных, — отвечает Сашка. И добавляет, жестко завершая разговор, — и вообще, ничего в этом такого нет. Нормальная просьба. Нам за нее еще треть накинули к гонорару.

— Эту треть мне, — тут же говорю я и дурею от собственной наглости.

Сашка переглядывается с Рафиком, видимо, тоже удивляясь. А Артем философски жмет плечами:

— Ее право, так-то.

— А ты вообще не нежная мышка, да? — после многозначительной паузы, взятой на обдумывание ситуации, смеется Сашка, — первое впечатление обманчиво?

Пожимаю плечами неопределенно, смиряя дрожь в пальцах и сама себе удивляясь. Надо же, как могу!

Тут со стороны ринга доносится дикий рев десяток глоток, скандирующих:

— Тигр! Тигр! Тигр!

Понятно, значит, наши победили.

Учитывая, что первый бой мы продули, понятно, почему все так радуются.

— О, Тигра сделал москвича! — радуется Рафик, поднимаясь, — погнали! Последний рывок.

Мы послушно встаем, идем к рингу, где как раз заканчивается бой, и рефери поднимает руку Тигра. Мечта Маринки выглядит немного побитым, но в целом довольным. Его соперник грустный. Оно и понятно, приехать из столичной спортивной школы и так лажануть на периферии.

Пока прибирают ринг, ребята настраивают аппаратуру, а я про себя проговариваю слова песни, которую буду петь, в первые ряды пробивает Маринка и при всех виснет на Тигре.

Он как раз спустился вниз, и нормально среагировать на внезапную атаку не смог. Так и замер, растерянно приобняв прильнувшую к нему Маринку татуированными лапищами за задницу. Зрители по этому поводу еще сильнее улюлюкают, а я, в очередной раз удивившись и даже слегка позавидовав настойчивости приятельницы, возвращаюсь к своим баранам.

Парни уже настроили аппаратуру, Сашка помогает мне забраться на ринг.

Взмахиваю волосами, убирая их со лба, осматриваю зрителей. Уф… Напряженно!

— А сейчас наша новинка! Эта песня посвящается нашим ребятам, пусть сегодня все будет красиво! — кричит Сашка и бьет по струнам гитары.

Зрители начинают вопить, свистеть и вообще всячески поддерживают. Я снова чуть-чуть теряюсь, так и не привыкнув к такой отдаче, все же, в хоре по-другому все было, но затем собираюсь.

Прикрываю глаза, чтоб не отвлекаться, и интимно выстанываю в микрофон, когда наступает мой черед петь:

— Твои глаза — мое несчастье, погибель…

И только в них себя ищу я, тону я

И только ты меня удержишь и примешь

И лишь тебя давно люблю я…

Люблю я…

И, как и в прошлые разы, когда мы только репетировали эту балладу, немного погружаюсь в транс, покачиваюсь на волнах тягучей, невероятно красивой мелодии, провожу ладонью по волосам, облизываю постоянно сохнущие губы… И стараюсь не обращать внимание на свист и восхищенные выкрики из зала.

— Охереть, фигура, детка!

— Да-да-да!

— Еще раз так сделай!

Что им еще раз сделать? Волосы убрать? Губы облизать? Бедрами качнуть? Блин, нельзя на этом циклиться… Надо петь.

Вообще, ощущение странное. С одной стороны меня ужасно пугает такое внимание, никогда не было в моей жизни ничего подобного, буквально в оторопь вгоняет. А с другой стороны… Мне нравится! Мне так это нравится! Они смотрят, они слушают, кто-то даже подпевает! И это те самые люди, что буквально минуту назад жаждали крови, орали и матерились, глядя, как один человек до крови бьет другого… Я чего-то не понимаю в этой жизни… Да я вообще ничего не понимаю в этой жизни, чего уж там!

Музыка за спиной, словно крылья, приподнимает над землей, голова кружится, и я уже ничего не контролирую в эйфории, пританцовываю, медленно, тягуче покачивая бедрами и прикрыв глаза от удовольствия. И, похоже, зрителей тоже завожу, потому что лица какие-то просветленно-жадные, а взгляды меня уже не раздевают, как в самом начале, а буквально превозносят… Ох, теперь я понимаю, почему многие артисты, словно наркоманы, любят сцену. Если они испытывают хотя бы часть тех эмоций, что сейчас обуревают меня, то… Это никакими словами не передать…

Звучат финальные аккорды, я шепчу в микрофон последнее:

— Люблю тебя…

Наступает на мгновение тишина… А затем зал взрывается криками и аплодисментами!

Растерянно улыбаюсь, оглядываюсь на ребят. У них невероятно довольные физиономии. Под громкий голос ведущего, еще раз проговаривающий название нашей группы и приглашающий на ринг участников для финального боя, мы спускаемся вниз.

Мне подают руки Рафик и Сашка, вдвоем снимая меня вниз, потом мы тратим пару минут, потому что вокруг народ, и кто-то из парней пытается ко мне прорваться через ребят, что-то выкрикивает. Я, оглушенная происходящим, не понимаю ничего, растерянно улыбаюсь… И не сразу замечаю, как внезапно становится тихо. Словно все мгновенно замолкают и расступаются.

А передо мной вырастает огромная фигура.

Поднимаю взгляд и упираюсь в гневные темные глаза Камня.

Он молча осматривает меня с ног до головы, чуть заметно раздувая ноздри и злобно сжимая губы.

Взгляд его настолько жесткий, что невольно волоски дыбом становятся по коже. И это молчание вокруг… Что такое?

Я бы спросила, но голоса нет. Камень стоит передо мной, мощный, напряженный, готовый к броску… И злой. Очень злой.

Я все же хочу спросить, что происходит, но в это мгновение Камень резко распахивает на себе полы спортивного халата черного цвета и в одно движение укутывает меня им с ног до головы, словно плащ-палаткой. Стягивает ворот грубымии пальцами, тянет за него к себе и хрипит в губы холодно и жестко:

— Не снимать, поняла? Не вздумай.

Оторопев, киваю.

И народ вокруг взрывается криками:

— Ого!

— Ка-мень, Ка-мень!

— Твоя девочка, Камень?

— У-у-у!!!

Камень, не обращая больше ни на кого внимания, поднимается на ринг и перемахивает канаты сверху, а не между третьим и четвертым, как все бойцы до этого.

Этот мажорский жест вызывает дикие одобрительные крики.

Я, в полном шоке, кутаюсь в шелковый халат и молча иду за ребятами из группы к нашему закутку в зале.

Меня, слава богу, никто больше не трогает.

За спиной рев зрителей, теперь уже приезжих, группы поддержки москвичей. Они скандируют имя своего бойца, наши улюлюкают, ведущий орет что-то, короче говоря, гвалт невероятный.

Но я даже не оглядываюсь на то, что происходит на ринге, добираюсь до места, падаю на лавочку, все еще машинально сжимая ворот халата, и с удивлением смотрю на лица парней.

— Это что такое было? — глупо спрашиваю у них, хотя понятно, что внятного ответа никто не даст. Это же я, типа, девочка Камня, мне лучше знать, какая оса его в заницу куснула, что он вот так вот принялся меня кутать перед всеми…

Правда, глядя на прячущих глаза парней, в голову закрадывается понимание: они в курсе, почему он так сделал! В курсе!

— Почему? — начинаю давить я, перекрикивая ведущего, перечисляющего заслуги бойцов, накручивающего публику до нужной кондиции.

— Эм-м-м… Вась… — бормочет Сашка, со вздохом вспомнив о своих лидерских функциях, — да просто он бешеный же… Мало ли что показалось…

— А что ему показалось?

— Да не важно уже все…

— Васька, ну ты даешь! — врывается в нашу теплую лживую компанию возбужденная Маринка, — ну прости, я не думала, что тут такие прожекторы будут! Серьезно! Рубашка вообще не просвечивала! Никогда… До этого дня!

Что-о-о???

Ошеломленно открываю рот, распахиваю халат, смотрю на свою грудь. Полностью спрятанную, все в порядке. Ни одной расстегнутой пуговки, все до горла закрыто! И не просвечивает совсем, Маринка права… Но…

Безмолвно перевожу взгляд на парней, которые все, как один, пялятся на то место, которое вообще не видно. И лица у них чуть-чуть виноватые.

С оханьем запахиваюсь обратно.

— Это… что? — слов не хватает, одни только ужасные подозрения, — это… как?

— Ну… Прожекторы, Вась… — виновато бубнит Артем, а Рафик кивает, явно стараясь, чтоб его масляная физиономия выглядела уныло… Но тщетно.

— И вы мне… Не сказали? — на последнем слове я обретаю полноту голоса, а волосы наичнают шевелиться на голове. От ужаса и осознания, что я вот так, в просвечивающей рубашке, три раза стояла перед зрителями! На ринге! И они все-все видели! В деталях! Ох…

— Ну, Вась… — вздыхает Сашка, — ничего же такого… Наоборот, прикольно…

— Прикольно?

Я поворачиваюсь к Маринке, с мечтательной физиономией что-то перечитывающей в телефоне.

— Марин?

— Ну а че я? — тут же принимается тараторить она, почуяв, что сейчас отхватит, — я же не могла даже пробиться к тебе! И я Тигра караулила… Ну прости, подруга! Но вообще, прикольно получилось! Та-а-акой секс!

Онемев снова, я перевожу взгляд с приятельницы-предательницы на этих трех поросят, так сильно подставивших меня.

— И когда заметили? — прищуриваюсь я, готовая, если скажут, что с первого выступления, глотки рвать. Потому что это… Я даже не знаю, что это такое…

— Прямо на последней песне, — переглянувшись, с готовностью чуть ли не хором отвечают парни.

Смотрю по очереди каждому в глаза, с огорчением убеждаясь, что правды не добьюсь.

Выдыхаю, сильнее кутаюсь в халат, а потом и вовсе продеваю руки в безразмерные рукава и наглухо затягиваю пояс.

Единственный нормальный парень здесь — Камень.

Остальные — озабоченные придурки. Понятно теперь, почему так орали и так радовались.

— Вась… — нерешительно начинает Сашка, в этот момент ведущий объявляет начало боя, наступает тишина, а затем звук удара. Одного. И звук падения чего-то тяжелого.

Пауза… И зал взрывается воплями.

Сашка щурится на ринг, качает головой.

— Блин… Разозлился-таки Камень… Даже не поиграл толком с москвичом…

— Че? — удивляется Рафик, — уже все? Но бой же только…

— Ага, — флегматично говорит Артем, посмотрев на табло над рингом, — на пятнадцатой секунде… Скорострел, блин…

— Ему так не скажи в лицо, — бормочет Сашка, а затем переводит взгляд на меня. И снова на ринг, где над упавшим и вырубившимся, судя по всему, бойцом, колдует врач и помощники, — все же бабы — зло… Это я не о тебе, Рапунцель, если что, не вздумай расстраиваться. И жаловаться…

— Да пошли вы, — с досадой отворачиваюсь я к Маринке, и та, оторвавшись от экрана смартфона, подмигивает:

— Нормально все, подруга! Ты, главное, никуда не сбеги, а то Камень точно тут все разнесет. Он, так-то, вообще давление ни в одном из мест не сбросил…

Накрученная словами и, главное, намеками своих приятелей и Маринки, я сильно волнуюсь и очень серьезно раздумываю над тем, чтоб сбежать, не дожидаясь награждения.

Ну, а что?

Не убьют же меня, в конце концов… Останавливает только то, что до дома в этом случае мне придется добираться своими силами, а не с помощью ребят из группы. А я так поздно еще не ходила одна, боюсь сильно.

Ну и деньги тоже тормозят. Мне ведь должны заплатить!

Все же, я — та еще меркантильная дрянь, оказывается… На что только не пойдешь ради независимости.

Потому сижу, кутаясь в черный шелковый халат, и тупо жду окончания вечера. Сейчас будет награждение, а потом мне надо зацепиться за кого-то из парней и быстренько сбежать.

Камень может, конечно, быть против, но я с ним вроде бы все прояснила… Да? Молчание же — знак согласия? По крайней мере, я свою позицию четко донесла, а он услышал…

Ужасно хочется пить, осматриваюсь, нахожу стол с бутылками воды в паре метров от нас.

Ребята из группы как раз заняты спором о правильной последовательности песен на следующем выступлении через неделю, Маринка вообще пропала с радаров, видно, опять Тигр на горизонте возник, или просто хочет быть ближе к рингу, когда награждать будут.

Встаю и, подхватив полы халата, который на мне смотрится, как длинное концертное платье, иду в направлении бутылок с водой.

Добираюсь, хватаюсь за платик, словно заплутавший в пустыне путник, жадно пью.

И слышу за спиной веселый злой голос:

— Титьки — зачет, малыш!

Знакомый голос.

Он-то здесь что забыл???

Вода встает поперек горла, с трудом и болью сглатываю, чудом не подавившись, поворачиваюсь…

Лис стоит неподалеку, щурит свои светлые зеленые глаза, злобно и насмешливо кривит губы.

И обнимает сразу двух девчонок обеими руками.

Я в замешательстве перевожу взгляд с широких татуированных до самых пальцев лап, жадно щупающих голые животики ринг-герлс, выше — по белоснежной майке, шикарно контрастирующей с вязью разноцветных рисунков на коже, к шее, украшенной широкой белой полосой цепи с кулонами — явно каким-то дизайнерским украшением, очень уж стильно смотрится на нем…

Небритость, яркие глаза, взлохмаченные светлые волосы… Бед бой во всей красе. Гроза всех девочек. Вон, как млеют в его лапах…

Почему-то смотреть на поглаживающие гладкую кожу пальцы смотреть неприятно. И в глаза Лиса тоже неприятно смотреть. Они какие-то неправильные.

Он не должен так стоять сейчас и так мне говорить… Он вообще со мной не должен говорить, внимания на меня не должен обращать. У него же, вон, целых две подружки… Какое ему дело до моей груди?

Я теряюсь, не зная, что отвечать, потому разворачиваюсь и иду к ребятам из группы.

А вслед мне доносится:

— Хорошо начала, малыш. Продолжай в том же духе.

Не оборачиваюсь, сосредоточенная лишь на том, чтоб не споткнуться, не запутаться в полах халата. Не стать посмешищем. Снова.

И думаю, что мне наверняка чудится злая горечь в ленивом насмешливом голосе Лиса.

— Вась, ну куда ты делась? — тут же берет меня в оборот Сашка, с легкой опаской поглядывая мне за спину, на Лиса, чей взгляд я очень жестко почему-то ощущаю, — сейчас награждение, надо идти.

Киваю, послушно иду следом за Сашкой и Рафиком, прорезающими гудящую толпу. Замыкает процессию Артем, и меня ужасно радует, что я в такой вот живой коробочке сейчас, потому что периодически со стороны прилетают выкрики, похожие на те, что только что озвучивал Лис. Про мою грудь, про то, что зачет — и голос, и титьки, и задница, и… Мне стыдно это слушать, краснею до самых ушей, отворачиваюсь.

Один из парней внезапно тормозит Артема и, воспользовавшись его замешательством, дергает меня за руку к себе. Я не успеваю среагировать, только охаю от неожиданности.

— Эй, у тебя охуенн… Ай!

Парень не успевает мне ничего сказать и сделать, отлетает в сторону, прямо на какого-то здоровенного мужика. Я только ресницами хлопаю, осознавая, что моего обидчика толкнул Лис, непонятно, каким образом оказашийся рядом. Он успел где-то потерять обеих своих подружек, и сейчас проходит вблизи от меня. Правда, не смотрит совсем. Он вообще по сторонам не смотрит, и плевать ему на парня, которого он тупо снес с пути.

Того, кстати, отталкивают дальше, на пол, а я на мгновение задерживаю взгляд на совершенно невозмутимом лице Лиса. Он специально парня толкнул? Из-за меня? Из-за того, что тот меня схватил?

Но физиономия Лиса абсолютно равнодушная, он проходит дальше, вообще не глядя ни на кого, и я уверяюсь, что, скорее всего, главному мажору универа плевать на меня. Просто устранил препятствие…

— Вась, не стой! — опомнившийся Артем тянет меня за руку вперед, у ринга уже ждут ребята и в четыре руки легко подсаживают меня вверх.

Оглядываюсь растерянно, толком не понимая, что делать. Вокруг толпа, все кричат, скандируют имена победителей, свистят, кто-то и мне свистит… Ужас какой, какофония…

Выхватываю из толпы бледное лицо Лиса. Он опять с двумя девчонками в обнимку, стоит совсем неподалеку, усмехается, глядя на меня… А затем жадно целует сначала одну подружку и тут же пошло лижет шею другой.

Отворачиваюсь, чувствуя злость и… и еще что-то, непонятное. То, что не хочется анализировать. Мне должно быть равнодушно на него! И все! И больше ничего!

В этот момент ведущий объявляет первого победителя, мне суют в руки какой-то конверт, на автомате иду и вручаю. Улыбаюсь нелепо.

Объявляют Тигра, процедура повторяется.

И, наконец, под вой зрителей ведущий объявляет Камня.

Беру конверт, иду.

Встаю напротив парня, протягиваю приз, стараясь не смотреть в его лицо. Вокруг крик и вопли. Что-то про награду для победителя орут. И про классные сиськи опять. Боже… Мне еще столько лет учиться тут… Как же я буду это делать? На весь универ ославилась…

Но попереживать по поводу того, как сильно оскандалилась, не получается.

Камень внезапно делает шаг и оказывается совсем близко, тяжелые лапы ложатся на мои плечи, притягивая к себе прямо вместе с так и не врученным конвертом.

В замешательстве задираю подбородок и буквально тону в черном горячем взгляде. Цепенею.

Камень наклоняется и прижимается к моим губам. Жарко, сразу покоряя своим напором и заражая безумием. Задыхаюсь, покорно повисая в сильных руках, словно сдаваясь на милость победителя. Вокруг нас беснуется народ. Свистят, что-то кричит ведущий, визжат девчонки, смеются парни…

Это все — мимо. Это все — далеко. А мы словно в коконе, в безвоздушном пространстве, где никого и ничего нет!

Я настолько в шоке от того, что меня целуют вот так, прилюдно, заявляя на меня свои права, устанавливая принадлежность, что никак не могу этому помешать. Камень сегодня всем показал, чья я. Если кто-то еще сомневался после халата, то сейчас ни у кого никаких сомнений…

И, похоже, он меня все-таки не услышал там, в коридоре… Или услышал, но не захотел понять… Или…

Крепкие ладони проходятся по шелку халата вниз, мягко и сильно подхватывают меня под ягодицы… И я, ахнув, взлетаю вверх! Прямо к лицу Камня.

Он уже не целует. Смотрит напряженно, настойчиво. И в то же время как-то беззащитно, словно ожидая от меня решения. И я понимаю, что его поцелуй — это не заявление прав. Это вопрос.

И сейчас он напряженно ждет ответа.

Мои губы горят, щеки пылают, сердце вырывается из груди, дико бьется о ребра… И темные, такие обволакивающие глаза напротив… Они что-то во мне трогают, что-то мучительно спрашивают…

И я не могу…

Перехватываю конверт с призом одной рукой и освободившейся ладонью провожу по щетинистой щеке Камня. Колкой, жесткой, как наждак…

— Ты с ума сошел? — шепчу я, даже не надеясь, что он услышит из-за криков зрителей. Но Камень слышит.

И шепчет в ответ:

— Давно.

И да, я не могу… Ничего не могу с собой поделать.

Наклоняюсь. Сама. И мягко прикасаюсь к твердым губам. Сама. Это волнительно, невероятно и сладко. До дрожи во всем теле.

И почему-то одновременно острым уколом, краем глаза — больное выражение светлых глаз чуть в стороне…

И снова дрожью — двойственное пограничное ощущение.

Огонь и мука.

Страсть и ярость.

Победа и отчаяние.

Так остро.

Так больно.

Так… Ненормально. Безумно.

Горячо.

В машине Камня тихо. Не играет музыка, затонированные окна смягчают свет придорожных фонарей.

Я сжимаю пальцы на так полюбившемся мне черном халате, словно пытаюсь защититься от внимательных горячих взглядов Лешки. Он ведет машину, смотрит вперед, когда замечает, что я поворачиваю к нему голову. И четко на меня, стоит мне отвернуться.

Эти взгляды, острые, жаркие, пугают и будоражат.

Я нервничаю, нелепо стискиваю пальцы на вороте халата, будто тонкий шелк его способен укрыть от настойчивого внимания сильного, пугающего парня.

И, наверно, мне не надо было садиться к нему после всего, что случилось. Точно не надо было.

Но…

Но почему-то я здесь.

Сама не понимаю, как так получилось. Только-только вручала конверты с выигрышем бойцам, переживала из-за позорного фиаско с просвечивающей рубашкой, злилась на Лиса и его татуированные лапы на прелестях ринг-герлз, цепенела от взгляда Камня, умирала от внезапного поцелуя и еще более внезапного признания…

События вечера пронеслись ярким калейдоскопом, обломками цветных граней-воспоминаний.

И вот я осознаю себя сидящей в машине Камня…

Он ведет машину.

А я напуганно цепляюсь за его халат.

И фонари за окном, летят, летят, летят…

Щурюсь на обочину, не понимая, куда мы едем, и обливаясь холодным потом от мысли, что не домой… Вполне вероятно, что не домой! Он так целовал меня, такое делал… На глазах у всех! И, конечно, теперь запросто захочет взять свой выигрыш. Полностью.

И, наверно, второй раз мне не повезет… Никаким женихом тут не отделаешься уже.

Прислушиваюсь к себе, давя ощущение подкрадывающейся панической атаки. Нельзя паниковать! Надо быстрее придумывать новый способ спасения!

Как назло, в голову, вместо идей, лезут воспоминания.

О том, как целовал меня Камень сегодня. На глазах у всех, сумасшедший, совершенно сумасшедший… И, почему-то, острый злой взгляд Лиса. Он ревновал ведь… Точно ревновал! Или, если не ревновал, то явно не был равнодушным… Не смотрят так на тех, к кому ничего не чувствуют…

Осознание того, что я не безразлична этому нахальному язвительному засранцу, почему-то приятно. И греет. Хотя, мне-то должно быть все равно. И на Камня тоже все равно должно быть.

И вообще… Я знаю, как должна себя чувствовать девушка, которую принуждают, целуют против ее воли. Я так себя ощущала, когда Тошка ко мне лез. Это — правильная реакция тела.

А вот на Камня и Лиса — неправильная. Странная. Разная. Но однозначно неправильная. И мне бы подумать об этом… Потом, когда выберусь из западни, в которую опять по глупости угодила.

Одно ясно, силой меня никто брать не будет, это я уже поняла из опыта общения с обоими парнями. Проблема в том, что сила им может и не понадобиться… Судя по тому, что Камень умудрился одним поцелуем выбить у меня из-под ног землю, отключить сознание до такой степени, что лишь теперь удается немного прийти в себя, то… То я в опасности. Огромной, огромной опасности!

Ловлю на себе очередной внимательный взгляд Камня, сглатываю пугливо. Надо начать разговор. Он, Камень, вполне говорящий, хотя сразу и не скажешь… Это Лис болтает без умолку, язвительный гад. А Камень по делу в основном. Вот и надо по делу с ним. Сразу и обстоятельно.

Кидаю еще один взгляд за окно, и с невероятным удивлением и таким же невероятным облегчением понимаю, что мы, оказывается, едем по направлению к моему дому!

Он домой меня везет! Боже, не верю!

И теперь страшно завести разговор, а вдруг передумает?

Вдруг, чего-то ляпну, и он развернется и повезет меня в другое место?

Принимаю решение не рисковать и не испытывать судьбу.

Может, все и обойдется?

Напряжение в машине растет, по мере того, как мы приближаемся к моему двору. Мне, с одной стороны, очень радостно, потому что фантазии мои страшные, похоже, не сбываются, и сегодня я буду спать в своей кровати, а с другой — тревожно. Потому что не может все вот так закончиться. Ну не верю я, что Камень просто возьмет и отпустит меня сейчас! Не может такого быть! Не после того, как опозорил меня на глазах у всего универа!

Машина заезжает во двор, тормозит чуть в отдалении, так, чтоб из окон не просматривалась.

Я вспоминаю, что, кажется, именно об этом в прошлый раз просила Камня и даже умиляюсь его предупредительности. Надо же, помнит!

— Спасибо большое… — бормочу я и дергаю ручку машины. Наудачу. Ну, а вдруг, везение — мое второе имя сегодня?

Но нет, чуда не происходит, дверь не открывается.

Выдыхаю и поворачиваюсь к Камню, обреченно поднимаю на него взгляд.

Час расплаты, да?

Камень разворачивается ко мне всем корпусом, ловит за локоть и тянет на себя.

Мое спротивление ничего не даст, потому покорно позволяю себя обнять. Так же покорно, со сладким, обреченным ощущением разрушения, падения, встречаю черный, серьезный взгляд.

Камень неожиданно мягко проводит пальцем по моей скуле, чуть задевает губы. Дышит все тяжелее, в глазах появляется безумное, собственническое выражение.

— Маленькая… — хриплый голос, такой волнующий, такой… Ой, какой… — красивая такая…

Я понимаю, что надо что-то сказать и, возможно, вероятно! — возразить, объяснить, что против, что это все — недоразумения, и я… Я же говорила ему, что…

Но ладонь, горячая, властная, скользит ниже, к горлу, ловит судорожный глоток, который я пытаюсь протолкнуть сухими мышцами.

Высвобождает пуговицу воротника рубашки из петельки. И еще одну. И еще. И еще.

Ошарашенная, я не сразу понимаю, что происходит, а, когда осознаю, то уже поздно!

Ладонь, мозолистая, чуть царапучая, ложится на голую грудь! Полностью закрывает ее, заставляя сосок испуганно сжаться, а меня — не менее испуганно выдохнуть:

— Нее-е-ет…

Камень не слышит. Он смотрит завороженно на свои пальцы, слишком грубые и темные на моей груди, облизывает губы, затем вскидывает на меня абсолютно черный, абсолютно шальной взгляд. И я пораженно тону в нем. Воздуха в машине нет, он полностью сожжен нашим огненным дыханием.

— Маленькая… Я просто… Я…

Он что-то говорит, бессвязно, странно, горячо, и я, словно завороженная, не понимаю смысла слов.

А легкое сжатие пальцев выбивает из груди стон. Тихий и жалобный.

Я безмолвно прошу пощады, не в силах вообще сделать хоть что-то для своей защиты. Он так целовал меня… И он такое сейчас делает… Мне горячо, чуть больно и очень страшно. И очень хочется, чтоб прекратил. И еще сильнее хочется, чтоб… не прекращал.

Не в силах справиться с напряжением, закрываю глаза.

Тяжелая ладонь перехватывает за талию, тянет чуть-чуть вперед, а в следующее мгновение я вскрикиваю, потому что груди касаются уже не пальцы, а губы! Горячие, горячие губы!

Боже! Что он?..

Распахиваю ресницы, дергаюсь, пытаясь вырваться, шепчу жалобно и бессвязно:

— Ты что? Нет! Нет-нет-нет!

На каждое мое “нет” Камень лишь сильнее сжимает меня, лишь жарче целует там, где вообще нельзя! Нельзя!

Меня никто… Никогда…

От каждого бесстыдного движения его языка по телу проходят целые волны дрожи, и я никак не могу прекратить это, остановить. Потому что дрожь — сладкая, такая сладкая, что все внутри сжимается, словно предвкушая, готовясь… К чему, к чему? Что может быть еще более безумным?

Я бессвязно бормочу свое смешное “нет-нет-нет”, бестолково дергаю руками, то упираясь в каменные плечи терзающего меня парня, то почему-то вцепляясь в его темные волосы, выгибаюсь уже послушно, уже покорно, потому что не в силах перебороть себя.

А Камень, явно сходя с ума, все сильнее забирает меня в плен своих рук, все настойчивей целует, облизывает мою грудь, мягко, но очень опасно, до дрожи, прикусывает соски, и все шепчет что-то, шепчет, шепчет, уговаривая меня, убеждая, настаивая… На чем-то… Я, в полном шоке и безумии, даже не понимаю, в чем он убеждает, на чем настаивает? Такого не было в прошлые разы, когда мы сталкивались, когда он целовал меня на капоте своей тачки… Ощущение, что с каждым разом, с каждой нашей встречей, градус повышается, и скоро я совсем не смогу… Я уже не могу, уже!

Понимание, что не уйду от него сегодня, оглушает, я опять нелепо всплескиваю слабыми руками и нечаянно жму на клаксон машины!

Звонкий сигнал, разрывающий сонную темноту двора, оглушает нас обоих.

Камень вскидывается, тяжело дыша и щуря на меня совершенно безумный взгляд. Я испуганно пялюсь на него дикими огромными глазами.

А через мгновение взвизгиваю и, пользуясь некоторой оторопью парня, отпихиваю его и запахиваю рубашку и халат на груди. Вжимаюсь в дверцу машины. Сердце колотится, словно у попавшего в силки зайца.

Камень, судя по осознаванию во взгляде, медленно, но все же приходит в себя, вытирает тыльной стороной ладони влажные губы, усмехается так горячо и порочно, что у меня сердце замирает в испуге и волнении.

Он невероятно хорош, этот бедовый парень! Я не устою же… Я уже, уже!

— Маленькая… — его губы растягиваются в искушающей усмешке, — прости… Я слишком увлекся… Тобой.

Он откидывается на спинку сиденья, проводит обеими ладонями по волосам, взъерошивая их больше обычного, выдыхает, явно собираясь с мыслями, снова остро смотрит на меня.

Я к этому времени успеваю застегнуть дрожащими пальцами пуговицы. Камень с сожалением отслеживает этот процесс, но не препятствует.

— Так… Я чего хотел-то?.. — он барабанит пальцами по рулю, изучая меня, взъерошенную и перепуганную, — я завтра улетаю. На сборы.

Ага… Информация, зачем-то мне нужная… Киваю, давая понять, что услышала.

— Ты меня ждешь, — он говорит это спокойным, безапелляционным тоном, словно приказ на бумагу диктует, — я возвращаюсь и забираю тебя от родителей. Поняла?

— Эм-м-м…

Это что я только что услышала?

— Ты — моя, я не шутил и не играл, маленькая, — продолжает он, напряженно глядя на меня, — и об этом теперь все знают. К тебе никто не подкатит. Все.

— Но я не согласна, — нахожу в себе силы сказать я и сама пугаюсь того, что говорю.

— С чем? — он, кажется, не удивлен вообще.

— Ты… Меня не спросил, хочу ли я…

— А ты не хочешь? — он иронично вскидывает бровь, медленно и выразительно сканируя меня от испуганных глаз до нервно сжатых на вороте халата пальцах. Не защитил меня шелк, зря надеялась…

— Я… Не готова… — мямлю я, — это все внезапно… И жених…

На упоминании жениха Камень чуть морщится, давая понять, чтоб не смешила его. И говорит:

— У тебя будет время. Полтора месяца. Подготовишься.

— Но я…

— Маленькая, мне пора ехать, — прерывает он меня, — я и без того… Охрененно задержался. Совсем голова отключается, когда ты… Иди.

Я понимаю, что ничего не добьюсь сейчас, и решаю не испытывать больше судьбу.

Дергаю опять дверь машины и выскакиваю на улицу. Отпрыгиваю в сторону, но Камень как-то очень легко и быстро догоняет, снова ловит на локоть, дергает к себе, прижимает, в очередной раз полностью обволакивая собой и лишая желания и возможности сопротивляться.

— Только не ходи больше так, — шепчет он мне в губы, и горячее его дыхание обжигает, сушит, хочется облизнуться… Или потянуться к его губам… Камень это улавливает, понимает мое даже не движение навстречу, а намек на это движение. Его глаза горят еще ярче, а шепот становится еще горячее, — я едва сдерживаюсь, маленькая…

С тихим мучительным стоном он прижимается ко мне в коротком бешеном поцелуе, а затем отрывается, прыгает в машину и, газанув, срывается из двора, словно за ним полиция гонится.

Я остаюсь стоять, нелепо сжимаясь, посреди темного двора, и смотрю ему вслед, ошарашенная и перепуганная.

Он вообще меня не услышал, да… Но есть надежда, что вернется, и мы поговорим наконец-то…

Полтора месяца… Так долго…

Хотя, одно хорошо, он так ярко заявил на меня свои права, что вряд ли в универе найдется самоубийца, который решит полезть… Это хорошо. У меня есть полтора месяца, чтоб подумать. И решить. И никто не будет меня трогать…

Если бы я знала, насколько смешны были мои мысли в тот момент, насколько наивны…

Я кошусь на вибрирующий телефон, затем на многозначительно поднявшую бровь Маринку, и продолжаю читать. Демонстративно.

Телефон вибрирует.

Я читаю.

Маринка смотрит.

Прекрасный вечер субботы, я считаю.

Интересно, у кого первым не выдержат нервы? Судя по имени абонента на экране, тут без вариантов. Будет дозваниваться до последнего. Я как-то забыла телефон в комнате и ушла в универ. Когда вернулась, там была примерно сотня непринятых. Хорошо, хоть сообщения не любит, да и не умеет писать, и то благо…

— Ты так и будешь сидеть? — первой не выдерживает Маринка. Ожидаемо. Она вообще непоседливая очень. — Может, хоть на без звука поставишь?

— Нет, — спокойно отвечаю я, — мне могут звонить ребята… И еще… Совсем без звука нельзя.

— Ну тогда ответь, это же невозможно.

— Под подушку суну сейчас…

— Так сюда придет ведь!

— Нет.

— Почему?

— Потому что…

Я замолкаю, не желая посвящать Маринку в тонкости своих отношений с родителями. Слишком это неприглядное знание…

Но ответить все же придется, хоть и не хочется ужасно. Потому что прекрасно знаю все, что услышу, ничего нового, лишь нервы себе испорчу. А я только-только в себя приходить начала, кайф от жизни получать.

За эти три недели я сполна ощутила, наскольк это круто: когда тебя никто не трогает, не давит на психику, не достает всякими ненужными занятиями и нравоучениями.

Короче говоря, как хорошо жить отдельно от родителей.

Я словно жить начала заново и дышу теперь полной грудью.

Сейчас, вспоминая события месячной давности, я невероятно удивляюсь до сих пор, как быстро все может поменяться. Мгновенно, я бы сказала.

Ведь неизвестно, как долго я бы решалась на переезд, откладывала, собиралась с силами, копила деньги, сама себя уговаривала потерпеть, подумать, подождать…

Но Камень, сам того не зная, очень помог, послужил катализатором событий, можно сказать.

Потому что в тот вечер, когда он, безапелляционно заявив, что я — его девушка, и он меня заберет от родителей, прыгнул в свою тачку и уехал, я, еще какое-то время постояв в прострации у подъезда, поднялась домой…

И застала мать и отца в полной боевой готовности.

Они, оказывается, не спали, сидели на кухне, ждали меня…

И дождались.

Хорошо, что я успела привести себя в относительный порядок, и о безумии в машине Каменева можно было догадаться только по чуть припухшим губам. Но родители не приглядывались, не до того им было.

Я вернулась поздно, куда позднее, чем было допустимо приличиями, и, несмотря на вполне правдивую легенду о совместной подготовке к занятиям, которую скормила маме Маринка, меня долго отчитывали, ругали, били по лицу и лживым губам и, в итоге, довели до слез.

Я ушла в свою комнату, обессилевшая совершенно, повалилась на узкую, неудобную кровать и закрыла глаза, стараясь отрешиться от тягостной реальности. Мне ужасно хотелось вернуться в самые светлые, самые волнительные события сегодняшнего вечера: подготовку к выступлению, наши песни, то, как слушали меня, как хлопали и свистели, взгляд Лиса, поцелуй Камня… Буквально час назад я жила, я чувствовала себя так, как никогда до этого не чувствовала!

И тут же, на контрасте, в голове принялись звенеть голоса родителей, их слова о благочестии, о том, что девушке нельзя так себя вести, что надо думать о боге, о семье, что то, что я делаю — грех…

Какой грех?

В чем грех?

В том, что я пела?

В том, что мне нравилось то, что я делала? Меня никто не осуждал, никто не говорил обо мне плохо! Да даже то, что я опозорилась с просвечивающей рубашкой не казалось мне таким уж тяжким грехом! Это просто случайность, и ничего в этом невероятного, страшного я уже и не видела… Ну, посмеются надо мной в универе, может, поговорят чуть-чуть… И все.

А слова Камня… И его поведение, и то, как он целовал меня… Про это я думать не хотела и не собиралась, но почему-то тоже не считала это невероятным грехом. В конце концов, мои ровесницы вовсю встречались с парнями, и даже жили с ними… Чем я хуже? Почему я не могу встречаться с парнем? Почему не могу целоваться с ним? Тем более, что мне понравилось… Я жмурилась, стараясь не думать о том, что мне не только с Камнем нравилось целоваться, а еще и с Лисом… И, пожалуй, как раз это и свидетельствовало в пользу моей распущенности, и, наверно, мне нечистый нашептывал все эти крамольные, греховные вещи… Но в тот момент все во мне бушевало, возмущалось, просто на контрасте. Невероятный, наполненный эмоциями вечер, слова парня, который мне нравился, чего уж скрывать, нравился… Его взгляд, от которого я с ума сходила… Его обещание.

Я не собиралась делать так, как он хочет, я собиралась разговаривать с ним об этом… Но потом, после его возвращения. А пока что его слова мне нравились.

Камень был излишне серьезен, излишне категоричен, но как мне нравилось то, что он такой!

Это было какое-то странное, двойственное чувство: с одной стороны я радовалась, что он настолько серьезный… А с другой — пугалась. Потому что чересчур круто взял. Страшно же… И Лис… Он так смотрел… А потом девчонок целовал на моих глазах, специально… Гад… И скалился зло…

В груди жгло, теснило, и слова родителей о благочестии и грехе только злили и ужасно раздражали. Мне не хотелось больше этого слушать! Не хотелось быть здесь, в этой комнате, больше похожей на шкаф, лежать на этом узком топчане, терпеть эти скандалы, побои, нравоучения, насквозь фальшивые… И прибираться в молельном доме под жутким взглядом брата Игоря тоже не хотелось!

Это был запоздалый подростковый бунт, теперь я отчетливо осознаю. Но тогда… Тогда я уснула в смятенных чувствах, так ничего и не решив.

А утром мама, с красными от гнева щеками, заявила, что я никуда больше не пойду. Что я ее обманула, и сама таскалась с парнем, вместо того, чтоб учиться. А, значит, нечего мне вообще туда ходить, и надо сидеть дома и усердней молиться о спасении души.

Я была в таком шоке, что даже не спросила, откуда она узнала про парней, и что конкретно она узнала.

Мама заперла меня в квартире, напоследок приказав после молитвы приготовить поесть и собираться вечером в молельный дом, к брату Игорю.

Она ушла на работу, отец ушел еще утром, а я осталась сидеть, обескураженная и напуганная.

Посидела чуть-чуть, лихорадочно соображая, откуда мама могла все выяснить и что конкретно она знает: про Камня? Про парней? Про группу?

На автомате принялась молиться, как приказано было. Но слова не откликались, они давно уже не откликались, если честно… И в голове стоял шум.

Я настолько была шокирована, что не сразу даже осознала произошедшее. До этого мне казалось, что мои разногласия с родителями — обычное дело. У всех по-разному складывается, у меня — вот так… Надо просто быть гибче, и, в итоге, они поймут, что я все правильно делаю… В конце концов, я только жить начинаю, почему я должна думать так, как мои родители? Я же другая! Я — не они!

Я учиться хочу, мир посмотреть, работать, наконец, там, где мне будет нравиться! А не на заводе, на конвеере, всю жизнь…

Я строила планы, которыми хватало ума не делиться с родителями, но которые мне казались вполне осуществимыми… И потому намерения мамы насчет замужества, слова отца о месте женщины в доме, казались чем-то глупым и несерьезным.

Не будут же они меня силой держать, если захочу уехать? Помогут же? У других родители тоже, может, не сильно довольны выбором детей, но помогают… У моей одноклассницы, например, мама хотела, чтоб дочь училась на врача. А Анька решила поступать на дизайнерский, ломая тем самым строгую многовековую семейную династию. И что? И ничего. Поуговаривали, поскандалили, конечно, не без этого… а потом дали денег на обучение и, насколько я в курсе, Анька учится сейчас на первом курсе дизайнерского и вполне довольна. А какие войны были, мама дорогая! Даже я, человек, который от всего держался в стороне всегда, слышала…

Потому, глядя на своих одноклассников, я почему-то была уверена, что с родителми получится найти общий язык. Они, конечно, с большим приветом, но не враги же мне, не звери. И… любят меня… наверное…

Правда, в тот день, рассматривая свои распухшие от ударов губы в зеркале, я начала в этот сомневаться.

И, чем дальше, тем больше накручивала себя, носясь по квартире и заламывая руки.

Раньше родители меня никогда не запирали. Но я раньше и не вела себя так. Не давала повода.

А теперь?

Что теперь будет? Они меня затащат к брату Игорю, хорошо… А дальше что? Насильно замуж выдадут? Так у нас правовое государство, мне восемнадцать есть, без моего согласия не смогут… Выкинут из дома, перестанут помогать?

По коже пробежал мороз от одной только мысли о том, что такое возможно. Я никогда не была одна. Никогда не уезжала надолго из дома, ни о каких лагерях и прочем речи не шло. Я привыкла, что они — всегда за моей спиной. Всегда помогут, поддержат… Привыкла их слушать, избегать конфликтов. Мне было физически больно от случившегося. И жутко страшно от того, что надо решать именно сейчас. И от этого решения зависит все. Вообще все.

Я бросила молитвослов, вышла на балкон, посмотрела вниз.

Под нашими окнами разрушалась древняя, еще советских времен, детская площадка. В пустой песочнице, в которую уже давным давно не завозили песок, и сейчас там была просто труха пополам с грязью, сидел соседский малыш, сын Машки. Сама Машка, девчонка, старше меня на два года, чьи родители тоже были в общине, сидела неподалеку, на скамейке, и отрешенно смотрела перед собой, машинально покачивая коляску. Пустую. Ее малыш сосредоточенно возил в грязи зеленым пластиковым ведерком и периодически вынимал из него какие-то свалявшиеся комки, то ли корни растений, то ли кошачьи какашки.

Машка вышла замуж сразу после школы, за парня из общины, и сейчас жила со мной в одном подъезде, в квартире родителей. Сами родители тоже никуда не делись, естественно, с сорока квадратных метров жилплощади. Муж Машки работал на заводе, на конвеере, сама она удачно успела прямо перед свадьбой и декретом устроиться туда же, получала теперь выплаты на ребенка и сидела дома, ведя хозяйство, как и положено хорошей жене.

Я смотрела на грязный неопрятный хвост Машки, на ее красные руки. На мерно, словно маятник, двигающуюся пустую коляску… И эти движения убаюкивали, противоестественным образом успокаивая.

Я смотрела, смотрела, впадая в странный транс, словно жизнь свою будущую видя. И уже казалось, что это не Машка, это я сижу в грязном дворе с пустой коляской. И это мой малыш возится в разгромленной песочнице.

И так жутко стало, так страшно. И не вырваться никак из морока этого!

Мое сомнамбулическое состояние разорвал телефонный звонок.

Моргнув и приходя в себя, я глянула на неизвестный номер, ткнула на зеленую кнопку, радуясь хоть какому-то человеческому голосу. Пусть даже мошенник, плевать…

— Маленькая, ты как? — хрипловатый низкий голос Лешки Каменева, словно струя свежего воздуха, морского бриза, который приводит в чувство за доли секунды, — я долетел.

— Хорошо… — ответить получилось не сразу, через судорожный глоток и резь в глазах. Надо же, вот так с ума и сходят, наверно…

— Я буду звонить с этого номера, — Камень, как всегда был краток, — и писать.

— Хорошо… — я кивнула почему-то, хотя он меня увидеть не мог.

— Скучать буду, — снова, как данность, как уже свершившийся факт, рубанул Камень, и я снова кивнула и глупо повторила заевшее:

— Хорошо…

— Камень, блять! — вмешался в нашу информативную беседу густой мужской бас, и Лешка торопливо закончил:

— Пока, маленькая!

— Пока…

Он уже давно отключился, а я все стояла, прижав трубку к уху, и слушала долгие гудки. Тоже мерные, тоже успокаивающие… Вот только жизни в них было куда больше, чем в унылой картине за окном.

И, когда я, наконец, оторвала трубку от уха, то в окно больше не смотрела.

И не думала больше ни о чем, не сомневалась.

Побегала по квартире, покидала вещи в сумку, оставила родителям записку, что буду жить теперь самостоятельно, залезла на антресоль, где хранился запасной ключ от дома, о котором я знала давным давно, а родители не знали, что я знала.

И выбежала из квартиры, чуть было не ставшей моей темницей.

Я бежала так быстро, что даже не задумывалась о том, куда и зачем несусь. Знала только, что домой больше не вернусь. Ни за что.

Почему-то я в тот момент была уверена, что все получится. Все разрешится. И все будет так, как мне надо, и никак иначе.

Ведь я ни в чем не виновата, и пусть я грешница, но я хочу жить!

Я бежала, четко зная, что обрубаю все концы, что назад пути нет.

И что Бог мне не поможет, ведь я так его разочаровала, нарушив несколько основных заповедей.

И пусть!

Главное, чтоб не мешал, а помогать мне не надо!

Сама справлюсь!

Телефон все трезвонит, и я, не выдержав Маринкиного взгляда, все-таки ставлю его на беззвучку.

— Может, поговоришь? — спрашивает Маринка.

И я знаю, что ей отнюдь не человеколюбие движет. Просто концерта боится. Утреннего, послезавтрашнего. Было такое уже пару раз.

— Потом, — коротко отвечаю ей и снова углубляюсь в книгу.

В понедельник тест по основам психологии, надо хоть чуть-чуть подучить. А то выкинут меня из общаги за неуспеваемость…

Это, кстати, с некоторых пор мой самый кошмарный кошмар. Хотя, говорят, что первокурсники от него не страдают по одной простой причине: до первой сессии они просто не в курсе, что это такое.

Я, например, после сдачи ЕГЭ, была четко уверена, что мне теперь все нипочем, самое страшное уже позади. Вот только парни из группы, когда я такое им задвинула в перерыве между репетициями, долго ржали… И потом пытались мне объяснить, недалекой дурочке, что я вообще не представляю, что такое — реально страшные вещи. Ну и ничего, скоро узнаю… И рожи строили зловещие, когда я пыталась прояснить, о чем это они, собственно.

Несмотря на всю самоуверенность, напрячь им меня удалось, так что от учебы я не отлынивала. Много занималась по основным предметам, сократила количество допов, ушла из хора, все свободное время посвящая репетициям. Расставила приоритеты, как говорится.

— Слушай, — Маринка косится на бесконечно мигающий телефон, — поговори все же. Я не хочу утром крышами от твоей мамаши уходить.

Вздыхаю, откладываю книгу, тянусь к телефону.

— Да.

— Ты где ходишь? — как всегда, прямо с претензий и давления, начинает мама, — вечер субботы!

— Занимаюсь, — коротко отвечаю я.

— А чего трубку не берешь?

— Занимаюсь потому что.

— Сегодня все собрались, в молельном доме, о тебе спрашивали…

— И что?

— И ничего! Хамка! Родителей позоришь!

— Трубку положу.

— Попробуй только! Я к участковому пойду! Заявление напишу на тебя!

— И что тебе тогда в общине скажут?

Мама замолкает, осознав, что сама себя загнала в ловушку. Она больше всего опасается, что в общине пойдут слухи обо мне. Неприятные.

Собственно, именно из-за этого страха у меня и получается манипулировать родителями, не ссорясь с ними окончательно, до мертвой тишины в эфире. Не готова я к такому оказалась, слабая привязчивая дурочка…

— Ладно… — сменяет гнев на милость мама, — приходи завтра, я пирогов…

— Я не могу, — тут же открещиваюсь я, — мне к зачету готовиться.

— Ну прямо на пару часов вырваться не можешь!

— Не могу. Давай на следующие выходные.

— Ну вот что ты за дочь такая? Неблагодарная…

— Пока, мам.

Я кладу трубку, смотрю на Маринку, она поднимает вверх большой палец:

— Отлично. Теперь есть надежда, что в понедельник мы ее у ворот универа не встретим.

Вздыхаю.

Да, сепарация от родителей проходит туго.

Они, понятное дело, даже слов таких не знают и по-простому считают меня неблагодарной тварью и хамкой. Но мне с некоторых пор все равно, хотя внутри все-таки что-то ноет.

Это как в далеком детстве, когда ужасно хочется получить похвалу от мамы, стараешься что-то сделать для нее, чем-то порадовать. Хорошей учебой, поделкой к школьной ярмарке, изящно вышитым фартуком, подарком к Новому году… А мама сухо кивает в ответ на все твои попытки. И так неприятно, так колет сердце почему-то.

И теперь…

Я взрослая.

Я сознательно ушла от родителей, потому что они переступили черту.

Я не вернусь к ним никогда.

Но почему-то осознание, что они считают меня плохой… Колет.

Надо с этим разбираться, но пока я не могу.

Затолкала обиду и дурацкие детские ожидания в самый дальний угол мозга, переключилась на свою новую жизнь. Может, она меня вылечит?

Может, когда я начну получать одни пятерки, когда диплом красный получу, стану знаменитой певицей, мама и папа, наконец, поймут, что были неправы? И посмотрят на меня по-другому?

Маринка подхватывает со стола красное яблоко, с хрустом вгрызается в него, так жадно, что я невольно сглатываю и тянусь за вторым яблоком, с удовольствием кусая и чуть ли не постанывая от удовольствия.

— М-м-м-м… Супер… — закатывает глаза Маринка, — кто бы ни был тот парень, что прислал яблоки, он, определенно, угадал…

— А почему ты думаешь, что это был именно парень?

Корзина с яблоками появилась сегодня утром у порога нашей комнаты. Без записок и опознавательных знаков. Вполне возможно, что даже перепутали и это не нам… Но в большом доме клювом не щелкают, потому мы с Маринкой скоренько затащили неожиданный подарок в комнату и растрясли его. И вот теперь нахально поедаем вкуснейшие яблоки. Груши и персики уже уничтожены.

— А кто еще? Не девчонка же, — смеется Маринка, — кто-то из твоих хвостов, определенно!

— Ну прямо, — смущаюсь я, не в силах представить, кто это может быть. Камень далеко. Ребята из группы не настолько мной увлечены, они Камня боятся… А кто еще? — А может, из твоих?

— Не-е-е… — Маринка грустнеет, откладывает яблоко, и я чувствую неловкость, потому что невольно затронула больную тему.

Подруга поругалась со своим парнем, Тигром. И вот уже вторую неделю они не общаются.

А все потому, что Маринка засекла его в инсте другой девчонки. С голым торсом и волосатой лапой на заднице этой самой девчонки.

Ох, беда была…

Неделю Маринка убивалась, и вот только пару дней, как в себя пришла. И тут я случайно напомнила…

— Блин, Марин… — откладываю яблоко, пересаживаюсь к ней, обнимаю, и подруга принимается подвывать мне в грудь:

— Сво-о-оло-о-очь… О-о-ой… Он сегодня с ней опять… В том самом рестике… А-а-а… Как будто ничего не было-о-о…

Я глажу ее по голове, что-то утешительное бормочу, понимая, что слова тут бессильны.

К сожалению, Тигр оказался редкостным блядуном и, поиграв с Маринкой неделю, переключился на другую девчонку.

И тут ничего не поделаешь, только пережить…

Я глажу подругу по голове, а сама периодически кошусь на книгу. Надо учить, надо.

Но и Маринку не оставишь.

Она — моя подруга, она мне так помогла. Если бы не она…

Тогда, три недели назад, я вылетела из дома родителей, словно ведьма на метле, ничего не видя перед собой и сглатывая соленые слезы.

Обидно было ужасно, страшно было до умопомрачения.

Планов никаких не имелось, будущее выглядело на редкость паршивым.

За первой эйфорией от собственной решительности и смелости пришло понимание, что деваться мне, по сути, некуда. Если раньше я могла, с большими оговорками, потому как сгорел сарай, гори и хата, пойти к Тошке… То теперь друга у меня не было.

И родственники все — в общине. А, значит, стоит появиться на пороге, сразу же выдадут родителям обратно.

Прижимая к груди сумку, я поехала в единственное место, которое знала, в универ.

На первую пару я опоздала, а вот ко второй успела, как раз к перемене.

Села на стул рядом с Маринкой, бросила сумку на пол, тупо уставилась перед собой.

Маринка, тут же отвлекаясь от болтовни с соседкой по ряду, повернулась ко мне, оценила заплаканные глаза и набитый до отказа рюкзак.

— Ого! Ты чего, от родаков дернула?

Я кивнула, уныло отворачиваясь.

— И куда теперь?

— Не знаю, — прошептала я, — может, жилье сниму…

— А бабки есть у тебя?

— Мало… — я повернулась к ней и с внезапно вспыхнувшей надеждой спросила, — а ты можешь одолжить? Мне чуть-чуть… Оплатить ночь в хостеле. Я все верну, честно!

Маринка задумчиво осмотрела меня, прикусила подкрашенную губу.

— Слушай… Есть вариант один. Но надо, чтоб за тебя ребята с группы попросили…

Оказывается, ее соседка по комнате, та самая, что так сильно хотела вчера на бой, сегодня утром неудачно свалилась с лестницы и повредила себе позвоночник. Жить будет, ходить тоже, но вот учиться в ближайшие полгода — вряд ли. Пока она в больнице, но через неделю поедет домой, восстанавливаться.

И у Маринки, чисто теоретически, половина комнаты пустует до весны примерно.

— Я не знаю, будут кого заселять ко мне, но если ребята за тебя замолвят слово, то коменда может и пустить…

Ну что сказать?

Никогда я с таким нетерпением не ждала окончания пары.

После звонка побежала на третий этаж, где по расписанию были пары у инженеров, ловить Сашку и договариваться с ним о помощи.

Теперь, вспоминая себя, абсолютно сумасшедшую в тот день, я думаю, что меня, не иначе, Бог вел. Значит, не разозлился на побег!

Я могла бы не найти Сашку. Он мог бы посмеяться и отказать в помощи. Коменда могла бы заартачиться… Все могло бы быть по-другому.

Но сложилось так, как надо.

И ночевала я уже в комнате общежития, на шикарной мягчайшей полуторке, на чистом белье, выделенном мне Маринкой, под ее бесконечную болтовню.

И, пусть после разговора с мамой, которой я все же позвонила и предупредила, что теперь дома не живу, было тягостно на душе, но в целом я улыбалась.

И думала, что меня Бог хранит и ведет, хоть мама и назвала отщепенкой и безбожницей, прокляла и приказала не являться ей на глаза.

Если б не помощь свыше, не получилось бы у меня так легко все устроить, не встретила бы я на пути своем столько добрых людей. Так что не права мама. И когда-нибудь она это поймет, я надеюсь.

— Слушай, бросай свою книгу, — всхлипывает Маринка, яростно вытирая мокрые щеки, — погнали погуляем!

— С ума сошла? На дворе ночь!

— Да всего десять вечера! Погнали! Не хочу дома! Он там гуляет, с ней! А я тут! Не хочу!

Вздыхаю, понимая, что идея эта — плохая.

Но Маринка воодушевленно принимается носиться по комнате, собираясь, и я не могу отпустить ее одну.

— Ладно, но на пару часов, Марин!

— Ну конечно на пару часов! Просто проветримся!

Плохая идея.

Плохая.

ОЧЕНЬ. ПЛОХАЯ. ИДЕЯ!

Смотрю, как Маринка отжигает в танце с каким-то крайне неприятным типом, слишком для нее взрослым и каким-то жутковатым, трется о него невероятно пошло и отвратительно. Прямо посреди танцпола. Ее глаза закрыты, на лице выражение УЖАСНОЙ РЕШИМОСТИ. Именно так, большими буквами.

Бессильно оглядываюсь, понимая, что надо что-то делать. Иначе эта УЖАСНАЯ РЕШИМОСТЬ превратится в УЖАСНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ. Мужик, который пристал к моей основательно поддатой подруге на танцполе, уже вовсю тискает ее за грудь, скалится довольно и явно не намерен отпускать такую удачу.

Его можно понять, Маринка выглядит очень красивой и доступной. Проклятое комбо.

— Детка, может, тебе чего покрепче сока? — наклоняется ко мне бармен, улыбаясь и подмигивая нагло, но я только пугливо мотаю головой. Хватит с нас и того, что он Маринке какое-то сине-зеленое пойло сунул, с которого, похоже, и понеслась беда по кочкам.

На всякий случай придвигаю свой бокал поближе к себе и вообще бдительно за ним слежу, помня о криминальной хронике, где в красках рассказывается, каким образом такие маленькие дурочки, как мы с Маринкой, попадают в неприятности. Не самую последнюю роль в этом играют и всякие улыбчивые бармены…

Черт нас дернул, не иначе, зайти в это ужасное место!

И, главное, я же не хотела! Я вообще в таких заведениях не бывала никогда! И в дальнейшем не планировала бывать!

Но пути господни неисповедимы, да…

Я вспоминаю, как мы с Маринкой шли по темным улицам города, как останавливались покупать какой-то спиртной напиток в жестяной банке, от которого Маринку накрыло и растормозило с дикой скоростью. Как подруга периодически тормозила, чтоб поплакать на моем плече о своей горькой судьбе и Тигре — скоте и сволочи.

И как мы свернули с ярко освещенной улицы в проулок и наткнулись на… Вот это…

Вывеска “Кураж бомбей” горела ярко и завлекательно, а охрана на входе поощрительно сдвинулась в сторону, пропуская…

И Маринку радостно понесло вперед, к приключениям.

Ну и я поползла за ней, заунывно завывая о том, что надо домой, и что в понедельник в универ, и прочий совершенно смешной и нелепый бред.

Клуб изнутри оказался огромным, словно тут кто-то применил заклинание расширения пространства, и переполненным веселым, пьяным народом.

Я испуганно затормозила на входе, пялясь на творящееся безумие и некстати вспоминая проповеди брата Игоря про место, куда после смерти попадают неверующие. Те, кто не спасется.

Похоже, брат Игорь бывал тут… Или в похожем месте. Очень уж совпадений было много: и адски громкая музыка, и мерцание света, и черти разных видов…

Пока я дрожала и лихорадочно вспоминала слова молитвы о спасении души, со свистом вылетевшие из головы, Маринка времени не теряла.

— Мы на пять минут! — прокричала она и растворилась на танцполе.

А я, нелепо потоптавшись у входа, выдохнула и робко начала пробираться через беснующихся чертей к барной стойке.

Там снова встретилась с подругой, уже приканчивающей какой-то ядовито-синий напиток из высокого стакана.

— Пять минут! — рявкнула Маринка на мои возражения и унеслась в толпу.

Я только беспомощно отследила ее полет, пробормотала про себя все слова молитвы, что удалось вспомнить в этому моменту и попросила у бармена стакан сока…

И вот теперь сижу и наблюдаю, как моя подруга уперто движется в сторону своей САМОЙ УЖАСНОЙ ОШИБКИ.

И чувствую невероятное бессилие.

Утащить Маринку не представляется возможным, очень уж ее кавалер счастлив. Не отпустит.

И что мне делать?

Оставлять ее тут, на поругание, не могу, совесть же замучает потом. Да и не выглядит этот мужик безопасным… А, значит, ошибка может стать не просто УЖАСНОЙ, но и ФАТАЛЬНОЙ.

Допускать этого нельзя. Получается, надо спасать…

А как?

На ум приходит Камень. И иррациональная злость заполняет сознание. Какого он так надолго уехал? Оставил меня? Был бы здесь, я бы его вызвонила! Наплевала бы на все и вызвонила! И вот есть у меня уверенность, что он бы помог. И ничего взамен не потребовал.

Ну, может, поцелуй…

Облизываю губы невольно, вспомнив, как сладко Лешка меня целовал в последний раз, и как потом, все эти дни, все внутри замирало от каждого его звонка, каждого сообщения.

Он писал мне утром и вечером, стабильно. И пару раз по видеосвязи еще, но очень коротко.

И было ощущение, что он там крайне занят, просто настолько, что даже минутки нет свободной.

А те минутки, что находились, он посвящал мне… Это было безумно приятно.

И так трогательно.

И так жаль, что его нет рядом!

В этот момент я вижу, как мужик, только что спокойно лапавший подругу, уже тащит ее в сторону вип-зон, и, забыв обо всем, бегу на перехват.

Не раздумывая, не представляя даже, что буду делать! Но оставить все так, как есть, невозможно!

— Нихера себе, как мне свезло! — не успеваю я добежать до подруги, не успеваю ее спасти! Путь преграждает высокая фигура, знакомый голос весело мурлычет в ухо, знакомые жесткие наглые лапы перехватывают за талию, тормозя. — Малыш, что ты тут забыла?

Задыхаясь, провожаю бессильно взглядом исчезающую в випах фигурку подруги, затем смотрю на того, кто помешал, остановил!

Лис, конечно же!

Да что же за незадача! Почему его все время выносит на мой путь?

Мало мне универа, где он прохода не дает, зараза такая!

И нет, близко не подходил все это время, даже не заговаривал, но перед глазами вертелся постоянно. И всегда не один! Всегда в сопровождении таких же, как он сам, мажоров, папенькиных и маменькиных сынков. И девчонок. Самых популярных, самых красивых девчонок универа.

Он их тискал, целовал, смеялся так громко и заразительно, что хотелось… Хотелось его ударить. Почему-то. За что-то. Наверно, за эту легкость, за этот нахальный взгляд, за издевательски поднятую бровь всякий раз, когда ловил меня на том, что смотрю.

А он все время ловил.

И я злилась еще больше!

Потому что все время смотрела.

И он ловил.

И подмигивал. Словно… Приглашал.

Напоминал, что на месте любой из девчонок могла бы быть я…

А еще он стал появляться у нас в общаге. И этому событию очень сильно удивлялись все мои знакомые девчонки, потому что раньше Лис до простых смертных не снисходил. Ему, и таким, как он, вполне хватало девочек с Олимпа. А тут словно прописался… То у одной ночует, то у другой… И по утрам наша веселая общага, в которой ничего не скроешь, судачила на кухне и в коридорах о том, какой классный и щедрый Лис, какой он офигенный в постели, какой… Больше я не слушала, уходила прочь, бросив все, что хотела помыть или приготовить на общей кухне.

И злилась, так злилась!

И сейчас злюсь.

Потому что мешает! И вообще, какого черта он тут?

Это место явно не его масштаба! Говорят, что своих девочек он водит в вип-клубы! А тут от вип только название кабинок для уединения… И мне туда срочно надо! Там Маринка готовится совершить свою САМУЮ УЖАСНУЮ ОШИБКУ!

— Пусти! — дергаюсь я, вырываясь из нахальных лап Лиса, безуспешно, конечно же.

Вытягиваю шею, пытаясь понять, в какую сторону утащили Маринку.

— А куда тебе так срочно надо, малыш? — Лис прижимает меня сильнее к себе, пытается вовлечь в медленный и чувственный танец, потираясь о меня, но я упираюсь сильнее в крепкие плечи, бессильно выдираясь из ласковых, но таких неотвратимых объятий.

— Пусти же! Мне надо в вип!

— Ого… — Лис перестает улыбаться, приподнимает меня за подбородок, заглядывает в глаза внимательно, — а что ты там забыла?

— Маринку! — в досаде и ужасе от одной только мысли, что там могут делать с подругой, пока меня тут Лис танцует, рявкаю я, — Маринку забыла! Ее туда увел какой-то страшный мужик! А я… — и тут меня пронзает удивительная по новизне, спасительная мысль, — Лис! — я вцепляюсь в белую майку парня, смотрю в глаза с мольбой, — Лис! Помоги! Помоги мне! Вытащи ее!

Лис замирает, чуть прищурившись на меня, затем, оценивающе, на двери випа, после — снова на меня… И я понимаю, что надо сказать в следующее мгновение. Как можно его уговорить помочь.

— Лис, я… Буду благодарной… — облизываю губ и обреченно добавляю, — очень.

Вокруг нас грохочет музыка, но у меня ощущение внезапной глухоты: словно издалека доносятся звуки, и за плотным стеклом, которое нас будто окружает со всех сторон, немо и страшновато двигаются в дьявольском танце черти и грешники. А мы с Лисом, как в том старом фильме по рассказу Гоголя, стоим в очерченном мелом кругу.

И видим лишь друг друга.

Я понимаю, что сказала, что предложила сейчас… И ужасно боюсь, буквально до трясущихся поджилок боюсь, что он откажет… Или что согласится, предварительно потребовав… Что-то ужасное. Верней, с его точки зрения не ужасное, а вот с моей…

Молчание Лиса длится всего пару секунд, кажущихся вечностью для меня.

За этот жутко долгий отрезок времени я успеваю вообразить невероятно страшные картины: про Маринку, про то, что с ней сделают, если Лис развернется и уйдет…

Зачем ему я?

Он вообще про меня не думал все это время!

Он считает, что я — девушка Камня и, наверняка, презирает за то, что сейчас сказала… И с Камнем связываться не будет… Конечно, откажет. И еще и будет знать, что я — настолько легко предлагаю расплатиться единственной монетой, которую имею.

Или, если согласится… Ой, тут даже думать страшно… И Лешка… Он считает меня своей… Я ему, конечно, не обещала, и вообще планирую поговорить серьезно, когда вернется, но сейчас-то…

Занятая диким сумбуром в голове, я не сразу понимаю, что Лис что-то говорит.

Вижу, как шевелятся его губы, растягиваются в усмешке… Кажущейся мне холодной, издевательской…

Отказал… да?

— Что? — ляпаю я, не подумав, и тут же осекаюсь. Зачем мне слышать его отказ? Надо пережить и думать, как выручать Маринку… Самой…

Лис ухмыляется и тянет меня за подбородок к себе еще ближе, шепчет прямо в губы:

— А ты полна сюрпризов, малыш… Мы еще поговорим на эту тему, да?

На автомате киваю, заторможенно и глупо, смотрю в его смеющиеся довольные глаза.

И только тут доходит: не откажет…

— Никуда не уходи, хорошо? — обдает Лис горячим дыханием мои губы, после нежно проводит большим пальцем по нижней, секунду медлит, словно что-то пытаясь рассмотреть в моих, наверняка, полных безумия и страха глазах… А затем отпускает, разворачивается, проводит раскрытой ладонью по волосам, чуть разминает шею и быстро двигается в сторону випов, безошибочно находя тот из них, куда уволокли Маринку.

Я смотрю, как его высокая, поджарая по-волчьи фигура растворяется в полумраке випа, и слепо хватаюсь за подвернувшийся стул.

Моргаю растерянно, пытаюсь унять бешено бьющееся сердце, воздуха не хватает. И вокруг все еще тишина. Та самая, гнетущая, страшная.

Я в аду.

И единственный человек, который может защитить, может хотя бы попытаться это сделать, сейчас далеко.

А второй… Что он делает сейчас? Получится ли у него?

Взгляда оторвать от двери, за которой только что скрылся Лис, не могу.

Что там происходит? Что?

А если Лис… Если он не справится, не сможет уговорить того взрослого мужика отпустить мою дурочку-подружку? Если мужик, который явно старше лет на десять и настолько же тяжелее Лиса, начнет драться, покалечит его? Или вообще…

Ой, что я наделала! Дура я, какая дура!

Права мама, надо было мне дома сидеть, в общине, и замуж скорее выходить! Тогда бы и не пострадал никто! А так…

В этот момент дверь в вип распахивается, и на пороге появляется Лис с висящей на локте Маринкой.

Он оглядывается и идет прямо ко мне.

И вот сейчас на меня шквалом обрушиваются, кажется, все звуки мира! Музыка, долбящие басы, визги девчонок, свист парней, мат, вопли, звон посуды и бог знает, что еще!

И ничего из этого не перекрывает невыразимое, просто сшибающее с ног облегчение!

Маринка жива! И Лис тоже! И визуально в порядке! По крайней мере, ногами оба передвигают шустро.

Бросаюсь к подруге, принимаюсь тормошить:

— Марина! Марина, ты как? Он тебе ничего не сделал?

— Кто? — удивленно таращится на меня подруга, и я понимаю, что она вообще не в себе! Пьяная, словно сапожник! Глаза глупые-глупые, бессмысленные совершенно! — Лис?

Она принимается пялиться теперь на Лиса, весело скалящегося и слизывающего кровь с костяшек.

— Лис? Ты со мной ничего не сделал?

— Сейчас сделаю, пьянь ты подзаборная, — ржет он, затем оглядывается на дверь випа и командует, — валим. Малыш, подхватывай эту засранку с другой стороны и потащили.

Я решаю все вопросы оставить на потом, повинусь, и мы вдвоем с Лисом шустро тащим весело булькающую и пытающуюся что-то сказать Маринку к выходу.

— Опять две телки, Лис? — смеются, увидев нашу дружную компанию, парни из охраны.

Лис с досадой отворачивается, покрепче перехватывая Маринку и стараясь быстрее скрыться за дверями клуба, а я непонимающе оглядываюсь.

И замечаю, как один из охранников показывает Лису большой палец.

Что это он?

Мы грузим Маринку в такси, я сажусь рядом, а Лис — на переднее сиденье.

Он говорит водителю адрес, нашу общагу.

И всю дорогу молчит, только периодически поворачивается, чтоб посмотреть на меня.

Маринка, заснувшая на моем плече сразу, стоило машине выехать из проулка, в котором размещался клуб, сонно причмокивает губами с размазанной помадой и, в целом, выглядит очень даже умиротворенной.

Я рассеянно глажу ее по голове, ощущая себя странно.

С одной стороны спокойно, потому что мы определенно едем в общагу, и это хорошо.

А с другой…

Чего захочет Лис? Верней, понятно, чего, не такая я уж и дремучая. Вопрос, смогу ли я ему это дать? Или не сдержу обещания? Может, тупо смыться в общагу и все? Ну вот что он мне сделает, в конце концов? Не будет же догонять и… И силой… И вообще, может, все обойдется?

Правда, очередной взгляд Лиса, брошенный через плечо, четко указывает, что не обойдется.

И платить надо будет…

А вот Лешка бы не попросил ничего взамен…

Меня невероятно мучит совесть, хотя ничего Камню не было обещано. Просто не успела сказать “нет”, “подумаю” и все такое… А потом, когда звонил и писал, как-то это неправильно показалось, он там на соревнованиях, или сборах, или еще что-то такое же важное. И ему дополнительные волнения ни к чему…

Из машины Лис помогает выбраться сначала мне, затем общими усилиями вытаскиваем Маринку.

Лис сгружает ее лавочку перед общагой.

— Холодно же… — слабо протестую я, но он отмахивается:

— Потерпит пять минут, пьянь.

И, не успеваю я осознать, что Лис не собирается задерживаться, и обрадоваться этому отложенному возмездию, как он поворачивается ко мне, подходит близко-близко, опять, как в клубе, мягко прихватывает меня за подбородок, заглядывает в глаза.

Я покорно смотрю на его серьезное лицо, на искры смешинок во взгляде, красивый оскал. Взлохмаченные светлые волосы, пирсинг в губе и брови, серьги в ушах, тату на шее, мохнатая куртка, небрежно накинутая на светлую простую футболку… И огонь, которым он весь горит, обволакивая меня полностью.

— Ну что, малыш, что ты там говорила про благодарность? — его шепот, искусительный, жаркий, и щеки у меня загораются.

— Я… — надо сказать, что пошутила! И в пределах разумного! — Не отказываюсь…

Ох…

— Смелая малышка… — улыбается он, обнимает второй рукой, так же мягко, словно змей в кольцах сжимает… Пока не до удушься. Все впереди… — А если я… Если захочу… тебя? М?

Не могу ничего ответить, стыдно до невозможности. И разговор этот… И вообще, вся ситуация, в которой по глупости оказалась… Не должна так поступать девушка. И не должна испытывать то, что я сейчас испытываю…

— Зачем я тебе? — шепчу в ответ, поймав за хвост единственную разумную мысль, в агонии бьющуюся в совершенно пустой голове, — у тебя столько девушек…

— Сам не знаю, малыш… — Лис серьезен невероятно, кажется, мой вопрос заставляет его задуматься, — сам не понимаю. Ты — занятая девочка. Кстати, что скажет Камень, когда узнает?

Не “если”, а “когда”… И ему будет, что узнавать, судя по тону Лиса. Ох… И еще раз, ох…

Что ты творишь, Вася?

— Он… Не будет рад, — отвечаю я честно, не останавливаясь на наших с Камнем особенностях отношений.

— Я думаю… — усмехается Лис, — если бы моя девочка в мое отсутствие такое сделала, я бы… Хотя… Я бы свою девочку не заставил выбирать. Хочешь быть моей девочкой, малыш?

— Что? — я моргаю удивленно, не до конца понимая, что именно предгалает мне Лис. Его девочкой? Это как? Это… То, о чем я думаю? Да?

— Я… — черт, надо быть честной. Да и не умею я врать, особенно в таких условиях, когда он так близко, так смотрит, так дышит… — Я не его девочка.

И, не давая проявиться удивлению в чуть раскосых глазах Лиса, добавляю:

— Я — ничья. И хочу, чтоб так оно дальше и было.

Мои хорошие, напоминаю о скидках до 50 % на моей странице!

Продолжаются скидки до 50 % на мои книги, эротику, любовные романы, фентези. Заходите, смотрите, кто вдруг не видел еще, сколько всего вкусного на моей странице)))

Там на любой аппетит)))

Есть острые, горячие эротические романы с перчинкой мжм и сладким принуждением.

Есть нежные, веселые и динамичные любовные романы, с противостоянием, от ненависти до любви, и дерзкими парнями, которые добиваются своих девушек так, что прямо хочется, чтоб поскорее добились уже)))

Есть огненные, как и сами герои этих романов, фентези… Драконы, волки-оборотни, наследные принцы…

Есть даже постапокалипсис! Кто не знал? А он у меня есть! И тоже очень горячий и динамичный!

Еще криминальный триллер есть! И там та-а-акой герой… М-м-м…

Боже, чего у меня только нет…

Хотя, я знаю, чего нет: скучных историй, роялей в кустах, манной каши в тексте, страдательных нюнь-героинь и истеричных, постоянно орущих героев. Если такое любите… Хотя, о чем я? Если вы тут, читаете мои книги, подписаны на меня, то 100 % такое не любите))) А, значит, вперед, за новыми впечатлениями! Их у меня всегда вагонище!

— Вась… — Маринка выглядит настолько помятой и несчастной, что даже смотреть на нее больно, — прости меня. Я — такая дура…

— Это точно… — вздыхаю, отводя взгляд от бледной физиономии подруги и снова погружаясь в книгу.

Какие бы ни были обстоятельства, готовиться к зачету надо.

— Я выпила, понимаешь… И все… — продолжает Маринка, — вообще ничего не помню… Если бы не ты… Вась…

— Это не я, — справедливости ради, возражаю я, — это Лис вовремя оказался там.

— Кстати, а как он вообще?.. Ой-й-й… — Маринка резко зеленеет и срывается с места.

Я морщусь, надеясь, что она успеет добраться до белого друга. Ему сегодня, конечно, уже перепало от нее унижений, но тут уж не попишешь ничего, судьба такая.

Так… Вернуться к учебнику, вернуться… Черт, в голове вообще ничего не держится!

А все потому, что не тем забиваю! Не тем, чем нужно!

И Лис еще вчера…

Снова вспоминаю, чем закончился мой, и без того крайне бурный вечер, и замираю, уставившись в пространство.

Что вот ему надо от меня?

Верней, понятно, что… Но все равно непонятно, почему именно я.

Я ведь вообще не самая заметная, самая популярная… Я — никакая, зануда и заучка, чего уж там.

Никогда популярностью у парней не пользовалась, потому все, что сейчас испытываю, это бесконечное удивление.

Ощущение, что, поступив в университет, я словно в другую реальность провалилась. Ту, где меня внезапно начали замечать другие люди. Парни.

Камень, потом ребята из группы, хотя их-то я как раз понимаю, творческие личности, да и на одной волне мы… Когда репетируем, я сама, бывает, что-то такое ощущаю, какую-то возвышенную влюбленность в легкой форме. Мы вместе, музыка обволакивает, дарит одинаковые эмоции. Тут сложно оставаться равнодушными. Так что парней из группы не беру в расчет. А вот Тошка, внезапно сошедший с ума… И теперь еще и Лис.

Я ведь ему сказала, что не хочу быть чьей-то! Что это все вообще неправильно!

А он…

У него так глаза загорелись, что смотреть было больно!

Вспоминаю, как мягко потянул меня на себя, обманчиво мягко, так, как только у него получалось, улыбнулся, прошептал:

— Это — просто отлично, малыш. Я, прикинь, тоже ничей… Думаю, нам будет, чем заняться, таким… ничьим…

Я хотела возразить, что он меня совершенно неправильно понял, что я не то имела в виду, но Лис не дал мне этого сделать!

Наклонился, гипнотизируя своими яркими глазами, прикоснулся губами… Мягко и сладко выдохнул, запуская миллионы мурашек по коже, рассыпающихся, словно бисер, колко и будоражаще.

Я была до такой степени поглощена своими ощущениями, их необычностью и силой, что даже не сопротивлялась.

И Лис пользовался моей кратковременной потерей ориентации в пространстве и летящей головой на полную катушку.

Он не торопился, с каждым движением делаясь все горячее и настойчивей, но как-то так… незаметно для ошеломленной меня, что осознание того, что происходит, что это все в реальности, а не в моих фантазиях, произошло вообще не сразу.

Я закрыла глаза и полностью погрузилась в ощущения. Сладость его губ, силу его рук, властность, такую непоколебимую уверенность в себе, в том, что ему все позволено. Что я не буду возражать.

Наш первый поцелуй запомнился мне собственным возмущением, яркостью и огнем. Второй — обжигающе яростным насилием, принуждением, от которого все внутри сжималось в дурацком, рабском каком-то предвкушении.

А в этот раз…

Я была будто одурманена, околдована, загипнотизирована.

И никак не могла выплыть из этого гипнотического транса.

Лис мягко и в то же время настойчиво пробовал меня, смаковал, не торопясь никуда. И казалось, что весь мир в этот момент замер, образовав вокруг нас стеклянный шар, наподобие тех, что продаются в сувенирных магазинах. С милыми домиками и снегом внутри. И двумя замершими фигурками влюбленных, которым никто в этом крохотном мире больше не нужен…

Лис проводил теплыми грубоватыми пальцами по моей щеке, дышал возбужденно, скользил губами по скулам, губам и шее. И я не возражала, не могла возражать… Как можно это делать, когда так хорошо? Когда все плавится внутри от самого крохотного прикосновения? Боже… Если бы Лис в самом начале наших непонятных отношений был настолько… ласковым и аккуратным, то я бы… Я бы…

Я не знаю, что было бы дальше, потому что благодаря Лису я уплыла из реальности и вернулась бы вообще не скоро… Если бы вернулась вообще.

Но реальность напомнила о себе самым тривиальным способом: Маринка вышла из своего обморочного состояния, и ее стошнило прямо на тротуар.

Клянусь, нет ничего более действенного для разрушения романтического момента, чем звуки того, что кого-то тошнит неподалеку!

Я вздрогнула в руках Лиса, приходя в себя, огляделась непонимающе, увидела плачевное состояние подруги и рванула ей на помощь.

Позади невоздержанно и грязно выругался Лис, но мне уже было не до него.

Я занималась Маринкой, поддерживала ее, вытирала лицо влажными салфетками, короче говоря, полностью переключилась.

— Ее дотащить до комнаты? — спросил Лис, мрачно наблюдавший все это время за оказанием первой помощи пьянчужке.

— Нет, спасибо, я сама, — я не поворачивалась к нему, делая вид, что поглощена Маринкой и старательно гася горящие от возбуждения и стыда щеки. До меня только-только начало доходить, что могло бы случиться, если бы не своевременное недомогание подруги. Что со мной мог бы сделать Лис. Да он, практически, и сделал! Подчинил себе! Только и оставалось, что в такси обратно утащить! И ведь еще минута-две, и утащил бы! Без всякого моего сопротивления!

Думать о том, почему я внезапно такая развратная и дурная, не было ни сил, ни возможности.

А вот сбежать — прекрасные шансы.

И я сбежала.

Трусливо.

Не оглядываясь, лишь неопределенно кивая в ответ на какие-то слова и вопросы Лиса. Все они фоном шли, потому что Маринка стонала и бессвязно жаловалась на жизнь, а в голове стоял гул возбужденно бегущей по венам крови.

В итоге, мне удалось скрыться в общаге.

На адреналине дотащив нетранспортабельную Маринку до комнаты и сгрузив ее на кровать, я побежала к окну, аккуратненько выглянула из-за шторы… И тут же спряталась под подоконник!

Лис стоял, запрокинув голову, и смотрел прямо в окна нашей комнаты!

Одинокий фонарь освещал его мрачное бледное лицо, с падающими на лоб взъерошенными светлыми волосами, и мне казалось, что глаза у парня горят совершенно потусторонним огнем.

Сердце у меня стучало совершенно по-дикому, мысли в голове путались…

Но тут вновь ожила Маринка, и я с некоторым даже облегчением принялась помогать ей бороться с последствиями отравления организма спиртным.

Примерно через пару часов Маринка угомонилась, и я к этому времени тоже вымоталась настолько, что уснула на своей кровати одетой, не успев даже подумать о произошедшем. И к счастью.

Утром я тоже нашла себе занятие, полностью занимающее голову. Учиться, учиться и еще раз учиться.

И не думать, не думать, вообще не думать!

Телефон звякает сообщением от Камня:

“Доброе утро, маленькая”

И у меня на глаза наворачиваются слезы. Он такой… Такой… А я? А я какая?

— Вась, тут опять корзинка у двери, — Маринка, распахнув дверь, вползает в комнату, словно сомнамбула, тащится к кровати, падает ничком, — ой-й-й… Чтоб я еще хоть раз…

— А чего не захватила?

— Я себя еле таскаю, ты о чем?

Я откладываю телефон, решив взять паузу и не писать ничего Лешке. Слишком совесть гложет, боюсь.

Встаю и выглядываю в коридор общаги.

Там реально стоит корзинка с фруктами, уже ставшая привычной за эти недели. Пару секунд в задумчивости изучаю ее, прикидывая снова и снова, кто это такой щедрый.

Лешка?

Да, фрукты стали приносить как раз после того, как он… Проводил меня домой после боя. И обозначил свои намерения. Но он же сразу уехал… Да и как-то не вяжется эта корзинка с образом молчаливого грубоватого Камня.

Тошка?

Вообще мимо. Он, хоть и заявил о себе раньше, чем Лешка, особой расточительностью никогда не отличался и ухаживать явно не считал нужным, почему-то искренне считая, что я и без того все понимаю и принимаю.

Это не мои домыслы, если что, это его слова. Прямая речь, так сказать… Появлялся, появлялся мой бывший друг детства, после той мерзкой сцены возле лестницы, причем, несколько раз.

Пытался разговаривать, опять скандалил, хватал за руки, но я, наученная горьким опытом, ни разу не позволила нам остаться наедине, везде ходила или с Маринкой, или с ребятами из группы.

И потому Тошка не особо мог активничать и распускать руки.

Да и боялся, наверно, потому что фотка, как меня целует Камень прямо на ринге, облетела весь универ, и ребята обращались со мной крайне осторожно теперь.

Так что вряд ли корзина от Тошки. Я бы очень удивилась этому, вот честно.

Лис?

Это даже не смешно.

Он вообще никак не проявлялся все это время. По крайней мере, ко мне лично не проявлялся, не подходил, не заговаривал, бесконечно таскаясь по всевозможным девкам и регулярно ставя универ на уши очередными релизами будущих вписок. У него, как и у любого мажористого мажора, имелся в личном распоряжении пентхаус на сто пятьдесят квадратов в одной из элитных многоэтажек города. И, говорят, развлекались там во время вписок по-взрослому. Так что ему явно понятие ухаживания за девушкой незнакомо… Ну, в классическом его варианте.

Хотя, последние события заставляют меня пересмотреть эти выводы.

Очень уж Лис настойчив был. И ласковый такой. И смотрел как-то так, что до сих пор одного воспоминания мое дурацкое сердце начинает биться сильнее…

Мама говорила, что если соблазн стучится в душу, надо читать молитвы. И тогда Спаситель поможет…

Может, попробовать?

Потому что неправильно совершенно то, что я чувствую! И вдвойне неправильно, что я это все чувствую не к одному человеку!

Последнее — вообще за гранью.

Моргаю на корзинку, всерьез раздумывая над тем, чтоб вернуться в комнату и помолиться. Может, легче станет? Родителям же помогало…

— Ого! Опять? — в коридоре появляется соседка по общаге, Катька, рассматривает содержимое корзинки, вообще меня не стесняясь, затем наклоняется и принимается копаться в фруктах!

— Какие поклонники у тебя, Васька, это же ошизеть… — бормочет она, шустро перебирая содержимое корзинки, пока я прихожу в себя от наглости и бесцеремонности, — а чего без клубники в этот раз?

— Ее и в прошлый раз не было… — на автомате отвечаю я, а затем пораженно щурюсь на Катьку, — или была?

— Эм-м-м… Ну ладно тебе… Я просто попробовать… Клубника зимой — ошизеть…

— Катя!

— Ну чё ты… Жалко, что ли?

— Катя!

— Ой, ну все! Нечего выставлять за порог! Я думала, ничье!

У меня нет слов от такой наглости, молча подхватываю корзину и переставляю ее за порог комнаты.

Святая простота нравов, царящая здесь, среди студентов, зашкаливает просто! Хотя, я не думала, что до такой степени!

Маринка, конечно, делилась интересными историями, случившимися еще до того, как я въехала в общагу, например, как с плиты в общей кухне таинственным образом исчезли макароны. Причем, кипяток в кастрюле остался, а вот макарон — как не бывало! И, самое главное, отлучилась-то Маринка ровно на пять минут!

И лифчик сперли, в первую же неделю проживания. Маринка в туалет вышла, дверь не закрыла в комнату… Лифчик утащили прямо со стула, на котором тот висел, и Маринка до сих пор его оплакивает, а еще периодически пытается заходить без стука в другие комнаты, к девчонкам, и как бы невзначай лазить у них по шкафам. В их присутствии, естественно. Ну, и на уроках физкультуры посматривает на соседок: вдруг, кто-то обнаглеет до такой степени, что придет в ворованном?

Так что думать, что фруктами не заинтересуются вечно голодные студенты, было в высшей степени наивно, да…

Но все равно, такая наглость!

Я не успеваю закрыть дверь перед носом Катьки, обиженно, будто я ей чего-то должна, поджимающей губы, как в коридоре появляется курьер с букетом цветов, огромных метровых роз нежнейшего бежевато-розового отттенка, и направляется прямиком ко мне.

— Василиса?

Киваю ошарашенно.

— Вам.

— Эм-м-м… А от кого?

— Там карточка.

Курьер отдает мне цветы, растерянно перехватываю их, понимая, что шипов нет, удалили, чтоб розы было комфортно держать, и уходит.

А я стою, с изумлением рассматривая неожиданный подарок.

Красивые какие! И пахнут! Так пахнут!

— Блин! Такой букетище! — с завистью комментирует Катька, — а она еще клубничку жмет, овца!

— Пошла нахер! — кричит со своего места неожиданно ожившая Маринка, — корова завистливая!

— Сама такая! Сама пошла!

— Попробуй только еще что-то взять из корзинки, все нарощенные патлы вырву!

— Ах, ты су-у-учка!

Я делаю шаг назад и торопливо захлопываю дверь перед носом Катьки.

Поворачиваюсь и вижу, что Маринка, хоть и по-прежнему сине-зеленая от интоксикации, встает и тянет к себе за ручку корзинку с фруктами.

— Не обращай внимания, — бормочет она, перебирая яблоки и груши, — она просто тварь завистливая. О, киви! Жуть, как кисленького хочется! Можно?

Киваю, прохожу в комнату, все еще не решаясь выпустить из рук огромный букетище.

Куда его пристроить-то? У нас и вазы такой нет…

— Это кто такой мажорчик? — Маринка, добравшись до киви, принимается чистить его прямо ногтями, сок льется по пальцам, указывая на то, что киви — спелое, и Маринка жмурится от удовольствия.

— Не знаю… — пожимаю плечами и все же решаюсь, складываю букет на стол. Ищу карточку, про которую говорил курьер.

Нахожу. Читаю. Перечитываю удивленно, потому что не с первого раза въезжаю в смысл написанного.

“Я теперь не ничей… А ты?”

— Без подписи? — спрашивает Маринка, и я киваю. — Как думаешь, от кого?

— Не знаю…

Маринка прекращает чистить киви и сует его целиком в рот, блаженно щурясь.

— А я думаю, знаешь. Кто-то новый? Лис?

— С чего ты взяла? — краснею я невольно. И прячу карточку в карман.

— Ну… Букет такой стоит штук пятьдесят, не меньше. У кого из наших есть такое бабло? И кто нас вчера из задницы вытащил?

— Это… Не доказательство… Домыслы… И вообще… Я не давала повода. Я вообще…

— А Лису повод не нужен, — хихикает Маринка, добираясь до второго киви, — хотя… Знаешь, он обычно девкам своим цветов не шлет… Ты — первая.

— Это не он! — вру я, все больше краснея.

— Ага-ага… — понятливо кивает Маринка, — не он, да. А Камешку чего говорить будешь?

— Причем тут Лешка?

— Он явно по-другому будет думать, спорим? Явно решит, что очень даже причем… — Маринка уже стебется надо мной, злая зараза такая, добра не помнящая! Не надо было ее спасать этой ночью, вот! Хорошие дела всегда наказуемы!

— Все, я не собираюсь про это…

— Это ты Лису скажи, когда появится.

— С чего ты взяла, что появится?

— Спорим?

— Да иди ты…

— Вот-вот… А вообще, — Маринка вздыхает, становясь грустной, — счастливая ты, вот что.

— Почему это?

— Потому, Вась… Не любишь никого из них. Вон, кто-то фрукты шлет, кто-то цветы, кто-то за руки хватает, никак не отстанет. И парни из группы так смотрят, когда поешь… Я видела-видела, не спорь даже! А ты — кремень, молодец! Никого не любишь! Так и надо с ними! Чтоб больно не было потом. А я — дура, такая дура…

Она кладет обратно в корзину облюбованное яблочко и заливается слезами.

Оставляю в покое розы и иду утешать.

Обнимаю, глажу по голове, слушаю уже в стопятисотый раз историю про урода Тигра. И думаю, что Маринка не права.

Я — дура.

Еще большая, чем она.

Она хоть одного только Тигра любит, а я…

— Я все равно не понимаю, чего ты прячешься-то?

Маринка, после терапии слезами и фруктами, приходит в себя настолько, чтоб начать снова умничать.

Она наблюдает, как я аккуратно, чтоб не дай бог, не пропалиться, рассматриваю в окно желтый спорткар Лиса, с небрежным шиком припаркованный на скромной стоянке возле общаги, пьет чай и одновременно скролит ленту соцсети, явно пытаясь выцепить хоть какие-то упоминания о своем изменщике. Вот любит человек страдать, ничего тут не поделаешь.

— А что мне делать? — с досадой огрызаюсь я, наблюдая, как Лис, сверкая белозубой улыбкой и небрежной роскошью нарочито простого прикида, болтает с крутящимися рядом девчонками. И периодически стреляет взглядом по нашим окнам. Проверяет, гад, смотрю ли, заметила ли.

И вот более чем уверена, что он меня уже срисовал! И точно в курсе, что я прячусь тут, возле шторки! Потому и улыбается. Забавно ему все.

Девчонки, обрадованные привалившему в выходной день счастью, крутятся все активней, надеясь, наверно, что Лис сейчас сменит цель своего визита.

Понятное дело, что все уже в курсе, кому сегодня притащили букет метровых роз, и сейчас меня искренне ненавидит вся общага. И так же искренне все надеются, что это у Лиса помрачение рассудка такое, и сейчас он ка-а-ак взглянет! И ка-а-ак поймет, что тут, кроме такой невзрачной личности, как Вася Викторова, есть более подходящие варианты!

И вот пускай!

Пускай он эти варианты рассмотрит!

И увезет какую-нибудь из этих вариантов на своем шикарном желтом авто!

А я… Я вернусь к подготовке. Зачет… Сам себя не сдаст! Мне вообще нельзя плохих оценок допускать! И незачетов тоже! А то выкинут из общаги, и никакой Сашка Колесник не поможет, хоть он и очень крутой, и авторитетный, и вообще к нему, говорят, даже ректор прислушивается, потому что Сашка Колесник — не просто выпускник и идейный лидер самой популярной студенческой музыкальной группы в регионе, а еще и внук этого самого ректора…

Мне и без того невероятно помогли, до сих пор не верится, что такое количество добрых людей на свете. Маринка, Сашка, ребята из группы, Артем и Рафик. Не знаю, что было бы со мной, если б не они… Хотя, нет, знаю. И от этого знания мороз по коже продирает, а понимание, насколько мне в жизни повезло, становится еще ярче.

И сейчас все это везение свое разом сломать из-за одного совершенно сумасшедшего, не понимающего никаких слов парня?

Нет, нет и еще раз нет!

— Ну… — Маринка закатывает глаза, очень выразительно, как только она одна и умеет, откладывает в сторону телефон, — все зависит от того, чего ты хочешь.

— Чтоб от меня отстали, — раздраженно отвечаю я и добавляю, — все.

— И Камень тоже? — улыбается Маринка.

— И… И он!

— Ох, какие ты вещи говоришь, подруга! — теперь Маринка уже смеется, — слышали бы тебя девки! Порвали бы на части за такое!

— Почему еще? — хмурюсь я, не понимая, в чем моя-то вина?

— Потому что ты — овечка глупая, — Маринка выбирает из корзины с фруктами яблоко посимпатичней, с хрустом вгрызается в него, — тебе так свезло, — чавкая, продолжает объяснять она, — двое парней, охрененных… Хотя, насчет Камня я тебя понимаю, он реально пугает, хотя офигенный… Все они, гады… — Тут она чуть хмурится, явно вспомнив про Тигра и сравнивая их с Камнем, — но с Лисом-то что не так? Он прикольный, щедрый, веселый… Девки говорят, в постели огнище… Чего краснеешь? Вы с Камнем, что ли?.. Ой…

Она откладывает яблоко, соскакивает со стула, идет ко мне.

— Ты чего? Реально? И… И вообще ни с кем? — Маринка тормошит меня, заглядывает в лицо с улыбкой, а мне так стыдно чего-то! Так глупо.

С досадой выворачиваюсь из ее рук, иду к столу, решая не комментировать догадки подруги.

Маринка остается стоять у окна, отодвигает штору и без стеснения рассматривает Лиса.

— Ну… Тогда, знаешь, — задумчиво говорит она, — для первого раза лучше Лис. Он как-то… Поменьше будет, наверно… У Камня, девки болтали, большой…

— Не хочу слышать! — торопливо прерываю я ее, не желая даже в теории, даже в намеках знать, что у кого там большое. И без того стыдно до холодного пота.

— Блин, подруга, — вздыхает Маринка, — а как ты так умудрилась-то? Нет, я понимаю, что родаки, там, и все такое…

Я молчу, не горя желанием пояснять, до какой степени Маринка ничего не понимает. Про родителей я ей кратко рассказывала, без подробностей, потому она не в курсе про общину, и думает, что мои предки просто придурковатые. Оно и к лучшему. И без того меня считают странненькой, не хватало, чтоб еще в сектантки записали.

— Но ты же с Весиком терлась, еще до Камня и всего этого, — она кивает на окно, — а Весик тот еще… И потом с Колесником и его ребятами замутила… И с Камнем после…

— То есть… — меня продирает холодным потом ужаса от понимания, о чем именно сейчас говорит Маринка, — все вокруг уверены, что я с ними всеми… встречалась?

— Спала, — кивает Маринка, — ну а чего такого? Весик, конечно, тот еще придурок, но не бедный. И тачка у него… И выпускник. Ну, а про Колесника и Камня говорить нечего. Зачетные. И вот теперь Лис. Ты смотри, девки злые наверняка, будут гадости всякие делать…

— Но… Но ведь это все неправда! — у меня реально волосы на голове шевелятся от осознания, как именно меня сейчас воспринимают. Что говорят. Что думают! А если слухи до преподавателей?.. А если до родителей? Хотя, родители и без того обо мне самое плохое думают, тут лишь убедятся в своей правоте и в том, что за пределами общины один разврат.

Но преподаватели! И вообще! Это…

— Эй, ну ты чего? — Маринка оказывается рядом, обнимает, и я только теперь осознаю, что плачу, — ну, блин… Ну прости… Люди злые вообще, Вась. И я злая, получается… — вздыхает она, — ты прости, я не болтала про тебя. Но слушала. И не тормозила. И вообще… Что в этом такого?

— Это все неправда же… — всхлипываю я, ощущая себя почему-то словно в грязи вывалянной, — это же… Тошка — он мой друг детства… Был. А парни из группы… Ты же сама видела, мы просто…

— Ну, знаешь, Весик болтал другое, — Маринка сегодня, кажется, задается целью все больше и больше шокировать меня.

Поднимаю голову, вытираю слезы, вопросительно смотрю на нее.

— Блин… — вздыхает подруга, — ну я реально не думала, что это так важно… И вообще, что тут такого? Все уверены, что Весик — твой бывший. Ну ты же с ним обжималась на глазах у всех.

— Я не… — начинаю я, а затем вспоминаю все эти неоднозначные прикосновения бывшего друга, как он меня трогал, смотрел, как чуть ли не на каждой перемене, когда мы еще не рассорились окончательно, приходил и болтал. Наверно, все эти картинки настолько ярко сейчас всплывают в голове, что Маринка понимат, о чем я думаю, и кивает:

— Ну вот… А я о чем? Весик всем пацанам сказал, что с тобой трахается. И давно уже. Чуть ли не со школы.

С каждым ее словом я все больше и больше цепенею.

И не верю.

Тошка не мог… Не мог! Это же…

— Мерзко… — выдыхаю обреченно.

— Не то слово, — кивает Маринка, — гад какой, а! И, главное, всем растрепал! Весь универ в курсе был, наверно!

— А-а-а-а…

— А потом, когда ты с Колесником стала выступать, Весик трепал, что ты с ними со всеми спишь тоже. С парнями из группы, я имею в виду.

— И ты верила?

Боже… Как мне завтра в глаза однокурсникам смотреть?

— Я — нет, — мотает головой Маринка, — потому что мы же уже с тобой общались тогда. И я знала, что ты с Камнем спишь.

— Но я с ним не сплю!

— Ну тихо-тихо, не кричи так… — Маринка снова успокаивающе гладит меня по плечу, — не спишь, да. Хотя, это странно. Он тебя так пасет, и вообще… Он не особо с девчонками церемонится, говорят… Мне Тигр… С-с-ука такой… Но ладно… Короче, мне Тигр говорил, что Камень вообще больше пары дней ни с одной девочкой не гуляет. В кровать затащит, трахнет и отпускает на волю. Для него, типа, спорт главное. А все остальное — побоку. Он же этот… Детдомовец… Только на спорте и вылез. Потому и удивлялись парни, что он так долго с тобой гуляет. Говорили, что ты, наверно, в постели огнище, не просто так же он…

— Ужас какой…

— Почему ужас? Прикольно же.

— Не прикольно, Марин. Мне неприятно. Мерзко. И Тошка… Вот зачем он?

— Ну… — пожимает она плечами, — ревновал, наверно… Так-то, до универа, он у тебя один, наверно, был, самый крутой…

— Не у меня! Не был!

— Ну… Может, ты просто не видела, не понимала. Ты же — ромашка, блин, вообще, оказывается…

— Я просто… Мы просто дружили… — зачем-то пытаюсь объясниться я и сама слышу, насколько беспомощно и глупо это звучит.

— Ага, ага… — кивает Маринка, — ты, может, и дружила, а вот твой “друг” явно хотел тебя трахнуть.

— Нет!

— Да, Вась! Ты — реально ромашка, но не дура же. Я надеюсь.

— Я… Мне надо с ним поговорить…

— Не надо, Вась, — вздыхает Маринка, — он тебе ничего не скажет, если уж так насвистел всем. Значит такой есть, гнилой таракан. А тараканы, они, знаешь, в любую щель залезут… Наврет тебе, лапши навешает, а ты и поверишь. А он потом в щель…

— Замолчи, фу просто!

— Я тебе реально говорю…

— Но что же делать? Все же будут думать по-прежнему… Как мне в универ?

— Ой, я тебя умоляю, — снова закатывает глаза Маринка, — как до этого! С улыбкой и невинными глазками.

— Но все же будут смеяться…

— Да завидуют тебе все, блин! Приди в себя уже, Вась! Ты — девочка Камня! Ты — поешь с Колесником! Тебе Лис цветы дарит и под окнами общаги караулит! Да тебя побьют за такое, какой, нафиг, смех? Ходи и оглядывайся! И вообще… Не ходи одна никуда. Со мной ходи. Или с парнями. Поняла?

— Это все… Это все глупости… — бормочу я, ошарашенная словами Маринки.

Не хочу в это верить! И с такой стороны на себя смотреть не хочу! Это же позор…

— Дурочка ты… — Маринка со вздохом обнимает меня, — такая, вроде, умная… А такая маленькая на самом деле…

— Мы ровесницы, — я не спешу убегать от ее теплых рук, тоже обнимаю, успокаиваясь постепенно.

— Ну да, — смеется Маринка, — только я с детства в знаю, какой мир вокруг, а ты… Ромашка, чего уж…

— Я тоже знаю, какой мир…

— Ага, знаешь ты… Дрожишь вся. Глупенькая.

Мы еще какое-то время стоим, обнявшись, и мне в очень спокойно сейчас, словно сестренка старшая меня утешает, говорит, что все пройдет и все будет хорошо.

Я решаю подумать над словами Маринки потом, потому что очень страшно погружаться в такое, понимать, насколько все вокруг не так, как представлялось.

И что друг, оказывается, совсем не друг.

И что люди, которые с тобой общались, разговаривали, в глаза смотрели… Что они все думали обо мне гадко.

На этом фоне спокойная уверенность Камня и отчаянная честность Лиса смотрятся выгрышными, как ни странно.

Хотя, если они слышали, что говорил обо мне Тошка, и верили, то… То странно, что Камень не настаивал на близости…

А вот поведение Лиса не странно.

Он уверен, что я с Тошкой спала, и с Камнем… И почему бы и не с ним? Что мне терять, правда? Вот и удивляется, наверно, почему это я артачусь? Или даже не удивляется, а… Просто предпринимает шаги, чтоб заполнучить. Розы, например. Это же приятно, да?

Неожиданно накатывает дикая злость, и я подхватываю со стола букет, раскрываю окно и выбрасываю розы вниз! Прямо на асфальт, к машине Лиса.

— Ой! — вскрикивает Маринка, не успевшая, кажется, даже моргнуть за это время ни разу, — с ума сошла! Цветы-то тут причем?

— Пусть забирает! Не хочу ничего! Ни от кого! — сквозь зубы цежу я, злясь на весь мир вокруг. На Лиса, за его нахальную настойчивость, на Камня, за его спокойную уверенность в том, что я — его. На Тошку за его неожиданную подлость и предательство всего самого светлого, что было у нас, что помнилось до сих пор, несмотря ни на что. На родителей за то, что такую дурочку воспитали, слишком доверчивую. На Маринку, что сначала молчала, а потом рассказала. На себя. Потому что поверила. Потому что дура.

Лис смотрит на меня, задрав подбородок, щурится нагло и насмешливо, а затем мотает головой, приглашая на выход.

И я, ни слова не говоря, выставляю вперед кисть руки с оттопыренным пальцем. Средним.

Потому что хватит уже быть ромашкой.

Не хочу!

Неизвестно, что бы случилось дальше, потому что Лис, похоже, вообще не впечатляется моей бессловесной коммуникацией, усмешку с лица не убирает, и мне со своего этажа отлично видно, насколько ярко и насмешливо сверкают его глаза.

Маринка продолжает что-то причитать за моей спиной, что-то про розы невиноватые и мою природную дурость, девки, крутящиеся рядом с Лисом, громко, с недоумением, кудахчут, Лис щерится и показательно манит меня на выход, даже уже не приглашая, а приказывая. Типа, если такая смелая, то вперед… Я от этого сильнее завожусь и злобой надуваюсь, проворачивая в голове различные способы показать этому хищному зверю свое негодование, раз уж оттопыренный средний палец и розы на голову никакого впечатления не произвели…

И в этот момент во двор юзом заезжает черный седан в спортивном обвесе, с понтовым антикрылом, из него, чуть ли не на полном ходу выскакивает высокий широкоплечий парень и прямой наводкой движется в сторону Лиса.

— Тигр! — ахает за моей спиной Маринка, — какого он тут?..

Тигр подлетает к Лису и принимается что-то ему настойчиво говорить, показательно опустив тяжелые руки и напрягая плечи, словно перед броском.

— Чего это он? — все еще недоумевает Маринка, а я смотрю, не отрываясь, на разговор парней, уже по энергетике больше напоминающий разборку.

И, не удержавшись, закрываю рот ладонью, когда Тигр, что-то грубо рявкнув в лицо Лису, бросается на него!

Позади меня взвизгивает Маринка, на улице дружно ахают девчонки, а Лис, вместо того, что тупо рухнуть к ногам Тигра, потому что и замах, и скорость, и вообще, Тигр — чемпион же… Лис неожиданно легко уклоняется!

Отгибается назад, уходя с линии удара, словно гуттаперчевый! Чуть ли не кувыркается в полете, разворачивается и пробивает открывшегося Тигра по корпусу! Двойным ударом, тяжелым и жестким настолько, что Тигр, явно не ожидавший ничего подобного, сгибается и тупо хватает воздух ртом.

— Ай! Скотина! — пищит Маринка и выбегает из комнаты.

Я, не в силах больше смотреть на происходящее, лечу следом за ней.

Перед глазами дикая сцена раскручивающейся по спирали драки. Драки, в которой нет заведомого победителя, к удивлению одного из участников и холодному злорадству другого.

Перед тем, как выбежать, я все же успеваю бросить последний взгляд в окно. И там Лис, легкий и подвижный, словно ветер, крутился вокруг яростно пытаяющегося его поймать Тигра. И это было похоже на танец…

По ступеням мы с Маринкой слетаем практически одновременно, выбегаем на улицу и продираемся через вполне плотную толпу студентов, собравшихся поглазеть на драку.

Зрители уже разделились на тех, кто болеет за Тигра и тех, кто болеет за Лиса, и теперь все гомонят, спорят и поддерживают каждый своего драчуна.

— Давай, Лис, красава!

— Да Тигр его сделает!

— Нихера! Сдулся спортсмен твой! А я говорил, что он только на ринге и хорош! А в уличной драке правила другие!

— Тигрик! Давай!

— Завали, дура! Откуда вообще тут нарисовалась?

— Сама завали! Все забыть не можешь, как он тебя кинул?

— Ах, ты, сучка!

— А Лис — красавчик! Я и не знал, что он так могёт!

— У него черный пояс! Мы в одной спортшколе были, его портрет до сих пор висит там! И медалей больше, чем у породистого кобеля.

— Ого! А почему не бьется, как Тигр?

— А нахуя ему? У него бабла столько, что нашим чемпионам и не снились… У-у-у-у… Лис! Вломи ему!

— Чем тебя так Тигр достал?

— Да они все меня заебали, и Тигр, и дружбан его, Камень. Суки они.

— Ого, какой ты смелый! А в лицо если сказать?

— Пошел нахуй!

— Сам иди!

Я слышу все эти разговоры фоном, пока продираюсь в первые ряды зрителей.

И, в итоге, оказавшись прямо перед бойцами, в волнении замираю, переводя взгляд с одного на другого.

Парни уже не столько дерутся, сколько кружат друг напротив друга, уничтожая противника злобными взглядами. И разговаривая. Негромко, но очень проникновенно и жестко.

Я вслушиваюсь в их разговор, пытаясь понять, что случилось, по какой причине Тигр налетел на Лиса. И практически сразу с огромным изумлением узнаю, что причина этому всему безобразию… Я!

— Давно шавкой заделался, Тигрёш? — ласково щерится Лис, легко уклоняясь от внезапного выпада Тигра.

— Это ты шавка! — рычит тот с досадой, — таскаешься сюда! Тебя уже предупреждали, нехуй тут крутиться!

— А чего, место купленное? — смеется Лис, мягко, реально по-лисьи, танцуя вокруг озирающегося Тигра.

— Ты же все понимаешь, сучара, — отвечает Тигр, — какого хера лезешь? Тут занято!

— Кем? Тобой?

— Нет! Камень застолбил!

— А ты у него шакалишь?

— Я — его друг! Тебе такое не понять!

— Ну куда уж мне! Я чужих баб не пасу!

— Пасешь! Она — Камня!

— Пусть сам мне скажет!

— Он скажет! Приедет и скажет! А пока я тебе говорю! Свали отсюда и не появляйся!

— А девочка-то в курсе, что вокруг нее за хороводы водят?

— Не твое дело! Найди себе других шлюх! Полно вокруг!

— Сам разберусь, кого мне находить…

— Я помогу, блять! — рявкает уже донельзя раздраженный Тигр и снова рвется вперед, видно, чтоб окончательно достать противника.

Лис, в очередной раз скользнув в сторону, делает мягкое, плавное такое движение вбок, а затем прямо с места, не останавливаясь, легко-легко подпрыгивает и бьет ногой по лицу Тигра!

Да так, что тот, крутанувшись на месте, падает на асфальт!

Все дружно ахают, кто-то взвизгивает, а после наступает тишина.

Полная.

Гробовая.

Лис, мягко, по-кошачьи, приземлившись на четыре конечности неподалеку, поднимается и, не глядя больше на Тигра, с кряхтением пытающегося подняться, идет в мою сторону.

Смотрит он при этом так, что у меня все обмирает внутри.

Это не Лис сейчас идет ко мне. Это демон-победитель и искуситель в одном лице! Выражение его глаз настолько жесткое, подавляющее сейчас, что все разговоры вокруг затихают.

Даже те, кто злорадствовал и радовался поражению Тигра, сейчас просто затыкаются и во все глаза смотрят на бесплатный спектакль.

Только Маринка прыгает вокруг Тигра, помогая ему подняться и прийти в себя после такого фиаско.

Лис останавливается возле меня, смотрит сверху вниз.

Молчу, никак не комментируя произошедшее.

И он не выдерживает первым, в итоге.

— Ну что, малыш, поехали, покатаемся? — улыбается Лис, — расскажешь мне заодно, что ты имела в виду…

— Я тебе прямо сейчас расскажу, — мой голос, неожиданно пугающе громкий, разносится по толпе, и все разговоры окончательно прекращаются. Ну еще бы, такой Болливуд!

Я понимаю, что шанса у меня больше не будет, и надо доигрывать ситуацию до финала, раз уж я так глупо в нее угодила.

— Цветов мне больше не присылай, — начинаю я, пристально глядя в смешливые глаза Лиса и старательно не обращая внимания на вновь возросший гомон зрителей рядом, — и ничего не присылай. Я тебе сказала, что не хочу от тебя… Ничего. Или… Прости, ты считаешь, что я тебе должна? За помощь? Если так, то назови цену. И все.

— А чего так резко, малыш? — Лис спокойен, не похоже, что его мой отказ хоть как-то удивил и расстроил. Такой непрошибаемый? Да что же за безобразие такое! Везет мне на непрошибаемых парней! — Из-за Камня все же? Тебя устраивает, что этот… — он кивает на уже сидящего и встряхивающего головой, словно пес, Тигра, — тебя пасет для него?

— Я не знаю, что он тут делает, меня никто не пасет!

— Ты такая наивная, малыш… — качает Лис головой, — хотя… Я его понимаю… Я бы и сам пас.

— Знаешь что… — мне надоедает этот разговор, от переизбытка адреналина трясет буквально, мысли из головы разбегаются, и становится понятно, что ситуацию я не дожму. Не дотяну просто. Но надо собраться. Надо. Иначе это так и будет все продолжаться. — Я — не коза, чтоб меня пасти. Если я тебе что-то должна, говори. Если нет, проваливай.

В толпе кто-то из девчонок ахает и, кажется, падает в обморок. Ну еще бы, Лиса послать — это же суметь надо.

Но я умудряюсь его злить чуть ли не с первых дней в универе, так что иммунитет уже выработался.

— Ты мне ничего не должна, малыш, — отвечает Лис после паузы, во время которой тщательно изучает мое запрокинутое к нему лицо, — я не собираю с девочек долги… Только если они сами хотят… Отдать.

Мне становится жарко до красных щек, и взгляд Лиса, такой понимающий, такой горячий… Между нами натягивается струна, тонкая, звенящая. И Лису плевать, что не только я ощущаю это натяжение, это напряжение.

Ему плевать на зрителей, на всех вообще плевать!

Полностью отмороженный, сумасшедший…

— Отойди от нее, — хрипит позади Тигр.

— Успокойся уже, — усмехается Лис, — и хозяину своему скажи, что я буду говорить с тем, кто реально решает.

— Он мне не хозяин!

— Похер. Малыш, — Лис снова переключается на меня, — ты зря бесишься. И зря отказываешься. Ты не знаешь, от чего отказываешься.

— Мне пофиг. Я не хочу с тобой быть, я не хочу, чтоб ты больше меня доставал. Ясно?

— Ясно, — покладисто кивает Лис, — что мне сделать для того, чтоб было по-другому?

— Ничего!

— Камень лучше? — а вот теперь в глазах Лиса злость. Еще бы, я его опрокинула на глазах у толпы народа. Это же уже через полчаса по всему универу слух пойдет! — Или Весик? Или Колесник? Или кто там еще у тебя?

Я не выдерживаю, эмоции от информации, что я, оказывается, шлюха, и об этом знают все в универе, еще свежи и болючи… И Лис получает по физиономии. Хлесткий удар разносится, кажется, эхом по всей стоянке, в толпе опять кто-то ахает, а кто-то падает в обморок, но мне плевать.

Я смотрю на Лиса и чувствую только ненависть. Жуткую, черную такую.

— Не подходи ко мне больше, — цежу я, — ясно?

Лис трогает щеку, сужает глаза, усмехается:

— Горячо, малыш.

Всё.

Вот просто всё.

Он непрошибаемый.

Разворачиваюсь и иду к подъезду общаги.

За моей спиной довольный голос Тигра:

— Все понятно, сучара?

— Завали, — злобно рявкает Лис, и, кажется, там опять начинается драка, судя по довольным визгам девчонок, но мне на это уже категорически пофиг.

Мир плывет, голова болит, а сил жить эту жизнь никаких нет.

Словно в полуобмороке, поднимаюсь в свою комнату, смотрю на вибрирующий телефон.

Мама.

Боже, как всегда, вовремя!

Смех, больше похожий на истерику, звучит странно и страшновато в тишине комнаты, а из открытого окна доносятся крики. Наверно, там все же дерутся. Плевать.

Телефон прекращает звонить, и я, отсмеявшись и вытерев слезы, тянусь к нему и торопливо, боясь остановиться и передумать, набиваю сообщение Камню:

“Я не хочу с тобой быть. Не пиши мне больше”.

Отключаю связь, ложусь в кровать и накрываюсь одеялом с головой.

Все.

С меня хватит.

— Не понимаю, зачем устраивать новогоднюю тусовку за две недели до Нового года?

Я снова перелистываю расписание на планшете, качаю головой сокрушенно. Красным отмечены зачеты и экзамены… И их столько, что, судя по всему, зимнюю сессию переживут далеко не все первокурсники. Голодные игры, не иначе. Сейчас готовиться надо вовсю, за учебниками сидеть, а студсовет пробил вечеринку…

И Колесник, само собой, на этой вечеринке будет выступать. И группа наша, носящая чудесное название “Адские студенты”, там главные приглашенные звезды. Ох, хорошо, что родители до сих пор не в курсе, что я в группе пою. Да еще и с таким названием! Точно бы прокляли вдоль и поперек. Хотя, может, они уже…

Вспоминаю последний телефонный разговор с мамой, где она крайне топорно и в то же время очень насточиво звала меня не дурить больше и вернуться в общину, потому что люди говорят уже всякое, а брат Игорь несколько раз спрашивал, почему я не прихожу на субботние молебны и не прибираюсь больше в молельном доме, и вообще, я — неблагодарная и обещаний своих не выполняю, и в кого такая, не иначе, господь наказал…

На этом месте я трубку и положила.

И пусть мамино красноречие не производило уже такого эффекта, как раньше, то есть, не мучило и не цепляло до слез, но настроение испортилось, конечно.

Дополнительно его портило молчание Камня, поистине каменное, потому что с момента, когда я, психанув, отправила ему то смс, прошла неделя… И ни ответа, ни попыток выяснения причин такого моего поведения так и не было.

И это обижало.

Ну вот такая я, оказывается, непоследовательная дурочка.

Для самой себя сюрприз.

Вроде бы, должна радоваться, что набралась смелости и прекратила непонятные, явно навязанные мне отношения. И, судя по лютому молчанию, Камень обиделся и решил, что такая дура ему не нужна. Ну, или кто-то его там отвлек… В этом месте у меня всегда слезы непроизвольно выступали, но я боролась с собой и волю им мне давала. Даже если и нашел… Его право. Хотя, это я ему ничего не обещала, а он-то… Он своей называл… Называл, называл, а сам… Даже не перезвонил…

И Лис тоже пропал. Хотя тут я вообще не сожалела. И не вспоминала о нем. И не думала, ни капельки, ни одной, даже самой крохотной мыслишки, вот клянусь!

И все разговоры Маринки на эту тему жестко обрывала. Она, кстати, после драки снова сошлась с Тигром и всю эту неделю ходила потерянная, с дурной улыбкой и постоянными засосами на шее. В комнату являлась под утро, только переодеться перед парами, на занятиях или спала, или сидела в счастливой отключке, так что особо меня не доставала. Сил не было, похоже.

Видео, как я бью по физиономии самого зачетного парня в универе, мгновенно стало вирусным, но звездой ютуба меня не сделало. По крайней мере, я особого внимания к себе не замечала. Может, конечно, причина этого была в моей дичайшей загруженности по учебе и потом, на репетициях с группой, где Сашка Колесник лютовал так, будто мы по меньшей мере к какому-нибудь “Нашествию” готовились, а не просто к новогоднему чесу по корпоративам.

За всеми этими заботами у меня банально не всегда были силы помыться вечером, а уж думать над своей удачно несложившейся личной жизнью вообще не удавалось. Правда, перед сном я почему-то постоянно проверяла телефон и гипнотизировала свое последнее сообщение Камню. И галочки, что оно доставлено и прочитано… А еще обязательно бросала взгляд на парковку у общаги… Зачем-то.

Цветов мне больше не присылали. А вот корзинка с фруктами по-прежнему ждала у двери каждое утро.

Тошка тоже пропал с горизонта.

Так что можно было считать с полной уверенностью, что я осталась в выигрыше после всех этих жутких перипетий. В выигрыше же, да? А то, что неприятно, и чуть-чуть обидно… Пройдет. Сама дура, потому что.

Время шло, приближалась первая сессия, которая, как известно, для первокурсников — самая страшная вещь.

Я изо всех сил готовилась, боясь возможных хвостов, потому что в этом случае мне даже протекция Сашки Колесника не поможет. Выпрут из общаги прямо в родительские объятия. А я туда ни в коем случае не хотела. Только-только начала получать удовольствие от жизни, отвыкла от постоянного давления родителей, от обязательного чтения молитв утром, в обед и вечером, от субботних походов в молельный дом и чужих внимательных взглядов.

Мне так нравилось жить самостоятельно! И пусть было чуть-чуть голодно, но я лучше роллтон в общаге поем, чем картошку с котлетой у родителей под бесконечные проповеди и рассказы о том, у кого из общины какие дети, кто кого родил и кто сколько зарабатывает.

Да и фрукты от неизвестного адресата очень сильно выручали, чего уж там.

Короче говоря, жизнь налаживалась, и я даже начала надеяться, что спокойно сдам сессию, а все остальное как-нибудь рассосется…

Когда Сашка Колесник сегодня на репетиции словно бы между делом сообщил, что завтра вечеринка в честь Нового года, и мы будем выступать, меня чуть удар не хватил!

Нет, я, конечно, знала, что перед Новым годом у нас будет чес, но Сашка уверял, что это — только по вечерам и не больше трех песен на одном месте, а таких мест будет три за вечер, и обычно все заканчивается в двенадцать, а в час все уже по домам едут, а меня и пораньше будут отпускать. И это деньги, очень хорошие деньги, на которые, как я прикинула, можно будет спокойно жить до лета. А летом я вожатой в детский лагерь уеду! На все три месяца! И тоже заработаю денег! Отличный план, прекрасный просто!

Осталось лишь перетерпеть это горячее время.

Да и насчет “перетерпеть” я погорячилась, потому что петь мне безумно нравилось, ребята очень поддерживали, а эти взгляды зрителей… О-о-о! Это было что-то невероятное! Только ради такого стоило сделать все то, что я сделала: сбежать из родительского дома в голодную студенческую свободу!

Так что сам процесс никаких возражений не вызывал, но вот время…

Я как-то не рассчитывала на то, что четверг прямо с последней пары и до двенадцати ночи будет плотно занят.

А в пятницу — зачет по истории психологии! И я боюсь!

Мне кажется, что вообще ничего не знаю! И не помню!

Конечно, наш препод, тот еще юморист, давал ценный совет во время лекций: “Не знаете, причины тех или иных исторических явлений, просто говорите: так исторически сложилось”.

Но есть сомнения, что этот ответ сойдет на зачете…

Маринка, все это время, что я сокрушаюсь и вновь и вновь пролистываю расписание, пытаясь понять, сколько зачетов и экзаменов выпадают в нехорошее время, то есть ровно на следующий день после концертов группы, расслабленно валяющаяся на кровати, тянет лениво:

— Ой, да забей… Все сдадим…

— Тебе легко, — кошусь я на нее, — ты — иногородняя, тебя в любом случае не выгонят.

— Можно подумать, тебя выгонят, — фыркает она, — Колесник не даст. Он на тебя надышаться не может! Да и Лис…

— А он-то тут причем? — хмурюсь я, поворачиваясь к Маринке, но она молчит. И таращится на меня испуганно.

Тут же осеняет, что она что-то скрывает! Зараза такая!

— Марина! — предупреждающе тяну я, сдвинув брови, — говори!

— Бли-и-ин… Тигрик будет злиться…

— Марина! Не дам шпоры на социалку!

— Вот ты жестокая!

— Говори!

— Ладно… Но обещай, что никому…

— Да кому мне?

— Ну… Так-то да… — Маринка садится, смотрит на меня еще пару секунд, решаясь… И затем выдыхает, — ну, короче, Лис после драки сказал, кто тебя доставать будет, проблемы поимеет…

— Чего??? — я настолько в шоке, что реально думаю, будто ослышалась и поняла неверно, — Лис? Но он же…

— Лис, да, — кивает Маринка, — а ты думала, по роже ему съездила, и он тут же лапки вверх и гуляй, малыш? Ты его плохо знаешь. Тигрик говорит, что он вообще ебанутый… И может вполне тебе так мстить… А Камень…

— Камень???

Боже-е-е…

— Ой, да не красней ты так! — Маринка соскакивает ко мне, садится рядом, обнимает, — радоваться должна, такие парни вокруг тебя пляшут…

— С ума сошла? — прерываю я ее, — говори, что там Камень?

— Ну… Тигрик сказал, что Камень хотел уехать еще неделю назад, но не смог, там огромные бабки и, что хуже, обязательства перед тренером. И если на бабки Камню всегда начхать было, то с тренером…

Неделю назад… Как раз, когда я ему то смс послала… Ох…

— Ну все, блин, сейчас еще в обморок свались, — недовольно бурчит Маринка, — вот не зря Тигрик не велел говорить…

— Что еще знаешь? — снова прерываю я ее.

— Ничего!

— Марина!

— Ну блин… Ну просто Тигрик сказал, что Камень психует и всех там рвет, чтоб быстрее вернуться… И к концу недели уже приедет… Я думала, ты знаешь…

К концу недели…

— Он с Тигриком и парнями с секции договорился, чтоб они за тобой смотрели… — Маринка, похоже, полностью отпустив себя, принимается болтать уже без удержа, — а Лис сказал, что будет сначала с Камнем говорить, а потом уже… А Камень про Лиса знает, ему уже даже переслали тот видос… А у него прямо в тот день бой был… Ты бы видела, чего он с противником сделал… Короче, нервничает он, Вась… А Лис морду Весику набил… Говорят, тоже из-за тебя…

Когда я на следующий день, в четверг как раз, выхожу на импровизированную сцену в нашем спортзале, в голове все еще крутятся слова Маринки про Камня. И про Лиса. И про то, что они сначала между собой решат, а потом уже… И я, получается, как трофей, перейду в руки победителя… А если я не хочу?

Отключиться не удается, злость и волнение мешают петь, и Сашка Колесник сильно недоволен.

— Все, вали домой, блин, — с раздражением говорит он после второй песни, где я напортачила со вступлением и слишком резко взяла ноту на припеве, — готовься к зачету своему. Но учти, если так будешь делать, хрен задержишься у нас, Рапунцель! Поняла?

— Да она волнуется просто, — как обычно, вступается за меня Рафик, — сам же помнишь, как на первом курсе жмут! И сессия эта до Нового года… Нахера? Не волнуйся, Вась, больше до Нового года у вас сессий не будет, все только после… И тут, главное, в новогоднюю ночь в штопор не уйти, а то я как-то так гульнул, что глаза продрал только второго числа. А у нас как раз в этот день экзамен был…

Я киваю благодарно, радуясь поддержке, бочком пробираюсь через толпу, вспомнив, что куртка моя еще с утра в лаборантской кафедры биологии. Я помогала пожилому профессору готовить лекцию, лазала на стремянку под потолок, на пыльные полки, в поисках наглядного материала — запыленных таблиц, потому что преподаватель не признавал новомодные умные доски и по старинке отдавал предпочтение бумаге. Меня, как отличницу, выделяли, и за помощь в подготовке к лекциям обещали автомат на зачете. Я никогда не упускала такие шансы.

И вот пришла с утра пораньше сегодня и разделась в лаборантской. Да и забыла потом, за всеми волнениями, где оставила верхнюю одежду. Только теперь осенило.

Хорошо, хоть ключ от лаборантской в кармане, не сдала, тоже забыла!

Я иду по темным коридорам универа, сжимая в ладони ключ, ежусь невольно, потому что кажется, будто кто-то наблюдает за мной. Настойчивым недобрым взглядом.

Нервно оглядываюсь даже, вдруг кто-то позади?

Но коридор, такой же полутемный, как и сама рекреация, пуст.

Шум, не громкий, но вполне отчетливый, заставляет меня остановиться и с легкой настороженностью прислушаться.

Грохот, словно падает что-то тяжелое, массивное. Сдавленный мат. Звуки ударов. Глухие, будто по живому бьют.

Черт, это же драка! Драка где-то, за одной из этих дверей!

— Я-а-а… — сглатываю, перевожу взгляд с одного на другого, пугаюсь яркости и бешеного огня их глаз, таких одинаковых сейчас, и пробую еще раз выдавить из себя внятные слова, — я-а-а… мне надо было… куртку… Я… Пойду.

Затем я делаю шаг назад, не сводя испуганного настороженного взгляда с парней.

И в этот момент они, мельком переглянувшись, идут ко мне.

Синхронно. Пугающе.

— Не торопись, Вась, — мягкий, мурлычащий голос Лиса не успокаивает совершенно, наоборот, настораживает еще больше, — погоди…

— Рот закрой, тварь сивая, — грубый рык Камня, хоть и служит контрастом ласковому говору Лиса, тоже не внушает доверия, — так она к тебе и пошла.

Я делаю еще шаг назад.

А они, все так же, синхронно, как и до этого — шаг вперед.

В этот раз даже не переглядываются, и такое единодушие в поступках пугает все сильнее.

Я не хочу сейчас общаться ни с одним из них!

Не готова просто!

Камень должен был приехать только через пару дней, а Лису вообще нечего делать вечером в этом корпусе! У них, ребят с элитного инженерно-космического факультета, выпускников, другие развлечения.

Однако же, они оба здесь.

И я здесь.

Жуткое стечение обстоятельств! Знала бы, что так будет, без куртки домой рванула!

— Привет, маленькая, — как ни в чем не бывало, здоровается со мной Камень, а Лис усмехается злобно в ответ на его язвительное замечание, — ты выйди пока за дверь, подожди меня. Я тут быстро… Поговорю.

— Ага, — кивает Лис, и улыбка его превращается в оскал, — две минуты, малыш, больше мне не понадобится.

— Сучара…

— Завали, Камешек, никакой фантазии в мате. Малыш, он и в сексе такой же тупой? Тогда я понимаю, почему ты его прокинула.

— Ах, ты, сучара…

Камень даже не разворачивается, просто подается чуть назад и, практически не глядя, бьет Лиса в живот.

И в этот раз достает!

Лис сгибается и мягко оседает на пол.

А Камень, и не подумав оценить последствия своего удара, снова шагает ко мне:

— Маленькая…

— Господи, да вы оба больные! — не выдерживаю я и, толкнув Камня в грудь, чтоб дал дорогу, иду к Лису, опускаюсь на колени рядом с ним, аккуратно трогаю живот, — болит? Скорую?

Конечно, Лис проявил себя в драке крайне ловким и несгибаемым, но у Камня удар же безумной силы! Запросто мог порвать что-то! И внутреннее кровотечение вполне реально, у Лиса нет такой горы непробиваемых мышц, как у Лешки.

— Болит… — Лис не поднимается, смотрит на меня, и глаза его горят ярко, завораживающе.

— Блять, клоун сивый… — бормочет Камень, тоже присаживаясь на корточки рядом, — не пизди лишнего, я тебя погладил только.

— Да видела я, как ты его гладил! — начинаю ругаться я, встревоженно глядя на бледнеющего Лиса, который так и не делает попыток приподняться. Это пугает. Не хватало еще тут травм! Сумасшедшие дураки! Устроили тут побоище! — Игнат, где болит?

Лис, не обращая внимания на гневно сопящего рядом Камня, накрывает мои пальцы своей горячей ладонью, сжимает, ведет прямо по футболке выше, прижимает в районе сердца:

— Здесь… Здесь больно…

— Сучара… — шипит Камень, кладет тяжеленную, словно пудовая гиря, ладонь мне на плечо, тянет чуть назад, словно желая забрать к себе в объятия, оторвать от лежащего соперника, но я не поддаюсь.

Смотрю на Лиса, в его яркие глаза, словно завороженная, пальцы, горячие, сильные на моих — обжигают. А тяжелое дыхание Камня за спиной и делающаяся все жестче ладонь на плече, заставляют пылать уже все тело. Это странное ощущение, невероятно новое для меня и потому пугающее. Пугающе-притягательное.

Словно я — бумажная бабочка, попавшая в жаровню с горячими камнями. Того и гляди, вспыхну. И сгорю. Понимание грани, остроты ее, страшит и манит.

Лис протягивает вторую ладонь, проводит по моей щеке, убирая пряди за ухо:

— Пожалеешь? Малыш?

— Пошел нахер… — рычит Камень позади, прямо мне в шею, — маленькая… Пошли.

— Нет, — улыбается Лис, не отпуская моего взгляда, — ведь нет, малыш?

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

Чувствую спиной, как Камень прижимается все теснее, дыхание его тяжелеет и становится не менее обжигающим, чем его ладони на моем плече и талии. Такие же горячие, как и глаза Лиса, внимательно наблюдающего за происходящим. Он так и не отпускает мои пальцы, и по-прежнему поглаживает по щеке.

А затем подтягивается и садится. Так легко, что сразу становится понятно: Камень не ошибся. А Лис — тот еще притворщик и плут.

И надо бы гневно бросить их тут разбираться дальше друг с другом, но…

Но не получается.

Они не отпускают.

И ведь силу не применяют, по крайней мере, очевидную, просто… Просто как-то так становится понятно, что не получится уйти сейчас.

Мы сидим на полу, в пустом, разгромленном кабинете, снизу бумкает музыка, и в такт ей бумкает мое сердце, все сильнее и сильнее. И больнее.

— Маленькая… Пиздец, не могу больше… — хрипит за моей спиной Камень, но я не успеваю спросить, к чему относятся его слова, потому что в следующее мгновение чувствую, как к шее прижимаются жадные горячие губы.

Ах! Это… Это так… Неправильно… Страшно… Горячо… Невозможно терпеть!

Он же жжет меня!

А Лис смотрит! Смотрит!

И от того, что Камень целует меня на глазах у другого, становится еще жарче внутри! И стыдно, так стыдно! Ведь Лис ничего не делает, чтоб остановить происходящее безумие! Он продолжает держать в плену мои пальцы и наблюдает, как Лешка жадно, по-собственнически, обхватывает меня поперек талии, все грубее и бескомпромисснее целуя шею, тяжело, возбужденно сопя и напоказ, демостративно кладя ладонь на горло. Я ничего не могу с этим сделать!

Не могу остановить его, все больше и больше теряющего границы.

Наверно, он не просто так сошел с ума внезапно. Наверно, его распалила драка, а еще присутствие соперника, желание показать ему, чья я, кому я принадлежу.

Об этом я буду думать потом, перемалывать в голове причины случившегося, искать тот момент, когда все полетело вниз, с обрыва…

Ощущение бездонной пропасти, в которую я лечу, в которую увлекают меня эти двое сумасшедших парней, усиливается, когда Лис, голодно и ревниво наблюдая, как обнимает и целует меня Лешка, еще сильнее тянет мою безвольную ладонь на себя… И неожиданно ласково прижимается огненными губами прямо в ее центр!

Меня в ту же секунду продирает разрядом такой мощности, что, кажется, волосы электризуются, становясь дыбом! А острые жалящие искры, какие бывают от статики, с треском расходятся в разные стороны.

Это так больно!

Это так…

— Не трогай ее, — Лешка, кажется, осознав, что Лис неправильно понял его демонстрацию намерений, или вообще не захотел ее понимать, прерывается на мгновение, рычит за моей спиной злобно и грубо, а ладони его сжимаются на талии и беззащитном горле все сильней.

Я только судорожно сглатываю, понимая, что еще чуть-чуть — и он мне просто перекроет дыхание! От ощущения, что сейчас не просто на краю чего-то безумного нахожусь, но и в откровенной опасности, становится… Нет, не страшно… Жарко! Еще жарче!

Безумная, неправильная реакция!

Я не пытаюсь вырываться из их рук, хотя могла бы, в любой момент могла бы! И что-то подсказывает, какое-то внутреннее чутье, что меня отпустили бы, начни бороться всерьез… Как тогда, с Тошкой, до остервенения не желая гадких, неправильных прикосновений. В тот вечер я же смогла отбиться…

А сейчас…

Сейчас все опасней, все куда развратней и грубей… А вот сопротивляться не получается. Полноценно сопротивляться, по крайней мере.

И всему виной они, два безумных парня, такие разные и такие… Такие…

— Отпусти, ну! — продолжает настаивать Лешка, стискивая меня по талии так, что дышать становится сложно. Его лапа на горле лежит тоже тяжело, но не больно, удерживая, а не давя. Он словно осторожничает, бережет меня, боится сделать плохо.

Лис, улыбнувшись нахально и невероятно пошло, проводит языком по запястью, прикусывая неожиданно острыми зубами то самое место, где беззащитно бьется в судороге непонимания голубая жилка.

— Пусть она скажет… — шепчет он, и мне сладко от его порочного шепота. И вдвойне сладко от крупной дрожи мощного, тяжелого Лешки за спиной. Они меня на части раздирают, с ума сводят.

Я не понимаю уже ничего, и прекратить это безумие не в состоянии.

— Пусть скажет, мне отпустить? А? Малыш? — урчит Лис, вообще не пугаясь гневного рычания Камня, — прекратить? Уйти?

— Маленькая… — Камень, видно, осознав, что Лису по барабану его рычание и его приказы, переключается снова на меня, — маленькая… Посмотри на меня…

— Нет уж, пусть на меня смотрит, — Лис хмурится, тянет меня еще ближе к себе, а губы уже скользят от запястья выше, в сгибу локтя, — на меня… Красивые глаза, малыш… Кого ты хочешь? Меня? Да?

— Нет… — каким образом мне удается выдавить из себя этот звук, не понимаю и сама удивляюсь произошедшему.

Кажется, что парни удивляются не меньше моего. По крайней мере, замирают синхронно, и на пару секунд в кабинете воцаряется полнейшая тишина, разбиваемая только хриплым, горячим дыханием парней и едва слышным уже бумканьем музыки из спортзала.

— Слышал, сучара? — первым приходит в себя Камень, и торжествующий хрип в его голосе звучит очень довольно, — свалил! Она меня хочет!

— Нет… — говорю я, и повторяется фокус с молчанием, дыханием и бумканьем басов.

Я к этому времени прихожу в себя настолько, что повожу плечами и умудряюсь выбраться из лап Камня, одновременно отнять ладонь у Лиса и податься вперед, чуть ли не на четвереньках отползая от парней в сторону двери.

Правда, свободе я радуюсь недолго, потому что Камень и Лис, снова проявив пугающую синхронность, подаются ко мне одновременно, и руки тянут тоже одновременно, словно заключив перемирие на время возобновившейся погони за добычей.

Я ускользаю от захвата исключительно чудом.

Вскакиваю, разворачиваюсь лицом к ним, выставляю вперед обе ладони в нелепом и бессмысленном жесте защиты.

— Стойте! Стойте! — голос так и не обретает нужную уверенность, но парни почему-то слушаются.

Они успевают подняться на ноги и двинуться в мою сторону с одинаково жесткими выражениями лиц. Но замирают, глядя то на меня, то на ладони мои. Одинаково усмехаются, только что не переглядываясь, словно заговорщики.

Я, в ужасе от внезапной их слаженности, отступаю назад, упираюсь спиной в дверь. Судорожно ищу слова, чтоб затормозить это безумие и уйти отсюда. Целой.

— Малыш… — начинает Лис, обманчиво мягко и спокойно. Хитрый какой, манипулятор!

Но его перебивает тяжелый и прямолинейный Камень:

— Маленькая, что значит “нет”? Этот урод сейчас свалит, и мы спокойно поговорим…

— Да размечтался, — щерится Лис, — это ты сейчас свалишь!

— Это я сейчас уйду! — успеваю я вклиниться до нового витка угроз и драки, — мне домой надо! Понятно? Я вообще… Не хочу этого всего! Я вас боюсь! Обоих!

— Маленькая, он тебе угрожал? Он сказал тебе что-то, из-за чего ты мне то смс прислала? — я вижу, как глаза Камня наливаются яростью, он резко поворачивается к Лису, — сука! Я же предупреждал! Я же…

Лис тут же подается в сторону, уходя от возможного удара, а я повышаю голос, желая прекратить это все:

— Стой! Ничего он не говорил… Ничего такого, чего ты не говорил бы!

— Он тебя заставил, малыш? — по-своему понимая мои слова, моментально еще сильнее ощеривается на Камня Лис, и, уже больше не пытаясь уклониться, мягко поводит плечами, одновременно напрягаясь для броска, — потому ты от меня бегала? Его боялась? Не бойся, я с ним разберусь. Сразу бы сказала…

— Боялась? Ты охуел? Да ты влез, сучара, влез сам!

О-о-о-о!!! Да как это все прекратить-то?

Забыв обо всем, о том, что только что хотела бежать прочь от них обоих, делаю шаг вперед и оказываюсь точно между двумя пышущими злобой и нерастраченным тестостероном парнями.

Упираюсь ладонями одному и второму в грудь, обжигаясь от так ярко транслируемой ярости и бешенства.

— Прекратите!

Они застывают, глядя уже не друг на друга, а на меня. Только на меня.

Ох, черт…

Зря я это сделала. Зря я так близко к ним сейчас!

Но понимание запаздывает, а инстинкт самосохранения, до этого позволивший мне выбраться из ловушки, молчит. Видно, и у него есть предохранители.

И сейчас они перегорели.

У всех.

Я сходила с ума от касаний и голосов, я терзалась сомнением, горечью и стыдом. Я боялась себя, ощущений, желаний, снов. Я жила не сегодня, а тем, что же там, потом?

Я сходила с ума, без остатка, слетала вниз. И чадили мосты, словно осенью горький дым. Затмевали сознание взгляды длиною в жизнь. И тянула за жилы потребность — лишь к ним, лишь к ним.

Я сходила с ума, кто осудит? И кто поймет? Кто посмотрит с укором колючим и скажет: “тварь”? Я живу только этим, безумным горячим днем. Я живу только раз, в этот жаркий ночной декабрь.

Я сходила с ума, это просто и так легко. Отдаваться безумью и сладко в мороз лететь. Я сходила с ума, без сомнений разбив стекло. Мне не больно. Лишь страшно назад смотреть.

М. Зайцева. 18.08.24

___________________________________

Каким образом так получается, что Лис и Камень придвигаются одновременно и очень-очень близко?

Настолько близко, что воздух между нами тремя исчезает, мгновенно выгорая, как при большом пожаре? И электичество колючей статикой трещит все сильнее.

Они оба напряжены, словно два одинаково отрицательно заряженных электрона. А я — положительный.

И их притягивает ко мне нерушимыми законами физики.

Я понимаю каким-то очень дальним, единственным несгоревшим еще в огне безумия участком мозга, что надо разрядить накаленную обстановку, надо… заземлить их?

Но как? Как?

Мои слова не помогут! Мои действия, упертые бессмысленно и смешно ладони в их раскаленные от напряжения тела — тоже!

И все же я пробую.

Невозможно же так дальше! Они поубивают друг друга! И я буду виновата, что не остановила…

— С ума сошли? — голос у меня хрипит, предательски срываясь и слабея. И укора, вообще, сколько-нибудь внятной угрозы, не получается.

Получается… призыв?

По крайней мере, парни именно так его воспринимают.

— Сошли, малыш, — согласно кивает Лис и снова проворачивает этот фокус с моей ладонью, накрывает напряженные пальцы своей большой рукой, ведет вверх, чуть-чуть сжав, чтоб не смогла вырваться, мягко, мимолетно целует в самый центр, вызывая сонмы мурашек по коже, и устраивает на плече! Словно я его обнимаю! Сама!

Позади рычит Камень, и я понимаю, что еще чуть-чуть, и его сорвет с катушек окончательно. Тогда он перестанет сдерживаться, примется за Лиса уже всерьез… И что-то подсказывает, что в этом случае Лису не поможет его черный пояс…

Слишком разные весовые.

Потому я торопливо поворачиваюсь к Лешке и так же, не думая, закрываю его рот пальцами. Только чтоб не сказал ничего, только чтоб остановился.

И Камень останавливается, да.

Но порадоваться я не успеваю, потому что в следующее мгновение жесткая ладонь ложится мне на затылок, властно тянет вперед, а в раскрытый в изумлении рот впиваются сухие, горячие губы.

Я вообще не ожидаю того, что Камень начнет меня просто целовать в присутствии Лиса, хотя могла бы быть к этому готовой, учитывая, что он уже кусал меня за шею совсем недавно. И то, что Лис на это смотрел, вообще никого, кроме меня, не волновало!

Потому теперь просто не могу ничего сделать, только вцепляюсь ослабевшей рукой в ворот футболки Камня, а вторая моя ладонь так и остается на плече у Лиса, придвинувшегося еще ближе, обхватившего меня за талию так сильно, что жар от его раскаленного тела словно перемешивается с моим, сплавляется!

— Охуеть, горячо, малыш… — шепчет Лис, целуя мои пальцы, скользя подрагивающими ладонями по талии и ниже. Шепот его огненный словно подчеркивает неистовство собственнического поцелуя Камня, усиливая эффект, делая нас троих участниками безумного физического эксперимента с непредсказуемыми последствиями.

Когда пальцы Лиса опытно и настойчиво проходятся между ног, неожиданно жестко, грубовато, но так умело потирая прямо по шву джинсов, я не могу сдержать вскрика изумления и невольной дрожи.

Предупреждающий укус Лиса в шею, рычание Камня, который эту мою дрожь воспринимает совершенно дико и с вожделением, усиливая напор, щедро делясь со мной охватившим его безумием…

И я прекращаю вообще что-либо понимать!

Словно в морок погружаюсь. Красный, чувственный, плотный, как малиновый сироп. И такой же сладкий.

Я уже не помню, что хотела сделать, каким образом планировала остановить этих бешеных зверей.

Я мгновенно теряюсь в густом, обволакивающем водовороте сумасшествия. Одного на троих, умноженного, и оттого еще более острого.

Где-то на периферии — ревнивое рычание Камня, уже переставшего мучить мои губы и теперь с матом пытающегося оттолкнуть Лиса, но так, чтоб не задеть меня, тонкой, но ощутимой помехой замершей между ними.

Лис не прекращает меня трогать внизу, каждым движением пальцев посылая по слабому телу огненные протуберанцы разрядов удовольствия. Стыдного, никогда ранее не испытываемого!

Я и не знала, что можно там так трогать! Такое делать!

Я вообще стыдилась этого всего, даже в душе мылась очень быстро, избегая лишний раз касаться… А тут… Он такое делает! И даже через джинсы это ощущается так, словно по голой коже… Ох, а если по голой коже так же сделать?

Непроизвольно представив себе это небывалое ощущение, невольно запрокидываю голову и, застонав, упираюсь макушкой в плечо Лиса.

— Сучара, да свали ты уже! — Камень уже не пытается меня обойти, убрать помеху в сторону, кажется, он боится, что, стоит ему отпустить меня, как назад вернуть не получится… Потому что приду в себя и больше не позволю… А я не позволю… Я и сейчас не позволяла…

— Замолкни, придурок каменный, — злобно и возбужденно шепчет Лис, не прекращая меня трогать, гладить, одновременно удерживая на весу, словно куклу, послушную его воле.

Чувствую, как Камень, будто машинально, гладит меня по груди, и рубашка трещит под напором неаккуратных, непривычных к таким нежным материалам, пальцев. Камень выдыхает взволнованно, когда полы рубашки распахиваются, открывая мою грудь в простеньком белом белье. И мне снова стыдно!

Мне вообще жутко от того, что происходит сейчас!

Я, словно игрушка-антистресс, вишу практически на руках двоих парней, и они мнут меня, трогают, дышат так горячо и возбужденно… И я вся красная, податливая, как глина, в их лапах… И это все неправильно, это пошло и безнравственно… Но Лис такое со мной делает… А Камень так гладит мою грудь, прямо через ткань белья…

— Ты видишь, ей по кайфу? — продолжает шептать Лис, — приди в себя уже и дай ей кайфануть, дебил!

— Не-е-е-е… — пытаюсь внести свои разъяснения в ситуацию я, но не получается, Лис что-то делает пальцами внизу, и у меня только стонать теперь выходит. И непроизвольно дергать бедрами, не отрывая безумного взгляда от лица Камня. Мрачного, жесткого. Каменного.

Со мной что-то настолько новое происходит, что словами описать невозможно! Нет таких слов, не знаю я их! И никогда не думала, что парень может такое с девушкой делать! Да еще и на глазах второго парня! Это так… Стыдно… Стыдно, стыдно, стыдно! И горячо! И безумно! И хо-ро-шо-о-о…

Непроизвольно закатываются глаза, а тело прошивают бесконечные, сладкие, острые молнии неизведанного прежде наслаждения.

— Вот так, малыш… Вот так… Кайф какой… Горячая ты, я знал… — бессвязный шепот Лиса у уха опаляет волосы и кожу, плавит меня.

Горю, горю и никак не могу взорваться! Мне так это нужно сейчас! Не знаю, что, но знаю, что нужно! Необходимо!

Прикусив губу, ногтями вцепляюсь в ладонь Лиса на талии, царапаю за шею склонившегося ко мне в мрачной ревнивой решимости Камня.

Он смотрит, поглощая мое безумие, стыд, стеснение, страх. И все это — находит отражение в его глазах. Тонет в их черноте, в расплывшихся по самую радужку зрачках, и там, на дне их, многократно усиливается, возвращаясь ко мне. И добавляя огненного сумасшествия нам троим.

Камень сжимает губы, словно решая, отзываться ли на мой немой, непонятный даже мне самой, призыв.

А затем медленно, словно в слоу мо, проводит большим пальцем по моим губам, размыкает их…

— Пососи его, маленькая, — приказывает он, отправляя нас тем самым в наш персональный ад. Один на троих. Потому что я не могу не подчиниться его приказу. Послушно раскрываю рот, позволяя Камню погрузить палец в себя, облизываю несмело, неумело, чувствуя солоноватую терпкость кожи.

— Ох, бля-а-а-а… — стонет над ухом Лис и, не выдерживая, кусает меня в плечо! Больно!

Камень именно в этот момент, лихорадочно, масляно блестя взглядом, погружает палец сильнее, чуть надавливая на язык, я задыхаюсь. Кровь вскипает в венах, и меня начинает трясти от такого наслаждения, которого я никогда раньше не испытывала!

Это что-то космическое, настолько безумное, что я не могу устоять на ногах. Выгибаюсь, невольно потираясь бедрами о твердое тело Лиса позади себя и неотрывно, словно под гипнозом, глядя в чернущие подчиняющие глаза Камня, с отвлеченным, завороженным видом плавными толчками погружающего палец в мой рот…

Меня все еще трясет, все еще выгибает, когда Камень с тихим хлюпающим звуком вынимает палец из моих губ и целует меня, глубоко, горячо, до потери воздуха и сознания.

Меня все еще размазывает наслаждением, когда Лис, с негромким матерным шепотом, отрывает меня от Камня и тоже целует…

Мир окончательно сходит с ума и вертится вокруг нас троих с безумной скоростью, вовлекая в самоубийственный водоворот.

Самоубийственно разрушительный.

Самоубийственно сладкий.

Телефон звонит как раз в тот момент, когда Лис отрывается от моих губ, смотрит в лицо затуманенным безумным взглядом, в котором я, словно в замедленной съемке, с легкостью различаю кадры того, что он хочет со мной сделать. И это очень, просто очень неправильно!

Настолько неправильно, что низ живота пульсирует и болит. Это они оба со мной что-то сделали! Что-то безумное настолько, что у меня даже слов не находится для обозначения случившегося! Нет таких понятий в моей жизни!

Не было.

До встречи с ними.

— Малыш… — заторможенно шепчет Лис, — малыш…

— Сука ты… — хрипит позади Камень, ревниво, по-собственнически прижимая меня к себе опять, стараясь вырвать из лап Лиса, — сучара просто. Чего сделал-то? Я же тебя сейчас прямо тут кончу!

— Ты, дебил каменный, дальше своего носа нихера не видишь! — естественно, Лис не остается в долгу, Камень опять срывается на матерный рык, а я понимаю, что перемирие на поцелуи и бесстыдные тискания меня заканчивается. И если что-то опять не сделаю… О, нет! Нет!

Не буду я больше ничего делать! И без того… дура!

Полезла к двум разгоряченным парням! Вот они и отыгрались на мне…

Я дергаюсь, стремясь сбежать, вырваться, но Камень, почуяв сопротивление, рефлекторно сжимает еще сильнее, и я, издав совершенно идиотский слабый писк, замираю, боясь, что сейчас мне снова дыхание перекроют.

— Отпусти ее, придурок ты конченный! — тут же реагирует Лис, проходится лапами по доступным ему тем частям моего бедного организма, которые не успел еще захватить Камень, тянет на себя, — дай мне!

— Да отвали ты уже! — Камень не хочет разжимать ладоней, Лис не желает меня отдавать, и я, потеряв всякое чувство собственного достоинства от страха и волнения, а еще больше от понимания, что опять накаляется между нами атмосфера, жалко шепчу:

— Пустите меня! Пустите! Ну же!

Бесполезно! Меня совсем не слышат! Сверлят друг друга поверх моей макушки жесткими ненавидящими взглядами.

Я для них — просто добыча! Просто цель!

Потискают, сожрут и забудут!

Почему я думала, что они разные?

Они — одинаковые!

Телефонный перезвон будто выводит нас троих из морока.

Я вижу, как Камень моргает, с легким недоумением глядя на Лиса, на свои лапы на моей талии… Лис лишь скалится и мягко-мягко тянет меня на себя, словно в ловушку утаскивает.

— Телефон! — громко констатирую я очевидное, — мне надо ответить! Пустите!

И, наверно, в голосе моем какая-то неведомая доселе сила проявляется, потому что оковы, удерживающие меня, ослабевают ровно настолько, что я умудряюсь вывернуться и упереться спиной в дверь.

Настороженно отслеживаю каждое движение парней, снова пугающе синхронно повернувшихся ко мне.

Ух, как смотрят! Звери! Просто звери какие-то! Сделали со мной ужасное, поиграли, чуть-чуть позабавлялись, как большие лесные кошаки с маленьким олешком, попавшим в их охотничьи угодья… И они гоняют его друг другу, пока даже без когтей, просто подушечками лап, обманчиво давая надежду на спасение.

Не глядя, достаю трубку, прикладываю к уху.

— Ты где там? — врывается в наше густое безвоздушное пространство веселый голос Маринки, — я тебя уже устала ждать! Валим, пока Тигрик везет!

О-о-о!

— Иду!

Я, не отключаясь, нашариваю ручку двери, щелкаю замком и вываливаюсь в коридор.

Камень и Лис, явно не ожидавшие от меня подобной прыти, сначала удивленно пялятся, а затем, осознав, что добыча убегает, шагают вперед! Ко мне!

— Малыш…

— А ну, стой!

Два их голоса, таких разных и таких одинаковых сейчас, бьют плетьми, подгоняя и задавая невероятную скорость, какой я раньше вообще никогда в жизни не развивала!

Больше не глядя на своих мучителей, я разворачиваюсь и несусь прочь по пустынному коридору универа, к лестнице!

Позади, эхом отбиваясь от стен, слышится хриплый мат и грохот шагов.

Они преследуют меня!

Они догонят!

Сердце заходится в бешеной скачке, выскакивает к горлу, в ушах — многократно усиленный током крови гул.

— Ты чего там пыхтишь? — голос Маринки в так и не отключенной трубке отрезвляет, — бежишь, что ли? Ты где вообще?

Я не отвечаю, берегу дыхание.

— Слышала, Камень вернулся? — никак не успокаивается Маринка.

Ага, блин, слышала! И видела! И ощущала!

— А еще Лиса тут заметили! — ее голос в трубке, звонкий такой, веселый, раздается на всю лестничную клетку, я скатываюсь по ступеням, кажется, даже не попадая по ним толком! Если промахнусь, полечу вниз через пролет, сто процентов. Тут-то все и закончится… Бесславно. — Его Катька у себя в инсте отметила! Вот шалава, да?

— Ты, бля, пошел нахер! — слышу сверху грубый рык Камня, затем грохот, словно что-то тяжелое свалилось с лестницы.

На полсекунды замираю тревожно. Все в порядке? Никто не убился?

— Свали, каменный дебил! — звонко отвечает Лис, я выдыхаю и бегу дальше.

А затем, прислушавшись к грохоту и сдавленному мату, снова выдыхаю и… Перехожу на быстрый шаг.

Судя по звукам, парни снова дерутся, так что в ближайшее время им будет не до меня.

И это хорошо, а то еще немного — и сердце из горла бы выпрыгнуло, честное слово!

Повторять своих ошибок и возвращаться смотреть на драку я не планирую. Ну их нафиг. Явно не убьют друг друга.

А все остальное — пофиг.

Я разбираться с ними точно не буду.

Мне бы с собой разобраться.

Внизу налетаю на нетерпеливо переминающуюся у выхода Маринку.

— Ты где, блин, застряла? — набрасывается она на меня, — Тигрик ждет в машине уже пятнядцать минут! А куртка где?

— Потеряла, пошли. — Я оглядываюсь, опасаясь, что Камень и Лис сейчас на время прекратят разборки и примутся за мои поиски.

— Ну пошли… — Маринка внимательно и хмуро изучает меня, — ты чего-то какая-то взбудораженная. Красная вся, растрепанная. Все в норме?

— Ага, пошли уже.

Радуюсь, что в вестибюле достаточно темно, чтоб подруга не заметила красные пятна на шее, а они там наверняка есть, очень уж бедной моей коже досталось от губ и зубов хищников!

Мы выбегаем на улицу, меня злобно кусает декабрьский мороз так, что дыхание перехватывает. Ух! Не заболеть бы!

До машины Тигра долетаем за минуту.

Маринка прыгает на переднее, я падаю на заднее.

Тигр скалится, жадно сграбастывает и целует Маринку, а я пытаюсь найти у себя второе дыхание. Оно же должно быть, да?

Пока ничего не находится, и воздух в легкие не поступает, так что приходится откашливаться, мучась и хрипя.

— Ты чего? — отрывается, наконец, от своего парня Маринка, — простыла все же?

— Нет… — удается мне выхрипеть, наконец, — поехали, а?

Тигр, ни слова не говоря больше, заводит машину и выезжает со стоянки.

Я бросаю последний взгляд на двери универа, опасаясь, что оттуда вывалятся пришедшие к какому-то консенсусу Камень и Лис и спалят, на чьей тачке я уехала. И вернут меня обратно!

Но ничего такого, слава богу, не происходит, и до общаги мы добираемся за пару минут.

Там я, быстро попрощавшись с Маринкой и Тигром, уже принявшимся горячо и бесцеремонно лапать ее прямо при мне, выбегаю из машины и несусь к себе в комнату.

Запираю дверь, проверяю для надежности пару раз довольно хлипкий замок, падаю на кровать прямо в чем есть, в одежде, только обувь скидываю.

И замираю, обняв себя и дрожа.

То ли от холода, то ли от напряжения. А, может, и от потрясения.

Что это было?

Что это, черт возьми, такое было???

Мысли в голове крутятся бешеные и все какие-то нелепо обрывочные. Мне откровенно стыдно и страшно вспоминать произошедшее. Мне не хочется думать о том, что могло бы случиться дальше, если бы я не сумела вырваться от парней. Что они со мной бы сделали. И что бы я при этом чувствовала. От одного только намека на такие мысли в голове становится пусто, а во всем теле — горячо.

Мне невозможно тесно в одежде, и я скидываю поспешно все с себя. Но жар не проходит, словно мне и в коже моей тесно! Горячо слишком!

Я мечусь по кровати, сгорая, как будто опять оказавшись в опытных бесстыдных руках хищников, чуть не разорвавших сегодня меня на части. Не понимаю уже, где сон, а где явь. Жарко и душно, болью, сладкой и тягучей, простреливает руки, ноги и живот, концентрируясь где-то в самом низу. И очень хочется потрогать себя там, унять эту боль, остановить ее.

Дать ей выход.

Но я не позволяю себе этого, потому что страшно. И стыдно.

Они что-то со мной сделали, эти два безумных парня, развратили меня, заставили чувствовать то, что не должна чувствовать хорошая правильная девушка! И теперь я — падшая дрянь! Шлюха. Права мама, права…

Я получила удовольствие от этого ужаса. Я — шлюха. Распутница.

Надо помолиться.

Пытаюсь шептать слова молитвы, но не могу, ничего не идет на ум, не успокаивает!

Мечусь на кровати, всхлипываю, а потом и вовсе, потеряв контроль над собой, плачу.

И, кажется, засыпаю вот так, в слезах.

Утром все будет по-другому… Это моя финальная мысль перед тем, как проваливаюсь в мутный, горячечный сон.

Кажется, сигналит телефон.

Кажется, стучат в дверь.

Я слышу это, но проснуться не могу.

Это не сон, это благословенная кома.

А утром, едва сумев оторвать от подушки голову, я не понимаю, почему все плывет и двоится в глазах. И жарко. Так жарко!

Хочется пить, но подняться я не в состоянии.

Так и лежу, сгорая, на кровати, пока в поле зрения не появляется Маринка.

Она, озабоченно хмурясь, прикладывает ладонь, восхитительно прохладную, к моему лбу.

— Горишь ведь! Добегалась без куртки!

Я хочу сказать ей, что это не от того, что без куртки, что это не при чем… И не могу, снова проваливаюсь в сон.

Наверно, это ужасно, сегодня же зачет… А потом выходные… И работа, выступления, а я всех подвела… Надо выздороветь…

И, желательно, в будущем избегать выходить на мороз без куртки. И избегать вмешиваться в разборки парней. Может, они про меня забудут?

Насколько эти мечтания нелепы и пусты я понимаю уже на следующий день, утром субботы, когда температура снижается, и я прихожу в себя.

И долго не могу поверить в то, что вижу перед собой… Кого вижу…

— Малыш, — Лис, заметив, что я щурюсь, пытясь рассмотреть его, сидящего прямо напротив окна и потому кажущегося темной, потусторонней даже фигурой, а не человеком, торопливо вскакивает и опускается перед кроватью на корточки, тянет ладонь к лицу, — малыш… Ты как?

— Да бля! — раздается с другой стороны досадливый хриплый рык, и я понимаю, что не только Лис тут, в моей комнате, но еще и Лешка! Ежусь, нелепо натягивая на себя одеяло, растерянно пытаюсь приподняться, но появившийся в поле зрения Камень садится прямо на кровать, легко подвинув меня и пытаясь перекрыть Лиса, внимательно и серьезно рассматривающего мое напряженное лицо, — сучара рыжий! И тут успел!

— Завали… — лениво тянет Лис, даже не удостаивая взглядом Лешку и не убирая теплые пальцы от моей щеки, — заебал…

— Да ты…

— Так, вы как тут опять?.. — в комнату входит Маринка, замирает на пороге, переводя злой взгляд с одного парня на другого, — драться на улицу идите! Коменда меня уже ругала за разбитый горшок и проломленный стол в коридоре! Вася, ты проснулась?

Она быстро проходит в комнату, ставит на стол чашку с дымящимся напитком, поворачивается ко мне, — Леш, дай сесть!

И, на мое удивление, Камень подчиняется!

Встает, поводит плечами и смотрит на Лиса, тоже поднявшегося с корточек.

Едва заметно дергает шеей, приглашая на выход.

Лис усмехается, а я, присмотревшись, понимаю, что у него губа разбита! И синяк на скуле! Перевожу взгляд на Камня, но у того никаких видимых признаков повреждений нет. Оно и понятно, до него еще попробуй достань…Хотя, Лис на моих глазах пару раз доставал. И чувствительно.

Тут до меня доходит, зачем парни собираются выходить, и я, облизнув сухие губы, шепчу:

— Не надо… Драться…

Голос мой совсем тихий, в горле пересохло, и Маринка, нахмурившись, дотягивается до стола и берет с него кружку.

— Ты как, подруга? На, выпей, легче будет. А они пусть идут. Только сразу на улицу, да? — повышает она командно голос, не поворачиваясь к парням, впрочем, — а то реально коменда нас с тобой отсюда выселит.

— Ну и отлично, — улыбается Лис, с вызовом дергая бровью, — найдем, где жить, да, малыш?

— Заткнись уже, сучара, — с досадой прерывает его Камень, — не будет она с тобой жить!

— И с тобой тоже, понял? — а вот тут становится понятно, что вся веселость Лиса — напускная, и он сильно на взводе сейчас.

Камень молча двигается вперед, сокращая расстояние между собой и Лисом, а Маринка, отдав мне кружку, торопливо поднимается и бесстрашно встает между ними:

— Сдурели? Мне опять Тигра звать?

— И чем он в прошлый раз помог? — усмехается Лис, не сводя напряженного взгляда с Камня. И тот не остается в долгу:

— Мне — никак! А тебе — очень даже! Иначе нихуя бы ты тут не стоял! С вырванными ногами сложно стоять!

— Ого! Это ты, типа, пошутил сейчас? — нисколько не пугается Лис, — ты в следующий раз табличку делай, чтоб понятно было, где ржать. Хотя, нет, не надо. Я и без того с тебя постоянно ржу!

— Конь педальный!

— Урод каменный!

— Мало получил? Пошли! Зассал?

— Чуть позже посмотрим, кто зассал! А пока я со своей девочкой поговорю!

— Она не твоя, сука!

— Моя!

— Нет! Моя!

— Ой, да вы ее до приступа доведете, идите отсюда оба!

Маринка решительно пытается вытолкнуть парней из комнаты, а я… Я отпиваю теплого чая с лимоном и закрываю глаза, откидываясь на подушку.

Сил реагировать на цирк, происходящий здесь, нет.

И опровергать их явно ошибочные слова — тоже.

Мое легкое движение не остается незамеченным, и Маринка, и парни синхронно поворачиваются ко мне. Я ощущаю кожей их внимательные тревожные взгляды.

— Во-о-от, — с удовлетворением говорит Маринка, — замучили! Придурки! Надо же, я на пять минут отошла, а вы уже успели опять пролезть! И как? Я же дверь закрывала! На замок!

— Да че там за замок… — примирительно басит Камень, а Лис только хмыкает насмешливо.

— Ну все равно! — не успокаивается Маринка, решительно перекрывая доступ ко мне, — ей отдыхать нужно! Набегалась без куртки, напугалась! Это не вы ее напугали вчера ночью, а?

Парни молчат. И как-то их молчание ощущается пристыженным, что ли…

Я даже ресницы распахиваю, неверяще смотрю на них, таких высоких, таких сконфуженных.

Они стоят у двери, и Маринка на их фоне выглядит совсем маленькой.

А я?

Как на их фоне смотрюсь я?

Я же на десять сантиметров ниже Маринки!

— Так я и думала! Вы чего на нее налетели? Она же… Она же маленькая совсем! У нее и парня-то никогда не было! А вы тут…

— Как это?

— Не было?

Голоса Камня и Лиса накладываются друг на друга, их взгляды устремляются в мою сторону.

И… Стыдно! Так стыдно, боже!

Я краснею, кажется, даже не щеками, всей кожей тела, везде, каждым сантиметром ее!

— Марина! — сдавленно шиплю, пытаясь остановить унижение, — Марина!

— Ой, да ладно тебе! — Маринка расходится не на шутку, она, кажется, не особенно замечает ошарашенные взгляды парней, продолжает их отчитывать, пользуясь тем, что никто не мешает, не прерывает, — Весик твой — тот еще козел! Нечего его покрывать! Наплел всем говна какого-то! А у Васьки, между прочим, строгие предки! Она вообще даже не целовалась ни с кем ни разу!

Тут Марина промахнулась, конечно… Целовалась я… И даже несколько раз… И даже не с одним парнем…

Эти самые парни, с которыми я целовалась, и даже несколько раз, тут же синхронно усмехаются, затем переглядываются… И кивают.

— Мы поняли, Мара, — говорит Лис, — мы пойдем. Нам есть, о чем поговорить, да, Камешек?

Камень ничего не говорит, он просто смотрит на меня, и такое ощущение, будто взглядом гладит. Ласково так, нежно. С восхищением.

Лис, как и во всем остальном, полная противоположность Лешки.

Он тоже смотрит. Но его хищный прищур полон радостного предвкушения и азарта. Лиса, похоже, нисколько не испугало то, что я не так опытна, как он думал.

Эти два парня — вода и камень. Но от их таких разных взглядов с такой кардинальной противоположной тональностью, мне почему-то одинаково горячо!

Или это температура опять поднимается?

Не выдержав напряжения, я снова трусливо прячусь в свою ракушку, закрываю глаза.

— Мы пойдем, малыш, — ласково урчит Лис, — выздоравливай…

— Пока, маленькая, — коротко и тяжело рубит Камень.

— Ой, идите уже!

Маринка, судя по звукам, выпроваживает парней, захлопывает за ними дверь и защелкивает ее на замок.

Слышится тихий выдох облегчения.

Я открываю глаза и вижу, что подруга оперлась спиной о дверь и смотрит на меня с легкой тревогой, перемешанной с иронией.

— Ну ты даешь, подруга, — качает она головой, — сразу двое? Да еще и такие? Ты жжешь, блин! Вся общага на говно исходит!

— Я не причем! — шепчу я, стыдливо прячась за кружку с чаем.

— Ну да, — кивает со знанием дела Маринка, — конечно, не причем… Таких зверюг силой не заставить. Они только сами могут захотеть… Так что попала ты, Вась.

Ничего не отвечаю, вздыхаю уныло.

— От них вчера ночью удирала?

Киваю.

— Они… Чего-то сделали? — осторожно интересуется Маринка, уже с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Ну… Целовали… — мне стыдно это говорить, смотреть на нее стыдно.

— И все? — неверяще уточняет Маринка, — только целовали?

— Ну… Дрались еще… Друг с другом, — уточняю на всякий случай.

— Это понятно, — кивает снова Маринка, — они и тут с утра уже два раза подраться успели, и вчера разок. Разбили цветок с подоконника и старую парту в коридоре, на которой коменда цветы рассаживает обычно. Ух, она орала! Говорила, что выкинет нас отсюда, чтоб не водили никого! Пришлось Колеснику звонить.

— Сашка тоже в курсе?

Ужас. Это просто ужас… Все, не петь мне больше в группе. А значит, и вещички можно собирать… И зачет! Зачет!

— Не волнуйся, — пытается успокоить меня Маринка, садится рядом, на кровать, обнимает, — Колесник все уладил! Орал, конечно, что ты их подставила. Сегодня и завтра выступления какие-то…

— Ох… Блин…

— Ага… Но сказал, чтоб я чего угодно делала, но тебя к понедельнику подняла на ноги, — Маринка запинается, а затем добавляет, — денег прислал. На лекарства. Но мне не надо. Твои… Они, короче, тоже приволокли. Всего.

Она кивает на стол, где расставлено множество баночек, а еще упаковки с соками, фрукты в неизвенной корзинке и полно всего другого.

— И врач скоро снова придет. Они вызвали.

— Когда? — я ошеломленно озираюсь, пытаясь понять, сколько еще событий произошло, пока я была не в себе.

— Вчера был, — охотно делится Маринка, — ты не помнишь?

Отрицательно качаю головой. Я вообще плохо вчерашний день помню, все как в тумане.

— Сказал, что у тебя простуда и что-то нервоне, скорее всего. Потом приходили медсестры, брали анализ крови, результаты вчера вечером пришли, я сразу врачу отправила по вайберу, чтоб расшифровал… — С каждым словом Маринки я все больше и больше прихожу в оторопь.

Врач… Анализы на дому… Расшифровка… Повторный прием… Это сколько же все стоит???

— Все в норме, короче, если надо, у меня на почте все есть данные. И вот сегодня врач придет, посмотрит тебя.

— А деньги… — выдавливаю я, заранее ужасаясь возможной сумме.

— Не взяли, — пожимает Маринка плечами, — сказали, что все уже оплачено. А твои натащили лекарств, а еще еды всякой. Вон, полный стол и холодос. Ставить некуда. К нам уже делегации со вчерашнего дня ходят, выпрашивают пожрать. Ты бы видела, чего притащили!

Мне даже сказать нечего, до того шокирующая информация. И стыдно, все еще невозможно стыдно. Весь универ теперь знает, что они меня… вдвоем… Сто процентов знают! Парни, похоже, вообще ни о чем не думают и ничего не стыдятся, устраивая вокруг меня бои гладиаторов.

А что будет, когда они успокоятся? Или выпустятся? Я с чем останусь тут? даже если ничего у нас не будет, а у нас ничего не будет, это точно, я еще не настолько свихнулась, чтоб позволить кому-то из них… Ох… Да, я не настолько свихнулась… То все равно не отмыться! Мне никогда не отмыться теперь!

— Чего плачешь? — Маринка вытирает слезы с моих щек, опять обнимает, — ну хватит…

— Так стыдно, Марин… — выдавливаю я из себя, захлебываясь рыданиями, — так стыдно… Все же думают, что я, что я… Шлю-у-ууха-а-а…

Маринка на мгновение застывает, а затем начинает смеяться.

— Ну ты дурочка, а? — она обнимает меня сильнее, гладит по голове, — да тебе вся общага завидует! Какая шлюха, ты чего? Ты сейчас — самая популярная девчонка в универе! Вокруг тебя такие шаманские пляски, ты себе представить не можешь! Мне даже завидно чуть-чуть… Хотя, нет, не завидно. Если твои парни в сексе хотя бы в половину будут такие же, как мой Тигрик… Ох, блин, Вась… Запасайся восстанавливающей мазью. Я тебе потом скажу, какой.

— Это ты о чем? — всхлипываю я, в горе своем пропустив половину слов и наставлений подруги.

— Ни о чем, — вздыхает она, — потом поймешь. Мой тебе совет: выбирай Лиса. Он, говорят, поменьше.

— Ну да, он пониже ростом… — соглашаюсь я, удивляясь, зачем говорить о том, что и без того очевидно.

— Ох, Вася, Вася…

— Ну что же, фраза “Студент — не тот, кто хорошо учится, а тот, кто хорошо выкручивается” полностью подтверждается вашим поведением… — преподаватель смотрит на меня поверх очков, внимательно, устало и чуть насмешливо, — выкручиваетесь вы отменно…

— Но я и в самом деле болела… — мямлю я, сжимая в потеющей ладони справку от врача, — вот…

— А вам, Василиса, даже выкручиваться не надо. За вас это делают ослепленные вашей красотой мальчики… — вздыхает преподаватель, не обращая внимания на справку и мои невнятные оправдания, — вот только многовато их, на мой взгляд… Саша Колесник прибегал, со своей командой, потом Лисин, потом Каменев, который на моей памяти вообще дорогу к кабинету никогда и не знал даже. А тут отыскал… Следопыт. И еще кого-то приносило, да… Вислова, что ли? И Звягинцева приходила… Короче говоря, после Каменева я перестал удивляться и считать.

— Я-а-а… Я правда… Я не просила…

— Ну конечно не просила. Они сами. Мальчики, чтоб вы понимали, Василиса, любят проявлять инициативу, особенно, когда объект ее — хорошенькая девушка… Но да ладно, — профессор откидывается на спинку стула, машет рукой, — передайте своим защитникам, что они могли бы не усердствовать столь… усердно. Я собирался ставить вам автомат.

— О-о-о-о…

— В конце концов, я не слепой и вижу потенциал. Вы — прилежная студентка, Василиса, и умненькая девочка, а это большая редкость в наше время… Н-да… Вот только с мальчиками все же поосторожней… Не все среди них альтруисты… Н-да…

В кабинет начинают заходить первокурсники с другого факультета, и профессор отпускает меня со словами:

— Будете их… э-э-э… благодарить за заботу, передайте, что я всех запомнил. Звягинцевой можете не передавать. Я сам на пересдаче упомяну, н-да…

Почему-то звучит это на редкость угрожающе, но я не решаюсь выяснять подробности, торопливо киваю и выхожу из кабинета.

Перед тем, как захлопнуть дверь, слышу, как профессор уже другим тоном начинает распекать студентов:

— Результаты пятничного зачета меня невероятно удивили! Таких нелепых ответов я вообще никогда не слышал, а слышал я много чего… Не сметь трогать фикус! Вокруг него этот университет построен!

Ой-й-й…

Похоже, у них все еще хуже с историей психологии, чем в нашей группе. А у нас треть на пересдачу отправилась, кстати. Я, когда узнала, прямо помолилась, что меня бог отвел от позорища. Лучше вообще не являться, чем сидеть перед профессором и потеть от ужаса.

Без сил опускаюсь на лавочку в рекреации, обдумывая только что услышанное и испытывая невероятное удивление.

Ну надо же!

Они обо мне беспокоились!

И Колесник, несмотря на мат и телефонные угрозы лишить меня процента от гонораров. И ребята из группы, боже… Слезы умиления просто! И Лис! Пришел! Сам! И что-то же говорил… И Камень! Камень, которого в универе видят по большим праздникам и, если встречают, переходят на другую сторону коридора, крестясь при этом! Он пошел к профессору разговаривать про мой зачет!

Боже… Мало мне предыдущей славы…

Чем я так тебя прогневила?

Нет, понятно, я была плохой девочкой, я не ходила на субботние молебны, я отказалась убираться в молельном доме, не слушалась родителей, не стала женой брата Игоря, наконец! А он — тот, кто говорит от лица Создателя!

Это все плохо, плохо, плохо, да!

И теперь меня наказывают…

Дурной славой, сумасшедшими поклонниками и, самое главное, ужасными, полными разврата и безумия мыслями и желаниями!

Это все — наказание!

Как я раньше не додумалась?

— Ну что, малыш, как прошло?

Я не успеваю отследить момент, когда рядом садится Лис, кладет ладонь мне на плечо, очень нагло, по-собственнически.

— Граблю убери от нее, — с другой стороны меня подпирает горячее тело Камня, он ревниво хмурится и отбрасывает ладонь Лиса с моего плеча.

Лис с этим категорически не согласен, он толкает в плечо Камня, тот отвечает, и они принимаются спихивать друг друга с лавочки прямо через меня!

Да блин! Только еще одной драки мне не хватает для полноты картины!

Я взвиваюсь, выкручиваюсь и умудряюсь каким-то образом вырваться из их лап. Отпрыгиваю в сторону и поворачиваюсь, резко скомандовав:

— Сидеть!

Парни, которые уже было дернулись ко мне, падают обратно на сиденье и замирают, подавшись вперед, словно на низком старте, словно одно мое неверное движение, и сорвутся с места! Ко мне!

Я на полсекунды застываю, перебарывая природную скромность и стыд. Как показывает практика, эти качества — совершенно лишние при общении с такими… такими…

— Вы… Вы что устроили? — страшным шепотом, потому что пара началась вообще-то, и в рекреации тишина, начинаю я, — вы зачем ходили к нему? Вы хоть представляете, что он подумает, а?

— Вась, а тебе не похер? — так же тихо, но как-то очень-очень развратно урчит Лис, улыбаясь шало и довольно, — главное, чтоб зачет поставил, да?

— Ты… — я в поисках поддержки смотрю на Камня и вижду в его лице мрачное единодушие со словами Лиса, — вы… рехнулись? А? Вы же мне обещали! Вчера! И сегодня утром!

— Ну так мы же к нему еще в пятницу ходили, — пожимает плечами Камень.

— За… Ох… Зачем???

— Как зачем? — все с тем же легким недоумением отвечает он, переглядывается с Лисом, снова пожимает плечами, — мы виноваты, что ты заболела. Нам и разруливать…

— А вы в курсе, что, кроме вас, тут побывал Колесник, Рафик, Артем? И еще бог знает, кто? Боже… — я закрываю лицо ладонями, — боже… Какой стыд…

У меня в глазах темнеет, накатывает слабость, и в следующее мгновение я оказываюсь заперта между двух горяченных твердых тел парней. Они подхватывают меня, тяжелые ладони скользят по талии, плечам, груди, жаркий шепот добавляет слабости в голову и ноги:

— Никакого стыда, малыш…

— Забудь, маленькая.

— Никто ни слова не скажет, не посмотрит…

— А если посмотрит, скажешь мне.

— И мне.

Боже… Какие непроходимые, непробиваемые… Гады…

— Вы во всем виноваты, — шепчу я обессиленно, уже не пытаясь вывернуться, умирая от их напора и безумия, — вы… Вы мне обещали, обещали…

Они и в самом деле обещали, что не будут давить. Что больше не сделают ничего, что хоть как-то бросит тень на мою репутацию.

В воскресенье, вчера, когда пришли ко мне в комнату, предварительно, как я уже потом поняла, обезвредив Маринку при помощи Тигра.

Они принесли продукты, а еще — теплый и безумно красивый пуховик. И мой пуховик, благополучно забытый в лаборантской кабинета биологии, тоже принесли!

Я не хотела ничего брать, никого видеть. И вообще планировала в понедельник подавать заявление на перевод в другой университет и даже подыскивала варианты, потому что за эти выходные в полной мере осознала, что произошло.

И что жизнь моя, такая тихая, спокойная, незаметная, уже никогда таковой не будет.

Ну и мои соседки по общаге тоже не позволили оставаться в счастливом неведении.

Столько злобных взглядов, ехидных разговоров за спиной и прямых обвинений в лицо я никогда не получала!

И, если бы не заступничество Маринки, регулярно гонявшей от нашей комнаты общажных сплетниц и завистниц, то я бы, наверно, не выдержав, сбежала к родителям!

Но подруга проявила себя настоящим бойцом, и я, в итоге, смогла несколько часов спокойно поплакать на своей кровати без посторонних взглядов.

— Блин, Вась, ну а чего ты хотела? — вздыхала Маринка, сидя возле меня с кружкой дымящегося напитка, который прописал доктор, — вокруг тебя пляшут два самых охеренных парня универа… Ты думала, что? Что тебя по-прежнему все будут любить? Привыкай… Главное, чтоб порчу не навели, бляди завистливые. Ой… Тигрик звонит! Да, милый! Возде общаги? Но ты же, вроде… Ой, ну только на полчасика… У меня тут Васька болеет… Ага. Ну, конечно, не случится! Что не надевать? Ой…

Она положила трубку, повернулась ко мне, смущенно и счастливо улыбаясь.

— Иди уже, — вздохнула я, — хватит нянькой возле меня сидеть.

— Я на полчасика! — залопотала Маринка, спешно накидывая пуховик прямо на домашний халатик и избавляясь от трусов.

Я стыдливо отвернулась, заметив эту пикантную деталь.

Какая она все-таки безбашенная!

— Никому не открывай! — строго предупредила она, — а то воспользуются моментом, сучки!

Я кивнула, не поворачиваясь. Маринка повозилась еще немного, впихивая ноги в дутики, затем щелкнула дверь.

Я закрыла глаза, стараясь отрешиться от тревожных мыслей о дальнейшей своей горькой судьбе, когда замок на двери щелкнул еще раз…

То, что Лис и Камень спокойно открыли замок, ключа от которого у них, по идее, не было и быть не должно, не удивило. А вот выражение их лиц — очень даже.

Или это мне с перепугу показалось, что они взволнованы? Глаза как-то подозрительно блестели у обоих… Правда, поняв, что я вполне в себе, сижу на кровати уже и ошарашенно пялюсь на них, парни тут же всю взволнованность растеряли. Лица их синхронно сделались довольными, Лис улыбнулся своей сногсшибательной улыбкой, а на хмуром лице Камня прорезалось что-то похожее на дружелюбную усмешку.

— Малыш… — Лис, как всегда, среагировал первым, пихнул сумки, которые держал в руках, Камню, шагнул ко мне, опустился перед кроватью на корточки и мягко коснулся щеки, так нежно, что мурашки по коже побежали. Заглянул в глаза. — Ты как?

— Охуеть, картина! — Камень, офигев от манер Лиса, одним небрежным движением превратившего его в носильщика, скинул все, что ему дали, и то, что сам нес, на пол, и тоже шагнул ко мне. Правда, на корточки не стал присаживаться, а просто потеснил Лиса, из-за позы довольно неустойчивого, и, наклонившись, легко подхватил меня под локти и приподнял с кровати. Я лишь ойкнуть успела! — Маленькая, привет!

С этими словами он, не обращая внимания на Лиса, с матом поднимающегося с пола, жадно поцеловал меня в губы.

И, ох, какой фейерверк к голове запустился! Я даже не ожидала ничего подобного! Опытные губы Камня напористо и сладко терзали меня, настолько обезоруженную этим, что ни о каком сопротивлении и речи не шло! Я лишь пораженно позволяла себя целовать, покорной тряпочкой вися в мощных объятиях Лешки. Где-то на заднем плане злобно матерился Лис, что-то рыча про нарушение договора, и про то, что так нечестно, неправильно, и что он тогда тоже нихрена не будет сдерживаться. Это бормотание, завистливое и горячее, почему-то не мешало, а лишь добавляло безумия в нашу, и без того безумную ситуацию.

Камень остановился сам, оторвался от моих губ, замер, тяжело дыша и изучая мое растерянное лицо темным поплывшим взглядом. В его глазах я видела свое отражение, и это отражение казалось мне чужим. Неправильным. Порочным.

Я вцепилась в каменные предплечья, неосознанно царапая их, запрокинула голову, коса моя оттягивала затылок, тяжело вися вдоль спины и спускаясь ниже бедер.

И, клянусь, если бы в этот момент в голову Камню пришла мысль отпустить… То я бы не устояла на ногах. Хотя, шанса упасть у меня все равно не было: справа и чуть позади ощущалось горячее, напряженное присутствие ревнивого Лиса. Он не трогал и уже ничего не говорил, просто смотрел. И его взгляд, жадный, собственнический, казалось, был готов поглотить меня, всю, целиком.

От вернувшегося ощущения, что я снова между двух хищников нахожусь, способных и, главное, желающих разорвать меня пополам, по телу прошла волна дрожи.

Я выдохнула, приходя в себя, перестала царапать запястья Камня и уперлась ему ладонями в грудь.

— Пусти ее, урод, — тут же среагировал Лис, привычно и удобно устраивая свои лапы на моей талии и пытаясь вытянуть из объятий соперника. — Напугал, каменный долбак!

Камень, даже не замечая, казалось, попыток Лиса, только шумно дышал, ноздри его подрагивали, жадно впитывая мой запах.

Боже… Как зверь…

Они оба ведут себя, словно самцы в дикой природе. Делят меня. Атавизм какой… Как там в психологии? Примитивные реакции? Пирамида Маслоу… Хотя, нет, пирамида — это из другой оперы…

— Я тоже хочу… — продолжал Лис, применяя силу и упорство, все больше и больше захватывая плацдарм, — поздороваться!

Ох, если он таким же манером примется здороваться, то от меня не останется ничего!

— Я хочу сесть, — высказала я свое мнение, не особенно рассчитывая, что услышат.

Но, что удивительно, услышали!

Камень, все так же не позволяя Лису проявлять хоть какую-то инициативу и показательно не замечая его лапы на моей талии, просто шагнул чуть вперед и усадил меня обратно на кровать. Заботливо укутал одеялом так, чтоб даже плечи были закрыты.

Зыркнул злобно на крутившегося рядом в ревнивом порыве Лиса:

— Она болеет. Отвали, сучара.

— Да блять! — возмутился несправедливостью Лис, — кто бы тявкал! Сам ее облапал! А я, значит, отвали? Ты не охуел? Как ухо, уже не болит?

— Печень проверь еще раз, рыжий урод. И на обследование почек запишись.

— С почками все в порядке! Ни разу не попал, косой придурок!

— Это пока…

Парни переругивались, довольно ядовито, но, что удивительно, без особого накала. Очень сильно их препирательства отличались от той первоначальной кристально чистой ярости, с которой они набрасывались друг на друга.

Я наблюдала за этим непонятным для себя преображением с удивлением и растерянностью.

И вообще, их слаженность во многих действиях, их чуть поугасший дух соперничества, наводили на тревожные мысли.

— Что вам нужно здесь? — спросила я, прерывая обмен колкостями.

— Пуховик тебе принесли, — Лис порылся в сваленных на пол пакетах, достал невероятно красивый нежно-розовый пуховичок, больше похожий на облако зефира, чем на верхнюю одежду.

Я не смогла сдержать восхищенного выдоха, настолько мне понравился и цвет, и фасончик. Модный, объемный такой. И теплый, наверно… В таком ходить — одно удовольствие… И я мечтать ни о чем подобном не могла… Стоп! И не могу! Не могу мечтать!

— Это не мое, — нахмурившись, я с сожалением отвела взгляд от нежного чуда.

— Твое, малыш, — Лис встряхнул пуховик и, подойдя ко мне, набросил сверху, предварительно раскутав плечи от одеяла. — Вот так… Нравится?

Я невольно вдохнула ни с чем не сравнимый аромат новой, качественной вещи, не удержавшись, провела ладонью по ткани… Красиво как… И мягко… И какая же я дешевка, оказывается… Так легко меня купить…

— Нет, — я решительно сняла с плеч пуховик, протянула его Лису, — я не возьму.

— Да почему, блин? — с возмущением спросил он, не собираясь забирать у меня подарок.

— А я тебе говорил, что тупая затея, — усмехнулся Камень, до этого молча наблюдавший за происходящим, — маленькая, я твой пуховик привез.

И он достал из еще одного пакета мой пуховичок! Тот самый, что остался забытым в лаборантской кабинета биологии!

Я разулыбалась, принялась благодарить:

— Спасибо огромное! Я думала все, ушел пуховик мой…

— Да погодите вы, — повысил голос Лис, с недоумением поглядывая то на меня, то на Камня, — а че происходит? Малыш, — обратился он ко мне, — нахрена тебе этот старый, а? Тебе не нравится розовый? Может, хочешь шубку? Или другой цвет? Или еще чего-то? Ты скажи, все будет!

— Мне не надо! — замотала я головой, — у меня есть мой. Вот, Лешка принес, спасибо большое…

— Лешка, значит… — Лис нехорошо прищурился на Камня, тот ответил ему высокомерным хмыком. Лис оскалился в ответ, снова повернулся ко мне, — я не заберу ее все равно, малыш. Хочешь — выкинь. Или отдай кому-нибудь.

На этих словах я инстинктивно вцепилась в мягкую ткань куртки, и Лис, от которого не укрулся этот жест, лишь улыбнулся довольно.

— Ну вот и отлично. Мы еще жратвы купили всякой.

Он кивнул на оставшиеся пакеты, я снова замотала головой, но тут уже вступил в игру Камень. Он сурово сдвинул брови и отрезал решительно:

— Даже не думай. Тебе надо поправляться.

— Да с чего такая забота? — не выдержала я, глядя по очереди то на одного, то на второго, — что вам надо от меня, а? Это… — тут меня осенила простая в своей пошлости мысль, — это спор, что ли, какой-то ужасный?

— Спор? — удивленно поднял брови Лис, а Камень нахмурился с недоумением.

Они, видимо, чуть успокоившись, расселись неподалеку от меня. Лис — на шатком табурете, который явно доживал последние дни. Камень, по простому сдвинув чуть ли не к моей кровати неподъемное древнее, старше меня, наверняка, кресло, непонятно, каким образом затащенное кем-то в комнату. Маринка говорила, что это кресло тут — долгожитель, не одно поколение студентов пережило, и со своего места у окна ни разу не двигалось. Потому что вросло туда корнями.

Камень эту громадину сдвинул играючи, даже не заметив ее веса.

И теперь сидел прямо напротив меня, чуть подавшись вперед и уперев тяжелые руки локтями в колени.

Парни опять зажимали меня в ловушку, и в этот раз, кажется, без надежды на спасение.

Хотя…

Похоже, мы настроены на разговор. И это хорошо. Этим надо пользоваться! Пока позволяют.

Я откинулась чуть назад, опираясь спиной в прохладную стену, повыше подтянула одеяло, снова закутывая плечи, и принялась пристально изучать напряженные лица парней.

Лис, с нескрываемым сожалением отследивший, как я прячусь в одеяле, переглянулся с Камнем, прищурился злобно, поняв, что Камень тоже за моими движениями наблюдает, снова повернулся ко мне.

— Какой спор, малыш? — спросил он.

— Простой… — я пожала плечами, — ну, как там у вас, парней… Кто быстрей… Э-э-э…

— Трахнет? — договорил за меня Лис то самое пошлое слово, которое мне неловко было произносить вслух.

Я кивнула.

— Малыш… — Лис улыбнулся, покачал головой в удивлении, — ты реально думаешь, что мы поведемся на такое дерьмо? Хотя, за этого долбака я не могу говорить, но вот я…

В этот момент Камень едва уловимым движением саданул кулаком по ножке табурета, та подломилась, и Лис, сдавленно матерясь, повалился на пол.

Правда, вскочил быстро и как-то очень красиво, словно танец исполнял.

Развернулся к Камню, злобно сверля его взглядом, я испугалась, что тут сейчас опять будет драка, а у меня еще нет столько сил, чтоб разнимать этих зверюг, но Лис сумел сдержаться.

— Я тебе это припомню, урод, — прошипел он, а затем… Просто сел на мою кровать!

В ноги, правда, мне пришлось чуть поджать ступни. Но все равно несоизмеримо ближе, чем Камень, оказался!

Со стороны Камня раздалось матерное рычание, но Лис, полностью игнорируя его, устроился поудобней, протянул ладонь и прямо по одеялу ухватил меня за ступню, погладил… Легко и мягко. Приятно.

— Убери от нее грабли! — рявкнул Камень, но Лис лишь улыбнулся насмешливо и ничего не ответил.

И руку не убрал.

Камень стал приподниматься со своего места:

— Договорились же!

— А ты, я смотрю, очень херово договоры исполняешь, — не остался в долгу Лис, — как зашли сюда, так и перестал сразу… А с меня требуешь… Не охуел ли ты, а?

— Прекратите! — повысила я голос, и, пользуясь тем, что меня опять послушали почему-то, продолжила, — что за договор еще?

Парни замерли, затем переглянулись, явно раздумывая, что отвечать и отвечать ли вообще на мой вопрос. Лис продолжал при этом машинально гладить мою ступню, а Камень хмурился, и по лицу его было понятно, что там, в мозгах, серьезная работа идет.

Я, еще больше взбудораженная и напуганная тем, что могу сейчас услышать, явно же что-то нехорошее, не зря же они вот так себя ведут странно, сурово сдвинула брови и резко дернула ногой, выдергивая ступню из ласковых пальцев Лиса.

— Ну? — не знаю, откуда столько дерзости и наглости нашлось во мне, но напирала я серьезно. И отступать не собиралась.

— Блять… — выдохнул после паузы Камень, злобно посмотрел на Лиса, — а все твой язык длинный! Без костей, сука! Нет, чтоб в жопу его себе запихать!

— Сам виноват, — огрызнулся Лис, с досадой убирая ладонь с покрывала. Все равно щупать было уже нечего, я ноги под себя поджала, обе, во избежание диверсий, — нехер было грабли распускать!

— Да ты, сучара… — начал Камень, но я опять бесцеремонно влезла в перепалку.

— Стоп! Потом доругаетесь! Сначала про договор!

Сказала и сама себе в очередной раз удивилась: надо же, все больше и больше наглею! И откуда что берется? Неужели, мама права, и это все — тлетворное влияние свободной самостоятельной жизни? Если так, то мне, пожалуйста, дайте вдвойне! Потому что именно уверенности в себе мне никогда и не доставало.

Парни, между тем, еще немного посверлили друг друга злобными взглядами, а затем Лис, вздохнув, повернулся ко мне и улыбнулся:

— Малыш… Да ничего такого, на самом деле… Ты чего завелась-то? Тебе вообще нервничать нельзя… Отдыхай лучше. Хочешь, я тебе массаж сделаю?

— Вот ты сука! — мне показалось, или в голосе Камня звучало практически восхищение?

— Сейчас не время просто… — ласково продолжил Лис, вообще не реагируя на праведное возмущение Камня, — тебе надо расслабиться… Я помогу…

Я моргнула удивленно, осознав, что он как-то очень уж близко сидит. И руки его уже, практически, под одеялом! Как это случилось? Когда, главное?

Судя по возмущенному мату Камня, он тоже смену диспозиции заметил и оценил. И тут же принял серьезные меры.

Скользнул с кресла, опускаясь коленями прямо на пол передо мной, протянул руки, оказавшиеся неимоверно длинными. Я отшатнулась, но он успел сграбастать меня прямо в одеяле и подтащить к краю! К себе ближе!

Лис, мягким котом подбиравшийся все это время по кровати ко мне, только рот раскрыл в удивлении!

Камень же, не теряя ни минуты, резво облапил меня своими медвежьми ладонями, как-то прямо плотно очень, сильно, потянул на себя, и я, ойкнув, повалилась вперед, едва успев упереться руками в его плечи.

— Маленькая… Это все хрень, — серьезно глядя мне в глаза, заявил он, — ты скажи, что со мной хочешь быть, и все. И никакого гребанного договора…

— Блять, да ты — читер! — рявкнул за моей спиной разозленный Лис, — вот не ожидал такой подставы! А на ринг ты так же выходишь, а? Понятие “честный бой” тебе не знакомо?

— Что? Что это значит? — я, по-прежнему упираясь ладонями в плечи Камня, повернулась к Лису, и тот, оказывается, уже давно придвинувшийся по кровати близко-близко, поймал момент моего поворота и придержал за подбородок, сладко выдохнул в губы.

— Это значит, малыш, что тебе надо будет выбрать… И ты же правильно выберешь, да? Ты же заценила, что я могу?

— Когда это еще она успела заценить? — проревел злобно Камень, — не пизди! Тигренок смотрел! И парни поглядывали! Ты нихера не успел! И Вася не из тех дур, что на тебя, сладкого сучонка, ведутся! Да, Вась?

— Да, Вась? — Лис все еще не отпускал моего подбородка, смотрел настойчиво и жарко, — расскажешь ему? М? Все-все?

— Вася… Маленькая… — недоверие и отчание в рычащем голосе.

— Малыш… Не бойся… Просто скажи, что ты передумала… И хочешь со мной быть… — сладкое, манящее обещание в ласковом шепоте…

И я между ними — в медленном, таком болючем огне! И электричество зашкаливает — тысячи вольт! Я — плохой проводник! Я сгорю первая! Я — уже горю!

— Вы… Вы договорились, кто первый? — немеющими губами уточнила я. Чуть отклонилась назад, чтоб видеть одновременно обоих.

Жесткие ладони Камня еще больше потяжелели, горячее дыхание Лиса у виска обжигало.

Я поняла, что если они сейчас подтвердят, если реально договорились про… это… То… Я не знаю, что… Но я что-то сделаю… Что-то ужасное. Но правильное. Выгоню их, пошлю к чертям. И никогда больше ни на одного из них не посмотрю.

— Мы договорились, малыш, — наконец, мягко прошептал Лис, — что, пока ты не выберешь… Мы будем с тобой.

— Что? — это они о чем вообще? — Как это?

— Все просто, маленькая, — пробубнил Камень, — ты должна выбрать. Меня или этого… Хотя, я не понимаю, какой может быть разговор… Мы же с тобой все решили. Ты сказала, что будешь со мной.

— Я не говорила… — едва слышно сказала я, ощущая, как щеки уже не горят, а пламенеют. Не так я хотела с ним поговорить, не в такой обстановке! Только не с радостным горячим дыханием Лиса у шеи! Он, кажется, сейчас слюной подавится, боже!

— Она не говорила, блять! — торжествующе рассмеялся он, — я так и знал! Так и знал, что это все — наебка! Ах ты, гребанный читер!

— Она не отрицала! — Камень зло зарычал и потянул меня к себе, словно пещерный человек — добычу, но Лис, воодушевленный открывшейся правдой, положил ладони на мои плечи и, оказавшись позади, мягко потерся носом о макушку, игнорируя попытки Камня стащить меня с кровати себе на колени.

Я снова ощутила себя игрушкой-антистресс, которую тянут друг у друга два злых хищника, и дернулась, стремясь вырваться из их жарких лап.

Как ни странно, это получилось сделать.

Я вскочила с кровати, оставив на милость завоевателей свое одеяло, тут же жалко обняла себя руками, прячась от слишком уж пронзительных взглядов парней, а затем прихватила со стула халатик и плотно закуталась в него.

— Я не отрицала, потому что ты мне не дал слова сказать! — ну, а чего уже терять? Да, разговор получился неправильный и не вовремя, но тут уж ничего не поделать. — Ты меня ошеломил… И смутил… И… Я вообще, даже не целовалась никогда! А ты…

— Малыш, не бойся его, — Лис мягко и текуче поднялся с кровати, шагнул ко мне. Взгляд его теплых ласковых глаз был убаюкивающе нежным. Непривычным. И чудилась мне за этой нежностью жесткая хватка хищника. — Иди ко мне. Он тебя больше не напугает…

— Да не пугал я ее! — Камень смотрел крайне расстроенно и даже обиженно, — маленькая, но тебе же понравилось! И вообще… Мы же переписывались потом! И ты… Ты писала мне! И поддерживала… И вообще… Ты — моя! Я сразу сказал! А этот сучара влез!

— Я тоже сказал!

— Да у тебя каждый день новая девка! Кто там слушает, что ты мелешь?

— А у тебя — нет?

— Замолчите оба!

Тишина, наступившая вслед за моими словами, удивила в первую очередь меня саму. Надо же, как умею, оказывается!

Парни переглянулись, видно, тоже не ожидая от меня ничего подобного.

А я, воодушевившись своей маленькой победой, продолжила:

— Вы оба с чего-то решили, что я хочу быть с вами! А если я не хочу?

— Не ври себе, малыш, — все так же мягко улыбнулся Лис, а Камень только нахмурился недоверчиво.

— Не хотела бы — не отвечала так, — проворчал он.

— Я же говорила… У меня жених… — вспомнила я свою палочку-выручалочку.

— Не звезди, — Лис чуть ли не глаза закатил, — мы поспрашивали у твоего друга, Весика. Нет у тебя никого. Только мужик, которого тебе предки сватают. Но ты переехала в общагу, ни разу с ним не встретилась… Значит, жених — наебка. И про других мужиков — тоже. Весик подтвердил… Вначале отпирался, но мы смогли… вдохновить на честность.

— Угу… — Камень машинально потер кулак, — а заодно объяснили, что не стоит пиздеть не по делу… Он больше не будет.

Ох… Бедный Тошка… Хотя… Так ему и надо! Такое врать, это же подлость какая!

Я, конечно, никакой благодарности к парням не испытала, да и не позлорадствовала, поняв, что Тошке попало за свой грязный язык. Создатель наказал, вот и все. Как это… Мгновенная карма, вот.

Хорошая религия, да… Может, мне в индуизм податься?

— Все равно, — я решила не тратить время на объяснение своей позиции по поводу жениха, и вернулась к прежней теме, — я никому ничего не обещала! И не позволяла себя так… Трогать! Вы меня напугали тогда…

— Малыш…

— Маленькая…

— Стоп! — ну надо же, опять двинулись ко мне! И снова одновременно! Синхронисты чертовы! Я выставила обе ладони перед собой, отступила еще на шаг, — напугали! Я не ожидала! И не хотела! И… Я вас боюсь!

— Не надо бояться…

— Маленькая…

— И не понимаю, что вы… Почему вы так себя ведете? Словно с цепи сорвались! Полно же других девушек вокруг! Зачем вам я?

Парни тормознули, переглянулись… И снова посмотрели на меня.

— Если б я знал, маленькая… — с тихим выдохом и мукой во взгляде ответил Камень.

А Лис только улыбнулся.

— Так бывает, малыш… Ты не поверишь, как я старался… Не замечать тебя…

— Вот и не замечал бы!

— Не могу. Не получается.

— Никак не получается, маленькая, — гулким эхом повторил за Лисом Камень.

Ох…

Мне было страшно, жутковато, напряженно…

И, бог мой, как приятно! Как безумно приятно от их слов! И их взглядов.

И искренности, сквозящей в них.

Вот только что делать дальше? Они же ответа ждали… И прямо немедленно!

— Но я… — я растерянно подбирала слова. Подбирала, подбирала… И так и не подобрала, в итоге! Сказала, как думала, — я не могу выбрать!

Они снова переглянулись, словно договораиваясь о чем-то.

И повернулись ко мне.

— Тогда, маленькая, — спокойно постановил Камень, — мы будем тебе помогать.

Мне показалось, что я ослышалась. Помогать? Это каким образом? Так, как до этого? Ох… Даже вспоминать страшно!

И спрашивать, уточнять, тоже страшно! А вдруг, права окажусь? И что мне со всем этим делать тогда?

— Я… — фух… выдохнуть… собраться. — Я хочу отдохнуть. И не хочу больше ничего слышать про… выбор.

Парни переглянулись снова, а затем синхронно качнули головами.

— Хорошо, малыш, — снова мягко улыбнулся Лис, — отдыхай… Ты же завтра еще отлеживаться будешь?

— Нет! У меня непонятно, что с зачетом там… И вообще… Я уже в норме. Практически.

— Но, маленькая… — вступил Камень, но я его оборвала.

— Все, пока. Вам пора.

— Окей… — после краткого молчания, сказал Камень и неожиданно мягко скользул в мою сторону! Да так быстро, так мгновенно это у него получилось, что я обомлела! От Лиса такая прыть была ожидаема, но от этого громилы… А, оказывается, он фору Лису запросто даст!

— Маленькая… — я оказалась в кольце его рук быстрее, чем вздохнуть успела. Выдыхала уже в его губы. — До завтра…

Лешка коснулся меня нежно-нежно и до того чувственно, что я не смогла ничего возразить. Не захотела. Хотя, меня опять никто не спрашивал, но… Это было ужасно вкусно.

Сзади неразборчиво и досадливо выматерился Лис, а затем тоже оказался рядом и легко, играючи, вытянул меня из кажущихся железными лап Камня.

Тот только зубами скрипнул.

— Я тебе приснюсь… — шепнул Лис и быстро, грубовато поцеловал. И это было ужасно порочно.

Правда, длилось тоже секунду, потому что Камень, злобно сверкая глазами, дернул Лиса в сторону двери, выкинул за шкирку за порог и, напоследок ошпарив меня огненным обещающим взглядом, защелкнул замок.

А я, постояв секунду, почувствовала невероятную слабость в ногах и с трудом добралась до своей кровати.

Рухнула на нее, машинально заворачиваясь в покрывало, скрутилась в позе ребенка, прижимая колени к груди, уставилась в серую стену, ничего не видя перед собой.

Что это было, боже… Что со мной? Почему я позволяю им это все делать с собой? Почему они все это делают?

Это же… Это же неправильно совершенно!

И почему сейчас во мне не ужас и стыд, которые должны бы быть, а огненные воспоминания о невероятных сладких и порочных поцелуях? О взглядах, таких разных, но таких одинаково горячих и многообещающих? Почему сердце не замирает от страха, а сладко сжимается от… предвкушения? Чего? Чего?

Они говорят выбирать… Но как? Как? Я не хочу выбирать! Я не могу выбрать! Я вообще не могу думать ни о чем таком! Сразу все в голове путается, а внутри горит, горит…

Как такое может быть?

Я сумасшедшая, что ли? Ведь нельзя же… Мама говорила… И брат Игорь… О-о-о-о! Зря про него вспомнила! Или не зря? Хоть в себя пришла чуть-чуть!

Тихонько открылась и закрылась дверь.

Я повернулась и увидела Маринку, с бессмысленной улыбкой прислонившуюся к обратной стороне двери.

Она выглядела невероятно расхристанной, измученной, затисканной, зацелованной… Счастливой.

— Ты не спишь еще? — заметила она мой взгляд, — спи давай! Я тоже сейчас лягу… Ох… До кровати бы дойти…

Я, ни слова не говоря, повернулась обратно к стене, закрыла глаза.

За моей спиной шебуршала по комнате Маринка, нетвердо ступая по полу и постоянно чертыхаясь себе под нос.

И в тот момент я позавидовала ей. Потому что выбирать ей не требовалось. Все и без того понятно…

Боже, как хорошо, оказывается, когда у тебя все просто и понятно!

Почему у меня не так?

Стало ужасно обидно, я хлюпнула носом… И провалилась в сон.

На следующее утро я, посмотрев на себя в зеркало, только усмехнулась мрачно. Красотка невероятная, конечно.

Под глазами круги, на голове ужас, который невозможно привести в порядок. Ни времени нет на мытье и расчесывание моей гривы, ни сил, ни желания.

Закрутила на голове страшную гульку, натянула длинный свитер и джинсы, и, чуть прижмурившись от удовольствия, нежный розовый пуховичок, что вчера принес Лис. Мой старенький все же ужасно проигрывал по сравнению с обновкой и в качестве, и в красоте. Да и тонкий он, конечно, продувался насквозь. А мне после болезни совсем нельзя было простывать… И, в конце концов, почему я должна отказываться от подарка? Мне никто никогда ничего подобного не дарил…

А утреннее восхищение Маринки моим пуховичком лишь убедило в том, что глупо строить из себя нетакусю.

Вряд ли Лис будет требовать каких-то преференций из-за подарка. А если и будет… То получит этим пуховичком по физиономии.

У крыльца общаги я замерла, зажмурившись на ослепительный чистый снег, за ночь укрывший землю плотным ковром, вдохнула морозный сладкий воздух.

И улыбнулась, счастливо ежась от прохлады.

Все же, как хорошо, когда не болеешь! С утра ощущала я себя слабовато, но вполне уже ясно. Ночь прошла без осложнений. Если не считать за осложнения яркие и на редкость порочные сны, слава богу, неявные и без подробностей. Просто с ощущениями, острыми и даже чуть-чуть болезненными.

Но это можно списать на вполне понятную реакцию организма на стресс. Разнообразный стресс.

— Малыш, — раздался со стороны стоянки голос Лиса, и я, вздрогнув, перестала щуриться на снег и повернулась в нужную сторону, — охренительно выглядишь!

Я ничего не ответила, сложно говорить с раскрытым неприлично ртом.

Потому что картина, представшая перед моими глазами, отдавала сюрреализмом. Наглым таким, бессовестным!

На стоянке, грубо заняв сразу два парковочных места, расположился шикарный приземистый автомобиль, с обтекаемыми формами, больше похожий на гоночный болид, чем на машину. Плавные обводы, мощные большие колеса, которым нипочем любая снежная каша, наверняка. Красивый! Красивее этого аппарата был только его хозяин.

Лис, прекрасно понимающий, насколько невероятно стильно смотрелся на фоне своей невероятно стильной тачки.

Я смотрела, как Лис, усмехаясь довольно, отлепляется от капота машины, отбрасывает в сторону сигарету и идет ко мне.

Не обращая внимания на выпавших из окон общаги девчонок. И не замечая множества зрителей на стоянке.

Вот только я сразу все заметила. И, поборов первый шок, нахмурилась. Ну вот что себе позволяет?

Лис приближался, полностью, абсолютно, уверенный в своей неотразимости, и, наверно, ожидающий, что я сейчас перед ним по меньшей мере на колени бухнусь от счастья… Непонятно, с чего, кстати… Хотя, если вспомнить, как я реагировала на его прикосновения и поцелуи… И куртку, им подаренную, нацепила… Дешевая я натура, все-таки. Не стоило этого делать. Не стоило обнадеживать…

Я уже раскрыла рот и отступила назад, чтоб показать, что не собираюсь никуда падать и ничего позволять… Тем более, на людях… Когда раздался визг тормозов, и рядом с черной низкой машиной Лиса лихо встала тоже черная и тоже низкая машина Камня.

Сам он вылетел из-за руля, кажется, раньше, чем мотор заглох, и, нахмурившись, рванул к нам с Лисом.

Я поняла, что общага сейчас насладится еще одним концертом не по заявкам, и торопливо заговорила:

— Привет! Вы что здесь забыли?.. — сделала паузу и добавила, с некоторым удовольствием наболюдая удивление, такое одинаковое на таких разных лицах, — оба?

— Я тебя отвезу, — прорычал Камень, делая ко мне шаг и протягивая ладонь с вполне понятными намерениями, — привет. Пошли.

— Лапу убрал, — холодно сказал Лис, — я — первый.

— Нахуй пошел, — ответил ему Камень, дернув пренебрежительно углом губ, — не забивались.

— Не груби, мудак, — не остался в долгу Лис, — а то достану-таки до почек!

— Сучара, улетишь сейчас отсюда на своей пидорской мухобойке!

— Да ты на свою бешеную табуретку посмотри! Где отрыл? На какой свалке?

— Я на автобусе, пожалуй…

Я шагнула с крыльца и, пользуясь онемением парней, явно не ожидавших от меня подобного демарша, даже чуть-чуть успела прогуляться по тротуарчику.

Правда, совсем чуть-чуть, да, потому что скорость реакции у них была всегда на высоте.

В очередной раз заключив военное перемирие, они синхронно двинулись за мной и подхватили под локти. Тоже с двух сторон.

— Куда вы меня тащите? — поинтересовалась я, не сопротивляясь, потому как бесполезно и даже наоборот, получая небольшое удовольствие от процесса транспортировки. Пару раз даже повисеть получилось между двумя сильными парнями.

— Малыш, я тебя отвезу, говорил же, — не отступал от своего первоначального плана Лис, и Камень, засопев, ревниво прорычал:

— Я отвезу. А ты — пиздуй, куда там ехал.

— А, может, я сама решу?

Вот тут-то меня и поставили на землю. И развернули лицом. И посмотрели с ожиданием, да таким жарким, что я растерялась даже и забормотала торопливо:

— То есть, я решу, с кем ехать… Вы же меня на автобус не пустите, да? Ну, значит, чего спорить? Да?

Парни смотрели на меня, молчали… А я все бормотала и бормотала какие-то совершенно ненужные слова, стремясь за своим многословием спрятать волнение и смущение. И не пытаясь думать над общей абсурдностью ситуации. Похоже, я вполне успешно училась лавировать и подстраиваться… А, значит, принимала ее? Ужас какой… Восхитительный…

— Я с Лешей поеду… — продолжила я, и Лис нахмурился:

— Малыш…

— Отъебись, — тут же среагировал Камень и радостно потащил меня в сторону своей машины.

Я не сопротивлялась, просто перебирала ногами быстро-быстро, стремясь успеть за широко шагающим парнем.

И очень сильно надеялась, что никто из них не станет спрашивать о мотивах такого выбора. Потому что все было более чем прозрачно: у Камня в машине было просто больше места. На первый взгляд. И как-то привычней. Родней, можно сказать. А в низкопопку Лиса я банально боялась садиться.

Камень, никак, к счастью, не комментируя мой выбор, распахнул дверцу машины и посадил меня на переднее сиденье, сам пошел к водительскому, сел. И в этот момент задняя дверца хлопнула, а на моих плечах оказались смуглые расписные кисти Лиса:

— Пристегнись, малыш, этот утырок водить вообще не умеет.

Камень, страшно разозлившись и удивившись нахождению Лиса в машине, зарычал злобно:

— Пошел нахуй из тачки!

— Завали, придурок, — спокойно ответил Лис, — и заводи уже. На первую пару опоздаем. У меня лично ничего страшного, а у тебя, я слышал, Говнюк, да? Он любит в мозг ебать за опоздания…

— Разберусь, — проскрипел злобно Камень… и завел машину, больше не настаивая на немедленном катапультировании соперника из салона.

Перед тем, как выехать со стоянки только добавил мстительно:

— Надеюсь, у твоей картонки колеса свинтят, пока ты на халяву катаешься с нами.

— Заебутся обратно вкручивать, — беззаботно ответил Лис, наклонился ко мне и жарко выдохнул на ухо:

— Малыш, а чем тебе моя девочка не понравилась?

— Маленькая очень, — честно ответила я, косясь на сжавшего руль Камня. Он как раз выезжал по кольцу, не мог особенно отвлекаться. Только слушал нашу беседу и злобно шевелил ушами.

— Любишь побольше? — усмехнулся пошло Лис, а его пальцы нежно прошлись по шее. Ух… Мурашки… — Ты удивишься, насколько первое впечатление обманчивое… Тебе понравится со мной… ездить…

— Лис, я тебя выкину сейчас, отъебись от нее, договорились же! — не выдержал Камень, а я, чуть отклонившись от загребущих пальцев Лиса, подхватила тему:

— Так договор о чем был? Я так и не поняла.

— Что выбираешь ты, малыш, что непонятного? — удивился Лис.

— И что мы тебе поможем, если не сможешь… сама, — добавил Камень.

И так они это спокойно говорили, что я даже возмутиться толком не смогла. И возразить опять, что я не хочу, что вообще не планирую ничего подобного, тоже не получалось. Потому что всем присутствующим было понятно, что хочу. Может, пугаюсь такого напора, но явно очень склоняюсь… Если бы не так было, то разве бы я позволила то, что позволяла этим двоим? Нет, конечно!

И они это понимали, да и я тоже.

И это концентрированное понимание ситуации накалило обстановку в салоне до предела.

Я ничего не могла сказать, а парни просто терпеливо ждали, когда я уже полностью приму все, как есть.

— Обещайте не настаивать, — выдавила я единственное, что пришло в тот момент в голову. И снова не спросила, каким образом будут помогать. Боялась услышать ответ. Так же, как и вчера. Просто боялась. Трусиха. — Обещайте не напирать…

— Хорошо, малыш, — тихо сказал Лис, а Камень кивнул только, — обещаем. Сама решишь.

— И вы отстанете, да? Да? — продолжала добиваться я больших бонусов в договоре.

— Да, маленькая, — ответил Камень глухо, — обещаем.

Я только кивнула, больше так ничего и не придумав.

Остаток пути прошел в напряженном молчании. Камень рулил и посматривал на меня. Лис гладил по голой шее длинными татуированными пальцами и, кажется, пытался нюхать мои волосы.

Понятно, что из машины я вымелась быстрее, чем оба парня смогли сообразить и остановить меня.

Не тормозя от их удивленных окликов, я побежала к крыльцу, по пути столкнувшись с несколькикми однокурсницами и с огромным облегчением упав им на хвост.

До первой пары я носилась с девчонками, игнорируя вопросы про пуховик и машину Камня, из которой я выскочила на глазах у всего универа. Потом была пара истории психологии, начавшаяся сакраментальным:

— Ну что, друзья мои… Будем считать, что зачет прошёл успешно. Я в очередной раз убедился, что вы ничего не знаете…

И закончившаяся сложным разговором с профессором.

А теперь эти два бессовестных, забывших о своих обещаниях гада вообще не планируют меня слушать!

И я… Я тоже ничего не могу планировать…

И сделать ничего не могу…

Они трогают, гладят, шепчут что-то, настолько горячее, что мозги плавятся. И беспомощность собственная портясает. Меня качает от напряжения и страха, перемешанных с возбуждением, острым и болезненным.

Это невозможно выдержать!

Последняя мысль перед тем, как мозг отключается из-за стресса, пугащая: а если это именно так они собрались помогать мне принять верное решение???

Гореть мне в геенне огненной за то, что чувствую сейчас! И за то, что ничего не делаю, чтоб это прекратить…

Мне кажется, что еще чуть-чуть, и я бы, сойдя с ума от слабости своей, душевной и телесной, позволила бы этим двум бессовестным негодяям сделать с собой… По крайней мере то же самое, что они сделали совсем недавно, буквально в четверг на прошлой неделе, а кажется, будто в прошлом веке, настолько всего много случилось за эти короткие дни.

Мгновенно возникшие не в голове даже, а в теле, ощущения того безумного стыдного удовольствия, что испытала от наглых, умелых рук и губ этих парней, затмевают полностью даже те искры разума, что все еще, каким-то чудом, не иначе, появляются в мозгу.

— Вы… Вы все неправильно… — все же, наверно, исключительно на инстинкте самосохранения, пытаюсь сопротивляться я двойному пагубному воздействию, а парни, кажется, все больше и больше сходя с ума, уже даже не перетаскивают меня из рук в руки, как до этого, деля лидерство, а, словно придя к единому какому-то решению, слаженно трогают, гладят, и руки их не убрать никак! Не успеваю я это делать! Только, кажется, за одно широкое запястье цепляюсь, чтоб оттолкнуть, как на месте послушно соскользнувшей прочь ладони тут же появляется другая, такая же нахальная! Уворачиваюсь от горячих, слишком уж наглых губ одного насточивого хищника лишь для того, чтоб попасть во власть других, еще более горячих, обжигающе искренних и страстных!

И голова кружится, на ногах не могу устоять, да это от меня и не требуется! Все равно упасть не получится, слишком уж сильно прижимаются, слишком уж крепко держат!

Дыхание все тяжелее, руки все настойчивей, а объятия все грубее.

И я все дурнее и дурнее…

Гореть мне… Ох, гореть…

— Бля-а-а… — чей-то тихий, но очень злобный голос резонирует с нашим уже совместным, одним на троих, дыханием, заставляя замереть. Всех.

Я открываю глаза, с трудом фокусируясь на происходящем…

И вскрикиваю в ужасе, обнаружив себя, практически висящей на Камне! А рубашка моя, строгая, на все пуговицы до того застегнутая, теперь распахнута на груди! И лапы Лиса, татуированные, наглые, хищные лапы, лежат на голом животе! Очень по-собственнически лежат!

И ремень у джинсов расстегнут!

И сумка валяется, брошенная, и из нее вывалились тетради с лекциями! И ручки раскатились по всей рекреации.

Одна из них, моя любимая, дорогая очень, сиротливо лежит… прямо у понтовых кроссовок Тошки!

Сам Тошка, переборов первое ошеломление, теперь стоит, бледный до синевы, и сурово, злобно сжимает губы.

От его взгляда, в котором все сильнее и сильнее набирает обороты возмущенное презрение, мне становится физически больно.

Я как-то сразу, в одно мгновение осознаю, как со стороны выглядит представшая перед Тошкой картина. Насколько это пошло, дико, развратно! Жутко!

И что ему теперь даже придумывать ничего не потребуется! Все, что он ни скажет, все, что он только ни насочиняет, не будет даже на десять процентов таким безумным, как то, что сейчас чуть было не произошло!

Он же… Боже мой! Он же родителям!..

Осознание ситуации накрывает меня стремительно и, кажется, быстрее, чем Камня с Лисом, судя по всему, серьезно одуревших от полученной возможности и предвкушения того, что будет дальше.

Издав какой-то, даже для самой себя непонятный и глупый писк, я ужом выворачиваюсь из жестких горячих лап парней и бегу прочь из рекреации. В туалет.

Как в школе, неловко и по-детски ища там защиту от всех проблем.

Вслед мне летит возмущенный мат Камня и окрик Лиса:

— Малыш, все в порядке, стой!

Ага, блин! В порядке! Совсем в порядке!

В туалете, слава богу, находящемся неподалеку, я, судорожно пометавшись, в итоге торможу перед зеркалом.

И не узнаю сумасшедшую краснолицую девушку, испуганно взирающую на меня оттуда.

Даже по щекам провожу пальцами, не веря увиденному.

У меня никогда не было настолько безумного взгляда. И настолько красных распухших губ. И пятна не шее, красные тоже… Ох…

И у лифчика бретель оторвана… Кто? Когда? Как я это вообще?..

Пуговицы… Целые, спасибо тебе, Господи, за милости твои…

Хотя, явно не мне, грешнице, поминать Создателя, даже в мыслях своих…

Кое-как приладив бретель лифчика и застегнувшись на все пуговицы, я подхожу к двери туалета и, замерев, тревожно вслушиваюсь в голоса парней, доносящиеся из рекреации.

В универе тихо, идет пара, и любой звук отчетлив, даже если его намеренно приглушают.

— Вы… Вы, бляди… — тихий, убитый, вообще не похожий на обычный тон и голос моего бывшего друга Тошки, шепот.

— Ты, Весик, охуел. — А вот Лис вполне узнаваем. Язвительный, спокойный. Все ему нипочем!

— Это вы! Вы! — пронзительно срывается с шепота Тошка.

— Завали, — жестко роняет Камень. — И забудь обо всем, что тут видел. Я тебе второй раз повторяю, Вес. Сам знаешь, я редко так делаю. Тебе исключение.

— Хотя нихуя не заслужил, — в голосе Лиса все больше язвительной усмешки, — после того, что ты трепал…

— Бля-а-а… — в голосе Тошки мучение и обида, — да как вы вообще?.. Она же… Бля-а-а… Она же моя. Моя! Моя!

Я вздрагиваю от пронзительного отчаяния в его тоне. Никогда Тошка так не говорил. И мне снова невероятно странно и обидно понимать, что мой друг детства — вообще не друг, оказывается. И не был им никогда. Надо же, давно, казалось бы, отпустила, пережила предательство, а сейчас… Все равно плохо мне. И в том числе из-за этого горя в его голосе.

Он ведь, несмотря на свое предательство, не чужой человек для меня. И его несчастье отдается в сердце, хоть и невольно.

И мне бы обидеться, мне бы задуматься, с чего это я вдруг стала его? Когда? Но почему-то не об этом вообще думаю. И не за это переживаю.

— Не твоя. — Обрубает начавшуюся истерику Камень. — Моя.

— Моя, — тут же вступает в разговор Лис, поправляя соперника.

— Что, суки, не поделили еще? — в голове Тошки прорывается дикая злоба и зависть, — успели выебать ее? Кто первый?

— Не твое дело, извращенец, — усмехается Лис, — тебе даже посмотреть не светит.

— Суки, какие же вы суки… Я же просил… Я же говорил с вами…

— И пиздел дальше, чем видел, — тут же корректирует Лис, — про жениха, про то, что давалка она знатная… Сука, до сих пор завожусь, стоит вспомнить! Если бы не ты, говна кусок, я бы себя не вел так по-уродски! И все вообще по-другому было бы!

— Рот закрой, — мрачно командует Камень, — а ты, сука, меня понял, да? Трепанешь кому, одной отбитой печенью не обойдешься.

— Да пошел ты нахер! — с досадой рычит Тошка и тут же охает болезненно. Затем слышится звук падения чего-то тяжелого.

Я вздрагиваю, сжимаю руки в волнении, и, не выдержав, выбегаю из туалета.

Притормаживаю, охватывая взглядом всю картину целиком: Тошка лежит на полу, сжавшись, а Лис с Камнем стоят над ним и, не обращая внимания на его мучительные, полные боли стоны, ругаются!

— Вот вечно ты не контролируешь себя нихера! — злится Лис, — нам с ним договориться надо, а не больничную койку уложить!

— Одно другому не помешает…

Правда, увидев меня, парни тут же замолкают и синхронно принимаются сканировать своими горячими взглядами.

— Малыш… — расплывается в улыбке Лис, а Камень, ревниво покосившись на соперника, делает шаг в мою сторону.

Но я, нахмурившись, иду к Тошке, опускаюсь рядом на колени и, игнорируя бубнеж:

— Малыш, похер на него, урода…

— Маленькая, встань с пола, холодно, иди сюда…

Осторожно касаюсь плеча Тошки:

— Тебе врача, может, Тош?

Но мой бывший друг детства, чуть разогнувшись и повернув ко мне ненавидящий взгляд налитых кровью глаз, цедит презрительно:

— Пошла нахер, давалка. Че, в два хера понравилось?

Я отшатываюсь от этих грязных слов, словно от пощечины, на глазах слезы выступают!

А Тошка наблюдает за произведенным эффектом с видимым наслаждением и явно собирается еще что-то сказать, наверняка, чтоб добить меня окончательно, но не успевает.

Светлой яростной молнией к нему бросается Лис, а я взлетаю вверх и оказываюсь в руках Камня.

Он насильно отворачивает меня от Тошки, сжимает так, чтоб не видела ничего и не слышала, кроме тяжелых ударов его сердца в мощной, спокойно поднимающейся и опускающейся груди.

— Не смотри, маленькая, — гудение его низкого голоса отдается в груди колоколом, успокаивает странным образом начавшуюся было истерику, — и забудь. Он — просто завистливое тупое дерьмо. Нельзя с такими даже разговаривать. Больше его не будет в твоей жизни.

— Нет, нет, — шепчу я и предпринимаю отчаянные попытки вырваться, боязливо и испуганно прислушиваясь к происходящему за спиной.

Что там делает с Тошкой Лис? Он же… Он же его не убьет? Нет?

— Все нормально будет с твоим утырком. В память о вашей детской нежной дружбе, блять… — продолжает успокаивающе рычать Камень, и я чувствую, что меня несут. Прочь несут, так и не позволяя посмотреть, — Лис, сумку прихвати!

В ответ раздается невнятное ворчание и звуки возни.

— Да я недалеко, догонишь… — отвечает Камень, ускоряясь и бормоча так, что слышу только я, — или не догонишь…

Осознавать нормально происходящее и возиться в руках Камня я начинаю уже только на улице, по пути к стоянке.

Просто, пока по коридорам шли (да что там шли! бежали практически!), я как-то в шоке еще находилась.

И слова Тошки больно лупили в голову своей очевидностью, своим, пусть и грязным до предела, но совершенно реальным контекстом.

Потому что Тошка, желая ударить побольнее, тем не менее, вслух сказал то, что у меня все это время крутилось на подсознании.

Он озвучил, как со стороны выглядит эта ситуация.

Насколько мерзко, пошло и гадко все смотрится.

И как на это все будут реагировать окружающие, если, не дай бог, хоть кто-то…

А ведь многие видели, пусть и не то, как меня одновременно Лис и Камень обнимают, но то, что я целуюсь сначала с одним, потом с другим, потом один называет меня своей девушкой, а второй, совершенно наплевав на это, нагло распускает руки, тоже при всех… Это видел весь универ!

Весь!

А те, кто не застал вживую, в оффлайн-режиме, запросто может найти ролики в интернете и глянуть онлайн!

И это уже сейчас, когда еще ничего не случилось, по сути!

А если дальше так будет?

Если парни не остановятся? Они же закусились почему-то, и именно на мне круг замкнулся…

И нет, я не собираюсь думать, почему именно на мне, это вопросы второй категории. А первостепенные: что мне делать сейчас? Как это прекратить?

И в первую очередь: как остановить Камня конкретно в эту минуту?

В универе во время пар перед кабинетами мало кто шатается, наш декан по внеучебной деятельности имеет интересную привычку, когда начинаются занятия, ходить по рекреациям и припахивать всех гоняющих балду к полезному труду на благо универа, так что студенты давно уже рассасываются по углам, словно тараканы, из пустующих коридоров универа.

Потому по пути мы никого не встречаем. Вахтер и охрана — не в счет.

А вот на стоянке…

Народ ходит, пусть и немного.

На нас с Камнем пялятся.

И показывают пальцами.

И снимают на видео.

Боже…

— Отпусти меня, — я извиваюсь в руках Лешки, но так, чтоб не давать лишний повод для съемок, хотя, о чем это я? Кому тут нужен повод? — Отпусти! С ума сошел? На нас смотрят!

— Пусть смотрят, маленькая, — он вообще не обращает внимания на мое копошение, целеустремленно двигается в сторону своей машины.

— Нет! И вообще… Куда ты меня несешь? Там Лис Тошку точно не убьет?

— Да кому нужен твой задохлик, — прорывается в раздраженном рычании ревность, — попинает немного, чтоб думал, чего нести.

— Тогда тем более! Отпусти! У меня пары еще…

— Да какие, к херам, пары? Ты бледная, как смерть! Отлежаться надо!

Камень, мельком оглянувшись на дверь универа, сажает меня в машину и прыгает на водительское, и автомобиль резво срывается с места.

— Подожди же! А Лис?

— Похер на него.

Я сжимаюсь на пассажирском сиденье, пристегиваюсь подрагивающими пальцами, пытаюсь выдохнуть.

Камень смотрит на дорогу, ведет машину резко, словно торопится куда-то. И ощутимо нервничает.

Если бы не это нарастающее нервное напряжение в салоне, то поездка бы очень напоминала ту, самую первую нашу, когда я по глупости своей сама прыгнула к нему в машину.

— Леш, — делаю я еще одну попытку в разговор, — к общаге — в другую сторону…

— Нехрен в общагу, — коротко отвечает он, — там народу полно. Ко мне едем.

Что???

— Леш… — так… спокойствие, только спокойствие… — Леш, я не хочу к тебе. Мне надо домой. И вообще… Я без телефона, без учебников…

Понимаю, что несу бред, что мне сейчас надо проявлять жесткость и не соглашаться, чтоб, словно курицу, увозили в неизвестном направлении, даже мнения моего не спросив.

Но Лешка явно не слышит меня и не собирается идти навстречу.

— Не волнуйся, маленькая, — он, словно чувствуя мой напряг, коротко смотрит на меня, и так спокойно, уверенно, что даже теряюсь, — я просто хочу, чтоб ты пришла в себя. Я понимаю, что слишком… Слишком напирал, и именно потому ты так себя повела… Нам надо было просто поговорить, все решить, а я… Короче, я — мудак. Так бывает, маленькая. Решил, что, когда вернусь, мы все выясним. А тут этот козлина подсуетился…

— Это все не так… — пытаюсь я объяснить необъяснимое, но Камень перебивает:

— Это так. Я думал долго после твоих слов, что ты ничего не обещала… Знаешь, мне пиздец, как непривычно такое… У меня еще не было девочки, которая бы… Отказала. Понимаешь? Блять, опять бред несу. Не умею я словами!

— Я понимаю.

— Да? — он отворачивается от дороги, смотрит на меня, и взгляд его, горящий искренностью и чем-то таким, нежным-нежным, обезоруживает.

Ситуация не перестает быть отчаянной, я по-прежнему в машине, наедине с одним из самых пугающих парней универа. И везет он меня не в общагу.

Но теперь страха нет, совершенно.

Камень не сделает мне плохо. Не сделает ничего, что мне бы не понравилось. Почему я в этом уверена?

Не знаю.

— Да, — отвечаю я ему. — Да. Нам надо поговорить, ты прав. Но для этого не обязательно меня вести к себе…

— Почему? — Камень удивляется так искренне, что даже забавно, — не в машине же. Хочется спокойствия.

— Я… Я не думаю, что это правильно, — не могу напрямую сказать ему, что опасаюсь того, что между нами происходит наедине.

— Маленькая… — он неожиданно наклоняется, берет меня за руку и мягко целует пальцы, — не бойся меня. Я не обижу.

Ох…

Его губы горячие, уверенные. И слова — тоже.

Ему хочется верить.

И я почему-то верю.

Дурочка, наверно… Маринка бы выразительно покрутила у виска пальцем, но…

Но если не верить, то зачем тогда это все? Проще уже сейчас начать выпрыгивать из машины.

Мы поворачиваем к частному сектору, заезжаем в проулок, тормозим перед автоматическими воротами.

Я настороженно оглядываюсь. Вокруг частные дома, забор, высокий довольно, медленно поднимаются ворота…

— Не волнуйся, маленькая, — Камень снова легко считывает мое напряжение и испуг, — клянусь, ничего тебе не грозит. Это просто мой дом.

— Твой?

— Да, от матери достался, — кивает Камень, заезжая в ворота, — не смотри вокруг, тут страшновато, я не до конца еще все разобрал… В доме самом получше.

Он выходит из машины, открывает мне дверь, тянет за руку, помогая выйти.

— Ну вот, маленькая… Ты и у меня дома… — Камень на мгновение прижимает меня к себе, позволяя услышать, как взволнованно и сильно бьется его сердце, — охренеть… Сам не верю…

Я смотрю в его лицо, чувствуя странное смешение эмоций внутри: чуть-чуть испуга, напряжения, интерес, все это перекрывающий.

Я впервые наедине с парнем, на его территории.

Сама приехала… Ну, не то, чтоб сама, но не сопротивлялась…

Что теперь будет?

Что будет со мной?

Все внутри сладко и судорожно сжимается, и сердце бьется все сильней и сильней…

Камень аккуратно ведет пальцами по виску, убирая волосы на ухо, смотрит в глаза… И это мгновение я, кажется, на всю жизнь запомню, как нечто сокровенное…

— Пошли в дом, маленькая, — неожиданно хриплым голосом говорит Камень.

Я киваю.

Мы проходим через совершенно классические деревенские сени, даже с цветными занавесками на окнах и большим столом, застланым клеенкой.

Все чистое, хотя и очень-очень ветхое.

— Это от матери еще осталось, — комментирует Камень, подталкивая меня дальше к двери в дом, — не успел толком убрать, только клининг прогнал тут.

Он распахивает внутреннюю дверь и пропускает меня вперед, в большую просторную комнату.

Оклеенную выцветшими обоями в серый ромбик.

Практически пустую, если не считать нового здоровенного дивана и огромной плазмы на стене, довольно дико смотрящейся, особенно на контрасте с узкими деревенскими окнами, занавешенными такими же старенькими шторками, что и в сенях.

Что-то еще есть в комнате, какая-то мебель, и маленький кухонный уголок, икеевский, кажется, но я уже не разглядываю.

Потому что на плечи мне ложатся тяжелые ладони Камня, а макушку обжигает горячий шепот:

— Маленькая… Сука, я не верю даже…

Ой… Зря я ему поверила…

— Мы же… Говорить… — в горле сухо, в голове — шум, но пытаюсь призвать Камня к разуму. И напомнить про его слова и обещания.

Ладони на моих плечах становятся еще тяжелее, и сердце испуганно ломится из груди. В голове пробегают панические запоздалые мысли о собственной дурости, доверчивости, идиотизме.

Сама пришла же.

Сама…

И, через долгую, тянущуюся вечность минуту, наполненную моим страхом и сгущающимся напряжением за спиной, тяжелый выдох мне в макушку:

— Да, конечно. Проходи, маленькая. Чаю хочешь?

Ох… Ну слава богу…

Я делаю шаг вперед, в сторону одиноко стоящего у стены кресла, Камень с видимой неохотой убрав от меня ладони, разворачивается к кухонному уголку. И явно намеревается сделать чай. Это — хороший признак. Это значит, говорить будем. А еще значит, что Камень — вменяемый, и я не ошиблась, доверившись ему.

Выдохнуть с облегчением я не успеваю, потому что распахивается дверь, и на пороге появляется еще один участник сегодняшних событий.

И он, судя по внешнему виду и бешено горящим глазам, как раз не вменяемый…

И боюсь, что тут у меня тоже ошибки быть не может…

Как и возможности привести его в чувство.

— Блять… — Лис широко шагает в комнату, с грохотом захлопывая дверь за собой с такой силой, что старый домик, кажется, весь сотрясается, — сучара ты каменный! Кинул меня разбираться с этим говном, а сам свалил! Да еще и в этот клоповник! Какого хера ты так сделал?

— Пасть закрой, — с досадой рычит Камень, резко меняя маршрут от кухонной зоны к двери и вставая так, словно закрыть меня хочет от внимательного пытливого взгляда Лиса, — ты в моем доме.

— Вот именно, блять! И тот же вопрос: какого хера вы здесь? И малышка здесь? — Лису, как обычно, совершенно пофиг на угрозу в голосе Камня. Кто угодно от этих враждебных предупреждающих нот в низком злобном рычании Лешки уже присел бы от страха и отшатнулся, а Лису все нипочем! Стоит, даже шаг еще вперед делает, сжимая кулаки.

И я невольно подаюсь в нему, выходя из-под защиты спины Камня и попадая под сканирование светлых от злобы глаз Лиса.

— Малыш, он тебя не обидел? — тут же реагирует он на мое движение и мягким, едва уловимым скольжением оказывается рядом, трогает за подбородок, ласкающе так, нежно. — Напугал?

— Лапы от нее! — Камень тоже сдивгается, пытаясь меня снова закрыть, — это ты ее пугаешь все время, сучара!

— Да ты охуел! — Лис, как всегда мгновенно переходя от одной эмоции к другой, жестко толкает обеими руками Камня в сторону, чтоб пройти ко мне.

Камень, само собой, не толкается, и вообще очень оправдывает свое прозвище, даже с места не сдвинувшись. Вот только нормальные камни не отвечают.

А этот, зарычав, плечом бортует Лиса к двери, словно заправский игрок в регби. Но Лис, не собираясь играть по правилам хозяина дома, цепляет его за руку и как-то очень хитро перескакивает со своего места за спину Камня и сжимает его шею в мощном захвате!

Клянусь, это в одно мгновение происходит, я даже понять ничего не успеваю, кроме того, что сейчас тут опять драка будет! И мне бы с линии обстрела убраться, а то затопчут!

Машинально пытаюсь отступить, путаюсь в собственных ногах и с воплем лечу на пол!

Твердый!

Очень твердый пол!

Дух вышибает напрочь!

— Ох… — в глазах темнеет, ладоням и коленям больно.

— Бля-а-а… Маленькая!

Камень, судя по сдавленному воплю, просто стряхнувший Лиса с шеи куда-то в сторону, падает на колени рядом со мной, подхватывает на руки, и через мгновение я ощущаю под спиной мягкую плюшевую поверхность дивана.

Камень склоняется надо мной, тревожно ощупывает большими своими ладонями:

— Где ударилась? А? Где? Здесь?

Молча, все еще в легком шоке, протягиваю ему обе ладони, чуть-чуть отбитые о ламинат, и Камень, тихо выдохнув, гладит их, а потом прижимается губами!

Прямо в самый центр сначала одной ладони, потом второй! И меня дергает током от этих простых, и, казалось бы, невинных прикосновений.

Замираю, не в силах сделать хотя бы еще одно движение, завороженная запредельной интимностью момента.

Смотрю на склоненную темноволосую макушку, и, кажется, дрожу от напряжения и возбуждения.

Странное раздвоенное состояние накрывает с головой: так резко все, так внезапно!

Вот только что я на полу лежала, а парни собирались, да что там собирались! — дрались уже опять!

А сейчас я на диване, а Лешка — каменной покорной глыбой — передо мной на коленях. И губы его обжигают, хотя, вроде бы, ничего такого не делают… И раньше он себе больше позволял, куда больше! Но почему-то именно сейчас его горячее дыхание на чуть болящих ладонях будоражит настолько, что дышать тяжело.

И в глазах — мушки белые…

И шепот, тихий такой, взволнованный…

— Малыш… Малыш… Больно ударилась? Прости меня, прости… Дай гляну, где… На коленки упала? Дай посмотрю…

И я не сразу, далеко не сразу понимаю, что шепот этот — не Лешкин!

И так же не сразу понимаю, что меня трогают еще одни руки. Не менее горячие и куда более наглые!

Потому что Лешка словно замер передо мной на коленях, и гладит, гладит губами ладони, посылая миллионы мурашек по всему телу, вызывая томную, сладкую слабость, безволие… И этим безволием вовсю пользуется Лис!

Присутствие его очень ощутимо, этот наглец сидит в ногах и вовсю гладит мои ступни и лодыжки. Ступни — голые уже, хотя вот только что дутики были на них. И носки. А сейчас — ничего! Обжигающе откровенные прикосновения к обнаженной коже — словно клеймят меня, больно даже! Сладкой, мучительной болью.

Я дергаюсь, осознав произошедшее, снова со стороны глянув на ситуацию, где я опять между двумя парнями. И каждый из них трогает меня! Пока что довольно невинно… Или нет?

Камень, судорожно вдохнув подрагивающими ноздрями запах моей кожи, неожиданно впивается губами в суматошно бьющуюся венку за запястье…

Боже, нет! Это вообще не невинно!

— Блять… Джинсы эти… Не посмотришь нихера… Малыш, снимем? Да? Только посмотрим, что там… Вдруг, ссадина?

Боже-е-е… Не-е-е-т…

Темная, душная, не позволяющая думать и принимать решения паника накрывает с головой.

Я бессильно смотрю, как Камень, вообще не обращая внимания на то, что делает с моими ногами Лис, мягко продвигается губами все выше и выше по рукам: от запястий, к внутренней стороне предплечий, к сгибу локтевому. И это так чувствительно… Я никогда, никогда не думала, что у меня вот тут, именно тут, настолько остро, настолько волнующе все ощущается. И сладко мне от этих прикосновений, жадных и одновременно просительных. И больно, потому что каждый поцелуй — в сердце отзывается, током крови несется в голову, выключая там последние резервы, отвечающие за осознанность…

Обезумевшая, я не понимаю, как и в какой момент с меня слетают джинсы, и только вздрагиваю всем телом, когда к обнаженной коже бедер прикасаются опытные, такие неожиданно властные руки.

Растерянно перевожу взгляд с темноволосой макушки на светловолосую…

И крепко зажмуриваюсь, трусливо отказываясь верить в происходящее, когда Лис, сведя с ума внезапно темным, пристреливающим взглядом, наклоняется и целует… колени!

Что-то бормочет при этом, сбивчивое, непонятное, жаркое…

Их слишком много, этих прикосновений, этих поцелуев, опытных ладоней на мне, жарких губ, безумного умоляющего шепота, и все более требовательных ласк…

И это надо остановить, пока не поздно… Хотя, поздно же… Поздно… Но как они могут… Так?

И я?

Как я могу?

— Маленькая… — Камень, ревниво кольнув взглядом в сторону Лиса и оскалившись, но почему-то не остановив его, жарко и нежно гладящего мне уже не колени, а бедра, все выше и выше, тянет к себе за талию, проводит ладонями по рубашке, и пуговицы расстреливаются от этого легкого касания, словно пули, вхолостую летящие в разные стороны. — Можно? Можно?

Что можно? Что?

Я задыхаюсь, хочу запахнуться, но не успеваю, потому что в этот момент Лис добирается до верха бедер, проводит пальцами прямо по трусикам, и мне стыдно и сладко!

Вспоминается, как он уже делал так! И что я при этом чувствовала! И как смотрел на меня в этот момент Камень, какой жесткий, жестокий даже, обволакивающе-острый был у него взгляд тогда…

Воспоминание это накладывается на происходящее, и меня трясет еще больше, а голос пропадает.

Лешка, так и не дождавшись от меня разрешения на что-то, и, видно, решивший, что, раз отказа нет, значит, я согласна, жадно прижимается губами к ложбинке между грудей, и я растерянно цепляюсь за его плечи, смотрю на его макушку, а Лис ловит мой взгляд, усмехается, порочно невероятно, проводит пальцами опять по белью, а затем подносит пальцы к носу, и зрачки его расширяются, как от кайфа…

— Мокрая, малыш… — хрипит он, и Лешка, услышав это, вздрагивает, вскидывает на меня взгляд, неверяще смотрит в мое лицо.

И мне снова стыдно!

Потому что в лице моем, наверно, что-то странное они читают, что-то развратное, то, что контролировать не получается никак.

Я стыдливо пытаюсь отвернуться, но Лешка властно придерживает меня за подбородок, шепчет возбужденно:

— Хочешь, маленькая? Хочешь? Меня?

Я не могу ничего ответить, мне стыдно, стыдно, стыдно!

И щеки горят так, что сейчас, кажется, подожгут все вокруг, и сердце стучит, а в горле — ком!

— Или меня, малыш? — вступает в разговор Лис, все так же, словно бы рассеянно, но очень-очень нежно и как-то невероятно правильно поглаживающий меня между ног. От каждого его прикосновения что-то внутри сокращается в сладкой судороге.

Камень, услышав вопрос своего противника, рычит сдавленно, но почему-то ничего не делает, не пытается его вышвырнуть, оторвать от меня.

Странная неправильная правильность происходящего зашкаливает, а у меня нет ответа на их вопросы…

И потому я молчу, судорожно переводя взгляд с одного на второго, пугаясь еще больше, кусаю губы, тяжело пытаюсь сглотнуть застрявший проклятый комок в горле…

А парни, заторможенными горячими глазами отследив движение моего горла, коротко переглядываются, и Камень снова спрашивает:

— Нас? Нас хочешь, маленькая?

Меня прошибает потом и сладким ужасом от безумного смысла этого вопроса. Настолько, что лишь выдыхаю судорожно, сжимаю пальцы на каменных предплечьях Лешки.

Хочется сбежать отсюда, моргнуть и пропасть, улететь в какую-нибудь кротовью нору, только чтоб не сгорать заживо от плавящих кровь огненных взглядов, от запредельного безумия ситуации, от себя, не умеющей правильно сказать ничего… Или не знающей, что говорить, потому что… Потому что последний вопрос… На него нет ответа. Или есть? Просто я боюсь его даже в голове формировать, не то, чтоб обдумывать и тем более отвечать?

Но парням, похоже, мой ответ не особенно и нужен.

Они снова переглядываются, Лешка хмурится, а Лис усмехается.

— Правильное решение, малыш… — шепчет он. И тянется вниз, прикасаясь губами прямо там! Прямо в том месте, где все горит, все пылает от напряжения и взорвется, если, если…

— Ах-х-х… — я не могу себя контролировать, выгибаюсь в пояснице непроизвольно… Прямо в руки Лешки подаваясь.

Он рычит и оттягивает край простенького лифчика вниз, касается огненными твердыми губами груди.

Я закрываю глаза, умирая в этот момент. Просто умирая от жесткой, выносящей за пределы этого мира чувственности и, кажется, плачу. Потому что Камень скользит губами по щекам, слизывая влагу с них, бормочет что-то утешающее, а Лис властно и грубовато уже стягивает по ногам вниз белье, дышит возбужденно, и потом… Ох… То, что он там делает… У меня даже слов нет в голове, чтоб хоть как-то это обозначить!

Я прожила восемнадцать лет своей жизни, даже не предполагая, что парень может такое делать с девушкой! Он меня… Целует там? Нет… Нет… Он меня пробует на вкус. Словно какой-то фрукт, мягкий, нежный, текущий соком.

И Лис слизывает этот сок, упиваясь им, с каждым мгновением становясь все более несдержанным.

И в унисон ему — несдержанность Лешки, шумно дышащего, вылизывающего меня, словно зверь, словно самец свою самку. Его жесткий язык скользит по шее, по скулам, забирая дрожь стыда и рождая по коже мурашки возбуждения.

— Маленькая, нравится, нравится? — бормочет он, силой заставляя возвращаться в реальность, реагировать на происходящее, не то, что они, они оба, со мной делают!

— Ей нравится… — шепчет Лис, отрываясь на мгновение и затем снова опускаясь, чтоб прикусить кожу дрожащего от напряжения живота, — смотри, она охрененная… Дрожит вся… Блять… Я ее хочу…

— Я хочу… — перебивает его Камень, и кусает мою шею чуть больнее, чем до этого.

Я лишь вскрикиваю тихо и, чуть придя в себя, пытаюсь сжать ноги.

Но Лис не дает это сделать.

Он уже давно расположился на здоровенном диване между моих ног, стянул с себя футболку, и сейчас его расписной торс смотрится на редкость горячо и внушительно. Особенно в унисон с горящими возбуждением глазами.

Я моргаю, осознав, что жадно рассматриваю его, взлохмаченного, лениво-развратного, пошло облизывающего губы…

И, вздрогнув, перевожу взгляд на Лешку, по-прежнему стоящего на коленях передо мной. И понимаю, что не стоило мне этого делать. Не стоило смотреть.

Лешка тоже без футболки. Когда успел снять?

Его плечи, широченные, мощные, напряжены, а огромные руки с выпуклыми мышцами, белеют в полумраке комнаты. Цветные татуировки на них затейливы и пугающи.

Темные волосы взлохмачены, глаза горят безумно, губы блестят. И взгляд, жесткий, волчий.

Он настолько властный, что тянет склонить голову… Подставить горло. Тем более, что он так сладко, так больно кусает… Это невозможно выдерживать!

Этого невозможно не хотеть!

— Мы хотим, малыш, — шепчет развратно Лис и ведет двумя ладонями по моим бедрам, выше и выше, и я сжимаюсь невольно, ожидая прикосновения там, где все горит, жаждет взрыва, того, уже знакомого мне по нашему прошлому безумному разу. Но Лис, виртуозно задержавшись рядом на долгое жестокое мгновение, ведет пальцы выше, к животу, к ноющей от поцелуев Камня груди, мягко пощипывает соски, и я непроизвольно опять выгибаюсь.

Камень, не отводя взгляда от того, что со мной делает Лис, только дышит шумно, грудь его поднимается и опускается тяжело, а взгляд держит меня. Заставляет.

Лис заставляет ласками, развратными, пошлыми, такими правильными и опытными.

А Камень… Взглядом.

И я не могу никак избежать этого.

— Тебе будет хорошо, малыш, — продолжает ласкать словами и обещаниями Лис, а Камень только, чуть помедлив, кивает тяжело, — веришь? Тебе понравится…

Я так и не могу понять, о чем он, не хочу понимать, боюсь прониммать!

— Тебе понравится, — тяжело роняет Камень, ставя точку в нашем противостоянии. Решая все за нас. Троих.

Не отводя от меня взгляда, он протягивает ладони, ведет по груди и снимает уже давно расстегнутый лифчик с плеч, обнажая меня окончательно.

Выдыхает шумно, коротко переглядывается с Лисом, тоже жадно пожирающим меня глазами, и тот, порывшись, кидает на диван рядом с нами что-то.

Я не вижу, что именно, а в следующее мгновение и забываю вовсе, потому что Лис снова наклоняется и прижимается ко мне губами. Внизу.

И в этот раз все куда более жестко!

И грубо!

И так…

Так безумно хорошо, что я выгибаюсь в пояснице, позволяя Камню целовать себя снова, тоже грубее, значительно грубее, всасывать грудь по очереди, заставляя соски каменеть и ныть, а Лис внизу что-то такое делает, что-то такое, что я хочу умереть и сбежать одновременно, просто чтоб больше не испытывать ничего подобного! Потому что это слишком все! Слишком!

Но меня не пускают!

Меня опутывают своими руками, губами, ласками, горячими телами, ароматом возбужденной кожи, хриплыми голосами, приказами, просьбами, мольбами… Внутри что-то разрастается, такое напряженно-мощное, что я понимаю: еще чуть-чуть — и разорвет меня на части! Хочу сказать об этом мучающим меня парням, и не успеваю! Меня разрывает. На части. На маленькие осколочки.

Я, кажется, кричу.

И, кажется, скребу ногтями по спине склонившегося ко мне Камня.

Он замирает, жадно ловит мой взгляд, всплески огненных искр, разметавших меня… И целует, нежно и требовательно.

И Лис внизу целует.

И трогает, трогает, трогает, продлевая это безумие, продлевая дрожь моего ослабевшего тела… А потом его ласки, такие мягкие, такие изысканные, начинают причинять боль.

Сначал легкую, а затем острую! Невероятно острую!

Я взвизгиваю прямо в губы Камня, оторвавшегося от меня в это мгновение и жадно изучающего распахнувшиеся от шока глаза.

— Малыш… Пиздец… — шепот Лиса доносится словно издалека, а жесткая, разрывающая на части, обидная боль сменяется тугой, такой же жесткой наполненностью…

Меня разрывает снова, и я плачу.

Взахлеб, жалко кривя губы.

И Камень снова слизывает мои слезы.

— Посмотри на меня, маленькая… — бормочет он, — посмотри… Не будет больше больно, маленькая… Хорошо будет…

— Нет… — плачу я, ощущая, как Лис, мягко, враскачку, начинает двигаться. Во мне. Внутри!

И теперь происходящее, потеряв часть своего возбуждающего сладкого флера, становится тем, чем оно и являлось с самого начала: насилием.

Я задыхаюсь, не понимая, что происходит, настолько все страшно и странно. И больно! Так больно!

Зажмуриваюсь, непроизвольно царапая склонившегося ко мне Камня за загривок, и он снова вылизывает мою шею, шумно и тяжело дыша.

Лис двигается медленно, с оттяжкой, и уже не больно, просто… Странно. Неудобно. Стыдно.

Мне так стыдно от того, что они со мной делают сейчас!

А им?

Им не стыдно?

Судя по всему, вообще нет.

— Малыш, малыш… — запаленно дышит Лис, — охуенная, малыш… Посмотри на меня…

Но я не могу, отворачиваюсь, зажмурившись, и Камень ловит мои губы, накрывает своими, принуждая раскрыть рот.

Я чувствую, как его язык настойчиво проникает в меня, и это практически тот же ритм, что и у Лиса. Жаркий, жадный, бесстыдный такой.

Они не люди, боже… Звери…

Они не понимают, что творят со мной… И я не понимаю… Ничего не понимаю…

Покорившись напору, я позволяю целовать себя, позволяю брать себя так, как им двоим хочется. Слезы уже не катятся, а внутри становится жарко.

Не так, как до этого, когда на кусочки разлеталась от волшебных пальцев и губ Лиса, от властного подчиняющего взгляда Камня, а по-другому.

Боль, жестко перемешанная с наполненностью, тяжестью рук Лиса, мерно и быстро двигающего меня за бедра на себя, вкусом губ Камня, с рычанием истязающего мой рот, заставляет мое испуганно замершее сердце забиться в бешеном темпе. Настолько сильно, что дышать тяжело! Голова кружится, перед глазами мошки белые, я вообще не понимаю, сколько времени прошло, сколько это все продолжается.

Камень гладит меня по руке, не отываясь от губ, стискивает пальцы и ведет вниз, кладет на себя, заставляя сжать что-то, большое, горячее.

— Пожалуйста, маленькая… Пожалуйста… Сдохну же… — жарко умоляет он, покрывая короткими поцелуями щеки, веки, виски, скулы, шею, всюду, не оставляя ни сантиметра необласканной кожи.

Я не понимаю, о чем он просит, все так душно, так мокро, так безумно между нами тремя.

Сжимаю пальцы на гладком стволе, вожу вверх и вниз, послушная просьбе Камня, и в этот момент Лис ругается и с мучительно-сладким стоном замирает.

А затем во мне становится пусто. И так странно это ощущение, что я распахиваю ресницы, с изумлением оглядывась.

Навожу фокус на свою руку, скользящую вверх и вниз по члену Камня, огромному, такому, что у меня едва обхвата пальцев хватает.

— Не останавливайся, маленькая, — шепчет он, наклоняясь ко мне опять и целуя. Кладет свою большую ладонь поверх моих пальцев, заставляя продолжать. И я продолжаю.

На заднем фоне что-то бормочет довольный Лис, что-то о том, что я — охуенная, и что сейчас он все сделает…

Камень целует, отключая мозг, пальцы мои, зажатые в огромной ладони, двигаются все быстрее, а затем внизу опять чувствуется вторжение! И я дергаюсь боязливо, пытаюсь уползти, сдвинуть ноги. Хнычу через поцелуй, понимая, что больше я такого не выдержу сегодня, не выдержу!

— Тихо, малыш, тихо-тихо-тихо… — бормочет Лис и жадно прижимается ко мне губами. Снова.

Утешая. Успокаивая. Зализывая рану.

Это так остро, до дрожи, до самых колких кончиков нервных волокон, что я лишь замираю в шоке и трепете. Пальцы на здоровенном члене Камня движутся, движутся, его язык вылизывает мой рот, сладко и глубоко, а язык Лиса движется внизу… И снова у них это синхронно получается!

Меня начинает трясти.

Снова.

И я отпускаю себя, просто перестаю быть в этом моменте и этой реальности.

Слишком много всего.

Чересчур.

Последнее, что я ощущаю, как член в моих пальцах становится еще больше, а затем, сквозь сдавленную ругань Камня, ладонь заливает чем-то теплым.

Последнее, что я чувствую, как Лис напоследок сладко и долго целует меня внизу, а губ моих касаются влажные пальцы Камня.

Последнее, что я слышу, как Камень приказывает:

— Оближи, маленькая…

А Лис только смеется, мягко и довольно.

Последняя мысль перед погружением на дно вообще дурацкая: “Хорошо, что первым был Лис. Камень бы во мне не поместился… Так вот о чем говорила Маринка…”

На это стыдной, абсурдной и вообще не подходящей к ситуации мысли меня и вырубает.

В конце концов, у каждого человека есть ресурс прочности… Мой сегодня исчерпан многократно…

Надеюсь, из него больше не будут… Черпать…

Назойливый звук вибрирующего телефона заставляет вынырнуть из небытия, сладкого и темного, в которое я с огромным облегчением погрузилась и даже какое-то время в нем поплавала.

И дальше бы плавала, потому что это приятно и, главное, думать не надо ни о чем. Как в коме… А что? Хорошее решение! Закрыла глаза и уплыла себе по волнам не памяти, нет! Упаси Создатель от волн памяти! Просто по волнам… Мягким-мягким… Укачивающим… Я никогда не была на море, родители не могли себе позволить выехать за пределы области, но вот в речке плавала, конечно… Наверно, в море еще круче, да… И волны больше… И шепчут так нежно, так сладко…

Противное жужжание, постепенно вклиниваясь в мои полукоматозные ощущения, мешает! И поневоле приходится возвращаться в реальность. Осознавать ее, во всем стыде и ужасе случившегося.

Морщусь от прямого луча света, проникающего через задернутые не наглухо блэк-аут шторы, сажусь на диване, охая и оглядывась пугливо.

Но никого в комнате нет, и это дар Создателя, который сложно переоценить. Не готова я пока что к полной встрече с реальностью…

Я драпируюсь темным мягким пледом, в который меня укутали, оказывается, осматриваюсь уже более внимательно в поисках белья.

Голоая кожа покрывается мурашками, хотя в комнате очень тепло. Белье мое находится на кресле неподалеку от дивана, аккуратно сложенное, там же — джинсы и рубашка. А еще — сумка! Та самая, выпавшая из рук, когда Лис и Камень целовали меня в рекреации универа! О-о-о!!! Счастье-то какое!

И в ней, судя по вибрации, мой телефон! Ура!

Порывисто сажусь и тут же судорожно выдыхаю, ощущая неудобство и легкую тянущую боль внизу.

Накатывают совершенно ненужные сейчас, стыдные, горячие воспоминания, и снова начинает трясти от шока. Что делать мне теперь? Как вообще дальше быть?

И где парни? Я одна тут? Бог мой, хоть бы одна! Я не смогу сейчас смотреть в глаза… Никому! Ни одному из них! И себе в зеркале тоже не смогу!

Белье манит, и я, тревожно посмотрев на закрытую дверь, чуть ли не ползком двигаюсь к цели.

Хватаю одежду и, не снимая пледа, торопливо одеваюсь. Ноги поднимать не особенно приятно, грудь ноет, шея тоже побаливает, но это все мелочи, по сравнению с тем, что я уже одета.

Чувство защищенности, пусть и ложное, успокаивает и придает сил. Я быстро переплетаю волосы в косу, провожу руками по пуговкам на рубашке, проверяя на комплектность. К моему удивлению, все они на месте, хотя Камень вообще не церемонился… Ни с пуговками, ни со мной. Они как-то оба границы потеряли… И я тоже. А как их теперь искать? Границы эти? Ох, попала я…

Внизу немного тревожно ощущается нижнее белье, радуюсь, что джинсы у меня свободные, шов не касется трусиков практически… Черт… Мне, наверно, надо к врачу… Как выбраться отсюда?

Телефон все вибрирует и вибрирует, и я, выдохнув, смотрю на экран. О-о-о-о… Колесник…

Мир грубо напоминает о себе, о том, что в нем есть еще другие люди, кроме нас троих.

Сегодня у меня репетиция после пар! А время? О-о-о…

Надо бежать!

Я не могу пропустить репетицию! Не после того, как Сашка с ребятами вписались за меня, ходили, разговаривали по поводу зачетов и прочего!

Ищу свой пуховичок, надеясь, что у Лиса хватило соображения и его принести, но ничего не нахожу.

Зато слышу шум за дверью, не успеваю сгруппироваться и хоть немного успокоить внезапно сбившееся дыхание, как щелкает замок, и на пороге появляется Лис.

У меня мысли как-то из головы все сразу вылетают, и слова — тоже. Стою, смотрю на него, словно застигнутая на месте преступления воровка, сжимаю нелепо пальцы на груди, на рубашке. И глаза, наверно, по пятирублевой монете, не меньше!

— Малыш, ты нафига встала? — хмурится Лис, делая шаг ко мне, осматривая внимательно, и все больше сводя брови к переносице. Ему явно не нравится, что я не только встала, но еще и оделась.

А я, кинув взгляд за его спину, в ожидании, что там появится темная фигура Камня, только еще сильнее теряюсь и не отвечаю. Смотрю, как Лис подходит, все ближе и ближе.

Как осматривает меня, чуть-чуть трепеща ноздрями, словно запах мой пытаясь уловить. И глаза его, светлые, острые, темнеют.

— Все в порядке, Вась? — спрашивает он.

“Нет! — хочется заорать мне, — не в порядке! А что, похоже, что в порядке? После того, что тут произошло? Реально, в порядке?”.

Но язык по-прежнему нисколько не слушается, и я лишь прикусываю губу, безотчетно поднимая подбродок выше.

Я — развратница, конечно, шлюшка, как сказала бы моя мама… Но они тоже в этом участие принимали! Я не затормозила, язык мой — враг мой, потому что отказал в самый тревожный момент. И я… Позволила этому произойти. А они… Они соблазнили! Гады! Зацеловали, затискали, замучили… И если сейчас попробуют хоть что-то… Хоть как-то… То я…

— Малыш… — Лис совсем близко, протягивает руки и ловит меня в объятия, прижимает к себе, шумно вдыхает запах волос, — не переживай, малыш… Все хорошо… Как ты себя чувствуешь? Не болит ничего?

— Болит… — шепчу я, и получается почему-то жалобно. И не вырываюсь, позволяя Лису обнимать крепче и сильней. Потому что в его объятиях я почему-то чувствую себя легче.

Спокойней. Хочется прижаться, в немой просьбе защиты. От всего мира. Камень бы еще позади встал, чтоб точно я, как в коконе… Ловлю себя на этом желании, на странном ощущении нехватки еще одного компонента нашей устойчивой треугольной фигуры, и вздрагиваю от осознания происходящего. Это же неправильно! Неверно! Но почему-то кажется логичным. И надежным.

— Где болит? — тревожно уточняет Лис, напрягаясь и отрываясь от моей макушки, чтоб в глаза заглянуть, — внизу? Сильно? Кровь идет? Поехали к врачу.

— Нет! — тут же обретаю я полноту голоса, — нет! Просто… Неудобно. И стыдно… И вообще… Мне надо в универ. Колесник…

— Нахуй Колесника, — морщится Лис, — малыш, точно крови нет? Мы вытирали, я не видел там особо много… Ты прости нас, при дураков… Рядом с тобой реально башню срывает…

Вытирали? Там? Ох, господи…

Мне так стыдно, что щеки пунцовеют, смотреть в глаза Лису не могу, отворачиваюсь и всхлипываю.

— Ну ты чего? — тут же пугается он, — малыш… Блять, Камень, сучара… Оставил меня тут одного… А я еще порадовался, думаю, пока тебя потискаю немного, поцелую… А ты плачешь… Не плачь, малыш… Не плачь…

Он говорит это все, а сам… Целует. И трогает. И гладит. И снова целует… Руки его на моей талии тяжелеют, переползают на бедра, обстоятельно и жестковато ощупывая ягодицы. Голос хрипнет, и вот Лис уже не утешает, а уговаривает…

— Малыш… Сладкая такая… Блять, не могу, башню рвет… Не могу… Хочу тебя опять…

Его шепот, такой развратный, безумный, горячит кровь, но последние слова заставляют замереть в испуге, словно зайчика в кольцах удава.

Хочет… Опять? Опять?

Низ живота активно ноет и даже, кажется, болью простреливает, словно огненным протуберанцем насквозь прошивает, и я, опомнившись от гипноза, принимаюсь активно отталкивать Лиса от себя, бормоча нечленораздельно, но однозначно отрицательно:

— Нет… Нет… Мне идти… Нет… Нет!

Последнее “нет” удается практически выкрикнуть, и Лис застывает. Он по-прежнему обнимает меня, и руки его — каменные совершенно, не вырваться, но… Но дальше ничего не делает. Стоит, прижимается губами к моей шее, дышит тяжело, горячо.

А затем с видимым усилием отстраняется.

Приподнимает меня за подбородок, выдыхает обреченно:

— Прости, малыш. Реально, словно в мороке каком-то с тобой. Думал… Думал, что чуть остыну, когда… А получилось вообще наоборот…

Я не особенно вслушиваюсь в его бормотание, слишком уж меня от него растаскивает, аккуратно выбираюсь из горячих рук.

— Мне надо в универ, — как можно тверже заявляю я, — ты мой пуховик не прихватил, случайно?

— Нет, блять… — сокрушенно кривит Лис губы, — забыл! Этот твой… урод отвлек!

Боже, он же Тошку остался бить!

Понимание, что напрочь забыла о судьбе бывшего, но все-таки друга детства, будит совестливые позывы, и я спрашиваю растерянно:

— С Тошкой все нормально?

— А чего такой интерес? — к Лису возвращается его обычная манера разговора, он настороженно и с легким раздражением смотрит на меня, словно выискивая в лице признаки слишком уж сильного интереса к Тошке, — после того, что он нес, ему надо было зубы в глотку вколотить… Что я и сделал.

— Ох…

— И хорошо, что я, Камешек бы не стал церемониться, он же отбитый на всю башню…

— Но Тошка живой?

— Да не волнуйся ты за своего задохлика! В больничку сгоняет, челюсть вправит, и дальше будет хуйню про тебя нести!

— Это он просто расстроился…

Сама не понимаю, зачем защищаю Тошку, после всего, что он говорил, это по меньшей мере глупо… Но я не могу по-другому. Память о нашем детстве никуда не делась, несмотря на то, какой он стал сейчас…

— Да хер с ним, — решительно заканчивает тему Лис и снова обнимает меня, — давай, присядешь. Я там сок нашел. И еще немного жратвы. Хочешь поесть?

— Нет, — я стою на месте, не позволяя увлечь себя на диван, где, судя по хитрому выражению физиономии Лиса, меня ждет еще один раунд обнимашек и тисканий.

И вот не уверена я, после всего, что произошло, что устою.

Один раз я Лиса затормозила, да. И слово “нет” он знает и реагирует на него. Но где гарантия, что это не разовая акция?

А мне надо выбраться отсюда… И, наверно, сейчас, пока Лис один, сделать это будет легче. Потому что, когда парни вдвоем… Я просто теряю все свои позиции, с таким трудом отвоеванные!

И кстати…

— А где Лешка?

— Да его срочно тренер вызвонил, — морщится Лис при упоминании о своем сопернике, — малыш… Давай сядем, поговорим, а? Ты должна понять, что…

— Нет-нет-нет!

Я вырываюсь, отступаю чуть-чуть и показательно зажимаю уши.

— Не хочу слышать! Не сейчас! Мне надо на репетицию! Сашка и так в бешенстве…

— Да похер на Колесника! — взрывается Лис, снова подступая ко мне, — сейчас не о нем речь!

— А о том, о чем ты хочешь говорить, я не хочу! — прерываю я его, снова отступая на шаг, готовая уже нестись прочь отсюда, хоть и без верхней одежды. — Не хочу! Пока! Мне надо обдумать… Одной…

— Да чего тут думать?

— Это тебе нечего! У тебя это, наверно, не первый раз даже? — снисходит на меня озарение, — вот так… Втроем?

И, по чуть стрельнувшему в сторону взгляду Лиса, понимаю, что права! Права в своих подозрениях!

Конечно!

Слишком уж слаженно действовали они, слишком раскованно… Развратники! Точно знали, что делать надо, чтоб я… Чтоб я совершенно сошла с ума! Конечно, я тоже хороша, что вообще до такого довела. И потом не остановила. Но они… Они имели существенное преимущество! Опыт!

— Малыш, это вообще не важно… — начинает Лис, но я снова прерываю:

— Для меня — важно. И у меня сейчас нет сил… И желания… И мне надо в универ! А потом домой! Отдохнуть!

Лис молчит, сверля меня напряженным взглядом и явно что-то решая, а затем кивает:

— Поехали, малыш.

Я пару секунд немо открываю рот, не веря в такой быстрый успех, а затем решительно поворачиваюсь и, прихватив по пути сумку, иду к двери. Пока никто не передумал.

Лис догоняет в сенях и опускает на плечи мне свою куртку, легкую и теплую. Она мгновенно обволакивает меня его свежим, с терпкими нотами, ароматом и согревает.

Непроизвольно глажу нежную дорогую кожу, поворачиваюсь к Лису:

— А ты? Холодно же…

— Ты не представляешь, насколько горячо мне сейчас, малыш… — хрипло отвечает Лис, притягивает меня за ворот куртки к себе и коротко, невыносимо сладко целует в ноющие губы, отрывается и договаривает, — пиздец, горячо… Пошли, пока я не передумал…

Смущенно опускаю ресницы и, прихватив полы куртки, чтоб не распахивалась, иду к двери.

Мне одновременно жарко и морозно. И непонятно, что дальше делать, как быть.

Понятно только одно: что вообще ничего не закончилось.

Почему-то это понимание наполняет меня тревогой и радостью…

Мне нужен рядом только ты…

Мне нужен взгляд твой и улыбка

И в море черной черноты

Лишь только ты — мой лучик зыбкий

Мне нужен рядом только ты

И только ты — мой космос дальний

Туман из вечной мерзлоты

С тобою без следа растает…

После ухода Камня ситуация с репетицией, как ни странно, налаживается.

То ли я, наконец, распеваюсь, то ли ребята как-то по-другому делают аранжировку, но мы, в итоге, приходим к более-менее пристойному результату.

Мой роман с Камнем не обсуждается от слова “абсолютно”, парни ведут себя так, словно ничего не случилось, и они не были свидетелями очень даже развратной сцены.

— Так, Рапунцель, — говорит Сашка после того, как мы заканчиваем репетицию, — сегодня отдыхать, а завтра вечером, как штык, в “Орионе”, поняла? В четыре часа. Форма одежды такая же. Джинсы и белая рубашка. Но не та, что тогда на бое была!

Я невольно краснею, вспоминая тот ужасный позорный случай.

Парни ржут, засранцы.

— Волосы распусти, — продолжает инструктировать Сашка, — глаза не крась, ресницы, там, и все такое… Не крась. А то пристанет к тебе дядька какой-нибудь, будем отбивать…

— Может, мне тогда не ходить вообще? — робко подаю я голос, взволнованная тем, что ко мне может кто-то приставать на корпоративе. Мне и имеющихся проблем за глаза, зачем новые плодить?

— Нет, — качает головой Колесник, — там заказчику твой вокал нравится. Отдельно настоял. Я бы тебя вообще не выпускал, пока в себя не придешь более-менее, но там бабло такое, что…

— Мне треть от всего тогда, — говорю я и чуть ли не приседаю от собственной наглости. Ох, ничего себе я!

Судя по вытянувшимся мордам парней, они тоже от меня такой меркантильности не ждали и теперь офигевают.

— Ты охренела, Рапунцель? — справедливо возмущается Рафик, — да это ты нас благодарить должна, что мы тебя от психолога отмазали! Таскались, блять, всей толпой, уговаривали. А она тут устраивает!

— Так вы не за просто так таскались, если я верно все понимаю? — эта светлая мысль приходит мне в голову внезапно, и я продолжаю ее проговаривать, осененная своим открытием, — вы когда насчет корпората договорились? Не так давно, ведь? Сами сказали, что заказчик меня хотел! А если бы я не смогла встать с кровати? Или не смогла сдать зачет и отказалась выступать, потому что готовиться надо?

По молчанию в стройных музыкантских рядах понимаю, что мои догадки оказались верными. Не совсем бескорыстно парни носились за меня вступаться!

Конечно, это немного расстраивает, приятнее все-таки верить в исключительно чистые помыслы, но и злиться на ребят я не могу. У них выступление срывалось. Сашка сам признался, что заказчик меня хотел в первую очередь. И парни сделали все, чтоб я смогла быстро встать в строй и не расстраиваться по поводу проблем с учебой. Помогли мне, как получалось. Так что да, злиться не могу. А вот стребовать свою долю — запросто могу.

— Ладно, Васька, — сдается Сашка, проводя ладонью по взлохмаченной шевелюре, — договорились. Но ты, конечно, та еще сучка. Понятно, почему Камешек перед тобой на задних лапках…

Проигнорировав гнусный выпад в сторону моего характера, совершенно, кстати, ангельского, терпеливого и спокойного, я прощаюсь с парнями, на лицах которых нет особого сожаления о том, что я выбила себе треть суммы. Из этого можно сделать вывод, что оплата за выступление далека от пристойности, и даже с учетом минуса моей трети останется столько, что всем за глаза хватит.

Оставив себе в памяти зарубку, посмотреть договор с компанией на предмет суммы за выступление, я спускаюсь вниз и иду между рядами к выходу. По пути прихватываю куртку Лиса, перекидываю ее через руку.

Сейчас надо в гардероб, забрать свой розовенький пуховичок, а куртку вернуть владельцу.

Оказавшись по ту сторону дверей, замираю, натыкаясь взглядом на огромную фигуру Камня, вальяжно прислонившегося к подоконнику и уткнувшегося в телефон.

При звуке закрывшейся двери, он вскидывает подбородок, видит меня, и глаза его загораются таким безумно-жадным огнем, что мне не по себе становится.

Мы еще не на той стадии отношений, чтоб испытывать радость при встрече. А вот неловкость и стыд — запросто. По крайней мере, с моей стороны, потому что Камень. похоже, вообще стыда никакого не имеет.

Он отлепляется от подоконника, шагает ко мне и подхватывает под ягодицы одним резким движением.

Я только пискнуть успеваю, как оказываюсь высоко над полом, в жарких руках Лешки.

Он утыкается мне носом в шею, дышит шумно и довольно:

— Мм-м-м… Маленькая…

— Ты что? — испуганно шепчу я, оглядываясь по сторонам и радуясь, что, кроме нас, возле актового зала никого не наблюдается. Это, кстати, редкость, обычно тут полно девчонок — поклонниц группы.

Но сегодня незапланированная репетиция, и потому никто не в курсе.

И хорошо. Очень я этому рада.

— Я ничего… — бормочет Камень, — я просто охуеть, как скучал… Поехали уже ко мне, а?

От страстного обещания в его тоне мне становится еще больше не по себе. Сразу с новой силой принимается ныть внизу, напоминая, что там, вообще-то, все еще очень и очень болезненно. И нового вторжения пока не выдержать. И в то же время кожа мурашками покрывается, везде-везде. Это щекотное, невероятно приятное, будоражащее ощущение заставляет ерзать сильнее в горячих руках Лешки, и он это неправильно воспринимает. Определенно, неправильно.

Дышит тяжелее, держит крепче. А еще в два шага доходит до высоченного подоконника и сажает меня на него!

Становится напротив так, что я оказываюсь с раздвинутыми ногами, и моя многострадальная промежность в ужасной пугающей близости от его паха!

Лешка в спортивных штанах, видно, прямо с тренировки сюда примчался. И то, что он мне очень сильно рад и очень сильно скучал, ощущается крайне жестко.

Я малодушно радуюсь тому, что в джинсах, и добраться до меня невозможно, по крайней мере, здесь, в это конкретный момент, упираюсь ладонями в плечи парня, шепчу лихорадочно:

— Леша, тут народу обычно полно… Нас увидят…

— Ага… — хрипит он, — суки… Поехали ко мне сейчас… Я, как узнал, что этот рыжий придурок тебя в универ отпустил… Одну… Прямо взбесился. Какого хера ты поехала сюда? Ты лежать должна еще!

— Репетиция…

— Да похуй на нее!

— Нет, — неожиданно проявляю я твердость характера. Вот где она была, эта твердость, сегодня с утра? Когда так нужна была? — Мне надо петь, чтоб зарабатывать на жизнь! И на общагу!

— Да не надо тебе об этом больше думать, — рычит Камень, — забудь вообще! Все будет!

Ага, конечно…

— Нет, — настаиваю я, сильнее упираясь в плечи Камня и, в итоге, запускаю пальцы в его волосы и чуть тяну за них назад, чтоб посмотреть в глаза, темные и шальные от едва сдерживаемого желания.

Меня буквально обжигает это бешеный взгляд, мысли сбиваются, забываю, что хотела сказать. Боже мой… Как можно такому противостоять? Никак. Я и не смогла… Наивная слабачка. Но как-то надо восстанавливаться. Выкарабкиваться.

Уф… Выдохнуть… И вперед!

— Леш, — как можно серьезней и уверенней говорю я, — нам надо поговрить о том, что случилось. И о том, что будет дальше.

Лешка молчит целую долгую минуту, изучая меня затуманенным взглядом, а затем выдыхает, явно тоже пытаясь прийти в себя.

— Да, ты права, — кивает он, наконец, — надо. Сука… Че ж так кроет-то?

Я молчу, у меня тоже нет ответа на этот вопрос. И да, меня тоже кроет. И непонятно, с чего. И еще непонятней, когда это все началось, в какой момент? Где отправная точка безумия?

— Поехали ко мне, поговорим, — предлагает Лешка.

— А Лис? — я киваю на куртку Игната, лежащую рядом на подоконнике.

Камень при упоминании Лиса морщится.

И вздыхает.

— Надо, бля. Но потом.

— Но он же будет искать… Наверно…

— Его папаша вызвонил и уволок на какую-то встречу, — пожимает плечами Камень, — так что не факт…

— Уже обратно приволок, — раздается со стороны смешливый голос Лиса.

Он подходит к нам и, не обращая внимания на недовольство Камня, подается ко мне и целует в губы. Легко и быстро, предварительно оглянувшись по сторонам.

— Нельзя палить нашу девочку, — говорит он в ответ на взгляд Камня, — ты, каменная башка, наверно ее уже сто раз на глазах у всех полапал?

— А че такого? — рычит Камень, — она — моя.

— Она сама разберется, чья она, да, малыш? — подмигивает мне Лис, но во взгляде его плещется холодная ревнивая ярость. Не понравилось ему замечание Камня, не согласен он с ним, — а пока нечего ее лапать у всех на глазах.

В глазах Камня мелькает понимание, он, помедлив, кивает.

— И об этом нам тоже надо поговорить, да, — ставит окончательную точку в разговоре он, мягко снимает меня с подоконника и, не спуская с рук, тащит в сторону выхода.

Лису прилетает в лоб его курткой и жестким приказом:

— Двигай за нами на расстоянии, рыжий придурок.

— Не надейся, что я буду это долго терпеть, Камешек, — с холодной ласковой яростью в голосе отвечает Лис, подхватывая куртку и следуя за нами в кильватере.

Я, уже не делая попыток вырваться, вяло обнимаю Камня за шею, машинально ероша темные густые волосы на затылке, и старательно отвожу взгляд от прищуренных ревнивых глаз Лиса, наблюдающего это с расстояния нескольких метров.

Положение двусмысленное на редкость.

И почему мне опять жарко-жарко?

Мы же разговаривать едем…

Да?

— Чего опять в мою тачку прешься? — ворчит Камень, устраивая меня на переднем сиденье своего черного зверя и бросая прихваченную из гардероба пуховик назад, — ты же, вроде, снова колеса нашел?

Я послушно позволяю себя пристегнуть, слегка выбитая из колеи путешествием по, пусть и не переполненному, но все же не совсем пустому вестибюлю, которое только что совершила верхом на Камне.

Ох, эти взгляды и выкрики… Это было напряженно. И жутковато для меня.

Чересчур, короче говоря.

А вот Камню, похоже, вообще не чересчур…

Нес меня, легко подхватив под ягодицы, спокойно и даже с торжеством, как питекантроп, победивший противника и добывший себе сладкую самочку в пещеру.

И все мои тихие увещевания на ухо, просьбы не дурить и поставить на ноги, только лишь сильнее раззадоривали.

— Нахуй, — морщится Лис, падая на заднее сиденье, четко за мной, тут же подается вперед и по-хозяски принимается поглаживать меня по плечам и шее, — папаше ключи сегодня кинул в рожу.

— Отважный, бля, — усмехается Камень, недовольно косится на пальцы Лиса, уже живущие своей жизнью и явно не там, где им следовало бы, по мнению самого Камня, но ничего не говорит, захлопывает дверь и быстро прыгает на водительское, заводит машину, — учти, я тебя возить не буду все время. Сам выбирайся из той жопы, в которую себя впихнул.

Я смотрю на напряженного Камня, потом поворачиваюсь к Лису и получаю сладкий короткий поцелуй прямо в раскрытый для вопроса рот.

Обескураженно поджимаю губы, растерянно облизываюсь и падаю обратно на сиденье.

— М-м-м… — шепчет Лис, проходясь по моим плечам ласковыми опытными пальцами, — сладкая какая… Я толком не распробовал еще…

— Прекрати… — мне неловко и странно, учитывая, что Камень на меня тоже поглядывает…

И в его глазах, за недовольством и ревностью, звериными отблесками отсвечивает вожделение. Темное и страшноватое. То самое, что сбивает с ног и заставляет голову пустеть, превращаясь в гулкий сосуд, звенящий лишь желанием и страхом.

Я внезапно понимаю, что ему не то, чтоб нравится смотреть, как Лис меня трогает… Нет, тут что-то более серьезное, многослойное, глубинное. Его это… Заводит, вот. Словно он в голове своей прокручивает такие сценарии нашего общего… э-э-э… взаимодействия, что всем вокруг становится жарко.

Я, например, пламенею в буквальном смысле.

Глаза горят, уши горят, губы и щеки — тоже горят.

Это кошмарно: оказавшись в замкнутом пространстве втроем, мы словно заражаемся друг от друга безумной, самой высшей пробы, жесткой похотью, которой невозможно противостоять!

Раньше у меня хоть немного получалось, потому что я не понимала, как это может быть. Не знала, насколько хорошо они могут мне сделать.

Больно, очень больно!

И в то же время, хорошо.

И вот теперь, уже разочек испытав это, мне все сложнее и сложнее избавиться от искушения… Продолжить.

Просто упасть в эту темную, горячую, болезненную бездну, до дна ее изучить, понять, как еще может быть? Ведь, если в самом начале, когда еще толком ничего не было, уже невероятно разнообразные и влекущие ощущения, то что будет потом?

Об этом даже думать страшно.

И притягательно.

Притягательность порока, как писали в Слове Создателя. И остерегали от этого!

Я, отступница, понятно, что меня сразу же принялись искушать в этом греховном мире. И я совсем не смогла с этим искушением бороться…

В машине атмосфера становится невероятно напряженной, Камень сжимает губы и неожиданно, оторвавшись от дороги взглядом, поворачивается ко мне, резко дергает на себя за шею и впивается в губы жадным горячим поцелуем!

Я лишь руками успеваю взмахнуть, словно птица крыльями: нелепо и бессмысленно.

У Лешкиных губ вкус свежести, перемешанный с мятной жвачкой и чуть-чуть табаком. А еще — совершенно умопомрачительный вкус его самого, горячего, сумасшедшего парня, которому плевать на правила этого мира, на то, кто и что подумает… На все. Он свободен в своем безумии.

— За дорогой следи, блять, — хрипит с заднего сиденья Лис, впиваясь болезненно жадным взглядом в мое лицо, едва Лешка, с ругательством, отрывается от меня и снова поворачивается к дороге, резким движением возвращая машину обратно на нашу полосу со встречки.

Я без сил падаю на спинку сижденья, ловлю натертыми губами воздух, перед глазами все плывет от возбуждения и испуга.

— Охуеть… — шепчет мне на ухо неугомонный Лис, снова протягивая пальцы к моей шее, словно не в состоянии удержаться от соблазна, — охуеть… Горячо, малыш… Пиздец, как горячо…

Его слова звучат, как прелюдия, жаркая и бесстыдная.

И я ловлю его вибрации. И не могу ничего с собой поделать. Кроет, как бабочку. Мощно, безумно.

Камень, бросив снова взгляд на мое лицо и пальцы Лиса, уже вовсю ласкающие мою грудь прямо через хлопок рубашки, матерится и нажимает на педаль газа.

Я понимаю со всей очевидностью, что дома у Камня мы не будем разговаривать.

Вообще.

И, помимо предвкушения, грязного, животного, испытываю страх и стыд. Снова.

Мозг вовсю вопит, что надо их остановить, отвлечь… Но как? Как? Если я сама себя отвлечь не в состоянии!

Пальцы Лиса аккуратно расстегивают пуговки рубашки, и я невольно прогибаюсь под этой настойчивой лаской.

Сейчас он расстегнет, коснется обнаженной груди… Ох…

Тело такой волной предвкушения простреливает, что дышать невозможно!

И все же я пытаюсь хоть как-то противостоять той темной волне вожделения, что захлестывает уже с головой.

Облизываю губы и спрашиваю:

— А… Почему ты отдал машину?

Пальцы Лиса тормозят, Камень, который сто процентов еще чуть-чуть — и косоглазие бы себе навсегда заработал, потому что невозможно одновременно смотреть на дорогу и на то, что с моей рубашкой делает Лис, хмыкает язвительно.

И говорит, прежде чем Лис, замерший в ступоре от неожиданного вопроса, приходит в себя:

— Так он же с папашкой поругался, наш папенькин сыночек. И папашка его машинки лишил. Хату-то хоть оставил?

— Вот ты сучара, — рычит Лис раздосадованно, — да похер мне, понятно? Я от него вообще не завишу!

— Не сочиняй, — смеется Камень, — работаешь в его конторе, живешь в его хате, под жопой — его тачка… Нихрена не зависишь, да…

— Да это все мое! — чувствуется, что Лис взбесился не на шутку, даже пальцы от моей груди убрал.

Выдыхаю, торопливо застегиваясь.

Лис, проругавшись, наблюдает за этим с заднего сиденья с нескрываемой досадой. И рычит на Камня злобно:

— Вот нахера начал? Потом нельзя было? Тем более, что я разберусь сам…

— Ага, интересно, как? На что ты способен, мальчик с платиновой ложкой во рту, а? — голос Камня полон язвительности, но не завистливой, а такой, устало-насмешливой, взрослой очень.

Я вспоминаю все слухи, что ходят по универу про Лешку, и думаю, что, наверно, его тон и его поведение имеют под собой серьезные основания.

— Я сам зарабатываю, — бурчит Лис, выдыхая и уже не злясь, — давно уже. И отец не в курсе.

— Это ты так думаешь, — усмехается Камень, — чтобы Бешеный Лис не знал, чем его отпрыск занимается? Нихрена не поверю. А ты, Лисенок, наивняшка, оказывается…

— Ой, завали, — кривится Лис, откидываясь на сиденье и устало глядя в окно.

Только теперь замечаю, насколько он бледный. И на скуле — алеющее пятно ссадины. Утром ее не было. И вряд ли Камень с Лисом успели подраться, пока я была на репетиции…

— Папаша обрадовал? — Камень тоже замечает синяк, усмехается.

Лис кивает безрадостно.

— Рука тяжелая у Бешеного…

— Не называй его так, — говорит Лис, но, впрочем, без особого наезда, — он давно уже не Бешеный.

— Ага… В твоем мире может и так…

Я понимаю, что парни рассуждают о чем-то, мне недоступном, а спрашивать сейчас не стоит, вряд ли расскажут.

И говорю, неожиданно для себя самой, совсем другое.

— Я есть хочу…

Пицца невероятно большая, словно колесо у старинной телеги, из тех, что я когда-то в музее видела.

И пахнет умопомрачительно. И столько всего в ней: разные виды колбасы, мяса, помидоры, каперсы, а еще какие-то вкусненькие маринованные штуки, которых я никогда не пробовала раньше.

— Артишоки, мать их, — кривится Лис, отпивая сок из высокого стакана и наблюдая за тем, как я ем, — терпеть не могу!

— Не жри, — тут же реагирует Камень, подкладывая мне второй кусок пиццы в тарелку.

Я беру его и жадно кусаю с самого сочного, самого жирненького угла! И не могу удержаться от сладострастного стона. Бо-о-оже… Это невероятно…

Учитывая, что ела я с утра и чуть-чуть, а потом столько калорий потратила, что просто жуть, то сейчас ужасно, просто невозможно хочется есть!

И ничего мне не может помешать в утолении этой плотской жажды: ни горячие тела парней, усевшихся с двух сторон от меня на широком диване в кафе, куда мы зарулили сразу же, как только я жалобно попросила есть. Ни опасение, что нас тут могут увидеть, потому что местечко недалеко от универа, и, наверно, сюда приходят студенты.

Ни то, что сидим мы в общем зале, и надо бы мне вести себя поскромнее. В конце концов, для девушки правильна умеренность во всем, как говорила моя мама. Хотя… Я уже все возможные заповеди нарушила, а про умеренность вообще промолчим. И помянем ее. Тоже молча. Не чокаясь.

Мне сейчас решительно на все плевать.

Я хочу есть.

Нет, не так.

Я хочу ЖРАТЬ!

До рукотрясения, до голодного урчания в желудке! Боже, я так есть не хотела, даже когда мы всей семьей держали очистительный пост! Тогда как-то легче было, что ли…

А может, все дело в том, что я пиццу ем третий раз в жизни.

Дома еда всегда была простой, овощи, крупы, молочное, чуть-чуть мяса.

Что-то более интересное, сложное, считалось неправильным. Греховным.

Мы должны думать о душе, а не о теле!

В общаге я тоже не шиковала, конечно.

Так что эта пицца… М-м-м…

— Блять… — Лис неожиданно прижимается ко мне сильнее, кладет горячую ладонь на колено, ведет выше, жестко прихватывая между ног, — не стони так! У меня стоит до боли уже!

Я ойкаю, испуганно таращу глаза и роняю пиццу на тарелку обратно.

А Камень тут же, развернувшись так, чтоб перегородить своей широченной спиной нас с Лисом от возможного пристального внимания зала, рычит злобно и ревниво:

— А ну грабли убрал свои! Я, может, тоже хочу… Но терплю!

— А я не могу терпеть, — шипит Лис и внезапно кусает меня за шею! Чуть-чуть больно, но до дрожи приятно!

Вскрикиваю тихо и пытаюсь отодвинуться.

Лис не пускает, его пальцы, опытные, жесткие, что-то там делают такое внизу, прямо через джинсы, отчего меня сладким током пробивает по всему телу!

— Блять, — матерится Камень, а затем просто вытаскивает меня из лап Лиса и сажает себе на колени.

Лицом к столу.

Придвигает ближе тарелку с куском пиццы, перехватывает поперек талии так, чтоб полностью прижать к своей твердой груди.

Лис не успевает никак среагировать, только хлопает ресницами изумленно, а затем, осознав, что случилось, с досадой сжимает кулаки.

— Ешь, маленькая, — горячо шепчет мне на ухо Камень, — и поехали уже. А ты, рыжий урод, держи себя в руках, — обращается от холодно к Лису, злобно сверлящему нас взглядом, — сам говорил, что не надо палить девочку. Мы же не хотим, чтоб слухи хреновые ходили?

Я давлюсь пиццей, кашляю.

И порываюсь соскочить с коленей Лешки.

Мы сидим в общем зале, но в углу, так, что заметить нас можно, конечно, но только если прямо смотреть.

А я уверена, что на нас смотрят! И вовсе не из-за меня!

Камень и Лис привлекают внимание везде, где бы они ни оказались! И то, что сейчас произошло…

Конец моей репутации…

И без того от нее клочки остались, а тут уж…

— Не волнуйся, Вась, — правильно понимает меня Камень, — мы разберемся. Решим все.

— Что вы решите? — я тянусь за салфеткой, вытираю губы и пытаюсь вырваться из лап Камня.

То, что я чувствую сейчас под задницей… Неправильно. И страшновато, если честно. А еще — вообще неуместно.

— Как быть дальше, — Камень не замечает моих попыток в освобождение, держит крепко, но бережно и не больно. Его широченная ладонь, тяжелая, горячая, закрывает весь мой живот, от самого низа до груди, большой палец мягко двигается, поглаживая там, где начинается пояс бюстика.

— Да никак не быть! — внезапно я раздражаюсь, хотя эти поглаживания, эти взгляды, завистливо-ревнивые Лиса и тяжело-собственнические Камня, заводят, опять заставляют чувствовать то самое сногсшибательное томление во всем теле. Это тоже раздражает. — Я хочу поесть! А вы мне даже этого сделать не даете! Пусти меня! Я хочу сама сидеть! Я не кукла, чтоб таскать меня постоянно!

И снова дергаюсь в руках Камня. В этот раз уже без шуток. Злобно фырча.

И меня отпускают.

Позволяют спокойно сесть рядом, с другой стороны от Лешки. Смотрят, как я притягиваю к себе тарелку и пиццей. Как злобно кусаю сразу чуть ли не половину куска, запиваю соком.

И молчат.

В этом тягостном молчании я доедаю второй кусок.

Отставляю тарелку.

Откидываюсь на спинку дивана, складываю руки на груди и сурово смотрю на парней.

Вот теперь будем говорить.

Перевожу взгляд с одного на второго. С Камня, сейчас полностью поддерживающего свой каменный образ невозмутимым выражением лица, на Лиса, хитро усмехающегося и лишь глазами выдающего недовольство ситуацией.

Впрочем, поймав мой взгляд, он тут же усмехается еще шире, подмигивает:

— Суровая малышка какая!

Этим он, естественно, не только сбивает градус разговора, но и меня чуть-чуть сбивает. Или не чуть-чуть…

Я ловлю себя на том, что теряю слова, даже те немногие, что были только что в голове! Хмурюсь, крепче сжимаю ладони в кулаки, стараясь делать это так, чтоб парни не заметили.

Нет уж!

С мыслей вы меня не собьете!

— Я не поеду с вами никуда, — первым делом выдвигаю основной тезис нашей беседы. Тот, который не требует доказательств… Как это называется? Аксиома, вот!

И, поймав на таких разных лицах парней такое одинаковое выражение недовольства, тут же добавляю:

— У меня учеба, группа, сессия, допы и завтра концерт. Я не могу разорваться.

— Никто об этом и не говорит, малыш, — тут же начинает Лис, у которого язык явно шустрее работает, чем у Камня. Ох… Не вспоминать про его язык! Организм мой — враг мой!

— Я поеду отсюда в общежитие, — прерываю я Лиса и отсаживаюсь подальше, уловив легкое движение к себе от Камня. Он предпочитает действие, да. Это я уже в курсе.

Если меня опять схватят и посадят на колени, и начнут жамкать, то… То не факт, что в ближайшее время получится поговорить.

Парни учтут свои ошибки.

— Нет! — выставляю перед собой ладони, стараюсь смотреть твердо и сурово, насколько это возможно.

Камень и Лис послушно замирают, но взгляды у них такие… Говорящие очень. В них явно читается: “Ути-пути, кто у нас тут заговорил”.

Бесит.

— Возможно, вы не в курсе, — продолжаю я, не переставая делать маленькие движения задницей по сиденью в сторону, подальше от парней, — но у меня очень… религиозная семья. И я тоже верю в бога. И то, что случилось… Это неправильно. Это грех.

— Малыш… — хмурится Лис, а Камень сжимает губы, кажется, начиная понимать суть того, что я пытаюсь сказать, и я снова прерываю попытки меня заболтать.

— Я не собираюсь вас… Обвинять. Сама тоже хороша, так что, думаю, мы квиты. Я не смогла сдержаться и четко сказать “нет”… А вы… Вы воспользовались. В итоге, все получилось так, как получилось. На этом нам надо закончить.

— Нет, Вась, — качает головой Камень, наконец-то обретая дар речи. И как всегда, к месту. — Не закончим.

— Закончим, — настаиваю я, сама себе удивляясь, откуда это все взялось-то? Нет, я всегда знала, что могу быть настойчивой и переть к цели, не видя препятствий. Если б не эти мои касчества, то давно бы уже замужем была. Или в постели брата Игоря, чтоб ему пусто было. Но просто сейчас я как-то чересчур уж строга, учитывая, что совсем недавно перед этими двумя бессовестными парнями и двух слов не могла связать. Расту, что ли? Или адаптируюсь к ситуации? Наверно, последнее. Адаптироваться я тоже научилась виртуозно, спасибо моей семье. Анализ происходящего в голове занимает доли секунды, выводы — утешительные, и потому я продолжаю, вдохновившись ими, — мне не подходит тот вариант, что вы предлагаете… Я же правильно понимаю, что вы хотите, чтоб я выбрала? А до этого планируете… Меня…

Тут мне приходится прерваться, потому что даже после всего произошедшего я не в состоянии найти слова для обозначения того, что эти двое парней намереваются со мной делать.

Слишком все. И давно уже слишком!

— Мы хотим, чтоб никаких слухов не было, малыш, — тут же вклинивается шустрый Лис.

— Не будет слухов, — мрачно кивает Камень, — пусть попробуют… Не их собачье дело.

— Уже полно слухов, — отвечаю я, — если вам в глаза никто ничего не говорит, то это не значит, что за спиной не болтают.

— Кто? Покажешь потом, — приказывает Камень, снова ступая на привычную дорогу властности.

Но меня уже не собьешь с намеченного пути!

Я — бронепоезд!

— От того, что ты решишь вопрос с несколькими крикунами, проблема не исчезнет, — говорю я, — и для меня это все… Неправильно. Неприемлемо.

— Да почему? — повышает голос Лис, подается вперед, оглядывает меня блестящими от возбуждения глазами, — почему? Тебе же понравилось! Ты же кончила, Вась!

— И об этом мы тоже не будем говорить! — рявкаю я, неконтролируемо покрываясь краской стыда и смущения. Как они вообще могут это обсуждать? Вот так?

— Не смущай ее, — тут же приказывает Камень, чутко уловив мое смятение.

— Да чего “не смущай”? — ярится не желающий понимать всю остроту ситуации Лис, — я вообще не понимаю, в чем проблема! Нам было хорошо? Да! Мы хотим этого еще? Да!

— За себя говори… — бормочет Камень, пока я тупо раскрываю рот, снова пораженная той простотой, с которой Лис мало того, что говорит о случившемся, но еще и воспринимает это!

— Да ла-а-адно? — Лис разворачивается к Камню, щурится на него насмешливо, — скажешь, не кайфанул?

— Кайфанул, — признается Камень, — но это не значит, что…

— А ты, малыш? — смотрит на меня блестящими напряженными глазами Лис, и Камень тут же поворачивается ко мне, тоже впиваясь жестким голодным взглядом в мое лицо.

И я понимаю, что соврать под этими рентгеновскими лучами не смогу. Да и смысла нет.

— Мне… было… приятно… — выдавливаю с трех попыток, ощущая, как голос садится от волнения и стыда. Краснею еще больше, отворачиваясь.

И пропускаю момент, когда дислокация меняется, и парни, словно акулы, снова берут меня в осаду с двух сторон.

— Малыш, малыш… — шепчет Лис, на мягких лапах скользнувший ко мне по периметру стола и усевшийся с другой стороны, отрезая таким образом путь отступления, — ты не представляешь, как может быть… Тебе с первого раза хорошо было… а потом… Потом будет круче! Веришь? Веришь?

Он говорит это все, прижимаясь все ближе и тяжело дыша, едва сдерживаясь, чтоб не начать целовать на глазах у всех.

С другой стороны однозначной нерушимой скалой прижимается Камень. Он ничего не говорит. Просто смотрит так, что этот гипноз посильнее, чем от горячего развратного шепота Лиса.

— Вы не понимаете меня… — пытаюсь объяснить я, в панике поглядывая на зал, полный народа. Вроде, никто не смотрит, но…

— Да понимаем мы, да, Камешек? — продолжает искушающе шептать Лис, ероша горячим дыханием волосы у виска. От него пахнет так знакомо-будоражаще, терпким парфюмом и табаком. А Камень — хвойный лес и морозная свежесть… Боже… У меня слюна набегает… — Понимаем все, ох, черт, малыш… Охуенно пахнешь… Сожрал бы…

— Не отвлекайся, — роняет тяжело Камень, и эти его сдавленные слова дают понять, что он на грани. И давно уже.

Я смотрю на здоровенные ладони, сжимающиеся в кулаки… Ох…

— Я просто к тому, что ты — хорошая девочка, это все понятно. И тебя не так воспитывали, ага… — тут же снова включется Лис, — но мы ничего плохого не делаем ведь… Вообще ничего! Если всем нам нравится, то кому от этого плохо? Тебе плохо было?

— Не-е-ет… — боже, да что с голосом у меня? Опять пропала ты, Вася… Знала же, что нельзя их… Так близко… Они — бесовские гипнотизеры…

— И мне хорошо было, пиздец, как хорошо. И Камешку тоже… Он не говорит, но он сто процентов так думает…

Я с трудом поднимаю взгляд от столешницы и смотрю на Камня, словно в поисках надежды. Вдруг скажет, что ему не надо это? Спасет меня от безумия?

Но Камень только обжигает запредельным голодом зрачков, настолько сумасшедшим, что я, вздрогнув, торопливо опускаю ресницы. Он не поможет мне.

Никто мне не поможет.

Глупая Вася, возомнившая себя бронепоездом…

Да я — вагонетка в метро, которую просто сметут и не заметят…

— Ну вот, малыш, ну вот… — а шепот все льется, все ввинчивается в сознание, гася последние рассудочные судороги, — а если всем хорошо, нахрена все портить? А? Не скрою, до сих пор тебя не хочу ему отдавать. И он — тоже не хочет. Но, блять… Так, как с тобой, у меня ни с кем, никогда… Это — в миллион раз сильнее всего, что было. Это такое, что я постоянно словно под градусом хожу. Ни о чем думать не могу, веришь? Если бы я раньше знал, что ты — такая, я бы…

— Тебе бы все равно нихуя не светило бы, — бурчит Камень и кладет тяжеленую ладонь передо мной на стол. Я завороженно смотрю на крупные длинные пальцы, разбитые костяшки. Рука воина. Собственника.

— Это он просто правильный тоже, — хрипло, заводяще смеется Лис, — как и ты. Но ему зашло, и вообще не меньше, чем мне. Такое редко бывает, малыш, но если есть, то… Нахрена отказываться?

— Да как вы себе это представляете? — не выдержав их напора, я откидываюсь на спинку дивана, совершая тем самым тактическую ошибку, потому что Лис тут же прижимается еще сильнее, а Камень садится так, чтоб закрыть своей спиной нас от взглядов всего зала.

— Хорошо представляем, малыш, — шепчет Лис и мягко прижимается к моей шее горячими губами. Я вздрагиваю, и он, дыша все тяжелее, стонет, — ох, блять… Ты не представляешь, как именно мы это себе представляем…

Я смотрю на Камня.

И понимаю, что да.

Не представляю. Боюсь просто представлять…

— Поехали, — снова принимает решение за нас троих Камень.

В полном молчании мы загружаемся в машину Лешки и едем.

Я, как и до этого, на пассажирском, Лис, как и до этого, на заднем. И с руками у меня на плечах и шее.

Он возбужденно дышит и постоянно трогает меня, гладит, гладит… А еще шепчет на ухо такие вещи, от которых мне становится одновременно горячо и холодно.

Я уже примирилась с тем, что сегодня произойдет. Еще раз произойдет. И теперь только пытаюсь держать себя в руках, потому что боюсь!

Очень боюсь того, что случится! И одновременно очень хочу этого!

Странная двойственность, уже привычная мне в последнее время, даже не напрягает. Похоже, я ловлю дзен во всем этом помешательстве. Психика защищается, да.

Камень молчит, не смотрит на меня, как по пути в кафе, не пытается ревниво окоротить Лиса или, наоборот, вступить в его горячую грязную игру.

Просто ведет машину, и только ладони, сжавшие руль, напрягаются до белых костяшек.

Меня эта его каменность пугает еще сильнее, чем то, что скоро нам предстоит снова оказаться наедине.

И в этот раз я уже немного представляю себе, на что парни способны.

На части меня разодрать, вот на что.

В противовес возможной угрозе боли, низ живота мерно и ритмично потягивает сладкими требовательными спазмами, вообще меня не удивляющими.

Ну вот такая я пропащая, что тут поделаешь? Ничего. Только принимать себя такой, какая я есть…

— Малыш, такая сладкая… — бормочет Лис, подаваясь вперед и зарываясь носом в мои волосы, — пахнешь… Чистый кайф… Хочу тебя…

От его хриплого обещающего шепота у меня все волоски на коже дыбом, а лютая тяжелая молчаливость Камня на этом сладком горячем фоне — жесткий контраст, от которого холодно до жжения.

И я уже не хочу никуда ехать с ними, я уже боюсь и тревожусь!

Тот дурман, в который они погрузили меня недавно, развеялся, и сейчас я в страхе и напряжении. А такое разное, контрастное поведение парней еще больше пугает.

Что, если они сделают больно? Опять? Если будет больнее? Надо остановить это все, пока не поздно!

Но, глядя искоса на жесткие пальцы Камня, сжатые на руле, я понимаю со всей очевидностью, что поздно…

Поздно, Вася, дурочка ты… Ты уже все им позволила, со всем согласилась. И теперь пойдешь в отказ?

Смешно же…

Не смешно! Не смешно!

Пальцы Лиса, скользящие по шее, ощущаются оковами. От Камня, молча ведущего машину, идет лютый холод…

Они не пожалеют меня.

Не остановятся.

Не для того уламывали.

Не для того везут сейчас с такой скоростью…

— Приехали, — Камень неожиданно заворачивает в проулок и останавливается… Возле общаги!

Я с недоумением моргаю, только теперь понимая, что ехали мы совсем не в сторону дома Лешки, а вообще в другом направлении!

Крыльцо моей общаги так близко!

И девчонки толкутся на нем, явно собираясь куда-то отчаливать в холодный зимний вечер.

Не понимая ничего, поворачиваюсь к Камню:

— Домой?

— Да, иди, маленькая, — спокойно говорит он, — тебе выспаться надо.

— Чё? — раздается позади безмерно удивленный голос Лиса, — ты ебанулся? Какое домой? Мы же к тебе ехали!

— Мы с тобой поедем ко мне, — так же спокойно отвечает Камень, — так и быть, переночуешь у меня, пока с папашей не помиришься. А Вася идет домой. Спать. У нее завтра зачет. И концерт.

— Ты охуел??? — еще громче и жестче рычит Лис, вообще не походя сейчас на себя самого, такого ласкового, такого сладкого со мной только что, — да я же сдохну!

— Не сдохнешь, — говорит Камень, — у меня вагон дел по дому, нехрен просто так нахлебничать. Вася, иди.

— Да погоди ты…

Камень, игнорируя вопли Лиса с заднего сиденья, наблюдает, как я торопливо отстегиваю ремень безопасности, затем тянет меня на себя, коротко и горячо целует в раскрытые в немом изумлении губы, смотрит в глаза:

— Маленькая… Не бойся ничего. Все будет так, как ты захочешь.

— Да брось, ну, Лех… — не замолкает Лис, — малыш, ну ты-то чего молчишь? Ты же хочешь!

— Мне… Мне домой, в самом деле… — бормочу я, — зачет… Концерт… Я же говорила…

— Да мы тебя подтянем! Чего у тебя там завтра? Социология? Мы подтянем! Слышь, Вася… Не уходи…

— Ага, а потом еще раз подтянем… — задумчиво усмехается Камень, не сводя с меня жадного взгляда, — иди домой, Вась. Пока я не передумал.

— Лех! Ну нахера так делать!

— Завали. Я потом с тобой поговорю.

— Ну нет! Я с Васькой пойду! А ты вали домой!

— Не пойдешь. Ноги поломаю.

— Да блять!

— Игнат, — я поворачиваюсь к нему, и Лис тут же подается еще ближе, принимается жарко шептать, пожирая меня обещающим взглядом:

— Малыш, малыш… Не слушай его, малыш… Поехали. Или давай я с тобой пойду? Давай? Не пожалеешь, малыш…

— Игнат, я в самом деле домой… — отвечаю я ему и добавляю истинную правду, причину, по которой сейчас хочу уйти и безмерно радуюсь этому, — мне передышка нужна, Игнат… Нам всем нужна передышка.

— Не мне! — шепчет он, — не мне! Малыш…

— Пока, Игнат, — обрываю я его, дергаю ручку двери, но Лис, видно, осознав, наконец, что я тверда в своем решении сбежать, с мучительным тоскливым матом тянет меня за шею к себе и целует, больно и горячо, так, что задыхаюсь от его жадности, затем отрывается от моих губ, снова шепчет лихорадочно:

— Малыш… Ну поехали, а? Поехали…

— Отъебись уже от нее, — рычит Камень, снова тянется ко мне, жестко прижимается к губам, словно печать ставя, окончательную, финальную, затем проводит пальцем по губе, взгляд его темнеет с каждой секундой утрачивая связь с реальностью, — беги, маленькая. Быстро беги.

И я бегу.

Под тоскливый стон Лиса, под тяжелое, ужасное молчание Камня.

С колотящимся сердцем, готовым выпрыгнуть и поскакать впереди меня по ступенькам крыльца.

Мимо недоуменно кривящих накрашенные губы девчонок.

Бегу и чувствую, как во мне что-то пробуждается.

Странное такое, непонятное.

Они меня не хотели отпускать. Оба. Но отпустили. Оба.

Это… Что это?

Подарок? Возможность выбора? Возможность выдохнуть? Прийти в себя?

Или…

Что?

_______________________________________

Когда теряется в душе возможность верить и скучать

И, завихрясь на вираже уходит в небеса дыханье,

ты мне позволь на этаже перед квартирой постоять

и, будто выстроив сюжет, вновь пережить твое молчанье.

Мне будет больно, тяжело. Мне будет горько и нелепо.

И столько мыслей намело, и столько дней впустую снова…

Но нас одно с тобой свело, и тянет друг за друга слепо

вот это тонкое стекло и строгость зеркала немого.

и мы, в двух разных плоскостях

но снова в виражах упругих.

и я смотрю, как мы в тенях

так точно отразим друг друга.

7.10.24 М. Зайцева

— Итак, сейчас я вас обрадую! — преподаватель по социологии, веселая тетка средних лет, радостно осматривает группу, и все ощутимо напрягаются.

Потому что то, что радостно для преподши, совсем не радостно для студентов обычно. А уж в ее случае — сто процентов какая-то засада будет.

Я только вздыхаю философски: мне ничего не поможет. Зачет, не зачет… В любом случае, не готова.

Разве что, автоматом мне социологию эту проклятую проставят.

А это вряд ли.

— Вместо зачета у нас будет, внимание! Контрольная! — еще радостней провозглашает преподавательница, — ну что такое? Почему такие лица кислые? Это же интересней! И быстрей! Зачет на несколько часов может затянуться, а контрольная — час — и свободны!

Одногруппники по-прежнему вообще не воодушевлены, но не сопротивляются.

А как тут сопротивляться?

Тут выжить бы…

— Вот каждому задание на листочках, — продолжает делиться радостью социологичка, — пишем!

— А вопросы по контрольной можно задавать? — мрачно интересуется мой тезка Вася с дальнего ряда.

— Конечно, — охотно соглашается социологичка, — что я — зверь, что ли, какой-то? Вопросы задавать можно! Я просто отвечать на них не буду!

— У-у-у… — гудит на разные лады группа, а я понуро перечитываю полученное задание. Пустота в голове намекает, что пролет у меня, похоже, с социологией… Хвост будет. Так неприятно! Если бы общага зависела только от успеваемости, я бы после новогодних праздников полетела впереди своего визга из нее.

Но, к огромному моему счастью, в общаге я по большей степени благодаря протекции Колесника, так что… Главное, с ним теперь не налажать, а то я со вчерашего дня все еще не в голосе и в основательном таком раздрае душевном. Песню не выучила, не повторила дома.

Как прибежала вчера, с бешеными глазами и безумной улыбкой на лице, свалилась от избытка эмоций в кровать… И вырубилась прямо в чем была!

Хорошо, хоть пуховичок и обувь успела стащить с себя.

Сердце так стучало, что думала, вообще не усну, но ничего подобного! Словно за пределы мироздания вынесло в одно мгновение!

Наверно, это стресс, все же, организм защищается, как может.

Вот и защитился.

Утром проспала, подпрыгнула на кровати, заметалась, хватаясь за первую попавшуюся одежду, кое-как умылась, почистила зубы, закрутила косу в большущую гульку и побежала, как курица безголовая, забыв обо всем.

Телефон тоже дома оставила и обнаружила это лишь на паре. Прямо перед зачетом, который оказался контрольной.

Маринка, судя по нерасправленной кровати в общаге, пятнистой шее и натертым губам, тоже не особенно готовившаяся к зачету, подмигивает мне со своего места.

Я лишь вздыхаю.

Как не вовремя со мной это все приключилось!

Некстати!

— Лариса Петровна, — в аудиторию входит Сашка Колесник собственной персоной, — можно вас на пару слов.

Социологичка окидывает наши нестройные ряды внимательным взглядом, улыбается:

— У вас есть шанс, ребятки!

И выходит за дверь вслед за Сашкой.

Мои одногруппники, естественно, мгновенно пользуются предоставившимся шансом, доставая кто телефоны, кто пособия, а самые прилежные — конспекты.

Одна я сижу, дура дурой, и пялюсь с вожделением на дверь. Что-то мне подсказывает, что Сашка не просто так пришел! Что он по мою душу!

А если так, то… Может, пронесет?

Через минуту, глядя на лицо социологички, заходящей в кабинет, я понимаю, что мои догадки вполне подтвердились. По мою душу Сашка пришел…

— Василиса, — зовет меня Лариса Петровна, — сдавай контрольную и свободна.

— Но я же ничего… — начинаю я блеять что-то невнятное, но она меня перебивает:

— У тебя будет другое задание, на сегодня свободна.

Решив не искушать больше судьбу, я собираюсь и, под завистливыми взглядами одногруппников, выскакиваю из аудитории.

Чувствую, если такими темпами дальше все пойдет, то общая любовь и уважение мне обеспечены. У нас же обожают халявщиков!

Сашка, нетерпеливо подпрыгивающий с той стороны двери, не дает опомниться, хватает за руку и тащит за собой.

— Саш… А зачет мой? — я не сопротивляюсь, позволяя утянуть меня в сторону выхода сначала на лестничный пролет, а потом и вниз, в вестибюль.

— Нормально все будет, я договорился, Лариса — мировая баба, — коротко отвечает мне Сашка, — у нас сегодня генеральная, а потом корпорат у таких людей, что мне ректор несколько раз уже звонил и один раз даже на ковер вызывал и мозг имел.

— Ой…

— Вот тебе и “ой”, — передразнивает Сашка, — мы должны так показать себя, чтоб универ получил дотации на следующий год! Понятно?

— Ага…

— А ты — нихрена не помогаешь! Фигней страдаешь! Камень еще, блять… Все мозги сожрал!

— Камень? А ты его видел сегодня?

— А то! И видел, и, блять, осязал! Вы поссорились, что ли?

— Н-е-ет…

— А какого хера он с бешеными глазами с утра по универу бегал?

— Не-е-е…

— В любом случае, нам некогда, валим ко мне домой, в студию, там порепетируем. Песню, я так понимаю, вообще не учила?

— Я-а-а…

— Блять, вот почему не люблю работать с девчонками! Вы — дуры все, стоит на горизонте нормальному чуваку нарисоваться!

Он продолжает ругать меня ругательски, пока тащит к гардеробу, пока запихивает меня в пуховик, заботливо перевязывает горло шарфиком.

Я не успеваю ничего даже сказать толком, настолько напор Колесника бешеный и безоговорочный.

Просто лечу за ним по ступенькам вниз с крыльца, прыгаю на заднее сиденье в его машину — вполне себе навороченный джип, где меня встречают уже знакомые все лица.

Парни по очереди здороваются, и дальше мы мчимся по улицам города в неизвестном направлении.

По пути Сашка кратко рассказывает мне о том, что с утра ему пришлось плотно пообщаться с Камнем, который “вообще бешеный дурак”, искал меня по всему универу, затем выдержать интересный разговор с родственником, то есть, с ректором, и получить мощного пинка в сторону работы по укреплению репутации нашего учебного заведения.

— Короче, если херово выступим на сегодняшнем корпорате, то будет жопа, — резюмирует Сашка, и ребята отчетливо напрягаются.

И я напрягаюсь. Потому что, кроме самого очевидного повода, имеется еще и не самый очевидный, но очень и очень серьезный: Лешка, который меня искал. Зачем-то.

До меня доходит со всей кристальной четкостью, что телефон мой, скорее всего, уже взорвался от количества непринятых вызовов, Камень каким-то образом проморгал мой выход из общаги, разминулись мы с ним, похоже.

Я опаздывала, бежала позже обычного, да еще и кратким путем, паркуря через низкий заборчик скверика, который обычно обхожу по периметру, так что запросто могли и разминуться.

На зачет я опоздала, за что Лариса Петровна мне взглядом пообещала особо приятную сдачу, так что, если Лешка искал, то мог пораньше заглянуть, меня не найти и улететь искать дальше.

Черт…

И телефона, главное, нет!

И никто не в курсе, куда я рванула!

Хотя, это, наверно, хорошо даже, потому что сто процентов меня бы по пути перехватили… И плакала моя репетиция…

— Так, Васька, телефон отруби, — командует Сашка, поворачивая в частный сектор, который у нас зовется “Царский поселок”, потому что стоят там сплошь коттеджи богатеев города, — мне тут Камень в качестве подтанцовки вообще не нужен! А! Еще Лис какого-то хера про тебя спрашивал! Ты с обоими, что ли, встречаешься?

Я не успеваю ответить, краснею жутко и воздухом давлюсь.

Рафик, заботливо хлопая меня оп спине, ворчит:

— Это вряд ли… На самоубийцу не похожа. Они же ее пришьют, если друг про друга узнают…

Я кашляю еще сильнее.

— Ты опять чего-то подхватила, что ли? — рычит злобно Сашка, глядя на меня в зеркало заднего вида, — не вздумай даже!

— Не-е-е… — хриплю я на выдохе, — подавилась… А телефон дома… Забыла…

— Вот и отлично, — скалится Сашка, — никто не будет мешать! Сейчас нормально порепетируем, потом пожрем, потом еще раз порепетируем! И так до самого корпората!

— Но я… — пытаюсь я внести правки в сценарий, — вообще не готова…

— А чего тебе готовиться? — удивляется Сашка, — волосы свои распустила и вперед. Главное, чтоб слова знала и в ноты попадала. Но это мы сегодня решим.

— У меня рубашки нет даже… И вообще…

— Рубашку сеструха даст. У нее как раз есть парочка. Тебе, конечно, не особо понравятся, — невозмутимо отвечает Сашка, заруливая во двор через автоматически открывшиеся ворота, — не просвечивают нихрена потому что!

Парни грохают смехом, а я только вздыхаю. Похоже, меня эта байка будет до конца учебы преследовать… Стоит один раз опозориться, и все, намертво ерунда всякая прилипает… И хорошо бы, если б это был единственный такой слух…

Этот позор я как-нибудь переживу, а вот насчет остальных моих… Не уверена.

“Орион” — очень дорогое, судя по интерьеру, очень приличное, судя по контингенту и вышколенным официантам, заведение.

Я пою уже третью песню, нежную балладу про любовь и разлуку, вечную классику, всегда идущую на ура у слушателей любого возраста.

А здесь — смешанная аудитория.

Веселые молодые парни, с хищными усмешками рассматривавшие меня в самом начале вечера, а сейчас переключившиеся на своих коллег, тоже молодых, стильно одетых девушек.

Люди повзрослее, серьезные мужчины при деньгах и объемных животах, хозяева жизни. Женщины, в дорогих дизайнерских платьях и бриллиантах. Неуловимо похожие друг на друга. Видно, у одного хирурга и косметолога обслуживаются.

Совсем пожилых нет, наверно, такой формат мероприятия им не особенно интересен.

Я пою нежный медлячок, покачиваю в такт бедрами и волосами, которые, по приказу Сашки, распустила, и теперь мучаюсь, бесконечно откидывая непослушные пряди за спину.

Голова кружится, ноги гудят, усталость сегодняшнего дня, когда сначала пришлось переживать из-за социологии, потом бесконечно репетировать, всего два раза делая перерывы на еду, потом ехать сюда, в “Орион”, и репетировать еще здесь… Колесник, очевидно, накрученный ректором, словно с ума сошел, буквально дрессируя нас, как собачек, на нужные ему реакции.

И теперь я, по внутренним ощущениям, больше похожа на зомби, чем на человека.

Хорошо, что на голосе это не отражается.

Колесник, все же, гениальный руководитель, умеет правильно замотивировать и настроить на работу.

Я смотрю на топчущиеся в обнимку парочки внизу, прямо перед небольшой сценой, где мы выступаем, и неожиданно ловлю взглядом мужчину и женщину в возрасте.

Он, серьезный, светловолосый, высокий, без характерного брюшка, видно, что занимается спортом, держит себя в хорошей форме. И она, примерно его ровесница, с идеально уложенными волосами, дорого и стильно одетая. Без обилия привычных в этом обществе драгоценностей. Они танцуют, он смотрит на нее, с нежностью и вниманием, а она улыбается. Так светло, с гордостью и любовью.

Я не могу отвести взгляда от этой пары, неожиданно ловя в них свое вдохновение, любуясь ими. Сейчас мне неважно, кто они такие: коллеги, муж с женой, может, просто любовники. Главное, что эмоции между ними живые. И чудесные.

Голос начинает звучать чуть проникновеннее, и чуткий Артем, ухватив эту интимность, снижает тональность соло, подыгрывая мне.

Рафик, сейчас мой второй голос, смолкает, позволяя вести, Артем выходит вперед с гитарой, и мы, глядя друг на друга, начинаем исполнять что-то запредельно чувственное, мягкое. Он — творя своими волшебными пальцами чудо на гитаре, и я — обволакивая его мелодию голосом.

Это так круто, так захватывает, погружает в невероятный, экстатический даже, транс, что мы не замечаем никого и ничего вокруг.

Артем из спокойного, рассудительного парня в этот момент превращается в очаровательного, романтичного хулигана, его улыбка, его взгляд — все цепляет.

Когда затихает последний звук, на нас обрушивается шквал аплодисментов.

Мы еще пару секунд смотрим друг на друга, словно приходя в себя, а затем я тянусь к Артему, обнимаю его, благодаря за тот кайф, что испытала.

И он тоже обнимает, целует в щеку:

— Это было охрененно, Рапунцель, — смеется он, — веришь, даже жаль, что тебя уже Камень поймал…

— Не тебе одному, — ворчит Сашка, отрывая меня от Артема и настойчиво подталкивая к выходу со сцены, — иди, Вась, посиди чуть-чуть, отдохни.

Я послушно сажусь за столик, пью теплый напиток, чтоб не застужать горло, прикрываю глаза.

Устала.

Хоть последняя песня была невероятно поднимающей настроение, но это как американских горках кататься: подъем, такой, что уши закладывает, а потом — сразу вниз!

— Ты молодец, — раздается рядом со мной тихий женский голос.

Я открываю глаза, смотрю на невысокую худенькую девушку. Красивую такой странной, необычной красотой: что-то восточное, азиатское. И эта необычность еще и подчеркнута короткой стрижкой и по-анимешному накрашенными глазами. Одета девушка тоже в аниме-стиле, короткая клетчатая юбочка, высокие гольфы, белая рубашка.

Моргаю, не понимая, откуда она, такая, тут взялась.

Не похожа вообще на местный контингент.

— Вокал — офигеть, — продолжает девушка, садясь рядом со мной на стул, — тебе в Москву надо.

— Спасибо, — отвечаю я, никак не комментируя ее слова. Какая, ко всем богам, Москва? Для меня и универ-то — это почти революция…

— Я — Ира, — первой представляется она.

— Вася.

— Вася? Василиса? Тебе идет. Такая… Луговая дева, блин. Тебе надо обязательно это использовать. Сейчас хорошо народное идет, не прямо чтоб с балалайками, а такое… Фолк, с мотивами и лирикой. Ты вытянешь. Хочешь, с Пашкой поговорю, он тебя посмотрит?

Она закидывает в рот розовую жвачку и выдувает здоровенный розовый пузырь.

Лопает.

Собирает остатки жвачки с губ остреньким розовым язычком.

И так у нее это невинно-эротично получается, что я даже краснею невольно.

И толком не понимаю, что она предлагает. Кто такой Пашка? Зачем ему меня смотреть?

— Ирина? — к нам прыгает Сашка, улыбаясь во весь рот, — рад знакомству! Твой фанат!

— Ого! Симпатичные у меня фанаты! — смеется девчонка, а я только перевожу взгляд с одного на другую.

— Вась, ты давай, езжай, — командует Сашка, — на сегодня все. Дальше уже Ирина.

До меня начинает доходить, что это — та самая приглашенная звезда, Ирина Арно, кажется.

Я по-новому смотрю собеседницу, удивляясь ее молодости и легкости. Не так себя должна звезда вести.

— Погоди, — говорит неожиданно Ирина, — а давай коллабу замутим? Хочешь? Я сейчас начну, а тебя вытащу на сцену и мы дуэтом споем!

— Но я твоих песен не знаю совсем… — мямлю я, удивляясь неожиданному предложению.

— А не надо! Давай разогреем чем-то привычным для этих господ… — Она задумывается на секунду, а потом выдает, — “ Почему сентябрь” знаешь?

Киваю.

Кто же не знает? Лучший философский медлячок всех времен и народов!

— Отлично! У тебя хорошо пойдет низ, давай я начну, а ты со второго подхватишь! — Ирина необыкновенно вдохновляется, глаза ее, искусно подведенные и кажущиеся огромными на худеньком личике, горят вдохновением. И в этот момент я понимаю, почему она — звезда. Там магнетизм зашкаливает просто.

Сашка не может противиться такому напору, музыканты Ирины — тем более, мои слабые возражения и трусливые попытки спрыгнуть с этого прущего вперед паровоза, просто не учитываются.

Меня снова крутит хороводом событий, и в какой-то момент осознаю, что стою уже внизу, прямо перед сценой, а Сашка представляет приглашенную звезду.

Ирина выскакивает на сцену, невероятно легкая в своем анимешном прикиде, здоровается.

А в следующее мгновение я отвлекаюсь от происходящего, потому что талию мою обвивают тяжелые горячие руки, а сама я оказываюсь во власти Лешки!

Он притискивает меня к себе спиной, рычит на ухо сдержанно и жестко:

— Ты сегодня мне седых волос прибавила, блять… Я убить тебя готов. Где мобила?

— Дома… Забыла… — хриплю я, ощущая внезапную сухость в горле.

— Охуеть… Она дома забыла, а мы с Лисярой чуть дуба не врезали… Пока твою Маринку растрясли на информацию… Маленькая, нальзя так…

Он бубнит мне это все, мягко касаясь губами мгновенно загоревшегося уха и так же мягко покачиваясь со мной под вступительную мелодию песни. И это так волнительно и одновременно чарующе, что я, не удержавшись, потираюсь о плечо Камня макушкой, полностью расслабляясь в его объятиях.

— А Игнат где?

— Здесь, где ему быть? — сдержанно рычит Камень, и пальцы на моеми животе на мгновение становятся жесткими чуть больше, чем нужно, — прилипала долбанный, хрен стряхнешь с хвоста.

— В зале? — мне невыносимо хочется оглядеться, но Камень смеется, отрицательно качая головой.

— Нет, тут его папаша, в верхнем зале своих демонов выгуливает, а у Лисенка еще после последнего их разговора морда не зажила. На улице ждет, в машине. Поехали, маленькая?

— Подожди…

В этот момент Ирина начинает петь.

— Ты знаешь, что от тебя пахнет мятой? — Камень рычит мне в губы, горячо, так горячо, и глаза его горят потусторонним каким-то светом. И я едва понимаю, что именно он говорит, о чем спрашивает. Особенно, когда со спины прижимается крепкая, жесткая грудь Лиса, а в шею сладко-больно впиваются острые зубы.

Ах-х-х…

Голова кружится, цепляюсь за плечи Камня, обжигаясь даже через кожу куртки. Такой раскаленный…

— Не мятой, — урчит возле уха Лис, стягивая с моих плеч рубашку, уже расстегнутую… кем-то из них. Его пальцы, опытные и твердые, тоже обжигают, и кажется, что от одного лишь прикосновения к коже пар идет, — не мятой… Липовым цветом… М-м-м… Сладко, как мед…

Гурманы какие… Ах-х-х…

— Охуеть, как круто… — хрипит Камень, впиваясь жестким разбойным взглядом в мою грудь, прикрытую скромным бельем, — охуеть… Хочу…

Я не понимаю, о чем он, верней, не успеваю понять, времени на это не хватает, потому что Камень в тот же самый миг сжимает меня своими ручищами чуть выше талии и просто поднимает в воздух!

Легко, словно я игрушечная!

И, не успеваю пискнуть от резкой перемены положения, как он обхватывает мою грудь губами! Прямо через белье! И, кстати, вообще эта преграда никакой преградой не работает!

Потому что ощущение, что он меня прямо по живому! Губами! А потом — зубами еще!

Нежно-нежно.

И в то же время жестко.

Лис, пользуясь тем, что я вишу в воздухе, лижет уже голую спину, прослеживая каждый позвонок, словно играет на мне, как на сложном духовом инструменте, вытаскивая нужные ему звуки: стоны, всхлипывания, умоляющий шепот…

Я не знаю, о чем умоляю.

Не способна сейчас это осознать.

И вообще, ни одной связаной мысли в моей голове нет ровно с того самого мгновения, когда Камень за руку стащил со сцены и, особо больше не церемонясь, прямо на руках, унес прочь из зала.

Я была в такой незнакомой мощной эйфории от случившегося, от песни самой, от того, как круто наши с Ириной голоса сплетались и расплетались, послушные мелодии, от того, как смотрели на меня мои парни. Оба. Какие голодно-восхищенные были у них взгляды.

Словно я — не обычная девчонка, Вася, Василиса, а не меньше, чем богиня. Которой поклоняются. С наслаждением и радостью ждут ее знаков внимания…

Когда-то давно, еще на уроках истории в школе, мы изучали факультативно историю религии… Если бы родители узнали об этом, меня бы точно распяли, да…

На этих уроках мне особенно запомнились культы Древней Греции, и, отдельно, культ богини Афродиты. Там жрицы, во время восхвалений, приглашали в храмы мужчин-поклонников богини… И для них — каждая из этих жриц была олицетворением богини. Ей поклонялись, о ее внимании мечтали. Потом, повзрослев и почитав открытые источники, я догадалась, что в школе далеко не все рассказывали, умалчивая самые интересные и пикантные моменты. В конце концов, в древности люди жили в большем единении с природой, и все, в том числе и плотская любовь, были для них естественными, не табуированными…

Глядя со сцены на Камня и Лиса я ощутила себя такой жрицей. Той, в которую, по верованиям древних, вселялась во время богослужений частица богини.

Ее любовь давала силы, приносила удачу и счастье.

Я пела, и все вокруг кружилось!

А потом и в самом деле закружилось, и осознала я себя уже в объятиях Камня, стремительно уносящего меня куда-то по лестнице вверх, высоко, даже не на второй и не на третий этаж.

Он тяжело дышал, грудь его мерно поднималась и опускалась, а скулы, уже покрывшиеся жесткой щетиной, были напряжены.

Камень что-то отрывисто сказал кому-то, я не поняла даже, что именно, и сильнее прижал меня к себе, укрывая от всего мира, пряча в своих руках.

А еще через мгновение открылась дверь, и мы ввалились внутрь.

Мы, это я, Камень и Лис, который нам с Камнем, оказывается, дверь и открыл магнитным ключом.

Зажегся мягкий нижний свет, я, неловко пошатнувшись, слепо огляделась, понимая только, что мы — в роскошно обставленной комнате, больше похожей на интернетные картинки про интерьер.

Приглушенные тона, огромная кровать, минималистичные торшеры…

А потом мне резко стало не до разглядывания, потому что Камень прижался всем телом ко мне и прошептал в губы:

— Ты знаешь, что от тебя пахет мятой?..

И вот теперь я, чувствуя огненные губы Камня на своей груди, по очереди, словно самое нежное, самое желанное лакомство, пробующие каждый сосок, и не менее огненные губы Лиса, очерчивающие обжигающую дорожку по позвоночнику, буквально задыхаюсь от переизбытка эмоций.

Как всегда с ними! Как всегда! Они топят меня во всем этом, не давая ни мгновения на то, чтоб просто глотнуть воздух! Да и нет между нами тремя воздуха. Только раскаленная лава плотского желания.

В какой момент я оказываюсь без джинсов и нижнего белья, даже не понимаю.

Просто ощущения стновятся еще острее, ласки еще откровенней, а наши перемещения по комнате — совершенно не запоминаются чем-то связным.

Стоп-кадрами, как в триллерах.

Вот мы втроем стоим посреди комнаты, и парни с двух сторон целуют меня… Не целуют! Облизывают, пробуют на вкус! И они такие разные!

Камень молчит и только рычит низко, пугающе, заводяще.

А Лис… Лис постоянно что-то шепчет, бесконечно сводя с ума меня своими горячими безумными словами, рассказывая, что он чувствует, какая я на вкус, сколько у него на языке сладости от моей кожи, сколько на пальцах кайфа от того, какая я нежная и отзывчивая.

Этот их такой разный, но такой бескомпромиссный напор не оставляет мне никаких шансов.

Тем более, что в этот раз они не спорят, не делят меня, словно… Словно уже поделили! Уже все решили для себя!

Камень, не спуская меня с рук, делает шаг назад и оказывается на кровати.

Садится, удерживая меня у себя на коленях, проводит опытными пальцами по моей промежности, рыча еще громче от возбуждения. И от того, что я там — мокрая.

Я этого не замечаю, не понимаю, пока он не показывает мне мокрые пальцы.

Смотрит безумными глазами с расширенными до самых краев радужек зрачками, хрипит:

— Мокрая… Блять…

— Конечно, мокрая, — мягко и ласково смеется за моей спиной Лис, и тут же тянет чуть-чуть на себя, заставляя вскрикнуть и ухватиться за его шею. — Ох, как круто, малыш… Как круто…

Камень не пытается отобрать меня у Лиса, ему, кажется, нравится такое неустойчивое положение, когда я сижу на нем, а спиной падаю на Лиса. Он легко проводит обеими ладонями по моему животу, выше, царапая жесткими пальцами, захватывает грудь, тянет чуть больновато за соски, заставляя меня непроизвольно прогнуться и застонать. Не от боли. От наслаждения.

Я уже давно отпустила ситуацию, я вообще не думаю о том, что сейчас происходит, насколько это запретно, насколько неправильно.

Словно что-то отключилось во мне там, в зале, полном чужих людей, с одинаковым восторгом слушавших, как я пою.

Словно я внезапно стала другой. Может, и ненадолго, но…

Лис, мягко придерживая за талию и безостановочно лаская, покусывает плечи и шею, сладкое будоражащее местечко за ухом, и ему нравится моя отдача, моя реакция.

А Камень снова трогает внизу, заставляя застонать еще громче и вскрикнуть, когда проникает внутрь. Несильно, но чувствительно! У него такие большие пальцы!

— Охуеть…

Он вынимает из меня пальцы, тянется к лицу, вдыхает запах, глаза его еще больше стекленеют.

— Попробуй, какая ты, маленькая… — шепчет он и мягко проталкивает палец мне в рот.

И я послушно пробую, заведенная безумными, бесконечными ласками Лиса, одурманенная свои запахом, покорно открываю рот и посасываю палец Камня. Как когда-то давно, еще в тот первый раз, когда они поймали меня в аудитории. И когда мы все, втроем, полетели прочь с горы со скоростью поезда, сошедшего с рельсов!

— Бля-а-а… — хрипит Лис, не выдерживая, резко тянет меня за подбородок, заставляя выпустить палец Камня, и впивается грубым, жалящим поцелуем в губы!

Меня словно током начинает бить, настолько все чувственно сейчас, настолько по-сумасшедшему!

И губы Лиса, жесткие и одновременно опытные, и пальцы Камня, снова там, внутри меня! И густая патока вожделения, в которой мы все, втроем, плавимся!

Палец внутри уже не причиняет дискомфорта, наоборот, мне хочется больше, еще больше! Это неосознанное желание заставляет двигаться, чуть насаживаясь, и я выстанываю в губы Лиса свою потребность, непонятную мне, но дикую, такую, что, если не получу сейчас, то с ума сойду!

— Я теперь! — рычит на грани слышимости Камень, Лис, словно получив команду, отрывается на пару секунд от губ, смотрит в мое лицо голодным, распаленным взглядом, кладет обе ладони на грудь, опрокидывая меня сильнее на себя, прижимая к своей голой раскаленной коже.

— Малыш… Расслабься, — шепчет он, и я не понимаю, чего он от меня хочет. Мне нужно… Мне так нужно…

Растерянно и просяще перевожу взгляд сначала на его растатуированные смуглые пальцы, так правильно и так скандально смотрящиеся на моей небольшой и слишком белой для них груди, а затем ниже…

На член Камня.

И тут же зажмуриваюсь, дергаясь в ужасе.

Потому что он… Боже, он огромный! Почему я не помнила, какой он? Я же его видела, трогала! Но память милостиво стерла все шокирующие воспоминания…

И вот теперь я выгибаюсь в ставших требовательными и жесткими объятиях парней, с мольбой смотрю на Камня, и он ловит мой взгляд, цепляет его, словно на удочку. И не отпускает…

А затем меня словно распирает изнутри! Больно!

Задыхаюсь, снова выгибаясь и ахая от боли и страха!

— Малыш, малыш… Потерпи, малыш… — горячий шепот Лиса у уха вообще не помогает, — сейчас хорошо будет, малыш… Веришь?

Нет! Нет! Не верю! Не верю…

— Дай мне! — рычит Камень и вытаскивает меня из объятий Лиса, прижимает к себе теснее, и я вскрикиваю, потому что так он ощущается еще острее!

Словно на раскаленный прут насадили! Все горит внутри!

Камень перехватывает меня за шею, смотрит в глаза жестко и повелительно.

— Сама давай, слышишь? Сама. Хочешь? Мы поможем. Давай сама.

Я завороженно смотрю в его каменное лицо с горящими углями глаз и чувствую, как Лис обманчиво мягко перехватывает меня сзади за волосы, наматывает себе на кулак.

— Малыш, попрыгай на этом каменном придурке, — шепчет Лис и горячо лижет мне шею у основания, под волосами, — попрыгай… Тебе понравится…

Я, жалко выдохнув, все же решаюсь неловко ерзнуть по длинному раскаленному стволу. И замираю, пораженная своими ощущениями. Их новизной.

Их откровенностью.

Запредельной какой-то животностью.

— Охуеть… — снова делится впечатлениями Камень, а Лис, мягко проведя по моей спине длинными музыкальными пальцами, по позвонкам, словно по клавишам, вторит ему:

— Не то слово… Меня разорвет сейчас…

— Потерпишь. Меня в прошлый раз не разорвало.

— Ну так ты каменный… — от его теплой усмешки и ободряющих ласк, я решаюсь еще раз двинуться.

Камень тут же прекращает разговаривать и впивается в меня взглядом.

Таким жаждущим, что я невольно снова подаюсь вверх и вниз…

— Бля-а-а-а… — хрипит он, — маленькая, ты меня, блять, убьешь…

Это звучит настолько беззащитно, что я ощущаю себя снова не просто хозяйкой положения, а той самой жрицей, в чьей крови есть частичка божественной сущности. Щедрой, дарящей наслаждение.

Я дарю наслаждение.

Им, обоим.

Снова подняться и опуститься уже легко. Скользко. Сладко.

Неожиданно сладко.

Настолько, что я, не выдержав, прогибаюсь в пояснице и тихо ахаю от переполняющих через край эмоций.

— Малыш… — потерянно шепчет Лис, снова тянет меня на себя, заставляя откинуться назад, и целует. В этот раз аккуратно, нежно-нежно. Запредельно нежно.

Камень, видно, потеряв терпение окончательно, принимается двигаться сам, сначала мягко, затем все сильнее и жестче.

Для меня каждый его толчок, каждое скользящее плотное движение ощущаются ритмичным танцем, жертвоприношением.

И жертву приносят мне.

И меня — в жертву.

Боже…

Мне уже не больно, хотя все еще невозможно туго и грубовато.

Но, видимо, тело мое выделяет столько влаги, что всякие неприятные ощущения пропадают окончательно.

А в низу живота, от каждого движения Камня, нарастает и нарастает нечто острое, запредельно безумное, то, что я уже ловила когда-то, с ними двумя, с этими сумасшедшими парнями. Но в этот раз, кажется, я просто умру от переизбытка чувств и ощущений.

Не вынесу их.

Я уже давно ничем не управляю, растерянно цепляюсь за шею Лиса, отдаваясь во власть его порочных, постянно что-то шепчущих губ, и ловлю, ловлю, ловлю в жестком, грубом ритме, с которым двигается Камень, свое наслаждение. Оно есть, оно уже со мной! Это уже настолько невероятно, то, что происходит, то, что они оба со мной делают, что большего и невозможно даже представить!

И когда это большее случается, я просто слепну на мгновение.

Перед глазами буквально взрыв сверхновой, полное отключение от реальности!

Меня трясет с такой силой, что, если бы не жесткий захват каменных ладоней на бедрах и мягкие, по-удавьи ласковые и неотвратимые объятия Лиса, то меня бы на куски разметало!

Сквозь безумие в голове слышу грубое рычание Камня, вбивающегося в меня уже совершенно неласково, жестко, и полный надежды голос Лиса:

— Малыш… Малыш… Мне дашь сейчас? Дай, малыш… Мне не надо много, чуть-чуть совсем…

Я не могу ничего сказать, просто послушно подставляю губы под нежный поцелуй каменных губ, безвольной куклой раскидываюсь на покрывале, радуясь, что спину холодит, настолько горячая я сейчас.

И Лис, обнимающий меня, тоже горячий. Его огонь плавит.

Его поцелуи, набирающие откровенность и жадность, заводят, разжигают то, что, кажется, уже неспособно загореться, настолько меня Камень опустошил только что.

Но, оказывается, не до конца, потому что Лис своей просящей нежностью снова заводит, и я послушно развожу ноги.

Его скольжение внутрь ощущается нежным.

И очень-очень твердым.

Я закидываю руки за голову, наслаждаясь тем, что происходит, мягкими откатами после полученного удовольствия, такими же мягкими наплывами от сладкого, длинного вторжения Лиса, и ладони тут же попадают в плен тяжелых грубых лап.

Открываю глаза и вижу, что Камень лежит рядом и смотрит в мое лицо. И на дне его зрачков разгорвается голодный, жуткий огонь.

Язычники иногда жгли жриц на кострах… Приносили их в жертву богине.

Меня тоже сожгут.

— Малыш, охереть… — Лис садится, подхватывает меня под колени, делая проникновение еще плотнее и сильнее, и ускоряется, смотря то на меня, то на место, где наши тела соединяются в бешеном уже темпе.

Камень смотрит только мне в глаза.

Только туда.

Меня начинает топить таким знакомым, самым сладким в мире пожарищем, безвольно раскрываю губы, выпрашивая без слов помощь.

И Камень помогает.

Наклоняется и снова целует.

Его язык, жесткий и напористый, сладко вылизывает меня, запуская импульсы такого необходимого сейчас наслаждения по телу.

Я снова лечу в страсферу.

И думаю, что сгорать в жертвенном огне не страшно.

Особенно, если ты не одна.

— А это всегда так? — шепчу я, задумчиво водя пальцем по рисункам на груди Лиса. Они такие затейливые, сразу и не разберешься в этом лабиринте. Цветы, геометрия, потом что-то с буквами, кажется, арабская вязь. Часть тату уходит на шею, закрывая полностью кадык и перекидываясь назад, к затылку.

Лис отслеживает мой чисто эстетический интерес, щурится от удовольствия.

— Что именно, малыш? — хрипит он ласково, и глаза его, обычно хитрые и жадные, сейчас сыто и спокойно поблескивают.

— Ну… Вот это… — мне не хватает запаса слов, чтоб обозначить то, что хочу сказать. Как-то раньше такие темы обсуждать даже в голову не приходило. Стыдно же! И грех! Но сейчас, после того, что произошло в этой комнате, после того, что они со мной делали вдвоем, как-то глупо стыдиться. А насчет греха… Ну что теперь? Значит, грех. Я уже столько всего сотворила с тех пор, как от родителей съехала, что смысла переживать по поводу новых прегрешений нет.

Надо получать удовольствие, ха-ха…

— Секс? — еще более низко и интимно хрипит Лис, и я вижу, как широченная спина Лешки, молча курящего у окна, чуть вздрагивает.

Словно само слово доставляет странное, будоражащее удовольствие, отзвуки которого все еще гуляют здесь, в этой красивой безликой комнате.

— Да, — признаюсь я, вздыхаю, пальцы замирают где-то в центре груди Лиса. Он тут же их ловит и тянет к себе, мягко и нежно целует каждый пальчик.

Завороженно наблюдаю, как приоткрываются его губы, аккуратно захватывают подушечку пальца, острый шершавый язык трогает лишь кончиком кожи… А меня словно микротоки прошибают от каждого касания.

Щекотно и сладко.

— Это обычно еще круче, малыш, — шепчет Лис, а Камень поворачивается, не глядя, тушит сигарету в кулаке. Наблюдает за нами. И глаза его в полумраке комнаты — темные.

Мне безумно хочется добиться от него… чего-то. Какой-то реакции.

Мне мало Лиса и его сладкого будоражащего касания. Мне надо, чтоб и Камень тоже… Участвовал.

Едва успеваю осознать всю запредельную развратность моего эгоистического желания, и, кажется, успеваю еще ужаснуться этому, когда Камень, в два широких шага преодолев расстояние от окна до кровати, просто подхватывает меня под мышки, стаскивая с Лиса и поднимая на руки.

И принимается целовать, жадно и грубо, урча, словно большой вбудораженный котяра. Губы, скулы, шея, плечи, рывок еще вверх — и грудь, с причмокиванием, таким развратным и сладким, что я только ахаю на каждую смелую безумную ласку и невольно подставляю себя, выпрашивая больше, больше, больше!

Никто никогда не целовал меня, не гладил, не ласкал так, как эти двое безумных горячих парней!

Никто не держал так, не смотрел, не трогал!

Это что-то новое для меня, запредельно острое и настолько нужное, что сейчас и непонятно, как я раньше без такого жила? Не зная, что может быть так? Вот так?

Позади матерится Лис, что-то высказывая торопыге-Камню, который сам говорил подождать, и сам же теперь лап разомкнуть не может…

Он все это бормочет, призывая Лешку дать мне хоть немного отдыха, пожалеть “малышку”, а сам… А сам уже гладит, сладко, нежно нацеловывая сзади, щекотные местечки у ступней, выше по икрам, сгибы коленей, бедра. Выше.

— Малыш… — сладко выдыхает он и кусает меня прямо за ягодицу.

Лешка в этот самый момент добирается снова до губ, теперь уже не поверхностно, а глубоко целуя, и свое возмущение вероломным укусом Лиса мне не удается высказать.

Только взвизгнуть и пугливо поджать ноги.

— Дай ее… Дай мне сейчас… — в голосе Лиса столько мольбы, что Камень склоняется вперед, разрывая поцелуй, и отпускает меня в руки Лиса.

Тот, счастливо выдохнув, тут же сграбастывает, так же несдержанно кусает теперь уже в плечо, а затем чуть отклоняется назад, возится с упаковкой презерватива… И через мгновение я ощущаю, как в меня входит его напряженный, жесткий член.

Прямо не меняя положения. Сзади. Придерживая за бедра, чтоб не соскользнула.

Мои руки все еще в ладонях Камня, он не сводит с меня внимательного, поплывшего от вожделения взгляда, ловит самые крохотные изменения в моих глазах и дуреет от этого все сильнее и сильнее.

Меня распирает изнутри, горячо и больновато, но невероятно правильно и блаженно. Лис перехватывает поудобней поперек талии и легко ставит меня на колени, заставляя податься вперед еще больше. Прямо в руки Камня.

Тот подерживает, не отводя безумного взгляда от моих, наверняка, широко раскрытых в испуге и желании глаз. Ему явно нравится то, что он видит.

Лис выходит почти полностью, заставляя застонать, низко и протяжно, словно я — не человек, а самка течная, глупая и похотливая. Ни о чем не думающая, ничего не соображающая.

И, когда Лис скользит обратно, я лишь подтверждаю это ощущение, непроизвольно прогнувшись в пояснице и снова застонав, требовательно теперь, жаждуще.

Камня словно дрожь пробивает по всему телу, я завороженно смотрю, как мурашки покрывают его кожу, как расширяются от похоти зрачки, теряя резкость взгляда еще больше.

— Охуеть… Малыш… — стонет Лис, выходя снова и погружась, до конца. Это так остро чувствуется, так горячо и полно, что я не могу не ответить ему сладким влекущим стоном.

Они оба сейчас настолько хорошо мне делают: Камень — придерживая жесткими пальцами за шею, грубовато поглаживая шершавой подушечкой раскрывшиеся в бесконечных стонах губы и завораживая, гипнотизируя хищным взглядом без малейшего проблеска света в нем. Только черная похоть и безумие. Лис, безостановочно скользя во мне, так правильно, так сладко, так необходимо именно в этот момент, беспрестанно гладя по спине, бедрам, добираясь неугомонными опытными пальцами до низа живота, трогая меня там, в самом нежном, самом чувствительном месте, отчего все тело непроизвольно сотрясает дрожь удовольствия.

Я постепенно улетаю все больше и больше, теряя связь с реальностью, сознание плывет, наши смешавшиеся запахи сводят с ума еще сильнее, а твердая подушечка пальца исчезает с губ.

Камень подходит еще ближе и оттягивает резинку белья вниз, высвобождая себя, такого огромного сейчас, так вкусно и будоражаще пахнущего. Я фокусируюсь взглядом на нем, смотрю завороженно.

— Малыш… — стонет Лис, уже забыв про всякую осторожность, сжимая так крепко, что дышать сложно, двигаясь так сильно, что, если бы не поддержка Камня, улетела бы уже с кровати, — малыш, сладкая такая… Пиздец, меня кроет…

А Лешка, не сводя с меня гипнотического своего взгляда, водит свободной рукой вверх и вниз по стволу, завораживая этим простым, животным ритмом, как-то попадая в тот, с которым двигается Лис.

Я не могу отвести взгляд от появляющейся и исчезающей в огромных пальцах головке. Боже… Это же безумие какое-то…

— Поцелуй, маленькая… — рычит Камень.

И да, это приказ, которого я не могу ослушаться.

Открываю рот и мягко, пугливо позволяю толстой головке проникнуть в себя. Недалеко, чуть-чуть всего, но Камень запрокидывает голову и стонет так, словно к нему высоковольтку подключили. Все его огромное тело трясет от кайфа и волнения.

А Лис, чутко уловивший этот момент и притормозивший, чтоб я смогла сполна ощутить все, до конца, выдыхает хрипло:

— Охуеть… Охуеть, горячо! Малыш, с ума сводишь! Не могу больше, не могу!

Он как-то очень умело перехватывает меня за бедра так, чтоб видеть, что я делаю губами, и шепчет развратно и грубо:

— Пососи ему, малыш, охереть, как горячо смотришься…

Камень ничего не говорит, он явно не способен это сделать, просто жестко перехватывает меня за затылок и сильнее подает бедрами вперед, с каждым толчком все глубже и глубже проникая в рот.

Это неудобно и странно, но его запах забивает полностью рецепторы, и я снова плыву, не соображая ничего.

Позади опять ругается Лис, кажется, полностью потеряв над собой контроль, ускоряется, тараня меня с такой силой, что невольно по инерции все глубже и глубже насаживаюсь на член Камня, давлюсь, забывая дышать, до слез и всхлипов.

И никто меня больше не жалеет.

Озверевшие парни, которых я, сама не понимая этого, завела своим развратным поведением до предела, гонятся уже только за своим удовольствием, терзая меня все сильнее и грубее.

А я…

Я сошла с ума, похоже, окончательно.

Потому что мне все это нравится.

Меня плавит в их руках, от их шепота, развратных, таких жестких и глубоких движений во мне, от того, что держат, целуют, кусают, смотрят! Смотрят на меня! Жадно, безумных взглядов не отрывая ни на мгновение!

Пусть это все неправильно и греховно!

Но я никогда не пожалею о том, что мы сделали. Не жалеют о таком.

Никому не рассказывают, конечно.

Но и не жалеют.

Камень неожиданно перехватывает меня за горло, полностью перекрывая дыхание, упирается расширенными глазами в мое безумное лицо, делает еще пару скользящих, жестких движений… Содрогается всем телом. И я ощущаю, как горло наполняется теплым, вязким… Глотаю машинально, одурев от происходящего окончательно.

Камень выскальзывает из меня, падает на колени, снова гладит огромной своей ладонью по горлу, словно завороженно отслеживает путь моего глотка, путь части себя в моем теле.

Лис, зарычав, перехватывает меня за оба локтя, чуть приподнимает, выгибая, словно рукоять лука, и вбивается совсем уже бешено и грубо.

И эта грубость, чужой вкус во рту, жесткое приказание во взгляде Лешки выносят за грань снова. И меня трясет, трясет, трясет… Кажется, бесконечно продирает от кончиков пальцев до кончиков волос искрами наслаждения. Я даже кричать не могу, лишь немо открываю рот, умоляюще, в слезах глядя на жесткое лицо Лешки.

И целует он меня глубоко, захватнически. Варварски.

Мне это тоже нравится.

Кончив, Лис пытается утянуть меня к себе опять, но Камень не пускает, падая на кровать в излоговье и утаскивая к себе на грудь.

Лису, немного одуревшему от полученного кайфа, достаются мои ноги и ягодицы.

Он фырчит, затем смачно целует оба полупопия и, довольно выдохнув, валится на кровать.

— Это было нечто, — делится он впечатлениями, рассеянно и с удовольствием жамкая меня за задницу, — зашибись просто. Знал бы, что так может быть, не дал бы тебе так долго бегать, малыш… Скажи, каменная морда?

— Завали, — лениво бубнит Лешка, мягко поглаживая меня по вороху растрепавшихся волос, — болтаешь много… Тебе бы вообще нихера не светило, если б не она…

— Не скажи… — смеется сыто Лис, — не скажи…

Меня кроет от такого количества кайфа, и удержаться на плаву тяжело. Да и не нужно. Ощущение безопасности, правильное, совершенно четкое сейчас, убаюкивает.

И голоса моих парней тоже… Парней? Надо же… Парни… Мои… Это удивление вялое, тоже сытое.

Я лежу щекой на мерно и спокойно поднимающейся и опускающейся груди Камня и закрываю глаза.

Мне хорошо. Так хорошо…

Пусть всегда так будет, пожалуйста, Создатель…

Я, конечно, грешница… Но можно мне хоть чуть-чуть радости?

Пожалуйста…

То, что Создатель не благоволит грешникам, известно всем. И то, что наказывает, тоже.

Но я, наивная, почему-то думала, что меня это все же не коснется…

Наивная…

— Что теперь будет? — шепчу я, когда, спустя долгое, очень долгое и очень сладкое время, снова прихожу в себя, возвращаюсь из чувственного безумного морока, в который погружает нас троих эта ужасная, неправильная, такая развратная ситуация.

На дворе — ориентировочно глубокая ночь, учитывая, что я забыла сотовый в общаге, то даже время не могу посмотреть.

Да и не до отслеживания времени мне.

Как и моим… парням (боже, парням)…

Завтра, верней, уже сегодня, новый учебный день, слава всем богам, без зачетов, но с важными парами, на которые надо явиться.

А в среду — новый концерт, и Сашка не простит, если я опять продинамлю репетиции. Конечно, сегодня с Ириной хорошо вышло, мне безумно понравилось, но это же — единичный случай. Так постоянно везти не будет…

А мне очень нужно место в группе, только оно обеспечит мне место под солнцем.

И в свете всего, то, что сейчас происходит — вообще не к месту. И безумно, просто невероятно отвлекает! Выкидывает из реальности настолько качественно, словно я — Алиса, и бесконечно проваливаюсь в проклятую кроличью нору. И лечу, лечу, лечу в темноте, поддерживаемая жесткими, надежными руками Камня и Лиса.

И да, это, конечно, все круто, но…

Что теперь будет?

Камень, на груди которого я так и прописываюсь, несмотря на все ревнивые попытки Лиса завладеть моим вниманием, лениво открывает один глаз, так же лениво, но очень обстоятельно мнет мой зад. И молчит.

Понятно, снова притворяется молчаливым привидением.

Знаем, плавали уже.

Лиса рядом нет, в ванной шумит вода.

Прямо даже жаль. Он бы точно с ответом не задержался. Да и Лешку бы растормошил, у него всегда удивительно умело получается выводить из себя эту холодную каменную глыбу.

А так придется самой.

— Леша! — приподнимаюсь на локтях и строго тычу пальцем прямо в центр мерно поднимающейся и опускающейся каменной груди.

Он вздыхает, снова тискает меня, уютно так, мягко, перехватывает второй рукой мой указующий палец и прижимает в губам.

— Маленькая… — бормочет он, — не кипишуй…

— Что значит, не кипишуй? — изумляюсь я ответу, стараясь не замечать волну сладкой дрожи, что ползет по телу от мягких, нежных скольжений губ по моей ладони. Боже, у меня там эрогенная зона, определенно. Каждый раз, когда меня так целуют, с ума схожу же… — То, что мы тут… Это неправильно! Ты же понимаешь! И я понимаю! И Лис…

— Лис нихрена не понимает, — раздается от двери веселый голос Лиса, а затем он, одним коротким броском шлепнувшись на кровать, оказывается совсем рядом и бесцеремонно вытаскивает меня из объятий Камня. — Ух, тепленькая малышка!

Он мокрый, прохладный после душа и такой вкусный, что я тут же теряю весь свой боевой запал и с писком пытаюсь ускользнуть из его объятий. Потому что зацелует сейчас, затискает опять!

А, учитывая, что Камень вообще не мешает, в очередной раз благосклонно позволяя Лису начать игру, то недолго мне бороться! Не успею ничего сказать и сделать!

— Лис! Ну Лис же!!! — он щекочет меня, фырчит, словно большой пес, играющий на пляже и поднимающий тучи песка носом, и вообще не обращает внимания на все слова и попытки в разговор.

Камень, не просто так, судя по всему, легко отпустивший меня в лапы соперника, поворачивается на бок, упирает кулак в висок, приподнимаясь на локте, и наблюдает за нашей возней.

— Лис… — я невероятным усилием умудряюсь соскочить с кровати и даже на пару метров отпрыгнуть в сторону окна.

Правда, тут же понимаю, что сделала это совершенно зря, потому что простынь, хотя бы немного драпировавшая мою наготу, осталась на кровати, а полумрак в комнате вообще не помогает спрятаться!

И две пары глаз с очевидным голодом принимаются изучать мою напряженную фигуру…

Ой…

Неловко прикрываю ладошками стратегически важные места, парни переглядываются с легким недоумением… А затем принимаются ржать.

Громко, взахлеб.

Я, постояв с открытым ртом и оценив степень своего идиотизма и комичность всей ситуации, тоже начинаю смеяться.

Боже, какая глупость!

Чего я прикрываюсь-то? Учитывая, что они не только все видели, но и трогали! И обоняли! И осязали!

Дебилизм!

Это, наверно, и называется: вытрахали все мозги…

Мы смеемся долго, пока парни не замолкают, снова переглядывась и явно что-то решая между собой.

А затем встают и слаженно двигаются в мою сторону. Молча.

Не пытаясь прикрыться.

И взгляды их становятся не просто голодными, а обжигающе-плотоядными.

Ой…

Осознав, что не просто так они идут ко мне, явно не для того, чтоб еще посмеяться душевно, я почему-то трепещу всем телом, словно былинка на ветру, и отступаю на шаг, и еще на шаг, к окну.

Упираюсь в подоконник и замираю, все так же нелепо прикрываясь двумя руками и затравленно глядя в жесткие, напряженные лица.

Они подходят совсем близко, смотрят сверху вниз. И кажутся огромными сейчас.

Я между ними, маленькая и худая, с растрепанными, спутанными волосами, вся измочаленная, покусанная и зацелованная, наверно, жутко смотрюсь. Жертвой за заклание.

Надо же… Еще недавно воображала себя богиней…

Камень мягко подцепляет меня пальцем за подбородок, смотрит в послушно запрокинувшееся лицо, и глаза его чернущие, как тот ад.

— Не надо так смотреть, маленькая, — шепчет он, — у меня дикое желание поставить тебя сейчас на колени… Понимаешь?

— Сука… — шипит Лис, — нахуя сказал? Я это прямо вживую представил! Малыш… Встанешь? А? Тебе понравилось сосать ему? Мне пососешь?

Я жмурюсь, ощущая, как стыд и страх приливают к щекам. Я не готова! Не готова еще! И не скажу ни за что, что мне… Понравилось. Не скажу! Это чересчур!

Камень, услышав воспрос Лиса, скрипит зубами и матерится настолько грязно и затейливо, что это даже на мат не похоже. Словно какой-то другой язык!

И столько страсти, столько плотского, грубого, чисто мужского желания в его тоне, в их взглядах, что мне становится страшно. Снова.

Они делали со мной все, что только могут опытные горячие парни сделать с девушкой. Они играли со мной в такие игры, названия которым я не знала никогда, да и не узнала бы… Если б не встреча с ними.

Но это все было в моменте. Страсть, безумие, которое они зажигали в моей крови, в моей голове, позволяли легко относиться к ситуации. Хотя, нет, не легко, но… Но хотя бы эту ситуацию принимать. И себя в ней.

А вот то, что они хотят сейчас, это… Это очень грязно. Это очень пошло. И грубо. И я боюсь! Они не причинят вреда, я уже знаю, но… Но пока не могу, не готова я к такому! И без того все чересчур, а тут… Тут просто чересчур-чересчур!

И я отчетливо понимаю, что они сейчас, возбужденные и грубые, могут просто не обратить внимание на мое нежелание и искренний страх. Могут просто… заставить. Зацеловать, затискать опять, но уже с вполне конкретными намерениями принудить меня сделать то, от чего сейчас срывает у них башни. То, что так хочется им.

И тогда наша полуигра-полуморок превратится в реальность. Ту самую, про которую Тошка говорил, неприглядную и грязную.

Я сжимаю губы, глядя в глаза Камня, все еще держащего меня за подбородок. Не моргаю.

И он, как всегда, понимает меня с полувзгляда.

— Отъебись от нее, больной урод, — рычит он Лису, а в следующее мгновение подхватывает меня на руки, обнимает, запеленывая собой, укрывая от всего мира. И только теперь я понимаю, насколько мне, оказывается, было холодно! Дрожу, цепляясь за его плечи, и почему-то плачу.

Камень несет меня обратно в кровать, а Лис идет следом, бормоча расстроенно:

— Малыш… Малыш, ну прости… Я просто… Башню рвет же, малыш… Прости меня, прости! Я не хотел расстроить! Я… Я извинюсь, слышишь? Извинюсь… Сейчас…

Камень ничего не говорит, просто кладет меня на кровать и целует, сразу глубоко, словно погружая под воду в одно мгновение.

Я все еще держусь за его шею, как за спасательный круг, когда ощущаю, как Лис тоже целует меня! И так же глубоко, как и Камень! Но внизу.

От невероятной остроты ощущений меня выгибает в пояснице, бедра трясутся, руки трясутся, а в голове только одна мысль бьется такой же трясущейся глупой птичкой…

Они умеют извиняться… О-о-о-о… Как они умеют извиняться…

Я вырубаюсь через час, затисканная, заласканная, зацелованная до полуобморока, в который счастливо и проваливаюсь. С двух сторон меня зажимают горячие тела моих любовников, и мне тепло и спокойно.

Перед тем, как упасть в бездну сна без сновидений, в голове моей непроизвольно появляется картинка того, как я стою перед ними на коленях… И почему-то теперь меня эта картинка не пугает… Вообще… Хорошо извинились парни.

Вот только на вопрос так и не ответили…

Будит меня яркий свет, заливающий всю комнату, и грубый мужской голос, с явным облегчением выдыхающий:

— Генька, блять… Ну слава яйцам, ты не пидор…

В панике таращусь на человека, который так грубо нас разбудил, потом, спохватившись, пытаюсь спрятаться под простынь, благо, до бедер я все-таки ею прикрыта. А сверху ничего не видать из-за волос, хоть где-то от их массы неконтролируемой польза!

Камень, на груди которого я до этого безмятежно спала, рычит злобно, мгновенно садясь и группируясь. Тяжелой лапой передвигает меня себе за спину.

Лис, от звуков голоса подскочивший на кровати не меньше, чем на метр вверх, с матом падает обратно на матрас, бросает на меня острый взгляд, словно проверяя, надежно ли я спрятана за спиной Лешки, и только потом зло цедит сквозь зубы:

— Какого хера ты тут делаешь?

Мужчина, не без интереса пронаблюдавший за нашими “шашечками” кроватными, делает шаг вперед, выщелкивает из пачки сигарету, закуривает, выдыхает, спокойно и неторопливо рассматривая нашу троицу:

— Ну а ты чем думал, когда тут групповушку устраивал? Это отель дяди Славы.

— Не знал, — Лис отводит взгляд от злобного обещающего оскала Камня, сходу определившего крайнего и самого виноватого в ошибке, а я, отфыркнув волосы с лица и посильнее замотавшись в простынь, аккурано выглядываю из-за широченного плеча Лешки.

Смотрю на вошедшего.

И понимаю, что кровь — не вода, в случае Лисиных — определенно.

Мужчина, стоящий напротив, высокий, крепкий, но не мощный, чуть покрупнее Игната. Ему идут строгий костюм, стильная стрижка, аккуратная борода. Брутальный, серьезный такой. Как-то вообще непонятно, откуда у такого респектабельного господина такое жуткое прозвище “Бешеный Лис”. А то, что это — именно он, отец Игната — видно без теста днк. Одно лицо, только чуть посерьезней. Потяжелей.

Странно, я его как-то по-другому представляла, составив свое впечатление после услышанного разговора парней. Таким… Более грубым, что ли? Бандитом в кожаной куртке из девяностых.

А он…

Тут отец Игната, наконец, смотрит на меня, и я мгновенно понимаю, почему у него такая кличка.

Потому что лишь взгляд выдает, что за шкурой респектабельного солидного бизнесмена прячется нечто совершенно отмороженное, безумное, не знающее никаких границ и рамок. И без тормозов. Боже, этому человеку надо носить очки с затемнением! Нельзя же настолько откровенно палиться и пугать людей!

От холодного, совершенно безумного взгляда становится настолько не по себе, что я, невнятно что-то пискнув, снова прячусь за спину Камня.

Слышу, как в груди его зарождается глубинный низкий рык, словно предупреждение жесткое: не сметь смотреть! Не сметь!

И мне иррациоанльно и совершенно неправильно сейчас, в такой ужасной ситуации, становится спокойней. И надежней.

— Лис, пообщайся с отцом снаружи, — рычит Камень, упирая ручищи в кровать и каким-то образом становясь еще шире. Я вся целиком свободно за ним помещаюсь, словно за огромным валуном!

— А чего так? Стеснительная такая? — усмехается холодно отец Игната, — странно. Ей хоть восемнадцать есть, Генька?

— Не называй меня так, — хмуро отвечает Лис, наощупь впихиваясь в джинсы.

— Не тебе решать, как я тебя называть буду. Щенок еще, указывать мне.

Лис злится настолько явно, что даже шея и уши краснеют от ярости.

Я снова аккуратно выглядываю, теперь уже, чтоб на Игната посмотреть.

Тон его отца, пренебрежительный и высокомерный, и мне физически неприятно его слушать. И очень больно за Лиса.

— Какого хрена ты приперся, вообще? — Лис встает с постели, застегивая джинсы, бросает на меня острый взгляд, словно проверяя опять, все ли со мной в порядке, затем поворачивается к отцу.

Становится так, чтоб хоть частично закрыть разворошенную постель.

— Попробуй тут не приди, когда тебе говорят, что твой единственный сын поперся в номера с другим мужиком, — отцу Игната совершенно плевать на демонстративное поведение Лиса и Камня, он стоит, щурится с отмороженным весельем то на постель, то на сына, курит, — я думал, коня двину, пока сюда летел…

— Далеко пришлось лететь, смотрю, — скалится Лис, засовывая руки в карманы, — со второго этажа, да?

— Дело не в расстоянии, а в компании… — неопределенно отвечает его отец, — впрочем, все хорошо, что хорошо кончается… Если бы тут трахал своего приятеля, то я даже не знаю, что бы…

— Рот закрой, дядя, — басит Камень, подаваясь еще вперед.

Я не вижу его взгляда, но прямо кожей ощущаю, насколько в комнате сгущается атмосфера.

Отец Игната сужает на мгновение глаза, и лицо его делается еще более холодным и отстраненным.

Его бешенство особого сорта.

Ледяного.

— Камень, если правильно помню, — кивает он, — я на твоем последнем бое потерял бабло.

— Твои проблемы, дядя. Пиздуй отсюда.

Камень знает, кто такой Бешеный Лис.

И все равно говорит то, что говорит.

И это… Ужасно! Страшно!

Жуткая совершенно атмосфера, настолько наэлектризованная, что у меня волосы дыбом, кажется, сейчас встанут по всей длине!

— Мне говорили, что ты — отмор, но я не думал, что настолько, — говорит Бешеный Лис, затем переводит взгляд на Игната, — Генька, на выход.

— Нет, — тяжело роняет Игнат, — я остаюсь.

— Вот как? — поднимает брови Бешеный Лис, затем смотрит прямо на меня, на свою беду, слишком сильно высунувшуюся из-за плеча Камня, — настолько девка сладкая, что поделить не можете? Сын, этих мандавошек у тебя будет еще…

— Вон пошел! — орет, срываясь, Лис, а Камень просто молча поднимается с постели, прихватывая покрывало, оборачивая его вокруг бедер.

Все это — в одно тяжелое, слитное движение, плавно и в тоже время стремительно.

Я успеваю перехватить себе ту простынь, что болтается на бедрах до сих пор, да еще подушку сцапать.

А Камень уже стоит, чуть наклонившись, над Бешеным Лисом и цедит ему в лицо презрительно:

— Только потому, что ты — отец Лиса, не бью сразу. Уходи.

Бешеный Лис не выглядит сколько-нибудь напряженным или испуганным. Он спокойно отставляет в сторону руку с сигаретой, усмехается в лицо Камню:

— Отмор, да. И дурак. Жаль.

Затем смотрит на сына, уже вставшего плечом к плечу рядом с Камнем.

— Уверен, Генька? Настолько золотая пизда?

— Уходи.

— Ну-ну… Не пожалей, сын.

Он разворачивается и молча уходит.

И только после того, как закрывается дверь, отчетливо напряженные плечи парней чуть расслабляются.

А я делаю длинный судорожный вдох, переходящий в короткое рыдание.

Короткое, потому что Камень и Лис тут же разворачиваются ко мне, а после одним слаженным движением оказываются на кровати рядом!

— Малыш, малыш, испугалась? — шепчет Лис, тревожно заглядывая мне в лицо, — не бойся его! Он ничего не сделает!

Камень не говорит ни слова, просто молча сграбастывает в объятия, сжимает и шумно дышит в макушку.

Я смотрю, как Лис мягко, утешительно целует мне руки, гладит, что-то беспрестанно шепча.

Вдыхаю тяжелый, мускусный, умиротворяющий аромат Камня.

И думаю, что никогда не чувствовала себя защищенней, чем сейчас.

В их постели.

В их руках.

__________________________________________

На тонкой ниточке судьба, все знают, но не ценят

И кажется, что не тебе, и не с тобой, и все,

Что отмеряется для нас — лишь радости мгновенья.

А горе… Нет, не про меня, все мимо пронесет.

На тонкой ниточке… и всласть с судьбою накачавшись,

пружиним, руки оторвав, ведь только так — летишь

Раскинув крыльями слова, и в море грез сорвавшись

Но краткий у полета миг, внизу — железо крыш.

Разбиться — это не про нас, мы не умеем биться!

Мы оттолкнемся — и на взлет! И только ветер нам

Вдруг крикнет вьюгою приказ. Приказ остановиться

И разом, в один миг понять — полет — не по зубам.

Мы не летим, а камнем вниз, и силой притяженья

И скорость выше, и слабей с холодным небом связь…

Но знаешь, буду помнить я лишь эти вот мгновенья

Когда, летели, не дыша, и душами сплетясь…

21.10.24. М. Зайцева

— Вот отчаянная ты какая, Васька, кто бы мог подумать? — Смеется Маринка, откладывая в сторону телефон, словно он обжигает пальцы. Ох, и горячая переписка у них с Тигром, наверно! Не зря же щеки у подруги красные, а глаза горят возбужденно. — Камень, все же? Охренеть… И как он?

— Я… — смущенно увожу взгляд, — мне неловко…

Зачем вообще завела разговор? Дурочка.

— Ой, ну ты прямо словно целка все еще! — фыркает Маринка, косится на опять загоревшийся экран телефона и, поколебавшись пару секунд, решительно переворачивает его, садится на кровати, а затем вообще соскакивает с нее и прыгает ко мне. — Двигайся, давай! И рассказывай! Ты не можешь быть целкой после новогодних каникул, проведенных с Камнем! Не дай мне разочароваться в этом парне!

Она по-свойски накидывает себе на плечи мое одеяло, заставляя отдать половину, прижимается, обнимает.

— Ну чего ты? Все хорошо было? Молчишь весь вечер, прямо слова из тебя не вытянешь… Я уже переживаю, Вась. Он не… — она делает паузу, а затем продолжает нерешительно, — не обидел тебя?

— Нет, — поспешно отвечаю я, — ну что ты! Нет! Просто… Ну, ты же знаешь, я о таком не люблю говорить…

— Да знаю, пуританка, блин! — Смеется Маринка, обнимая меня. И так тепло звучит ее смех, так не обидно, что невольно чуть-чуть расслабляюсь.

Мне и в самом деле непривычно такое вот общение.

Мама редко меня обнимала, не говоря уж об отце.

И потому постоянные попытки Марины к такому вот телесному контакту кажутся странными.

И приятными, чего уж.

От ее внимания, ее интереса, тепло.

И совсем не страшно делиться. Не всем, конечно, далеко не всем…

На мгновение прикрываю глаза, воскрешая в памяти эти новогодние каникулы, безумные и сладкие.

Глаза моих парней, их шепот, их прикосновения.

Это что-то настолько запредельное, настолько чувственное, что даже не вычленишь отдельные кадры, все сливается в один сплошной поток безумного, яркого калейдоскопа удовольствия.

— Блии-и-ин… — Тянет Марина, — у тебя такая мордочка, что я прямо завидую… Хотя, я и сама неплохо развлеклась, мы с Тигриком к его родителям ездили, прикинь?

— Ого! — оцениваю я уровень их отношений.

Все серьезно, похоже!

Хотя, я вот тоже с родителями Лиса познакомилась… С родителем.

Вот уж о ком забыть бы, но, к сожалению, не получается.

Тень Бешеного Лиса, словно дамоклов меч, нависает над нами с того самого момента, когда он, презрительно усмехнувшись, покинул номер отеля.

Я так волновалась, несмотря на то, что парни успокаивали меня, как могли. И даже пару раз успокоили. В номере.

А потом мы поехали к Камню.

И там еще успокаивались. По-всякому, с выдумкой и фантазией.

Я больше не могла, да и не хотела бегать, не могла, да и не хотела думать о своей порочности, об аморальности ситуации, что так нельзя, что это ужас-ужас.

Все сомнения, все панические мысли успешно читались и так же успешно выбивались из моей дурной головы моими парнями.

И да, я уже привыкла называть их так.

Мои. Парни.

Мои.

Это было даже не странно. Это было правильно.

На следующее утро после злостчастного концерта, мы втроем поехали в универ, потому что удовольствия удовольствиями, а учеба учебой.

По пути я пыталась снова поговорить о том, что может сделать нам отец Лиса, но Игнат, оскалившись злобно, прошипел:

— Нихуя не сделает. Я от него уже не завишу.

— Ну-ну, сладкий папочкин сынок, — презрительно усмехнулся Камень, — думаешь, я тебя буду возить постоянно? И жить у меня долго не выйдет.

— Разберусь, — зло рявкнул Лис, — даже не рассчитывай, каменная башка, что я сольюсь.

— Слушай, ну ты же не можешь без него ничего, Лис, — уже спокойнее, даже, кажется, примирительно сказал Камень, лениво выруливая на парковку к универу, — он все оплачивает. Твоих денег с игрушек не хватит на сытую жизнь. И тем более, теперь, когда маленькая…

— Разберусь, — ревниво прервал его Лис, затем подался вперед, обхватывая меня вместе с сиденьем длиннющими лапами, — малыш… После пар заберем…

Его пальцы скользнули под расстегнутый пуховик, провели по напрягшемуся животу, мгновенно добавляя жара щекам, а Камень, поглядывая с завистью на то, что делал Лис, торопливо припарковался, повернулся ко мне и прихватил за подбородок, гипнотизируя тяжелым обещающим взглядом.

— Маленькая, не думай ни о чем. Все будет хорошо.

— Обязательно, малыш, — заурчал на ухо Лис, жарко и сладко, — обязательно… Ты — наша, помнишь?

— У меня… репетиция… — их взгляды, ласки, шепот этот возбужденный снова заставляли меня гореть и забывать обо всем. Это было безумие какое-то, такую власть они надо мной имели! Страшную, сладкую власть.

— В универе? — Камень задумчиво провел пальцем по моим губам.

— Да, — завороженно кивнула я, невольно подрагивая от того, что Лис, вообще не испытывая ни малейшего стыда, уже скользнул наглыми пальцами за ремень моих джинсов.

Боже, наваждение какое-то!

Мы занимались этим несколько часов, еле оторвались друг от друга для того, чтоб помыться, поесть и приехать сюда, чуть ли не за пять минут до начала пар.

И вот теперь я снова обо всем забывала! Стоило им прикоснуться, стоило посмотреть! Это волшебство какое-то, колдовство! Они меня заколдовали!

— А потом… Ехать… На концерт… — не знаю, как у меня хватило остатков сил, чтоб прошептать это все, глядя в темные, жуткие глаза Камня, завороженно гладящего и гладящего мои губы, скулы. И ощущая все более настойчивые пальцы Лиса внизу, слушая его горячее прерывистое дыхание у виска.

— Блять… — не выдержал первым Лис, со стоном дергая сиденье на себя и раскладывая его так, что я, с тихим испуганным вскриком отклонилась назад вместе со спинкой кресла, прямо во власт его рук.

— Что вы… — я попыталась подняться, но Камень, мгновенно среагировав, тут же наклонился ко мне, ставя тяжелые ладони так, чтоб не дать мне подняться.

Лис, возбужденно выдохнув, тоже наклонился и впился в мои раскрытые губы жадным поцелуем, настолько голодным, что даже не верилось, что совсем недавно мы…

Я растерянно уперлась в его плечи ладонями, принимая напор и огонь его поцелуя.

Сознание плыло, и плевать было на все на свете. И на то, что мы — в общественном месте, на парковке универа, и на то, что до начала пары осталось меньше минуты… На все. На все плевать!

Я ощущала в себе странную восхитительно-разрушительную потребность в происходящем!

И, когда Лис, оторвавшись от меня лишь затем, чтоб Камень мог тоже поцеловать, еще горячей и грубее, полностью подчиняя, отключая инстинкт самосохранения, с тихим матом принялся сдирать с моих плеч пуховик, я только прикрыла глаза, отдавясь их рукам. Уже привычно. И с таким сладким предвкушением, с такой готовностью, которые даже в этой критической ситуации изумили.

До сих пор не представляю, что было был дальше. Верней, очень даже хорошо представляю. В красках.

Но, к счастью, у одного из нас все же в голове осталось хоть чуть-чуть мозгов.

Камень, оторвавшись от меня, тяжело оглядел мое растерянное лицо, раскрытые губы, наглые пальцы Лиса на голой груди, виднеющейся в уже распахнутой рубашке, затем скользнул взглядом по запотевшим окнам машины…

Выругался тоскливо, отжимаясь от сиденья.

— Лис, прекращай!

— Да бляа-а-а… — неверяще протянул Лис, — каменная ты морда, да похер на все, сдохну же сейчас…

— Все, я сказал! Маленькая, застегнись.

Я села, приходя в себя и ужасаясь тому, что успели за пару минут буквально натворить с моей одеждой парни. И не только с одеждой, но и со мной!

Как мне идти с таким бьющимся сердцем, с такими красными щеками? И взгляд, наверняка, дурной!

— Может, поехали обратно, а? — неугомонный Лис чуть ли не подпрыгивал на сиденье сзади, никак не желая успокаиваться, — малыш, похер на этот универ. Все равно там никто уже ничего не делает! До Нового Года пара дней всего!

— Кресло ее возвращай обратно, — скомандовал Камень, с видимым усилием отворачиваясь от меня и сканируя пространство вокруг машины. — Вася, сейчас выйдешь, а мы уедем. Приедем потом, отвезем на концерт. И там подождем. Все, иди.

Я заколебалась, решая, что сказать на прощание, и он с нажимом провторил:

— Иди, Вася!

— Пока, малыш, — грустно сказал Лис, глядя на меня глазами обиженного, брошенного всеми котика, — будешь про меня думать?

— Завали уже! — рявкнул Камень, а я только нерешительно кивнула, так и не придумав ничего, что можно было бы сказать в такой ситуации.

Да и что тут скажешь?

И что ответишь на многочисленные подколы девчонок, наблюдавших мою высадку из машины Камня?

Только, пожалуй, порадуешься, что тачка тонированная в хлам, и совершенно не видно, чем мы там занимались, и сколько там вообще находилось людей.

Хотя, по моему разворошенному, взбудораженному виду вполне можно было понять, чем мы таким занимались…

Два дня до Нового Года прошли в режиме нон-стоп.

Днем я училась, умудряясь каким-то образом даже сдавать зачеты и не оставлять хвосты. Потом репетировала с Колесником и его командой.

Выступала, чисто на автомате отрабатывая программу.

А по ночам сходила с ума в руках своих парней.

Это было настоящее безумие без перерыва на подумать и осмыслить происходящее. Да и чего его осмысливать?

Его можно было только принять.

И я приняла.

Себя, сумасшедшую нимфоманку, не умеющую остановиться и не желающую тормозить.

Их, безумных, бешеных собственников, в которых такое вот дикое, ревнивое желание забрать друг у друга побольше меня, моего времени, моего тела, каким-то странным образом сочеталось с удивительной слаженностью в постели и каким-то невероятно чутким, невозможно правильным отношением ко мне.

Странно, они делали со мной совершенно дикие, очень-очень грязные вещи, но я не чувствовала себя грязной. Не ощущала себя использованной.

Может, все дело в том, что, после наших бешеных постельных игр, они целовали меня? Так нежно, так правильно, так сладко, удивительно контрастируя с недавним постельным безумием?

Гладили, осторожно, умело, успокаивая суматошно бьющееся сердце и напряженные до боли нервные окончания?

Шептали что-то очень-очень важное. То, чего мне никогда никто не говорил… И не скажет… Но это я потом уже узнаю.

Мой первый секс-опыт был настолько странным, огненным и сумасшедшим по накалу и эмоциям, что с ним так и не смогло ничего сравниться в будущем, когда получилось избавиться от наваждения. Избавиться, но не забыть.

Такое забывать не хочется.

Да и не нужно.

— Ну чего ты молчишь? — тормошит меня Маринка, которую я не видела ровно с Нового года, и даже раньше. Ее Тигр утащил за пару дней до праздника куда-то в свой город, и мы даже толком не переписывались.

Все мое время было плотно занято парнями.

И вот теперь, в первый вечер, когда я ночую в общаге, после безумных новогодних каникул, мы все никак не можем поговорить.

То кто-то приходит бесконечно, узнав, что мы дома, а, значит, есть что пожрать. Корзинка с фруктами сегодня с утра заняла свое привычное место у порога, то есть, мой неизвестный поклонник знал, что я уже дома. И, кстати, ни Лис, ни Камень так и не признались, что это — их инициатива. Наоборот, хмурились и выясняли, кто это такой бесстрашный меня тут фруктами подкармливает.

Маринка явилась уже ближе к вечеру, счастливая, светящаяся, и с порога принялась тормошить меня, рассказывая, как она провела эти каникулы. В подробностях рассказывая. Самых-самых.

И теперь ждет от меня похожей откровенности.

А я…

Я не могу.

И не потому, что стыжусь, хотя и это, конечно, тоже.

Я просто не знаю таких слов, которыми можно было бы в полной мере описать все то, что мы делали на этих каникулах, на турбазе в горах.

И ведь даже не соврешь, что на лыжах каталась! Потому что не на лыжах я каталась, да.

— Ну… Все было хорошо… — неопределенно отвечаю я, — мы гуляли… И катались… Да…

— И?.. — после паузы, поняв, что от меня не дождется больше ничего, уточняетМаринка, — как все прошло-то? Или вы еще до Нового года успели?

— Эм-м-м…

— Мазь купила, которую я советовала?

— М-м-м-м…

— Блин, вот ты мычалка! Слова не вытянешь! Ну и ладно! Захочешь, расскажешь. Слушай, а знаешь, что Тигрик сказал вчера?

— Что?

— Что Камень с Лисом чего-то мутят!

— Что???

— Ну… Бизнес, там, какой-то…

Я молчу, оглушенная новостью.

За все каникулы мы ни разу не поговорили про планы на будущее, про то, что Лиса отлучили полностью от отцовской кормушки я узнала случайно, парни отнекивались, не желая со мной ничем таким делиться, не желая волновать.

И вот теперь новость, что они будут вместе что-то делать… А мне ни слова! Почему? Настолько плевать на меня? Я — лишь для постели? Для разговоров нет?

Сижу, переживая и пережевывая в голове свои сомнения и мысли, а фоном идет бесконечная болтовня Маринки:

— И, главное, так неожиданно… Только что они морды друг другу били, тебя делили, а тут уже вместе что-то мутят… Тигрик говорит, ребята в недоумении все…

Ага…

Не только ребята…

— Ты могла бы хоть первого числа приехать, — наезжает на меня мама по телефону, — надо же, какая, неблагодарная. И за что Создатель так с нами… И перед соседями стыдно…

Ну, главное, чтоб перед соседями не стыдно было, да.

— Хватит, мам. Мне надо идти, — прерываю я ее излияния, и на том конце связи становится тихо. Я и сама удивляюсь.

Раньше я не прерывала вот так, резко, всегда терпеливо выслушивала бесконечные тирады по телефону, по крайней мере, старалась. Почему-то не хватало душевных сил просто все оборвать.

Но вот сейчас, после безумных новогодних каникул, после всего, что случилось, я ощущаю, как невероятное давление совести, которое, оказывается, все это время надо мной висело, незримо, но тяжело, становится слабее.

Мама никаких уроков из нашей ссоры не извлекла, не задумалась, почему я так поступила, почему сбежала из дома и не хочу приезжать даже на праздники. Она уверена, что проблема во мне.

Что это я — плохая дочь.

И, если раньше я сильно по этому поводу переживала, хоть и храбрилась, и умом понимала, что это неправильно… Но переживала, да.

То теперь как-то все иначе.

То ли я стала взрослей.

То ли беспринципней и наглей.

Но сейчас мне не хочется ее слушать.

И идти к ним не хочется.

Просто не хочу, вот и все!

— Ладно, — неожиданно отвечает мама, — на следующей неделе приходи в гости. Я напеку блинов. Просто так приходи. Не съедим мы тебя.

— Ага… — бормочу я, — пока.

Отключаюсь, стою пару секунд в легком ступоре, не понимая, что случилось. Чего это мама такая… покладистая? Вообще на нее не похоже.

Но затем реальность врывается в мои мысли перезвоном телефона.

Открываю сообщение, улыбаясь невольно, бегу к окну.

Так и есть, машина Камня уже стоит внизу, приковывая к себе взгляды всех девчонок, и тех, что на крыльце стоят, и тех, что еще не вышли из общаги, а просто прилипли к окнам.

Дверь со стороны водителя открывается, и Камень ступает на мерзлый асфальт, ежится от ветра, поднимает ворот куртки, задирает голову, режет взглядом по окнам, безошибочно находя мое, и меня за занавеской.

Коротко ведет подбородком, приглашая на выход.

Вглядываюсь в тонированные в хлам окна машины, и, кажется, вижу еще одну тень на заднем сиденье.

На секунду пугаюсь, что сейчас не только на Камня будет вся общага любоваться, но и на Лиса, но дверь машины не открывается.

Выдыхаю и, опомнившись, принимаюсь бегать по комнате, собираясь.

Маринку чуть раньше забрал Тигр, потому никто мне не мешает своими бесценными комментариями.

Сегодня первый учебный день, сразу пять пар поставили, видно, чтоб мгновенно настроить на нужный рабочий лад.

А потом Колесник писал, что пары — парами, а репетиции никуда не денутся. Впереди Четырнадцатое февраля, потом Двадцать третье, а потом Восьмое марта. Короче говоря, две хлебных недели, которые прекрасно подпитывают те декабрьские две недели, которые кормят весь следующий год.

Учитывая, что я за эти две недели получила столько, сколько отец на своем заводе за год не зарабатывает, понятно, что к репетициям я отношусь крайне серьезно.

И даже на эту тему провела строгий разговор со своими парнями… Боже… Как к этому можно привыкнуть? Как? И как я умудрилась это сделать?

Нет слов, наши новогодние бешеные каникулы очень мне помогли в принятии себя, как невероятно развратной нимфоманки, но вот по статусу для общественности до сих пор страхи.

Конечно, парни уверили, что никто не собирается ничего афишировать, хотя, им самим глубоко пофиг на сплетни.

Но, так как мне не пофиг, то они будут стараться…

Если я буду стараться.

На мой невинный вопрос, как именно я должна в свою очередь стараться, мне тут же показали.

А потом еще несколько раз закрепили материал.

Бешеные праздники, что и говорить…

Иногда, когда мне удавалось побыть одной (мало, очень мало времени), я пыталась найти в себе что-то… Протест какой-то, например. Потому что, если рассуждать логически и с точки зрения морали, то, что мы делали втроем было более чем аморально. Неправильно.

Извращенски, чего уж там.

И мне по этому поводу, как правильно и в строгости воспитанной девушке, надо бы переживать…

Но не переживалось.

Никак.

Каждый раз, когда я пыталась пробудить в себе это чувство, мозг услужливо подкидывал сцены нашей близости, и все переживания мгновенно испарялись.

Потому что я, конечно, извращенка, но не дурочка, чтоб о таком жалеть.

Да и парни, словно понимая, что меня нельзя надолго одну оставлять, потому что могут появиться мысли, и я начну их думать, приходили и мгновенно забивали весь эфир собой.

А они это умели делать виртуозно.

Я так и не смогла придумать, что делать дальше во всей этой ситуации, какого ждать развития.

Ведь понятно же, что ничего не будет хорошо. Что мы не сможем скрываться вечно. Да и Камень с Лисом — не барашки, чтоб вечно идти у меня на поводу…

Им, конечно же, очень нравилось то, что мы делали, но этот кайф на троих не отменял их очень собственнического отношения ко мне.

Они, даже в кровати, меня бесконечно делили, перетаскивали из рук в руки, ревниво отслеживали, чтоб каждому доставалось чуть больше, чем его сопернику. Больше ласк, больше, поцелуев, больше… меня.

Клянусь, мне иногда казалось, что они меня на части разорвут.

И, самое главное, я не могла понять ни тогда, ни теперь, что это такое, и как скоро это завершится.

И чувствовала не головой, нет, сердцем, что, когда это случится, я… Я не знаю, что со мной будет.

Этот отголосок грядущей боли тоже висел надо мной, не отравляя настоящее, а приправляя его острой нотой пряности. Той, что на языке горчит.

Удивительно, что парни вообще о будущем не задумывались. Верней, не задумывались в той плоскости, в которой об этом думала я.

Они разговаривали про деньги, про дела, про то, что надо выходить из-под влияния Бешеного Лиса, который сдержал обещание и тупо заблокировал сыну все, что мог.

И даже счет, с которого шла оплата за универ, тоже.

Так что вопрос денег был самым насущным, и парни, в перерывах между нашим общим кайфом, на эту тему постоянно говорили.

И качественно затыкали меня, когда пыталась влезть и прояснить про нас, про наши отношения.

Словно тут, в этой сфере, их мало что парило и все устраивало!

Тоже, наверно, до поры…

Сбегаю вниз по лестнице, отмахиваясь от вопросов девчонок.

Не до них сейчас!

Во-первых, я соскучилась за ночь! И холодно мне было, и одиноко. Удивительно, как быстро человек привыкает к тому, от чего тащит! Я привыкла к теплу их, согревающих меня с двух сторон, обнимающих меня, тискающих.

И страшно расстраивалась, что они согласились на мою настойчивую просьбу и оставили меня сегодня ночью в общаге.

Ну и что, что я сама хотела, переживая, что не высплюсь перед началом нового семестра, что у меня чистых вещей не осталось, и тетрадок с лекциями нет.

Могли бы… Настоять!

И, во-вторых, мне очень сильно нужно было пообщаться по поводу нового бизнеса, который они решили замутить. Мне ничего не сказав! Как это так?

Все эти мысли сумбурно скачут у меня в голове, но ровно до тех пор, пока не вылетаю на крыльцо и не вижу Камня, ждущего у машины.

Он, до этого задумчиво изучающий что-то на капоте, резко вскидывает голову, а затем делает шаг ко мне, не отрывая черного горячего взгляда. Настолько горячего, голодного и жгучего, словно мы не занимались сексом на протяжении целых полутора недель после Нового года.

Я не могу удержаться, взвизгиваю счастливо и бегу к нему, повисаю на шее, а в следующее мгновение, с чуть испуганным всписком взлетаю вверх!

Камень устраивает меня у себя на талии и жадно припадает к губам, целуя сразу глубоко и грубовато! Показывая, как сильно тоже скучал, как рад мне!

Ох…

Голова кружится, сердце стучит дико и счастливо!

Плевать, что смотрят!

Плевать, что думают!

Я счастлива!

— Пошли скорее в машину, — хрипит Камень, отрываясь от моих губ и жадно вдыхая запах волос, — а то Лисяра там с ума сходит, наверно…

Ох, Лис… Точно, значит, я его угадала на заднем сиденье.

Камень опускает меня, сажает в машину, захлопывает дверь, отрезая от всего мира полумраком салона.

А в следующее мгновение ко мне с заднего сиденья наклоняется Лис, обхватывает прямо вместе со спинкой, грубо и ревниво целует в шею:

— Малыш… Блять, как я этому уроду завидую! Иди ко мне…

— Лис… Ой-й-й…

Я больше не успеваю ничего сказать, он привстает и тянет меня за плечи к себе, на заднее.

Да так ловко это делает, так шустро, что только ногами взбрыкнуть успеваю!

Потрясенно выдыхаю уже лежа на спине на заднем сиденье, глядя в темные в полумраке машины глаза напряженного Лиса, нависшего надо мной.

— Скучал так, малыш… — шепчет он, наклоняясь и обдавая теплым дыханием мои губы, — хочу тебя…

— Да что за бля! — прыгает на водительское Камень, оборачивается назад, видит нас с Лисом и ругается долго, от души, рассказывая “обнаглевшему в край” Лису, что он неправильно поступает, и вообще “сучара сивый”.

— Не тормози, — рычит на него Лис, не отрывая взгляда от моего лица, — погнали, бля! До пар еще полчаса.

— Нихуя не успеем! — Камень с психом выруливает со стоянки у общаги.

— Ну, ты, может, и нет, а вот мы… — шепчет Лис и приникает ко мне в сладком поцелуе, от которого отключаются все ненужные сейчас мысли.

Мы — точно успеем, да-а-а…

— Малыш, вообще не думай про это, — Лис лениво и сыто целует меня, урчит в ухо на мягких оборотах, с сексуальным похрипыванием, — это наши проблемы.

— Ну как это? — удивляюсь я, не желая очаровываться и успокаиваться, смотрю на Камня, медленными задумчивыми движениями наглаживающего мои ступни, — это же… и из-за меня в том числе!

Мы прогуливаем первую пару, если что.

Верней, я прогуливаю, а парни, оказывается, изначально не планировали на нее идти.

Почаса никому ни на что не хватило.

Камень, выведенный до предела “беспределом сивого придурка”, резко свернул с привычной дороги, вырулил к набережной, в закуток, который в нашем городе был всем знаком под названием “тупичок любви”.

Туда по ночам приезжали люди, желающие уединиться для вполне понятных вещей. Я, правда, бы не в курсе такого интересного места… До некоторых пор.

А теперь очень даже в курсе.

Днем, тем более в такое раннее время, ни одной машины там не было, и никто не мог помешать.

Камень, матерно рыча, затормозил, выбрался из-за руля, открыл заднюю дверь, плюхнулся на сиденье и бесцеремонно вытянул меня из-под Лиса.

Я лишь ахнуть успела, а Лис — хлопнуть ушами.

Камень впился в мои испуганные губы жадным поцелуем, попутно лапая везде, где мог достать, зарычал еще сильнее, сладко сжав голые ягодицы, потому что Лис тоже времени не терял, успел раздеть. Камень, обрадованный этим открытием, чуть приподнял меня, оттягивая резинку спортивных штанов вниз, а в следующее мгновение я взвизгнула от неожиданной обжигающей наполненности.

— Ох…уеть… — в два приема выдохнул Камень, не отрывая бешеного взгляда от моего изумленного лица, затормозил, не обращая внимания на пришедшего в себя Лиса, матерящегося громко и с душой, протянул ладонь к моему лицу, неожиданно мягко привлек ближе к себе, поцеловал… Нет, не поцеловал, а погрузился в меня, медленно, жарко, плотно так, что никакой возможности шевельнуться не было.

Я застонала, вцепилась в его мощную шею ногтями, умирая от потребности в движении. Горячем, тяжелом, таком нужном сейчас.

Он приучил к этому сказочному ощущению себя глубоко внутри моего тела.

Показал, как это невероятно, как это вкусно до слюноотделения.

Как небоходимо.

— Камень, сука! — высказывался рядом Лис, тяжело дыша и глядя на меня воспаленными блестящими глазами, — я ее для себя грел! А ты!.. Малыш… Малыш, я тоже хочу…

Камень не отпускал меня, пеленая своими лапами, целуя, целуя, целуя и двигаясь. Медленно, сильно, коротко, практически не выходя. На заднем сиденье машины было довольно просторно, но все равно не выпрямиться, и дышать тяжело, больно!

Лис отцепил мою ладонь от шеи Камня, укусил в запястье от избытка чувств, затем поцеловал туда же, а потом устроил пальцы себе на горячий, твердый член, сжал, не желая ждать, пока Камень меня отпустит.

— Малыш, малыш… — запаленно шептал он, — потом в рот возьмешь? Да? Да?

Камень положил тяжелые лапы на мои бедра, все сильнее двигаясь, горячо дыша мне в губы.

Лис, придвинувшись ближе, повернул меня к себе за подбородок и тоже поцеловал.

Так обиженно-грубо, по-собственнически, сжимая мою ладонь на члене и все быстрее двигая ею по стволу.

И я привычно уплыла в свой кайф, так остро-нежно, мощно и неконтролируемо, что глаза закатились от наслаждения.

Меня трясло, выкручивало, казалось, все суставы сладкой болью, и момент, когда Камень снял меня с члена, передавая в жаждущие руки Лиса, не осознался.

Лис, радостно выдохнув, надавил мне на затылок, безмолвно прося ласки.

И зарычал довольно, когда я легко коснулась губами его напряженного члена.

— Малыш, блять…

Он не умел молчать во время секса, неугомонный.

А Камень умел.

Их запах, смешавшийся в ограниченном пространстве салона, вывел мои эмоции на новый уровень, и я застонала от второй волны наслаждения, выпуская изо рта член Лиса и глядя, как он, не тормозя, перехватывает себя и доводит двумя движениями до финала.

Как часто с ними бывало, от запредельной чувственности, откровенности и безумной наполненности эмоциями, я чуть-чуть потерялась во времени, и пришла в себя уже в их руках.

Там же, на заднем сиденье машины, лежа щекой на груди Лиса, а ногами — на коленях Камня.

Они быстро и методично убрали с себя и меня следы нашего общего безумия, а потом передали из рук в руки бутылку с водой.

— Ко второй пойдешь, малыш, — рассмеялся Лис, поймав мой взгляд на панели машины.

— Боже… — пробормотала я, приходя в себя, — вы невыносимы… Мы же договаривались…

— Сама виновата, малыш, — вздохнул Лис, — какого хера такая сладкая? Нельзя же так. Одни нервы же…

Камень ничего не сказал, но ноги мои потискал со значением. Поддержал, то есть, приятеля.

Я выдохнула расстроенно и решила, раз уж у нас внезапно время образовалось свободное, уточнить по поводу общего бизнеса, про который меня почему-то забыли поставить в известность.

Спросила.

И вот теперь перевожу возмущенно взгляд с одной сытой физиономии на другую, пытаясь понять: они так издеваются надо мной, что ли? Или вообще ни во что не ставят?

Судя по всему, второе, да…

Становится обидно, особенно, учитывая, что они только что со мной делали.

Это такое ужасное ощущение, когда в процессе тебе все нравится, потому что невероятно же! И горячо, и остро, и так, что просто сносит голову напрочь, ни одной мысли разумной не остается в голове!

Словно опьянение.

После которого наступает похмелье.

Горькое.

И все произошедшее кажется уже чем-то пошлым, неправильным. И свои эмоции тоже неправильные.

Они… Они играют со мной, как с куклой.

Как с комнатной собачкой, которую, конечно, гладят, усипуськают, и, наверно, даже любят… По-своему.

Но вот объяснять ей что-то, принимать всерьез…

Медленно убираю ноги с коленей Камня, отталкиваюсь ладонями от груди Лиса, сажусь ровнее, поправляю волосы, ищу взглядом свои джинсы.

И все это — в полном молчании.

Парни настороженно наблюдают за мной, видно, осознав, что что-то не понравилось в их ответах.

Нахожу джинсы, неловко пытаюсь натянуть их, что в ограниченном двумя здоровенными парнями пространстве заднего сиденья очень непросто сделать. Но я стараюсь. Молча.

Застегиваю пуговку на поясе, потом рубашку, тянусь к пуховику.

И на этом моменте парни приходят в себя.

— Эй, малыш! — Лис аккуратно помогает накинуть на плечи пуховичок, заглядывает в глаза, — ты чего, обиделась, что ли?

— А я имею право обижаться? — сухо спрашиваю я.

— Малыш, ну хватит… — он улыбается, очаровательно-весело, привычно пуская в ход все свои хулиганские чары, — просто мы еще сами не особо…

— Я узнаю о том, что вы мутите что-то, от Маринки, — прерываю я его, — а она — от Тигра. То есть, все вокруг в курсе.

Камень тяжело и злобно матерится рядом, проклиная длинный язык “сивого придурка”.

— А чего это я? — тут же переключается на него Лис, — это твой дружбан язык распускает, а не мои! Так что это с тебя спрашивать надо!

— Да я, блять, вообще никому ничего!

— Можно подумать, я чего!

— А откуда тогда?

— Потому что морду надо попроще делать!

— Да кто бы про морду!

— Дайте мне выйти и потом ругайтесь! — рычу, не выдерживая перепалки, парни замолкают, а я, пользуясь их легкой оторопью, пробиваю себе дорогу к свободе, используя более слабое звено. То есть, пиная Лиса ногами, чтоб выпустил.

Камня-то пинать бесполезно.

— Аш-ш-ш… Малыш… — шипит Лис, удачно ударенный мной в бедро, — ты чего?

— Выйти дай! — приказываю злобно, — мне душно тут!

Лис выскакивает на улицу, вытягивает меня за руку, как репку, но не отпускает, прижимает к себе, не давая отступить, вырваться, гладит, шепчет успокаивающе:

— Ну ты чего завелась, малыш? Мы просто сами пока еще не особо в теме, понимаешь? Кое-какие наметки есть, но ничего серьезного…

Хлопает дверь, и через минуту со спины ко мне прижимается Камень, очень правильно и логично замыкая наш треугольник.

Он ничего не говорит, просто тянет к себе, положив руки на живот, вздыхает.

— Ну прости, малыш… — Лис болтает за двоих, пытаясь заверить, задобрить, — мы реально пока ничего сказать не можем… Но да, ты права… Мы хотим общий бизнес. И хотим, чтоб у нас все дальше было, понимаешь? Вот так, как сейчас, вместе…

Замираю, понимая, что сейчас речь идет о нашем будущем. О том самом, о котором я боялась даже помыслить, тщательно запирая все сомнения и страхи на замок.

— А ты, — хрипит Камень мне в макушку, и ладони на животе сжимаются сильнее, — ты хочешь… С нами? Дальше?

Так…

Мне надо воздуха…

Ох, е-мое…

Чуть-чуть отстраняюсь, так, что видеть их обоих.

Позволяют, немного ослабляя путы рук.

И смотрят, невероятно одинаково сейчас. Напряженно.

— Вы… серьезно? — голос от волнения глохнет.

— Да, малыш, — говорит Лис, а Камень кивает.

— Но… Ох… Погодите… Как вы себе это представляете?

— Охуенно мы себе это представляем, малыш! — скалится Лис, — ты себе представить не можешь, насколько.

— Но это же… Неправильно, да? Я думала…

— Ты думала, что мы поиграем и все? — спрашивает Камень, и его тон, жесткий и холодный, режет по живому.

Он умеет задавать правильные вопросы.

И в нужное время.

И не боится ответов.

А я боюсь.

Потому что…

Потому что не думала я! Боялась думать!

— Малыш, даже не надейся… — невесело улыбается Лис, — это надолго. Да, каменная морда?

— Да, — кивает Камень, не сводя с меня взгляда, — надолго. Навсегда.

Боже мой, какие слова…

Мне становится жарко до невозможности, потею в своем расстегнутом пуховичке, перевожу взгляд с одного на второго, выискивая хотя бы следы нерешительности. Сомнений. Шутки.

Ничего похожего.

Все очень, очень серьезно.

— Но как мы?..

— Малыш, нет ничего, чего нельзя было бы решить… — пожимает плечами Лис, — главное, чтоб ты была согласна. А ты же согласна, да?

Они давят на меня своими взглядами, ждущими, острыми.

И, совершенно неосознанно, подаются оба вперед, впиваясь требовательно глазами в мое лицо.

Я не могу отвести взгляда от них.

И понимаю, со всей ясностью, что сейчас мне надо дать ответ.

На мгновение представляю, как говорю “нет”.

Хочу ли я сказать “нет”?

Море “за” за это “нет”…

И только одно “против”.

Мои чувства.

— Согласна, — шепчу я, прежде, чем успеваю все взвесить.

Не хочу ничего взвешивать.

Хочу жить.

И чтоб они были рядом.

Оба.

Это так страшно: в пропасть без оглядки! Жутко! И свободно внезапно.

Потому что в следующее мгновение я взлетаю, высоко-высоко, парю над землей. И мои парни, мои любовники, мои странные первые отношения… Это все — крылья за спиной.

Они кружат меня, передают друг другу, целуют по очереди, смеются. И на лицах их — облегчение. И радость.

И еще… что-то.

То, что я боюсь назвать правильным словом, даже у себя в голове.

— Надеюсь, ничего криминального? — уточняю я уже в машине, на пути в универ, после того, как мы наобнимались, нацеловались, чуть было опять не занялись сексом на эмоциях, еле-еле успев тормознуть, потому что времени оставалось критически мало до начала второй пары.

— Нет, малыш, ну что ты! — улыбается Лис с заднего сиденья, — все в рамках закона!

Камень молчит.

И я не начинаю снова накалять, хотя почему-то кажется, что они не договаривают.

— Пожалуйста, — стараясь быть убедительной, говорю я, — не надо ничего такого! Мы можем работать. Я хорошо буду зарабатывать в группе, я уже столько заработала! И потом… Нам учиться же!

— Разберемся, малыш, — улыбается Лис, — я еще с папашей вопрос решу…

— Вот именно, — серьезно отвечаю я, — помирись с ним.

— А что, без папашиных бабок я скучный тебе? — после паузы уточняет Лис, и я в изумлении оборачиваюсь.

— Ты чего? Мне без разницы! Просто… С родителями надо поддерживать отношения, какими бы они не были… — вздыхаю, вспоминая последний разговор с мамой. Надо будет в самом деле заехать, хоть поздравить…

— Как скажешь, малыш, как скажешь…

Камень все это время молчит, и я посматриваю на него с тревогой. Зачем я про родителей заговорила? Может, ему неприятно…

Но спросить что-то не решаюсь, да и не успеваю, мы подъезжаем к крыльцу универа.

Парни по очереди целуют меня, жадно и горячо, словно не отрывались мы буквально десять минут назад. Кое-как вырываюсь от них, выпрыгиваю из машины.

Наблюдаю, как тачка, чуть юзанув на скользком асфальте, выкатывается со стоянки, иду к крыльцу под внимательными взглядами студентов.

Ежусь невольно.

Никогда не привыкну к этому… И ведь они не в курсе про то, какая я на самом деле скандальная особа!

А если бы узнали?

Ужас…

А у дверей универа меня встречает Тошка.

Демостративно отвернувшись, иду мимо, но Тошка пытается затормозить, здоровается.

Не отвечаю.

Захожу в вестибюль, стягиваю пуховик по пути к гардеробу.

— Вась, ну погоди…

Не поворачиваюсь, отдаю пуховик, направляюсь к лестнице на второй этаж.

В вестибюле народу мало, в рекреациях — и того меньше, первая пара еще не закончилась.

Тошка не отстает.

— Вась… Нам правда надо поговорить.

— Не надо, — чеканю я, не оборачиваясь, — все, что ты хотел сказать, я уже услышала.

— Вась… Да блин, Вась!

Он обходит, становится на пути, преграждая путь по лестнице.

Смотрю на него снизу вверх, не скрывая презрения.

И даже вот не больно уже нисколько. Все же, время лечит. Особенно, когда такие хорошие врачи на пути встречаются. Надо сказать, что я вообще забыла про Тошку за эти дни. И с удовольствием не вспоминала бы.

— Пропусти немедленно, — жестко говорю я, — мало получил в последний раз?

— Вась, я как раз про это… — он не отступает, не пропускает меня, стоит смотрит. И взгляд такой печальный, расстроенный и в то же время очень-очень настойчивый. — Я извиниться хотел.

Вот как…

— Хорошо, извинился? Пока!

— Нет, Вась! Ну постой! Ну мы же с детства дружим!

— Дружили, Тош, — поправляю я его, — и ты что-то не вспоминал про это, когда обзывал меня. И лез ко мне!

— Вась, прости! Переклинило меня просто! Сам не понимаю, какого хрена такое говорил. Я не думаю так, Вась! Я просто за тебя переживал!

— А чего за меня переживать?

— Блин… — он оглядывается, потом просительно тянет, — пойдем поговорим, а? Я понимаю, что не будет уже дружбы, но хотя бы врагами не будем…

Пару секунд обдумываю предложение, изучающе смотрю на Тошку.

У него на лице столько ожидания, просьбы, сомнения… Что во мне что-то дрожит и чуть-чуть отпускает.

Все же, эта ситуация триггерила сильно, лежала тяжелым камнем на душе.

Тошка — единственный мой друг детства.

И резкая перемена в его поведении была ужасна для меня. Больно ударила. А я и без того не в своей тарелке постоянно…

Если у нас получится остаться пусть не друзьями, но хотя бы смотреть друг на друга без неприязни, то, пожалуй, это стоит того, чтоб поговорить. Прояснить ситуацию до конца.

— Хорошо, — соглашаюсь я со вздохом, — но недолго. Мне еще на вторую пару успеть надо.

— Да пару минут, Вась, — обрадованно говорит Тошка, тянет ко мне руку, чтоб, по привычке дотронуться до плеча, но я отшатываюсь, и он поспешно убирает пальцы. — Пойдем вон, в рекреацию.

В коридоре перед кабинетом истории пусто и тихо.

Опираюсь спиной о подоконник, складываю руки на груди, смотрю на Тошку вопросительно. Облегчать ему задачу, начиная разговор, не собираюсь.

Он ставит ладонь рядом со мной на подоконник, потом убирает, засовывает руки в карманы.

— Блин… Не знаю, с чего начать… — признается он, наконец, — готовился, ждал тебя, караулил… И речь готовил. А тут все забыл.

— Не надо речей, Тош, — отвечаю я, — давай просто скажи, чего хотел, и все.

— Короче… Вась, я еще раз прошу прощения у тебя! Я зря эти слова… — выдыхает он, словно в прорубь ныряет, — я просто расстроился, понимаешь? Я тебя люблю, Вась!

— Так, на этом стоп, — прерываю я решительно, — я про это не хочу!

— Но надо, Вась! — настаивает он, снова упирая ладонь в подоконник рядом со мной и чуть нависая. Не давя еще, но что-то около. Смотрит воспаленным тяжелым взглядом, — ты должна понять! Я не говорю, что тебе надо что-то с этим делать! Не надо! Но просто, чтоб понять, почему я так… Это не оправдывает, нет! Но ради нашего детства…

Молчу, переваривая его слова, их горячность, их тяжелый смысл.

— И давно ты?.. — мне это надо знать, чтоб понять, с какого момента я стала слепой.

— Ты в средней школе была еще… — признается Тошка, отворачиваясь.

Теперь молчу оглушенно, в панике соотнося его слова с его поведением в то время. Не помню ничего такого! Вообще! Правда, мы не то, чтоб сильно общались тогда. Он был в выпускном классе, а потом поступал… Как-то отдалились, так, переписывались, перезванивались, встречались пару раз в месяц… Мои родители не особо Тошку жаловали, мама хмурилась и рассказывала мне, что с мальчиками надо осторожней.

— Но ты же… Ничего не говорил! — вырывается у меня обвиняюще.

— Конечно, не говорил, — усмехается он печально, — ты еще девчонка совсем была. Я ждал. Надо было, чтоб ты школу окончила, потом совершеннолетие. Чтоб предки твои ничего не могли сделать. Я с родаками говорил, насчет квартиры отдельной… Они обещали. Я хотел все правильно сделать. Кто же знал, что эти… — он тормозит, отчетливо скипит зубами, отводит взгляд, переживая приступ ярости. Пальцы на подоконнике белеют. — Я думал, что успею. Что ты никуда не денешься. А ты…

— Тош, но даже если бы ты мне сказал до всего… этого, — пытаюсь я его приземлить, — то ничего бы не было у нас!

— Почему? — выдыхает он обиженно, — не нравлюсь тебе совсем?

— Тош, — я ищу правильные слова, способные донести до него истину, — я тебя никогда, как парня не рассматривала! Ты мне словно брат, пойми! Мне даже в голову никогда не приходило… Если бы я знала, что ты ко мне так… Я бы…

— Все могло бы поменяться, — сквозь зубы выдает он, — я бы тебе сказал, и ты бы посмотрела…

— Нет, Тош!

— В любом случае, теперь мы этого не узнаем, Вась. Я проебал время, безвозвратно. Наделал херни. На эмоциях, понимаешь? Я просил Лиса, предупреждал, что ты — моя! А он, сучара…

— Да причем тут Лис? — я решаю поддержать свою легенду, — то, что ты видел, это… Ерунда, ошибка. Я с Камнем.

— Вась, — снисходительно скалится Тошка, — дури голову кому другому. Я вас видел. И я все понял правильно. Я не собираюсь тебя осуждать, вообще не мое дело это… теперь, — добавляет он с явным трудом, — просто не хочу, чтоб ты меня ненавидела. И чтоб мимо проходила с таким лицом, словно мы незнакомы.

— Думать надо было, когда болтал, — бормочу я, уже внутри отпуская ситуацию. И с облегчением выдыхая.

Как это, все же, давило.

— Я разозлился. И на этих уродов, в первую очередь. И на тебя. Мне казалось, что ты… Короче, что ты меня предала.

— А мне — что ты меня. Нашу дружбу.

— Да какая, нахуй, дружба… — с тоской отворачивается он.

— Не начинай! — строго прерываю я его.

— Все, прости, — натужно улыбается Тошка, — не начинаю. Больше ничего не будет такого. Все, закончили.

— Ну отлично, — выдыхаю я, — знаешь, я рада, что мы поговорили…

— Я тоже, — серьезно кивает он, — может, получится общаться…

— Не уверена, что…

— Ну да… — усмехается грустно Тошка, — я бы тоже не позволил…

— Да причем тут это? — хмурюсь я, — просто я теперь все время буду знать, что ты… Еще со школы… Мне это странно, Тош. И неприятно.

— Ну, тут я ничего не могу сделать, — пожимает он плечами, — я правду сказал.

— Иногда этого не хочется знать… — бормочу я, — ладно, мне пора. Пока, Тош.

— Подожди, — он тормозит меня за локоть, но сразу же убирает пальцы, — я хотел… Я просто предостеречь… Я понимаю, что ты меня сейчас можешь неправильно понять, но не погружайся в этих уродов.

— Ты прав, я не хочу этого слышать, — хмурюсь я, — и понимать. И не надо так называть их.

— Вась, ты просто совсем наивная, — настойчиво продолжает Тошка, — а они… Они поиграют и все, понимаешь? Ты для них — сладкий кусочек, думаешь, ты первая такая?

— Мне плевать, — решительно прерываю его, — и, если ты не остановишься сейчас, то весь наш разговор будет впустую.

— Все, Вась, больше ни слова. — Тут же идет на попятную Тошка, — просто знай, что я в любой момент помогу. Просто, как друг. Без всяких надежд и прочего дерьма. Просто потому, что мы с детства дружи…ли… И ты — мой самый близкий человек.

Моргаю удивленно в ответ на это признание.

Не знаю, что сказать в ответ, потому просто киваю и ухожу.

Спиной чувствую напряженный Тошкин взгляд, ежусь непроизвольно.

Наш разговор оставляет странное ощущение, двоякое.

С одной стороны, мне определенно становится легче, все же, ситуация эта мучила. А с другой… Ощущение, что чего-то не понимаю, не замечаю…

Хотя, я, как выясняется, вообще на редкость невнимательная.

Со школы… Боже… Как я не замечала-то?

На паре снимаю блок с Тошкиного номера. Просто так, давая ему еще один шанс. Потому что то общее, что у нас было, все же, никуда не делось. И мне кажется, что он тоже про него помнит и думает. Иначе, не пересилил бы себя, свой гнев и обиду, не подошел бы первый извиняться и мириться.

Сыплются мемы и смешные сообщения от Лиса, улыбаюсь невольно. Какой он, все же… От Камня не дождешься лишних слов и сообщений, а этот хитрюга не дает о себе забыть.

“После пар заберем тебя, малыш”

“У меня репетиция”

Злой смайлик.

От меня — поцелуйчик.

“Наш большой друг нихрена не доволен”

Звонок.

От Камня.

Стыдливо поднимаю руку, отпрашиваясь выйти. Препод, недовольно хмурясь, кивает.

Под внимательными взглядами однокурсников бегу к выходу.

— Маленькая, до которого часа репетиция? — рычание Камня разносится по всей пустой рекреации, и я поспешно приглушаю звук динамика.

— До вечера самого, точнее не скажу.

Камень молчит. Слышу, как на заднем плане у него витиевато матерится Лис, с кем-то общаясь. Мужские голоса с легким эхом, словно они в спортивном зале где-то.

— Ладно, — наконец, тяжело роняет он, — позвони, как завершишь.

— А вы не на парах? — уточняю я, помня, что, вроде бы, у старших курсов сейчас практика должна быть преддипломная.

Мои парни ни слова про нее не говорили, а вот Маринка обмолвилась, что Тигр ее будет занят после Нового года. Потому они так наверстывали все праздники. Наедались впрок, как говорится.

— Нет, у нас дела, — коротко отвечает Камень, — набери, как завершишь, понятно? И скажи Колеснику, что у тебя дела вечером. Чтоб не гонял.

— Угу… — бормочу я и не отключаюсь. Очень хочется, чтоб Лешка что-то сказал. Такое… Душевное. Может, что скучает, что хочет увидеть… Мне кажется, я становлюсь зависимой от этого.

Но Камень отключается, не проронив больше ни звука.

И я только вздыхаю. Ну, а чего ждала-то?

Он и тогда, осенью, когда уехал на сборы свои какие-то, тоже так себя вел. Писал и звонил, но никогда ничего лишнего. По видео связи больше смотрел, чем говорил…

И сейчас ничего не поменялось, конечно же.

Вот Лис бы уже миллион нежностей наговорил, а Лешка… В самом деле, каменный.

Тут же, словно отвечая на мое легкое недовольство и разочарование, прилетает смс от Лиса.

“Хочу тебя, малыш”.

Ох…

Губы сами собой разъезжаются от улыбки.

Кидаю в ответ поцелуйчик и возвращаюсь обратно на пару.

— Очень рад, что вы решили нас все же не покидать, — высказывается по поводу моего появления преподаватель по физиологии.

Краснею, втягивая голову в плечи. Боже, меня тут распнут сейчас взглядами…

— У нее любовь, не до занятий, — ехидно комментирует кто-то из девчонок с задней парты.

Даже не смотрю, кто там такой злоязыкий, сажусь на свое место.

Было бы глупо ждать, что меня продолжат не замечать после того шума, что навели в универе и общаге парни. И это если еще вынести за скобки внезапную популярность из-за того, что в группе Колесника пою…

Обратная сторона, да…

— Но вообще, — отвлекается от меня преподаватель, многозначительно поднимая палец, — на мои пары и опаздывать нежелательно. А пропускать вообще нельзя. У студента есть только одно оправдание для пропуска пары — смерть.

— А как же любовь? — это уже кто-то из парней глумится.

А препод неожиданно серьезно и философски пожимает плечами:

— Любовь — это почти то же самое, что и смерть…

Пары заканчиваются в пять часов, и мне с непривычки дико тяжело. На последних силах тащусь в актовый зал, где сегодня будет репетиция.

Удивленно осматриваю пустую сцену.

Ребят нет, только Рафик сидит в первом ряду, что-то быстро пишет.

— Рапунцель! — улыбается Рафик, отрываясь от блокнота, видно, стих записывал по вдохновению, — сегодня домой! Ты чего, не читала в чате?

Моргаю, словно в замедленной съемке, достаю телефон, смотрю.

Надо же, пропустила сообщение.

И еще парочку от мамы, оказывается.

— Давай, завтра уже, — Рафик складывает вещи в карманы куртки, — ну ты даешь. Ладно, я забежал посмотреть кое-что тут… А то бы вообще дверь поцеловала закрытую. Тебя довезти домой?

Отказываюсь, в легком коматозе от усталости выхожу в вестибюль.

Звоню Лису, слушаю долгие гудки. У Камня та же песня.

Почему-то накатывают такие странные равнодушные злость и обида. Надо же, то прохода не давали, а тут словно забыли обо мне.

И вот умом понимаю, что это не так, что дела, наверно, у них, не все же возле телефона сидеть и ждать, когда позвоню, а негатив никуда не девается.

Возможно, дело в том, что устала сильно еще.

Сажусь на лавочку в вестибюле, смотрю сообщения от мамы.

Что-то про здоровье пишет. Заболела. И надо лекарства.

Не просит, чтоб приехала, но это сквозит в строчках.

Папа на смене уже, а она не может, больничный взяла.

И как-то становится не по себе. Все же, я одна у них… И, получается, бросила… Даже за лекарством некому сходить.

— Вась, ты чего сидишь тут? — тормозит возле меня Тошка.

— Да так… — неопределенно машу телефоном, — думаю… Домой надо заехать. В аптеку сначала…

— Отвезти? — хмурится он, подходя ближе.

— Да нет… Я сейчас Лешке наберу…

— Ну ок, пока.

Он уходит, я снова набираю сначала Камню теперь, потом Лису. Та же музыка. Пишу сообщения. Не прочитаны пока.

Черт…

Выхожу на крыльцо, охаю от ветра, щедро швырнувшего мне в лицо горсть снега.

Придется на автобусе. Сначала в патеку, потом…

— Вась, за тобой заедут или нет? — Тошка, оказывается, еще не уехал, стоит, сметает с машины снег.

— Нет, похоже… — вздыхаю я.

— Садись, — кавает он на дверь машины, — докину. Как в старые добрые… — и улыбается печально.

Я вспоминаю, как мы с ним катались иногда на его машине. Как гордился Тошка своими водительскими умениями.

Улыбаюсь. Хорошие времена были, да…

Ловлю его взгляд на своем лице. И улыбку, отзеркаливающую мою…

— Садись, Вась, — вздыхает Тошка, — не кусаюсь я.

Ветер, словно подгоняя в принятию решения, толкает в спину, пронизывает холодом.

И я сажусь в салон, невольно счастливо выдыхая от тепла.

В конце концов, ну что может случиться?

Тошка вполне в адеквате. Понял, что был не прав, извинился. Не убивать же его теперь за те слова неосторожные, на эмоциях сказанные?

— В общагу? — спрашивает Тошка, садясь за руль.

Снова смотрю на экран телефона, но сообщения все еще не прочитаны.

— Давай в аптеку, а потом к родителям. Получится?

— Без проблем, — кивает Тошка, — давай, музыку настрой пока.

Тянусь к панели, выбираю плей-лист, включаю…

И снова улыбаюсь. Теперь уже от знакомой мелодии.

Как в старые добрые, когда мы катались по летнему городу, и я подставляла лицо свежему ветерку из окна…

Ловлю снова на себе Тошкин взгляд.

— Я скучаю, Вась, — говорит он.

Ничего не отвечаю, просто отворачиваюсь к окну.

Наверно, я тоже чуть-чуть скучаю…

— Мама! Это не смешно! Открой уже!

Я все еще колочу по двери кулаками, но уже выдыхаюсь. Как-то очень быстро выдыхаюсь, с усилием прижимаю ладони к дверному полотну, стараюсь перевести дыхание и успокоить звездочки перед глазами.

Мне кажется, что происходящее — бред, что я сплю и вижу дурной сон, кошмар, что-то вроде того, который когда-то давно видела… Про ведьму что-то, про ее острый черный ноготь, со скрипом скользящий по моей ладони. Шепот, черные-черные глаза…

И неотвратимость судьбы, бесконечностью космоса летящая на меня.

Тогда я проснулась, с невыразимым облегчением осознала, что все увиденное — бред, и как-то очень быстро забыла про этот сон.

Может, и сейчас так же произойдет?

Надо просто позволить себе лечь… Прямо тут, на коврике в квартире родителей… Закрыть глаза…

И открыть их уже у себя в комнате, в общаге, глядеть на такой привычный потолок с трещинкой, слушать спокойное дыхание Маринки и думать с удивленным облегчением, какой глупый сон увидела, надо же…

Словно мама, радушно встретив меня чуть ли не у порога и усадив за стол покушать, отпраздновать наступивший Новый год, затем как-то переменилась, пробормотала что-то о том, что ей надо выйти…

И вышла.

И я даже не сразу поняла, что она заперла меня в квартире!

И в этот раз — без запасного ключа!

Такая глупость, такой бред…

Этого просто не может быть! Это же мама…

Мне становится обидно до слез. И я плачу, глупо, по-детски размазывая слезы по щекам. Сижу на коврике перед дверью, словно котенок, которого принесли с помойки, покормили, пообещали любить и гладить… А потом бросили одного в пустом чужом пространстве. Без возможности выбраться.

Зачем она дверь закрыла? Почему не выпускает?

Мне становится все тяжелее дышать, голова кружится сильнее, и сил хватает только чтоб вяло скрестись по двери и шептать:

— Мама, мама… Мамочка…

Мой шепот похож на слабый мяв того самого брошенного котенка.

И, наверно, настолько же бессмысленен.

Не пожалеет никто. Не придет.

Меня зачем-то заперли. И, похоже, чем-то опоили, потому что перед глазами круги, а в голове — сумбур.

И позвонить некому… Телефона нет. Мама из сумки забрала, а я и не заметила…

Господи, какая глупость была — ехать сюда! Глупость!

Не надо было…

Но зачем она так со мной? За что? За то, что не слушалась? Но ведь я ничего плохого…

Сознание уплывает, и в какой-то момент меня выносит куда-то за грань реальности.

Сквозь темную патоку в сознании слышу, как открывается дверь, как надо мной кто-то разговаривает.

И голоса, грубые, холодные… Мамин голос, папин…

Почему они… такие? За что?

— Ну вот, что теперь делать с ней? — это отец.

Его пальцы, пропахшие табаком и машинной смазкой, грубо трогают за щеки, разворачивают. Пытаюсь открыть глаза, не могу.

И звуки разносятся, отбиваясь эхом в гулкой голове.

— На кровать надо… — мамин голос. В нем неуверенность и досада, — кто ж знал, что такая хилая? Совсем ничего не жрет там, в общаге своей!

— А я говорил, не надо отпускать! — рычит на маму отец, тянет меня за руку вверх.

Не могу встать, не могу открыть глаза, тело словно гуттаперчевое, непослушное, неподъемное.

— Ну а как я ее удержу? — виновато отвечает мама.

— Как, как? — отец, потеряв терпение, рывком подтягивает меня с пола, чуть ли не выворачивая руку из сустава! Больно! Я хочу закричать, но не могу, только мычу что-то невнятно. — Доигралась со своим отродьем, доминдальничала! Бесовская тварь!

Мама молчит, только поддерживает меня с другой стороны, чтоб не заваливалась на бок. Эта поддержка не ощущается теплой и родной. Словно… Словно куль с песком тащат. Неаккуратно, с досадой, что такая неудобная, тяжелая.

— Ничего… — хрипит отец, — брат Игорь тебя укротит… Ишь, стерва, вымахала, гладкая…

Упоминание ненавистного имени заставляет встрепенуться.

Я дергаюсь и неожиданно толкаю отца от себя. Правда, на большее сил не хватает, потому и сама не могу устоять, заваливаюсь на бок и падаю на удачно попавшийся на пути диван.

С такой силой валюсь на него, что дыхание со свистом из груди вылетает. И больно по всему телу! Судорога проходит, меня бьет, корежит всю, дышать не получается, и я раздираю себе ногтями горло, в попытках найти хоть чуть-чуть воздуха.

— Ой… Переборщила, наверно! Скорую надо! — кричит мама надо мной.

— Куда понеслась, дура? — рявкает отец, затем склоняется ко мне, смотрит в лицо. Я с трудом разлепляю глаза, вижу на месте его лица что-то черное, страшное, кричу… Не кричу, хриплю, больно раня себе горло острыми осколками звуков.

Отец смотрит, затем говорит с удовлетворением:

— Это бесы в тебе. Так и знал. Не надо было брюхатую брать. Меня бес попутал тоже, вот и страдаю всю жизнь, маюсь. Ну ничего, сейчас брата Игоря приведу, он тебя освободит…

Он тоже пропадает, и я погружаюсь в невероятно страшное ощущение полного ужаса, перемешанного с бессилием.

Дышать чуть-чуть получается, но горло болит. И по телу волнами бегут судороги. А в голове — жуть черная!

Брат Игорь… Они меня… Ему? Ему?

Не-е-ет!

Я хриплю это бессмылсенное “не-е-ет”, и это отнимает последние силы.

Падаю в черную воронку страха, пожалуй, с облегчением, желая остаться в ней навсегда. И глаза не раскрывать.

Ощущаю, что надо мной кто-то стоит, смотрит, дышит…

Потом меня поднимают и несут.

И мне все равно уже, кто и куда меня несет.

Мне с моим страхом уютно.

Он, по крайней мере, честный.

Не обманывает.

____________________________

Мне казалось, я тебя люблю. Как-то это все же называлось? И в душе так нежно зарождалось? То, с чего отдачи не ловлю.

Мне казалось, я тобой дышу. И одно дыхание, как прочность, звезд неколебимая неточность, море, что я слышу наяву.

Мне казалось, ты со мной всегда. Пусть мы растворяемся в пространстве, пусть давно раскрыты постоянства. Ты — мне крепость, колыбель, душа.

Мне казалось, я могу прийти. И упасть в тебя, собрать все силы.

Оказалось, ты — моя могила.

Мамочка, прости меня. Прости.

13.11.24. М. Зайцева

Открываю глаза и какое-то время тупо пялюсь в низкий потолок. Светлый. Мягкий. Что это? Гудит чуть-чуть… Машина. Я в машине.

Перед глазами тут же проносятся события, предшествующие моему провалу в темноту: ловушка, отравление, мама и папа, пугающий диалог. Провал.

Становится настолько страшно, что сердце заходится!

Рывком сажусь, тут же голова взрывается резкой болью, валюсь обратно на сиденье машины.

Где я?

Куда везут?

Прижимаю ладони к вискам, пытаясь побороть острые спазмы. Руки свободны. Уже хорошо…

— Вась!

Машина резко виляет, так, что меня чуть ли не сносит с сиденья, и тормозит.

Щурюсь на водителя, узнавая его. Тошка!

Боже мой, Тошка!

— Вась, ты как?

Он вылетает из-за руля, открывает дверь с моей стороны, садится, тянет меня на себя, обнимает порывисто.

— Блин, Вась, напугала!

— Тоша… — голос меня плохо слушается, хрипит. Машинально хватаюсь за его плечи, смотрю в глаза, — Тош, это ты? Реально ты? Как ты меня нашел?

— Как-как… — чуть закатывает он глаза, — не уезжал никуда потому что. Сидел, ждал. Думал, встретить после того, как от матери пойдешь, подвезти… А там движ начался непонятный какой-то… Мать из дома смылась. Ты не выходишь. Я звонить. Не берешь. И не выходишь! Я напрягся, решил сходить, а тут мать твоя обратно, с отцом вместе. Потом выбегает сначала она, потом отец… Ну, я и рванул. Дверь открыта, забежал, а ты там… Я чего-то перепугался, подхватил тебя на руки и в машину. Только-только загрузил, смотрю, папаша твой чешет с этим придурком вашим, святошей. Ну, я по газам…

Я слушаю этот сбивчивый рассказ, и волосы становятся дыбом от осознания, чего я избежала, какой участи.

И сейчас вообще нет мыслей, что Тошка переборщил, и что я неправильно поняла маму и папу… Не переборщил.

И я правильно поняла.

Все очень даже правильно.

К сожалению.

Моя мама просто опоила меня чем-то, чтоб отдать брату Игорю. А мой папа… Судя по всему, он совсем не мой папа…

Весь мой мир, и без того не особо цельный, сейчас со звоном опадает вниз, как разбитое зеркало.

— Блин, Вась… — бормочет Тошка, обнимая меня и баюкая, словно маленькую, — ну ты чего? Тормози, хватит уже… Тебе давай воды? А? Я так понял, тебя чем-то напоили.

Он дает мне попить.

Потом меня тошнит, долго и мучительно, прямо в придорожную пыль.

Сил, чтоб разговаривать и вообще что-то уточнять, уже нет, и я снова проваливаюсь в забытье, но теперь уже блаженное. Потому что парадоксально чувствую себя в безопасности.

Тошка снова куда-то едет, и меня убаюкивает это мерное движение и шум двигателя.

Прихожу в себя в следующий раз уже от чужих голосов над головой.

— Ну, ничего страшного не вижу… — женщина. Спокойная, доброжелательная. Теплые руки. — Просто нервное истощение, переутомление. Интоксикации нет.

— А если опять тошнить будет? — взволнованно спрашивает Тошка.

— Не должно… — задумчиво отвечает женщина, — если рвота была однократно, и сейчас нет признаков отравления… Я бы ее, конечно, понаблюдала в стационаре.

— Ага, я отвезу потом, — говорит Тошка, — спасибо вам.

Слышатся шаги, шорох, он что-то еще приглушенно спрашивает у женщины, затем хлопает дверь.

Я слышу, как Тошка идет ко мне, и открываю глаза.

— Вась! — он опускается передо мной на колени, внимательно смотрит в глаза, — ты как? Напугала меня.

— Норм… — хриплю я, моргаю, не узнавая обстановку, в которой оказалась, — мы где?

— В отеле, — отвечает Тошка.

— В отеле?

— Ну да… — он садится рядом на кровать, взволнованно проводит ладонью по волосам, ероша их, — я тебя не повез к себе. И в общагу не повез. И в полицию.

— В полицию?

— Ну да… — он смотрит на меня и затем неожиданно ласково проводит пальцами по лицу, — типа, похищение же…

Я, несмотря на случившееся, вообще не могу себе представить, что прихожу в полицию и заявляю на своих родителей.

А ведь… Ведь реально то, что они сделали… И то, что, скорее всего, собирался со мной сделать брат Игорь…

Крепко зажмуриваюсь, отворачиваясь.

— Сколько времени сейчас?

— Двенадцать ночи. Я платного доктора вызвал… Напугался.

Двенадцать ночи?

Боже!

Камень с Лисом, наверно, весь город уже перевернули!

Меня прошибает холодным потом, стоит лишь представить, что именно они сейчас думают, как сильно переживают!

Я же без телефона, и куда отправилась, они не знают!

Ох…

— Тоша! Тош, мне телефон нужен, — поворачиваюсь я к нему резко, — позвонить… Лешке… Или Игнату. Они же, наверняка…

Тошка смотрит на меня, и на мгновение в его взгляде что-то такое жесткое отсвечивает. Как блик фар у машины, несущейся на тебя. По встречке.

Но в следующее мгновение все меняется, он прикрывает веки, тянет мне телефон.

— Держи. Камня нет у меня телефона. А Лиса — есть.

Набираю Лиса, готовясь объяснять, где я и что тут делаю.

Недоступен.

Удивленно нахмурясь, набираю снова и снова.

— Не понимаю… — наконец, поднимаю взгляд на Тошку, молча наблюдающего за моими попытками. Проверяю еще раз цифры. Да, это точно телефон Лиса, я наизусть не помню, конечно, но зрительно — все цифры правильные. — Недоступен…

— Ну еще бы… — усмехается обиженно Тошка.

— Что это значит, Тош?

Он отворачивается, но я рывком за рукав разворачиваю его к себе обратно.

— Тош? Что случилось? С ним… Что-то случилось?

Как-то страшно становится, жутко даже.

Куда страшнее и жутче, чем во время недавнего моего похищения и отравления. Там все в тумане было, нечетко, неясно. И сейчас больше похоже на кошмар, который закончился.

А вот то, что Лис не отвечает, в двенадцать ночи, зная, что я недоступна…

Это каким-то сюром отдает, безумием.

Словно кошмар перерождается, становясь все объемней и глубже.

— Вась, — терпеливо вздыхает Тошка, — ты устала. Давай, ты поспишь. А утром еще раз наберешь… Может, они к тому времени проспятся…

— Проспятся? — не верю я своим ушам, — то есть? Ты о чем вообще! Тоша!

— Блять! — он дергается, с досадой хватает телефон, — ну вот не хотел я! Вообще не хотел! Нафиг мне это? Чтоб ты опять сказала, что я неправильно все понимаю?

— Тоша…

Я все еще не понимаю, все еще основательно не в себе. Но чувствую, всем сердцем чувствую, что что-то неправильное происходит. Дичь какая-то.

Вообще, все, что в последнее время со мной творится, отдает безумием…

Но сейчас, кажется, будет самое трешовое.

— Я не хотел! Серьезно! Я вообще не хотел тебе ничего говорить! — досадливо рычит Тошка, судорожно копаясь в телефоне.

И запускает, в итоге, видео.

Сует мне в руки, а сам уходит к окну, вытаскивает вейп, судорожно затягивается.

Я запускаю видео.

Темное, все прыгает и пляшет. Долбит музыка, явно все в каком-то ночном клубе происходит. И на фоне долбежки — громкие, разгульные голоса.

И лица, белыми мерцающими пятнами из темноты.

— Кто? — слышу голос за кадром и замираю. Лешка. Его рык, низкий и хриплый.

— Ну та, с косой, как у матрешки.

И этот голос знаю. Ленивый, с надменными нотками. Лис.

Лиса я вижу. Он сидит, развалившись, на диване, курит кальян.

Смотрю, как медленно затягивается, затем, запрокинув голову, выпускает пар. Мощное горло лениво двигается.

Снова голос за кадром, но уже не Лешки, кто-то еще, незнакомый.

— Да не-е-е… — со смехом, — не даст…

— Даст, — Лис улыбается дьявольски, жестко так, и меня мороз продирает по коже. Потому что он именно так улыбался, когда впервые предлагал мне секс… — Мне все дают.

— Нахер… — снова рычание Лешки за кадром.

Долбит музыка.

Долбит кровь в моих ушах.

Я понимаю, о чем они, понимаю, что надо прекратить слушать, отключить видео. И не могу. Всматриваюсь до рези в глазах в белое пятно лица Лиса. Сейчас он мне кажется похожим на какого-то голливудского злодея… Того, с безумной улыбкой и таким же безумным взглядом…

— Сделаю. А ты нахер пойдешь. — Смеется Лис, снова затягивается.

— Посмотрим… — рычит Камень.

— Ну-ну… — во взгляде Лиса — пляшущие бесы. — Эй, иди сюда!

Он внезапно дергает за руку кого-то, в зоне съемки оказывается длинноногая девчонка. Она с кокетливым визгом валится ему на грудь, Лис лапает ее за задницу, также лениво, по-хозяйски…

Видео останавливается.

Я в полной прострации пялюсь на застывший кадр на экране: таутированную лапу Лиса на чьем-то голом бедре…

В голове ни одной мысли. Вообще.

Увиденно до такой степени чудовищно, до такой степени не в моей системе координат, что даже осознать не могу ничего.

Поднимаю взгляд, замечаю внимательное сочувствие на лице наблюдающего за мной Тошки.

— Давно? — шепчу я.

— Что?

— Знаешь давно?

— А… Да нет, — пожимает он плечами, — может, неделю назад увидел. Чисто случайно, в чат какой-то скинули… Даже не знаю, кто именно. Я не хотел тебе показывать, Вась.

Он идет ко мне, садится перед кроватью на корточки, заглядывает тревожно в глаза. — Серьезно, Вась. Это же не вчера было, понимаешь? Там дата есть, примерно начало осени… Не знаю, почему сейчас скинули… Ну… И время прошло, опять же. Сначала не хотел, а потом решил. что тебе надо знать… Понимаешь… Здесь несколько вариантов: они могли это серьезно. Могли ржать. Могли сначала хотеть, а потом передумать… И я при любом раскладе оказывался виноват перед тобой. И покажи я тебе это, и не покажи…

Киваю заторможенно, словно болванчик китайский. Из тех, что на передней панели машины устанавливают.

Да, это все может быть уже не актуально… Но почему так больно, господи? Почему?

— Я больше не хочу быть крайним, Вась, — вздыхает Тошка, — ты и так на меня волком смотрела. Прикинь, я бы к тебе с этим пришел? Послала бы…

Снова киваю.

Да, послала бы, определенно.

Я и сейчас борюсь с желанием запустить этот телефон… Куда подальше.

— Мне надо самой все… выяснить… — я пытаюсь встать, но Тошка мягко тормозит, придерживает на кровати.

— Не надо пока, — вздыхает он, — давай утром…

— Почему? — я смотрю на его ладонь на своей голой ноге, и Тошка медленно убирает пальцы. — Я пропала, они волнуются… Может…

Последнее слово я добавляю с горечью. Раньше, еще пять минут назад, у меня бы сомнений на эту тему вообще не возникло.

А теперь…

— Потому что… — снова вздыхает он, — они не волнуются.

— Откуда ты?.. Тошка! Говори! Не смей молчать больше!

Настойчивость моя выходит мне боком, потому что сил встать не остается, и я беспомощно валюсь обратно на кровать.

А Тошка снова роется в телефоне.

И снова протягивает мне запись.

Сажусь, опасливо беру, словно мокрую противную жабу.

Смотрю на Тошку.

Что там? Просто скажи… Не надо показывать…

— Это сегодня, пару часов назад… В чате тоже скинули, нашем, универском… — нехотя говорит Тошка.

Запускаю. Внутри все мерзлое уже. Потому что знаю, что ничего хорошего, ничего, что способно было бы оправдать…

Мой мир, уже основательно разрушенный предательством родителей, сейчас будет окончательно мертвым. Я это чувствую.

И все равно запускаю видео.

Ночь. Музыка. Машины. Много машин.

Вижу знакомую черную тачку Лиса.

И его за рулем. А рядом, на пассажирском, девчонка. Знакомая, я видела ее в универе.

— Лис! — свистит кто-то за кадром! — погнали!

Лис усмехается в камеру, тянет к себе девчонку, целует ее взасос.

Я смотрю. Картинка расплывается перед глазами.

— О, Каменюка! — снова кто-то кричит, — давай! Сделай его!

Вдалеке, не особенно четко просматриваемая во мраке, но очень узнаваемая, огромная фигура Лешки. Он стоит возле своей машины. И рядом — девочка в белом комбинезончике, похожем по стилю на гоночный, но настолько в обтяг, что кажется голой в темноте. Она обнимает Лешку.

Смотрю, как тонкие руки, словно лианы, обвивают темную шею…

Телефон падает из рук на ковролин.

Я не смотрю вниз, слышу только, как переговариваются парни, как кто-то снова свистит, кто-то скандирует: “Лис! Лис! Лис!”

А кто-то еще говорит:

— Да Камень же бой слил… Бабло взял и не лег… Торчит теперь…

Внезапно подкатывает тошнота, да такая сильная, что едва успеваю вскочить и, с трясущимися руками и кружащейся головой, рвануть к санузлу.

— Вася, блять! — кидается мне на помощь Тошка, помогает, придерживает волосы, пока меня мучительно выворачивает желчью в раковину.

Не могу больше стоять, валюсь прямо там, на кафель.

Тошка подхватывает, несет обратно в комнату.

— Черт, надо все же в больницу… — ругается он, — но я боюсь, Вась… Твои навели шухер на весь город…

— Что? Кто? Лешка? Лис? — не знаю, почему я спрашиваю. Особенно, после всего увиденного.

— Да нет… — Тошка укладывает меня, укрывает заботливо, — родаки, блять…

— Что?

Мне сейчас вообще не интересно, что там сделали родители. Словно это не я интересуюсь, а кто-то посторонний.

А я — там, в прошлом. Счастливая, летящая, глупая в моменте. Со стороны на себя смотрю.

И плачу.

— Да не хотел тебе… — говорит он, — короче, они после того, как я тебя увез, звонили моим, скандалили… Говорили, что у тебя — психическое расстройство, и тебя надо лечить. Типа, ты сбежала из-под надзора, недееспособна. И справки у них есть. Тебя ищут, Вась, — Тошка смотрт на меня печально, — тебя хотят в психушку запереть, я так понял… А потом…

Зажмуриваюсь сильно-сильно.

Безумно хочется натянуть на себя одеяло и просто… не быть. Вот сейчас не быть.

Слишком много на меня свалилось.

Слишком жутко все.

И переход этот жуткий.

Несколько часов назад я была счастливая. Настолько счастливая, что сама себе не верила. И правильно делала, оказывается.

— Вась… — Тошка берет мои ладони, целует, нежно-нежно, едва касаясь губами, кончики пальцев, смотрит блестящими от волнения глазами, — Вась… Я тебя от всех спрячу, веришь? Ото всех! Никто не найдет! У меня… У меня есть подвязки. Будет новый паспорт, новая жизнь. Вась, хочешь новую жизнь? Забудь про всех них! Забудь! Они мизинца твоего… Вот этого… — он снова целует мой мизинец, шепчет и шепчет, жарко и убедительно.

А я смотрю на него.

И не могу отделаться от мысли, что это все — тоже неправда.

Как и вся моя жизнь, оказывается.

Моя семья, которая не была моей семьей.

Отец, который не отец.

Мать, которая не…

Любимые, которые не…

Друг, который не…

Жизнь, которая…

У меня ничего нет.

Ничего.

— У тебя есть я, — наверно, я говорю эти слова вслух, потому что Тошка отвечает, наклоняется ко мне, заставляя упасть на кровать спиной, нависает сверху, — я. Я тебя спасу. Я тебе помогу, Вась.

— Зачем? — на меня накатывает потрясающее по своей силе равнодушие. И его горящие глаза не вызывают ничего, кроме того же равнодушия.

— Потому что люблю, — шепчет Тошка. И наклоняется ниже, наверно, поцеловать хочет.

Отворачиваюсь, равнодушно глядя в темное окно.

В нем отражается кровать.

И мы на ней, два человека в мерзлом космосе.

Тошка застывает, так и не дотронувшись до меня.

Затем медленно отступает, садится к изголовью кровати, смотрит.

Я не шевелюсь, но взгляд его чувствую невероятно отчетливо.

Он тягучий и голодный. Немного раньше я бы уже взвилась от негодования. А сейчас мне плевать.

Пусть смотрит.

Они все смотрят. Они думают, что имеют право… Я ничего не могу с этим сделать.

— Знаешь, у тебя есть выбор, — говорит Тошка задумчиво, — я могу отвезти тебя обратно. К родителям. Они тут же тебя упекут в психушку. Даже если в общагу привезу. Не знаю, что там за справка у них, но думаю, что не блефовали. Твои… парни проспятся, приедут к тебе… Спасут. Может быть. Гарантий нет.

Потолок здесь не белый, а кремовый. Натяжной. Глянцевый. И я в нем отражаюсь. Сломанная кукла в белых простынях.

— Или поехать со мной. У меня есть деньги, Вась, их много. И будет еще больше. Мы сможем жить в Москве, нас никто никогда не найдет. Я не буду ничего делать с тобой, не бойся.

— Я не боюсь.

— Ну да… — тихая усмешка, — я просто хочу помочь. Как друг. В память о том, что в нашей жизни было настоящего. Если ты решишь, ты вернешься. Через месяц, например. Или через пару дней. Как решишь. Я не стану отговаривать. Я просто хочу помочь, Вась. Тебе нельзя сейчас обратно. Ты в таком состоянии, что предки точно упрячут в дурку. А там наколют каким-нибудь дерьмом и все… Понимаешь?

Мои длинные волосы похожи на змей. Они струятся по покрывалу светлыми реками, и кажется, будто я в глаза медузе горгоне смотрю.

От ее взгляда каменеют.

И я — каменная.

— Вась… Все наладится. Если захочешь, вернешься, как все уляжется…

— Не захочу. Не вернусь.

— Подписывай, дерьма кусок, — отец раздраженно швыряет мне через стол документы.

Потираю запястья, с которых только что сняли браслеты, усмехаюсь:

— Ну зачем ты о себе так грубо…

Отец замирает на пару секунд, переваривая услышанное, а затем подходит и с чувством бьет мне по роже.

Удар у него всегда был серьезным, потому на стуле не удерживаюсь, валюсь на пол, идиотски хихикая и сплевывая кровь.

Отец стоит надо мной, смотрит, сдвинув брови, наконец, вздыхает и отходит обратно к противоположному концу стола.

Наблюдает, как я, кряхтя и матерясь, сажусь сначала на полу, а затем забираюсь на привинченный к полу стул.

— Читай, щенок, — сухо говорит он.

Читаю. И чем больше читаю, тем больше охреневаю.

Наконец, отбрасываю от себя бумаги.

— Нет. Это дерьмо.

— Это — твоя свобода! — рявкает отец.

— Нахуй такую свободу! И дай мне телефон! Мне позвонить надо.

— На.

Он швыряет через стол телефон.

Подхватываю, набираю малышке. Отключено. Еще раз и еще.

Абонент недоступен!

Блять! Это че такое?

Смотрю на время.

Девять утра. Она должна быть на парах, может, просто отключила? Обиделась, что мы вчера так пропали, и теперь дуется?

Набираю Тигру.

— Ну? — бурчит он сонно.

— Дай номер Маринки, — командую я.

— Нахуя?

— Надо с Васькой связаться. Она, походу, потеряла нас, дуется.

Слышится возня, потом голос Маринки, подружки Васи.

— Лис?

— Марин, ты не на парах, что ли? — разочарованно тяну я. Блин, такой был шанс до малышки достучаться…

— Нет… — голос у Маринки какой-то странный, глухой слишком, — я проспала тут…

— Ладно, — вздыхаю я, кошусь на отца, не скрывающего даже того, что подслушивает, и говорю, — скажи Васе, что мы с Лехой…

— Лисик… — шмыгает внезапно носом Маринка, и я застываю в недобром предчувствии, — я не смогу ей ничего передать…

— В смысле? — я не догоняю вообще. Менты настучали по башке, когда брали нас с Камнем вчера вечером, перестарались явно. И теперь очень туго соображаю, — не увидишь ее сегодня, что ли? Так ты ей вечером…

— И вечером не смогу, Лис… — Маринка неожиданно принимается реветь в трубку.

А я, охреневший до глубины души, ору:

— Че, блять, случилось? Марин! С Васей? Что-о-о???

Слышится шуршание, и в трубке опять звучит голос Тигра:

— Лис, она уехала из города.

— В смысле?

Это чего вообще за шуточки? Вася? Уехала? Куда, блять?

— В Москву, Лис.

На голову с гулом начинают падать камни, словно при горном обвале. Первый.

— С Весом.

Второй.

— Ему предки хату купили. Она замуж выходит за него.

Третий.

Не дышу. Нечем. Завалило камнями.

Отец пытается отобрать телефон, но я встаю и уворачиваюсь. А сам сжимаю трубку до боли в пальцах.

Неправда это! Неправда! Она не могла! Не могла! Она моя! Наша! Наша!

Это бред какой-то.

Точно, бред.

— Это бред, брат.

— Если бы… — вздыхает Тигр, — я тебе перешлю. Только ты спокойно, Лис. И Лехе закинь тоже, чтоб знал. И… — он делает паузу, — держитесь там.

Тигр отключается, а мне прилетают два сообщения. Смс. И фотка.

Смс короткая: “Марина, я уезжаю в Москву, выхожу замуж за Тошку. Документы из универа заберу позже. Предупреди там в деканате и Колеснику скажи. Удачи тебе!”

А на фотке Вася в постели с Весом.

Она лежит, уткнувшись носиком ему в плечо, глаза закрыты, светлые волосы змеями по груди. Фотка свежая, потому что на шее малышки отчетливо видны следы зубов Лехи. Это мы в последний раз круто пожестили, я запомнил.

Фотка эта — пересыл с телеги Веса. Подписана: “Моя будущая жена”.

За кадром слышу какой-то посторонний жуткий звук.

И скрежет.

И не сразу понимаю, что это я рычу. Как зверь, как какой-нибудь гребанный оборотень в полнолуние. И зубами скриплю одновременно.

— Блять, Игнат! — отец кидается ко мне, пытается отобрать опасно скрипящий телефон, но я не даюсь, хриплю, словно зомбак, стискиваю проклятый гаджет, прижимаю его к животу, — Игнат! Да еб твою… Охрана! Врача! Врача сюда! Вы нахуя его по башке так били? Я разъебу тут всех, если у него чего-то будет!

Влетает бригада охры, между ними затесался мужик в медицинском костюме.

Меня тут же, на стуле, держат и всаживают в вену укол.

В голове все плывет на мгновение, а затем…

Затем становится холодно. И мертво.

Я смотрю отрешенно, как мой телефон кочует к отцу, как он смотрит сообщения, фото. Хмыкает.

Поднимаю на него взгляд.

Если хоть что-то пизданет сейчас, клянусь, я из пола выверну этот гребанный стул и разъебу о его башку.

Но отец меня хорошо знает. Потому молчит.

Кидает телефон на стол, жестом отсылает охру и врача, ждет, пока закроется дверь.

— На, кури. — Всовывает мне в рот сигарету, сам тоже прикуривает, отходит к окну, забранному решеткой.

— Мне жаль.

Не отвечаю.

Мне похуй на его слова и его жалость.

Смотрю только на телефон, где застыла картинка.

Малышка, такая нежная, мягкая после сна. Я знаю, как она обычно выглядит, едва-едва пробуждаясь, столько фоток ее тут, на этом же телефоне. В постели, голенькой, прикрытой волосами, с сонно чмокающими зацелованными губками, замученной, затисканной мной и Лехой…

В голове от одного воспоминания взрываются фейерверки, и я рычу снова.

Отец не поворачивается, смотрит в окно.

— Так бывает, сын.

Он очень редко со мной говорит таким тоном, особенно в последнее время. Чаще или рычит или нахуй шлет. Высокие у нас отношения, да.

— Надо идти дальше. Вы с Камнем вперлись. В той тачке был полный фарш, начиная от мета и заканчивая фальшивыми бабками. О чем вы думали, когда соглашались перегнать, даже не хочу представлять. Суть в том, что я не вытащу вас обоих.

— Его вытаскивай.

Отец поворачивается ко мне, выгибает бровь.

— Альтруист? Или сдохнуть решил? Из-за бабы?

— Не говори о ней.

— А я не о ней. Я о тебе, долбаке.

— Сам все решу.

— Решишь ты. Решальщик, блять.

— Я сказал…

— Заткнись, — тон отца до такой степени жесткий, что я реально замолкаю. — Я сказал, что вытащить вас обоих не могу. Но смягчить могу. Ему. Если все подпишешь, то он уедет не на восемь лет, а на три года.

— А я?

— А ты — в закрытую военную часть. На контракт. Пока все не утрясется.

— Нет. Если подпишу, получится, что Камень паровозом пойдет…

— Если не подпишешь, то ему не скостят. Он сам подпишет.

— Вряд ли.

Отец щурится на меня, затем усмехается.

— Повезло тебе. У меня таких друзей не было. Он не подписал, да. К нему подходили насчет скидывания на тебя паровоза. В обход меня хотели меня поиметь. Он послал нахуй.

Молчу, никак не комментируя. Но и не сомневаясь, что Каменюка именно так и сделал. Потому что упертый правильный дурак.

А я его подставил.

Я всех подставил.

И наша девочка…

Какого хуя, Вася?

Не могу сдержать стон, роняю горящий лоб на столешницу.

— Башкой не бейся, там и так мозги отбитые.

— Похуй.

Сажусь ровно.

— Все. Я не буду подписывать ничего, понял? Я не хочу, чтоб он шел паровозом. Это я ему предложил. Я нашел эту работу. Он не хотел, но потом согласился. Потому что бабки.

— Два идиота, — раздраженно выдувает дым отец, — ни одному из вас не пришло в голову, что это подстава? Кто будет такие бабки платить перегонщикам? Не задумался никто, что через тебя меня порежут?

Молчу.

Не задумывался.

Вообще.

Мысли не о том были.

Только о бабках. О том, что мы сможем на гонорар начать гонять тачки из Китая по параллельке. Как раз на пять новых мыльниц хватало. Там закупиться, растаможить в Казахстане, привезти, продать, накрутив триста процентов… Абсолютно реальная схема! Сделать так пару раз — и можно нормально стартовый вкладывать в развитие нового направления…

Съезжать, наконец, от Камня, с его халупы, брать хорошую хату, чтоб кровать была здоровенная. И радовать нашу малышку. Она заслуживала того, чтоб ее радовать.

А вышло…

— Хуево вышло, — словно слышит мои мысли отец. — Надо теперь выкручивать это все.

— Плевать.

Откидываюсь на спинку стула, дымлю судорожно сигаретой.

Мне реально теперь плевать.

На все.

Это словно… Как в вакууме оказаться. Где звуки глохнут, не долетая до тебя. И эмоции тоже глохнут. И это хорошо. Потому что иначе разъебал бы все вокруг.

Хороший укол.

Помог.

— Мне не плевать. У меня один сын. — Отец берет бумаги, пробегает взглядом, усмехается, — впрочем, мне твоя подпись нахуй не нужна. Сам распишусь.

— Экспертиза… — пытаюсь выковырять из стремительно улетающей в вакуум памяти новый аргумент.

— Да кому это надо? — хмыкает отец.

Забирает документы, подходит ближе, наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

— Догнало тебя, да? Значит, сможешь сейчас выслушать и, может, даже понять. Потом. Девок — много. Жизнь — одна. Я тебе советую: забудь про нее. Она того не стоит. Мстить бабе — бесполезно. Бабы — бессмысленные гормональные существа. Ей было хорошо с вами в какой-то момент. А потом стало плохо, когда я тебе бабло обрубил. Ты скажешь “нет”, а я скажу “вспомни и подумай”. Вы для нее — приключение. Как и она для вас. Все. Отпустил. Ты — мой сын. У тебя все еще будет, поверь мне.

Он выходит из кабинета, прихватив телефон со стола.

А я смотрю на то место, где он лежал.

В голове, сквозь вакуум, дохлыми рыбами на дне бьются слова отца: “У тебя все еще будет… Все еще будет…”

Нет. Не будет.

Я мог бы это сказать вслух, хотя бы для себя.

Но мне теперь ничего не надо для себя.

— Каменев, на выход!

Встаю, топаю к двери.

— Руки за спину.

Делаю, как приказывают.

Иду, глядя перед собой.

Гремят ключи.

Кабинет.

Смотрю на Бешеного Лиса.

— Привет, Алексей, — здоровается он.

Молчу.

Не для он здесь, чтоб вежливость проявлять.

— Садись.

Сажусь. Потираю запястья. Постоянно слишком туго затягивают, суки.

— Кури.

Беру пачку, вытягиваю одну, закуриваю. Остальные прячу в карман. Бешеный Лис усмехается понимающе.

Уж кому, как не ему, знать местные законы.

— Как сидится? Жалоб нет?

Молчу, едва заметно дернув углом губ.

— Суд когда, знаешь?

Отворачиваюсь.

Нахуя пришел? Сам все знает. Нет, сидит, пиздит…

— Хорошая у нас беседа получается, Камень, — Бешеный Лис нисколько не обижается, скалится только, — ладно, тогда сразу к делу. Как ты понимаешь, ты пойдешь паровозом. Игнат подписал показания.

Вскидываю на него взгляд. Лис подписал, да?

Еще минус один человек в моей жизни.

Но я вернусь. И спрошу.

— Не надо так смотреть, Камень. — Вздыхает Бешеный Лис, — конечно, он ничего не подписывал… Но кто будет проверять, да? Так что к нему у тебя претензий быть не может. Только ко мне. А я за себя отвечу. И расплачусь. Игнат уже получил свое. Он в таком месте, откуда так просто не выйдешь. Не тюрьма, конечно, но тоже весело. Надеюсь, ему будет, о чем подумать там. А тебе будет, о чем подумать здесь… Твой адвокат будет ходатайствовать о смене статьи. Если все получится, подешь не на восемь, а на три. Спокойно отсидишь в комфортных, насколько это возможно, условиях, и, если не будешь дураком, то выйдешь по удо. Срок у тебя первый, до этого не привлекался, спортсмен, студент… Короче, сам все знаешь. Когда вернешься, тебя будет ждать работа. Нормальная. Денежная. Но это, если не будешь дураком. Ты не будешь дураком, Камень?

Молчу, спокойно отвечая взглядом на внимательный взгляд Бешеного Лиса.

Не знаю, что он там себе видит, но после паузы кивает с удовлетворением.

— Я так и думал. Ну, тогда все, Камень, договорились.

Он встает, а я…

Я не могу не спросить.

Единственный вопрос, который меня волнует с некоторых пор.

— Скажи, Вася… — и, преодолевая темноту в глазах и яростную сухость в глотке, — вышла… замуж?

Бешеный Лис поворачивается, смотрит на меня, и в его холодных глазах я вижу сочувствие. Гребанное сочувствие, которого мне сейчас вообще не надо!

Мне надо знать!

Вышла ли она замуж???

— Охренеть, вас зацепило, — вздыхает он, — что в этой девке такого? — и, отворачиваясь к двери, бросает, — вышла.

Дверь открывается.

— На выход.

Встаю. Иду.

— Руки за спину.

Выполняю приказание.

— Вперед.

Иду.

Замуж. Вышла. Замуж. Вышла.

— К стене.

Замуж. Вышла.

— Заходим.

Иду. Ложусь на шконку, смотрю в серый потолок.

Замуж. Вышла. Замуж. А-а-а-а-а-а!

— Ты чего, паря? — старый сиделец, седой, плешивый, испуганно наклоняется ко мне, — врача, может? Отпиздили тебя там, да? Давай постучу, позову кого-нибудь!

Замуж. Вышла.

Не верил. До последнего не верил. Даже когда фотку ту… И смс… И Тигр приходил на свиданку, прятал глаза. Рассказывал, как весь универ гудел от этой новости.

Уехала с Весом, в столицу. Его родаки квартиру купили…

А-а-а-а, блять!!!

Тогда просто заледенел, замер, словно в криосне. Не думал, вообще не думал же об этом!

Запретил себе думать.

И о том, как мы с Лисом вперлись феерически, два долбака.

Меня почему-то будущее мое вообще не парило.

А вот она…

Маленькая моя. Наша. Наша.

Она не могла.

Она такая же… Такая… Блять, у меня до сих пор слов нет, чтоб сказать, какая. Как увидел, так и залип. Навсегда. На колени перед ней, только чтоб посмотрела. Все, что угодно, только чтоб позволила…

А она…

Да ну нахуй!

Я же ее на руках… Мы же ее до искр из глаз!

А она…

Замуж. Вышла.

— Слышь, ты не подыхай мне тут! — волнуется сосед.

Я смотрю в потолок.

Замуж. Вышла.

— Не подохну.

— Чего? Чего хрипишь-то?

— Не подохну.

— Ну вот и хорошо… А чего ты так? Сказали чего-то плохое? Баба?

Надо же, какой проницательный…

— Ну а тут, паря, вариантов-то мало. Или отпиздили, или срок добавили. Или баба. Баба — самое хуевое. От них хуже, чем от дубинок ментовских… Но ты терпи. Терпи, паря. Ты сильный, вон, какой бычара. Ты переживешь. И выйдешь.

Переживу.

И выйду.

— Ну че, зафиналим? — Сашка Колесник разливает по рюмкам зеленую жидкость, — абсентик? Чтоб гарантированно улететь? Эх, диплом ты наш диплом! Положить на полку и забить.

— Давай, — хмурится Тигр, — но я одну. Мне еще к Маринке.

— Как она?

— Нормально уже. Не тошнит почти.

— Красава, Тигрусь! Будешь папашей!

Тигр, довольно усмехаясь, дает пять ребятам.

— Кого в крестные хочешь взять?

— Да пока рано об этом… Подожду, когда Камень выйдет.

За столом повисает тягостная тишина.

Парни из группы Колесника вздыхают, убирают руки от рюмок.

— Как он там вообще? — спрашивает Артем.

— Как-как… — пожимает плечами Тигр, — нормально. Говорил, выступает в каких-то боях показательных…

— Блять… Такая карьера была… — сочувственно тянет Рафик, с досадой затягиваясь сигаретой. — Надо же… Все просрать…

— Да они просто вдурную влетели, — говорит Тигр, — сдал кто-то, сто пудов. Под папашу Лиса копали. И они прям удачно тут вперлись.

— А про Лиса ничего не слыхать?

— Да не особо… Он же белая кость, блять, мажор… Говорят, в какой-то крутой спецуре сейчас. Может, где в горячей точке. Отрабатывает повинность.

За столом молчат.

Ну а что тут скажешь?

— А Вес с Рапунцель в Москве чилят, — говорит Артем, — я фотки с телеги Веса смотрел. Все заебись у них. А парни там… Вот и верь после этого…

— Да… — вздыхает Рафик, поглядывая на мрачно сжимающего кулаки Тигра, — из-за нее же все. Для нее же прыгали, как два дурака. А как все было, помните? Смотреть на них горячо было. Я, блять, даже поверил, что у них там пиздец, как серьезно.

— Ну, с их стороны серьезно было, — давит Тигр, — а вот с ее, получается…

— Давайте, парни, выпьем за любовь, мать ее, — поднимает рюмку Колесник, — не чокаясь.

____________________________________________

В изголовье свеча — для погасшей любви

Не поддержка, а просто на память.

Иногда ты меня через сон позови,

Просто так, чтоб немного оставить

В глубине наших душ. Огонечек дрожит…

Раз — угас, ничего не осталось.

Не случилось у нас, все бывает, скажи,

так давай мы оставим хоть малость.

Может, через сто лет, задыхаясь во снах,

Мы сумеем друг друга коснуться.

И зажжется огонь, отражаясь в глазах.

Только лишь бы опять не проснуться.

15.11. 24. М. Зайцева