Василий Михайлович Ордынцев, неудавшийся литератор шестидесятых годов, худой, высокий, скромно одетый господин лет под пятьдесят, с длинной, окладистой, сильно поседевшей чёрной бородой, окаймлявшей болезненное желчное лицо, в исходе пятого часа торопливо шёл со службы домой, в Офицерскую улицу, усталый, голодный и очень раздражённый.

Ещё бы! Ордынцев только что имел совсем неожиданное неприятное объяснение со своим патроном, председателем железнодорожного правления, господином Гобзиным, один вид которого приводил в раздражение впечатлительного и нервного до болезненности Василия Михайловича.

И его самодовольная до нахальства улыбка, сиявшая на жирном и круглом вульгарном лице с модной клинообразной бородкой à la Henry IV, и наглый взгляд стеклянных рачьих глаз, и развязная самоуверенность суждений, тона и манер вместе с его чуть не обритой круглой головой, до смешного кургузым вестоном и крупным бриллиантом на красном толстом мизинце с огромным ногтем, и пренебрежительная любезность обращения с подчинёнными, апломб и старание быть совсем светским джентльменом, нисколько не похожим на мужика-отца, который из мелких рядчиков-плотников сделался миллионером и финансовым крупным тузом, — всё это до нельзя было противно изящной натуре Ордынцева в молодом, кончившем университет, Гобзине, и Василий Михайлович старался как можно реже встречаться со своим принципалом, ограничивая служебные свидания по обязанности самыми короткими деловыми разговорами.

Сегодняшнее свидание было особенно неприятно.

Один удар электрического звонка в маленьком кабинете Ордынцева призывал его к начальству в ту самую минуту, когда Василий Михайлович собирался уходить домой с портфелем, полным бумаг, — просидев на службе, за спешной работой, лишние полчаса. И вдруг его зовут в неурочное время!

— Что ему нужно? Должен, кажется, знать, что занятия кончаются в четыре часа, и люди хотят есть! — подумал, раздражаясь, Ордынцев и, захватив портфель, отправился недовольный наверх, в кабинет председателя правления.

— Мы, кажется, не видались с вами сегодня, Василий Михайлович, — любезно проговорил мягким тенорком, растягивая слова, очень полный молодой человек, хлыщеватого вида, франтовски одетый, протягивая через стол свою красную пухлую руку с короткими пальцами. — Покорнейше прошу присесть на минутку, Василий Михайлович. Пожалуйста! — указал он на кресло.

— Что прикажете? — нетерпеливо спросил Ордынцев тем официально-служебным тоном, не допускающим никакой фамильярности в отношениях, каким он всегда говорил с Гобзиным.

И не присел, а продолжал стоять.

— Господин Горохов ведь у вас занимается?

— Да. В тарифном отделе.

— Потрудитесь, Василий Михайлович, завтра объявить господину Горохову, что он нам более не нужен. Ну, разумеется, я велю выдать ему жалованье за два месяца, — снисходительно прибавил г. Гобзин.

Изумлённый таким распоряжением на счёт скромного и трудолюбивого Горохова, получающего 75 руб. в месяц, Ордынцев взволнованно спросил:

— За что вам угодно уволить Горохова?

Гобзин на секунду смутился. Дело в том, что он обещал графине Заруцкой непременно устроить какого-то её протеже, необыкновенно польщённый, что молодая и хорошенькая аристократка обратилась к нему с просьбой. Мест не было, и надо было кого-нибудь уволить, чтобы исполнить обещание, о котором она только что напоминала письмом!

— У меня есть основания! — значительно проговорил молодой человек после короткой паузы.

И, приняв вид начальника, он пододвинул к себе лежавшие перед ним бумаги и опустил на них глаза, как-бы давая этим понять Ордынцеву, что разговор окончен.

Но Ордынцев не намерен был кончать. «Скотина!» — мысленно произнёс он, чувствуя прилив злости, и бросил взгляд, полный презрения, на круглую выстриженную рыжеволосую голову своего патрона. Взгляд этот скользнул по письменному столу и заметил на нём письмо и рядом взрезанный изящный конвертик с короной.

«Так вот какие основания!» — сообразил он, ещё более возмущённый. На таких же «основаниях» уже были уволены двое служащих с тех пор, как Гобзин-отец посадил на своё место сынка.

И, видимо осиливая своё негодование и стараясь не волноваться, Василий Михайлович сдержанно проговорил:

— Но вед Горохов спросит меня: за что его лишают куска хлеба? Что прикажете ему ответить? Он четыре года служит в правлении. У него мать и сестра на руках, Ардалион Петрович! — взволнованно прибавил Ордынцев, и мягкая, чуть не просительная нотка задрожала в его голосе.

— У нас не благотворительное учреждение, Василий Михайлович! — усмехнулся Гобзин. — У всех есть или матери, или сестры, или жены, или любовницы, — продолжал он с весёлой развязностью, оглядывая свои твёрдые, большие ногти. — Это не наше дело. Нам нужны хорошие, исправные служащие, а господин Горохов не из тех работников, которыми следует дорожить… Он…

— Напротив, Горохов…

— Я попрошу вас позволить мне докончить, Василий Михайлович! — с усиленно подчёркнутой любезностью остановил Ордынцева председатель правления, раздражаясь, что его смеют перебивать.

И его жирное, круглое лицо мгновенно залилось ярко-багровой краской, а большие рачьи глаза, казалось, ещё больше выкатились.

— Ваш господин Горохов, — продолжал он, всё более и более проникаясь ненавистью к Горохову именно от того, что чувствовал свою несправедливость, — ваш господин Горохов небрежно относится к своим обязанностям… Так ему и потрудитесь сказать… Очень небрежно! Несколько дней кряду я встречал его приходящим на службу в двенадцать часов вместо десяти… Это терпимо быть не может, и я удивляюсь, Василий Михайлович, как вы этого не замечали.

— Я отлично это знал.

— Знали?

— Ещё бы! Горохов позже являлся на службу с моего разрешения.

Молодой человек опешил.

— С вашего разрешения? — протянул он без обычного апломба и видимо недовольный, что попался в просак. — Я этого не знал.

— С моего-с. Я даль ему большую работу на дом и потому на это время позволил приходить позже на службу… Вообще я должен сказать, что Горохов отличный и добросовестный работник, и увольнение его было-бы не только вопиющей несправедливостью, но и большой потерей для дела.

Этот горячий тон раздражал Гобзина. Он, видимо, был сбит с позиции и несколько мгновений молчал.

— Против господина Горохова есть ещё обвинение! — живо проговорил он, точно обрадовавшись.

— Какое-с?

— До меня дошли слухи, что он недавно был замешан в какой-то истории, не рекомендующей его образ мыслей…

— Сколько мне известно, хоть я, конечно, и не производил следствия, — с ядовитой усмешкой вставил Ордынцев, — ни в какой такой истории Горохов замешан не был…

— Вы говорите, не был? — протянул Гобзин.

— Не был. А хотя бы и был! — воскликнул Ордынцев. — Полагаю, что до этого нам нет дела. Если Горохов не преследуется и, следовательно, признан невиновным, то неужто частное учреждение может его преследовать? И, вдобавок, на каком основании? На основании каких-то слухов? Мало ли какие можно распустить слухи! Была бы охота у клеветников!.. Вас, очевидно, ввели в заблуждение, Ардалион Петрович! Вам пошло и глупо наврали на Горохова в надежде, что вы поверите…

И Ордынцев, взволнованный и взбешённый, не обращая внимания на недовольную физиономию патрона, продолжал горячо защищать сослуживца, не сдерживая своего негодующего чувства.

Этот резкий, горячий тон, совсем непривычный ушам Гобзина, избалованным иным тоном своих подчинённых, и злил, и в то же время невольно действовал импонирующим образом на трусливую натуру молодого человека. Он понял, что сглупил, выставив, как обвинение против Горохова, слухи, которым и сам не придавал ни малейшего значения, а упомянул о них единственно из-за мелкого самолюбия — настоять на своём. Да и слышал ли он действительно что-нибудь про Горохова или внезапно сочинил про «слухи» — этого он не мог бы точно сказать. Он очутился в глупом положении, припёртым к стене, и почувствовал ещё большую ненависть к Ордынцеву, позволившему себе читать нравоучения!

С каким бы наслаждением он выгнал немедленно со службы этого беспокойного человека, который относится к нему, избалованному лестью и почётом, с едва скрываемым неуважением! Но сделать это не так-то легко. Ордынцев пользовался в правлении репутацией знающего и превосходного работника. Сам старик Гобзин, умный и понимающий людей мужик, рекомендовал Ордынцева новому председателю правления, как служащего, который следует особенно дорожить. Все члены правления ценили и уважали Василия Михайловича, а, главное, старик Гобзин не только не позволил бы уволить Ордынцева, но намылил бы ещё голову сыну.

И Гобзин принуждён был выслушать до конца своего «беспокойного» подчинённого и объявить, что берёт назад своё распоряжение относительно Горохова.

Но он не удержался от желания пустить шпильку и прибавил своим обычным развязным тоном:

— Господин Горохов не родственник ли вам, Василий Михайлович, что вы его так пылко защищали?

— А вы, видно, думаете, что пылко можно защищать только родственников? — переспросил с презрительной усмешкой Ордынцев, взглядывая в упор на председателя. — Ошибаетесь. Он мне не родственник. Имею честь кланяться!

И, еле кивнув головой, Ордынцев вышел из кабинета, оставив молодого человека в бессильной ярости.

Возвращаясь домой, Василий Михайлович вспоминал только что бывшее объяснение, и невесёлые мысли лезли ему в голову.

Теперь «это животное» наверное будет ему пакостить. Положим, им дорожат в правлении, но Гобзин может вызвать на дерзость и сделать службу невозможной. И без того она не сладка. Работы пропасть, и такой работы, которая не по душе, но по крайней мере хоть заработок хороший — пять тысяч. Жить можно… Довольно уж он маялся и менял мест после того, как убедился, что из него литератор не вышел… Везде одно и то же… Та же лямка… Здесь он уж четыре года ухитрился прослужить, хотя последний год, когда выбрали председателем молодого Гобзина, у него и были неприятности. Он их терпел, но не мог же он, в самом деле, молчать при виде вопиющей несправедливости? Не мог он не вступиться за Горохова?

И хотя Ордынцев сознавал, что иначе поступить не мог, и был уверен, что и впредь поступит точно так же, тем не менее мысль о том домашнем аде, который усиливался во времена безработицы и неминуемо ждал его, в случае потери места, приводила Василия Михайловича в ужас и озлобление.

И чем ближе подходил он к своему домашнему очагу, тем угрюмее и злее становилось его болезненное лицо, точно он шёл на встречу врагам.

Вот и «дом».

Ордынцев быстро поднялся на четвёртый этаж и, отдышавшись, сильно дёрнул звонок.

— Обедают? — спросил он горничную, снимая с себя пальто.

— Недавно сели.

«И подождать не могли!» — раздражённо прошептал Ордынцев.

Он прошёл в маленькую столовую и, нахмуренный, сёл на своё место, на конце стола против жены, между мальчиком-гимназистом и смуглой девочкой лет двенадцати. По бокам жены сидели старшие дети Ордынцевых: студент и молодая девушка.

Горничная принесла тарелку щей и вышла.

— А что же папе водки? — заботливо проговорила смуглая девочка, оглядывая своими большими тёмными глазами стол. — Забыли поставить?

И, встав, несмотря на строгий взгляд матери, из-за стола, она достала из буфета графинчик и рюмку и, ставя их перед отцом, спросила:

— Наливать, папочка?

— Наливай, Шурочка! — смягчаясь, проговорил Ордынцев и ласково потрепал щёку девочки.

Он выпил рюмку и принялся за щи.

— Совсем холодные! — недовольно проворчал Василий Михайлович.

Никто из членов семьи не обратил особенного внимания на замечание Ордынцева. Одна лишь любимица его, ласковая и приветливая Шурочка, заволновалась.

— Сию минуту щи разогреют… Хочешь, папочка? — сказала она, протягивая руку к отцовской тарелке.

— Спасибо, Шурочка, не надо. есть хочется…

И Ордынцев продолжал сердито глотать щи с жадностью проголодавшегося человека, а Шурочка, видимо обиженная за отца, с недоумением взглянула на мать.

Это была высокая и полная, сильно моложавая блондинка с большими чёрными волоокими глазами, свежая, румяная и довольно ещё красивая, не смотря на свои сорок лет. Но красота её была несимпатична. В ней не было ничего одухотворённого. От её неподвижного, классически правильного лица, с нежной белой кожей, едва подёрнутой желтизной, с прямым римским носом, чуть-чуть раздувающимися ноздрями, сжатыми губами и продолговатым подбородком — веяло жёстким холодом и чопорной строгостью гордящейся своими добродетелями матроны, и в то же время в нём было что-то чувственное, напоминающее красивое, хорошо откормленное животное. Вся она, точно сознавая своё великолепие, сияла холодным блеском и, видно было, очень ценила и холила свою особу.

На ней был чёрный джерсей, обливавший пышные формы её роскошного бюста. У оголённой шеи блестела изящная брошка; в ушах горели маленькие бриллианты, а на холёных белых руках были браслеты и кольца. Густые белокурые волосы, собранные сзади в косу, вились у лба колечками. От неё пахло душистой пудрой и тонким ароматом ириса.

— Я думала, что ты не придёшь обедать! — проговорила, наконец, Ордынцева, взглядывая на мужа.

В тоне её певучего контральто не звучало ласковой нотки. Взгляд, брошенный на мужа, не был взглядом любящей жены.

— Ты думала? — переспросил Ордынцев и в свою очередь взглянул на жену.

Злое, ироническое выражение блеснуло в его острых и умных маленьких серых глазах, глубоко сидящих во впадинах, и застыло на бледном и худом старообразном лице. Всё в этой красивой, выхоленной, когда-то безгранично любимой женщине раздражало теперь Ордынцева: и её самодовольное великолепие, и обтянутый джерсей, и какая-то тупость выражения, и колечки на лбу, и голос, и кольца на руках, и остатки пудры, замеченные им на её лице, и подведённые глаза, и запах духов.

«Ишь рядится на старости лет, словно кокотка! Цаца какая!» — со злостью подумал он, отводя глаза.

И Ордынцева не могла простить мужу ошибки своего замужества по страстной любви и своего прежнего увлечения горячими речами Ордынцева. «Не та жизнь предстояла бы ей, красавице, если б она не вышла замуж за этого человека!» — не раз думала она, считая себя страдалицей и жертвой.

Она чуть-чуть пожала плечами и, принимая ещё более равнодушно-презрительный вид, тихо и медленно выговаривая слова, заметила:

— Не понимаю, с чего ты злишься и делаешь сцены? Кажется, довольно их!

Ордынцев молчал, занятый, казалось, едой, но каждое слово жены раздражало его, напрягая и без того натянутые нервы.

А госпожа Ордынцева, хорошо зная чем пробрать мужа, продолжала всё тем же тихим певучим голосом:

— Мы ждали тебя до пяти часов. Тет не приходил, и я предположила, что ты, желая избавиться от нашего общества, пошёл с каким-нибудь из твоих друзей-литераторов обедать в трактир. Ведь это не раз случалось! — прибавила она с особенным подчёркиванием, хорошо понятным Ордынцеву.

«Шпильки подпускает… дура!» — мысленно выругал Ордынцев жену и с раздражением сказал:

— Ведь ты знаешь, что я всегда предупреждаю, когда не обедаю дома! Ведь ты знаешь?

И, не дождавшись от жены признания, что она это знает, Ордынцев продолжал:

— Следовательно, вместо нелепых предположений, было бы гораздо проще оставить мне горячий обед.

— Прикажешь дрова жечь в ожидании, когда ты придёшь? И без того от тебя только и слышишь, что выходит много денег, хотя, кажется, мы и то живём…

— Как нищие? — иронически подсказал Ордынцев, — Ты вечно поёшь эту песню!

— А по твоему хорошо? — вызывающе кинула жена. — Едва хватает на самое необходимое.

— Особенно ты похожа на нищую, бедная страдалица! — ядовито заметил Ордынцев, оглядывая злыми глазами свою великолепную супругу. — Но уж извини! На твои изысканные вкусы у меня средств нет…

И проговорив эти слова, Ордынцев принялся за жаркое.

— Экая мерзость! Даже и мяса порядочного не умеют купить!

Ордынцева молчала, придумывая, что бы такое сказать мужу пообиднее за его издевательства.

— А подкинуть два полена, — снова заговорил Ордынцев, — не Бог знает какой расход. Кажется, сообразить это не трудно. Или затруднительно, а?

Ордынцева была полна злобы. Лицо её ещё более закаменело и вся она как-то подобралась, словно кошка, готовая к нападению. Вместо ответа она подарила мужа убийственно-презрительным взглядом.

— И часто ли я опаздываю? — продолжал Ордынцев, отодвигая тарелку. — Сегодня у меня была спешная работа, да и кроме того меня задержал этот идиот…

— Какой именно идиот? Ведь у тебя все — подлецы и идиоты! Один только ты необыкновенный умница… Оттого, вероятно, ты и не можешь устроиться так, чтобы семья твоя не страдала от твоего необыкновенного ума! — с каким-то особенным злорадством протянула Ордынцева, видимо очень довольная придуманной ею ядовитой фразой.

Но, к удивлению жены, Ордынцев не вспылил, как она ожидала. Он удержался от сильного желания оборвать жену, взглянув на умоляющее лицо Шурочки, и заговорил с ней. С самого начала пикировки девочка взволнованно, с выражением тоски и испуга, переводила свои большие, кроткие глаза то на отца, то на мать, видимо боясь, как бы эти обоюдные язвительные намёки не окончились взрывом со стороны выведенного из терпения отца, которого девочка страстно любила и за которого стояла горой, понимая своим чутким любящим сердцем, что мать к отцу невнимательна и что она виновница всех этих сцен, доводящих больного отца до бешеного раздражения. Она видела, что все как-то безмолвно за что-то осуждали его вместе с матерью, и тем сильнее его любила, умея, подчас, своей приветливостью и лаской рассеять постоянно угрюмое расположение духа отца, когда он бывал дома.

Остальные дети были, по-видимому, совсем безучастны к происходившему обмену колкостей между родителями.

Молодой студент Алексей, удивительно похожий на мать, красивый блондин, с изящными, точно выточенными, чертами лица, с пробивавшимися усиками, чистенький и свеженький, как огурчик, выстриженный по модному, под гребёнку, в форменном опрятном сюртучке, необыкновенно солидный по виду, с невозмутимым спокойствием и с какой-то торжественной серьёзностью, точно делал необыкновенно важное дело, очищал костяным ножем кожу с сочной груши, стараясь не прихватить ножем мясистой части плода. Окончив это, он разрезал грушу на куски и стал класть их в рот своими опрятными, с большими ногтями, пальцами с противной медленностью гурмана, желающего продлить как можно долее своё удовольствие. На его лице, на манерах, на всей его худощавой небольшой фигурке лежал отпечаток чего-то самоуверенного, определённого и законченного, точно перед вами был не двадцатидвухлетний молодой человек, полный жажды жизни, а трезвенный, умудрённый опытом муж с выработанными правилами, для которого все вопросы решены и жизнь не представляется трудной загадкой.

Сестра его Ольга, стройная, высокая, хорошо сложенная брюнетка, лет восемнадцати, с бойкими тёмными глазками и капризно приподнятым носиком, одетая, как и мать, с претензией на модное щегольство, отличалась, напротив, самым беззаботным и легкомысленным видом хорошенькой, сознающей свою обворожительность, куколки, для которой жизнь представляется лишь одним весёлым времяпрепровождением.

Взор её рассеянно перебегал с предмета на предмет, и мысль, очевидно, порхала, ни на чём не останавливаясь. Хорошенькая барышня то прислушивалась равнодушно к словам отца, то взглядывала на мать, завидуя её брошке и красивому кольцу с рубином, то в уме напевала мотив модной цыганской песенки, то, от скуки, благовоспитанно зевала, прикрывая рот маленькой ручкой, с бирюзой на мизинце, который она как-то особенно выгибала, отделяя его от других пальцев и давая ему разнообразные, более или менее грациозные изгибы, сама любовалась своим крошкой мизинцем с розовым ноготком.

«Скорей бы конец этим сценам!» — говорило, казалось, это подвижное, легкомысленное личико.

И она подумала:

«С чего они вечно грызутся? Папа, в сам деле, странный! Мог бы, кажется, зарабатывать больше, чтобы не раздражать маму… Когда она выйдет замуж, она не позволить мужу стеснять её в расходах и грубить!..»

Улыбка озарила лицо куколки. Мысль остановилась на одном господине, который с недавнего времени за ней ухаживал. Она знала, что ему сильно нравилась. Не даром же он возит конфекты, достаёт ложи в театр, как-то особенно значительно жмёт руки и, когда остаётся с ней вдвоём, глядит на неё совсем глупыми глазами и всё просит поцеловать ручку. И мама говорит, что он подходящий жених и что надо быть с ним любезнее, не позволяя ему ничего лишнего, а то эти нынешние мужчины — порядочные подлецы! Она и без мамы это знает, слава Богу, ещё из гимназии! Вчера, вот, он непременно хотел поцеловать ладонь, так она отдёрнула руку и сделала вид, что очень рассердилась, и он просил прощения… «Чего, глупый, не делает предложения? Тогда целуй, как угодно! Она пойдёт замуж, хотя у него и вульгарное лицо, и прыщи на щеках, и вообще ничего поэтического, и фамилия мовежарная — Уздечкин… „Madame d'Ousdetchkine“… но за то он добрый и у него дом… Неужели он будет целовать только руки и не сделает предложения оттого только, что она, благодаря отцу, не имеет никакого приданого!?»

Недовольная гримаска сменяет улыбку, и тонкие пальчики капризно мнут хлебный катышек. Она сердита на отца, который не заботится о своей дочери. Но через секунду-другую беззаботно-весёлое выражение снова озаряет её личико. «Она поступит на сцену… Непременно! Все говорят: талант! А со сцены можно сделать отличную партию!»

Гимназист Серёжа, с неуклюже-вытянутой фигурой тринадцатилетнего подростка, с испачканными чернилами пальцами и вихорком, торчавшим на голове, съевши в два глотка неочищенную грушу и пожалев, что нельзя съесть ещё десятка, тотчас же, с разрешения матери, сорвался с места и вышел из столовой с озабоченным видом. Ему было не до семейной перебранки, к которой он относился всегда с презрительным недоумением. У него было дело несравненно важней: надо было готовить уроки.

«Заставиши бы их зубрить, небось, бросили-бы ругаться!» — высокомерно подумал гимназист и тотчас-же, собрав книги и тетрадки, засел за них в комнате матери и, заткнув уши пальцами, стал долбить, с добросовестностью первого ученика в классе, урок из географии.

Ордынцев собирался было встать из-за стола, как жена с едва заметной тревогой в голосе спросила, по-видимому, довольно добродушно:

— Верно, у тебя опять вышла какая-нибудь история с Гобзиным?

«Уж струсила!» — подумал Ордынцев, и сам вдруг, при виде всей своей семьи, струсил.

— Никакой особенной истории! — умышленно небрежным тоном отвечал Василий Михайлович. — Гобзин хотел было без всякой причины уволить моего подчинённого…

— И ты, разумеется, счёл долгом излить потоки своего благородного негодования? — перебила жена и презрительно усмехнулась.

Этот тон взорвал Ордынцева. «Так, на же!» И он с каким-то озлобленным раздражением крикнул, вызывающе и злобно глядя на жену:

— А ты думала как? Конечно, заступился за человека, которого эта скотина Гобзин хотел вышвырнуть на улицу! Да, заступился и отстоял Горохова!.. Тебе это непонятно?

— Благородно, очень благородно, как не понять! Но подумал-ли ты, благородный человек, о семье? Что с ней будет, если Гобзин выживет такого непрошенного заступника? — произнесла Ордынцева трагически-мрачным тоном, причём в лице её появилась тревога.

— Не выживет. Не посмеет…

— Не посмеет!? — передразнила Ордынцева. — Мало-ли тебя выживали? Видно, какой-нибудь Горохов дороже семьи, иначе ты не делал бы подобных глупостей… Все… идиоты… Один ты… необыкновенный человек… Скажите пожалуйста! Все уживаются на местах… один ты не умеешь… Какой гений! Опять хочешь нас сделать нищими?

— Не каркай! Ещё Гобзин не думает выживать… Слышишь? — гневно Ордынцев.

— Забыл, что ли, каково быть без места? — умышленно, не слушая мужа, продолжала Ордынцева. — Забыл, как всё было заложено, и у детей не было башмаков? Тебе, видно, мало, что мы и так живём по-свински… не может никаких удовольствий доставить детям… Ты хочешь, чтобы мы в подвал переселились и ели чёрный хлеб! — прибавила Ордынцева, взглядывая на мужа с ненавистью.

Василий Михайлович уже раскаивался, что его дёрнуло сказать об этой истории. Ведь знал он эту «злую дуру»! Знал, что он совсем чужой в своей семье и что, кроме Шурочки, все безмолвно против него и, не разделяя его взглядов, всегда держат сторону матери и смотрят на отца только как на дойную корову. Но, быт может, теперь дети за него?.. Молодость чутка. И Ордынцев поднял на них глаза, но вместо сочувствия увидал испуганно-недовольное личико Ольги и невозмутимо-спокойное лицо первенца. Эта невозмутимость ужалила Ордынцева, и злобное чувство к этому «молодому старику», как звал презрительно отец сына, охватило Ордынцева. Давно уж этот солидный юноша возбуждал его негодование. Они не сходились ни в чём и точно говорили на разных языках. Старик-отец казался увлекающимся юношей пред сыном. Отношения их были холодны и безмолвно-неприязненны. Они почти никогда не разговаривали друг с другом.

Но слабая надежда, что сын чувствует правоту отца, заставила Ордынцева обратиться к нему с вопросом:

— Ну. а по твоему, глупо или как там у вас по нынешнему? — рационально или не рационально поступил я, вступаясь за обиженного человека?

Тот пожал плечами. «Дескать, к чему разговаривать?»

— Мы ведь не сходимся с тобою во взглядах! — уклончиво заметил молодой человек.

— Как же, знаю! Очень не сходимся. Я — человек шестидесятых годов, а ты — представитель новейшей формации… Где же нам сходиться? Но всё-таки интересно узнать твоё мнение. Соблаговоли высказать.

— Если ты так желаешь, изволь.

И, слегка приподняв свою красиво посаженную голову и не глядя на отца, а опустив серьёзные голубые глаза на скатерть, студент заговорил слегка докторальным, спокойным, тихим тоном в то время, как мать не спускала со своего любимца очарованного взора:

— Я полагаю, что Гобзина со всеми его взглядами и привычками, как унаследованными, так и приобретёнными, ты не переделаешь, что бы ты ему ни говорил. Если он, с твоей точки зрения, скотина, то таковой и останется. Это его право. Да и вообще навязывать кому бы то ни было свои мнения, по моему, донкихотство и непроизводительная трата времени… Темперамента и характера, зависящих от физиологических и иных причин, нельзя изменить словами. Это, во-первых…

— А во-вторых? — иронически спросил отец.

— А во-вторых, — так же спокойно и с тою же самоуверенной серьёзностью продолжал молодой человек, — во-вторых, та маленькая доля удовольствия, происходящая от удовлетворения альтруистического чувства, какую ты получил, защищая обиженного, по твоему мнению, человека, обращается в нуль перед той суммой неприятностей и страданий, которые ты можешь испытать впоследствии и, следовательно, ты же останешься в явном проигрыше…

— В явном проигрыше?.. Так, так… Ну, а в-третьих? — с нервным нетерпением допрашивал Ордынцев, жестоко теребя свою бороду.

— А в третьих, если Гобзин имеет намерение выгнать, по тем или другим соображениям, служащего, то, разумеется, выгонит. Ты, пожалуй, отстоишь Горохова, но Гобзин выгонит Петрова или Иванова. Таким образом, явится лишь перестановка имён, а факт несправедливости останется. Кажется, очевидно? — заключил Алексей.

— Ещё бы! Необыкновенно очевидно… совсем очевидно, — начал было саркастически-холодным тоном Ордынцев, но не выдержал и в негодовании крикнул сыну:

— Фу, мерзость! Основательная мерзость, достойная лишь оскотинившегося эгоиста! И это в 22 года!? Какими же мерзавцами будете вы, молодые старики, в тридцать!?

И бросив на сына взгляд, полный презрения, Ордынцев шумно поднялся с места и ушёл в кабинет, захлопнув сердито двери. Вслед за ним ушла и Шурочка с глазами, полными слёз.

— А ты, Лёша, не обращай внимания! — промолвила нежно мать. Но «молодой человек» и без совета матери не обратил никакого внимания на слова отца, и ни один мускул не дрогнул на его физиономии.

— Вот, всегда так. Спросит мнения и выругается как извозчик! — невозмутимо спокойно проговорил он, как бы про себя, ни к кому не обращаясь, и, пожимая с видом снисходительного сожаления плечами, ушёл к себе в комнату заниматься.

Поднялась и Ольга, но прежде, чем уйти, спросила:

— Мы поедем к Алексеевым, мама? У них сегодня жур-фикс.

— Пожалуй, поедем, если хочешь.

— Я, мама, надену своё crème… Хорошо?

— Как знаешь.

Ольга ушла повеселевшая, напевая вполголоса какой-то мотив.

Анна Александровна Ордынцева оставалась ещё некоторое время одна за столом, сумрачная и злобная. Опять она слушала оскорбления! Опять этот человек глумился над ней! Не такая она женщина, чтоб оставить оскорбления безнаказанными. Она поговорит с мужем с глазу на глаз, она припомнит ему всё и скажет, какой он подлец перед ней… Она выместит обиду своей несчастной жизни, единственный виновник которой — он, этот злой, ненавистный человек. Из-за него она, страдалица, несёт всю жизнь крест, и он же ещё смеет делать сцены и оскорблять и её и детей!? Да, она отпоёт ему!

И жёсткая, злая улыбка появилась на холодном красивом лице Анны Александровны, искривив её тонкие алые губы.

Василию Михайловичу было не до работы, которую он принёс с собой из правления, рассчитывая за вечер её прикончить. Разве возможно заниматься, когда нервы возбуждены до последней степени и когда, того и гляди, явится жена?

Он знал её, свойственную многим женщинам, манеру приходить с так называемыми «объяснениями» именно в то время, когда он уже был достаточно раздражён, и в эти минуты пилить и упрекать, ожидая взрыва дикого гнева, чтобы потом иметь право разыгрывать роль оскорблённой жертвы и страдалицы, жестоко обиженной мужем-тираном. Он знал свою несдержанность и мастерское уменье Анны Александровны доводить его до бешеного состояния и всегда со страхом ждал её появления на пороге кабинета после одной из сцен, бывавших обыкновенно за обедом, — когда они только почти и встречались в последние годы.

Сколько раз Василий Михайлович давал себе слово молчать, упорно молчать, какие бы ехидные намёки жена не подпускала и какие бы гадости, облечённые в приличную форму, не говорила. Обыкновенно вначале он крепился, но затем не выдерживал — отвечал, и мерзкие, унизительные сцены нередко сопровождали обед. Супруги, не стесняясь, бранились при детях, при прислуге, а главное при этой бедной Шурочке, нервной и болезненной, на которую семейные сцены действовали угнетающим образом.

Бледный, с гневно сверкающими глазами, Василий Михайлович ходил, словно раненый зверь, по своему маленькому, очень скромно убранному кабинету. По временам он останавливался у дверей, прислушиваясь, не идёт ли жена, и, облегчённо вздохнув, снова нервно и порывисто ходил взад и вперёд, взволнованный и возмущённый, выкуривая папироску за папироской.

Горе, постоянно нывшее в нём, как ноет больной зуб, казалось после домашних сцен ужаснее и ощущалось острей. Дикая, чисто животная злоба мгновенно охватывала Ордынцева, и он, весь вздрагивая, невольно сжимал кулаки и с искажённым от гнева лицом произносил по адресу жены площадные ругательства и желал её смерти. То он чувствовал невыразимую тоску и отчаяние человека, сознающего непоправимость своего несчастия. И тогда болезненное, худое лицо Василия Михайловича принимало жалкий, страдальчески-измождённый вид, косматая голова поникала, и вся его высокая, худощавая и костистая фигура производила впечатление угнетённости и беспомощности.

— Идиот, что я на ней женился!.. — прошептал он с каким-то бесноватым озлоблением. — Идиот!

И в голове его, словно дразня, мелькал образ какой-то другой воображаемой женщины, с которой он, наверное, был бы счастлив и имел бы настоящую семью.

Ордынцев не раз проклинал свою женитьбу, проклинал после каждой крупной ссоры, чувствуя бесплодность этих проклятий и с ужасом сознавая, что он и жена — два каторжника, скованные по смерть одной цепью, разорвать которую, благодаря детям, было невозможно.

Обыкновенная история!

Увлекающийся и впечатлительный, веровавший в жизнь, людей и в хорошие книжки, Ордынцев, двадцатишестилетний тогда молодой человек, не сомневался, что эта красивая восемнадцатилетняя ослепительная блондинка с большими чёрными глазами и есть именно то необыкновенное сокровище, которое, сделавшись его женой, даст настоящее счастье и будет добрым и верным товарищем и другом. По крайней мере он не останется один в битве жизни. Рядом с ним пойдёт любимая женщина и «сочувствующая душа».

«Главное: душа!» — восторженно мечтал Ордынцев, но, нашёптывая девушке нежные речи и любуясь её красотой, он душу-то Анны Александровны и проглядел! На самую обыкновенную барышню из петербургской чиновничьей среды, с душой далеко не возвышенной, Василий Михайлович смотрел ослеплёнными глазами страстно-влюблённого человека, приписывая своему «ангелу» то, что тому и во сне не снилось. Она казалась ему непосредственной, нетронутой натурой с богатыми задатками, «золотым сердцем», отзывчивым на всё хорошее. Нужды нет, что она не всегда понимает то, что он ей проповедует, и глядит на него не то удивлённо, не то вопросительно своими большими глазами. Она ещё так молода и многого не знает! Под его влиянием разовьются хорошие её инстинкты. И Ордынцев мечтал, как будут они по вечерам читать вместе хорошие книжки и делиться впечатлениями. Идиллия выходила очень трогательная и заманчивая!

В то время Василия Михайловича ещё не укатали «крутые горки». Он был пригожий, статный брюнет с чёрными кудрями и смелым взором, жизнерадостный, нежный и остроумный. Анна Александровна влюбилась и сама, позабыв для Ордынцева свой прежний предмет — какого-то офицера. Влюбившись, она с чисто женским искусством приспособлялась к любимому человеку, желая ему понравиться. Она как-то вся подтягивалась при нём, сделалась необыкновенно кротка, получила вдруг охоту к чтению и к умным разговорам, сожалея, что она «такая глупенькая», и с таким горячим, по-видимому, сочувствием слушала молодого человека, когда он говорил ей о задачах разумной жизни, об идеалах, о возможности счастия лишь при общности взглядов (в те времена женихи ещё водили подобные речи, не справляясь о приданом), что Ордынцев приходил в телячий восторг, писал своей «умнице» стихотворения и в скором времени предложил ей «разделить с ним и радости и невзгоды жизни». Она торжественно обещала, хотя про себя и думала об одних только радостях (разве станет любимый человек причинять горе?), и отвечала на первый его поцелуй такими жгучими поцелуями, что Василий Михайлович совсем ошалел от счастия и тут же поклялся отдать всю свою жизнь «Нюточке».

Родители Анны Александровны, действительный статский советник Охапкин, добросовестно тянувший лямку без надежды на видную карьеру, и супруга его, дама не без претензий, сперва было заупрямились, в особенности маменька. Нюточка такая красавица. Она может сделать более блестящую партию. Время ещё терпит. Хотя они и ничего не имели против Ордынцева, считая его порядочным человеком, но находили, что частные места не прочны. Сегодня густо, а завтра пусто. Положим, две тысячи четыреста рублей весьма приличный оклад для молодого человека, но всё-таки казённая служба вернее. Есть шансы на карьеру и, наконец, положение…

Нюточка залилась слезами и объявила, что ни за кого другого замуж не пойдёт. Добрые родители скоро уступили, тем более, что, кроме «Нюточки», младшей дочери, у них было ещё три невесты, сшили приданое и дали три тысячи на «чёрный день».

Год, другой прошли в непрерывном сумасшедшем счастье двух влюблённых, полных здоровья и жажды жизни молодых существ, с обычными размолвками, оканчивавшимися горячими поцелуями примирения, со сценами ревности и слезами, после которых они, казалось, ещё более любили друг друга. Но чтения вдвоём как-то не клеились… «Нюточка» их не особенно одобряла и, закрывая книгу, звала мужа в театр или покататься на тройке. Идиллия была, но совсем не та, о которой мечтал Ордынцев. Он всё ещё надеялся на «литературные вечера» и на «сочувствующую душу», а Анна Александровна всё ждала, что муж устроит ей жизнь вполне приличную. Она понимала любовь не иначе, как с хорошей обстановкой, нарядами, довольством и баловством любовника-мужа, готового для жены на всякие жертвы, а Василий Михайлович мог ей дать лишь скромное существование с заботами довольно прозаическими. Вдобавок, он подчас бывал раздражителен, и у него были правила в жизни, которые представлялись теперь молодой женщине «глупостями» и «упрямством», несовместимыми с истинной любовью.

Разница их взглядов, вкусов и привычек, их нравственных понятий и требований от жизни обнаружилась скоро. Ордынцев возмущался, убеждал, говорил горячие монологи, хотел перевоспитать жену. Анна Александровна, в свою очередь, старалась действовать на мужа обаянием своей красоты, прибегая для этого ко всевозможным уловкам женской хитрости, действующим на чувственность мужчины. Когда она заметила, что это не всегда достигает цели, она на упрёки мужа отвечала слезами и уверяла, что он её не любит. Из-за первой же потери места между ними произошло крупное объяснение, поразившее Ордынцева. Вместо «сочувствующей души» перед ним обнажилась неделикатная душа очень практической женщины, не желавшей идти с ним рядом в «битве жизни», как он надеялся. Напротив! Указывая на крошек-детей, Анна Александровна советовала мужу «образумиться» и жить как все «порядочные люди». Ордынцев, взбешённый, изливался в потоках негодования. Анна Александровна отвечала презрительною насмешкой. Мало-по-малу между ними наступило охлаждение. Подогреваемое страстностью супружеских ласк, оно вновь сказывалось в сценах, упрёках и ссорах и в конце концов обратилось в полное отчуждение и взаимную ненависть, обострявшуюся с годами по мере того, как муж терял в глазах жены прелесть любовника, а жена являлась в глазах мужа лишь олицетворением непоправимой ошибки.

Оба считали себя несчастными.

С какою-то мучительною настойчивостью Ордынцев истязал себя воспоминаниями об этой «ошибке», подробности которой вставали перед ним в поразительной отчётливости, точно всё это было не двадцать три года тому назад, а вчера! Мысли его от воспоминаний опять перешли к настоящему, и, Боже, каким отчаянным оно ему представлялось! Жена, этот бывший «ангел» — ненавистна. Дети совсем ему чужды. Он стыдится, что у него такие дети, и пугливо сознаётся себе, что не особенно любит их теперь, когда они сделались взрослыми и приняли определённые физиономии; а, ведь, кажется, как он горячо любил их прежде, когда они были маленькие, как страдал во время их болезней, страшась потерять их! Одна только Шурочка привязывает его к семье, а остальные?.. Нечего сказать, хороши! Особенно возмущал Василия Михайловича его первенец, на которого отец прежде возлагал большие надежды, мечтая гордиться сыном. Есть чем гордиться!?

— Скотина! — произнёс он вслух, вспоминая проповедь молодого человека за обедом.

Ему и обидно, и злость подымается в нём.

«Доля удовольствия обращается в нуль перед суммой неприятностей!» — повторяет про себя Василий Михайлович. И, ведь, с каким апломбом говорит, точно с кафедры, этот прохвост на научном основании! А он надеялся, что сын одобрит его заступничество за Горохова… Одобрил!! Весь в мать, такая же холодная, себялюбивая натура!.. А Ольга?.. Одни цыганские песни да женихи на уме… А этот жёсткий Сергей!? Уж и теперь он сух и практичен… И все они не любят отца… Он это видит.

— Семейка! — вырвалось скорбное восклицание у Ордынцева.

«Откуда они вырастают теперь такие, совсем готовые, эгоисты. Откуда пошли теперь эти оскотинившиеся молодые люди?» — думал Василий Михайлович и задал себе вопрос: — «не виноват ли и он, что у него такие дети?» Влияние матери, учебные заведения, дух времени… Вот причины. У него не было времени подойти вплотную к детям, изучить их характеры, влиять на них… Он целые дни проводил вне дома, всегда в работе, возвращаясь домой усталый… И без того не мало ссор было из-за детей вначале…

Так старался оправдать себя отец и чувствовал фальшь этих оправданий. Он не исполнил долга отца, как бы следовало. Он всё-таки должен был бороться с влиянием матери и с духом времени и противопоставить им свой авторитет и своё влияние. Он обязан был стать в более близкие отношения с детьми. Ничего он этого не сделал, и дети вырастали заражёнными… Одна Шурочка каким-то чудом избежала этой заразы…

— «Твоя вина, твоя вина!» — шептал внутренний голос. И Василий Михайлович должен был согласиться с ним, но снова, в оправдание своё, подумал, что во всём виновата его женитьба на «этой женщине», будь она проклята! Не мог же он один быть и работником, и воспитателем, и вести вечную войну с женой. Это свыше сил человеческих!

В двери тихо постучали.

«Она!» — прошептал в страхе Василий Михайлович. Он бросился к столу, сел в кресло и, разложив перед собой бумаги, принял вид занимающегося человека. Он всегда встречал нападение жены в такой позиции.

Ордынцев дал себе слово сдерживаться во время предстоявшего объяснения, что бы она ни говорила. Только бы скорей оно кончилось, и она бы ушла!

Стук в двери повторился, на этот раз сильней.

— Войдите! — произнёс Ордынцев и совсем склонил голову над бумагами.

На пороге кабинета стояла Анна Александровна.

Ордынцев мгновенно ощутил присутствие жены по особенному, свойственному ей, душистому запаху, по шелесту юбки и по той злобе, которая вдруг охватила его. Не глядя на жену, он тем не менее видел перед собой эту высокую, крупную, полную фигуру с большой, неспокойно колыхавшейся грудью, выдавшейся вперёд из-под стянутого корсета, видел строгую презрительную мину на свежем румяном лице с белыми пятнышками несмытой пудры, видел этот тупой и упорный взгляд больших глаз, нервное подёргивание губ и белую, пухлую, с ямками руку, в кольцах, которая держала дверную ручку.

«Сейчас начнёт, подлая!» — подумал Ордынцев и снова пообещал себе сдерживаться. «Пусть себе зудит!»

— Я пришла объясниться… — О, как хорошо знал он эту, постоянно одну и ту же прелюдию в длинной супружеской «симфонии». О, как отлично знал он её!

— Что такое? — переспросил самым обыкновенным тоном Ордынцев, как будто не понимая в чём дело.

И с слабой надеждой избежать объяснения прибавил:

— Я занят. Спешная работа.

Он снова чувствует, хотя и не видит, усмешку жены, слышит как она тихо и медленно говорит своим певучим, полным злости, голосом:

— Занят!? Ты дома вечно или ругаешься, или занят… Я пришла спросить: когда, наконец, кончатся эти оскорбления, какими вам угодно осыпать меня и детей? Больше я терпеть не намерена. Слышишь-ли? Вы сделались грубы, как дворник… Благодаря вам, у нас в доме ад… Вы наводите страх на детей… И без того, кажется, жизнь с таким непризнанным гением, как вы, не особенно приятна, а вам, как видно, хочется сделать её невыносимой… Вам этого хочется? — вызывающе прибавила Ордынцева, притворяя двери и прислоняясь, для большого своего удобства, к косяку.

В эту минуту Василию Михайловичу больше всего на свете хотелось вытолкнуть жену за дверь. Вот что ему хотелось.

Но в виду неисполнимости этого желания (он всё-таки помнил, хотя и пожалел, что он не «сапожник», а интеллигентный человек) Ордынцев лишь кусал губы и на слова не отвечал.

Это молчание ещё более озлило Анну Александровну. Он — виновник её несчастья, он — тиран, и он же смеет её игнорировать. Подожди же, голубчик!

И она продолжала с дрожью в голосе:

— Вы не любите своих детей… Нечего сказать, хорош отец? — Отец!? Что видят от вас дети? Одни издевательства и брань… Ольге даже учителя пения не могли нанять!.. А у неё чудный голос… могла бы карьеру сделать… Алексея вы просто ненавидите… Вы не переносите, что дети не разделяют ваших дурацких взглядов?.. И, слава Богу, что они не такие самолюбивые фразёры, как вы… Воображает себя каким-то умником и всех оскорбляет… Непонятый человек… Семья его не понимает?.. Ах, как трогательно! Скажите пожалуйста! Вы просто злой эгоист, не думающий о семье… Вам мало, что вы загубили мою жизнь… А тоже стихи писали… Обещали жизнь на розах, — презрительно усмехнулась Анна Александровна. — Хороши розы! Припомните, как вы поступали со мной…

И Анна Александровна стала припоминать «всё» с начала того «несчастного дня», когда она сделалась жертвой. Это был подробнейший обвинительный акт самого жестокого прокурора, не жалеющего грязи и жёлчи, чтобы очернить и уязвить в самое сердце подсудимого, и притом настолько пристрастный, насколько может быть пристрастна женщина к нелюбимому человеку.

В ретроспективном обозрении характера и поступков Василия Михайловича были перечислены все его вины и «подлости», как настоящие, так и давно прошедшие, и упрёки и язвительные слова сыпались с расточительностью и злопамятством женщины, знающей как доконать врага. И всё это с видом гордой страдалицы, несущей тяжкий крест. Чего, чего только не припоминала Анна Александровна, выкапывая из услужливой памяти весь старый хлам! Она вспомнила и бывшую двадцать лет назад ссору, в которой он её смертельно оскорбил, и кутежи с приятелями в то время, когда они чуть не «нищенствовали», и потери мест, по его милости, тогда как он давно бы мог отлично устроиться, если бы любил жену и детей, и дружбу его с литераторами, этими «подлецами, которые женятся по десяти раз», и истраченные три тысячи её приданого, и долги, и прежние знакомства его с «умными» девицами и дамами, у ног которых он будто бы изливал своё горе непонятого в семье страдальца. И при этом Анна Александровна, увлекаясь собственной злобной фантазией, представляла, как он изливал, и презрительно улыбалась, взглядывая на Ордынцева.

А тот, еле удерживаясь от желания схватить свою подругу жизни за горло, беспокойно ёрзал на стуле, бледный, стиснув зубы, с глазами, горевшими недобрым огоньком.

С особенным злорадством вспомнила Анна Александровна про какую-то госпожу Леонтьеву, эту «милую особу», из-за которой он оскорблял жену. Ещё бы! Обмен взглядов… Сочувствие… А она одна просиживала вечера, нянча детей, в то время, как он каждый вечер шлялся к этой умной курсистке. И это в третий год супружества!?

— Как подло вы меня обманывали!!.. Рассказывали о какой-то дружбе, тогда как эта ваша «святая девушка» была вашей любовницей… И вы ещё смеете считать себя честным человеком.

— Лжёшь! — воскликнул вдруг Ордынцев и, словно ужаленный вскочил с кресла.

— Я не привыкла лгать. Вы лжёте!

— Ты лжёшь, злая дура! Подло лжёшь! Ничего, что ты говоришь, не было!

— Оскорбляйте жену… Кричите на неё — это благородно! Гуманный человек! Так я и поверила, что вы со своим другом занимались одними возвышенными беседами… Очень правдоподобно! — прибавила Анна Александровна с циничной усмешкой. — Не лгите хоть теперь…

— Уйди!.. Довольно! — задыхаясь от злобы, проговорил Ордынцев, терявший самообладание.

— Что, видно, правды не любите?..

— Замолчи, говорю! Не клевещи хоть на женщину, которой ты не стоишь и мизинца!

— Ещё бы: «святая»! Ха-ха-ха! Что ж, идите к ней… припадите на грудь… Только едва ли она будет вам сочувствовать, как прежде… Ведь вы и женились-то на мне уже развращённый и истрёпанный, а теперь что вы такое? — возвысила голос Анна Александровна и с брезгливым презрением сильной и здоровой женщины смерила взглядом худощавую болезненную фигуру мужа.

Василий Михайлович весь как-то съёжился и опустил голову.

— Что даёте вы мне кроме горя?.. Что вы мне даёте? И за то, что я с таким мужем всю жизнь оставалась честной женщиной, вы ещё смеете меня же вечно оскорблять… За это только и слышишь от вас дуру или идиотку… Какой же вы неблагодарный и презренный человек!..

Глаза обоих, полные ненависти, смотрели друг на друга в упор. Ордынцев бледный, как полотно, вздрагивал, точно в судорогах.

— Ну что ж, теперь ударьте! — с вызывающим злым смехом продолжала Анна Александровна. — От вас можно всего ожидать… Не даром отец ваш был какой-то безродный ничтожный чиновник… Приколотите ещё жену… Однажды вы уж замахнулись и если бы…

— Вон, подлая тварь! — вдруг крикнул, не помня себя, Ордынцев и резким движением распахнул двери.

Это был какой-то бешеный крик раненого зверя. Лицо Ордынцева исказилось гневом и злобой. Анна Александровна так и не договорила речи.

— Подлец! — кинула она мужу презрительным шёпотом.

И, слегка побледневшая, величественно вышла, нарочно замедляя шаг, с чувством злобного торжества над униженным врагом и с непрощаемой тяжкой обидой невинно оскорблённой жертвы и поруганной женщины.

Придя в спальню, она легла на кушетку и разразилась истерическими рыданиями.

— Господи! Да что ж это за каторга! — в скорбном отчаянии простонал Ордынцев несколько минут спустя, когда прошла острота гнева.

Ему стало стыдно, что он обошёлся с женой, как пьяный мастеровой. До чего он дошёл!? И стало бесконечно жаль себя и обидно за постыло-прожитую жизнь. «На что она ушла?» спрашивал он, и глаза его увлажились слезами. Он испытывал тоску и изнеможение разбитого непосильной борьбой человека и ему хотелось забыться, не думать об этом. Но это не оставляло его, и, не смотря на ненависть к жене, чувство виновности перед ней мучительно проникало в душу.

Ему не сиделось в этом постылом кабинете. Какая теперь работа? Его тянуло вон из дома, хотелось отвлечься, поговорить с кем-нибудь и он собрался уходить, как в кабинете показалась Шурочка, грустная и испуганная, со стаканом чая в руках.

— Вот тебе, папочка, чай! — нежно проговорила она и, поставив стакан на стол, хотела было уйти, но, заметив на глазах отца слёзы, подошла к нему и, прижавшись, безмолвно целовала его руку, обжигая её слезами.

— Ах ты моя бедная девочка! — прошептал умилённо Ордынцев, тронутый лаской. Спасибо за чай, голубка. Я не стану пить… Я ухожу.

И с какой-то порывистой страстностью Василий Михайлович прижал к своей груди девочку и осыпал её поцелуями, глотая слёзы и чувствуя, какой крепкой цепью держит его в семье это милое, дорогое создание.

— Милая ты моя! — нежно повторял отец и вновь ласкал свою любимицу.

Взволнованная, чутко понявшая эти ласки отца, Шурочка проводила Василия Михайловича в переднюю.

Пока он одевался, из ближайших комнат доносилась долбня гимназиста и слышался звонкий голос Ольги, напевавшей цыганский романс. Они слышали бешеный крик отца, знали, что была крупная сцена, и не обратили на неё никакого внимания. Только Алексей, штудировавший для реферата, Гартмана, брезгливо пожал плечами и подумал, что если он женится, то жена не посмеет ему мешать заниматься.

— Ну, прощай, Шурочка…

— Прощай, папочка. Развлекись как-нибудь, голубчик! — заботливо напутствовала отца девочка и улыбалась своими кроткими большими глазами, запирая за ним двери.

Когда Ордынцеву бывало особенно жутко после семейных сцен, он обыкновенно отправлялся к своему старому приятелю, литератору Вершинину, с которым любил отвести душу за бутылкой-другой вина.

И теперь Василий Михайлович, нащупав в жилетке десятирублёвую бумажку, взял извозчика и поехал к Вершинину в Сапёрный переулок.

Ордынцев давно знал и очень любил и уважал Сергея Павловича, но виделся в последнее время с ним редко. Оба были слишком заняты, жили на разных концах города и жёны их не сходились. Когда-то они вместе начали работать в литературе и в одном журнале. Он ценил в приятеле стойкого, убеждённого и талантливого литератора и милейшего человека, чуткого и отзывчивого. В последние годы, когда журнал, в котором долго работал Вершинин, прекратился, жизнь литератора шла далеко не на розах. Работы было мало, и заработок был неважный. Вершинин принадлежал к тем немногим литераторам, которые остались разборчивы и брезгливы и не шли работать в журналы мало-мальски нечистоплотные. Он был из «стариков» не умевший утешать себя компромиссами. Проработав всю жизнь пером, Вершинин, несмотря на предложения поступить на службу, упорно отказывался и продолжал заниматься любимым своим делом, не теряя надежды на лучшие времена, хотя и приходилось бедовать и жить более чем скромно с женой и двумя детьми.

Всё это хорошо знал Ордынцев и ещё более уважал старого приятеля и вчуже завидовал ему. То ли дело его положение! Дело по душе, он свободен и независим… Никаких Гобзиных не знает! Жена у него добрая, умная, милая женщина, действительно настоящая подруга жизни, не чает души в своём Сергее Павловиче; дети-подростки славные ребята, обожающие отца, и все они живут дружно и мирно и несут тяготу жизни, не отравляя существования друг другу.

Обо всём этом дорогой завистливо думал Василий Михайлович и сравнивал свою жизнь.

— Стой!.. Здесь у ворот!

Ордынцев расплатился с извозчиком и, пройдя через двор, стал подниматься по тускло освещённой лестнице на самый верх. Поднявшись на площадку и передохнув, Василий Михайлович хотел было взяться за звонок, как из-за тонкой входной двери услыхал громкий и раздражённый женский голос:

— …Какая это жизнь? Дома ты или работаешь, или хандришь. Слова от тебя не дождёшься… А придёт смазливая барышня, сейчас оделся, выскочил из кабинета петушком и… Тра-та-та… «Милая»… «Голубчик»… Откуда прыть взялась!..

— Варенька! — усовещивал мягкий и добродушный голос Вершинина.

Ордынцев был поражён, до того это было для него неожиданно. В семье Вершининых, казалось ему, царили мир и благодать, и вдруг оказывается, что и здесь ссоры. «То-то Вершинин так горячо восстаёт против ревности!» — припомнил Василий Михайлович и решительно не знал, как ему быть: уходить ли назад или застать супругов в разгаре семейной сцены?

Он в нерешительности стоял на площадке, а Вершинина восклицала:

— Что: «Варенька»? Знаю я вашего брата. Все вы хороши… Жена ублажай, а вы готовы увлечься всякой девчонкой, нисколько не жалея своего верного друга… А тоже «Варенька!» Как будто и любит!

— Варенька! Не говори ерунды!

— Это не ерунда. Разве ты не любезничал сегодня с этой дурой, а? Не рассыпался мелким бесом? Для кого она чуть не каждый день сюда бегает? Как же: почитательница таланта… «Прелестная ваша статья!» и глазами своими стеклянными так и вертит, а ты и раскис… Что-ж я-то для тебя? Мебель, что-ли? По-моему лучше честно сказать, что я тебе надоела.

— Варенька! Постыдись!

Голос Вершинина звучал раздражением.

— Вот и Певцова утром заходила, плакала и жаловалась, что у неё муж литератор. Целые дни, говорит, торчит дома и пишет, а по ночам тю-тю! Ищи голубчика у Палкина или в каком-то вашем «Афганистане». Под утро, говорит, придёт и стихи декламирует… Нет, Серёжа, ты лучше скажи прямо: очень она тебе нравится? Я ведь надоела? Скажи, Серёжа!

— Это чёрт знает что такое! После пятнадцати лет и эти дурацкие сцены ревности! Когда, наконец, ты перестанешь ревновать? Пора бы?

— Я ревновать!? — И голос Вершининой зазвучал обиженно-негодующим тоном… Стану я ревновать ко всякой глупой девчонке! Благодарю. Ревновать!? Я слишком уважаю себя! Но если она тебя привлекает, я это вижу…

«Однако ревнивая дама Варвара Петровна! Вот не ожидал! Тихая, тихая, а как допекает!» — подумал Ордынцев и, усмехнувшись, сильно дёрнул звонок, решаясь вызволить приятеля.

За дверями мгновенно наступила тишина. Послышались торопливо удаляющиеся шаги. Вслед затем двери отворились и Ордынцев увидал перед собой крепкую, приземистую фигуру своего приятеля, человека лет за сорок, с длинной заседевшей бородой и белокурыми волнистыми волосами. Его выразительное, довольно красивое ещё лицо, с большим облыселым лбом, имело взволнованный и несколько сконфуженный вид человека, только что выдержавшего семейную трёпку.

— Это ты, Василий Михайлович! — весело воскликнул Вершинин, разглядев своими близорукими прищуренными глазами Ордынцева и радуясь и гостю, и тому, что он прекратил «сцену». — Наконец-то заглянул!.. — продолжал он, крепко пожимая руку приятелю.

И, словно бы почувствовав себя теперь в безопасности, Вершинин добродушно и облегчённо улыбался.

— Идём ко мне в кабинет…

— Не помешал? За работой, кажется? — спросил Ордынцев, когда они вошли в маленький кабинет, заставленный книгами, и он увидал на письменном столе разбросанные четвертушки мелко исписанной бумаги.

— Что ты? Очень рад… Очень даже рад, что ты пришёл… Статью завтра докончу… Время ещё терпит… А мы, Василий Михайлыч, сейчас, брат, чайку попьём да разговоры разговаривать станем. Я на счёт самовара распоряжусь, чтоб сюда дали, а то Варенька не совсем здорова. Знаешь ли, мигрень! Скверная, брат, эта штука мигрень! — суетился Вершинин.

— А дети? — осведомился Ордынцев.

— Здравствуют. В театр ушли с одними знакомыми.

«Не при детях, значит, сцены, а у нас!?» — подумал Ордынцев и остановил собиравшегося уходить приятеля.

— Постой, не суетись, Сергей Павлыч! К чему беспокоить Варвару Петровну… Лучше пойдём-ка куда-нибудь в ресторан. Попьём чайку, а после и красненького разопьём. Признаться, я с тем и ехал, чтобы звать тебя. Давно уж мы с тобой не распивали бутылки. едем.

— Что-ж, валим! — весело согласился Вершинин. — Дай только приведу себя в приличный вид.

Он снял с себя свою старенькую блузу, одел сюртук и пригладил свои белокурые волнистые волосы.

— Вот я и готов!

— Экий какой ты ещё молодец! — завистливо проронил Ордынцев, оглядывая приятеля.

— Да, здоровьем не обижен, — рассмеялся Вершинин.

— Можно войти, Серёжа? — раздался тихий и мягкий голос Варвары Петровны за дверями.

— Входи, входи, Варенька… у меня твой любимец, Василий Михайлович! — отвечал, несколько смущаясь, Вершинин…

В кабинет вошла худощавая, небольшого роста, миловидная женщина с русыми, гладко причёсанными волосами, скромно одетая в чёрное шерстяное платье. На вид ей было лет тридцать пять.

— Я услыхала ваш голос, Василий Михайлыч, и хотела видеть вас. Как вам не стыдно, голубчик… Совсем вы Серёжу забыли, а ещё приятель? — ласково попеняла Варвара Петровна, подходя к Ордынцеву и протягивая ему свою маленькую бледную руку с одиноким обручальным кольцом, блестевшим на тоненьком пальце.

Ея глаза, закрасневшиеся немного от слёз, глядели теперь мягко и приветливо, и вся она улыбалась доброй, ласковой и как будто виноватой улыбкой, когда, пожав крепко, по-мужски руку Ордынцева, перевела взгляд на мужа.

— Как поживаете? Здоровы ли, Василий Михайлович? — участливо и осторожно спросила она Ордынцева, зная от мужа про не особенно счастливое супружество его приятеля. Она сочувствовала ему и в то же время горделиво радовалась, что она не такая женщина, как Ордынцева, и готова душу положить за своего Серёжу. Так она его любит. «Только бы эта не бегала сюда кокетничать с ним!» — невольно подумала она, и тотчас же лёгкая тень скользнула по её лицу.

— Ничего себе, живу, Варвара Петровна. За работой и не видишь как проходят дни. А я вот приехал супруга похитить. Не рассердитесь? — прибавил с улыбкой Ордынцев.

— Напротив, поблагодарю, а то засиделся он дома, как медведь в берлоге… Право… Всё за работой.

— Зову его поболтать по старой привычке за бутылкой вина.

— О отлично… У тебя деньги есть, Серёжа?

— Не беспокойтесь… Ведь мы не кутить… У меня хватит.

Вершинин осмотрел свой бумажник и свистнул.

— Мало… всего рубль.

— Я сейчас принесу тебе… Не беспокойся, у меня есть! — улыбнулась она, заметив беспокойный взгляд мужа, и вышла.

И, возвратившись, подала мужу кошелёк.

— Да ты, Варенька, богачка! — смеясь заметил Вершинин и, доставая трёхрублёвую бумажку, спросил: — жертвуешь?

— Бери больше, бери, Серёжа…

— Довольно.

И приятели, простившись с Варварой Петровной, вышли.

Провожая их, Варвара Петровна придержала за руку мужа и, виновато заглядывая ему в лицо, шепнула:

— Не сердись, Серёжа. Прости меня.

Был первый час ночи. Ордынцев и Вершинин сидели в отдельной комнате трактира, в облаках табачного дыма, и незаметно, среди оживлённой беседы, потягивали дешёвый крымский лафит, ухаживая уже четвёртую бутылку, предварительно выпив по нескольку стаканов чая с коньяком. Из большой залы доносились звуки органа. У обоих приятелей были возбуждённые и раскрасневшиеся лица.

— Ты, вот, Василий Михайлыч, говоришь: Гобзин… Отлично…

— Животное!.. — перебил Ордынцев. — У меня, говорить, есть основания… Так и хотелось плюнуть в эту самодовольную морду…

— Хотелось? — засмеялся Вершинин.

— И следовало бы… А не посмел… Не по-смел!.. Зане пять тысяч, жена и дети… Понимаешь, Сергей Павлыч?..

— Ты не кипятись. Нынче спрос на животных не в одной твоей лавочке…

— Ещё университетский!.. Ах, голубчик, Сергей Павлыч… молодые-то люди! Если б ты только знал, какие молодые люди есть! — с каким-то особенно страстным возбуждением и со скорбью воскликнул Ордынцев и хлебнул из стакана.

Он начинал немного хмелеть. Его так и подмывало открыться приятелю: сказать, какая у него жена и что за сынок, но стыдливое чувство остановило его. Ордынцев вообще никому не жаловался на своё семейное положение, и даже близкий ему человек Вершинин только догадывался о неприглядной семейной жизни Василия Михайловича.

Но он всё-таки не мог молчать и продолжал:

— На днях ещё, брат, я видел одного студента… племянника…

— Хорош? — усмехнулся Вершинин, не догадываясь о ком идёт дело.

— Ве-ли-ко-ле-пен!.. Боже, какая скотина! И с какой основательностью говорил он, что главный принцип: собственная шкура! И во первых, и во вторых, и в третьих…

Ордынцев закурил папироску и неожиданно спросил:

— Что если бы у тебя да такой сынок?

— Это несчастие…

— То-то и есть. Именно несчастие… И мы в нём виноваты… отцы… Да… А ведь таких молодых стариков нынче много…

— Всякие есть…

— Нет, ты возьми средний тип…

— Положим… Но большинство всегда и везде приспособляется к данным условиям… Есть и теперь, брат, честная молодёжь, и напрасно мы брюзжим, как старики, на неё… Есть она и ищет правды…

— Не видал я таких! — проговорил Ордынцев, вспоминая приятелей сына.

— А я знаю… Да иначе и быть не может! Правда вот только кусается… не всякую можно сказать… Ну, да не вечно же будет литература бесшабашной… Очнётся и она… Да ты что, Василий Михайлыч, приуныл? Одолел, что ли, Гобзин? Давай-ка лучше выпьем, дружище…

Приятели чокнулись.

— Тоже и наша литераторская жизнь не сладка, друг сердечный! Иной раз пишешь и стыд берёт, — до того изворачивайся, чтобы сказать, что сажа черна… Времена! А ты как думал, а?

— Знаю, Сергей Павлыч… И вы под началом… Пиши да оглядывайся…

— То-то оглядывайся, да ещё бойся как бы без работы не остаться.

— По крайней мере ты от животных в роде Гобзина не зависишь… Не смеют они ничего с тобой сделать!

— Не смеют? Да ты из Аркадии что-ли приехал?

— Ещё бы. У тебя имя…

— Да нынче в литературе похуже твоего Гобзина завелись антрепренёры. Их теперь праздник. Откроет какой-нибудь не помнящий родства литературное заведение, пригласить повадливых господ на подмогу да и учнёт тебя-же, старого литератора, исправлять да сокращать… Он-то и не понимает, скотина, что в душу твою так с сапогами и лезет… А тебе каково? Ну, отплюйся и беги вон… А куда убежишь? Один, другой журнал и шабаш! А то не угодно-ли в какую-нибудь литературную помойную яму?.. Молодые литераторы не брезгливы… куда угодно поставят и роман, и повесть, и статью… Получил гонорар и прав… Ну, а мы, старики, ещё конфузимся… А ты говоришь: «имя! не смеют!..» Святилище-то прежнее в конюшню обратили… вот оно что!..

— А всё-таки завидую я твоему положению, Сергей Павлыч…

— Нашёл чему завидовать!.. — с горечью усмехнулся Вершинин.

— Завидую! — с каким-то ожесточением воскликнул Ордынцев, начиная слегка заплетать языком. — За-ви-дую и кончено!.. И ты не спорь… Как ни тяжело, а не уйдёшь ты из литературы?

— Положим, не уйду…

— Вот видишь…

— Привык, знаешь-ли… Ведь всю жизнь бумагу извожу… Да… Пока можно биться, не уйду, хотя и жутко по временам… Ох, жутко, Василий Михайлыч. Живёшь вечно в воздушном пространстве… Не прошла статья и зубы на полку…

— Всё это отлично, Серёжа…

— Ну, брат, отличного мало! — рассмеялся Вершинин.

— Отлично… пони-маю… Пре-восходно… И времена, и ваших мерзавцев, и всё такое… И всё-таки ты, брат, счастливый человек! И я хоть и завидую, а рад… рад за тебя, Серёжа!

Василий Михайлович облобызал приятеля, налил себе вина и несколько времени в каком-то раздумье пристально смотрел на стакан, точно в нём он искал разрешения какого-то беспокоившего его вопроса. Он вдруг выпил весь стакан и сказал:

— Счастливый… И Варвара Петровна у тебя слав-ная. И де-ти славные… И ты слав-ный, Серё-жа!.. Умел выбрать жену… А то… другие женятся… подруга жизни… Благодарю!.. Очень благодарен!.. А тянуть каторгу… Нынче семейная-то жизнь, а?

— Д-да… Надо подумать с семейной-то жизнью! — согласился Вершинин. Всяко бывает…

— Тут не Крейцерова Соната! Нет, не то; совсем не то! — воскликнул Ордынцев и, мгновенно озлившись, стукнул по столу.

— Ты, Василий Михайлыч, про что это.

— Вообще про брак… Не Соната, а другое… Понимаешь: совершенно другое!.. Сошлись мужчина с женщиной… видят духовный разлад, расходись пока молоды, а то друг друга съешь! Главное: сходство взглядов… Тогда гармо-ния, а иначе свинство! А то женятся-то как люди… Серёжа! Как люди же-ня-тся, голубчик? Ты как женился?

— Да как и все… Понравилась Варенька, влюбился, ну и: «так и так», по форме…

— Влюбился? А ведь Варенька могла и не Варенькой оказаться…

— То есть как?..

— …А, например, с позволения сказать, Хавроньей.

— Случается…

— И надо бежать?

— Обязательно…

— То-то… обязательно?.. Но ты влюблён… то есть не любишь как следует, а как животное… Вот и не обязательно… А потом… поздно… И выходит… оба виноваты… Нет, мужчина виноват… Он… Она-то барышня глупая, жизни не понимает, убеждений не полагается… одним словом как следует. Но влюбилась и думает, что ты за её любовь обязан сделаться форменным подлецом, то есть… по её-то мнению, хорошим мужем. Ей-то простительно, а мужчина чего смотрит, а? Чего он смотрит, влюблённая каналья! Ведь жизнь не прогулка по саду… Нет, тут не Соната… Вздор! Ты женщину поставь наравне с мужчиной… Тогда… Ещё выпьем, что-ли, бутылочку, Сергей Павлыч?

— Не довольно ли? — уклонился Вершинин, заметив болезненное возбуждение приятеля. — Мне завтра обязательно статью кончать.

— И мне к Гобзину в гости… А всё бы… Или супруги боишься?

— Нет, брат, — рассмеялся Вершинин, — не боюсь… Она у меня добрая…

— Превосходная женщина… Вижу…

— Да… хороший человек. Одно только…

— …Ревнива?..

— Есть грех… А то бы…

— А ты не подавай повода… Любил ты прежде «изучать» женщин…

— Мало-ли что было прежде! А как женился… шабаш… Но только Варенька… мнительна… Это у неё болезнь! — заговорил, оживляясь, Вершинин. — Психопатия какая-то… Умная женщина, а поди-ж ты… Иной раз просто… беда. Да вот перед твоим приходом…

— Слышал… Двери-то у вас тонкие…

— Слышал?.. Вот тут и работай… Ты сел за статью, а тебе сцену ревности.

— А ты терпи… Любит тебя…

— То-то уж слишком! — вырвалось у Вершинина.

— Счастливый ты, Серёжа… Дай тебе Бог… Не желаешь выпить?.. Так идём…

Они расплатились и вышли. На улице Ордынцев, прощаясь с приятелем, с тоской проговорил:

— Эх, брат… Нехорошо живётся! Прощай!

В третьем часу утра Ордынцев приехал домой, отпер своим ключом двери и, слегка пошатываясь, осторожными шагами, словно виноватый, пробрался к себе в кабинет. Он ещё посидел в кресле, о чём-то шептал, что-то вспоминал и, раздевшись, бросился на отоманку, давно уже служившую ему постелью, и заснул тяжёлым сном захмелевшего человека.

На утро Василий Михайлович проснулся с головной болью, чувствуя себя разбитым и усталым.

«Вчера был пьян!» — подумал он и, взглянув на часы, торопливо оделся, приказал подать себе чай в кабинета и, выпив стакан, в десять часов собрался на службу. В квартире была тишина. Никто ещё не поднимался. Шурочка и Серёжа ушли в гимназию.

В правлении Ордынцева ждал приятный сюрприз. В третьем часу дня в его кабинет зашёл Гобзин-старик и сообщил Ордынцеву, что правление только что постановило прибавить Василию Михайловичу с первого числа пятьдесят рублей в месяц… Ордынцев воспользовался случаем похлопотать и за Горохова и Гобзин-старик обещал и Горохову прибавку жалованья.

В исходе пятого Василий Михайлович вернулся домой и прямо прошёл в комнату к жене.

— Послушай, — заговорил он мягко, не глядя на жену, — прости меня… Я вчера был груб и вообще…

Он не договорил и виновато молчал.

Анна Александровна, по обыкновению свежая и нарядная, приняла извинение мужа с оскорблённым видом страдалицы, торжествуя в душе победу.

— Сегодня мне прибавили жалованья, — сказал он, после короткой паузы, — пятьдесят рублей в месяц… Можно Ольге учителя пения взять…

Ордынцев вышел. В столовой ему бросилась на шею Шурочка.

— Папа… какой ты бледный? Что с тобой? — беспокойно спросила она отца. — Ты нездоров?

— Здоров, моя деточка. Вчера поздно лёг и не выспался! — промолвил, краснея отец.

Обед прошёл мирно. Василий Михайлович сидел присмиревший, с виноватым видом. Сегодня и Алексей, и Ольга, и Серёжа казались ему не такими дурными, как вчера, и он пожалел их.

Как бы в награду за извинение, Анна Александровна, очень обрадованная, что муж не только не потерял места, но и получил ещё прибавку, раза два или три за обедом обратилась к нему с любезной предупредительностью и вообще чувствовала себя не столь несчастной.

Обе воюющие стороны видимо устали. Наступило перемирие.