Конец апреля. Кучевые облака наплывают на солнце, и тени их бегут по земле, меняя краски. Ослепительно блестящие лед и вода озер неожиданно синеют; голые ветви берез резче впиваются в светлый фон неба и хмурятся; желтые, прилизанные травы лугов темнеют и маскируют неровность рельефа…

Широко раскинулись «ропаки» среди кустарников тала. Одинокие березы и осинник задумчиво смотрятся в весенней снежнице. Тихо в ропаках. Лишь изредка появляется с ныряющим полетом черный, красноголовый дятел, присаживается на осину и тогда в кочках разносится: глухой стук по дереву.

В километре от березовой рощи, среди ропаков, выделяется островок. Здесь сухо. В хрупких прошлогодних листьях шмыгают мыши, в мелколесье копошатся шумливые дрозды. В средине зарослей шиповника, на выбитой площадке земли чернеет отверстие норы. Это — логово волчицы.

Уже третью весну она занимает это логово, ежегодно выводя на просторы полей стаю воспитанных ею волков, таких же кровожадных как она.

Вокруг логова разбросаны позеленевшие от времени кости, рога и копыта животных, клочья шерсти и перья птиц. Высохшие отпечатки звериных лап, сплошные у логова, далее расходятся по островку набитыми тропами и теряются в ропаках…

С прищуренными от яркого света глазами и настороженными ушами, из логова показалась волчица. Ее широкий, влажный нос жадно втягивал воздух… Но ничто не говорило ей об опасности, и она затрусила по тропе к болотцу. Напившись, волчица вернулась к гнезду и стала чиститься. Худое, но мускулистое тело было покрыто линяющей зимней шерстью. Работая зубами и задними ногами, она долго возилась, выбивая паразитов и ослабшую шерсть. Плохо помогала правая задняя лапа, так как передние когти ее еще прошлой зимой были оставлены в капкане. Закончив чистку, она потянулась, коснувшись земли отвисшими сосками, и вернулась в логово. Привычный спертый, аммиачно-гнилостный воздух встретил ее.

Длина всей норы не превышала четырех метров. Углубившись вначале, нора выравнивалась у корневища и с легким подъемом заканчивалась вместительной лежкой. В углу на земле, перемешанной с вылезшей шерстью, в одной куче лежали шесть слепых восьмидневных волчат. Седьмой волчонок, отделившись от других, тыкаясь мордочкой, ползал по лежке. Волчица осторожно взяла его за шею зубами и, положив к общей кучке, улеглась.

Большеголовые щенки, такие беспомощные и слабые на вид, при появлении теплого тела матери энергично завозились и пристроились к соскам. Мать нежно лизала их…

Чутко прислушиваясь и беспокойно озираясь, волчица кормила щенков Она ждала волка-самца. Самец, сильный и неутомимый зверь, с черной полосой по затылку и хребту, напоминающей гриву, редко приходил с охоты без добычи. На промысел он выходил не только ночью, но часто и днем. Он исправно приносил самке мясо в этот период, когда она еще не могла оставлять щенков. Старая волчица боялась человека. Человек для нее всегда был страшен. При встречах, он всегда производил шум и часто появлялся там, где его и не ожидаешь встретить. По ночам он ограждался непонятным пугающим светом. Старая волчица испытала боль ружейных выстрелов и хватку замаскированных капканов, которые не поддаются волчьим челюстям и клыкам.

Инстинктивно она вообще не доверяла ничему, что было связано с страшным врагом-человеком. Этот страх перед силой и превосходством, даже при сильном ощущении голода, неоднократно заставлял зверя оставлять человеку мясо, добытое на охоте!

Вдруг уши волчицы уловили необычайное возбуждение в криках птиц, и она быстро вышла из логова. Пара ворон с громким карканьем кружила у своего гнезда над ропаками. Сидевшие у логова сороки, одна за другой отлетали на помощь воронам. Птицы могли так волноваться только при появлении опасного врага, неожиданного в этом глухом уголке. Волчица насторожилась… Ветерок относил звуки и запахи в сторону. Чутье, зрение и слух ничего не объясняли ей, но она, инстинктивно чувствуя опасность, прыжками пересекла островок и вбежала в ропаки. Осторожно приблизившись к шумевшим птицам с подветренной стороны, она зачуяла человека…

Их было двое. Они шли по волчьей тропе прямо к логову. Легкий ветерок со стороны людей донес до волчицы запах ружейной гари и железа. Необычайное волнение охватило волчицу. Шерсть на загривке поднялась, губы сморщились, обнаружились мощные клыки, и мускулы тела напряглись… Чувство материнства побуждало ее, в защиту щенков броситься на непрошенных пришельцев, а врожденный страх перед человеком сдерживал волчицу и давал волю инстинкту самосохранения.

Она затаилась в кустарнике и наблюдала. Люди шли молча. Местами они проваливались между кочками в грязь и тогда раздавалось громкое чавканье сапог. Когда они прошли мимо волчицы, она поднялась, бесшумно, как тень обошла их и побежала к островку. В гнезде она обнюхала щенков, лизнула их и выскочила обратно. Настороженные уши ловили шорох. Люди подходили к островку. Волчица снова бросилась в логово и через минуту вынесла в зубах одного щенка. Оглядевшись, кинулась в ропаки.

Отбежав метров на двести, она свернула к широкому кусту тала и положила свою ношу на сухие листья. Вернувшись обратно, волчица увидела людей уже у входа в логово. Один из них с ружьем стоял у отверстия норы, а второй, наклонившись к земле, рассматривал сухие отпечатки следов. Но вот люди о чем-то заговорили и пошли обратно к тропе. Вскоре они были уже далеко, и птицы провожали их с криком.

Волчица обнюхала площадку и пробежала по следу врагов до конца островка. Вернувшись, она перенесла всех оставшихся щенков в таловый куст и улеглась кормить их, чутко прислушиваясь к шорохам.

…Возвратившись с тушкой задушенной им собаки, черногривый самец не нашел семьи и с тревогой начал поиски. Вскоре он взял след волчицы, который привел к кустам тала. Волчица поднялась, ткнулась мордой в шею черногривого и с легким ворчанием, взяв одного щенка, побежала дальше через ропаки. Пробежав километр, она свернула к сухому мелколесью и в зарослях дикой вишни положила щенка. Так волчата все были перенесены в новую местность. Черногривый все это время не отходил от щенков и не трогал принесенную тушу собаки. Он с любопытством смотрел на возню щенков и терпеливо ждал.

Закончив переноску щенят, волчица вырыла ямку под вывороченным бурей обгорелым пнем старой осины, окруженным кустами вишни, и уложила всех щенков в новое гнездо. Затем она разорвала тушу собаки и с жадностью стала есть мясо. Черногривый лежал в стороне и подошел к остаткам мяса только тогда, когда наелась волчица.

…Яркое солнце скатилось за березовый лес. Тревожный день кончался.

Комсомолец Коля Вихрев освободился с работы только к 10 часам утра, так как его сменщик запоздал по какой-то причине. Ночью, подвозя к работающим на пахоте тракторам горючее и воду, он часто слышал волнующий свист утиных крыльев. Утки шли на озеро, освобождающееся от льда. Коля иногда останавливал лошадь, чтобы послушать эту музыку весенней ночи и по характерному свисту определял породы.

Сегодня надо пойти на озеро, разыскать старую лодку, отремонтировать ее и заняться в свободное время охотой на уток с чучелами. Охотой он увлекался уже несколько лет. Весной, осенью бил уток, косачей, зимой ставил капканы. Иногда получалось удачно. В прошлую зиму, например, он поймал девять горностаев и две лисицы, но волки?.. Волки ему не давались, а это была его мечта. Он часто видел их, изучал следы, ставил капканы, делал скрады, но осторожные звери обнаруживали его ошибки и выходили победителями. Волки не брали его приманок, обходили капканы, открывали его в скрадах и бесшумно исчезали. Иван Иванович, председатель правления колхоза, часто подшучивал над его неудачами и говорил: «Ну, подожди, Николай, вот осенью выпишем сюда областную бригаду по истреблению волков и ты поучишься у спецов обхождению с этим зверем».

А волки все больше наглели. За прошлую осень и зиму они похитили в колхозе две рабочих лошади, трех жеребят, тридцать овец и пять голов молодняка крупного рогатого скота. Кроме того, много скота, собак и гусей погибло у колхозников. Тяжелую дань ежегодно платили колхозники кровожадному зверю…

Быстро позавтракав, Коля собрал необходимые принадлежности.

«Ого! Ноша подходящая. Ну, Вася поможет». Мать, выпекавшая хлеб для колхозного склада, недовольно заворчала:

— Ты хотя бы поспал немного, ведь так изведешься весь!

— Ничего, мама, я приспособился спать на бочке, на ходу. Мерин старый, опытный, дорогу и свои обязанности знает, — отшучивался Коля.

— А вот и доспишь так. Опрокинешься где-нибудь, разобьешь бочку, тогда Иван Иванович запишет тебе за срыв работы трактористов…

Но Николай уже быстро шел к своему другу Васе. После ночного с табуном лошадей Вася крепко спал.

— Вставай, Васька, пошли на озеро, утки прилетели!

И вот они в поле. Пошли по направлению к озеру «Круглое», через березовую рощу, по кромке ропаков.

В лучах солнца купались жаворонки и их песни разносились над пробуждающейся землей. Пара чибисов, слетев с кочек болотца, угрожающе зашумела крыльями, налетая на парней. Вдали гудели трактора, а за упряжкой волов на пашне кружили грачи, вороны и галки.

— А хорошо как, Вася! Правда?

— Да… Скоро комары и мошки будут давать мне жизни в ночном! — проворчал Вася и добавил: — знаешь, Коля, сегодня ночью к моему табуну волк подходил, а у меня уж два ранних жеребенка есть, опасно…

— Ну, а ты что?

— Я обошел весь табун, зашумел, потом выстрел дал. Так и не видел его, хитрый!

Коля рассказал, как он зимой в навозных кучах скрад сделал и караулил волка. Был сильный мороз, коченели ноги. Часа в два ночи он увидел на снегу тень волка и подготовился к выстрелу, но зверь как растаял. Он вынужден был покинуть скрад и ушел в теплую дежурку дяди Федора. А тот, отпаивая его горячим чаем, шумел:

— Охотник!.. Волкодав!.. У матери, можно сказать, одна надежда, а он со здоровьем играет. Да волк-то тебя за версту услышит, А может и волка-то не было, поблазнило со страха, залазь на печь!

— Ну, не обидно ли, Вася! А утром я по следам установил, что всего было шесть волков и тот, который ближе ко мне подходил, на задней правой лапе не имел когтей. Зачуял он меня и повернул за кучу навоза. Ушел в узкую балку и увел с собой остальных.

Друзья вошли в рощу возле ропаков. Было прохладно. На сухие прошлогодние листья, из поврежденных веток, как крупный дождь, падали капли березового сока. Муравьи беспрерывно сновали по стволам. Местами они, до упоения набравшись сладкого сока, сидели с раздутым брюшком. У ропаков парни заметили тропу. Вдали виднелся островок. Тропа шла к нему.

Коля наклонился, но никаких следов не обнаружил.

— Да барсуки это, вон наверно там на островке у них и норы, — показал он рукой. — Давай проверим, время ещё есть, на озеро успеем. Если барсуки там живут, так возьмём их осенью капканами.

Вася согласился и они пошли. На грязи у ропаков они нашли хорошо отпечатавшиеся волчьи следы.

— Волки! — прошептал Вася.

— Ничего, давай дойдем до островка, проверим, что они там делают, — ответил Коля.

Между кочек ноги проваливались в грязь и невозможно было двигаться без шума. Перед островком на парней с шумом налетели вороны и сороки, гнезда которых чернели шапками на отдельных березах.

Но вот и островок. Тропа привела их к норе, вокруг которой были разбросаны крупные кости, рога, клочья шерсти… Все стало понятно.

— Волчье гнездо! — тихо сказал Коля и невольно направил ружьё в отверстие логова. Но зверей не было видно, и окружающую тишину нарушала только пара сорок, назойливо стрекотавших на осине. Вася посмотрел на засохшие отпечатки звериных лап и немного оробел:

— Пойдем, Коля, обратно! У нас и патроны-то с дробью, да сечкой… Пошли давай!..

Они быстро двинулись обратно и только в березовой роще заговорили полным голосом, обмениваясь впечатлением, перебивая друг друга.

Решили добраться скорее до села, зарядить патроны картечью, взять лопаты, пригласить с собой кого-нибудь из старых охотников и сегодня же раскопать нору.

— А вдруг там волчата! Когда они вырастут, то какой ущерб принесут, животноводству нашего колхоза… Да теперь и хорошо оплачивают за уничтожение волчьего гнезда!.. — оживленно говорил Коля. И парни размечтались о том, что они купят на полученную премию. Коля выбрал двухствольное ружье, а Вася двухрядную гармонь…

Часа через три группа охотников подошла к логову. Здесь опять было все также тихо, только стрекотали сороки, и ничто не говорило о присутствии волков.

Охотник Егор Васильевич встал с двухстволкой на изготовку, а Николай и Василий начали энергично раскапывать нору.

— Нажимай, ребята, нажимай, а то ночь захватим! — подбадривал парней Егор Васильевич. Ребята вырубили мешавшие корневища и вновь стали выбрасывать землю.

— Ну и дух здесь тяжелый! — заметил Вася.

— Да, а смотри нора сухая, здесь выше болота, — отвечал Коля.

Наконец, они добрались до лежки гнезда, но она оказалась пустой. Парни повернули вспотевшие лица к Егору Васильевичу и ждали его объяснения. Тот молчал…

Они обошли весь островок, обнаружили, что волк без когтей на правой задней лапе совсем недавно, сегодня, пил воду в болотце и ушел в ропаки. Но тут были свежие следы туда и обратно. Это было совсем непонятно.

— А волк-то этот беспалый, уже не тот ли, который тебя, Коля, зимой в навозных кучах заморозил? — догадливо спросил Вася.

Долго молчавший Егор Васильевич сказал:

— Это не волк, ребята, а волчица — след узкий… И мне кажется, что… она ещё не ощенилась и оба волка на охоте.

Коля энергично возразил.

— Но следы-то свежие только от волчицы, да и в гнезде лежка свежая, щенки были… Эх, вот областной инструктор все бы здесь расшифровал!..

— Ладно, инструктор… расшифровал… Айда, забирай шанцевый инструмент, пошли до дому! — обиженно заворчал Егор Васильевич.

Вася лукаво посмотрел на Колю и выпалил:

— Пропала твоя двухстволка, Коль!..

— И твоя двухрядка! — в тон ему ответил друг. И оба весело захохотали… Испуганные дрозды затрещали в мелколесье, а сороки воровато полетели на дальний березняк. Волнения тревожного дня нашли свой выход в этом задорном молодом смехе, далеко раскатившемся в ропаках. Егор Васильевич удивленно посмотрел на ребят и раскурил трубку…

В вечернем небе с цоканьем и хрипом протянул первый вальдшнеп.

Неожиданно налетевший, сильный ветер с дождем, срывал листья берез и осинника, прижимал к земле кусты и июльские травы. С прижатыми ушами, натыкаясь на встречные корни и стволы деревьев, волчата сбегались к вишневым зарослям. Мокрые душистые травы хлестали их по бокам, шиповник царапал острые, подвижные мордочки. В логове под выворотом старой осины, волчата сбились в кучу и с дрожью озирались на разыгравшуюся непогоду.

С тех памятных для волчицы апрельских дней, когда она спасла от людей свое потомство, волчата значительно выросли. Они очень походили на щенков овчарки. Но строение лба, узкий след лап, посадка хвоста и другие признаки говорили об их чистой породе волка. Еще больше проявлялась их волчья порода в ненасытности и жадности к мясной пище и повадке есть ее.

Они почти всегда были голодны и часто дрались. Причиной этих ссор обычно служила та пища, которую приносили старые волки.

Кто сильнее, злее, тот и был сыт. Он быстрее развивался и рос. Волчья порода не переносила слабых.

Жизнь волчьей семьи проходила в такой последовательности.

На двенадцатый день от рождения щенки прозрели. Они сосали мать до первых чисел июня, но волчица начала приучать их к мясной пище уже в месячном возрасте.

Первое время волчица, уходя на охоту (а ей скоро пришлось охотиться, так как Черногривый не мог один прокормить прожорливую семью), кроме материнского молока, приносила проглоченные, полупереваренные куски мяса и подкармливала детей отрыжкой. Потом волчата перешли на мясо, без его предварительной обработки. Наконец, мать стала часто приносить жертвы своей охоты в живом, полузадушенном состоянии и молодежь училась на зайцах, домашней и полевой птице волчьим хваткам и кровожадности.

В июне волчата уже расходились вокруг логова и самостоятельно ловили мелкую птицу, мышей, кузнечиков, жуков, ящериц, лягушек. Подрастая и развиваясь, приобретая навык к индивидуальной мелкой охоте, они уходили от гнезда все дальше и дальше, но всегда возвращались обратно. Здесь они ждали стариков с мясом, играли, ссорились, рыли земляные норки, возились с костями съеденных животных.

В первых числах августа произошел трагический случай. Один волчонок дымчатой шерсти, увлекшись разведкой, забрел от логова на значительное расстояние в осиновый лес. Был теплый, солнечный день. У кустов черемухи он натолкнулся на помет барсуков. Барсуки, обитавшие поблизости, как чистоплотные животные, исправно ходили к этому кусту. Волчонок обнюхал куст и побежал по набитой тропе. Он еще не знал этих животных и не ожидал опасности.

В это время старый барсук, после ночной охоты мирно дремал у центральной норы в гнездо на солнечном пригреве. Он заметил волчонка, когда тот уже подбежал к запасной норе гнезда и обнюхивал следы.

Старый барсук оглядел врага, прикинул его силу и с необычайной для него быстротой, бросился на волчонка.

Начался неравный бой.

У барсука был большой опыт смертельных схваток с врагами, сила и инстинктивное побуждение защищать гнездо. Волчонок же был растерян неожиданностью нападения, неопытен, но зато более подвижен. Они грызли друг друга, свиваясь в сплошном сером клубке.

Наконец, барсук выбрал момент и мертвой хваткой впился в горло волчонка. Вскоре все было кончено… Старый барсук разжал челюсти, взмахнул пушистым хвостом и победно хрюкнул. Припадая на одну ногу и потряхивая окровавленной мордой, он полез в нору.

Время шло. Однажды в средине августа волчица возвращалась к гнезду с молодой овцой на загривке. В полкилометре от логова, она сбросила ношу и чутко прислушалась. Затем закинула голову, и в сумерках вечера поплыл ее жуткий призыв… Выла она с определенными промежутками, каждый раз в конце опуская голову и заканчивая песню каким-то глухим стоном.

На второй призыв у логова послышалось ответное сбивчивое потявкивание прибылых волчат и короткие завывания переярков в стороне. Вскоре вдали, за ропаками, ответил своим низким гудением и Черногривый. Волчица продолжала выть до тех пор, пока волчата не подбежали к ней. С этого времени волчья семья каждый вечер, а часто и по утренним зорям, подавала голос. Волчица обучала волчат быстро собираться на ее призыв.

В конце августа беспалая волчица уже стала брать волчат с собой на охоту и обучать их искусству нападения на мелкий скот. А в сентябре старики вообще уже не носили мяса к гнезду, а вызывали и приводили молодых к зарезанному скоту.

Так росли и развивались, волчата, обучаясь волчьему искусству стариков. В октябре месяце они настолько возмужали, что могли уже самостоятельно охотиться и существовать.

Старые волки, в начале лета редко нападавшие на скот, осенью обнаглели и вместе с молодыми резали его без разбора, удивляя людей своей кровожадностью, смелостью и волчьей хитростью.

Раз в сентябре двоюродная сестра Коли Вихрева, Стеша, пасла колхозных овец. Подпасок Лёшка на березовом пне заплетал конец расхлопанного кнута. У его ног лежал кобель Полкан и, подняв одно ухо, наблюдал за работой хозяина.

Тихий пасмурный день был как бы напоен той раннеосенней тучностью и довольствием урожайного года, которые накладывают свой отпечаток положительно на все: и на спокойный ритм работающего невдалеке комбайна, и на отдыхающую упитанную отару овец, и на отдаленный шум колхозного тока, заканчивающего отгрузку золотистой пшеницы.

Овцы лежали. Стеша достала из мешка бурачок с молоком, вареную картошку, хлеб, огурцы, пироги и хотела уже позвать Лешку для совместного обеда, как вдруг шум поднявшейся отары и крик ягнят заставил ее вздрогнуть и быстро повернуть голову… Полкан, обгоняя Лешку, уже бросился к отаре, заливаясь злобным лаем. Какой-то серый клубок быстро разрезал отару пополам…

Это был волчий налет.

Операцию начал Черногривый. Разбив отару, он одну часть овец направил к высокому полыннику, а вторую часть скота погнал по степи. Полкан смело бросился за хищником. Лёшка с криком: «Волки! Волки!» — бежал за собакой. Затем Стеша увидела, как часть отары, добежав до полынника, в ужасе шарахнулась обратно, и там среди овец замелькали серожелтые поджарые фигуры волков… раз, два, три… много! Они короткими, стремительными бросками рвали овец.

Стеша бросилась к этой свалке, ее остановил неистовый крик Лёшки. «Полкан назад! Полканушка!»… Девушка оглянулась и увидела, как гривастый волк, гнавший овец по степи, вдруг круто повернул к догонявшей его собаке и они сшиблись… Затем волк крупными махами, в обход, бросился к полыннику, а Полкан исчез… Лёшка продолжал что-то кричать непонятное, и Стеша, повернувшись обратно, подбежала к полыннику.

Метрах в ста она увидела двух крупных убегающих волков с закинутыми на загривок овцами, а за ними и в стороне до десятка других зверей, поменьше ростом, следующих по тому же направлению, к ропакам.

Все произошло так неожиданно и быстро. В полыннике мучились четыре пораненных овцы и два ягненка. Стеша побежала к подпаску и нашла его над лежащим Полканом.

«Ох! как он его!»… Дрожащим голосом встретил ее Лёшка, показывая на собаку. Ему было очень жаль Полкана, и он наверно бы заплакал, но… побоялся Стеши. «Расскажет в деревне. Просмеют ребята».

— Как он его… — возбужденно заговорила Стеша. — Ты вон посмотри, что они там в полыннике наделали. Четырех маток и двух, ягнят порезали да двух с собой утащили. Чорт Черногривый! Он это с хитростью разбил отару. Загнал овец в полынник к другим на расправу, а сам собаку и нас в сторону отвел. Давай беги за овечками, они наверное к току подались, да скажи, чтобы выслали скорее лошадь за пораненными. А я побегу, заверну часть отары из степи. Вот где наказанье-то! Ну, что теперь скажем Ивану Ивановичу?..

И девушка громко заплакала. Теперь всплакнул и Лёшка, размазывая рукавом слезы по загорелому, веснущатому лицу.

Мертвый Полкан лежал на траве с вспоротым животом. Черным глазом он продолжал смотреть на хозяина и скалил окровавленную морду. Двойной удар Черногривого был страшен. У собаки была вырвана глотка и бок.

Лешка наклонился за брошенным кнутом. По широким лопухам забарабанил крупный дождь.

Все чаще раздавались жалобы на гибель скота от волков. Особенно свирепствовала «Беспалая» волчица со своим черногривым другом, переярками и подрастающей молодежью. Она уже была известна всей округе. Собираясь вечерами в правлениях для учета дневной работы и получения наряда на следующий день, бригадиры и активисты колхозов говорили и об ущербе животноводству от волков.

Беспокойство о значительных потерях скота было не только в колхозах, но и в районных организациях. По животноводству район соревновался с соседом и был одним из кандидатов на переходящее Красное знамя правительства и премию. Государственный контролер животноводства — главный зоотехник района, уже не раз сигнализировал областному управлению животноводства о цифрах потерь скота и просил о помощи. Для охраны скота необходимо было продать колхозам охотничьи ружья и боеприпасы, для усиления мер борьбы с волками на местах необходим был хороший инструктаж. Одновременно главный зоотехник поставил вопрос на обсуждение и в районной тройке по борьбе с волками.

Было решено устраивать обширные кустовые колхозные облавы, поднимать на выполнение этих мероприятий максимум колхозников и лошадей; на стрелковые линии привлекать кроме местных охотников и работников района милицию, лесную охрану. Но плохо, было то, что в районе не нашлось специалиста-волчатника, который мог бы правильно проинструктировать эти мероприятия, организовать облавы и руководить ими.

Облавных шнуров с флагами также не было, а пушнозаготовительные организации района были заинтересованы больше в заготовке пушнины, в торговых операциях, чем в организации мероприятий по уничтожению волков. Устройство волчьих самоловов было для, них китайской грамотой, и даже промысловики не обеспечивались волчьими капканами.

В такой обстановке колхозные облавы мыслились, как простой гон волков с помощью верховых лошадей на заранее выставленную стрелковую линию.

Наметилась такая облава и в том кусте колхозов, где жил Коля Вихрев. Для проведения ее объединились три колхоза. Колхозные животноводы и старые охотники собрались для обсуждения вопроса. Было не мало споров и шума. Каждый имел свои предложения и считал их самыми верными.

Одни были уверены в удаче, другие, наоборот, заранее обрекали всю эту «затею» на провал. «Почему?» — спрашивали их.

— Да сейчас еще не зима, волки везде прорвутся и не подвести их к стрелковой линии!

— Ну и пусть! — кричал один, — выгоним их отсюда, нехай бродят в других районах.

— Ага, по-твоему, значит, лишь бы выгнать их, пусть, мол, не у нас, а у соседа скот режут! Так не пойдет это дело. Нашему соседу тоже каждая овечка и телушка дорога. Не так надо ставить вопрос. Необходимо организовать облаву так, чтобы больше убить волков, а не к соседям перегнать. У кого практические предложения?

Наконец, по всем основным вопросам договорились. Общим руководителем облавы был назначен Макар Петрович Чугунов — старый охотник. В прошлом году он раз руководил такой колхозной облавой и один волк был убит.

Звери после этого долго не беспокоили скот.

Облава была назначена на второе октября. Всего набралось пятьдесят шесть верховых лошадей и двадцать семь стрелков, которых предполагалось расставить в смешанном лесу, недалеко от ропаков. Намечено было, что загонщики двух дальних колхозов, двигаясь навстречу друг другу, с охватом южной стороны, в девять часов утра погонят волков со своих земель к Широкой балке. Здесь южные крылья загонщиков сомкнутся и колхозники общим фронтом двинутся на север. Через три километра с флангов выгонят волков остальные два колхоза на березовые колки. Здесь в десять часов цепи этих загонщиков сомкнутся с флангами предыдущих и потревоженные звери погонятся на засаду охотников.

Коля Вихрев был в числе охотников-стрелков. Он немного волновался от сознания, что он участник этой большой, ответственной облавы. Одностволка была тщательно прочищена и смазана. Заряжен десяток патронов картечью. Местность была ему знакома. Этой облавой должен быть охвачен и район ропаков, где, вероятно, скрывается с выводком старая волчица.

В ночь на второе октября выпал холодный дождь. Но утро пришло ясное, с небольшим юго-западным ветром. Облава началась ровно в девять часов. Чугунов еще раньше проверил стрелковую линию, с которой был снят и отправлен домой Ефимка Головач. Видимо «для храбрости» он за завтраком выпил лишнего и был обнаружен похрапывающим под черемуховым кустом. Наведя порядок в стрелковой линии, Чугунов на «правленском» жеребце совсем по-молодому, лихо угнал к загонщикам.

Верховые колхозники с трещетками и различными кусками железа с шумом и криками двинулись цепями к Широкой балке.

Лес и степи ожили… В одиннадцатом часу облава шла уже общим фронтом всех колхозов, все ближе и ближе надвигаясь к засаде охотников.

Коля Вихрев прислушивался к шуму еще далеких загонщиков и наблюдал за расположенной впереди него местностью. Слева от него была небольшая поляна, справа заросли осинника, впереди одиночные деревья. Он запрятался в вершинник давно кем-то срубленной осины, и не плохо замаскировался. Справа его соседом был Егор Васильевич, а слева участковый милиционер, прибывший на облаву из исполкома сельсовета.

Часов в одиннадцать ветерок изменил направление и подул с севера, почти навстречу загонщикам.

— Вот это плохо, — подумал Николай, — зачуют звери засаду…

В это время над его головой, то часто взмахивая крыльями, то планируя, пролетала стайка косачей, за ней вторая.

Вскоре где-то справа раздался выстрел, за ним еще два и опять по цепи охотников установилась полная тишина.

«Убили или нет?!»

Вдруг на полянку выскочил заяц, прислушался, перебирая длинными ушами, и подбежал к осине, где стоял Николай. Но вот он стремительно бросился в сторону, и охотник ясно услышал треск в зарослях осинника. Он быстро взвел курок, насторожился и… увидел, как четыре козла метнулись на поляну. Рогач остановился, прислушался к шуму загонщиков. Затем круто повернулся и белые «салфетки» лесных красавцев исчезли в чаще.

Загонщики были уже близко. Молчаливый лес, нарастающий треск и шум гона порождали какую-то необъяснимую тревогу. Вихрев опять взвел курок, нервно переступая с ноги на ногу…

«Бах!.. Бах!..» раскатисто ухнула справа двухстволка Егора Васильевича… Парень вздрогнул от неожиданности. Вслед за тем он услышал крепкую ругань соседа, треск сучьев мелколесья и… на поляну выбежали два волка. Один из них, не останавливаясь, бросился в сторону загонщиков, а второй быстро завертелся кругом, пытаясь хватить зубами основание хвоста. Николай прицелился и спустил курок. Толчек в плечо… дым… ничего не видно!.. Быстро сменяется патрон, дым потянуло вправо и… в осенних поблекших колокольчиках и ржавом папоротнике Вихрев увидел лежащего зверя.

«Убил!.. Первого волка убил!..» Сердце молодого охотника сильно билось, ему хотелось сейчас же броситься на поляну, громко крикнуть о своем счастье соседям и этому светлому осеннему дню. Вдруг меж одиноких деревьев показалась фигура загонщика…

Вечер. Николай Вихрев заканчивал съемку шкуры с убитого волка. Кругом было немало зевак. За это время почти половина деревни перебывала во дворе охотника. Колхозники разглядывали, ощупывали зверя и расспрашивали о подробностях облавы.

Подпасок Лешка пощупал клыки волка и вспомнил пасмурный день… метавшуюся в ужасе отару овец… смерть Полкана.

— Это какой-то белобрюхий и меньше!

Николай уже много раз рассказывал о том, что было ему известно. Облаву нельзя было назвать удачной. Район захватили облавой очень обширный, но на стрелковую линию вышли только один старый волк-самец и два переярка. Волка-старика на правом фланге подбил один из стрелков, а второй охотник добил дублетом. Егор Васильевич прозевал двух переярков и, сделав дублет по ним уже в кустах, легко ранил одного в спину у хвоста. Этого переярка и добил Вихрев.

Поднятые волки уходили из облавы на флангах и даже через цепь загонщиков, так как болота и густые непролазные кустарники местами нарушали заданные интервалы и путали цепь.

Один загонщик левого фланга, Смирнов Анатолий, видел большую стаю волков, они ушли в ропаки… В этом месте рассказа Николай каждый раз убежденно добавлял:

— Это была семья «Беспалой», она опять сухой из воды вышла!

Вихрев уже натянул шкуру на правилки, когда во двор вошла сторожиха правления колхоза и сказала, что его ждет Иван Иванович. Николай вымыл руки и пошел в правление.

Председатель колхоза встретил его, как всегда, ласково, шутливо назвал «волкодавом» и спросил:

— Ну, где же твоя старая волчица?

— Говорят Смирнов видел ее с семьей, ушла в ропаки… хитрая она, Иван Иванович!

— Я уже слышал об этом. Да, хитрая…

Иван Иванович помолчал немного, о чем-то задумавшись, затем достал из ящика стола запечатанное письмо и сказал:

— Надо, Николай, ехать в Челябинск. Поможешь там материалы получить в сельхозснабе, а затем вот это письмо передай в управление охоты, с инструктором поговори.

— Вы даете заявку на выезд областной бригады, Иван Иванович? — радостно спросил Вихрев.

— Да… Надо что-то делать, наконец, с волками. Поучись там, посоветуйся. Если надо, останься на неделю, поездом вернешься. А сейчас получи деньги и продукты на дорогу. Подводы пойдут завтра рано утром.

Председатель встал и протянул ему руку.

— Вернешься, я оформлю тебе премию — овечку за убитого сегодня волка, а шкуру сдай в Челябинске, покажи наших волков. И он опять ласково улыбнулся парню.

В облисполкоме дежурный остановил Вихрева:

— Вы куда?

— В управление по делам охотничьего хозяйства!

— Надо раздеться, гражданин, пройдите к вешалке.

Николай сдал плащ и со свертком, в котором была шкура убитого им волка, поднялся наверх. В комнате управления он застал только начальника, которому и передал письмо председателя колхоза. Пока тот читал, он огляделся. В углу стояло, как живое, чучело косули, на стене висели два чучела летящих селезней. «Вот он штаб охоты!» — подумал Вихрев и взглянул на начальника. Тот уже дочитывал письмо и на его молодом лице появилась веселая улыбка.

— Ну, что же, «волкодав»… поможем чем можем… Сейчас придет мой инструктор, с ним побеседуете.

У Николая сжалось сердце и краска залила лицо, — «Неужели Иван Иванович написал, как он караулил волка в навозной куче?» — подумал он и сказал:

— Мне хочется здесь поучиться, как лучше волков брать.

— Поучитесь, поучитесь. Инструктор в эти дни никуда не выезжает, найдете время. Покажите вашего волка.

Николай развернул сверток и достал шкуру. В это время вошел инструктор. Это был брюнет, среднего роста с проницательными темными глазами. Они познакомились. Инструктор встряхнул шкурку и оглядел ее.

— Кобель, переярок, хорошо питался… Шкурка снята удовлетворительно, но не обезжирена, — заметил он. В это время зазвонил телефон и начальник управления, быстро одевшись, куда-то ушел.

Они уселись, и инструктор, прочитав письмо председателя, стал расспрашивать Вихрева о волках, об условиях местности и ущербе животноводству. Николай подробно рассказывал, вспомнил и о том, как он с другом нашел гнездо беспалой волчицы.

Говорить с областным инструктором было легко и просто. Он внимательно выслушивал, задавал вопросы и затем объяснял, делая простые и убедительные выводы.

— Значит так и не нашли в гнезде волчат?

— Нет, Павел Андреевич, не нашли… и куда они делись? Егор Васильевич говорил, что беспалая волчица тогда еще не ощенилась.

— Это глупости. Вы же заметили в гнезде испражнения волчат? Да и время ей было ощениться. Время!.. Скорее всего она видела, когда вы были в первый раз у логова. Волчица успела унести волчат в другое место. Зверь старый, опытный, перехитрить его не так просто. Когда находят волчье гнездо надо действовать немедленно. Скорее достать волчат или не всем уходить от гнезда и как можно быстрее возвращаться обратно.

— А волчица?

— Волчицу возьмешь потом. Для этого двух-трех волчат оставляют живыми и перекручивают им проволокой ноги или защемляют лапки в надколотой чурке и привязывают в удобном месте. Затем или ставят около них замаскированные капканы или устраивают засаду с ружьем. Она придет к скулящим щенкам обязательно. Волк-отец может и не подойти, но мать обязательно постарается их спасти, увести или унести. Убить волчицу необходимо. Только тогда можно считать, что волчье гнездо в данной местности ликвидировано полностью. Если устраивается засада с ружьем, то вечером или ночью трудно определить, который из старых волков волчица, а убить нужно в первую очередь именно ее. Тогда полезно помнить, что с охоты к гнезду первой подходит волчица — этого переднего волка и надо стрелять.

— У нас многие пастухи, и вообще колхозники, не говорят о найденных логовах, так как считают, что за уничтожение щенков волчица потом сильно мстит и режет скот, правда это?

— А вот и необходимо уничтожать волчиц. Но, конечно, все равно такое убеждение неверно. Так думают не только у вас, а и во многих других местностях. Это большая помеха делу уничтожения волков на логове — лучшему простому и верному методу борьбы с этим хищником. Волчица не может мстить человеку. Правда, получается так, что пытаясь скрыть свое гнездо, старые волки, в период выращивания щенков, стараются быть осторожнее. Но если щенки уничтожены, гнездо разрушено, то волкам больше нечего скрываться и сдерживаться.

— Вот и создается впечатление, что волки мстит, что раньше они скот тут не резали, а теперь режут. А посмотрите, как эти же волки, в тех же местах и тому же скоту зададут трепку осенью, когда они вырастят и обучат целую стаю молодых волков, и когда им уже не будет необходимости быть осторожнее, и скрывать свое логово!

— Да, у нас сейчас скота теряется от волков больше, чем в летнее время. Хотели расправиться с ними облавой, но она получилась неудачной, беспалая волчица увела выводок в ропаки.

— Правильно. Старого волка только случайно можно взять такой облавой. Когда волков гонят многие километры редкой, изломанной цепью загонщиков, да еще в стрелковой-то линии находятся ротозеи или трусы — толку мало. Волки прорвутся. Облава должна быть тщательно подготовлена. Волков надо предварительно выследить, определить их вероятное место, хода — лазы; стрелков хорошо подобрать и замаскировать, гнать зверя на короткой дистанции в три-четыре километра; обеспечить от прорыва фланги, — тогда другое дело. Тогда такие колхозные облавы будут удачны. В Бродокалмакском районе раз придумали сразу всех волков перебить. Гнали зверей почти по всему району, а в результате охотники в цепи их даже и не видели.

— Какие же лучшие способы уничтожения волков?

Инструктор помолчал немного и ответил:

— Первый, наиболее верный метод истребления хищников, это уничтожение их выводков в логовищах, в апреле, мае, июне месяцах. Второй способ — отравление стрихнином в капсюлях по белой тропе, т. е. по снегу. Третий — это капканный зимний промысел, который, кстати сказать, у нас в Челябинской области является основным. Четвертый метод — это охота-с помощью окладного шнура с флажками. Пятый — облавы с загонщиками. Причем, предварительно определяют местопребывание волков путем разведки или подвывки, устанавливают их лазы (вероятный ход зверя), когда его поднимут. И, наконец, устройство самоловов — волчий садок, тункинская яма, ледяная катушка, саянская избушка, ящичная ловушка и другие.

— А скрады?

— Я говорю о наиболее эффективных методах, но, конечно, берут волка и многими другими способами. Сюда можно отнести устройство скрадов у привад, волчьих троп, загон волков на резвых лошадях, охоту на лошадях с поросенком и так далее. Но все это относится уже скорее к любительским способам добычи. Для вас, Николай, очень важно освоить технику уничтожения волчьих гнезд, капканный зимний промысел, устройство и обслуживание самоловов. Все эти методы требуют со стороны охотника внимательности, памяти, осторожности, смекалки. Надо научиться быть хорошим следопытом, уметь пользоваться привадой и потаском.

Они беседовали долго. В облисполкоме уже закончились занятия. Павел Андреевич поднялся и спросил Николая, где он устроился на квартире.

— У одного земляка.

— Свет хороший?

— Хороший.

Инструктор открыл стол и передал Николаю несколько инструкций по технике истребления волков, книжки Зворыкина, Каверзнева, Соловьева, Лялина, Худякова.

— Вот почитайте! Перед отъездом верните мне. Ну, на сегодня довольно. Приходите завтра к 10 часам.

Они спустились вниз, оделись и вышли на улицу, по которой в сумерках холодного вечера проносились разноголосые автомашины.

На следующий день Павел Петрович говорил исключительно об устройстве волчьих самоловов. Он достал из шкафа «наглядные пособия», поставил их на стол и подозвал Николая.

— Вот модели самоловов: «волчий садок» и «тункинская яма». Это одна десятая натуральной величины. Такие самоловы устанавливают в тех местах, где волки бывают часто, например, у скотных ферм, у скотомогильников. Звери в них лучше ловятся: в январе, марте, апреле, сентябре, октябре, ноябре и декабре месяцах. Хуже попадают в феврале — основном месяце течки зверей — и в летние месяцы, когда у волков много пищи и они не голодные. Начнем с «волчьего садка». Этот самолов представляет из себя два правильных круга из кольев. Диаметр внутреннего круга 2,5—3,0 метра, а наружного 3,4 или 3,9 метра. Между этими кругами кольев идет ровный коридор шириною в 40—45 сантиметров. У внутреннего круга сделана глухая лазейка, в которую садится приманка. Некоторые такой лазейки не делают, а приманку опускают во внутренний круг через верх самолова. У наружного круга против лазейки навешана дверца высотою 140—150 сантиметров. Ширина дверцы 60—70 сантиметров, она подвешена так, что своим краем наваливается на внутренний круг кольев и всегда таким образом открыта. А вот здесь у нее приделан на защелке деревянный крючок. Принцип действия самолова таков. Волк чувствует к в просветы кольев видит приманку во внутреннем круге. Он обходит самолов и обнаруживает открытую дверь вовнутрь самолова. Желая добраться до приманки, зверь входит в коридор между кольев и пробирается по нему; коридор такой ширины, что волк не может в нем повернуться обратно. Он добегает до дверцы, которая ему загораживает дорогу, опирается на нее, толкает, она, закрывая выход, пропускает зверя дальше по коридору, одновременно запираясь защелкой. Волк пойман. Ему больше ничего не остается делать, как бесконечно ходить по коридору в одном направлении, или сидеть и ждать пока придет охотник. Понятно?

«Желая добраться до приманки, зверь входит в коридор между кольев…»

Смеркалось. Из болот ползли молочные туманы, накрывая поблекшие травы холодной сыростью. Запоздавшие вороны бесшумно отлетали на ночлег в березовые рощи. Серое осеннее небо все ниже и ниже опускалось к полям, сливаясь с ними.

Где-то на окраине деревни надсадно ревела корова и заливисто лаяли собаки. Кто-то на двухрядке старательно разучивал «На сопках Манчжурии», слышался девичий смех…

В далеких зарослях у ропаков зародилось в тумане гнусавое гудение волка-самца: Гу… у… у… у!

Ему вскоре на более высокой ноте ответила волчица: О!.. о… о… о!

А на вой матери начали часто взлаивать и подвывать прибылые и тенором выводить несколько в стороне переярки…

Кобылицы остановились и повернули головы к зарослям. Шедшая впереди Стрелка настороженно храпнув, укусила соседку… В голове табуна произошло замешательство.

— Жутко, Васька!..

— Да, неприятно. Давно их не было слышно. Или уходили куда, или больно сыты были от колхозного мяса… подлые!.. Заворачивай, айда, табун к Фирсову, там ночуем!..

Помощник коновода Васи, Петька быстро заехал в голову табуна, но лошади уже сами свернули от зарослей. Вскоре звон колокольчиков и топот копыт растаял в вечерней мгле.

Волки выли с перерывами больше получаса. Затем наступила какая-то тревожная тишина, только изредка нарушаемая криком совы.

Набежавший ветерок разорвал туманы, зашелестел в темных, поредевших листьях берез. Этот шелест усилился за кустами рябины и на кочковатый луг выскочили темные, бесшумные тени. Один… два… три… двенадцать! Впереди бежала, низко наклонив нос к траве «Беспалая», за нею гуськом шесть прибылых, за молодыми старик Черногривый, а еще дальше и несколько в стороне — четыре переярка.

На лугах волчица сделала круг, разбираясь в свежих следах лошадей.

Поиск ее был смел и широк. Строй волчьей стаи смешался. Молодые разбежались, также обнюхивая следы копыт и конский кал.

Но вот волчица с ворчанием оглядела стаю и на махах взяла направление к Фирсову ключу. Вскоре она перешла на обычный аллюр трусцой, не выбирая прикрытий. Опыт ночных охот подсказывал ей, что темная ночь хорошо маскирует всю стаю от глаз человека, что страшный враг беспомощен в это время. Вся стая цепочкой бесшумно следовала за нею.

Вскоре в поредевших туманах заиграл отблеск костра. Волчица перешла на осторожный шаг. Пройдя еще по сухому полыннику метров сто, она залегла. Черногривый осторожно подошел к ней и, лизнув в широкий, влажный нос, улегся рядом. Старики настороженно вглядывались в темноту ночи.

У костра сидели два человека. Собак не было. Влево, вдоль ключа растянулся табун лошадей. Монотонно побрякивали разноголосые колокольчики. Некоторые лошади валялись на мокрой холодной траве и, поднявшись, громко, удовлетворенно отфыркивались. Жеребята терлись у маток. У поросли ольховника одна матка с жеребенком отбилась в сторону…

Волчица поднялась и мимо лежавших переярков стала осторожно спускаться к ключу, обходя заросли ольховника. За нею бесшумно тронулись Черногривый и прибылые. Переярки продвинулись еще вперед и залегли, следя за волчицей и табуном.

Коновод Васька уже много раз ночевал с конематками у Фирсова ключа. Здесь была неплохая трава, отличный водопой и как-то спокойнее от зверя. В эту тревожную октябрьскую ночь он решил с подпаском Петькой устроиться у старого огнища и подготовиться к ночлегу. Спрятанной в кустах литовкой, они накосили желтой травы и дали привязанным верховым лошадям. Натаскали сушнику и развели костер, над которым повесили котелок с картошкой.

Каждые 15—20 минут один из них объезжал табун, подгоняя отбившихся маток. Сделав очередную проверку, парни подошли к костру.

— А ночка сегодня холодная!

Петька подставил к огню ладони рук.

— Да… К утру сильный иней будет, скоро вызвездит!

Васька приставил к березе одностволку и развернул кисет с махоркой. На новом атласном кисете открылась искусная вышивка.

— Наверно Фенька вышивала? — спросил Петька, подбрасывая в костер сушнику. Сноп искр взвился вверх, освещая фигуры ближних маток и жеребят.

— Она!.. Еще рубашку вышить обещает.

Помолчали, раскурили сигарки…

— Скоро Николай приедет. Завтра уже неделя как в Челябинск уехал. Учится, наверно, волков бить? Его Иван Иванович за этим специально отправил.

— Так тебе всех волков и перебьет, как приедет!..

— Всех, не всех, а одного — двух убить и то легче.

— Вот волчицу бы взять! Расскажи Васька, как вы тогда весной волчье гнездо нашли. Люблю страшные рассказы!..

— Давай съезди, проверь табун!

— Что часто, сейчас проверяли… Рассказывай!

Васька начал рассказ, все больше и больше воодушевляясь, забыв счет времени. Он говорил со всеми подробностями, многое путал и вставлял небылицы.

— Я говорю Николаю — «это волчье гнездо». А он мне: «Давай, говорит, Васька, пойдем домой, страшно, здесь». Ну, я подумал, подумал и говорю…

У ключа раздалось ржание и топот лошади. Ближние матки шарахнулись к костру и захрапели. Темную ночь прорезал крик жеребенка… Весь табун пришел в движение.

Васька вскочил на ноги и крикнул: «Волки! Падай на мерина… Гони!..» Он схватил ружье и, сорвав с сучка березы повод, вскочил на лошадь. Верховая встала на дыбы и хотела сбросить седока, но Васька удержался, справился, и поскакал к зарослям ольховника. Навстречу ему бежали матки и жеребята, ошалевшие от испуга. У кустов ольховника он узнал Стрелку, которая отчаянно металась и отлягивалась… вокруг нее вертелись темные фигуры волков. Васька наскаку вскинул ружье и выстрелил. Одностволка сильно ударила его по зубам, но парень не почувствовал боли. От выстрела верховая метнулась в сторону и сшибла его на траву. Поднимаясь, он увидел ее вместе со Стрелкой. Они галопом неслись к костру. Кони ржали…

«Васька наскаку вскинул ружье и выстрелил…»

Вихрев приехал со станции днем. Матери дома не было. Наскоро закусив, он сейчас же ушел в правление колхоза. Иван Иванович встретил его радостно:

— Наконец-то… приехал! А нас тут без тебя чуть совсем волки не заели… Ну, что нового, садись говори.

Николай передал ему запечатанное письмо. Председатель, кончив читать, попросил у него удостоверение.

— А копию решения облисполкома — «о мерах по усилению борьбы с волками», захватил?

— Есть.

Председатель просмотрел решение и, что-то записав в блокноте, спросил Вихрева:

— Ты еще не видал коновода Василия? Зайди, полюбуйся… что с ним волки наделали. Лежит с забинтованной головой. И… испуг еще не прошел. Пережить такой кошмар мальчику нелегко. Вчера волки разорвали нашего лучшего жеребенка от Стрелки и матку погрызли.

— Как? Любимчика разорвали?

— Да. А в колхозе имени Куйбышева вдову без коровы оставили.

Председатель встал и подошел к Вихреву.

— Я, Николай, согласен отпустить тебя на работу по борьбе с волками. Колхозная помощь будет в этом деле неограниченной. Закрепить за тобой лошадь? Пожалуйста, выбирай какую надо! Дать материалы и рабочих самоловы построить? Пожалуйста! Забронировать туши павших животных для устройства этих… как вы называете…

— Привад, — подсказал Николай.

— Да, привад. Сейчас у нас, правда, падежа нет и даже для волков, — тут Иван Иванович улыбнулся Вихреву, — мы, конечно, падежа желать не будем, но… достанем и мяса. Можно вот начать с Любимчика. Отвези его труп куда нужно. В дальнейшем весь падеж и даже часть вынужденного забоя скота мы используем для борьбы с волками.

Но дело не только в этом. Один в поле не воин. Тебе, Николай, действительно необходимо широко организовать работу по всему нашему кусту колхозов.

Сегодня вечером я собираю правление колхоза. Поставим вопрос об организации борьбы с волками. Докладчик ты. Я помогу. Завтра у нас четверг? В четверг — исполком сельского совета. Я договорюсь с Алексеем Николаевичем. Поставим вопрос об организации борьбы с волками на территории всего совета, по всему кусту колхозов. Завтра днем зайдешь, подработаем вопрос.

Они говорили еще около часа. Наконец, Иван Иванович встал и, проводив Вихрева до двери, напомнил:

— В 8 часов твой доклад на заседании правления.

На обратном пути Николай зашел к другу. Он был старше Василия почти на два года, но они дружили. Трудно было сказать, что их связывало. Возможно общая любовь к природе, увлечение охотой…

Васька лежал на кровати с забинтованной щекой и губой. На лбу лежало мокрое полотенце. Глаз его заплыл. Придерживая повязку на губе, он рассказал Николаю о страшной ночи у Фирсова ключа.

— Как же ты стрелял, что оно тебя по зубам ударило?

— Стрелять на правую сторону пришлось, не с руки, да и в горячах все вышло. Я повод бросил, за ружье поймался, выстрелил вправо, а мерин как вдарит влево, ну, я и на траву… Разбило здорово всего. Сначала ничего не чувствовал, а вот дома совсем развезло. И зубы шатаются…

— Испугался?

— Сначала нет. Злой был. А как патроны вышли, да увидел мертвого Любимчика — испугался. Только ты никому не говори об этом, Коля! Сильно испугался я… А Петька тот сразу на березу залез.

— Волков много налетело?

— Темно было, но, наверное, не меньше десятка. Это Беспалая была. Когда мы вечером табун прогоняли она с волчатами у ропаков выла.

— Ну, давай поправляйся, мне некогда сегодня, потом зайду.

— Посиди… Скажи хоть, чем волков бить решили?

— Много способов всяких… и ты помогать будешь. Сейчас ты специалист! — пошутил над другом Вихрев. — Выдумал тоже на скаку через правое плечо стрелять! Это только казаки да горцы так стреляют, но они специально джигитовку проходят!

Николай волновался. Ему первый раз пришлось выступить по серьезному вопросу на заседании правления колхоза, а затем на исполкоме сельского совета. Но Иван Иванович во всем поддерживал и защищал его молодость…

А шуму, сомнений, критики было не мало, особенно на исполкоме сельсовета.

— Какой он организатор? Молод еще… — возражал один из председателей колхоза. Выступивший затем Иван: Иванович разбил это заявление.

— Мы с вами, Прохор Игнатьевич, не молоды, самолов не построим, привады толковой не выложим, крупной охоты не подготовим. А молодой Вихрев может это сделать. Почему мы ему все руководство волчьим вопросом поручаем? — Не только потому, что он прошел инструктаж и на эту работу уже закреплен документом облисполкома. А еще и потому, что он давно увлечен этой работой, он ее во сне видит. Причем тут молодость? Разве можно сомневаться в возможностях нашей советской молодежи! Что вы, Прохор Игнатьевич!.. Не ваш ли сын добровольцем на фронте был и вернулся с четырьмя орденами? А он только на два года старше Вихрева. Не ваша ли комсомолка Дуся Цепина лучшая огородница в районе? У нее некоторым агрономам не стыдно поучиться. Я бы, например, такой Цепиной не раздумывая свое колхозное огородничество доверил.

Прохор Игнатьевич завозился на стуле и кашлянул… А Иван Иванович продолжал:

— Волки принесли нашему животноводству громадный ущерб, а мы будем бездействовать? Не является ли это безделье признаком нашей некультурности и преступного благодушия? Нет, мы должны на борьбу с волками вложить определенные средства, а главное — создать свои кадры. Если потребуется, мы и свой колхозный окладной шнур сделаем, а из Вихрева вырастим окладчика. Пусть каждый волк, повадившийся на нашу территорию, найдет здесь свою гибель!..

Исполком сельского совета возложил на Вихрева организацию борьбы с волками по всему кусту колхозов. Колхозы выделяли нужный материал, рабочую силу, транспорт на строительство самоловов, прикрепляли своих охотников на уход за ловушками. Правления обязывались ежедневно по телефону или нарочным при подаче в сельсовет сведений по животноводству, одновременно сообщать о всех случаях появления волков. Запрещалось расходовать туши павшего скота без разрешения Вихрева, за исключением заразных случаев, когда применялась инструкция ветеринарного надзора.

Местным охотникам запрещалось ставить капканы у специальных привад на волков, выложенных для облавной охоты. Капканный промысел волка был поставлен под контроль и инструктаж Вихрева. Всем правлениям колхозов предложили немедленно проверить скотские загоны фермы и ликвидировать все возможности проникновения волков к скоту. Охрану скота обязали обеспечить надежными людьми и оружием.

Вихрев на каждом заседании очередного исполкома был обязан информировать об исполнении настоящего решения и о результатах мероприятий по борьбе с волками.

После памятного заседания исполкома сельского совета Вихрев энергично включился в работу.

Какие короткие дни! Он никак не укладывался в них и только ночью возвращался домой.

За ним был закреплен Крепыш — мерин шести лет. Он хорошо бегал, был вынослив, послушен. Зимой не боялся глубоких снегов.

В первый же день он на Крепыше проехал не менее двадцати километров, выбирая место для выкладки привады. Наконец остановился на небольшой возвышенности среди полей. Это в треугольнике между ропаками, Фирсовым ключом и колхозом им. Куйбышева. От дома до привады было не более трех километров. В двух километрах от нее проходила большая дорога в район.

На возвышенности росли одиночные березы. Этот участок не распахивался и покрытый кустиками полыни переходил к ропакам сначала в мелкую поросль осинника, а затем небольшой участок березняка. В сторону Фирсова ключа от участка шла лощина, а к колхозу имени Куйбышева метров за четыреста начиналось сухое болотце с зарослями тростника и смешанным лесом.

Тут было тихо и спокойно. Сена, дров или соломы близко не было и ездить сюда колхозникам было не за чем. Участок был с плотным грунтом, с прикрытием для подхода, хорошим обозрением окрестности и потому удовлетворял привычки волков. Именно в этом районе пересекались основные пути переходов зверей.

Дело было за мясом. Любимчик лежал там же. Волки вторично не приходили, только сороки и вороны тучей поднялись с поклеванной туши и Николай с одним колхозником поднял труп на телегу и отвез на возвышенность. Затем, отпустив колхозника домой, вернулся на Крепыше к Фирсову ключу и, перехватив веревкой брюшину жеребенка, протащил ее до привады, где и отцепил, не слезая с лошади. На второй день в сельсовете ему сообщили, что в Северном колхозе пала старая лошадь животноводческой бригады, и его ждут. После вскрытия трупа ветеринаром участка и составления акта, Вихрев в тот же день вывез тушу на приваду, а кишки протащил два километра, заехав от ропаков. Таким образом, привада была организована и Вихрев через день проверял ее.

В последующие дни в трех колхозах куста было построено пять тункинских ям и три волчьих садка. У каждой тункинской ямы был недалеко устроен ложный самолов, где внутри срубов разбросаны куски мяса, кишки и разлита кровь животных. У волчьих садков в коридорах также были разбросаны животные остатки, и дверцы пока не навешивались. Прикрепленные к самоловам колхозники-охотники были проинструктированы Вихревым и их работа ежедневно проверялась.

Николай обращал особое внимание на то, чтобы вся обстановка вокруг самоловов и внутри их носила характер естественной запущенности. Никаких следов человека не допускалось, везде притрушен навоз, а щепки, обрубки и прочие остатки строительства и свежая земля — убраны и замаскированы.

Однажды он приехал в Северный колхоз к охотнику Семену и позвал его осмотреть самолов. Поехали верхом. Тункинская яма была в 120 метрах от овцефермы. У окна сруба валялся окурок. Вихрев спросил:

— Ты курил? Подними окурок, не слезая с лошади!

Семен долго пыхтел, пока не приспособился и, наконец, подобрал сигарку.

— Запрещаю курить при осмотрах самоловов! Ты что думаешь, сюда на прогулку ездишь? А охотник называешься!.. Вон тот кусок откинь от сруба, он лежит неестественно!

Возвращаясь, Вихрев в 50 метрах от самолова обнаружил свежую палку, остроганную ножом.

— Кто здесь был?

— А я не знаю! — вскипел недовольный Семен.

— Как ты не знаешь? Ты здесь приставлен, должен все знать!

— Да ребятишки наверное бросили, подходили самолов смотреть!..

— Сегодня же узнай, кто был и запрети сюда ходить! Твой враг осторожен и хитер. А ты как простофиля. Смотри, я тебя за эти безобразия попрошу к Алексею Николаевичу!

Вихрев был строг.

В своем колхозе у него было построено три самолова. Волчий садок и тункинская яма у скотоферм и одна тункинская яма на старом скотомогильнике. Он сам обслуживал эти самоловы. В дальнейшем, когда начнется капканный промысел волка, он решил передать их под наблюдение коновода Васи.

Прошла неделя. Проверяя приваду, Вихрев заметил какое-то особое возбуждение сорок и ворон. Он повернул Крепыша и стал подъезжать к возвышенности. Еще издали заметил, что туши жеребенка уже не было, а лошадь была повернута головой к осиннику. Сомнений не было. Волки были у привады и основательно ее опустошили. Он сделал круг, но никаких следов не заметил. Возбужденный и радостный, поспешил в колхоз им. Куйбышева. Здесь тоже новость. Ночью в ложном самолове… тункинской ямы была пара волков. Они вытащили из сруба грудинку павшей овцы и крепко закусили, оттащив мясо на отвал скотофермы. Прикрепленный к самоловам, Сергей Пахомов готовился открыть замаскированный самолов, посадив в него на ночь козленка. Вихрев одобрил его подготовку, вместе с охотником еще раз осмотрел и проверил самолов.

— Собаки здесь бывают? — спросил он Сергея.

— Один кобель Пиратка ходит, сегодня я скажу, чтобы его привязали, а то еще залезет в самолов.

— Правильно!

Вернувшись вечером домой, он прибрал Крепыша и вошел в избу. Обняв мать, долго кружил ее и выкрикивал: «Волки пришли! Волки пришли!».

— Да отпусти! Совсем меня растрепал… какие волки, куда пришли?

Он посадил раскрасневшуюся мать на скамейку и рассказал о своих новостях.

— Ну и что же? Надо сначала поймать их, а потом радоваться.

— Теперь, мама, скоро ловить будем. Дело к этому идет!

— Посмотрю я на тебя, Николай… Женить тебя надо! Нюра сегодня опять заходила, с Васильевым скот переписывают. Хорошая девушка…

— Жениться я сейчас, мама, не буду, ростом еще не вышел, — отшучивался Николай. — А с Нюрой мы часто видимся на комсомольских собраниях. Она, мама, действительно хорошая девушка. Мы друзья…

В этот вечер он долго сидел и шутил с матерью, а ночь не спал. В дремоте ему представлялись волки, то прыгающие в яму самолова, то потащившие привалу в ропаки. Рано утром, проверив свои самоловы, Николай уехал к Пахомову. Волки не приходили. Сергей говорил:

— А козленок кричал исправно. Скучно и страшно видно ему одному в этой клетке. Я два раза ночью выходил на прогулку, слушал. Сегодня придут, проголодаются.

Когда Вихрев приехал к приваде, в воздухе закружились снежинки. К вечеру пошел настоящий снег. Свинцовое небо прижималось к полям. Сороки тихо сидели на побелевших деревьях.

Опять бессонная ночь…

На рассвете, заглянув в окно, Николай увидел всё побелевшим, снег выпал на пять сантиметров. При проверке оказалось, что у волчьего садка сильно наследила лисица.

— Удивительно, — подумал охотник, — после первого снега, звери обычно лежат сутки, а то и больше.

У ложного сруба тункинской ямы на скотомогильнике был волк одиночка, но не заходил в сруб, а поглодав старые кости, ушел к деревне, где ему удалось разорвать собаку.

Напоив Крепыша и дав ему овса, Николай позавтракал и вскоре выехал в объезд участка на весь день. Крепыш весело бежал. За деревней Николай обогнал обоз колхозников на санях, который вышел за кормами для скота.

Первый снег, первый санный путь! И такое тихое, радостное помолодевшее утро…

Николай заехал в колхоз имени Куйбышева.

Пахомов выбежал на крыльцо.

— Ты что сегодня долго?..

— Сидит один!

— Кто сидит?

— Волк, говорю, в самолове сидит! Сейчас только оттуда. Никому еще не говорил.

Они приехали к ловушкам. С лошади Вихрев заглянул в сруб. В яме, ломая маскировочный хворост, закидался волк. Наконец он с прижатыми ушами забился в угол, обнажив клыки.

— Ура, Сергей! Не пропали наши труды. А второй?

— Второй долго крутился и к утру ушел. Что, стрелять будем?

— Только пулей, а то разобьем всего.

Через полчаса они управились с волком и вытащили его тушу из ямы. Это была молодая волчица.

Охотники долго возились, заново маскируя яму и свои следы. Местами они присыпали свежего навоза и, наконец, протащили по земле верхом на лошади парную брюшину овцы, только что забитой в колхозе. Брюшина и кишки были брошены у окна сруба.

В Северном колхозе у Семена волки все еще не были, ловушки покрыло снегом. Сороки расклевали кишки приманки и с шумом поднялись навстречу охотникам. Вихрев посоветовал Семену привести сюда собаку, чтобы она посильнее последила и поела приманку, а затем ее привязать.

Уже после обеда, Николай поехал к приваде. Делая круг, он пересек волчью тропу. Звери прошли к приваде от ропаков. Вскоре он встретил и выходные следы. Волки ушли с привады в смешанный лес к колхозу им. Куйбышева. Звери иногда шли след в след, перемешав на пашне снег с землей, а местами расходились. Здесь молодые, видимо, играли, а старики делали короткие лежки. Проехав вдоль следов и несколько раз проверив, Вихрев насчитал одиннадцать волчьих следов.

Одиннадцать! Кто же это? Беспалая волчица с выводком? Он продолжал осторожно следить и в одном месте обнаружил крупные длинные следы волчицы, без когтей у задней лапы.

Она!..

Приглядываясь и изучая следы, он также определил, что кроме волка и прибылых с волчицей были в одной стае переярки. Но сколько отдельно прибылых и переярков, он твердо не решил. Близко и много натаптывать следы он воздержался, чтобы не навести на подозрение хитрую волчицу, и закончил объездной круг, проверив издали приваду. На возвышенности валялись только отдельные мелкие части привады.

Нужно было подложить мяса, но где его взять? Падежа крупного скота во всех трех колхозах не было.

Вечером Вихрев заехал прямо на квартиру к Ивану Ивановичу, которому рассказал о первом убитом в самолове волке и новостях на приваде. Он попросил мяса для поддержания привады.

— Надо мяса? Да. Продолжать прикормку необходимо. Первый снег не надежен. Если сейчас вызвать инструктора, то пока он приедет, снег может растаять и охота сорвется. Мясо… Мясо… Хорошо, завтра утром проверишь самоловы, а в обед с Крепышом подъезжайте на санях к правлению. Значит одного сегодня поймали? Замечательно! Ты знаешь как это поднимет авторитет твоей работы? Не забыл Прохора Игнатьевича? Ну, поезжай отдыхай, намотался, ты наверное со своими волками. Одиннадцать штук. Вот банда, так банда!

И он, прощаясь, крепко пожал ему руку.

Утром подморозило. Волки наследили у самоловов всех колхозов. Николай навесил дверцы у волчьих садков и открыл окна у тункинских ям. Аккуратно к обеду он вернулся домой и запрёг Крепыша в сани. В правлении Иван Иванович дал ему записку в животноводческую бригаду.

— Вот распоряжение на дополнительную подводу и отпуск мяса. Можешь взять лошадь и быка.

— Как это… откуда они?

— Вчера вечером я по телефону говорил со многими правлениями колхозов. А ночью специально высылал подводы. Из колхоза «Заря», привезли лошадь, а из «Авангарда» взяли рабочего быка. Теперь мы с мясом.

Между прочим, секретарь просил позвонить, когда будет облава. Из района хотят приехать на охоту начальник райвоенкомата и предисполкома Райсовета. Надо это устроить.

— Устроим. Договоримся с инструктором.

— Хорошо. Как самоловы сегодня?

— Волки везде наследили. Сегодня ночью будут открыты с приманками все ловушки.

— Ты не подсчитывал, сколько у нас сейчас волков бродит?

— Одиннадцать на приваде, в Северном появилась новая стая в шесть штук; из соседнего района подошли четыре, своих еще пара и три одиночки. Итого двадцать шесть.

— Здорово! Им прокормиться — надо две коровы в день.

— Я замечаю, Иван Иванович, что совсем не стало козлиных следов… и зайца мало. Всех, видимо, волки порвали да разогнали!

Николай вывез на приваду обе туши. Волки в эту ночь не приходили. Видимо ушли куда-нибудь на проверку своих старых кормовых мест. Молодой охотник задумался. Неужели где-нибудь близко имеется ещё привада? А вдруг они совсем бросят район и перекочуют? Не может этого быть. Сколько ночей они здесь спокойно кормились и не забудут этой тихой, безопасной полянки…

Лошадь и бык были сброшены с саней и запасная подхода ушла на большую дорогу. Николай затрусил свежим навозом вынужденные следы людей, сделанные при свалке туш и остановился с Крепышом посмотреть работу волков у привады. От туш остались головы, крупные кости, обрывки кож… Все остатки были растащены по полянке, утоптанной сплошными следами зверей. Во многих местах виднелись лежки отдыхающих зверей и черные пятна разбросанной когтями земли…

…Когда вечером Вихрев садил в ловушки живые приманки, пошел ровный густой снег…

Следующий день принес большие радости.

В его волчий садок, где сидела лохматая Собачонка Вохминцева, попал старый беззубый волк. А в Северном колхозе у Семена в тункинскую яму заскочил переярок.

На привадку опять приходила с выводком старая волчица и ушла на дневку в смешанный лес. Победа!..

Свежий снег выпал на пятнадцать сантиметров, и к вечеру подул холодный северный ветерок.

После совета с Иваном Ивановичем была составлена и послана телеграмма инструктору.

Павел Андреевич, с тремя охотниками челябинцами и снаряжением, приехал к вечеру. Подводы привернули к правлению, где их встретили Вихрев, Иван Иванович и другие колхозники. После знакомства и первых общих разговоров, Иван Иванович распорядился проводить всех прибывших на квартиру, закусить с дороги, а затем предложил собраться у него побеседовать.

Так и сделали. Остановились у Вихрева. У него была большая свободная комната, теплая и тихая. Мать Вихрева, Матрена Ивановна, была хлебосольной хозяйкой и умела принять гостей.

Еще утром ее вызвал Иван Иванович и отпустил со склада для охотников мяса, сала, муки, молока… Охотники от хорошего обеда, теплого приема и выпитой чарочки совеем повеселели, разговорились.

Павел Андреевич подробно расспросил Николая о всех его подготовительных работах и мероприятиях. Похвалил за самоловы и организацию привады.

Скоро все собрались у Ивана Ивановича. Павел Андреевич спросил Вихрева:

— Вы не проверяли, где волки ложатся на дневку?

— Хорошо не знаю. Я не решился делать объезд и точно определить лежку, чтобы случайно не спугнуть их. Но уходят они в смешанный лес по направлению к колхозу имени Куйбышева.

— А приходят откуда?

— Всегда со стороны ропаков.

— Это что, на землях вашего колхоза, Иван Иванович? У вас можно посмотреть план участка землепользования? Есть такой план?

— Есть и колхоза и района. Пожалуйста!

Все нагнулись к картам. Вихрев нанес точные отметки привады, линии входных и выходных следов.

— Интересно, — сказал инструктор. — Смешанный лес протянулся почти на два километра. Волчица днюет, видимо, в нем. Но вечером куда-то уходит и… к утру на ранний завтрак приходит к приваде из ропаков. А где, Николай, было ее гнездо?

— Вот, на острове. Это весеннее, а куда потом были перенесены щенки — не знаю. Где-нибудь тоже в ропаках.

— Вероятно, семья не совсем еще забыла свой родной угол и посещает его ежедневно. Между прочим, я первый раз буду проводить такую раннюю крупную облаву по белой тропе в конце октября.

Помню, только раз было дело десятого ноября, а то все позже.

— А что шкуры у них сейчас выходные уже, Павел Андреевич? — спросил один из охотников.

— Николай ответит. Он на этих днях поймал зверей в самоловы.

— Шкуры еще не выходные, — сказал Вихрев.

— Это, конечно, зависит не только от времени, но и от питания, — добавил инструктор.

— Значит завтра делаете облаву? — спросил Иван Иванович.

— Завтра мы с Николаем-сделаем разведку на дневку, постараемся обложить зверей, а облава… как позволит время; может быть и послезавтра.

— А звери не могут ночью вырваться? — задал вопрос Иван Иванович.

— Бывают единичные случаи, но редко.

— Интересно! Такой хитрый зверь и так боится флажков! А сколько стоит такой шнур?

— У меня длина шнура три с половиной километра. Форма флажков прямоугольная, размер полный — тридцать пять на пятнадцать сантиметров, пришиты через метр. Значит требуется шнура три тысячи пятьсот метров и красного материала сто восемьдесят квадратных метров.

— Только? Значит трем колхозам не тяжело завести такой шнур! Дело за окладчиком. А волков у нас хватит. Вот Николай подсчитал, что на территории нашего Совета их сейчас бродит двадцать шесть штук.

— Двадцать четыре осталось, Иван Иванович, — вставил Вихрев.

— Правильно. Двух убили после учета. И эти волки за год на территории Совета похитили скота столько, что… — он задумался, — что хватило бы построить не менее десяти окладных шнуров со всеми прочими принадлежностями.

Они разговаривали часа два, наконец решили расходиться, отдыхать.

— А из района охотников вызвали, Иван Иванович? — вспомнил Вихрев.

— Вызвал, завтра приедут.

— Кто это? — спросил инструктор.

Иван Иванович объяснил и в свою очередь спросил:

— Вы не возражаете, Павел. Андреевич?

— Я сейчас не скажу, какой у нас будет оклад и стрелковая линия. Но вообще не возражаю. Пусть приезжают.

Они вышли на улицу. Ночь была холодная. На небе мерцали далекие, яркие звезды.

Инструктор с Вихревым выехали на Крепыше. Лошадь весело бежала, отфыркиваясь и кося глазом на седоков.

— Отфыркивайся, Крепыш, здесь, а то там при окладе шуметь нельзя, — шутил Николай.

— Замечательная лошадь, — похвалил инструктор. — Это что, постоянно прикрепленная?

— Да, охотничья.

Делая круг по старому следу, они вскоре пересекли свежую входную волчью тропу.

— Вот они, дорогие… завтракать пришли. — Инструктор встал в санях на ноги и взглянул в сторону привады, на смешанный лес. — Давай ориентируемся. По плану я помню, что там, в углу, где выступают крупные березы, должна быть дорога поперек леса.

— Да.

— Это почти на километр от привады, немного больше. Мало… надо будет первый объезд сделать дальше. Там проехать можно?

— Крепыш везде пройдет, Павел Андреевич.

— Хорошо. Держи на этот угол.

Они тихо ехали в двухстах метрах от кромки смешанного леса. Подъехав к лесной дороге, инструктор опять огляделся и махнул рукой дальше. Проехав еще метров шестьсот, где лес уже переходил в отдельные колки, они повернули вправо и стали пересекать лес Это было рискованно, так как волки могли лежать близко в этом краю леса, но окладчик, видимо, имел какое-то особое чутье и опыт, и они подсказали ему, что волки здесь не лягут. Вскоре они наехали на волчью выходную тропу. Павел Андреевич наклонился с саней, смотрел следы, щупал их пальцами…

— Старые… трогай дальше.

Они выехали из леса.

Следов больше не попадалось. Волки лежали в лесу, но если делать оклад отсюда, то шнура могло не хватить. Инструктор решил второй раз пересечь лес по оставшейся сзади лесной дороге. Они тихо двинулись дальше и, выехав на лесную дорогу, круто повернули вправо и стали вторично пересекать лес.

Крепыш шел тихо, настораживая уши и мягко ступая в снег. Инструктор не спускал глаз с дороги и часто вглядывался в левую сторону леса.

Вот опять выходная тропа, — следы были старые. Они благополучно пересекли лес по дороге и выехали на поле.

Впереди виднелась полоска их санного следа. Они повернули влево и поехали вдоль кромки леса. Вскоре лес стал ниже, реже и впереди показался тростник сухого болотца. Опять не круто завернули влево, пересекли свежую входную тропу волчьей стаи и выехали в поле. Опять осторожный некрутой заворот влево и вдоль кромки леса. Доехали до своего поворота на лесную дорогу. Никаких свежих волчьих следов им больше не встретилось.

Волки были в кругу. Улыбающийся инструктор, блестя глазами, шепнул Вихреву:

— Тихонько двигай лошадь по нашему следу. Спускай с катушки шнур, побрасывай тычки, а я пойду сзади, буду навешивать.

Так они двигались, развешивая шнур, торопясь офлажить наиболее слабый участок — выходной след в сторону от ропаков. Инструктор подвешивал шнур с расчетом, чтобы флаги висели на высоте морды зверя. Вдоль лесной дороги они протянули шнур по правой стороне зарослей, чтобы волки, выходя на дорогу, еще издали увидели его. Там, где было не на что нацепить шнур, Павел Андреевич навешивал его на тычки, которые ему сбрасывал с саней Николай. Эти тычки были приготовлены заранее и их было до 500 штук. Они старались линию оклада вести ровную, без зигзагов и мешков, так как последние способствуют прорыву зверя. По кромкам леса шнур был навешан на полыни, кустиках и тычках на десять-двенадцать метров от леса, опять-таки с целью, чтобы волки, двигаясь из круга везде, еще издали, видели эти страшные для них красные флажки со смешанным запахом керосина и пороховой гари.

Оклад был офлажен. Самая ответственная часть работы выполнена. Павел Андреевич взглянул на солнце и с мокрым лбом присел покурить на сани.

— Ну, вот, сейчас мы проверим каких волков обложили, а потом посмотрим стрелковую линию и номера.

Они проехали обратно по своему следу на волчью входную тропу и повернули к приваде вдоль нее.

Вскоре тропа разошлась на отдельные звериные следы. Павел Андреевич долго ходил, разглядывал их, и вернувшись к саням, сказал:

— Беспалая волчица, старый волк, пять прибылых и четыре переярка. Из молодых один, видимо, большой любитель покушать и поиграть, он унес с собой на лежку кость от привады.

Вихрев, восхищенно посмотрел на инструктора и подумал: «Как по книге читает».

Вернувшись к флагам, Павел Андреевич осмотрел стрелковую линию и заметил будущие номера. Оклад имел «нагонистую»[2] форму к входной тропе и ее можно было считать основным ходом-лазом для стаи. У тропы был хороший куст мелколесья с сухим тростником. Далее вдоль линии также имелись хорошие укрытия для номеров. Длина стрелковой линии не превышала трехсот метров. Перед намеченной стрелковой линией были небольшие полянки среди мелкой негустой поросли молодняка осины. Участок позволял издали заметить волков и хорошо простреливался. Инструктор определил для стрелковой линии пять номеров.

— Вот удачно… если приедут из района, то как раз пять стрелков набирается, — подумал он и тихо сказал Николаю:

— Ну, уже поздно. Сегодня охота не состоится. Поедем домой.

Николай завернул Крепыша и пустил его полем на большую дорогу.

Когда лошадь круто повернула и подбежала к воротам, навстречу окладчикам оживленно выбежали охотники и забросали вопросами:

— Как обложили?

— Когда едем?

— Много волков?

— Оклад большой?

— А мы тут чуть с тоски не умерли… скорее рассказывайте.

Слезая с саней, Павел Андреевич, в свою очередь, спросил:

— Из района приехали?

— Давно… тоже ждали, ждали и ушли к председателю.

Матрена Ивановна быстро собрала на стол.

— Проголодались-то наверное как!.. Садитесь.

Умывшись, окладчики сели за стол и, усердно работая ложками, начали рассказывать и отвечать на вопросы.

— Обложили удовлетворительно. Длина, оклада два километра с половиной, поедем утром, волков точно одиннадцать. Стрелковая линия в пять номеров. Особенно ответственный номер у лаза входной тропы.

— Гнать будем на входную тропу? Почему не по линии хода зверя?

— Так заставляет обстановка.

Окончив обед, Павел Андреевич послал Вихрева к Ивану Ивановичу с просьбой подобрать и прислать для инструктажа шесть человек загонщиков, а к утру нарядить четырех лошадей.

В избу вошли председатель райисполкома и начальник райвоенкомата. Опять вопросы, охотничьи шутки, прибаутки.

— Мы в районе были очень удивлены и обрадованы, что именно в этом совете борьба с волками приняла такой размах и организованность. Мне понятно, что дело тут не только в помощи Челябинска и активности председателя колхоза, но и… в исключительной энергии и способностях комсомольца Вихрева, — сказал предрайисполкома.

Матрена Ивановна вспыхнула и в волнений опрокинула чашку с ложками.

— О, еще гости будут, — смущенно сказала она, собирая ложки с пола.

Все улыбнулись.

— Я не ошибаюсь, Павел Андреевич? — повернулся к инструктору председатель исполкома.

— Нет, не ошибаетесь, Николай замечательный парень. Из него толк будет!

— И мне, признаться, было стыдно за нашу районную пушнозаготовительную контору, когда опять-таки здесь, у Ивана Ивановича, зародилась мысль о постройке межколхозного окладного шнура. У нас до сих пор его нет даже в районе.

Матрена Ивановна зажгла лампу. В избу вошли назначенные загонщики и Вихрев.

— Иван Иванович вот их выбрал… отбою нет. Как узнали на что народ нужен — все просятся на облаву, — улыбаясь сказал Вихрев, здороваясь с гостями.

Павел Андреевич сразу начал инструктаж. Заканчивая, он еще раз повторил загонщикам:

— Главное — дисциплина. Держать правильно интервалы, зря не кричать, слушать мою команду и распоряжения по цепи. Сначала, как встанем в цепь, будем тихонько перекликаться, по дереву постукивать, а потом уже по моей команде пойдем в загон, не торопясь. Двигаться вот так зиг-загами. По моей команде усиливать разговор и перекличку. Понятно?

Загонщики разошлись по домам.

Окладчик оглядел охотников и спросил:

— А вас проинструктировать? Охота, товарищи, крупная, ответственная. Челябинцы Власов, Козлов, Полянский на облавах бывали неоднократно, правила знают, а вы?

Он повернулся к гостям из района.

Предисполкома за себя и товарища ответил, что на облавных охотах они бывали, но лишний раз выслушать правила от руководителя облавы необходимо.

Павел Андреевич рассказал и подчеркнул:

1. Не сходить с номера до копна охоты. Стрелять только волка. Ружье заряжать на номере. Разрядить после облавы по сигналу окладчика.

2. Прекратить всякую стрельбу, как появятся загонщики.

3. Не стрелять по направлению соседнего номера.

4. Хорошо замаскироваться на номере, особенно нижнюю часть туловища до груди. Стоять неподвижно. Головой не вертеть и осматривать сторону оклада только глазами Курки взвести и быть готовым к выстрелу, как только начнется гон.

5. Напускать волка ближе. Стараться убить первого волка, так как им обычно бывает старая волчица.

Начальник райвоенкомата заметил:

— На всякий случай я взял и винтовку, может быть пригодится.

Павел Андреевич с улыбкой ответил:

— Нет, не пригодится. Оставьте ее дома, капитан. Нарезное оружие на облавах запрещается. Пуля летит далеко и очень опасна для загонщиков.

Оживленная беседа затянулась. Охотники разбились на группы. Вихрев что-то оживленно рассказывал предисполкома.

Инструктор у стола рвал бумагу и писал, затем, поднявшись, объявил:

— Прошу к столу, товарищи! У нас в стрелковой линии пять номеров. Первый номер на правой, западной стороне. По принятому обычаю, прошу каждого вытянуть номер. Я с Вихревым буду в загоне.

Охотники оживились. Каждый, подойдя к шапке Павла Андреевича, доставал свернутую бумажку и объявлял свой номер. Инструктор проверял. Номера выпали: первый Полянскому, второй начальнику райвоенкомата, третий Власову, четвертый председателю райисполкома, пятый Козлову.

Охотники обсуждали выпавшие номера и забрасывали инструктора вопросами об особенностях обстановки каждого номера, лучшей маскировки на нем.

Шел уже первый час ночи. Павел Андреевич посмотрел на часы.

— Спать пора, товарищи! Уже поздно, у охотников голова должна быть свежей, а нервы спокойными.

Все согласились. Стали укладываться на ночлег. Районные гости ушли ночевать к председателю колхоза.

Волчья стая лежала почти в центре оклада, на небольшой поляне. Здесь по краям росли высокие березы, а внизу были кусты шиповника и малины. Солнце пригревало эту тихую спокойную лежку и надоедливые сороки не беспокоили зверей. Волки лежали свернувшись клубками, спрятав нос в густой мех. Только настороженные уши иногда шевелились, чутко охраняя их сон.

Один Черногривый лежал на брюхе, далеко вперед вытянув лапы и положив на них острую морду. Он щурил глаза и в дремоте видел самого маленького из прибылых, крепко спавшего против него с зажатой лапами костью. Малыш часто вздрагивал во сне, а проснувшись обнюхивал и облизывал косточку. Успокоенный, он опять засыпал.

Когда косые лучи солнца заиграли в ажурных вершинах берез, долго прислушивавшийся Черногривый поднялся, вытянул передние, потом задние ноги и сел, повернув морду в сторону привады. Он ясно расслышал далекий шелест мерзлого тростника в сухом болотце и затем шум полозьев… Поднялась и Беспалая. Зашевелилась вся стая. Одни волки мочились, другие потягивались или яростно чесали паразитов. Волчица настороженно легла, повернув голову к подозрительному шуму. Но все успокоилось. А через полчаса опять раздался шорох уже в другой части леса.

Обеспокоенная волчица поднялась и повела стаю по старому выходному следу, чутко прислушиваясь и вглядываясь вперед. На просеке лесной дороги она неожиданно увидела цепь флажков и почуяла их пугающий запах… Она легла, наблюдая за ними. Но вот ее глаза заметили ниже флажков следы и тогда, приподнявшись, она поползла от них назад, прикрываясь кочками осоки и кустарником. Отойдя в оклад, волчица повела стаю в сторону ропаков, но и тут за кромкой леса были и следы человека, и цепь флажков.

С поднятой на загривке шерстью она опять отошла в оклад, забилась со стаей в заросли и залегла, решив в темноте ночи обмануть страшного человека и увести стаю. Но вот пришла ночь, а с нею и новые неоднократные попытки волчицы выйти из окружения флажков. Не найдя выхода из круга, стая забилась в чащу оклада и там пролежала до утра, напряженно прислушиваясь к ночным шумам и звукам. Волки не подавали голоса, молодые не играли; Малыш потерял косточку и не решался отойти на ее поиски, несмотря на сильное чувство голода…

А утром, когда налетевшая стайка чечоток стала оживленно околачивать березовые сережки, волки опять уловили далекие шорохи.

Вдруг волчица ясно услышала вдоль лесной дороги постукивание лесорубов по дереву и голос человека. Это ее несколько успокоило, это ей было понятно, люди пришли рубить лес и в их перекличке ничего не было страшного.

Постукивание и голоса людей приближались. Волчица вывела стаю из чащи и медленно направилась дальше от людей в сторону привады.

Люди шли, и голоса их усилились, волчица вышла на свой входной след в оклад и, настороженно вглядываясь вперед, направилась к сухому болотцу. Временами, оглядываясь, назад, она видела след в след идущую за ней стаю с откинутыми назад ушами. Вот лес стал реже, впереди замелькал сухой тростник. Скоро выход в поле. Волчица не любила открытых мест, когда близко были люди, Она остановилась у группы мелкого осинника и… в этот момент грохнул выстрел, за ним второй… Волчица запрокинулась назад, затем сделала громадный прыжок и на махах пошла обратно в оклад… Люди кричали… они были близко, но сзади опять раздавались выстрелы и она в крайней панике с диковращающимися глазами, прижатыми ушами, ураганом проскочила возле кричащего человека. Везде были следы людей, она перепрыгивала их и, в ужасе наскочила на линию флажков. Нырнув под шнур и злобно ляскнув зубами, понеслась дальше и молодой снег закружился за нею белым клубом…

А у охотников в это ясное солнечное утро произошли следующие события. Не доезжая до оклада на полкилометра, инструктор остановил лошадей у одиночных березок, где и оставил с ними подводчика. Собрав охотников и загонщиков, он еще раз предупредил их:

— Итак, товарищи, не говорить, не кашлять, не курить. Смотрите под ноги, — двигаться бесшумно.

Гуськом прошли к сухому болотцу. Окладчик направил Вихрева и трех загонщиков в обход левой стороны к лесной дороге, а сам от линии флагов прошел к прикрытиям, в оклад и бесшумно расставил охотников на стрелковую линию согласно номеров в оклад, за линией флагов.

Затем, забрав остальных трех загонщиков, он также в обход оклада прошел с ними к лесной дороге. Оставив одного загонщика у линии флагов, он пошел по лесной дороге дальше, через каждые восемьдесят шагов устанавливая загонщика. Так он дошел до центра леса, где встретился с Вихревым, который на том же интервале уже расставил своих загонщиков и ждал его. Подойдя к Николаю, инструктор спросил:

— Выходных следов из оклада не видели?

— Нет.

— И у меня нет. Волки здесь. Начинаем гон. Разойдемся в свои стороны шагов на тридцать, сорок. Следи за своей цепью!

Инструктор постукал палочкой по дереву. Не очень громко крикнул, попросил передать перекличку по цепи. Затем опять стукнул по дереву.

— Начинай!

Цепь двинулась в оклад.

В это время Власов уже закончил маскировку и зарядил двухстволку. Он огляделся. Справа и слева виднелись соседние номера. Впереди, немного вправо, метрах в двенадцати был куст мелколесья. Из-за него выходила входная волчья тропа. Она пересекла стрелковую линию всего в пяти метрах от него. Он внимательно осмотрел впереди все особенности участка, прикинул расстояния. В это время начался гон. Власов взвел курки и подготовился к выстрелу. Шум гона нарастал: где-то впереди и справа захохотала поднявшаяся белая куропатка.

И в это время он увидел серо-желтые тени. Стая волков остановилась в двадцати пяти метрах от него… звери шли гуськом, след в след. Три головных волка успели пройти и остановились за кустиками мелколесья, а задних еще не было видно.

По прогалине кустов на чистом месте стояли четыре волка, из которых задний был громадного роста. Волки смотрели в его сторону.

Мелькнула мысль: «Впереди волчица; подождать, когда сна выйдет из куста». Но вот один из волков шевельнулся и повернул голову. Как молния мысль: «Звери сейчас бросятся в сторону, они видят меня, надо стрелять!..»

Он прицелился в голову большого волка и нажал спуск. Толчок в плечо. Затем быстро перевел ружье и, поймав на мушку фигуру ближнего волка, вторично нажал на спуск. Опять толчок в плечо. Власов сдублетил патронами с бездымным порохом и поэтому ясно видел, как большой волк после выстрела сделал влево прыжок и зарылся тушей в кустарник. А ближний волк запрокинулся назад, затем прополз несколько метров и свалился набок. Быстро сменяя патроны, он также видел, что головные волки, не выходя из-за кустарника, бросились в оклад, а два волка, оставшиеся на прогалине, шарахнулись от убитых товарищей и замахали влево, вдоль стрелковой линии. Затем дважды выстрелил левый сосед — предисполкома, потом дублет Козлова на пятом номере. Шум гона усилился. У загонщиков на фланге раздались крики: «Вот они! Держи, держи!..» Потом вскоре, справа на втором номере резко щелкнули два выстрела военкома, и стрелковая линия затихла. Из оклада вышли Павел Андреевич и Вихрев.

«Власов сдублетил патронами с бездымным порохом».

Прорвавшись через цепь флажков, Беспалая бежала в панике более километра. Затем бег ее замедлился и на одной возвышенности она встала. Повернувшись всем туловищем, оглянулась. Далеко сзади по ее следу бежали прибылые. Это был кобель Малыш и волчица Серая.

Хватая разгоряченной пастью снег, Беспалая легла на брюхо и дождалась волчат. Добежав до матери, они улеглись рядом, тяжело дыша и выбросив красные подвижные языки. Они также насторожили уши на свой след. Хотя опасность более не угрожала, однако, волчица, передохнув, встала и побежала трусцой дальше.

Ропаки остались слева. Старая волчица уходила на северо-восток. Тройка потрусила еще километров шесть и залегла у опушки леса. Беспалая все оглядывалась на свой след и напряженно ждала… Кого?, Может быть Черногривого, может быть волчат… Она часто меняла лежку. Вечером к ним прибежали два оставшиеся в живых переярка — кобель Белобрюхий и волчица Лобастая. Они тоже нашли мать по следу. Волки обнюхались. Малыш, забыв старые обиды, ласкался к Белобрюхому, пока тот не показал свои белые острые клыки. Беспалая ждала, но больше никто не вернулся… Наконец волки поднялись и старая волчица повела их дальше. Стая начала суровую, бродячую жизнь, полную событий страшных и простых, полную дней невероятного голода и невероятного обжорства.

В эту ночь волки прошли более двенадцати километров. Они разрыли один скотомогильник и поглодали старые кости, но голод не утолили и утром залегли у перелеска выпасных лугов конефермы «Красный Асбай».

Беспалая вспомнила, что однажды здесь зимой она разорвала двух молодых лошадей, и вся ее стая успела поесть, пока не приехали люди. Они отобрали ее мясо.

Она лежала на брюхе, вытянув передние лапы и злыми, голодными глазами, наблюдала за выпасом.

Почти в центре лугов одиноко стоял летний вагончик, в который заходили греться коневоды, пастухи. Вокруг вагончика и ближе к Беспалой виднелись снежные бугры и пятна желтой травы, выбитой копытами лошадей на тебеневке[3].

Обстановка была все та же, что и в прошлую зиму.

Пара сорок обнаружила лежку стаи и надоедливо стрекотала, крутясь над нею. Иногда сороки присаживались на валежник и Малыш злобно бросался к ним, взметнув лапами комья снега.

Но вот вся стая насторожилась, у Беспалой зашевелился кончик хвоста и она положила голову на лапы… на выпасах появился табун лошадей, и они бежали к вагончику. За табуном верхами ехали два человека. Лошади рассыпались по лугу и начали выбивать копытами траву из-под снега. Коневоды объехали табун и один из них повернул в лес, где вырубил вязанку сушняка. Наконец, люди привязали верховых лошадей и зашли в вагончик, из трубы которого вскоре пошел дым. Пора!..

Волчица поднялась и, выбирая прикрытия, повела стаю к лошадям. Выйдя на чистое место, она оглянулась на стаю и бросилась к табуну.

Голодные звери неслись, как ураган. Лошади заметили их, когда Беспалая была уже рядом. Началось замешательство, паника. Храп и ржание лошадей скоро перешли в какой-то дикий рев и кони, сминая друг друга, бросились к ферме.

Беспалая отбила одного полуторагодовалого жеребенка и, наскочив сзади громадным прыжком, впилась ему а промежность, а Лобастая и Белобрюхий повисли на шее. Жеребенок споткнулся и на него навалилась вся стая…

Люди выскочили из вагончика с криком, сели на верховых и старались повернуть их к жеребенку, но лошади не слушались и бились на месте. Тогда старший коневод сделал выстрел.

Беспалая отскочила от мертвого жеребенка, подняла голову и злобно смотрела на людей… Она не убежала! Взлохмаченная, с голодными, горящими глазами и окровавленной, оскаленной мордой она была страшна.

Пастухи повернули лошадей и поскакали за табуном. В это время впереди произошло замешательство. Тройка новых волков выскочила из перелеска и понеслась во фланг табуну… Люди опять выстрелили и вскоре все скрылись за поворотом поляны. На выпасных лугах крутились три волка. Вот они остановились и заметили стаю Беспалой, рвущую жеребенка. Бросились к ней. Старая волчица, завидев волков и поняв их цель, грозно зарычала и обнажила зубы.

Тогда Белобрюхий выскочил вперед и с прижатыми ушами и вытянутым хвостом подошел к переднему волку. Они стояли рядом и с напряженными мускулами обнюхивали друг друга. В следующий момент рослый волк ляскнул зубами, и Белобрюхий отлетел в сторону. Это было сигналом. Беспалая в три прыжка накрыла пришельца и смяла его под себя. Стаи сшиблись. Начался жуткий бой за мясо, за жизнь… Волки с глухим рычанием рвали друг друга. Вскоре снег окрасился кровью. По лугу катились, под гоняемые ветром, клочья волчьей шерсти. Беспалая победила… Пара волков бежала с поля, оставив на снегу вожака. Он был разорван.

Падал снег, ровный, пухлый. Итти было тяжело и волки менялись местами. То впереди шла Беспалая, то ее место занимали Белобрюхий или Лобастая. Шли след в след. Впереди замигали огоньки деревни.

В этот вечер овчарница Фатима торопилась домой и, уходя с фермы, забыла повернуть вертушек и запереть ворота. Ферма была построена небрежно и не было принято мер по охране скота от волков. Крыша соломенная, стенки из плетня с навозом.

Стая обошла ометы ржаной соломы и направилась к ферме. Овцы мирно жевали сено у ясель и ароматная теплота сочилась через плетень, раздражая голодных зверей Беспалая вскочила на крышу и пробежала по ней, осматривая окрестность.

Ничего опасного. Она соскочила обратно и обежала кругом фермы. Все спокойно. Людей нет. Человек совсем недавно ушел отсюда, оставив на снегу след натоптанными в навозе валенками.

Беспалая опять вскочила на крышу и, принюхавшись, в одном месте, стала быстро раскидывать лапами снег и солому. Вот теплый, дурманящий воздух ударил ей в нос, она просунула морду и увидела овец… Вытащив голову обратно и взглянув на Лобастую, она вновь заработала лапами и… прыгнула вниз.

Поднялся шум и крик ярок. Волчица рвала овец и они гурьбой навалились к воротам.

Лобастая уже хотела прыгнуть за матерью, как услышала, что ворота распахнулись, и овцы всей массой выскочили в пригон, огороженный жердями. Тогда она, а за нею Белобрюхий, Малыш и Серая спрыгнули с крыши и врезались в овечью массу…

Звери рвали молча и злобно, все больше и больше шалея от этого обилия крови и теплых трепещущих туш. Часть овец бросилась обратно в ферму, но волки забегали туда и продолжали разметывать их, выгоняя в пригон. Наконец, отдельные овцы стали прыгать через жерди пригона и разбегаться по огородам и задам деревни.

Разгром фермы закончился. В пригоне и ферме лежали сорок восемь разорванных туш, а шестнадцать израненных овец забились в поломанные ясли и тупики.

Волки обжирались парным мясом…

На рассвете деревня зашевелилась и колхозники обнаружили последствия волчьего налета.

В правлении у председателя колхоза Сафиуллина был переполох. Только что прибежала колхозница и сообщила о разгроме фермы волками. Народ волновался. Раздавались крики: «Бить их надо! Догонять!»

Бригадир Имагужин понял в чем дело. Невероятная злость овладела им…

Имагужин выскочил из правления и прибежал домой. Он сорвал со стены нагайку и забежал в конюшню. Султан — поджарый меринок пяти лет — встретил его храпом и бросился в угол. Но, почувствовав умелые руки и обхождение, подчинился. Имагужин вскочил на лошадь и поехал к ферме. Туда уже бежали люди. Многие толпились в загоне. Слышался плач женщины… Имагужин выехал в поле и поехал по волчьим следам. Султан рвался вперед, но он сдерживал его, берег силы.

— Стой, дурашка!.. Напрыгаешься еще! Ш-ш-ш-ш!

В километре от деревни начинались камыши болота. Здесь и залегли отяжелевшие от мяса волки. Имагужин направил Султана вдоль кромки. Так он доехал до летнем дороги через болото и, повернув по ней, стал пересекать камыши. Волки выскочили слева и пошли гуськом в поле. Имагужин повернул Султана.

— Видишь? Г-е-е-е-й!..

Лошадь пошла легким наметом. Волки, чувствуя погоню, стали рассыпаться. До зверей было еще метров двести. Султан нажимал… Пара волков отделилась влево и пошла к лесу, а тройка — к камышам озера.

До пары было ближе и Имагужин погнался за нею. Пара волков бежала тяжелым махом, низко наклонив головы и не оглядываясь назад, только прижатые уши ловили шум погони. Вот один из них замедлил ход и… на снегу осталась какая-то темная масса. Так он делал несколько раз. Это была отрыжка. Волк облегчал себя, выбрасывая куски мяса с овечьей шерстью.

Они проскакали около километра. До леса оставалось не более пятисот-шестисот метров; до ближайшего зверя не более пяти-десяти метров. Волк мог успеть добежать до леса. Тогда все потеряно. Зверь успеет передохнуть и уйдет. Имагужин скакал, низко наклонившись к шее лошади, и прикидывая ее силы.

— Возьмем? Должна взять!.. — Ручкой нагайки он сильно ударил Султана по крупу. Султан еще не переживал такого оскорбления. Он вытянулся над полем и замахал чаще.

— Э-э-э-э-э!.. Поше-е-е-е-ел!..

Волк уже близко. Он скачет, далеко выбросив красный язык, с плотно прижатыми ушами и побелевшими от ужаса глазами…

Имагужин опять ударил Султана и лошадь вырвалась вровень с волком. Тогда он быстро нагнулся и ударил зверя по морде нагайкой…[4]

«Тогда он быстро нагнулся и ударил зверя нагайкой…»

Шел морозный январь. Временами поднимался пронзительный ветер, который тянул по мертвым полям сухой шелестящий снег и метал сугробы. Волки в такие дни забирались в непролазные заросли и голодали, а в поисках мяса они делали большие, тяжелые переходы и долго не задерживались в одном месте. Звери наглели. Они забегали в селения, где хватали собак, рвали овец в пригонах, денниках.

…Суровое время. Снега заметали самоловы и обслуживать их стало трудно и недобычливо. Всего с конца октября в ловушки трех колхозов было поймано шесть волков, что нужно было признать хорошим началом в новом деле коллективной борьбы с хищниками. Самоловы были временно оставлены и колхозные охотники перешли на капканный промысел. По совету Вихрева устраивались привады, потаски, капканами обставлялись волчьи тропы, навозные кучи и скотомогильники. Вихрев работал с капканами по инструктажу Павла Андреевича и дело шло вполне удовлетворительно. Он поймал уже двух волков. Это был большой успех, если учесть, что в предыдущие зимы он не мог поймать ни одного волка. Это уже говорило за то, что Николай понял, расшифровал основные повадки и склонности хитрого зверя и стал предвидеть его действия. Но везде, где бы ему ни приходилось бывать, он искал след легендарной Беспалой волчицы и не находил его. «Неужели она уже убита? Или совсем ушла из района?» — думал он, и чувство неудовлетворенности охватывало его.

Он поддерживал осеннюю приваду на возвышенности и одного волка и двух лисиц поймал у нее. Но капканы стояли также и на дальних волчьих переходах, у отвалов скотоферм.

Однажды на лыжах он пошел проверить дальние капканы. Морозный день… Лыжи легко скользят по снегу. Местами слежавшийся промороженный снег глухо садится под ним, и в стороны разбегаются тонкие трещины. На межах с мелодичным переливом поднимаются красногрудые снегири, оставляя на снегу полосы сора от обитых репейников, полыни и лебеды.

Хорошо, просторно в поле.

Подбегая к проходной волчьей тропе, где у него по методу сибирских промысловиков были поставлены «под след» два капкана, Вихрев еще издали заметил свежие следы.

Сердце забилось… Подойдя к тропе, он увидел глубокий след зверя с капканом и волокушей и маховые броски тройки волков, убежавших от пойманного товарища.

Осмотрев следы, он на плотном снежном наносе нашел отпечаток беспалой волчицы.

— Жива… Здесь бродит!

Николай оглядел поле. Волков не видно, но следы были свежи. Звери прошли не более как два часа тому назад. Сняв бесполезный теперь второй капкан и положив его в чистый мешок за спину, Вихрев побежал на лыжах по следу пойманного волка. Он убил Белобрюхого в километре от тропы в небольшом березовом колке. Здесь он «начерно» снял с него шкуру, чтобы не тащить тяжелую тушу.

Вернувшись вечером домой, Николай застал гостя. Из Челябинска приехал специалист по стрихнину Максимыч с письмом от Павла Андреевича. Они познакомились. Максимыч был мужчина среднего роста и среднего возраста. Он был подвижен, разговорчив и очень понравился Матрене Ивановне своим знанием колхозной жизни и хозяйственным подходом к каждому вопросу.

Пока гость пил чай и вел оживленный разговор с Матреной Ивановной, Николай прочитал письмо. Инструктор писал:

Утром Вихрев с гостем шли на лыжах к скотомогильнику. Вихрев впереди, Максимыч сзади, по лыжнице. Максимыч продолжал разговор о следах волка.

— При мелком снеге или когда зверь идет настороженно, осторожно поднимает и опускает лапу, у него черта выволоки и поволоки меньше. Но все равно, если невозможно определить направление хода зверя по отпечатку мякишей пальцев, то бугорок снега при выволоке можно обнаружить почти всегда и тогда узнать, куда имеет направление след. Стенка ямы следа у поволоки более пологая, а у выволоки более крутая и у этой стенки можно заметить осыпавшийся обратно снег при вытаскивании лапы. Вот следы. Смотрите.

Они остановились у старого волчьего следа; следопыт сказал:

— След старый, но почему он старый, и куда прошел зверь? След старый потому, что он очень закреп, а также потому, что его ямки уже занесло снегом, который тащило ветерком с севера. Сегодня тихо. А когда был северный ветерок? Надо наблюдать за малейшим изменением погоды. Это все помогает нам в работе по промыслу зверя. А куда зверь ушел?

Вихрев задумался.

— Не знаешь? Зверь пошел вон в тот лесок.

— Почему?

— Потому, что вон у того четвертого следа заметна выволока — подъем лапы. У выволоки, видишь, рваная кромка следа и за этой рваной кромочкой с южной стороны лежит полоска задержавшегося снега, который тащило с севера. Эта рваная кромочка превратилась в маленький снегозадержатель. Видишь?

— Да. Теперь понятно… и очень просто оказывается!

— Кроме того подойди, пощупай. У стенки выволоки в ямке следа ты почувствуешь под пухлым наносом снега более твердый, закрепший снег. Он осыпался обратно в ямку следа еще тогда, когда зверь при ходе доставал лапу и потому крепче затвердел.

Вихреву стало весело и он засмеялся…

— Понятно теперь? Надо наблюдать за каждой мелочью… Зверь, для определения свежести следа дичи или врага, пользуется чутьем. Но мы со своим носом к сожалению в этом вопросе не разбираемся. У нас помогает только зрение, да осязание при условии постоянной наблюдательности, практики, внимания, сравнения.

Свежесть следа бывает различно выражена при разном сочетании снега, температуры воздуха, осадков, силы и направления ветра и даже освещения. Чтобы быть хорошим следопытом, очень полезно ежедневно практиковаться. Я когда учился, то, бывало, ежедневно утром и вечером в огороде делал следы и разные черточки как на чистом месте, так и в затишье. А вечером и утром внимательно их осматривал, изучал, запоминал, сравнивал, учитывал силу ветра, температуру, осадки и т. д. Это мне помогало замечать малейшие изменения свежести следа от тех или других причин за день, за ночь. Когда я выходил в поле, то уже знал по своему «опытному огороду», в каком состоянии должны быть сегодня свежие следы и следы, допустим, прошлых суток.

— Я иногда замечаю, какие изменения происходят со следом от тех или иных причин и от времени, но мне еще многое непонятно, — сказал Вихрев.

— Практикуйтесь, изучайте, сравнивайте! Больше внимания к мелочам, тогда появится и уверенность. Это сразу не дается. У нас есть некоторая литература по изучению и определению свежести следа, но без практики она многое дать не может[5]. Сами авторы, говоря о том или ином примере, часто замечают, что свежесть следа определяется необъяснимыми словами — признаками. Вот эти необъяснимые словами, признаки и приходят на помощь следопыту только при его внимательности, наблюдательности, практике и умению сравнивать. Он должен знать, как выглядит свежий след в определенное время и при разных условиях.

— Вы говорили, Максимыч, об осязании. Когда им пользуются?

— Если температура ровная или пониженная, то свежий след начинает твердеть через три-четыре часа. Причем, сначала твердеет подошва, затем со стенки ямки следа. Конечно, если проверяют и сравнивают след проложенный накануне, с еще более старым следом, то на ощупь разница почти незаметна. И тот и другой след уже сравнялись по твердости. При сильном повышении температуры, наоборот, старый след после мороза еще не успел отойти, остается твердым, но уже потерял резкость граней и выволоки; он блеклый. А свежий след — мягкий на ощупь, ярче выражен в деталях. У него острые грани, яснее заметна возвышенность выволоки и края лотков выволоки и поволоки.

— Хорошо ясен свежий след в иней, в оттепель, в порошу.

— Да. В иней старый след имеет какой-то мохнатый, щетинистый вид по краям и шероховатостям, ввиду осадка на них инея, а свежий след — ясный и чистый. В оттепель у следа ясный отпечаток, с точным рисунком подошвы лапы, когтей. Осыпи снега в ямках нет. И надо учитывать, когда была оттепель, какая погода была до нее и после нее. Если после оттепели ударил мороз, то след напоминает лед, подробности его затушевываются, он даже сжимается. А если след оставлен в мороз, а затем настала оттепель, то он имеет синеватый вид, тусклый, иногда расплывается. Пороша, конечно, уточняет время и вносит ясность. Вообще, при благоприятных условиях, определить свежесть следа и направление — нетрудно. Но при неблагоприятных условиях нужны опыт и сравнение. Особенно вредны заносы, пурга. Между прочим у нас, стрихнинщиков, два врага: пурга и сороки.

— Почему?

— Пурга-поземка заметает следы и отравленный зверь может быть потерян, а сороки… сороки иногда находят обнаженные ветром капсюли со стрихнином и расклевывают, растаскивают их.

— А это опасно?

— Конечно, капсюли со стрихнином разрешается раскладывать вдали от населенных пунктов, где нет выпаса скота, вдали от проезжих дорог. Расход каждой капсюли учитывается и закрепляется актом. Недопустимо, чтобы сороки растаскивали такой опасный яд.

Они подошли к скотомогильнику, на котором обнаружили свежие волчьи следы. Максимыч начал расставлять свои капсюли, а Вихрев наблюдал за его работой, следуя за ним по лыжнице.

— Лучше стрихнин расставлять с подводы — удобнее и волк меньше боится санного следа. Но звери бывают разные. Некоторые не боятся лыжницы и даже ходят по ней, — говорил Максимыч.

Он сделал вокруг скотомогильника круг диаметром сто метров. У всех входных и выходных волчьих следов поставил по паре капсюль со стрихнином. Одну капсюлю он ставил справа от следа, другую слева, чтобы при любом направлении ветра запах капсюли, обмазанной специальной «волчьей мазью» мог привлечь зверя. Капсюли у него хранились в плоском ящике-футляре, где лежали в один ряд. Футляр помещался на груди под подпоясанным полушубком. Открыв ящичек, он тут же находившимися деревянными щипчиками брал одну капсюлю и осторожно укладывал на деревянную ложку, которая была привязана к тонкому концу длинного прута. Ложка также была обмазана «волчьей мазью». Затем ловко перебравшись, он брал рукой утолщенный конец прута и ложку с капсюлей заносил на расстояние до трех метров от себя. Выбрав нужное место, спускал ложку на снег, и вдавливал его, а в образовавшуюся ямку опрокидывал из ложки капсюлю. Затем взяв той же ложкой в стороне снега он засыпал им приманку, маскировал. Точка постановки стрихнина была незаметна. Но Максимыч ставил приманки у кустиков, сухих стебельков трав и других приметных мест и запоминал их. Так было поставлено двенадцать капсюль по кругу лыжницы у волчьих троп.

Было уже поздно итти к приваде и они решили завтра съездить туда на Крепыше. Возвращаясь обратно, Николай засыпал Максимыча вопросами, на которые тот охотно отвечал.

— А лисица может волчьей капсюлей отравиться?

— Конечно. Ей даже доза стрихнина нужна меньше. Но яд должен быть использован по прямому назначению — только на волков. Между прочим, там, где часто проходят волки, лиса бывает редко. Она их боится.

— Отравленный волк далеко уходит?

— Когда как. Если волк взял стрихнин и затем задержался, допустим остался поесть мясо у привады, то он тут же обычно и ложится. А если он взял стрихнин «на ходу», то уходит дальше.

Это зависит от того, проглотил ли он стрихнин, или яд попал ему в кровь через слизистую оболочку пасти при раскусывании капсюли. Много и других причин найдется. У меня был случай, когда отравленного волка я подобрал в пяти километрах от привады. Шел, как пьяный, тыкался носом, валялся, рвота была, а все же ушел на пять километров. Но зверь был очень крупный.

Для того, чтобы зверь скорее лег, чтобы яд быстрее воздействовал и попал в кровь, в капсюлю со стрихнином кладется мелкое битое стекло, которое ранит волку полость пасти, и губы когда он ее раскусит.

— Значит не обязательно, чтобы яд был проглочен?

— Не обязательно.

— А если стрихнин класть в мясо привады?

— Раньше так и делали. Деревянным шпилем пробивали в мясе отверстия, затем спускали в них капсюли или просто насыпали порцию яда, а сверху заливали жиром или затирали деревянным молоточком. Также вгоняли капсюли в головы мелкого скота, в пустотелые косточки, в горло птицы или куски сильно протушенной печенки. Но сейчас от этой методики отказываются. Работают только с одними капсюлями.

— Почему?

— Потому, что звери растаскивают эти части мяса. Сложнее учет. Яд теряется и чаще выклевывается птицей, особенно сороками. А одиночные капсюли удобны по охране, учету, ставятся вдали от привады, где не затаптываются. Если их возьмет зверь, по свежему следу легко проследить.

— Далеко волк слышит капсюли и всегда берет их?

— Когда как. Это зависит от качества мази, направления ветра, жизненного опыта зверя и его сытости. Иногда волк слышит приманку за многие десятки метров, смело подходит и берет ее. А иногда не берет. Тогда приманка-мазь сменяется на другую. Бывают случаи, когда волки, а чаще лисы, берут капсюлю, но не проглатывают и не раскусывают ее, а переносят куда-нибудь и бросают… Но это редко.

— Значит на нервах играют!

— О! Еще как играют! А раз был такой случай. Отравилось сразу два волка. Приезжаю и вижу от этих волков только рожки да ножки. Разорваны оба и сильно поедены.

Оказывается, перед утром тут приходили восемь новых волков. Они набросились на отравленных зверей, порвали, поели и ушли. Сами себя жрут, подлые.

— Эти волки отравились?

— Нет, ушли! Я проследил их, сколько мог. У двоих была рвота, но все-таки справились, утянулись. Надо было на второй день проследить дальше, но ночью пошел снег и все следы занесло.

— Как вы, Максимыч, с таких травленых волков шкуры снимаете? Это очень опасно?

— Да. Нужно быть осторожным. Хорошо на руки надевать резиновые перчатки, а если их нет, то снимать шкуру голыми руками, но проверить, чтобы никаких ранок на них не было. Конечно, избегать порезов руки во время съемки. Руки потом чище промыть теплой водой с мылом.

— А тушу волка куда?

— Ее можно вывести на волчью приваду, но лучше сжечь или поглубже закопать в землю.

Они подошли к деревне. Встречные ребятишки с любопытством провожали Максимыча. Им был непонятен секрет его длинного прута с деревянной ложкой на конце. Две собаки с шумом набросились на них.

— Надо, Николай, сказать в совете и правлении колхоза и объявить всем владельцам о том, чтобы на время моих работ собаки были привязаны. А то какой-нибудь песик убежит по нашему следу и отравится у скотомогильника. Потом будет неприятность с хозяином, — сказал Максимыч, снимая лыжи.

Вечером Максимыч ознакомил Вихрева с его «хозяйством». Они закрыли дверь второй комнаты. Стрихнинщик достал из кармана ключ и открыл им дорожный чемодан, стоявший на полу в прохладном месте. Он достал из него лист бумаги и постлал на стол. Затем поставил на него небольшой деревянный ящик, обитый снаружи оцинкованным железом. На крышке ящика был нарисован череп со скрещенными внизу костями и надписью «яд — смертельно». Ящик также имел внутренний запор.

Внутри несколько перегородок. В одной перегородке лежали аптекарские весы с разновесом, маленькие ложечки, стекла, пинцеты. В другой перегородке стеклянные банки с притертыми пробками. В одной из них был стрихнин, в другой краска «фуксин», в третьей — мелкое битое стекло, с острыми иглообразными краями.

Несколько баночек большего размера были наполнены мазями с наклейками: «Рыбная», «Печенка», «Майский заяц», «Мазь Валевского». В следующем отделении, был запас парафина с белым воском, готовые патрончики капсюль, кусок сальной массы, какие-то гладкие палочки, готовые обсаленные капсюли с ядом в стеклянной банке, тонкие резиновые перчатки.

— У вас целый аптечный склад, Максимыч.

— Да. И все надо. Ну, вот слушайте, — и он подробно стал рассказывать.

Они беседовали долго. В конце разговора Максимыч подчеркнул, что перед постановкой капсюль на волка, их смазывают одной из этих «волчьих» мазей. Рецепт их приготовления различен.

— Некоторые из них мне известны от Павла Андреевича, — сказал Вихрев.

— Ну вот и хорошо, значит о них объяснять не надо. В общем они все основаны на тех или иных комбинациях протушенных частей животных, с примесью в определенных дозах лука, аниса, камфары, рыбьего жира, масла, мёда. Этих приманок очень много, причем некоторые охотники, удачно получив смеси и взяв зверя, стараются держать свою приманку-рецепт в секрете, что, конечно, недопустимо в наше время. Мы все должны помогать своим опытом и советом в деле уничтожения какого паразита, как волк.

Максимыч собрал и уложил обратно в ящик все препараты. Затем свернул лист бумаги и бросил в печь, а руки чисто вымыл теплой водой с мылом. За ужином Максимыч сказал, что поедет отсюда в пятницу — через трое суток.

— Почему так скоро? — спросили враз Николай и Матрена Ивановна.

— Тороплюсь. У меня основное задание в соседнем районе. Не могу. Завтра побываем на приваде, поставим еще приманок.

В среду на Крепыше охотники проехали к скотомогильнику и проверили свои приманки.

Волки в эту ночь не приходили. Аккуратно по лыжнице сделав круг и выехав на дорогу, они направились к приваде на возвышенности по санному следу Вихрева. Волков и здесь не было. Тут на тропах у Николая стояли три волчьих капкана. Охотники сделали круг и в удобных местах разложили капсюли.

В четверг, подъезжая к скотомогильнику, они встретили свежий след волка, который прошел от деревни.

— Собак, наверное, искать ходил, бродяга… — сказал Максимыч, поднявшись на ноги и вглядываясь вперед.

— А по моему это он лежит, Николай!

— Кто?

— Волк. Отравился!..

Николай радостно погнал Крепыша и вскоре действительно увидел в стороне от их круга метров на сто серожелтую массу, лежащую на снегу. Крепыш легко взял снежный нанос и они подъехали к зверю. Он лежал на левом боку, вытянув лапы. На его черных губах замерзла белая пена.

Максимыч вылез из саней и, очистив волчью морду клочками сена, навалил его в сани. Крепыш покосился… Он уже привык на работе с охотником к виду волков и не боялся их туш.

— Здоровый кобель… Ночью отравился, туша уже остыла, — заметил Максимыч.

Затем он проследил по следу до места взятия капсюли и тщательно осмотрел снег.

— Все в порядке. Осколков капсюли нет. Проглотил он ее видно. Можно ехать к приваде.

Оживленно разговаривая, они проехали к приваде, Не доезжая до нее, охотники еще издали заметили сильное возбуждение сорок и ворон. Птицы кружились над снегом, кричали, садились и затем опять с криком поднимались в воздух.

— Что у них там за ярмарка. Кто их испугал?

— Наверно звери были. А может и сейчас еще там, — сказал Максимыч.

Только когда они стали делать круг по своему вчерашнему следу, увидели за тушей привады отравленного волка…

Они объехали весь круг, проверили следы и наличие приманок. Нехватило двух капсюль, а волк отравлен один. Как так, почему? Охотники встали на ноги и внимательно огляделись. Вдали на первом старом кругу Вихрева они увидели какую-то черную точку.

— Это, наверное, мой капкан чернеет. Там волчья тропа. Но почему он торчит из снега? — сказал Вихрев.

Новая загадка. Обстановка была сложной. Необходимо подробно обследовать все следы и установить, что тут произошло ночью. Максимыч, как опытный следопыт, оставил Вихрева с Крепышом, а сам встал на лыжи и пошел к отравленному волку. Он ходил, наклонялся, разглядывал и, наконец, вернувшись, рассказал:

— Кажется теперь все понятно. Чорт бы ее взял эту беспалую волчицу! Это она приходила с двумя прибылыми. Походили, поели мяса. Потом Беспалая потянулась по запаху к одной капсюле, взяла ее… Понимаешь? Взяла подлая и унесла к приваде. А вторую капсюлю подняла прибылая волчица. Она ее раскусила, отравилась и свалилась. А Беспалая принесла свою капсюлю к приваде, походила видно с ней, отошла вон туда и легла… Спать легла, а капсюлю выбросила и не раскусила. Потом, видимо, отдохнув, Беспалая решила итти на лежку в лес. Пошла, а за нею бежит только один прибылой волчонок. Она тогда вернулась к прибылой волчице и все кругом исследила, до земли лапами снег разбросала. Но все-таки на рассвете ушла в лес с одним волчонком и оставила прибылую. Пошла она по старой тропе и, немного не доходя до твоего капкана, шарахнулась в сторону и ушла на махах. Видимо испугалась капкана, который еще ранее по неизвестной причине оказался спущенным и торчал из снега.

Если бы не эта история, Беспалая попала бы в капкан. Но если от капкана ее спас случай, то что же она капсюлю-то не раздавила? А? У меня еще не было, такого случая, чтобы волк выспался на стрихнине!.. Подумать только! — взволнованно шумел Максимыч, размахивая руками.

— Сходи на лыжах, полюбуйся! Да попутно тащи сюда отравленного волка. — Он снял лыжи и передал Вихреву.

Николай проверил следы. Все сказанное следопытом подтвердилось. Он долго смотрел на ясные отпечатки лап Беспалой и вспомнил многие встречи с нею и ее осторожность, хитрость. «Все равно, сколько бы ты не хитрила, я возьму тебя…», — твердо решил он.

Сняв спущенный капкан, он взял Серую волчицу за хвост и подтащил к саням.

— Какие у Беспалой волчата интересные. В день вашего приезда я поймал из ее стаи капканом переярка-кобелька, тот был с каким-то белым брюхом и черной хребтинкой, а эта прибылая вся какая-то серая, — заметил Вихрев, закидывая тунгу в сани.

— Да, это у волков бывает. Разница оттенков шерсти… Смотри у Серой лапа одна повреждена, — где-нибудь подстрелили. Ну, убедился? Видел? — спросил его Максимыч.

— Видел. Правильно все…

— Ты только подумай! — Выспалась на стрихнине! Ну не издевательство ли это? — опять заволновался Максимыч.

Всю дорогу обратно он часто раздражался и вспоминал этот случай у привады. А вечером, снимая шкуру с волков, что-то ворчал под нос и нервничал.

— Николай! — крикнул он Вихреву.

— Вот смотри! Волк на скотомогильнике проглотил яд и у его туши, синее брюхо, а у Серой, которая только раскусила капсюлю и яд не попал в желудок — посинело горло и под челюстями. Где наибольшее действие яда — там посинение. Оно в этих местах заметно и на мездре шкуры.

— Куда сейчас эти туши денем, Максимыч?

— Завтра отвезем на приваду. Она вдали. Только потом, если волки ее сожрут, надо будет проследить, звери могут и отравиться.

На следующий день охотники проверили скотомогильник и приваду. Волки за ночь не приходили. Охотники сбросили на приваду волчьи туши и собрали все капсюли со стрихнином. После обеда, составив акты на расход стрихнина и отравление волков, Максимыч уехал от Вихрева.

Беспалая осталась только с прибылым Малышом. Она опять надолго уходила в Северо-восточные районы, где одиннадцатого февраля повязалась с одним старым волком. Через шестьдесят три дня волчица должна была ощениться. Избранный ею самец оказался настойчивее и сильнее других, окружающих в то время Беспалую. Но течка прошла в основном спокойно. Без тех страшных смертельных схваток, какие часто бывают в этот период у волков.

Новая пара отогнала Малыша и он отстал от нее на одном переходе. В дальнейшем Малыш примкнул к паре таких же молодых волков, а в голодный апрель утянулся в родной район на поиски следа матери.

Между тем Беспалая бродила весь февраль и март А в начале апреля, когда на полях уже стали появляться первые проталины и сильно полезла зимняя шерсть, она круто повернула и повела своего самца на родину… к ропакам.

К этому времени волчица уже отяжелела и время щенения приблизилось. Самец неотлучно следовал за нею

…Вихрев возмужал за эту зиму. Длительная и напряженная работа с волками выработала в нем многие качества разведчика-следопыта. Он укрепил в себе выдержку, наблюдательность, настороженность и быстроту решений при правильном анализе обстановки. От суровой волчьей охоты он окреп физически и приобрел ту разумную смелость, которые так были необходимы ему — будущему бойцу Советской Армии.

В феврале Николай ездил в Челябинск. За образцовую организацию в колхозах коллективной борьбы с волками и отличный результаты он был премирован областью новым двухствольным ружьем и отрезом на костюм. Это кроме тех премий, которые были им получены за лично уничтоженных восемь волков. Всего же по кусту трех колхозов было уничтожено за семь месяцев самоловами, капканами, облавами и стрихнином двадцать три волка!

Волчье поголовье было так подорвано, что колхозы вздохнули свободнее. Но с средины апреля опять стали наблюдаться случаи хищения скота и собак волками. Передовые колхозники кустовых колхозов говорили, что всю землю от волков забором не огородить и звери всегда могут подойти из соседних районов. Поэтому они одобряли решение правлений о постройке своего окладного шнура с флажками и о постоянной работе и настороженности самоловов. Коллективная настойчивая регулярная борьба с волками укрепилась в сознании колхозников.

В последнюю поездку Николай привез материалы для межколхозного окладного шнура с флажками. Шнур готовился к осеннему сезону для коллективных облав. Самоловы были насторожены и их количество увеличено. Но сейчас… сейчас хотя и не в прежнем количестве скот от волков все же гибнет, а звери, как сговорились — не попадают в ловушки. В чем дело?

Вихрев знал причину. Он был уверен, что кровожадная, неуловимая, хитрая старая Беспалая, вернулась в родные места и опять обзавелась семьей. Эта она с новым самцом безнаказанно похищает скот и собак. Очевидцы колхозники, пастухи, чабаны подтверждали, что действительно нападения больше производил сначала один крупный волк, а за последнее время два и оба часто уходят в сторону ропаков…

Да, это Беспалая!

Николай уже много дней потерял со своей двухстволкой в поисках гнезда волчицы. Он обследовал островок в ропаках, северную и западную часть ропаков, но без успеха. Оставалась еще необследованной восточная часть болот, но погода не позволяла продолжать поиски.

Были первые дни мая. Но в эту раннюю весну стояла невероятная сушь. В лесу невозможно было двигаться без сильного шума от пересохшего прошлогоднего листа и старых трав.

Николай ждал дождя и влаги, которые заглушили бы его шаги и помогли, как следопыту.

И дождь пришел… ровный, тихий, теплый. Он смывал с зеленых озимых снежный сор, паутину и плесень, пробуждал затаившиеся зародыши яровых посевов. Навстречу ему потянулись первые робкие травы и лопались душистые почки лесов и кустарников. На ропаки спустилась лучистая радуга, и земля вздохнула той радостью весны, которую чувствует и тысячами песней славит все живое…

Николай смотрел в окно. По улице с криком бежали ребятишки. Их волосенки были прилизаны дождем, и мокрые рубашки пристали к спинам.

— Какой дождь-то хороший! Как все теперь в рост пойдет! — радостно говорила Матрена Ивановна, ловко просеивая муку на очередную колхозную выпечку.

— Мама, покорми меня чем-нибудь, я сейчас в лес пойду, — сказал Николай, отрываясь от окна.

— Опять свою Беспалую искать?

— Да…

— Измучила она тебя, ведьма такая… Ночи с ней не спишь. Я-то ведь все вижу, понимаю. Опять чистое белье достать?

— Белье надо… Мама я чувствую, что все равно убью Беспалую. Пусть проищу еще месяц, но до конца это дело доведу.

— Убить ее и надо. Это же прямо наказание. Только уж ты, Коля, осторожнее, зря-то не лезь, злая она сейчас — щенки у неё.

Вихрев переменил белье, надел дорожные брюки и тужурку, висевшие в чулане на свежем воздухе и подпоясался патронташем. Он еще раз протер стволы ружья и чисто умылся. Пообедав, собрал дорожный рюкзак, в который положил кружку, хлеб, картошку, и кусок свиного сала.

— Молока возьми литр, соли, — помогала ему собираться Матрена Ивановна.

— Не надо, мамочка, целый воз продуктов будет, — отказывался Николай.

— Ничего, ничего, промнешься — съешь, еще не хватит. Кажется все.

Заткнув за голенище сапога нож, Николай поцеловал мать и вышел через огород в поле.

Дождь затих… На дороге было скользко, а стороной по пашне налипала густая грязь. Но вот, наконец, поля кончились и пошли луга. Сапоги заблестели от мокрой, желтой травы. Итти стало легче.

Вихрев вспомнил весну прошлого года, когда с другом Васей они пошли на озеро, и нашли гнездо Беспалой… Как давно это было, но кажется ничего вокруг не изменилось. Как и тогда, гудят в поле тракторы, суетливо и громко гнездятся грачи, и звонко поют жаворонки, камнем падая с высоты. Только Васи нет — учится в районе на колхозных курсах.

Николай дошел до того места, откуда виднелся в ропаках островок и, сбросив мешок, сел отдохнуть. На полянке, среди мокрого прелого листа, белели подснежники и местами выбивалась первая лесная травка. Направо, северная и западная часть ропаков им уже была обследована. Путь предстоял вдоль кромки ропаков на восток. Солнце пошло уже к закату. Охотник отдохнул и пошел дальше. Он часто останавливался, прислушивался и осматривал ржавые кочки и травы. Ничего не обнаружив, отходил от кромки болота и также бесшумно обследовал ближайшие заросли или березовые рощицы. Предположить логово здесь в ропаках было нельзя. Ропаки шли ровным болотом, с редким чахлым кустарником. Никакого сухого островка, а следовательно и гнезда здесь быть не могло. Так он осторожно прошел еще километр.

Стало смеркаться. Где ночевать? После дождя должны быть туманы, а он для облегчения ничего теплого с собою не взял. Огонь разводить нельзя. Гнездо возможно близко, а костер может навести волчицу на подозрение… Николай вспомнил, что здесь километра за два должен быть полевой стан тракторной бригады их колхоза. Временами вдали слышался гул мотора.

«Правильно. По плану севооборота наши яровые поля в этом году должны быть там. У Максима ночую, а завтра пораньше утром вернусь сюда и продолжу разведку», решил он, и, свернув влево через березовый ко́лок, быстро пошел к стану.

Было уже темно, когда он подошел к вагончику стана, возле которого горел костер и еще издали слышались голоса. При стане было два трактора. Один из них работал невдалеке и его фары на дальних поворотах бросали на пашню яркий сноп света. Тихая весенняя ночь наполнялась рокотом мотора… Другой трактор, «Сталинец», стоял у вагончика. Это была машина тракториста Максима. У трактора произошла какая-то небольшая поломка и сменщик Максима — Федор, еще при солнце уехал за запасной частью.

На стане было человек десять — все молодежь. Кроме работников тракторной бригады здесь заночевала и бригада по очистке полей от сорняков и снегозадержателей. Люди расположились у костра за ужином. Как знакома и близка была Николаю эта картина по прошлогодней работе, когда он доставлял тракторам воду и горючее.

Появление из темноты Вихрева все встретили радостно и шумно. Максим обнял его с криком.

— Привет дорогому волкодаву и следопыту Дерсу Узала![6] — и освободил ему место за общим столом у костра.

Девушки и парни забросали его вопросами. Он отвечал, шутил и энергично работал ложкой. После ужина, несмотря на напряженный рабочий день парни и девушки не пошли на отдых в вагончик, а остались у костра. Шутки, остроты и песни скоро превратились в вечер самодеятельности. Развеселился и Николай.

— Максима просим спеть, Максима! — кричала Дуся, веселая краснощекая девушка из бригады по очистке полей. Максим имел хороший тенор и любил петь.

Он спел о весенних полях, где бархатным ковром широко раскинулись озимые, а на высоких яровых участках гудят трактора с Кировского завода.

Он пел о том, что местами разбитый враг все еще грозит, но пусть он помнит о Сталинграде и «котлах».

Шум аплодисментов и криков покрыл последние слова его песни… Молодежь долго не могла успокоиться, повторяя куплеты.

Потом восстановился порядок, и вечер самодеятельности продолжался. Тут были рассказы и анекдоты, танцы и пляски под быстро собранный джаз из ложек, тарелок и ведер.

Дошла очередь и до Вихрева. Он стал декламировать. В стихах он говорил о своей любви к уральской природе… Злые зимние метели, морозный сон полей, опушенные снегом березы и ели были также дороги ему, как и весенний лепет ручьев, небес глубоких синева и нежных зорей красота…

Любил он зной полей, покосы, дурманный запах их и прель лесов тенистых… и шалости озерной волны, когда «в горах стучит, грохочет могучий гром, и ливень льет, и эхом дальним то хохочет, то плачет пенистый поток».

Уральской осенью ему нравилась тишина, короткий день и холод ночи, когда на извечно родной земле созревают хлеб, плоды, корма и по натоптанной тропе проходят тучные стада…

Еще любил он мешок походный, централку верную свою, топор и нож, и день свободный, давно знакомую тропу… Тропу, которая должна, наконец, привести его к победе над легендарной, злой волчицей.

Его декламация также всем понравилась, как и песня Максима. Только Дуся с улыбкой заметила:

— Вот о девушках ничего не сказал, не любишь?

Максим в ответ ей пропел:

— Ну а девушки, а девушки потом!

Все весело расхохотались. Стан шумел той неугасимой энергией, которую может создать только свободная, радостная молодежь.

Подъехал Федор с запасными частями.

Максим поднялся и сказал:

— Все, товарищи, точка! Для меня вечер самодеятельности закончен. Через час мои стальные кони должны работать, как часы, чтобы догнать и перегнать трактор Виктора Николаевича.

Дуся увела бригаду на отдых в вагончик. Николай прилег на соломе у костра.

Чуть только забрезжил рассвет, Вихрев покинул стан. Он вернулся к ропакам и опять направился вдоль их кромки. Часто отходя в сторону и обследуя каждое интересное место, он прошел еще метров шестьсот. Солнце уже высоко поднялось, ночные туманы сбились в прозрачные облака и плыли на запад.

Началось сухое мелколесье с кустами дикой вишни. Николай хотел присесть, отдохнуть и, выходя из лесной мелочи, замер… Левее метрах в тридцати стоял крупный волк и смотрел на него. У волка виднелась из вишняка только голова и грудь. Он, видимо, только что заметил человека и еще не принял решения, что делать.

Роились мысли: «Стрелять? Но может быть это не Беспалая и я испорчу все дело — испуганная выстрелом волчица спрячет волчат, скроется… Но если это ее самец, то он сейчас вернется и все равно взбудоражит Беспалую. Надо стрелять!»

Волк повернул голову, видимо, приняв решение. Николай вскинул ружье, и два выстрела один за другим дробным эхом разнеслись по ропакам. Зверь прыгнул в куст вишни и забился.

Сменяя патроны, Николай подбежал к нему. Волк вклинился в куст и лежал вверх спиной. Вихрев вытащил его за хвост и опрокинул. Старый самец. Но что это? Набитая тропа к ропакам? Ага… по этой тропе он шел на водопой. Значит эта тропа идет от гнезда. Скорее туда, к Беспалой!

Держа ружье наготове, с взведенными курками, он быстро пошел вдоль тропы. Метров через восемьдесят на прогалинах стали встречаться старые кости и норки, видимо, накопанные волчатами прошлого года. Земля была сильно набита, кусты отоптаны и местами поломаны.

В настороженной тишине он вдруг услышал впереди скуление и подвизгивание волчат…

Тут он почувствовал кисло-тухлый запах разложения мясных остатков и, сделав еще шагов двадцать, увидел… гнездо.

Под выворотом, обгорелой осины, большая яма, на дне которой лежали и ползали на косых лапах щенки. Их было девять. Они уже зрячие и передвигались, но еще неуверенно. Глаза были с тем тускло-синеватым отливом, какой бывает и у щенков собаки в возрасте 18—19 дней.

Заглянув в логово, Вихрев выпрямился и опять прислушался. Кругом все та же особенная, тревожная тишина… В голубом небе парил коршун.

Щенки успокоились и замолчали. «Что делать? Где волчица? Возможно она затаилась и наблюдает за ним из зарослей, а может быть от выстрелов убежала дальше и в этот светлый день боится подойти к гнезду. В момент выстрелов она была здесь, и, убегая, разбудила, потревожила щенков, которые подняли визг и возню. И безусловно мать вернется к детям. Ее заставит это сделать сильнейшее чувство — инстинкт материнства… Но когда? В вечерние сумерки?»

Так анализировал Вихрев, привалившись боком к вывороту осины. Потом он обошел вокруг логова, все время готовый к выстрелу. От гнезда отходили две тропы. Одна тянулась к выпасам его колхоза, другая к колхозу им. Куйбышева. Обе тропы от гнезда были сильно набиты и имели свежий вид.

Вблизи только изредка встречались высокие березы и осинник. Караулить волчицу у гнезда или вблизи на одной из троп было неудобно. Кругом мелкий кустарник и заросли. Волчица вечером будет рыскать вокруг в надежде вынести щенков, но ее не увидишь и не убьешь. Необходимо было придумать что-то другое, более верное. Он заметил недалеко от ропаков по направлению к своей деревне на расстоянии двухсот пятидесяти-трехсот метров высокие развесистые березы и осины. Там не было таких зарослей и безусловно удобнее организовать засаду.

Солнце уже пошло к закату. Можно действовать. Николай никогда не был жестоким парнем, но в данном случае он безжалостно перебил палкой по переносице семь щенков и только двух оставил в живых. Потом он посадил живых волчат в мешок, а перебитых связал шпагатом и пошел, волоча их за собою. Он прошел таким образом до убитого самца, взвалил его себе на плечо и пошел дальше к высоким березам, волоча за собою «потаск». Мокрый от тяжести и нервного напряжения, наконец, он добрался до пары берез и, оставив тут перебитых волчат, пронес тушу самца к кромке ропаков и забросил в кусты тала. Вернувшись, достал живых волчат и сильно перетянув им лапки шпагатом, отнес в сторону на бугорок и привязал к кустику шиповника. Затем, протащив мертвых щенков дальше метров на двадцать, он забросил их в высокую, старую траву.

Кажется все в порядке! Он вернулся к паре берез, и выбрав самую развесистую из них, с упавшей на нее осиной, забрался по стволу вверх до пяти метров. Тут он выбрал удобный сук и уселся лицом к привязанным волчатам. Николай обломал ветки, мешавшие ему для наблюдений и выстрела. Огляделся. Засада замечательная. Кругом все видно на большое расстояние, а он здесь вверху достаточно замаскирован. Слабый ветерок дул с берега в ропаки.

Только сейчас, к вечеру, Николай почувствовал, что сильно хочет есть, но хотя мешок был рядом, он решил терпеть, чтобы не делать лишних движении и не выдавать своего присутствия. Щенки внизу скулили.

Солнце зашло за далекие леса. С востока наступали сумерки и все предметы внизу стали принимать общий серый фон, теряя ясность очертаний. Совсем рядом пролетела стайка чирков-трескунов и, покружившись, опустилась в болоте ропаков. Пара ворон уселась на березу, но, разглядев Вихрева, в испуге снялась и отлетела дальше. Внизу, в прошлогодних листьях берез шуршали мыши. Настороженный слух ловил малейший шум…

Сидеть было неудобно. Затекла одна нога и больно в пояснице. Но Вихрев терпел и не менял положения. И вот метров за семьдесят он заметил тень волка. Она двигалась. Идет!..

Сердце замерло и забилось частой дробью. Но Николай наружно был спокоен. Курки взведены. Он осторожно вставил приклад ружья в плечо, ощупал собачки спуска.

Беспалая приближалась. Ее бег был возбужденный, нервный. Она делала частые остановки, кружки и повороты, улавливая направление следа потаска волчат. Вот она вскинула голову и, насторожив уши, вгляделась в основание берез… Затем опять закружилась и, поймав след, побежала ближе с низко опущенной головой.

Расстояние уже пятьдесят… сорок метров… Она встала. В этот момент волчата у куста шиповника подняли визг и мать встрепенувшись, бросилась прямо к ним…

…Выстрел!

Волчица сунулась носом к земле, но справилась и поползла к ропакам.

…Выстрел!

Беспалая повалилась на бок и забила задними ногами.

Николай сменил патроны но… она уже успокоилась.

Тогда охотник спустился с березы и подбежал к волчице. Она лежала на боку, оскалив окровавленную пасть. По широкому отвисшему брюху темнели ряды крупных сосков. Он опустился на землю и взял рукой правую заднюю лапу. Двух передних пальцев у нее не было. Это была она, Беспалая!

Вихрев заметил, что он сильно ослаб… руки тряслись мелкой дрожью.

— Переутомился я сегодня, нервы разгулялись, и голоден, — сказал он в темноту. Скинув с плеч мешок и не вставая с земли он достал кусок хлеба, остаток сала и с невероятной быстротой съел. В мешке осталась только сырая картошка. Ему захотелось лечь и уснуть крепко крепко, но он переборол себя и встал.

«Нельзя так, охотник. Встряхнись!»

Он поправил гимнастерку, и пошел к березам. Там собрал замеченный еще днем сушняк и развел костер. Потом он стащил к огню обоих волков, убитых щенков и живых волчат. Затем сходил в ропаки и, зачерпнув кружкой воды, поставил ее к огню…

— Вот и все мое хозяйство. Кругом звери, словно я какой таежник-зверобой Дерсу Узала…

Он рассмеялся этому сравнению и высыпал из мешка картошку, чтобы запечь ее в нагоревшей золе.

Волчата опять подняли возню и визг. Николай не хотел убивать их и решил унести домой, а там видно будет.

Он надергал сухой травы и, сделав подстилку, устроил их ближе к огню.

Так без сна прошла эта вторая ночь в лесу. На рассвете, далеко за старым полем долго и надсадно завывал Малыш.

Утром, замаскировав травой и сушником волчьи туши, и захватив живых щенков, Вихрев ушел домой.

Усталый, с синими кругами под глазами, он вошел в дом. Мать всплеснула руками и, выронив хлебную лопату, с криком и слезами бросилась к нему на шею.

— А я-то что переживаю! Две ночи не было… Думала, что неладно с тобой. Была уж сегодня у Ивана Ивановича, решила с обеда посылать людей искать тебя. Только что Нюра была, тоже волнуется…

— Мама, успокойся, дорогая. Так пришлось. Я знал, что ты разволнуешься.

Наконец Матрена Ивановна затихла и Николай за завтраком рассказал ей свои похождения.

— Ой, страсти-то какие! Да как ты, Коля, вынес все это? То-то я вижу с лица спал, почернел весь.

Николай принес из кладовки волчат и пустил их на пол.

Матрена Ивановна, забыв о квашне, налила им молока и занялась кормежкой.

— Без матери они теперь, Коля! А какие хорошие!

— Но они же, мама, дети Беспалой!

— Ну, и что же?

Николай улыбнулся этой материнской, прощающей доброте и пошел в правление за лошадью.

Слух об уничтожении Беспалой и ее гнезда быстро облетел колхозы. Не было ни одного колхозного двора, в котором бы в эти дни не говорили о Вихреве, о волчице. Николай был героем дня…

Когда он после обеда привез из леса волчьи туши, то несмотря на горячие дни весенних работ, у него в доме и во дворе было много народа. А вечером началось настоящее паломничество. Из Северного колхоза приехали охотник Семен, председатель Прохор Игнатьевич, из колхоза им. Куйбышева восемь человек, среди них Сергей Пахомов. Проездом с поля подвернул на линейке Иван Иванович, и, поздравив Вихрева с удачей, долго осматривал Беспалую и живых волчат.

— Ну, Прохор Игнатьевич, не в обиду будь сказано, может наша молодежь большие дела делать? Можно ей доверие оказывать? — улыбаясь, спросил он.

Прохор Игнатьевич смутился и ответил:

— Зачем вспоминать это, Иван Иванович? Я вот думаю, чем премировать Вихрева от нашего колхоза за уничтожение волчьего гнезда? Чем?

— По постановлению облисполкома в таких случаях выдается телка годовая, но… это само собой, а мы придумаем еще что-нибудь. Как мы оценим такую работу? Это десятки сохраненных колхозных лошадей, крупного рогатого скота и многие десятки овец. Мы с тобой, Игнатьевич, об этом потолкуем на исполкоме. Как у тебя с семенами-то дело обстоит? Заедем ко мне поговорить.

Председатели крепко пожали руку Николаю и уехали. Егор Васильевич взял нож и начал обрабатывать туши волков. К нему присоединились охотники Семен и Сергей.

— Ты сегодня, Николай, будь именинником! Без тебя управимся, — шутили они.

Во двор вбежала комсомолка Нюра…

Ее светлые локоны выбились из-под платочка, грудь высоко вздымалась, а глаза, синие, как васильки, сияли такой лаской и радостью, что Николай смутился и, взяв ее за руки, тихо спросил:

— Ты что, Нюра?

— Как я за тебя волновалась, Коля. Только сейчас услышала, что ты таким победителем вернулся. Все расскажи мне подробно, с самого начала… А где она?

— Беспалая? Вон Егор Васильевич прилаживается с нее шкуру снимать.

Девушка поглядела на волчицу, повернулась к Николаю, зажмурилась.

— Ух, страшная какая!..

Николай и Нюра ушли в избу.

В проулке послышались хлопки кнута и окрики пастухов; с полей возвращались стада.

Этим стадам Беспалая уже не угрожала…

«Ропаки» — местное название кочковатого болота, поросшего болотными травами и чахлым лесом.

Форму, слегка суживающуюся от загонщиков к стрелковой линии.

Тебеневкой называются зимние пастбища конских табунов.

Удар по переносице для волка смертелен.

Книги: Н. В. Зворыкин. «Как определить свежесть следа», Формазов «Следы животных».

«Дерсу Узала» — повесть В. К. Арсеньева, нашего известного исследователя Востока — писателя. Дерсу Узала — гольд, охотник-таежник, следопыт.