Для родственных душ нет понятия расстояния и времени… Родственные души понимают друг друга без слов… Этот мир настолько огромен, а мы в нём насколько малы и разрозненны, что случайная встреча двух до боли родственных душ — это подарок свыше… Я не верю в эти сказки, и ни за кем не признаю права на ошибки. Но где-то в мире есть человек, прошедший когда-то теми же дворами и тропами, и мы с ним продолжаем делить одно время, одно небо, одну Землю и одно Солнце. А это значит, что все хорошо. В тексте есть: первая любовь, взросление, любовь вопреки
Annotation
В тексте есть: первая любовь, взросление, любовь вопреки
Я здесь…
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Глава 39
Глава 40
Глава 41
Эпилог
notes
1
2
3
4
5
Я здесь…
Тори Ру
Пролог
Я часто вспоминаю время, которое выпало на нашу юность.
Время страшных терактов, катастроф, войн, стихийных бедствий и потрясений, тяжким фоном, липким страхом, ужасающей картинкой из телевизора сопровождавших ежедневный быт каждого из нас.
Время безденежья, бездорожья и беспросвета, неподъемным грузом свалившееся на плечи тогда еще молодых родителей.
Время классной музыки, тусовок, сносящей крышу первой любви, веселых и преданных друзей, многим из которых не суждено было стать старше.
Время учебы и огромных планов, так и не воплотившихся в жизнь.
Время заблуждений и фатальных ошибок.
Юность. Время, которое незаметно ушло от нас к другим.
Глава 1
Эй, дорогой друг, а где сейчас находишься и чем занимаешься ты?
Лично я сижу на старом захламленном балконе незнакомой шумной вписки, и жаркая августовская ночь шепчет мне загадочные сказки на ушко. На дворе год две тысячи третий от Рождества Христова, если, конечно, ты в него веришь, а от моего дня рождения прошло целых семнадцать с половиной лет.
Из-за стеклянной двери, которую я подпираю спиной, доносятся звуки пьяной тусовки: веселые неформалы — молодежь всех форм и расцветок — глушит черный вонючий портвейн и срывает голоса под едва ли строящую гитару в руках какого-то музыканта-самоучки.
Это лето было тяжелым, как каторга: школьные выпускные экзамены и вступительные — в универ — выжали из меня все силы.
Теперь ад позади: школа закончена, и новоявленный студент юридического факультета, то бишь я, наконец-то может позволить себе отдохнуть. Чуть ли не впервые за три месяца.
Сегодняшний день был поганым во всех отношениях.
Сегодня я чуть не убила человека.
Произошло следующее: в нашу квартиру полдня ломился мамин бывший «бойфренд» дядя Вася, по причине разрыва отношений с ней находящийся в невменяемом состоянии, и наотрез отказывался понимать русский язык. И остановить его смог лишь черенок от швабры, который я переломила об его голову…
Руки до сих пор дрожат. К счастью, он довольно быстро пришел в сознание и даже извинился перед тем, как нас оставить, но мама вместо благодарностей обрушилась на меня со скандалом.
Да, дерьмовый день.
Она спустила на меня всех собак и за раненого дядю Васю, и за мой трудный характер, и за нашу тяжелую жизнь.
Потом она уехала в Первопрестольную за товаром для палатки на вещевом рынке, ассортимент которой составляют недорогие, но модные женские вещи. В твоем времени их гордо назвали бы «репликами», но мы-то знаем правду…
Под это дело ко мне заявилась двоюродная сестра Светка.
Кузина моя, такая же как и я — длинная и тощая, только ей уже девятнадцать лет, и в этом году она перешла на третий курс медицинского колледжа. В учении Светка не особо прилежна, зато отрываться любит и умеет — приехала после школы в наш город из сельской местности и пустилась во все тяжкие.
Она тусуется с местными неформалами, и они величают ее Баунти. Небезосновательно, если честно. Я хожу с ней из скуки и ради компании, но ко мне ни одно из погонял так и не пристало. Я — Лика, просто Лика.
Глава 2
Когда кузина ввалилась в мою прихожую, я чуть в обморок не упала от изумления — она откромсала светлые волосы почти под ежик.
— Све-е-е-етка. — Мне только и осталось ошарашенно выдохнуть.
— Чего «Светка»? Надоело все к хренам, вот и оттяпала! Пожрать есть?
«Пожрать» мама приготовила на два дня вперед и только для меня одной, но для Светки мне ничего не жалко. Провела гостью на кухню, разогрела суп, и она, пожирая его и чавкая, вдруг выдала:
— Сегодня туса у Дарка. Айда со мной!
— У кого?! Нет! Я никуда не пойду! — Я честно пыталась откреститься от этой затеи. Несколько раз мне доводилось бывать на незнакомых тусовках, но все заканчивалось тем, что я мирно засыпала где-нибудь в уголке, либо устраивала грандиозный скандал, сцепившись с очередным навязчивым и не понимающим отказов кавалером.
— Пойдем! Дарк клевый, он против не будет!.. — Она драматично возвела очи к потолку. — Если честно, мне твой совет нужен. Я запала на одного чувака. Пропала я, Лик…
Ну, это вполне в духе Светки. Мимолетными влюбленностями она постоянно трахает мой неприспособленный к подобному мозг.
— Так у тебя же парень есть!
— Есть. Но этот — такой, что с ума сойти можно. Может, я даже на новые отношения решусь? Ликусь, ну пойдем, ну пожа-а-алуйста…
Какие могут быть «новые отношения», если у тебя действующие по накалу страстей похожи на бразильский сериал? Ее парень Кидис — в миру Юрка Петров — похож на рок-звезду, одной улыбкой девушек у своих ног в штабеля укладывает, так ведь Светке этого мало — ее душа, как она выразилась, «требует свободы и находится в вечном поиске». Не буду это комментировать, потому как высказывание сие находится за пределами здравого смысла…
А Светка все продолжала ныть:
— Ну Лик! Ты должна увидеть это чудо…
Господи, моя жизнь и так полна чудес и неожиданностей!
Но Светка — манипулятор и тонкий знаток моей натуры — в какой-то момент меня все же выбесила, и я согласилась сходить с ней к этому чертову Нарку, Дарку, или как его там еще.
Весь остаток дня, в надежде сразить нового… «зазноба» наповал, Светка наносила на лицо макияж роковой расцветки, так что перед выходом из дома стала похожа на Дэвида Боуи времен Aladdin Sane, но я об этом злорадно умолчала. Стараться так ради парня — это все выше моего понимания.
И надо же было такому случиться — теперь Светка здесь, а «зазноба» нет. Она расстроена и громче всех выдает за стенкой фальшивое визгливое пение в припеве песни, слов которой не знает.
А я, не обращая внимания на звуки пьяной тусовки, долетающие из недр квартиры, в одиночестве любуюсь истекающей медом природой. Сейчас, пока никто не видит, я даю душе волю, и она звенит от предчувствий чего-то несбыточного, но близкого и волшебного.
Надо мной густое темно-синее небо, шуршащие кроны деревьев и ночь.
Поднимаю руку, растопыриваю пальцы, и на фоне неба она кажется черной, словно рука африканской богини. Но в ней, бурля и шипя, течет кровь сотен бледных рыжих предков — мнительных кисейных прабабок и суровых бабушек, мечтательных прадедов и бравых доблестных дедов, бедной моей мамы и отца-придурка.
Кровь… Это она толкала предков друг к другу, смешивалась и вливалась в новые вены, чтобы жить вечно…
С грохотом открывается балконная дверь, я внутренне съеживаюсь: за время пребывания здесь мне пришлось отшить уже троих не совсем трезвых кавалеров. На их счастье, я сдержала свою бунтующую личность и не закатила скандал.
Но, к великому облегчению, на сей раз на балконе появляется Светка, с горя почти совсем не стоящая на ногах.
— Лик, угости сигареткой. — Светка плюхается рядом со мной на свернутый в рулон пыльный половик. — Ты почему тут? Внутри офигенно весело!.. А моего лапочки нет сегодня, но это даже хорошо! Я про него такое узнала!.. Ты упадешь!
— Свет, а давай потом?! — поспешно перебиваю я. Чует сердце, что рассказ этот затянется минимум на час.
— Ладно. — Светка обижается, но мне плевать. — Пойдем внутрь, там пришли прикольные ребята, принесли виски. Много виски!
Все равно ведь не отвяжется. Встаю и плетусь за ней в шумную духоту квартиры.
Глава 3
Под знойными лучами полуденного солнца раскинулись широкие кроны деревьев, в их зелени лениво чирикают птицы, на фоне пасторального пейзажа тихо льются баварские напевы, а где-то совсем рядом громко и раскатисто хрюкает боров. Звуки нарастают и становятся чересчур навязчивыми, картина подергивается тревожной дымкой и исчезает.
Боров резко превращается в спящую в отрубоне Светку, едва я разлепляю глаза. В них будто насыпали песка.
В моем иссохшем рту тоже Сахара.
Квартира погружена во мрак, храп и зловонные пары перегара, откуда-то доносится бренчание гитары и чье-то тихое подвывание.
Сажусь и обнаруживаю себя на полу, среди спящих вповалку тел. Внутри отяжелевшего черепа с тяжелым грохотом катается пудовая гиря.
Боже…
Очень хочется пить. А барда этого шизанутого — прибить с особой жестокостью.
Встаю на четвереньки, а потом, путаясь в собственных гадах, — и на ноги. Выставив вперед руки, иду искать среди темных закоулков кухню, и да поможет Бог тому, кто посмел меня разбудить.
После очередного изгиба адского коридора ко мне внезапно возвращаются зрение и слух: из прямоугольника кухонного проема бьет яркий свет и раздается обрывок песни: «…Загорятся крылья на ветру, повторятся сказки наяву. Живые ливни брызнут нам в глаза, земные боги выйдут нам навстречу…»*
Я разражаюсь хриплой бранью:
— Менестрель недоделанный, ты на часы смотрел?!
Хватаю дрожащей рукой грязный стакан, с шипением наполняю его водой из-под крана и насмерть присасываюсь к живительной влаге.
— Счастливые часов не наблюдают! Слышала о таком, неудачница? — огрызается в ответ какой-то мелкий засранец.
Ох, вот это он зря. Я — кто угодно, но только не неудачница! От этой жизни я возьму все, выбью любую дверь, если будет нужно. И любому глотку перегрызу!
— Радуйся, что сейчас ночь и все спят, а то я б тебе за такие слова шею свернула! — гавкаю я, грохая стаканом о буфет.
— Дура! — невозмутимо отзывается он.
— Дебил!
— Ты сейчас договоришься!
— И что ты мне сделаешь, недомерок?!!
Мелкий засранец резко отставляет гитару, вскакивает с табуретки так, что та с грохотом падает, и в два шага подлетает ко мне. Я вжимаю голову в плечи: кажется, я и в правду договорилась…
А что главное в самообороне? Как говаривал дядя Вася: «Главное в самообороне — долго не раздумывать». За эту науку я ему благодарна — применила на нем же.
Вот и сейчас, не раздумывая, я делаю первое, что пришло мне в голову — вытягиваю грабли и смыкаю их на шее мелкого засранца. От удивления его глаза лезут из орбит, а потом то же самое происходит и со мной, потому что и мелкий рывком хватает меня за горло.
На самом деле мы с ним примерно одного роста, и вижу я его впервые. Вполне симпатичный, темненький такой… Только мутный: глаза странные. Жуткие, будто на мокром месте, прозрачно-серые, ледяные. Но красивые настолько, что кровь бешено разгоняется в венах.
Но он же, мать его, прямо в этот самый момент меня душит!
Он тоже разглядывает меня, но не ослабляет хватку, тогда и я усиливаю захват. Костяшки пальцев белеют.
Мне уже тошно, перед глазами расцветают разноцветные пятна, лицо напротив тоже становится багровым.
— Отпусти… — сиплю я.
— Ты первая, — хрипит он.
Ну уж нет. Проходит еще несколько мучительных идиотских секунд.
— Ладно. На счет три, — шипит он.
Я киваю, мы одновременно отцепляемся друг от друга и падаем в разные стороны.
Сидим на старых некрашеных досках деревянного пола, пытаемся отдышаться.
— Ты совсем без башки, — констатирует мелкий.
— Ты тоже! — не унимаюсь я, готовая к новому раунду противостояния, но мелкий засранец только улыбается.
— Сид. — Он протягивает мне руку.
— Лика. — Нехотя, но примирительно пожимаю ее я. — Не скажу, что уж очень приятно, ну да ладно.
— Ага, и мне не особо. — Он подползает и садится напротив.
Только сейчас до меня доходит: у него лицо типичного сахарного красавчика: высокомерные брови, вздернутый нос, веснушки на переносице, но скулы и подбородок резко очерчены. Я всю сознательную жизнь боялась парней с такой внешностью, ведь она дает ее обладателям неограниченные права и пожизненный карт-бланш на мудачество. Примерно таким в молодости и мой папаша был. Мама рассказывала.
Но гармонию на лице этого экземпляра напрочь разламывает странный изъян: его глаза. Они приковывают внимание, заставляют смотреть в них помимо воли, меняют цвет с прозрачного на невозможный, утягивают мысли в хаос, вгоняют в дрожь, оставаясь при этом бездонными и чистыми.
Я хватаю ртом воздух.
Мелкий отводит взгляд и тянется к карману.
Неловко. Очень приятно: я — Лика, мастер неловких ситуаций. Он это заметил? Тогда мне все же придется его убить. Или для начала побить.
Он долго шарит в карманах, постукивает по ним, извлекает на свет божий сигареты, прикуривает одну и протягивает мне:
— Держи. Трубка мира. Раскурим, и ты больше не будешь на меня нападать.
Он выжидательно и хитро на меня смотрит. В голову приходит странная, будто чужая, мысль, что примерно так бы выглядел ангел, упавший с неба прямиком в наш совковый загибающийся городишко. Разве на такого у меня поднялась бы рука?..
Трясу головой.
— Черт с тобой, давай! — Забираю сигарету и затягиваюсь, признавая полное поражение. — Ну, и отчего ты тут херней страдаешь в полтретьего ночи?
— А, это… Пришел поздновато, все уже в отключке, а сердце просит песен, — мечтательно лыбится мелкий, перенимая у меня «трубку мира».
— Ну так валяй, подпою… — Устраиваюсь поудобнее, прислоняюсь спиной к грязному кафелю и далеко вперед вытягиваю ноги. В такие дни, как сегодняшний, жизнь моя летит кувырком, потому что я намеренно позволяю себе ослабить контроль над ситуацией. Сейчас вот попоем немного с этим дурачком, тогда, глядишь, я с ума не сойду и никого завтра не покусаю.
Мелкий засранец притягивает за гриф гитару, бренчит вступление и запевает:
— Плюшевый мишутка шел по лесу…[2]
Я подхватываю слова про отважного и упрямого мишутку, который лез на небо прямо по сосне, грозно рычал и грозил ему прутиком, шел войною прямо на Берлин, смело ломая перед собой каждый мостик…
Мне всегда казалось, что песенка эта про меня, оттого еще удивительнее тот факт, что мелкий выбрал именно ее.
Парнишка весьма стройно поет и при этом сияет, словно сошла на него какая-то особенная благодать. Мне вдруг начинает казаться, что мы с ним одной крови, и это странное единение душ до чертиков пугает.
Покумекав над следующей песней, мелкий вдруг затягивает: «Луч солнца золотого…»[3]
Вот этой песни в его исполнении я уж точно не выдержу!
— Песня для того, чтобы девочек в кровать заманивать, и только! — отрезаю я, потому что его вид в эту самую секунду меня дико бесит. — Не может мужик на самом деле чувствовать так!
— Во дела… Откуда такая информация? — Мелкий в порыве азарта придвигается еще ближе.
— Оттуда! Все мужики — козлы! Я точно знаю! — Я пытаюсь казаться бывалой, но мелкий только загадочно улыбается.
— Какое избитое клише!..
Я копаюсь и копаюсь в памяти, но ничего остроумного там не находится.
— Тогда возрази мне неизбито… — бубню я.
— В мире есть по крайней мере трое мужчин, которые тебя всегда поддержат: Jack Daniels, John Jameson и Johnnie, мать его, Walker. Я точно знаю. — И он стреляет глазами в сторону колченогого кухонного стола, на котором высятся бутылки с дорогим пойлом, наверняка краденым из большого супермаркета неподалеку. — Напьемся? Расскажешь, что такого у тебя стряслось…
— Даже не думай! Ты мне не друг! И выпивка — тоже! — Я медленно встаю на ноги и плетусь обратно в зловонное тепло валяющихся вповалку тел. Лучше уж туда, чем выносить общество всяких идиотов.
— Не зарекайся! — смеется он мне вслед.
Глава 4
Светка валяется в моей кровати, и у нее еще хватает совести просить меня принести ей водички. Чего не сделаешь для этой обормотки? Превозмогая мутное, но стойкое желание забиться в какой-нибудь уголок и тихо умереть, вылезаю из-под одеяла.
Умываю в ванной виноватую опухшую рожу и смотрюсь в зеркало. На шее синяки. То-то она болит… Припоминаю схватку с мелким засранцем, приятненьким таким, но придурочным, и наш странный и спонтанный певческий дуэт. Вчера все пошло не по плану, а теперь у меня чувство, будто по душе наждачкой прошлись. Это Света — существо тупое, но доброе, всех впускает в свой ближний круг, а мне такого счастья позарез не нужно.
У меня трясется ливер, выбросить бы к чертям вчерашний вечер в мусорку и забыть.
— На, подавись! — Возвратившись в комнату, сую Светке под нос стакан с холодной водой.
Та хрипит:
— Мерси… — И осушает его в секунду. — Ох, как голова трещит… Это я еще легла рано, а какие-то идиоты на кухне всю ночь глотки драли…
Я осторожно сажусь на край матраса и поднимаю на кровать ноги в пижамных штанах с желтыми уточками:
— Вот уж точно — идиоты… Ну, рассказывай, на кой ляд я тебе вчера понадобилась? Когда это ты у меня совета насчет мужиков просила?
— Там дело такое… В тусовке появился новый парень, к компашке Кидиса примкнул. Когда я вижу его, у меня крыша съезжает, я готова сожрать его целиком… Но вчера я узнала кое-что, отчего теперь и самой смешно. — Светка мнет кулаком подушку. — Ему только шестнадцать, представляешь?!
Ну все, Светке пора завязывать с тусовками. Даже от нее я такого не ожидала!
— Ты что, мозги пропила? На фига тебе малолетка? У тебя же есть Кидис — шикарный парень, красавчик и мечта любой девчонки!
— Кидис? Нет. Мы паузу взяли. Не могу с ним больше мутить. Боюсь, мы вообще не созданы друг для друга.
От злости у меня дергается глаз.
— Все, не продолжай. Помолчи. — Ложусь рядом и задницей откидываю Светку к стене. — Просто дай спокойно умереть!
Глава 5
Из-за Светки целый день жизни прошел впустую. Мы спим до самого вечера, а потом она долго собирается отчалить, но все никак не соберется и каждую минуту норовит снова присесть мне на уши.
Распрощаться с ней получается лишь под вечер.
Застегнув в прихожей косуху, она долго роется в кармане и достает из него кусочек красочного картона:
— «Король и Шут» в субботу приезжает, ты ведь в курсе. Кидис тоже идет, а я не хочу его видеть. Но не пропадать же билету. Так что держи. Развеешься.
Я хотела попасть на этот концерт, даже была немало расстроена из-за того, что вовремя не купила билеты. Но теперь на душе как-то мутно. Одной на рок-концерт идти — это, как по мне, извращение.
Мама опять познакомилась с мужчиной. Говорит, что вдовец. Серьезный, галантный… Вот оно, чудо всепрощения и несусветной глупости. Как же после стольких предательств можно оставаться настолько наивной? Меня одолевает желание с разбегу впечататься головой в стену.
От маминых восторженных рассказов я на весь день прячусь в своей комнате, выхожу оттуда только по крайней необходимости, но даже во время коротких вылазок стараюсь не смотреть в мамину сторону.
На крыши домов плавно опустился дымный промозглый почти осенний вечер, а мы с ней через стенку друг от друга наводим марафет для выхода в свет. Мама собирается на свидание, а я — в ДК. Она накручивает себе озорные букли, а я обвожу глаза черным карандашом.
Мама не выдерживает первой и врывается в мою комнату под предлогом, что нуждается в совете:
— Ликусь, какие лучше? У этих каблук неустойчивый, но они красивые, а эти удобные, но слишком повседневные… — На ней парадно-выходное платье с пайетками, и меня разбивает приступ изжоги. — А ты в чем пойдешь?
Я только отмахиваюсь: рок-концерт же. Тут без вариантов: балахон, косуха и гады. Не видит, что ли?
— Ликусь, но нельзя же так. Так на тебя мальчики никогда внимания не обратят! — пускается в причитания мама.
— Мальчики — это по твоей части! Чем больше, тем лучше! — Я специально нарываюсь, потому что ее сияющий вид меня бесит. Это сейчас она сияет, а потом будет ходить с опухшими глазами и носовые платки изводить. Дай бог, чтобы мне больше не пришлось ломать швабры о чьи-то лысины. — Сказать, как тебя соседки называют?!
— Ты… тварь неблагодарная! — ахает мама.
Это я-то неблагодарная?
Я смотрю на нее, а глаза жгут слезы. Вот она стоит напротив, разодетая и радостная по причине какого-то мимолетного мужика, а я — та, которая всю жизнь землю рогом роет, чтобы быть лучше всех и хоть этим облегчить ее жизнь, заслужила только право называться неблагодарной тварью?
Не хватало еще, чтобы она увидела, как я плачу. Пролетаю мимо, выбегаю за дверь и грохаю тяжелыми гадами по гулким подъездным ступенькам навстречу ледяному ветру и мелкому дождю.
Глава 6
Пока ехала в троллейбусе, чуть не учинила драку с дурной теткой, которая на весь салон распиналась о моем неподобающем внешнем виде. Мое замечание, что чудесный нежно-фиолетовый цвет ее волос гораздо более экстравагантен, чем моя косуха, отчего-то побудило ее пойти в рукопашную. Тут мне снова помогли уроки самообороны от дяди Васи, и я вовремя успела поставить блок.
В ларьке за остановкой зацепила бутылку пива, у ДК завернула за какой-то гараж, приготовилась к разгону — а пиво и не открывается вовсе. Кручу-кручу, а пробка заточена только под открывалку. Вот засада. Еще одна.
Вокруг ДК обретаются орды разномастных панков, милиция. Но пока стражи порядка снисходительны к неформалам и в дежурный автобус запихивают только самых шумных и крикливых. На ступенях толпа уже «Лесника» орет, перед концертом распевается, а я тут с пивом своим все гоношу.
— Мэм, вам помочь? — раздается за спиной насмешливый голос, оборачиваюсь, и в тусклом свете промозглого вечера передо мной предстает паренек в косухе и покоцанных гриндерах. И есть что-то неуловимо знакомое в его облике, а вот откуда — припомнить не могу. Улыбочка такая приятная, только глаза какие-то отмороженные, мутные…
— О! Психо-о-ованная! Привет! — искренне радуется он, и ко мне возвращается память — передо мной ведь не кто иной, как мелкий засранец, придурок и маньяк.
— Справлюсь! — огрызаюсь я.
— Не-а, не справишься! — лыбится он. — Давай!
Мелкий забирает у меня бутылку, прислоняет ее к краю высокого бордюра и бьет ладонью по пробке — та отскакивает.
— Ну, спасибо! — сухо благодарю и забираю назад свое пойло.
— Ну, пожалуйста. — Расшаркивается мелкий засранец. — Смотрю, ты все же подружилась с алкоголем? Я же говорил: не зарекайся!
Он подмигивает и смывается к орущим собратьям, а Земля еще пару секунд отчего-то продолжает вращаться с бешеной скоростью.
Я огромными глотками пью пиво. Хорошо! Нет, ну серьезно. И не нужен мне никто. Совсем.
Глава 7
Я стою под сценой, вцепившись в железный поручень ограждения, а вокруг беснуется толпа. Сейчас один из тех уникальных случаев, когда я благодарна папаше. За свой рост.
Собравшиеся срывают голоса, вызывая музыкантов на сцену, свистят и визжат.
Много лет спустя, в твоем времени, группы, название которой мы тут исступленно выкрикиваем, уже нет, а один из ее участников ушел в небытие, став легендой. Но сейчас, в моем времени, они в двух метрах от меня выходят на сцену — в полном составе, молодые и красивые.
Начинается веселый угар.
И мне уже кажется, что я вовсе не одна, что все вокруг — пьяные, юные и счастливые — составляют один живой организм, наполненный единой бешеной энергией, как кровью.
Уши закладывает от басов и ора, глаза слезятся, по спине течет пот. Я — неблагодарная тварь! Я хуже всех — сегодня можно! Я свалила из дома и кайфую! Ю-ху!!!
В момент наивысшего экстаза, когда я, единым голосом со всеми срываю глотку, обещая «прыгнуть со скалы», мой давешний пронырливый знакомый ловко уворачивается от охраны и вылетает на сцену. Он по-дружески обнимает Горшка, и тот улыбается во весь беззубый рот, дает «пять» Князю, разбегается и рыбкой ныряет со сцены в толпу. И толпа носит его на своих волнах до конца песни.
Глава 8
На улице похолодало, воздух звонкий и вливается в разгоряченные легкие, словно ключевая вода. Меня сразу начинает знобить, но не от холода, а от общего ощущения странной тревоги.
Вышедшие из ДК девчонки жмутся к своим парням, парни растерянно переминаются с ноги на ногу, а некоторые уже наматывают на руки цепи и ремни. Взор мой устремляется дальше и распознает у рассаженных здесь голубых елей табун гопников в кепках на затылках. В руках у них куски арматуры, велосипедные цепи и ножи-бабочки. Лица полны тупой решимости.
А милиционеры старательно запихивают в автобус последнего матерящегося панка, залезают следом и уезжают: все, план по задержанию малолетних правонарушителей на сегодня выполнен.
Вокруг слышатся возгласы:
— Слышь, ты!..
— Ты че, попутал?
— Сюда иди!
А потом начинается бойня.
Вон там нефор вбивает гопаря в асфальт гриндерами, а там — два гопника танцуют лезгинку на юном панке, и девчонки истерически визжат.
— Лик, вали отсюда прямо сейчас, поняла? — быстро говорит Кидис, пролетая мимо меня по направлению к «передовой», и, размахивая кулаками, врезается в гущу событий.
По инерции сворачиваю вправо, и ноги несут меня прочь, к спасительной остановке. Но облегчение мое продолжается ровно до тех пор, пока я не замечаю, что три бравых пацанчика в спортивных штанах и классических туфлях устроили засаду и здесь.
— Эй, чикса, куда спешишь? Постой, пообщайся с нами. — Мне преграждают путь. Хватают за руку. — Ох, какая… Пацаны, а давайте ее всей бригадой! Толян, тащи ее к Лысому на хату.
Кто в такой ситуации не боялся — тот пусть первым бросит в меня камень. Я вот боюсь, боюсь до одури, даже коленки подкашиваются. Где там мой внутренний дядя Вася с его советами?..
Раздаются чьи-то шаги — видно, кто-то из посетителей концерта решил свалить по-тихому той же дорожкой. Патруль гопников, задержавший меня, тут же окликает и останавливает ушлого прохожего.
В свет фонаря выходит паренек. Быть того не может! Опять он! Сид. Засранец мелкий. Не знаю, возрадоваться мне или же зареветь белугой и взмолиться перед гопниками отпустить нас просто так, без издевательств. Бить ангелов нельзя, неужели они не видят…
Тем более у мелкого на скуле уже и так темнеет свежая ссадина — видно, тоже успел поучаствовать в заварухе.
— Слышь ты, сюда иди! Борзый, что ли? — надрываются гопари, но мелкий держит руки в карманах косухи, ухмыляется и не двигается с места.
Гопники тут же забывают обо мне и направляются к Сиду: один впереди, двое других — чуть поодаль.
Подваливают к нему и встают почти вплотную, но я не убегаю — ноги приросли к асфальту. Стою и смотрю.
И перед глазами в секунду разворачивается сцена: Сид делает резкий выпад вперед, и его кулак молниеносно врезается в нос главного в этой троице. Раздается хруст. Тот прижимает к разбитому фейсу ладони и вопит.
— Эй, ты че? — подрываются к Сиду двое из свиты, но он уворачивается от их растопыренных рук, в два прыжка подскакивает ко мне и хватает за рукав косухи:
— Погнали отсюда!!!
Глава 9
И мы бежим. Бежим долго-долго, я даже местность перестаю узнавать.
Легкие горят, ног не чувствую.
Перемахиваем через какой-то забор, останавливаемся возле огромной кирпичной трубы, где я наконец пытаюсь перевести дух.
Сид снимает с пальцев окровавленный кастет, по его лицу блуждает ледяная улыбка. Мутный тип этот мелкий. Он поднимает на меня прозрачные, будто подсвеченные изнутри глаза:
— Ты почему деру не дала, когда они на меня наехали?
— Убегать — не в моих правилах. Было интересно посмотреть, чем все закончится! — Я бахвалюсь, но от пережитого шока зубы отбивают дробь.
— Ага, — скалится Сид, из ссадины на скуле сочится кровь. — Я, конечно, супергерой, только троих все равно бы не уложил.
— Вообще-то я всегда сама свои проблемы решаю. — Какая бы крутая я ни была, мой рот перекашивает. — Жаль только, что кастеты в карманах не ношу…
— Знаю. Потому и ввязался. Но, Лик, на будущее: если какой-то дебил пришел тебя выручать, оставь это ему, а сама убегай.
И до чего же красиво прозвучало мое имя, когда этот мелкий его произнес. Он его запомнил!
Происходит необъяснимое — я начинаю позорно реветь.
Сид не на шутку пугается:
— Эй! — Он гладит меня по голове, осторожно обнимает, а я впадаю в истерику и никак не могу ее угомонить. В последний раз со мной такое случалось в детстве, когда мама утешала и дула на мои разбитые коленки. — Успокойся, Лика. Хочешь, развеселю?.. На самом деле, три недели назад я уже ломал нос этому орлу.
Я размазываю сопли по его косухе, но улыбаюсь:
— Правда?
— Ага. Тоже отстаивал честь дамы, но она не была такой прекрасной…
И тут со мной случается вторая совершенно дурацкая вещь — я заливаюсь жарким румянцем. Хорошо, что уже темно.
Сид садится на железное ограждение палисадника, достает сигареты, закуривает и меня угощает. Болтает без умолку, травит какие-то байки, анекдоты. Вот у кого язык как помело: не заткнешь. Истории его дурацкие, но смешные, я присаживаюсь рядом, хохочу до колик в животе и спохватываюсь только тогда, когда осознаю, что улыбаюсь просто разглядывая тонкие черты его лица.
А времени-то сейчас сколько? Часов нет ни у меня, ни у него. Счастливые.
В ближайших домах погасли почти все окна, людей вокруг нет, только ветер шумит в зеленых кронах городских тополей. Становится ясно, что троллейбусы уже не ходят. Ох, и ворона же я…
— Ко мне пойдем. — Слезает Сид с загородки. — Я недалеко отсюда живу.
— Моя мама с ума сойдет! — мечусь я. Я и сама не заметила, как обида на маму растаяла и сменилась спокойствием и радостью, а грудная клетка наполнилась пресловутыми бабочками. И это — заслуга стоящего рядом мальчика, легкого и невесомого настолько же, насколько приземленной и тяжелой всегда была я.
— Позвонишь ей. Все нормально будет! — убеждает он. — Если нужно, и я с ней поговорю, в чистоте намерений заверю.
Глава 10
Я покорно чешу вслед за Сидом, который передвигается с почти нечеловеческой скоростью. Он просто идет себе, а я уже снова легких не чувствую. Кстати, не такой уж он и мелкий — все же повыше меня будет, а это значит, что у него за метр восемьдесят… Да и плечи широкие, хоть и стройный. И походочка такая расслабленная… Я что, сейчас им любуюсь?.. Приехали…
У края проезжей части пропускаем пару машин и направляемся во дворы. Ночной воздух обволакивает, свет фонарей искажает наши тени, плывущие рядом. Впереди я вижу старый двухэтажный дом с желтыми обшарпанными стенами.
— Вот. Мой дом. — Сид толкает плечом деревянную дверь и пропускает меня в подъезд. — Осторожней. Были случаи: люди тут падали и… в общем, мне теперь их очень не хватает.
— Ты серьезно?! — Я в замешательстве оглядываюсь, но Сид идиотски хихикает и легонько подталкивает в спину.
Наши тени вновь скользят рядом по деревянным скошенным ступеням, по стенам с проплешинами от отвалившейся штукатурки, в которых проглядывает дранка.
Сид открывает ключом старую дверь на втором этаже, вваливается в квартиру, включает свет. Захожу следом в длинную прихожую с высоким потолком и стенами, наполовину выкрашенными синей краской.
— Можешь не разуваться. — Он тянет меня дальше по коридору. — Телефон вон там.
Я набираю домашний номер, но на том конце провода раздаются только длинные занудные гудки. Где же мама?
Ах, безмозглый я человек… Она сейчас у мужика.
Как и я.
Я смущаюсь от своих позорных мыслей. Сид этот, что ли, мужик?
— Хочешь чаю? У меня есть клевый чай, моя бабка сама собирала и сушила какие-то хитрые травы, мяту… — Топчется рядом Сид.
— Валяй. Угощай! — Надо же, у него даже чай какой-то «хитрый».
На кухне, которую освещает старый абажур под потолком, я приземляюсь на стул. Мелкий включает воду — та с шипением наполняет чайник — и ставит его на старую двухконфорочную плиту, потом садится напротив. Вблизи и при свете.
И планета вновь начинает кружиться с огромной скоростью.
Что происходит? Этот парнишка похож на бледного сумасшедшего маньяка, а я почти вижу за его спиной белые крылышки. В его присутствии мне становится легко, хочется улыбаться, и вся моя броня с грохотом падает на пол. Но мне очень нравится быть рядом с кем-то без нее…
— Лик, а ты рыжая, оказывается… — с придыханием говорит он, и мне становится совсем дурно.
К счастью, закипает чайник, Сид вскакивает, ставит на стол пол-литровую банку, откашливается и пожимает плечами:
— Чашек нет. Прости за сервис.
И мы глушим обжигающий ароматный чай прямо из банки.
— Петь будем? — вопрошает он вдруг. — У нас круто это получается!..
— А давай! — с азартом соглашаюсь, потому что его отвязность заразительна. А попеть мне надо, чтобы не свихнуться от мыслей о том, что могло бы сегодня со мной случиться, и о том, какой тупой и бессильной я иногда могу быть.
Сид пулей приносит гитару.
Он садится на пол и бренчит какие-то импровизации, его длинные пальцы порхают по струнам. Кажется, в своем бренчании он даже из реальности выключился.
Знавала я таких. Точнее, никого я не знавала… Но вся мировая художественная литература вопиет, что благоразумным девушкам не стоит связываться с подобными кавалерами.
— Заказывай что-нибудь! Как умею, сбацаю! — Сид устремляет на меня свои жуткие глаза.
— Так… Так-так… — Упираю локти в колени, а ладонями подпираю щеки. — Давай что-нибудь про чай. Твоим хитрым мятным чаем навеяно.
Ну, думаю, в тупик поставила парня, ан нет.
Убедившись, что струны звучат идеально, Сид начинает играть «Pennyroyal tea» группы Nirvana. Люблю Курта, люблю эту песню, люблю тех, кто тоже ее любит, но того, кто так ее играет, я готова боготворить.
Поет Сид тоже до дрожи клево, а когда при этом поднимает взгляд и смотрит на меня, я перестаю дышать. Да что за черт!
И в этот дивный момент соседи стучат по батареям.
— Соседка. Намекает, что мы ей типа мешаем. Она не понимает, что иногда, чтобы не сойти с ума, человеку просто необходимо отпустить себя и проораться. Спорим, она потому и сумасшедшая?
Я тихо офигеваю, но запрещаю мыслям пускаться вскачь. Он просто ляпнул эту фразу, не подумав.
— Что еще? Только чтобы громко, чтобы связки сорвать! — подначивает Сид, его отмороженные глаза сияют азартом. Осознаю, что в такой странной манере он пытается отвлечь меня от дурных мыслей, и от тихого тепла, разлившегося от этого в душе, вдруг развозит. Я зажмуриваюсь, чтобы прийти в себя. Помогает.
— Э, мать, да ты отрубаешься. Спать пошли. — Сид отставляет гитару и встает на ноги.
Ага. Разбежался. Какой еще спать. С тобой, что ли…
— Я лучше тут посижу, — объявляю я.
— А в чем проблема? — Сид будто бы и на самом деле не вдупляет, в чем проблема, так что мне приходится пояснить.
— Я тебя второй раз в жизни вижу! Мне вообще не надо было к тебе вот так заваливаться и мешать твоим планам…
Лицо Сида на миг становится странным:
— Не поверишь, но я сам не в курсе своих планов. Они от меня не зависят. Но сейчас я здесь и иду спать. — Он встает и отворачивается. — А сидеть на кухне до утра — это верх глупости, так и знай, рыжая.
Обидела парня. А он, между прочим, сегодня был настоящим героем… Знаю, что такие сантименты для меня — настоящая аномалия, но больше не хочу думать об этом.
Вскакиваю и бегу следом.
Сворачиваем во вторую комнату слева по коридору, Сид включает настенный светильник.
В комнате полный разгром — вещи торчат из шкафов, висят на стульях. На столе гора кассет, скомканные фантики. Разложенный старый диван, гитары, плакаты хорошо известных мне групп, приклеенные к обоям синей изолентой. Бардак даже покруче, чем в моей норе!
— Это что, твоя комната? — Я переступаю с ноги на ногу. Вдруг становится до жути неловко, сердце невнятно подпрыгивает. Я не рассчитывала на такое быстрое развитие. Да, черт, я в ужасе!
Сид, словно уловив мое настроение, поспешно говорит:
— Да я в джинсах буду спать. Ты в безопасности, честно.
Со смешанным чувством облегчения и паники сажусь на диван, и он разражается визгом старых пружин. Веселая ночка мне предстоит.
Сид ложится рядом, и чтобы на него не скатиться, мне приходится напрячься.
— Спокойной ночи. — Он отворачивается и тянется к выключателю светильника.
Глава 11
Комната погружена во тьму. Прислушиваюсь к звукам внезапно начавшегося дождя и ровному дыханию рядом. Без одеяла одолевает озноб, и я покрепче прижимаюсь спиной к горячей и подозрительно родной спине Сида.
Какой же странной бывает жизнь. Еще вечером я наносила на лицо отпугивающий мужиков боевой раскрас и подумать не могла, что ночью буду лежать под боком самого (что ж, пора уже это признать) красивого создания, которое мне когда-либо доводилось видеть, и умирать от запаха дождя, сигарет и еще чего-то незнакомого и завораживающего.
Сид глубоко вздыхает во сне, поворачивается ко мне и сгребает в объятия. Несколько мгновений я не могу сладить с поехавшей крышей, потом расслабляюсь и в теплом уютном блаженстве проваливаюсь в сумбурный красивый сон.
Разлепив глаза, не сразу понимаю, где нахожусь — я одна в чужой комнате. Мне предстоит выйти из нее и как ни в чем не бывало начать общаться с Сидом, с которым этой ночью пережила пока что самый интимный момент в жизни.
Честно — мне проще было бы пройтись по улице голой, чем признать, что я всю жизнь возводила глухой забор, а какой-то странный парнишка прошел сквозь него без всяких усилий. Он его вообще не заметил!
В комнате Сида нет часов, и мне не удается даже примерно определить, сколько сейчас времени. Делу не помогает и то, что над крышами соседних домов за окном плотно нависли серые тучи.
Присаживаюсь на край видавшего виды дивана, натягиваю ботинки.
Взгляд непроизвольно останавливается на книгах со смутно знакомым оформлением, горой сваленных под столом, в тусклом утреннем свете я различаю надписи: «История России» для учеников 10 класса. «Биология», 10 класс.
Да ла-а-адно… Да быть не может. Увы мне, увы…
Я поднимаю рюкзак и на негнущихся ногах выхожу в коридор.
На цыпочках прохожу мимо кухни, мелкий сидит на табуретке, облокотившись на подоконник, и смотрит в окно. Перед ним — банка с чаем, в руке дымится сигарета.
В секунду он оборачивается в мою сторону, отстраненность на его лице тут же сменяется недоумением, а потом широченной улыбкой:
— Привет, ты чего так рано?
— Доброе утро. Не хочется злоупотреблять твоим гостеприимством. Пора валить домой.
Сид усмехается:
— Да о чем ты… Будь как дома. Могу сварганить пельмени.
— Спасибо, не до пельменей сейчас. Пойду каяться перед матерью.
— Транспорт пойдет только через полчаса.
Была не была. Покорно сажусь на стул.
Мне не хочется отсюда уходить. Мне нравятся эти глаза, глаза такого же оттенка, что и мокрое небо в окне.
Снова не хватает воздуха.
Я в панике хватаю банку, чтобы сделать глоток чая. Бляха-муха…
— Лик, ты чего? — Подается вперед Сид.
— Сид, сколько тебе лет? — хочу спросить непринужденно, но голос предательски срывается.
— Шестнадцать, — ровно отвечает он.
Ох, вот оно, вот оно. Все возвращается бумерангом. Как я над Светкой потешалась? То-то же. А сама, вся такая разумная, чуть не встряла непонятно во что.
— Пойду я, — мрачно бубню. Ну что за жизнь. Да пошла она!..
Сид провожает меня до двери, недоумевает. А я наглухо застегиваюсь и быстро ухожу.
Глава 12
Дома пулей пролетаю в комнату, облачаюсь в милую теплую пижаму, заползаю под одеялко с мишками и закрываю глаза. А сон не идет. И в груди снова разливается что-то незнакомое, незаконное, теплое и радостное. Это чувство, что я теперь не одна.
Скрипит входная дверь, мама, гремя ключами, на цыпочках проходит в гостиную и тихо снимает плащ. Отчаянно надеюсь, что у нее все будет хорошо и этот новый кавалер не окажется садистом или алкашом, потому что я размякла так, что рука со шваброй у меня больше в жизни ни на кого не поднимется.
Когда мама бесшумно заглядывает в мою комнату, я изображаю храп. И через секунду действительно улетаю в царство Морфея.
Мама сегодня устроила выходной. Весь день вертится на кухне, печет что-то, напевает под нос песенки, а завидев меня, извиняется за свои вчерашние слова.
— Проехали, — киваю. — И ты меня прости…
Глаза у нее горят, на лице улыбка. Досадно, но вчера вечером я выглядела примерно так же. От омерзения к себе в горле тут же застревает блин.
— Как свидание прошло? — мычу я.
Невинный вопрос, а влечет за собой лавину маминых восторгов: «Костя — то, Костя — се…»
Но я сегодня все равно счастлива. Даже знаю, кто стал тому причиной.
Глава 13
Через пару дней начинаются занятия в универе, явственно подступает осень, и я поддаюсь безотчетной панике. Впору писать завещание, потому что мне кажется, что сейчас я проживаю не последние летние деньки, а последние дни жизни. Хочется куда-то бежать, что-то придумывать, я берусь одновременно за несколько дел, но не довожу до конца ни одного. Да еще и Светка пропала со всех радаров, даже телефон у нее отключили за неуплату.
Не видеться со мной неделю — да она идет на рекорд!
В мозгах каша, я сгораю от желания рассказать о Сиде Светке, но поднятая до небес планка гордости ни за что не позволит мне сделать это.
Под предлогом прогуляться и, возможно, пересечься где-нибудь с сеструхой, я подаюсь в Центр. На самом деле я хочу увидеть Сида. Просто увидеть, и все.
Еду в старом гремящем троллейбусе, в миллионный раз разглядывая свой родной унылый Задрищенск — загнивающий, замшелый постсоветский отстой. Беспросвет. Когда-нибудь я улечу отсюда. Когда крылья отрастут. Он мал — четыре остановки, и я уже в его центральной части: вытряхиваюсь наружу у Областного почтамта и первым делом спешу к ЦД.
ЦД, он же «Центр Досуга» — дом культуры с серыми стенами, построенный в эпоху Застоя. С тыла ЦД окружен высоким бордюром, деревьями и кустами, в зарослях которых стоит скульптура рабочего в человеческий рост, до смерти пугающая случайных прохожих, наткнувшихся на нее ночью.
Мы с Баунти часто возле него тусовались, возможно, она и сегодня туда притащилась. Без меня. Немыслимо, но она даже о том, как прошел концерт, так и не расспросила.
За ЦД слышится громкий смех, вопли и улюлюканье. А еще — странные глухие удары. Несколько человек сбились в кружок и с азартом взирают на что-то фантастически интересное. С одного взгляда становится очевидно, что Светки здесь нет, но любопытство побеждает, и я подхожу ближе, чтобы тоже подивиться происходящему.
Лучше бы я этого не делала, ибо то, что я вижу, попахивает сумасшествием и повергает в шок.
В центре внимания взъерошенный парень, стоящий ко мне спиной, замахивается и со всей дури лупит рукой по кирпичной стене ЦД. Раздается глухой удар, хруст, взрыв смеха. Я борюсь с дурнотой и застилающими глаза черными мушками, даже хватаюсь за ствол ближайшего дерева, чтобы устоять на ногах. Рука парня ниже локтя болтается безжизненной плетью, он снова замахивается и обрушивает ее на кирпичную кладку. Удар, хруст, взрыв хохота. Но самое жуткое в происходящем то, что сам он хохочет громче и веселее всех остальных.
— Во дебил… — стонет возле меня один из присутствующих.
— Что здесь творится? — спрашиваю и зажмуриваюсь: удар, хруст, хохот…
— Не видишь? Этот дебил на спор обдолбался и резвится, — смеется собеседник, подхватывая всеобщий вопль восторга.
Сумасшедший парень оборачивается к публике и скалится. Святые угодники, это же Сид! Его и без того дурные глаза из-за расширенных зрачков кажутся дикими, челюсти гуляют, а из носа на черный балахон течет кровь. Он ходит кругами, вновь подходит к стене и заносит руку для следующего удара.
Ноги сами срываются с места.
— Эй, Сид. — Я перепрыгиваю бордюр и хватаю его распухшую покалеченную руку. — Прекрати, пожалуйста!
Он улыбается, здоровой рукой обвивает мою талию и бесцеремонно подтаскивает к себе:
— Эй, рыжая, привет, рыжая, как жизнь, смотри, как прикольно, я ее не чувствую, прикольно, знаешь, совершенное оружие, ты бьешь, а тебе — ничего, так странно, — тараторит он.
— Сид, тебе в больницу надо…
— Да мне классно, рыжая, плохо было вчера, а сейчас классно. Не уходи. Не уйдешь? Пойдем ко мне, а? Прямо сейчас…
Его рука бесстыдно опускается на мою задницу. Дать бы ему кулаком по морде, но он уже и так разбит — и физически, и морально.
Где то невесомое светлое существо, для которого у меня нет стен и барьеров? Его нет в природе. А есть здесь только вот эта обдолбанная мразь. Я всегда знала, что мир так устроен: в нем нет и быть не может невесомых светлых мальчиков, которых можно любить, но я, как и мама, поверила в сказки… Вот же оно — доказательство моей правоты. Тогда отчего же сейчас так больно?
К счастью, к нам подбегает красноволосая девочка, и ее появление не дает мне расплакаться. Она оттаскивает меня от Сида с воплями:
— Отвали от него, я его девушка!
Я даже спорить не собираюсь. Вот как бывает, когда кто-то пробирается тебе под кожу. Вот как мутно и страшно. Не за себя.
— Ему в больницу надо, девушка…
Ухожу оттуда в полном разладе в мыслях, со вселенской усталостью и совсем без сил. Нет, такого счастья мне не нужно. Пусть девушка о нем позаботится — все равно он мне не подходит. А у меня своя-то жизнь — неподъемный груз — постоянно вываливается из рук.
Зато на обратной дороге, в троллейбусе, снисходят два откровения: оказывается, влюбленности обрушиваются на тебя помимо твоей воли, так что маму осуждать я никакого права не имею. Но отныне я стану аккуратнее и следующей влюбленности позволю случиться только при условии, что она впишется в мой тщательно выверенный жизненный план.
Глава 14
С утра за окном шепчет и постукивает мелкий дождик. Мерзко.
Еще вчера, в последний день августа, мы с мамой долго сидели на нашей маленькой уютной кухне, нарезали дольками зеленые яблоки, варили из них душистое варенье и хохотали над очередным выпуском КВН по телику.
А сегодня мне предстоит в дождливую рань вылезти из-под теплого одеяла, почистить зубы, собрать все необходимое и чапать по лужам в универ. Вот он и наступил: первый день учебы на первом курсе.
После утреннего чая и бутербродов прощаемся с мамой у выхода из подъезда. Раньше нам всегда было по пути — школа и вещевой рынок находятся рядом, но сегодня маме предстоит одной вывесить вещи в палатке, одной нарядить двух безмолвных манекенов, и кофе из термоса выпить ей предстоит тоже в одиночестве.
Из-за дождя покупателей будет очень мало, и настроение мамы на нуле.
Как и мое.
Трясусь на ухабах в старом троллейбусе, прислоняюсь носом к холодному дрожащему стеклу и высматриваю… кого? Сама не знаю. Обдолбанного Сида, бегущего на школьную линейку? Очень смешно.
В универе уйма народу.
Все бегут куда-то, повсеместно сталкиваются, обнимаются, визжат, кое-кто из углов волком наблюдает за действом.
Я ищу свою аудиторию — дохожу по пружинящим деревянным полам до конца коридора, разворачиваюсь и бегу назад, и в закутке у буфета замечаю группу таких же, как я, растерянных личностей. Вот они — «перваки», друзья по несчастью.
— Сто первая? — осведомляюсь робко, и мне утвердительно кивают.
Облегченно выдыхаю и прислоняюсь к стене. Разглядываю людей, с которыми мне предстоит учиться ближайшие пять лет.
Ох, сколько надежд я возлагала на будущих одногруппников — вспоминать смешно.
Я надеялась, что здешний контингент будет в корне отличаться от школьного. Надеялась — раз это универ, тут и люди будут как минимум интересными. А самой заветной была мечта найти здесь умного утонченного красавца, который бы ловил каждое мое слово. Он определенно должен быть лучше всех. Но дальше этой глянцевой картинки мои фантазии никогда не заходили, потому что я знаю, как устроена жизнь.
Сколько бы мама ни говорила, что я из тех рыжих, что сияют и привлекают внимание, внимание такого парня к себе я никогда не привлеку.
Пока что все успехи моей сиятельной персоны на любовном фронте закончились тем, что очарованный гопник-одноклассник на школьной дискотеке в девятом классе отдавил мне все ноги.
А неудачам случаться я не позволяла.
И вот сейчас я смотрю из своего угла на одногруппников: у стеночки сбились в стаю девочки из окрестных сел и настороженно на меня посматривают, у окна кучкуются ботанички, правильные до изжоги. Знакомство со мной в них тоже особой радости не вселяет.
Сюда же заявляется инициативная шумная бабенция и вещает:
— Я — Алеська, староста ваша. Все в сборе? Айда в аудиторию! — И гремит огромными ключами в замочной скважине старой рассохшейся двери.
В аудитории темно и холодно, воняет сыростью. Рассаживаемся. От нечего делать сажусь на самой галерке, слева. Собираюсь смотреть на идущую мимо жизнь за окнами.
Однако, вопреки мрачным ожиданиям, в окно посмотреть мне так и не удается, потому что к кафедре поднимается старенький препод по логике и задает такого жару, что я слушаю его всю пару, раскрыв рот.
В школе таких асов преподавания у нас не было, а в этого старичка я почти влюбилась.
Что ж, по старинке увлекусь без памяти наукой.
Глава 15
На перемене Алеська выходит к доске и заставляет каждого встать и представиться.
Оказывается, в нашей группе семь Надь. И все семь говорят на странном диалекте. Они как-то сразу и крепко скучковались, и в их тусовку путь извне теперь заказан.
Девочки-ботанички оказались более дружелюбными, каждая даже поделилась о себе информацией в пару тройку предложений.
Сто первая группа совсем без мальчиков: цветник.
Наконец, очередь доходит и до меня. Дело в том, что фамилия у меня странная, и из-за нее в списках я плетусь в вечном хвосте.
Гремя стулом, вылезаю из-за парты и с высоты своего роста представляюсь:
— Яюшина Анжелика. Здрасьте!
Все оглядываются и смотрят. Ботанички — снисходительно, Нади — брезгливо. Ну рыжая я, и что? Ну хожу в балахоне с надписью «Nirvana» и в высоких гадах на шнуровке, и что? Ко мне даже дворовые гопники привыкли и не докапываются.
Слегка кланяюсь и шмякаюсь обратно на стул.
И быть бы мне звездой сплетен до конца занятий, но тут широко распахивается дверь и в аудиторию вплывает то ли мальчик, а то ли видение… Высокий, в черном идеально сидящем пальто… И глаза у него цвета полевых васильков, а волосы — цвета пшеницы, да еще и золотом отливают. И кажется мне, что узрела я над его головой светящийся нимб.
Все живое вокруг замирает, Алеська прирастает к кафедре.
А парень поворачивается к аудитории и произносит бархатным голосом:
— Простите за опоздание. Я Влад Бойко. Здравствуйте, — и улыбается.
Приходится зажмуриться, чтобы не заработать инфаркт.
Он садится за вторую парту в третьем ряду, а я пялюсь так, что болят глаза. Откуда он свалился на наши головы? Бьюсь об заклад, к концу недели весь поток из-за него передерется. Пора запасаться попкорном.
К обеду выясняется, что Алеська и даже две девочки-ботанички — Оля и Катя, имеют пристрастие к курению, и каждую перемену мы теперь ходим смолить в обсаженный огромными елками университетский сквер.
Подругами мы, конечно, не станем, но хоть в душу не лезут, и на том спасибо.
До конца занятий я сижу, склонившись над тетрадкой, но вместо нудных лекций по теории государства и права пишу в каждой строчке лишь два слова: «Влад Бойко».
Глава 16
Первой парой сегодня семинар по истории государства и права, но моя очередь читать доклад наступает последней. Влад выступал вторым и произвел настоящий фурор, все остальные на его фоне померкли, как лампочки в солнечный день.
Я шагаю мимо парт, Нади глядят на меня со злорадством. Они ни черта обо мне не знают, но я отличаюсь от них, оттого они с азартом предвкушают мой надвигающийся позор.
А я встаю за кафедру и раскрываю рот.
И Нади раскрывают рты. И препод. И, о боже, Влад.
Как во сне разъясняю тему, разделываюсь с дополнительными вопросами, и вот он — жирный плюсик в блокноте преподавателя. С триумфом возвращаюсь за свою парту. Ха-ха. Спорим, никто тут не знал, что у меня всю жизнь по всем предметам были пятерки. И заслуженная кровью, потом и бессонными ночами зубрежки школьная золотая медаль в придачу.
На перекуре Оля, Катя и Алеська ловят каждое мое слово и подобострастно заглядывают в глаза. Только этого мне не хватало, вот правда. Ненавижу быть в центре внимания. Не хочу ни с кем сближаться. По этой причине и животину дома не держу, хотя иногда подкармливаю на улицах.
Внезапно девочки потупляют взоры и заливаются краской, а я напрягаюсь. Потому что летящей походкой в нашу сторону движется сам Влад.
Он встает рядом, слегка задевая рукавом пальто мою стоящую колом косуху, с загадочной улыбкой достает из кармана сигареты, и мы с девочками становимся свидетелями его грехопадения: он закуривает! Даже неловко делается.
— Анжелика, — как приворотное заклинание слетает с его идеальных губ. — Лик…
Господи…
С готовностью на все поднимаю голову и смотрю на него с видом лихим и придурковатым:
— Что?..
— Хотел попросить у тебя лекции по логике.
— Ах, лекции!.. Ну конечно! — И девочки радостным эхом кудахчут на фоне: «лекции, лекции». — Только они у меня дома. Не с собой.
— Это не очень хорошо, ведь логика уже завтра. А что если мы вот как поступим: я дойду с тобой до твоего дома и ты мне их вынесешь? — Видимо, где-то в матрице произошел сбой или как еще можно понять происходящее?
— А я ближе живу. — Оля привстает на цыпочки и глядит на Владика, как кролик на удава, но тут же получает от Алеськи локтем под ребра.
Этого принца уведут прямо из-под носа, если продолжу тормозить.
Я бросаю окурок мимо урны и с готовностью киваю:
— Да не вопрос! Никаких проблем!
И Владик улыбается так, что хочется стартануть с места и спрятаться в чахлых кустах.
Глава 17
Оставшиеся пары проходят мимо. Разбирает мандраж.
Ну и о чем обычно говорят с такими мальчиками? О Берроузе, Slipknot и «Прирожденных убийцах»? Вряд ли…
А он знай себе строчит в тетрадку лекцию, и даже его затылок кажется загадочным.
После звонка, пока я своими неловкими граблями засовываю в рюкзак пожитки, он ожидает у дверей.
Рука об руку мы идем к остановке, а под ногами шелестит желтая листва. Мне сразу вспомнился клип Шевчука про осень, и если бы сейчас мы шли со Светкой, пинали бы гадами ворохи листьев… Я улыбаюсь. Но ведь Влад не поймет юмора. Промолчу.
Так и молчим.
— Далеко ты живешь? — У него манера говорить с превосходством, но ему простительно. Он знает себе цену.
— На Машстрое. Четыре остановки отсюда, — бубню я.
— Прогуляемся? — И он отставляет локоть, приглашая зацепиться.
Ну и что мне делать? Были бы на мне, как на других, пальто и туфли или вообще, если бы с ним была не я, тогда бы еще куда ни шло… А так…
Влад ждет, снисходительно улыбается и скорее всего думает, что я сейчас робею из-за его неземной красоты. Может, он и прав.
Нерешительно, словно дохлую куриную лапку, сую свою руку под его.
Мы идем пешком все четыре остановки, но беседа не клеится, потому что в моей башке холод. И мыслей нет. Ни одной.
Тогда Влад делится грандиозными планами: пойти по стопам отца и тоже стать прокурором, жениться, завести детей… Рассказывает о просмотренном недавно фильме «Спеши любить», а я смутно припоминаю, что фильм этот мне совершенно не понравился… надо бы пересмотреть, видимо. Девки в школе вон тоже плакали.
А еще я замечаю, как на нас оглядываются. На Владика глядят с улыбкой, на меня — с осуждением. Ух ты, как сильно самолюбие жалит мысль, что до уровня этого парня я не дотягиваю…
Делаю вид, что срочно нужно порыться в рюкзаке, отдергиваю руку и обратно ее так и не возвращаю.
И домой к себе я Влада не приглашаю: стыдно, если честно. Стыдно даже за старый двор, обшарпанные подъездные двери и сломанные лавки.
Он остается ждать, присев на одну из них, а я, в аляповатом мирке своей комнаты, судорожно перелистываю тетрадь с лекциями, поспешно вырываю последний лист, где на разный манер сотню раз выведено его имя.
Влад Бойко.
Внизу.
Ждет под моими окнами.
Похоже, что жизнь внезапно вынесла меня прямо к пункту моего несерьезного плана о принце на белом коне. Что называется: поосторожней с желаниями.
По традиции мама разрешает мне с каждого привоза выбрать любую понравившуюся вещь. Привилегией я пользовалась всего пару раз: брала джинсы и черную кофту, у которой потом отрезала рукава.
Но сегодня я робко прошу у нее присоветовать, какое из двух платьев лучше: вот это, зеленое, или то, синее.
Мама улыбается:
— Неужели влюбилась? — И оставляет для меня оба.
Каждый день мы так и ходим с Владиком на перекуры, сидим на лавке, и я слушаю поведанные им истории. Он умничает и постоянно ошибается в фактах, но я не перебиваю — киваю, поддакиваю. И почти ощущаю еле заметный, но навязчивый запах стерильности, витающий в воздухе.
Иногда, во время наших прогулок, я отпускаю мысли на волю, и они разлетаются по осенним улицам, мечутся и ищут кого-то невесомого… но я тут же возвращаю их назад.
Светку я не видела уже больше месяца. Она, конечно, беда, но без нее жизнь кажется совсем пустой.
Вдвоем с мамой всеми вечерами гоняем чаи в теплой гостиной, греем ноги шерстяными носками, смотрим старые фильмы, а на улице рыдает осенний холодный дождик.
Мама вроде и рада такому раскладу, но посматривает на меня странно: за последнее время две мои одноклассницы выскочили замуж, а в предстоящие выходные замуж выходит закадычная подружка детства, дочка маминой подруги. А я вот все на диване сижу, да свои шерстяные носки разглядываю.
Глава 18
В субботу с утра я прыгаю вокруг мамы с плойкой, колдую над ее прической. Она идет на свадьбу, а я — нет. Не хочется. Настроение не то, да и не общалась я с сегодняшней невестой уже лет десять.
В придачу к доброте, наивности и доверчивости мама еще и красотка. Стройная, молодая и не такая долговязая, как я. Придурок мой папаша все-таки. Как же можно было бросить такую женщину?
Всю свою жизнь она вкалывает ради того, чтобы я ни в чем не нуждалась, и возможность выглядеть так, как сейчас, у нее выпадает только в редкие моменты.
На глаза наворачиваются слезы, и я лезу к маме обниматься. Ребенок-переросток. Я ведь выше ее почти на целую голову! Тут же становится стыдно за свои закидоны и скандалы. Дерьмо я, а не человек.
Когда мама уходит, звонит телефон. Поднимаю трубку, но не сразу узнаю, кто посмел меня потревожить. Неужели Светка?
— Ликусь, увидеться надо, — говорит она загробным голосом, и спустя сорок минут предстает предо мной в моей тесной прихожей.
— Привет! — Снова лезу обниматься. — Сто лет не виделись!
С наступлением осени на меня нашла сентиментальность. И да, я чертовски сильно скучала!..
Но Светка кажется больной и бледной, на ней какая-то немодная куртка, волосы отросли и уже задорно не топорщатся.
Мы проходим на кухню, по традиции пытаюсь угостить ее чаем, но сеструхе, судя по всему, не до него — ее трясет.
— Свет, ты чего? Свет… — приговариваю.
Ее губы дрожат и растягиваются в гримасе, а по щекам устремляются горошины слез:
— Лик, обещай, что будешь молчать. Обещай, что никому не скажешь, ладно?
От испуга перед глазами взвиваются черные мушки, а голос пропадает:
— Обещаю. Что стряслось?
Она отставляет чашку подальше и вздыхает:
— Я беременная… Вот что стряслось.
Ой, блин. А что в таких случаях говорят? Поздравляют? Но Светка совсем не похожа на счастливую.
Я ловлю ртом воздух, как идиотская рыба, долго туплю, пока не осеняет:
— От кого?
— От Кидиса.
— А он знает?
— Нет…
— Что делать собираешься?..
— Не зна-а-а-аю…
Весь оставшийся вечер моя бедовая Светка ревет в мое плечо, а я тихо охреневаю. Если бы можно было вырвать лист с этой дурацкой историей и переписать ее набело, я бы сделала это — у меня же по литературе пятерка… Но мы сейчас не в книге. Это долбаный реальный мир.
Что еще я могу сделать? Я тоже не знаю.
Ума не приложу, как помочь Светке. Ее мама — тетя Катя — суровая женщина старых правил, она ее прибьет.
Хана Светке.
Роюсь в подшивке своих подростковых журналов, вникаю в советы психологов, но они сплошняком гонят бред. С досадой запихиваю подшивки назад в тумбочку.
Просто не надо было этого допускать! Сколько раз я предупреждала ее, что нельзя быть настолько беспечной, нельзя доверять людям!.. Нет же, ее ответом всегда было: «Это ты так можешь, а я нет…»
Конечно, Лика может. Лика всегда все может.
Глава 19
Лютый препод по истории государства и права устроил коллоквиум, на котором вволю над нами поиздевался и почти довел до состояния комы. Даже отличников не пощадил.
После экзекуции мы, спотыкаясь, как зомби, бредем в сквер.
Владик отзывает меня в сторонку, переступает с ноги на ногу, мнется, что ему совсем несвойственно.
— Лик… Может, сходим куда-нибудь? — предлагает он застенчиво.
А у меня нет сил держать марку: я извелась из-за Светки и этого адового коллоквиума. А главное — происходящий между нами сумбур кажется мне неподъемной ношей, хочется бросить все и просто поплыть по течению…
— Сегодня я не могу, Влад, — отвечаю на автопилоте.
— Ясно. — Влад нервно поводит плечами, и надменность снова проступает во всем его облике. — Ладно. Составлю тебе компанию в другой раз…
Вот и здорово.
Девчонки о чем-то трещат, глазеют на Владика, я делаю вид, что слушаю их треп.
Что же это со мной, осень, что ли, нахлобучила?
Он — не абы кто, он — настоящий принц. И если он будет со мной, я докажу всем — маме, Светке, себе — что все мои усилия были не напрасны. С ним я могу взлететь очень высоко.
— Влад. — Я заглядываю в его глаза. — Я завтра могу. Давай завтра встретимся.
Выуживаю из рюкзака блокнотик и корябаю на вырванном из него листочке комбинацию цифр.
— Вот. Телефон мой. Позвони завтра в пять вечера, ладно?
Он степенно кивает и прячет листок в карман пальто.
В пять часов следующего вечера и ни секундой позже Влад звонит и приглашает в кино.
Тут уже я под мамины аплодисменты влезаю в зеленое платье — накануне, методом проб и ошибок, я пришла к мнению, что оно неплохо на мне смотрится. Наношу макияж — получается кривовато, но, если не приглядываться, сойдет. Уже представляю, как расширятся от удивления его прекрасные глаза.
Чьи?
О чьих глазах я сейчас думаю?
Легонько бью себя ладонью по щеке.
С платьем приходится надеть пальто и ботинки, купленные еще в школе. Они немодные, но мама говорит, что классика не стареет. Верю ей на слово. Что-что, а вкус к вещам у мамы отменный.
В прошлом году в нашем Задрищенске открыли первый кинотеатр с нормальным звуком, мягкими креслами и карамельным попкорном. Остальные кинотеатры — наследие советской эпохи — не отапливаются, и фильмы в них демонстрируются на допотопном оборудовании и старых желтых экранах, свисающих со стен. Вот в этот, новый, мы с Владом сегодня и идем. Я мечтаю посмотреть только что вышедших в прокат «Круглосуточных тусовщиков» — уж очень хорошие отзывы в прессе, но сияющий одетый с иголочки Владик с деланой растерянностью улыбается: он взял билет на сопливую мелодраму.
Ладно. Дареному коню…
В ожидании сеанса мы чинно усаживаемся на диванчик в фойе.
Влад рассыпает комплименты моему внешнему виду, я заливаюсь краской — как и подобает на первом свидании. Даже не верится, что все происходит наяву — он сейчас сидит рядом со мной, берет меня за руку и заглядывает в глаза. Моя рука в его так некстати начинает потеть, взгляд бегает.
Потому что у Влада настолько идеально правильные черты, что хочется отвернуться и спрятать свою неидеальную бледную и покрытую веснушками физию…
Он слегка наклоняется, и его лицо оказывается очень близко, так близко, что у меня косят глаза. Еще ближе. Если он продолжит, я психану. Но на этой мысли весь кагал, заполнивший фойе в ожидании фильма, вдруг замолкает, остается только мой ступор и ощущение странного чужого тепла на губах. И чудовищная неловкость. Ой. Нет, только не нужно лезть в мой рот языком! Блин, ну что же это такое, а?.. Закрываю глаза, считаю до десяти. Пытаюсь расслабиться. Скоро это закончится. А я потом похвалюсь Светке, дескать — вот. Наконец-то свершилось.
Влад отстраняется и смотрит уже по-другому: как на собственность. Во мне взвивается нестерпимое желание врезать ему кулаком в нос, но я лишь стыдливо опускаю очи долу. Что поделаешь — все мы, девочки, мечтаем, чтобы красивый парень так на нас посмотрел, я ведь права? Просто этот принц так разогнал коня, что я пока не успеваю угнаться за происходящим и его осмыслить.
Зато успеваю кое-что другое осмыслить: взгляд с другого конца фойе. Взгляд прозрачных ледяных глаз, от которого в душе прямо сейчас случается взрыв.
Там, у игровых автоматов, столпились разномастные неформалы, в основном крикливые низенькие девочки, и Сид с ними. Он в гуще событий, улыбается, говорит что-то. И не отрываясь смотрит на меня. Я тут же вытираю ладонью губы.
Сид трогается с места и, как в замедленном кино, вразвалочку выдвигается в нашу сторону. Ко мне возвращается сознание: вот же я, в кинотеатре, в красивом платье. Вот он — Влад, сидит рядом, держит за руку, произносит какие-то слова…
Сид подваливает, останавливается в шаге от нас, машет рукой:
— Хай, рыжая! Давно не виделись! Развлекаешься?
— Угу, — растерянно киваю.
— Я тоже. Решили «Тусовщиков» глянуть… Как жизнь? — Он пристально рассматривает меня и радостно улыбается.
— Все ровно, — отвечаю глухо. — А у тебя?
— А у меня… все хорошо!.. Ну, бывай! Приятно было тебя увидеть! — Он снова машет.
Этот странный паренек уходит обратно к своей толпе, к своей маленькой красноволосой девочке, которую отвлекает от дурных мыслей, о которой заботится… Которой подходит. А меня оставляет здесь, с моей идущей по плану жизнью. Но наизнанку вывернутой.
— Это кто? — мягко осведомляется Влад, но я чувствую, как нелегко ему такой тон дается.
— Это? Да так… — мнусь. Реально: кто это? Парнишка, у которого я однажды ночевала и имела неосторожность нежно втюриться. И которого видела три раза в жизни.
Весь фильм откровенно зеваю.
Я не люблю сопливые мелодрамы. Но ведь Влад хотел угодить. Угодить, как угождают стереотипной насквозь фальшивой девушке, что восторженно заглядывает в рот и ежесекундно покатывается со смеху. Неужели он думает, что я такая?
На экране крупным планом показывают целующихся героев, а я бешусь. Я злюсь и на Владика, и на себя. Чью-то чужую жизнь я сейчас пытаюсь захапать и прожить. Чей-то чужой первый поцелуй пережила сегодня, а своего собственного лишилась. Еще и платье это… Тошнит.
С первыми титрами мы поднимаемся с мягких сидений, в гардеробе Влад помогает мне влезть в пальто. На пути к выходу замечаю наше отражение в зеркальной тумбе: а пара-то ослепительная. Оба высокие, стройные, строго одетые… Только девушка ненастоящая, напряженная, словно манекен в маминой вещевой палатке.
А впереди в шумной стае маленьких пигалиц, своих ровесниц, шагает Сид и держит за руку красноволосую девочку. А я еще крепче сжимаю руку Влада.
Глава 20
Теперь у меня есть парень. Ну, с ума сойти можно. Мама прожужжала все уши своим подругам — как же приятно осознавать, что нелюдимая трудная дочь, хоть и с опозданием, влилась наконец в социум и снова всех сделала. Еще бы: мальчик-то воспитанный и милый, и из хорошей семьи!
На самом деле особых изменений не произошло, разве что Владик перебрался за мою парту, сопровождает меня в буфет, на перекуры, до дома… И душно целует при любом удобном случае. А я научилась терпеть: закрываю глаза и считаю в уме. Девять, десять — и он отлипает. Он уверен — мне это нравится. В его жизни вообще нет места метаниям и сомнениям на свой счет.
Все девочки на потоке меня прибить готовы и пускают разнообразные слухи. Я теперь сатанистка, наркоманка, суицидница, а еще успела сделать пять абортов, когда училась в школе.
Живем дальше.
В преддверии седьмого ноября Влад пропустил занятия — свалил куда-то с родителями на все предстоящие по случаю праздника выходные.
В универе я сегодня одна, но ни капельки от этого не страдаю — строчу лекции, далеко вытянув под партой ноги, и задыхаюсь от крутости нашего «логика». На душе свобода, есть желание творить анархию. Хочется увидеть кое-кого родного и дурного на всю голову, того, кто вечно пинками выталкивал меня из зоны комфорта, того, кто сейчас в большой беде.
После занятий собираю манатки и лечу на остановку. Матерясь на одной ноге в переполненном транспорте, с тремя пересадками добираюсь до пригорода. Грязь тут непролазная, но танки ее не боятся. Иду вдоль железнодорожной насыпи по единственной улице, ломлюсь в калитку перекошенного частного домика, который Светка вот уже почти три года снимает.
В сенях избавляюсь от тяжеленных из-за тонн налипшей грязи ботинок и захожу в избушку.
— Ликуся! — орет Светка.
— С наступающим! С днем Великой Октябрьской Социалистической революции! — воплю я.
Мы усаживаемся за стол и обе улыбаемся во все тридцать два зуба.
— Портвейна хочешь? Я тебя чаем поддержу! — предлагает Светка.
На ней огромные шерстяные носки, растянутая футболка, лицо осунулось. Но в глазах смирение и спокойствие. Божественный свет. Сразу видно: будущая мать. Даже неловко становится.
Она наливает мне стаканчик, себе наполняет кипятком огромную пиалу, садится напротив и подпирает ладонями щеки:
— Ну, как жизнь молодая? На личном фронте без перемен?
Ага, как же. У меня же теперь есть парень. Мажор. Из состоятельной семьи. Краси-и-ивый… Попробуйте, заткните меня кто-нибудь, когда я хвастаюсь.
Светка ржет как лошадь.
— А ты, Лик, совсем не промах!
— А ты сомневалась? — Портвейн согревает внутренности, развязывает язык.
За окном в палисаднике пестрят яркими пятнами поздние вымерзшие цветы, в газовой горелке гудит пламя… Тут уютно.
Вот есть же в этом мире люди, с которыми уютно просто находиться рядом, просто молчать. Я встречала только двоих.
— Свет, ну а ты как? — Я заглядываю ей в лицо.
Она улыбается:
— А мы с Кидисом после праздников идем заявление подавать…
Она не может сдержать смеха, а я визга.
— Поздравляю! Как же ты уломала его, мать?
— А и не пришлось. Поплакала у тебя тогда и решила: пусть все будет как будет. На аборт надо было решаться слишком уж быстро, побоялась. Ну, думаю, за девять месяцев все как-нибудь, да устаканится. Примерно тогда же на одной вписке с Кидисом и пересеклась. Ну и созналась ему. А он предложение сделал…
Я не верю в любовь до гроба, но снова счастлива так, что хочется кричать. Вот это жизнь: вроде все вокруг и грязно, и промозгло, и муторно, а все равно похоже на сказку.
Я одна уговорила почти бутылку, на улице уже темнота — хоть глаз коли, а мне еще предстоит ехать назад. Мама за такое уж точно по головке не погладит.
Нехотя встаю и собираюсь домой. Уже застегнув в сенях косуху, спохватываюсь:
— Свет, а что это за кадр такой в вашей тусовке? Погоняло у него — Сид…
— Сид? — быстро переспрашивает она и хмурится. — Дружок Кидиса. На всю голову припудренный, да еще и нарик. Но для этого дела сгодится.
Ага. Вон даже как…
— Да я просто так спросила, ничего плохого не подумай, — пускаюсь в пьяные оправдания, но Светка улыбается.
— А я просто так ответила. Развлекайся.
Трясусь в старом гудящем троллейбусе, который, скользя рогами по проводам, катится через осеннюю мглу.
Развлечешься теперь. Когда узнала такое.
Глава 21
Свадьбы дурнее и угарнее, чем у Светки и Кидиса, никогда еще не было и, наверное, не будет.
В село Алексеево, в родной дом Светки и тети Кати, решили добираться на двух автобусах. В одном — родственники, всякие благообразные тетеньки и бабушки, а в другом — разношерстная неформальская братия.
Маму вызвался подбросить дядя Костя, который, как ни странно, мне понравился. Он оказался юморным и спокойным, а еще не позволил маме самой тащить к машине сумки.
А вот я Владика на эту свадьбу звать не стала. Что тут забыл сынок районного прокурора? Я сказала ему, что мы с мамой уезжаем к родственникам — далеко и телефона там нет. Он только раздраженно пожал плечами, а я пониже опустила голову и смылась, пока он не выявил в истории несостыковки.
Светка и Кидис являются в ЗАГС ослепительно красивыми: вот уж у кого ребенок родится красавчиком… Все как положено: Светка — в белом платье, Кидис — в костюме и при бабочке, и только выбритые виски, пирса да ухмылка никуда не делись и выдают в нем человека весьма оригинальных взглядов на жизнь.
После пламенной речи работницы ЗАГСа Светка наконец становится Петровой, а мы, присутствующие, выпиваем шампанское и вываливаемся на улицу смотреть, как молодые возлагают цветы к Вечному огню и позируют чересчур креативному фотографу.
Со смертельной тоской взираю на действо: у меня замерзли ноги. С опозданием, но все же приходит светлая мысль пробраться в автобус и раньше других занять место возле печки.
Незаметно сваливаю и влезаю в переднюю дверь, но внутри уже сидит один паренек и хлопает прозрачными, словно лед, глазами. Я пялюсь на него, будто увидела призрака, но он тут же машет рукой:
— Рыжая, иди сюда! Садись.
А я путаюсь в собственных ногах: ботинки чертовы подвели.
Условием молодых было прийти на свадьбу в нефорском прикиде, меня упрашивать не пришлось. У Сида вон тоже черный капюшон на башке, неизменная косуха…
Он уступает мне место у окна:
— Давно не виделись.
— Ага… Давно.
Он смотрит на меня. Разглядывает. Рот его разъезжается в глупой улыбке. Хочется постучать ему по лбу кулаком и спросить: «Есть кто дома?». Думаю, не ответят. Нет там никого.
— Раз так, надо, наверное, обняться! — Он вскакивает и прижимает меня к себе. Господи, сейчас точно разобьет инфаркт: сердце заходится. Хорошо, что я сижу, а то бы упала, как мешок с картошкой.
— Сам-то как? — бубню ему в плечо.
— Да потихоньку… — Он поглаживает меня по спине и не отпускает. Очень долго.
Ну все. Эй, все!..
Я выставляю вперед кулаки, отстраняюсь и отворачиваюсь к окошку. Там сегодня все по-другому: белым-бело. С утра выпал снег. Чистый лист. Новая жизнь.
А потом набился полный салон молодежи, всю дорогу — одна за одной — по кругу ходили бутылки с портвейном, а Сида вытащили в середину автобуса и вручили ему гитару. Он, улыбаясь и отпуская остроумные шутки, устроил концерт по заявкам, и в результате все мы сорвали глотки.
Глава 22
По приезде в Алексеево пассажиры нашего автобуса вываливаются на морозный воздух, а кое-кто уже так устал, что выползает.
В Светкином доме гости рассаживаются за накрытыми в виде буквы «П» столами, набрасываются на угощение и идут зажигать под Сердючку. Это реально смешно: в углу лучший гитарист области в коже и булавках выплясывает с дамой почтенного возраста, а престарелый дядечка, кажется, дед Кидиса, в танце как бы невзначай кладет руку чуть пониже спины Светкиной подружке из тусовки.
Я чуть живот от смеха не надорвала, мама с дядей Костей тоже хохотали до слез. А Сид подсел к ней, всю гулянку заботливо подкладывал в тарелку салатики, и, состряпав трогательную рожу, нагло выспрашивал про меня — где учусь, чем занимаюсь, и, по-моему, даже когда у меня первый зуб вылез… Мама выложила ему все как на духу и несколько раз потрепала за волосы, а он, зараза, от этого млел.
В середине торжества тамада из местного клуба — басовитая тетка внушительных габаритов — повелела всем выпить по стакану здешнего самогона за здоровье молодых. И все. Тушите свет.
Я вышла на морозец охолонуться, заползла в какой-то сарай, прислонилась к стеночке и сижу. Жду, когда улетят вражеские вертолеты. Сижу долго, принимаюсь жалеть себя, ненавидеть и снова жалеть, размазывая кулаком сопли, пока в надворную постройку не заглядывает Сид.
— Лик, вот ты где! Я обыскался. Чего на холоде расселась? Вставай!
— Не могу! — Я отмахиваюсь, будто весь этот час не мечтала о том, чтобы он тут появился.
— Э, что-то ты совсем расклеилась… Соберись! Я здесь. — Он хватает меня за плечи, рывком ставит на ноги и прислоняет к стене.
Я качаюсь и не могу поднять глаза. Какого лешего он так близко? Поддерживает за талию. А у меня на том месте, где сейчас лежит его рука, наверное, будет ожог.
— Иди отсюда, а?.. — умоляю. Ну не подходит он мне! Я бросила его в беде, устранилась, и он сейчас должен поступить со мной точно так же.
— Не-а, не уйду, — вместо этого тихо отвечает Сид.
Моя спина прижата к холодным бревнам, затылок — к его ладони. Как дышать — не знаю, будто никогда и не умела. Кажется, сердце взорвалось: я чувствую, как оно бьется и в груди, и в горле, и в животе, и в пятках… Поднимаю взгляд и не могу его отвести.
Как у обычного человека могут быть такие глаза?.. Умереть можно.
Ладно, сейчас, на одну минуточку, я дам себе слабину. Я сделаю это, чтобы не слететь с катушек, чтобы жить дальше, так что…
Целуй меня уже, ну, давай!
Ну, он и целует.
И в твоем времени у любой девчонки от такого поцелуя снесло бы крышу, и в моем. И в любом другом. Во все времена. Потому что… это ад и рай в одном флаконе. Это то, из-за чего на земле продолжается жизнь.
Сид отпускает меня, несколько секунд ошалело разглядывает, а потом улыбается:
— Пойдем, там чуваки настоящие сани нашли, с горы собрались кататься! — и за руку тянет из темного сарая на свет божий. На гору.
В санях уже разместились мама и дядя Костя, несколько пьяных бабушек и панков. Мы тоже запрыгиваем в эти сани, и их сталкивают со склона вниз. Мы летим в далекие дали, ветер свистит в ушах, а лицо покалывают снежинки. Смеемся, визжим. Я сижу у Сида на коленях, он крепко и надежно сжимает объятия. Скорость увеличивается. Я ору. Мама улыбается мне во весь рот, подмигивает.
Господи, как я счастлива. Моя жизнь — ты самая лучшая сказка. Тот, кто сидит на небе и посыпает меня сверху этим чистым снегом, спасибо тебе! От всего огромного, готового снова лопнуть сердца — спасибо!
Глава 23
На село опускаются синие сумерки, свежий снежок румянится в последних закатных лучах. Бабушки за столами затягивают народные песни, и Сид, уронив мне голову на плечо, надрывается вместе с ними. А я боюсь, что, вдохнув, спугну это абсурдное и прекрасное мгновение, в котором неземной мальчик в косухе на сельской свадьбе поет русские народные песни.
Он держит меня за руку. Крепко. И воздух вокруг до предела наэлектризован.
Выходим подышать на улицу, садимся на деревянное крылечко и до наступления ночи рука об руку разглядываем далекие звезды в морозном небе. Мы говорим обо всем на свете. О мечтах.
— Лик, вот скажи, чего бы тебе хотелось больше всего на свете, а?.. — спрашивает Сид, глядя на меня в упор, так что соврать нет никакой возможности.
— Я хочу, чтобы мной гордилась мама… — отвечаю уверенно, но он только мотает головой.
— Нет, о чем ты мечтаешь? Для себя…
— Так я же ответила! Моя цель — выбиться в люди. А мечты — слишком большая роскошь, Сид.
— Мечты — это даже для меня не роскошь! — Сид сверлит меня насмешливым взглядом.
Мы долго молчим.
— Как думаешь, а кем ты была в прошлой жизни, рыжая? — Он придвигается ближе и обнимает. Он все делает так правильно и в нужный момент, что невыносимо…
— Кем? Кем… Лисой. Рыжей лисой с пушистым хвостом. Я ярче и красивее всех зверей в лесу была. По праву рождения. А ты?
— А я ободранным бродячим котом. Сиамским.
— Почему? — Я помимо воли смеюсь.
— Коты всегда, что бы с ними ни стряслось, улыбаются.
Снова молчим.
— А сам-то ты о чем мечтаешь, Сид? — подаю голос и дую на озябшие пальцы.
Сид надолго задумывается, смотрит вверх, одной рукой поправляет капюшон, а я с ума схожу от его правильного темного профиля, который близко настолько, что мозги превращаются в кашу.
— Я мечтаю о свободе, такой, чтоб как с разбегу — в небо… Мечтаю, чтобы, как в той песне, наяву повторились сказки… Мечтаю понять, как устроен мир и как устроен я сам… Мечтаю остаться здесь, на этой земле, в этой реальности, даже когда меня здесь не будет… Непонятно, да? — Он улыбается. — Вот смотри, Лик: этих звезд, может, и нет давно, но они сейчас здесь, с нами, и мы с тобой видим их свет. Хотелось бы и мне так. Чтобы меня подольше не забывали.
— Разве можно
— Забыть, может, и нельзя… — Сид ежится от мороза. — Но приложить все силы и вытравить тех, кому ты не нужен, из памяти и сердца — вполне.
Поддаюсь порыву и кладу голову ему на плечо.
Как ты можешь быть кому-то ненужным, как?..
Глава 24
А утром, собираясь домой, мама подбивает на преступление:
— Позови этого мальчика, пусть с нами едет.
Вообще-то она видела, что Сид вчера весь вечер от меня не отлипал, но только улыбалась. Но спать великовозрастную дочь уложила все же рядом с собой — из опасений, как бы чего не случилось. Будто Лике пятнадцать лет, а не почти восемнадцать. Хотя правильно она сделала. Я ей за это даже благодарна.
И вот дядя Костя гонит старую иномарку по заснеженной трассе, Сид рядом со мной хлопает глазищами, старается прокатить за благообразного и воспитанного, а сам незаметно гладит мою коленку. Мама с переднего сиденья выспрашивает у него, что да как, только про его возраст деликатно умалчивает. А, может, и действительно не подозревает, насколько он зеленый.
Сид радостно докладывает ей доселе неведомые мне подробности биографии:
— Я в вашем городе недавно, летом переехал. Из Подмосковья. Сейчас с бабушкой живу. Только она у меня старенькая, все время… на даче. Ей свежий воздух нужен. Что? Мама? Мамы и папы у меня нет.
— Прости, Сережа… — Мама краснеет и готова расплакаться, а я в огромном изумлении разглядываю его и в знак поддержки сжимаю теплую руку. Он быстро улыбается:
— Да ничего. Они живы-здоровы. Просто родительских прав давно лишены. Пьют…
Подумать только, вчера он рассказывал мне о том, как живет без самых близких на свете людей — родителей, о том, как пытается не помнить про их существование. Если бы я знала, что у нас столько общего — поддержала бы, ведь моему папаше тоже на меня наплевать… Что я вообще знаю про Сида? Ровным счетом ничего. Даже имени до этой минуты не знала.
Сид просто держит мою руку в своей, но потрясающее доверие и единение душ — тут как тут, и все жизненные силы сейчас находятся в равновесии. Я не решаюсь взглянуть на него — пялюсь в окно на заснеженные поля и голые кусты и глотаю слезы. Как жаль, что в этой жизни наяву для нас не повторятся сказки…
В Центре дядя Костя высаживает Сида у светофора. Тот рассыпается в благодарностях, подмигивает мне, хлопает дверцей и растворяется в смазанном слезливом ноябре.
Когда мы еще увидимся? Даже телефонами не обменялись.
Глава 25
Город сковали морозы, кругом оживление, суета: через три недели наступит новый, 2004-й.
Приближается первая в моей жизни зимняя сессия. После празднования Нового года нам, по обыкновению, дадут пару дней, чтобы прийти в себя — и милости просим на экзамены, дорогие студенты. Ведь десятидневные новогодние каникулы изобретут в нашей стране только в 2005-м… Впрочем, твоих современников, сдающих сессию, они тоже не коснутся.
А пока мы с Владом усиленно учимся, зубрим лекции, готовим курсовики — он ищет материалы в интернете, потому что у меня компьютера нет. Монотонные вечерние прогулки временно прекратились сами собой.
Влад провожает меня от универа до остановки, машет вслед, и я машу ему в ответ из окна троллейбуса. А в душе пульсирует огромная дыра цвета зимнего ночного неба. С каждым днем она разрастается, делается невыносимой, заполняет все пространство под ребрами. Вон Владик стоит, холодно улыбается мне, стабильный и правильный, и о черноте этой даже не догадывается. И тем более не догадывается о ее причинах…
На следующей остановке я, по недавно заведенной традиции, покидаю украшенный мишурой троллейбус и принимаюсь в сумерках бродить по городу. На морозе косуха встает колом, рыжие волосы становятся мокрыми и покрываются ледяной коркой от налипших снежинок. Я шатаюсь одна по синим улицам и вглядываюсь в лица людей… Лика, почти восемнадцать лет. Очередная городская сумасшедшая.
Неизменно нарезаю круги у старого дома с желтыми стенами, в окнах второго этажа иногда горит уютный свет. Там тепло, гудит старый холодильник и пахнет «хитрым» мятным чаем… Не знаю, что со мной, но в последнее время я мечтаю только о том, чтобы мы с Сидом случайно наткнулись друг на друга на улице… Чтобы он снова позволил мне хоть краем глаза взглянуть на возможную жизнь без оглядки на других, свободную и счастливую, где «загорятся крылья на ветру, повторятся сказки наяву…»
Несерьезно это все. Влад Бойко — вот это серьезно. А тут — детский сад, штаны на лямках…
За окнами крупными хлопьями заторможенно падает снег, бледной акварелью на город опускаются декабрьские сумерки. Захватив по стопе учебников и монографий из библиотеки, мы с Владом спешим по пустым темным университетским коридорам к гостеприимно раскрывшему двери лифту.
А в лифте Влад применяет излюбленный прием достопамятного дяди Васи — внезапность.
— Лика, мои мама и папа приглашают тебя к нам на ужин. Сегодня.
Я едва не роняю книги, которые не успела переложить в рюкзак. Смотрю на Влада и понимаю, что теперь между нами все предельно серьезно.
— Сегодня?! Почему же ты заранее не сказал?.. — Черт бы его побрал, если бы я знала,
— Хотел, чтобы это было сюрпризом. Так ты против?! — Он еле заметно повышает голос, его брови оскорбленно ползут вверх.
— Нет, конечно нет… — поспешно отвечаю я. Кто в здравом уме будет против такого?
Половину недельного запаса выделенных мамой карманных денег пришлось с легкой небрежной улыбкой потратить на торт, и вот я уже поднимаюсь вслед за Владом по вылизанным ступеням подъезда дома образцового содержания. Держу пари, еще ни одна живая душа не заявлялась сюда в подобной обуви.
Дверь нам открывает нарядная женщина. С радушной улыбкой она приглашает нас войти:
— Лика, очень приятно! Я мама Владика…
Ее взгляд пробегает по мне, и лицо на один короткий миг каменеет. Моя рука дрожит мелкой дрожью, когда я протягиваю ее для пожатия:
— Мне тоже очень приятно, спасибо за приглашение.
— Анатолий, дети пришли! — кричит она в глубину квартиры, игнорируя мой жест.
В глаза бросается роскошь интерьера, но я проскальзываю вслед за Владом, не поднимая головы: в ожидании ужина он проводит меня в свою комнату.
В комнате стерильно, как в больничной палате. Отчаянно чувствую себя лишним элементом — даже неудобно садиться на белый стул пыльными джинсами. Оглядываюсь вокруг: кровать, шкаф, стол, компьютер… И больше ничего. Ничего: ни постера, ни книги, ни сувенира, ни пылинки.
Весь этот ставший мне поперек горла ужин мама и отец Влада, оказавшиеся людьми чопорными и отстраненными, беседуют на отвлеченные темы. Разговор постоянно перемежается долгими неловкими паузами, во время которых Влад заботливо подкладывает в мою тарелку жаркое и закуски. А я, под стук вилок и звон посуды, пребываю в той тоске, что в фантастических романах сводит с ума космонавтов, летящих в глубокий неведомый и необитаемый космос, без всяких надежд на возвращение на Землю.
— Ты им очень понравилась! — перед тем как усадить меня в подъехавший к остановке троллейбус, говорит Влад.
С сомнением в его психическом здоровье смотрю на него, но он, похоже, свято верит в то, что сейчас сказал. Семья для него — эталон непогрешимости, незыблемая твердыня, надежный тыл. Аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. Совместные ужины на дорогом фарфоре, немногословность и одна холодная душа на всех. В конце концов, эта душа, частью которой является Влад, меня отторгнет.
Так что, Лика, доставай свой жизненный план и смело зачеркивай в нем пункт «принц на белом коне — семья — дети» как несбыточный.
Я знаю, из-за кого моя хандра, и совсем опустились руки. Завтра я приду в себя, вцеплюсь во Влада с новой силой, но сейчас мне просто хочется исчезнуть, будто меня никогда и не было.
А была ли я вообще когда-нибудь?.. Вот это вопрос.
Глава 26
Перед Новым годом торговля у мамы идет полным ходом: все хотят за новогодним столом выглядеть красиво, а мама может посоветовать фасон и честно отговорит от покупки, если вещь человеку не к лицу.
Дядя Костя помогает ей в палатке. И постоянно захаживает к нам на чай с вареньем. Поначалу во время его визитов я отсиживалась в комнате, а потом влилась в общение, поняла, что он меня совсем не напрягает.
Чует сердце, что они с мамой собрались съезжаться, но умалчивают об этом, опасаясь моей нездоровой реакции. Даже швабру от греха куда-то спрятали. Не собираюсь я с ними воевать… Я ведь тоже в отношениях.
Но тридцатого декабря Владик вызванивает меня и вытаскивает на прогулку по суетливым заснеженным улицам, по окончании которой огорошивает, мол, прости-извини, но Новый год — праздник семейный, а их семья богата традициями, так что встречать они его будут в глухом лесу, в каком-то частном доме отдыха… Без посторонних.
Вот такие дела.
Я не позволяю ему поцеловать себя на прощание, отворачиваюсь. Обойдется.
Бреду домой, и осколки разбившихся планов прозрачным ледком и бутылочными стеклами хрустят под моими тяжелыми подошвами, а глаза предательски щиплет, и дышать тяжело.
Влад даже не понял, что только что с размаху приложил меня лицом в грязь. Никогда я не смогу встать в их калашный ряд со своим рылом. Как ни бейся, как ни рой рогом землю, а я — нищая безотцовщина — лучше, чем есть, все равно не стану…
Но, как сказал бы Сид: «Все, что ни делается, — к лучшему. Я это точно знаю!..»
Я возвращаюсь в родную привычную рутину и на фоне обиды и злости испытываю грандиозное облегчение.
Вечером в гости заезжают Светка с Кидисом — красивые, счастливые. Светка помогает нам с мамой строгать колбаску для салатиков, попутно кушает за двоих, жестикулирует, смеется. И Юрка пялится на нее влюбленными глазами. Все с ними ясно. Рада за них, но бесят жутко. Безмозглые какие-то, два кретина.
Они реабилитируются за свое идиотское сопливое поведение только в дверях, когда Светка, свет очей моих, оборачивается и молвит:
— Лик, если на завтра нет никаких планов, к нам подваливай. Теть Марин, отпусти ее, у вас с дядь Костей наверняка имеются свои задумки на вечер…
А Кидис мне подмигивает.
Глава 27
Телевизионщики молодцы: как могут, поддерживают у обозленного народа новогоднее настроение. С самого утра по телику крутят советские фильмы, в которых люди из уничтоженной страны, наивные и красивые, обязательно находят свое личное счастье и общественное признание. У меня вот пока не получается, сколько ни стараюсь.
Мама запекает в духовке гуся, я к этому процессу не допускаюсь.
Ну что ж, остается только сидеть и разглядывать в зеркале свою физиономию. Да, рыжая, но мама права — есть во мне что-то этакое. У меня красивые темно-изумрудные глаза, гордый профиль, приятная улыбка — все это от папочки.
От нечего делать открываю нашу с мамой общую косметичку и рисую на веках стрелки «а-ля Софи Лорен». И сама пугаюсь своей аристократичной красоты. Ух! Не завидую вам, мальчики, если со стороны вы меня видите именно такой.
Мы канителимся с салатами и бутербродами почти до семи вечера, за это время Светка успевает раскалить телефон:
— Ну где ты, когда будешь?!
— Скоро! Выхожу уже! — огрызаюсь в трубку.
А ведь мне же еще нужно погладить платье. На сей раз выбираю синее: оно короткое, но с косухой и гадами смотрится классно.
А еще прошу маму завить мне волосы крупными локонами.
Дурак ты, Влад. Корми там в лесу оголодавших белок и пей в напряженном молчании кислое дорогое шампанское. С наступающим…
Вот уже и двадцать один ноль-ноль, на улице мягкий морозец, хаотично кружатся снежинки. Настоящая новогодняя сказка, только пьяные вовсю валяются в сугробах и нестройно голосят народные песни. Глубоко вдыхаю этот вечер и отчего-то улыбаюсь. От предчувствий, от надежд… От воспоминаний о парне, следы пребывания которого в моей душе горят, как следы звезд на синем небосклоне…
До Светкиного дома три пересадки, троллейбус каждого маршрута приходится ожидать минут по двадцать, вот он, час, и набегает. Плюс дорога.
Подвыпивший народ в троллейбусе дружелюбен, меня поздравляют с наступающим. Какой-то дядька хочет угостить водкой, да налить не во что, а из горла — не по-дамски. Сокрушается, бедный, всю дорогу, пока я не доезжаю до места.
— Не тужите! Найдете с кем выпить. С наступающим! — Я улыбаюсь ему напоследок.
Глава 28
На Светкином крыльце перемигиваются разноцветными огоньками гирлянды, из окон покосившегося дома орет музыка, какие-то тела на фоне занавесок шатаются тенями. Понятно: внутри разгар веселья.
В сенях сеструха в костюме Снегурочки устраивает мне форменный разнос:
— Мы уже думали, что тебя снегом где-то занесло! — Она грозно тычет пальцем в циферблат на запястье.
Мать честная, почти одиннадцать!
Кидис с порога протягивает мне бокал, наполненный до краев шампанским:
— Тут все уже замучились старый год провожать. Тебе штрафная! До дна. Шмотки куда-нибудь закинь, и за стол.
Я выпиваю, и пузырьки смешно щекочут нос. Ноги сразу слабеют, внутри разливается тепло. Сбрасываю косуху, петляю по длинному темному коридору, дергаю за ручки двери нежилых комнат, и одна тихо поддается. Внутри горит тусклый свет, вещи гостей горой свалены на старом диване. А на кровати у стены кто-то сопит и постанывает: что-то рано сегодня народ к любовным утехам перешел. Ну так я не буду мешать, я только куртку положу…
Как нарочно, спотыкаюсь о порожек, топаю, посылаю его по матери, и голубки, ворковавшие на кровати, испуганно поднимают головы. И все мое волшебное новогоднее настроение катится к чертям.
Сид.
Сид с какой-то метелкой на кровати сосется, даже губы у обоих опухли.
Он в секунду подскакивает:
— Лик!
— Да пошел ты!!! — шиплю я тихо, но вложив в слова весь яд. Рот кривится и немеет.
Вот дура, весь месяц нарезала круги под его окошками… А он у себя дома вот так вечера проводил. Красноволосая, а теперь эта… Сколько их у него вообще? И горько до ужаса, и смешно. Смешно!
Стремглав выбегаю из комнаты, в потемках ломлюсь через коридор, спотыкаюсь о чьи-то берцы и чуть не падаю, Сид грохочет следом, хватает за руку, да только я выкручиваюсь. Он снова за меня цепляется, разворачивает к себе и умоляет:
— Подожди! Послушай меня!
Как же бесит. Как бесит! Столько времени из отмеренной мне единственной и неповторимой жизни потратить, столько долгих дней жить с оглядкой на этого урода, тупого подлого сопляка, из-за которого все так и норовит пойти наперекосяк…
— Отвали, Сид. Исчезни!!! — визжу я.
— Да ни хрена я не отвалю!!! — орет он.
Чтобы усмирить, он собирается меня обнять, но я отвешиваю ему чудовищной силы оплеуху — резкая боль отдает в пальцы — и шиплю, давясь горьким ядом:
— Исчезни… к чертям… совсем.
Я выворачиваюсь из его хватки и с улыбкой вхожу в ярко освещенную избушку.
Там тепло, стол ломится от еды, с потолка свисают мишура и дождь, флажки из яркой шуршащей бумаги. В углу мигает огнями елочка. Светка — в костюме Снегурки, у Кидиса на башке колпак Санты Клауса. За столом двое играют в шахматы, кто-то спорит о марках гитар, а человек десять развеселых неформалов нестройно выводят:
— И уносят меня, и уносят меня
В звенящую снежную да-аль…
Сажусь рядом с ними и подпеваю. Новый год же. Праздник.
Через несколько минут Сид со своей метелкой заявляется в комнату — дерганый, взъерошенный, дурной и красивый как черт.
У «метелки» лицо заплаканное, а у Сида на щеке сияет бордовый отпечаток моей пятерни. Я злорадствую и, кажется, начинаю понимать, какое удовольствие получают вандалы, когда разрушают что-то прекрасное.
Больше не посмотрю в его сторону. Никогда.
Да я глаза себе выколю, чтоб только больше не повестись на эту внешность!
Щедрой рукой наваливаю в тарелку селедку под шубой. Давно не ела, но вкус у нее как у травы.
С улыбочкой принимаю из рук некоего дружелюбного товарища бокал с шампанским, киваю. Потом тот же товарищ ангажирует меня на медленный танец. Он галантен и танцует неплохо — видно, в детстве бальным танцам обучался и панком становиться не планировал.
Оглядываюсь на циферблат старых настенных ходиков — до наступления нового года осталось всего двадцать минут.
Но тут резко распахивается дверь, и какая-то неопознанная мной девушка кричит из сеней дурным голосом:
— Ребзя, там Сид! На железке!!! Я ему кричу, а он не отвечает. По ходу, с катушек слетел!
В груди холодеет, предчувствие комком ваты забивается под ребра. Гости и хозяева, чертыхаясь, выбегают из комнаты. Даже мой кавалер испаряется.
Я тоже натягиваю в сенях чужие сапоги, размера на три меньше нужного, и в одном платье бегу вслед за остальными.
Всю дорогу до железнодорожных путей Кидис матерится на чем свет стоит.
На насыпи, на фоне темно-синего с молочным отливом неба, я различаю одинокую фигуру. И мчащийся поезд. Сид стоит, засунув руки в карманы, смотрит вперед, его волосы треплет ветер.
Этот кошмар похож на сон: липкий пот, учащенный пульс и невозможность пошевелиться.
Там, наверху, паренек, рядом с которым я оживаю. Паренек, хранящий ключи от мира сказок. Мы так крышесносно целовались… Он стал для меня вечной персональной далекой звездой, а я так и не сказала ему об этом…
Если он сделает роковой шаг, во мне умрет душа. Он — единственный в этом чертовом мире, кто оправдывает все его существование!
— Си-и-ид!!! — дружно орет наша братия, — Серега!!!
А он, будто собираясь обнять поезд, черной смертью летящий прямо на него, медленно разводит в стороны руки.
Глава 29
Кидис на четвереньках взбирается на насыпь, отвешивает Сиду подзатыльник и сталкивает его с путей. Сам скатывается следом. В следующую секунду над нами с ветром проносится тяжеленный лязгающий состав, вагон за вагоном, и мерзлая земля дрожит. Мой новоиспеченный зять тащит Сида за шкирку, орет на него дурным голосом, кроет матом. А тот только лыбится.
У меня трясутся руки.
Кидис подтаскивает Сида к толпе и разжимает хватку:
— Сука, отморозок ты конченый, — рычит он. — Ты тут веселишься, а нам предлагаешь в Новый год твои кишки с рельсов собирать? Здесь же девушки…
Все отворачиваются, ржут, машут руками, бредут обратно в сторону дома.
Но Сид не двигается с места, и я остаюсь с ним. Моя душа почти при смерти, а он лишь спокойно меня рассматривает.
Я снова на него накидываюсь:
— Идиота кусок! Дебил, придурок! — И бью его кулаками куда придется, бью довольно долго, пока он не перехватывает мои запястья.
Он притягивает меня к себе и обнимает:
— Наверное, нам срочно нужна еще одна трубка мира, Лик. Да?..
Никто больше не умеет так меня утешать и так произносить мое имя.
— Вот что ты пытался изобразить этой тупой выходкой?! — Я начинаю плакать, реветь, выть. Никакой силы воли нет. Прощай, макияж а-ля Софи Лорен.
— Хотел исчезнуть.
— Больной… — задыхаюсь я. — А как же я?.. Ты исчезнешь, а я?.. Я же на тебе двинулась!
— А я двинулся на тебе, — тихо говорит он и гладит мои волосы.
— Я каждый вечер бродила по улицам, искала тебя…
— А я всеми вечерами торчал на лавке у твоего универа… Но ты каждый раз пробегала мимо. С мажором за ручку. Я приходил долго. Но я кто? Отброс. И ловить мне нечего, так какого же…
Я гляжу на Сида и ушам своим не верю. Неужели все это время я не замечала его, чтобы остаток вечера высматривать на улицах, не щадя глаз?
Он вытирает с моих щек слезы и разводы черной туши. И ничего не выдает в нем недавней решимости сигануть под поезд. Даже в такие моменты он беззаботен так, что становится жутко.
— Сид, он не значит для меня ничего… — Я пытаюсь докричаться до него и до себя. — Ничего!
— Зато ты для меня — все. Все. Понимаешь, рыжая?..
Мы сверлим друг друга взглядом. Его глаза — прозрачный серый лед, мои — мутное бутылочное стекло… Мы ровня. Мы — то, что валяется у всех под ногами. Мы просто идеально друг другу подходим.
Ну давай же, целуй меня.
Он и целует.
А над городом, что раскинулся под нашим холмом и отсюда виден весь как на ладони, в эту секунду расцветает разноцветный праздничный салют.
Вприпрыжку мы бежим к Светкиному дому, платье накалилось и прилипло к спине, у Сида зуб на зуб не попадает.
Внутри пьяные тела заторможено и хаотично передвигаются от стола к телику, от телика к дивану, треть присутствующих уже спит вповалку в живописных позах.
Пока я звоню маме и поздравляю ее с наступившим, Сид топчется у телефона, продолжая ежиться от холода даже в духоте жарко натопленной комнаты.
Мама желает мне счастья в наступившем году, успехов в учебе и найти наконец того, кого полюблю.
Кладу трубку, смотрю на Сида и понимаю: а я его нашла… Вот этого ненормального мальчика с кучей проблем, прибившегося ко мне, словно дворовый ободранный кот. Вот этого нежного невесомого мальчика с моей душой в груди.
Мы просто стоим рядом, глупо улыбаемся и во все глаза разглядываем друг друга. И я чувствую сокрушительное, ломающее ребра счастье. Хочется очутиться в сказке его прикосновений. В раю или аду, но только с ним.
Сид тихо шепчет:
— Здесь слишком людно, да?
Я киваю, не сводя с него глаз.
Он берет меня за руку и быстро тянет за дверь.
В холодной комнате, где на диване свалены горы курток, свободна кровать, мы ныряем под укрывающий ее старый шерстяной плед. Кровать прогибается почти до пола, и я словно падаю в яму, без всякой возможности выбраться. Сид нависает сверху, одним рывком расстегивает молнию на толстовке, бросает ее на пол.
Наклоняется, хватает ладонями мое лицо и впивается губами в мои губы. Он целует меня так, словно вот-вот наступит конец времен, я даже ощущаю горький привкус крови. Стены в душе рухнули, в ней гуляет штормовой ветер. Судорожно тащу вверх футболку Сида, расстегиваю ремень, чувствую, как его горячие руки избавляют меня от остатков одежды. А дальше я уже ничего не соображаю, я себе не принадлежу. Он забирает меня в свой мир, где с разбегу — в ослепительное небо, где у нас есть крылья…
Медленно прихожу в себя, Сид, продолжая крепко сжимать мои плечи, пытается успокоить дыхание. Я щурюсь, хотя комнату освещает только тусклая лампочка под потолком.
Сид скатывается в сторону, ослеплено моргая, а потом выдает:
— Охренеть… Вот это да. Просто охренеть.
Вот так все и произошло. Бездумно. Глупо.
Плевать.
Глава 30
Просыпаюсь в страшной жаре от ощущения тяжести. Рядом, закинув на меня руку, ангельским сном спит Сид, в глаза светит яркое зимнее солнце.
Разглядываю его лицо: родинки, дрожащие темные ресницы, еле различимые белые шрамы, полученные в неведомых драках… И в груди расцветает невыносимая нежность. Вспоминаю наше знакомство и становится смешно: если бы кто-нибудь мне тогда сказал, что у нас с Сидом до такого дойдет — сразу пал бы от моей руки.
У соседней стены на заваленном одеждой диване в блаженной дреме посапывает мой вчерашний несостоявшийся кавалер. Этот тут какими судьбами?
Осторожно высвободившись из объятий Сида, свешиваюсь с кровати, нашариваю на пыльном полу белье и праздничное платье. Под пледом напяливаю их, встаю и тихонько выхожу из комнаты.
В сенях я сразу же налетаю на Светку — та в клубах мороза вваливается в дом с улицы. Шмыгает носом, вытирает рот:
— Токсикоз достал совсем. Все утро полощет, — хрипит она. — Пойдем, чаю попьем. Пока честной народ еще спит.
В комнате стоит спертый запах перегара, в тарелках оплывают остатки недоеденных салатов, в бокалах плавают остовы сожженных бенгальских огней. По телику улыбающийся круглолицый дядька шлет всем привет с Большого бодуна. Юморист.
Светка наливает в две чашки чай, садится напротив, подпирает ладонью щеку. И с хищным любопытством на меня смотрит.
— Ну и как все прошло? Колись!
Я краснею и задыхаюсь от возмущения. Светка и чужое личное пространство — понятия несовместимые.
— Не твое дело! — рычу исступленно. Сейчас начнет выяснять: кто, кого, куда и сколько раз — это ее излюбленная тема.
— Давай-давай, колись! — не унимается Светка.
Ну что за беспардонный человек!
Я разглядываю хороводы чаинок в чашке.
— Ну… Это было… — Нет, не буду я ей ничего рассказывать. — Ой, Свет, иди-ка ты, а?
— Ладно, — шепчет она заговорщицки. — Мы это проходили…
Стоило мне хоть раз уступить этой жизни, точнее, не жизни, а Сиду, как уже стервятники налетели. Светка любит собирать сплетни, а я сейчас не в том настроении. Я сейчас вообще не настроена, как расстроенное пианино.
— Думаешь, что все обо всем знаешь, Свет? А может с Сидом все совсем по-другому? — патетично вопрошаю я.
А она прыскает и заливается смехом:
— Как с ним — я как раз и знаю…
Я смотрю ей в глаза. Рот не слушается, кривится в ухмылке…
В любых обстоятельствах держать все под контролем — это я умею.
Но мне очень хочется отмотать время назад и эту Светкину фразу не расслышать. Полную яда, гнили, никому не нужную фразу. Уродское, подлое признание. Если бы Светка просто взяла ведро с помоями и вылила их на мою башку, было бы легче — не так противно.
Чашка дрожит в руке. В душе снова разверзается чернота.
— Ой, хватит, Лик. Не кори себя — раз само в руки шло, грех не взять. Только ни на что особо не надейся. — Ее опухшие глаза полны сочувствия. — Он временами себя-то не помнит. Какие он тебе дифирамбы-то пел? Что ты для него все, да?
Вот взять бы ее слова и засунуть обратно в глотку. Только мараться никакого желания нет.
Самое интересное, что я всегда была уверена: стоит убрать шипы — твою тонкую кожу разорвут, а сердце вынут и выбросят в грязь. Но мама с дядей Костей, та же Светка со счастливым замужеством, мальчик Сид, легко утянувший меня в свою невесомость — они заставили меня усомниться, рискнуть, поверить… А я была права, и осознание этого, похмельное и виноватое, возвращается ко мне только сейчас.
Я смотрю в окно на первый день нового, 2004-го. В нем даже солнце какое-то тусклое, разбавленное, ненастоящее. Претит. И от избенки замызганной тошнит, и от пьяни всей этой, и от беременной Светки — Баунти в грязной растянутой футболке… Даже от чая безвкусного, нехитрого…
Но мне очень нужно узнать правду. И правда сейчас сожжет мою душу и раз и навсегда очистит от глупой любви.
— Он говорил так и тебе? — Я отчего-то не узнаю свой отрывистый и грубый голос. Снова смотрю на сестру, ловлю и фиксирую ее бегающий взгляд.
— Ага… Знаешь же: в августе мы с Юркой взяли паузу, а Сид тогда только появился в тусовке. Ну я с ним и замутила… Ну не знала я, сколько ему лет, понимаешь? Я просила твоего совета, но ты, Снежная королева, тогда до меня так и не снизошла!
Светка переживает, не глядя, складывает из мятой салфетки треугольник, сгибает его напополам — и еще, и еще…
Но она плохо меня знает, если думает, что увидит мои слезы. Все мы родом из детства, и еще тогда я дала себе обещание не плакать даже в моменты, когда чувствуешь, что вот-вот навсегда закроешь глаза.
Мозг работает в автономном режиме, анализирует, сопоставляет, делает выводы…
— В августе, говоришь? — бормочу, и разум пронзает смутная догадка. — Свет… Ты от кого залетела-то? Только честно.
И картинка вокруг начинает еле заметно искажаться, подергиваться, заполняться черными назойливыми мушками: так я обычно в обморок отчаливаю. Если отчего-то становится очень плохо…
Светка глядит в чашку и улыбается, будто тихо помешалась:
— Кто мой муж? Кидис. От него и залетела. Ну а если уж совсем по чесноку, то… — Сеструха поднимает серое измученное лицо. — Не знаю я. Подваливала тогда с проблемой и к Сиду. А он, козел, надо мной поржал только!
Я призываю на помощь всю свою отстраненность, снова возвожу из нее так опрометчиво разрушенную мною стену. Через нее до меня не добраться, не замарать, не заполнить болью. Выше этой стены только небо. Но сегодня даже оно мерзкое.
Бесшумно забираю из холодной комнаты косуху, а в сторону ржавой кровати, на которой Сид досматривает свои никчемные сны, даже не пытаюсь повернуться. Все, что этот идиот со мной на ней делал, будет вырвано из тетради моей жизни и переписано. Пусть даже это — долбаный реальный мир, я его перепишу. Я смогу. Не зря же у меня пятерка по литературе.
Еду в пустом троллейбусе, и мир расплывается перед глазами яркими бессмысленными пятнами. Мне плохо.
Как же это все чудовищно…
Сид… Пролез в душу, разыграл все как по нотам, полностью вжился в проверенную роль. Без души, без сердца: откуда им взяться у вечно обдолбанной мрази?
Я уничтожу этого придурка, изощренно и болезненно. Если найду в себе силы.
Светка… Сестра. Второй после мамы самый близкий человек. И вот… Но какой с нее спрос, если мозги в комплекте с ней не шли от рождения.
Дома обнимаю маму, поздравляю, жмусь к ней, как котенок. Большая, великовозрастная — а куда я без нее… Лучше бы дома под ее присмотром осталась.
В гостиной дядя Костя перед теликом хохочет над комедией Гайдая.
А я ухожу в ванную и там запираюсь. Долго смотрю в зеленые глаза отражения, хлопаю рыжими ресницами. Жалею себя на всю катушку, переживаю, чтобы пережить, чтобы потом к этому никогда не возвращаться.
В комнате укрываюсь родным одеялом с веселыми медведями, достаю тетрадки с лекциями, блокнотики, листки…
«Влад Бойко, Влад Бойко» — накорябано на одном.
Вот оно, то, чем я могла бы порадовать маму. Единственный правильный вариант будущего. Но и с тобой свою жизнь я не свяжу. Прости меня, Владик. Глупо все вышло.
Глава 31
Дни текут муторные, мутные. За что ни возьмусь — все летит из рук. Две чашки и тарелку расколошматила, вызвалась маме в палатке помочь — опрокинула манекенов.
Еда совершенно не лезет в глотку, на чае держусь. Не на мятном, а на черном и горьком, из пакетиков.
Катаюсь на троллейбусе, рассматриваю мелькающие в окне виды родного беспросветного города, в котором иногда бывает так душно.
В этом городе живут сказочные персонажи, которые с улыбкой бросаются под поезда, ломают кастетами носы в драке, клянутся в огромной и чистой любви гордым девам и умирают потом в одиночестве, потому что остались для всех посторонними.
Влад обзавелся дорогим мобильником — родители в Новый год щедро одарили. Он звонит мне вечером, докладывает, что стоит под окнами. Зовет гулять.
Спускаюсь, брожу рядом с ним битый час — руки в карманах, голова — в плечи, взгляд — под ноги.
— Как праздник отметила? — радостно осведомляется он.
На миг закрываю глаза, киваю:
— Нормально.
— Мы тоже отлично отпраздновали: в узком кругу, без посторонних. Природа там замечательная, а воздух какой!..
— Без посторонних — это здорово. Это просто идеально, — мямлю я, но Влад моей фразы не слышит.
Он останавливается с намерением поцеловать, но я отворачиваюсь. Ни один из вас меня больше никогда не поцелует. До конца жизни. Я клянусь.
Пару секунд Влад изумленно молчит, и под его пристальным взглядом я чувствую себя тупым животным.
— К «логике» готова? — спрашивает он глухо. — Макарыч на экзаменах зверствует, говорят…
Я равнодушно пожимаю плечами:
— Готова.
Слава богам, «круг почета» заканчивается — ноги принесли нас обратно к старому заплеванному подъезду.
— Я пойду, пожалуй. — Я переваливаюсь с носка на пятку, разглядываю свои следы на искрящемся в свете фонаря снеге. — Мне что-то нездоровится, Влад.
— Ладно. Лечись… Чуть на забыл! — Владик роется во внутреннем кармане пальто, извлекает оттуда маленького, с ладошку, медвежонка Тедди и открытку. — Вот. Это от мамы. С новым годом. С новым счастьем.
Смотрю на игрушку, разглядываю ее, туплю.
— Спасибо. С новым… счастьем. На экзамене увидимся, — наконец выдавливаю я и скрываюсь в воняющей сыростью темноте.
Мама с дядей Костей в театр ушли.
Ныряю под ласковое теплое одеяло, закрываю глаза, и воспоминания о случившемся ярче яви встают перед ними. Мертвые холодные звезды, мороз, крыльцо, темный профиль. И сердце трепещет летучей мышью. Новый год, холодная комната, руки, губы, шепот. Рай и ад в одном флаконе.
Я сгораю. Пропадаю. Умираю.
Стискиваю зубы и кричу.
Забыть это нельзя… Но приложить все силы и вытравить из сердца, из мыслей, из души — можно.
Переписать все набело, а черновики смять и сжечь.
Глава 32
Перед экзаменом курим в сквере, нервы у всех на пределе.
— Прорвемся! — гудит Алеська. — Учила, Анжелик?
— Читала…
— У вас с Владиком все нормально? Гляжу, ты сегодня не в настроении, — участливо любопытствует Оля с высоты своих метр пятидесяти.
— Все ровно, — выдыхаю дым над ее головой.
Мы с Владом заходим на экзамен в первой пятерке, он легонько похлопывает меня по плечу — благословляет. Посильнее стискиваю зубы, чтобы не огрызнуться в ответ.
В кой-то веки повезло — билет попался такой, что во сне разбуди — оттараторю как по-написанному, логик знай себе улыбается, выводит в зачетке «отл» и размашисто расписывается в ведомости.
Он хоть и пожилой, но его глаза сияют жаждой новых открытий, готовностью рассказать сотни познавательных историй, поделиться опытом. С недавнего времени я полюбила разглядывать людей, подмечать в них хорошее. С недавнего времени мне жизненно необходимо стало это подмечать.
— Спасибо! Благодаря вам я навсегда сохраню в памяти этот день, эту аудиторию и радость от первой «отличной» записи в зачетке. И любовь к вашему предмету, — встаю и торжественно отчеканиваю.
— Вам спасибо, Яюшина! Побольше бы таких студентов! — улыбается препод.
Выхожу за дверь, и бледные девочки едва не сбивают с ног:
— Ну как? Заваливает? Что поставил?
— Отлично!
Почти сразу из аудитории выходит и Влад, потрясает перед носами одногруппниц открытой зачеткой с «отл» и прорывается ко мне:
— Отпраздновать надо, а, Лика? — На его лице сияют облегчение, ликование и уверенность, и я подвисаю. Хороший мальчик, идеальный с головы до ног. Воспитанный и совсем пустой, как его гулкая холодная комната.
Молча смотрю на него, но сейчас будто вижу впервые — даже внешность его кажется не такой, какой виделась мне раньше. Я будто резко проснулась и никак не могу отдуплиться: с этим парнем у меня отношения, а у самой с груди еще не сошел засос, поставленный другим.
И надо бы расставить все точки над «и», но… только не сегодня. Кем я буду, если испорчу Владу такое настроение?
— Давай, — киваю. В конце концов, сотенка есть, за сок свой я и сама заплатить в состоянии.
В гардеробе Владик помогает мне одеться — галантно накидывает неформальскую косуху, облачается в пальто, налегает плечом на массивную дверь, берет меня за руку и выводит на холод.
Я покорно шлепаю за ним в неизвестном направлении по черно-белой городской слякоти.
— Влад, куда пойдем? — пытаюсь внести ясность, когда мы бодро проходим мимо студенческого кафе.
Не замедляя шага, Влад сообщает тоном, не терпящим возражений:
— Ко мне. Мама ждет. Она очень хочет еще раз с тобой пообщаться.
Это снова удар ниже пояса. Даже мой внутренний дядя Вася среагировать не успел, стареет…
Я всегда все держу под контролем. Когда нахожусь в нормальном состоянии… Но сегодня, по дороге к дому высокой культуры быта, собраться из пепла воедино мне ни за что не успеть.
Мама Влада с одного взгляда все про меня поймет, женщины сразу замечают такое… Ей только это и нужно — лишний раз убедиться, что я ее сыночку категорически не подхожу. Что я шалава подзаборная.
Ну и ладно. Так и быть, устрою ей праздник.
Но, поравнявшись в университетском сквере с первыми лавками, я едва не кричу во все воронье горло, потому что из-под земли черной тенью вырастает Сид.
Он быстро идет в нашу сторону.
— Рыжая, привет! На пару слов! — И глаза у него дурные, на мокром месте, жуткие. Под чем сейчас эта мразь?
В груди кто-то мечется, но все живое в ней умерло, только призраки ее и населяют.
Влад останавливается и крепче сжимает мою руку.
Сид подходит вплотную, но Влад заводит меня за спину и смотрит в ледяные глаза в упор:
— Ты еще кто такой? Что тебе нужно?
— Отвали, я не с тобой разговариваю. — Сид пытается обойти досадное препятствие, но Влад снова преграждает ему путь.
Один напирает, второй стоит как стена. И оба достали меня до чертиков.
— Отвали, — тихо повторяет Сид и прячет правую ладонь в карман косухи. Я знаю, что в нем лежит, и как лихо Сид с этим управляется. Знаю, что в итоге один из них останется изуродованным, а второй, даже несмотря на свой нежный возраст, надолго сядет.
Потому я и выдергиваю руку из руки Влада и выхожу вперед:
— Чего тебе, Сид? Привет.
— Объяснить мне ничего не хочешь? — Дергается он.
— Нет. — Мотаю головой.
— Что она тебе объяснять должна? — рычит Влад, а я вздрагиваю: как только заговорила с этим бледным недомерком, так про присутствие Влада забыла напрочь.
— Влад, — оборачиваюсь и умоляю я. — Иди домой, пожалуйста. Извинись за меня перед мамой… Завтра поговорим.
— Предлагаешь оставить тебя тут одну с этим ушлепком?!
— Все нормально, я его знаю!
Сид громко ржет:
— Знает вдоль и поперек, чувак!
У Влада багровеет лицо, он готов кинуться в драку, а Сид только беззаботно скалится и сжимает в кармане кастет.
— Я с ним пойду. Прости! — Подскакиваю к Сиду, беру его под ручку и при этом ловлю воздух ртом. Увожу его и ухожу сама, не оглядываясь.
Глава 33
Неподалеку расположен старый парк: огороженный участок города, заросший кустами и деревьями, населенный воронами и ржавыми каруселями, поставленными на вечный прикол.
Сид навострил лыжи именно туда.
На ходу он меня обнимает, но я повожу плечом и сбрасываю его клешню.
Мы останавливаемся, Сид пристально смотрит сверху вниз. Блин, а я и не замечала, как сильно он вырос с августа… И стал еще убийственней в своей необычной, дурной, с ног сбивающей красоте.
Но сердце устало от скачек. Бьется ровно. Равнодушно. Я так решила.
— Итак, Сид, я тебя слушаю! — Мой голос совсем не дрожит.
— Почему ты сбежала тогда? — заводится он, трясет меня, сверлит злющими глазами. — К нему? Так ты все же с ним, да?
Но я этот взгляд спокойно выдерживаю:
— Нет. Я не с ним.
— А с кем, рыжая?! Скажи ты мне… — Он срывается на крик, а с крика на шепот. — Может, со мной?..
— Я ни с кем. Я сама по себе.
— Будь со мной. Пожалуйста. — Он почти до синяков сжимает мне плечи.
— Нет.
— Почему нет?
— Тебе шестнадцать лет, Сид! — Я пытаюсь отвернуться, но он ловит мой взгляд:
— В апреле будет семнадцать!
— А мне почти восемнадцать.
— Ну и что?!! — кричит он. Бедный маленький мальчик. Циничная сволочь. Так тебе и надо.
— Ты… посмотри на себя, Сид. Посмотри, как ты живешь. Думаешь, я стану иметь с тобой дело? — Голос звенит на весь парк, распугивая городских голубей и ворон, многочисленных свидетелей моей над ним расправы. — Без вариантов, Сид. Ответ — «нет»!
Каждое слово расползается на сердце болезненным кровоточащим шрамом, но видеть Сида таким бледным, дерганым, еле живым — дорогого стоит.
Он освобождает мои руки из захвата своих и устало произносит:
— Понятно… Пошли со мной.
— Куда? — Я хлопаю глазами.
— Дело есть…
Сид идет походкой вразвалочку, по пути носом гриндера расхреначивает одиноко стоящую у бордюра бутылку и сворачивает в кусты. Я плетусь следом, будто на привязи.
На площадке с остовами ржавых каруселей, когда-то давно приносивших восторг и радость советским детям, Сид подходит к покосившейся билетной будке и открывает трухлявую дверь, с душераздирающим воплем петель та являет нам могильную черноту своих внутренностей.
Я все еще не могу отдышаться от совершенного мною намеренного, и потому — величайшего зла в жизни — и молча наблюдаю за действиями бледного и непривычно тихого Сида.
Он опускается перед раскрывшимся проемом на корточки, наполовину расстегивает косуху и запускает руку во внутренний карман. Он кого-то углядел в темноте будки и улыбается, словно солнечный пятилетний мальчик, каким он, вероятно, когда-то и был:
— Эй, мелочь! Папа пришел! — И из будки, пища и вытянув вверх полосатые дрожащие хвосты, выбегают котята. Два котенка — рыжий и сиамский, примерно двух месяцев от роду.
Сид распечатывает конвертик с кошачьим кормом, выдавливает его содержимое на принесенную ветром старую газету, и животные, громко мурлыча и отталкивая друг друга усатыми мордами, приступают к трапезе.
Сид гладит их, поднимает голову и сияет:
— Смотри, Лик, вот этого, облезлого, зовут Сид. А этой рыжей имя я никак не подберу… — Он снова проводит ладонью вдоль пушистых спинок.
Я незаметно смахиваю слезы, проклятое горло сдавило, и следующие слова выходят сиплыми:
— Часто ты их тут кормишь?
— Ага. У них маму в прошлом месяце машина задавила, а они остались. Хочешь погладить?
Это выше моих сил.
— Нет…
Сид поднимается, отряхивает руки, прячет их в карманы. Долго и пронзительно смотрит на меня. Он абсолютно вменяем, ни под чем он сейчас не находится, но мне от этого не легче.
— Поговорить надо… — тихо говорит он и уходит в сторону умерших аттракционов.
Сид замирает у подножья давно отдавшего Богу душу «Колеса обозрения», запрокидывает голову и долго смотрит вверх, изучая ржавый скелет древнего железного динозавра. Подходит ближе к остову карусели, подтягивается и залезает в ее нижнюю кабинку. Свешивается сверху, протягивает руку и втаскивает в нее меня.
В кабинке нагажено: весь пол в бутылках, бычках и пачках от сухариков, припорошенных снегом, покрытых коркой льда. Сид плюхается на сиденье, вытягивает ноги, нахохливается, набрасывает на голову капюшон. Смотрит вперед — на красный закат, на небо сквозь сеть черных веток…
Я сажусь рядом, тоже вытягиваю ноги. А они у нас одной длины, в одинаковых грязных тяжелых гадах, замызганных темных джинсах… По голове снова обухом бьет мысль, что во мне и кровь его течет: такая же никчемная, невнятная, как этот январь, разбавленная талой водой…
— То, что ты сказала — с этим ясно, но… а мне-то как быть, Лик? Вот тут. — Он бьет по груди кулаком. — Гребаный камень, и я его сдвинуть не могу. Я не знаю, куда мне податься, что сделать. Не знаю, куда сунуться, что вытворить, чем убиться. Такие дела…
Он молчит, над парком кружится воронье, заполняя тишину скрипящим граем.
В лицо дует сырой ледяной ветер, глаза слезятся.
— Хочешь, собакой твоей буду? Разорву любого, на кого покажешь пальцем. Хочешь? — вскидывается Сид, но тут же опускает голову.
— Не хочу, Сид. — Я улыбаюсь через силу, фальшиво, бодро, натянуто. — Сама справлюсь.
Он поворачивается ко мне и выдает беззаботную улыбку, но она не скрывает боль:
— Знаю, что ты справишься. Любого засранца придушишь!
Я пихаю его локтем в бок, смеюсь, а он протягивает руку, наклоняет мою голову к своему плечу и обнимает. И все жизненные силы тут же приходят в равновесие.
Хорошо сидим. Тихо, спокойно. Вырвали друг у друга сердца, внутри обливаемся кровью, умираем… и улыбаемся.
Я думала, что мы разбежимся мирно, но у парковых ворот Сид останавливается, придерживает меня за рукав, подходит ближе.
— Лика… — тихо говорит он. — Просто прими правду и дай мне шанс. Прошу тебя. Может, это тяжело, но… Перестань прятаться. Пожалуйста!..
— Ты о чем, Сид? — Я безуспешно пытаюсь поймать слабыми замерзшими руками разметавшиеся под ветром волосы. — О какой правде ты сейчас говоришь?
Сид по инерции делает небольшой шаг в сторону, заслоняя меня от порыва ледяного ветра, и шепчет:
— Ты же знаешь…
— Ты и сейчас продолжаешь издеваться, да?.. — Я будто по шею проваливаюсь в грязь. Задыхаюсь от чудовищной боли, а глаза разъедает кислота.
Сид беспечно пожимает плечами:
— Врежь мне, если от этого тебе полегчает.
Размахиваюсь и наотмашь бью его по лицу. Снова и снова. Его голова дергается, щеки становятся пунцовыми, но он смотрит мне прямо в глаза и ничего не предпринимает. Я хочу, чтобы он отвел взгляд. Бог, должно быть, был не в себе, когда одаривал этого козла такими глазами. Я хочу, чтобы он перестал на меня смотреть. Я хочу, чтобы от его присутствия не подкашивались коленки. Хочу повернуть время вспять. Прямо сейчас я хочу его убить.
А он улыбается.
Очередной удар выходит слабым, безвольным и смазанным.
Нельзя бить ангелов.
Приходится отступить.
— Все? — устало произносит Сид и протягивает мне сигарету. Одну-единственную, с белым фильтром, — «Трубка мира». Выкуришь, когда будешь в мире сама с собой.
— Отвали, Сид. — Я быстро забираю сигарету, отталкиваю его и, спотыкаясь, сваливаю.
Глава 34
Дома с ощущением совершенного убийства десять минут мою руки под обжигающей струей воды. Я все сделала правильно, не подкопаешься, но покоя отчего-то нет. Я действительно совершила убийство — убила светлые мечты, захлопнула дверь в мир сказок и выбросила ключи.
Потому что меня предали. Пытались втоптать в грязь. Эти лживые уроды сами во всем виноваты!
Два часа отмокаю в ванне в душистой пене, потом долго разглядываю себя в зеркале, улыбаюсь. Я научилась делать это натурально, непринужденно, задорно.
Совсем как Сид.
За окнами кромешная тьма, выползаю из своей комнаты на кухню — к маме. Хрестоматийное возвращение побитой жизнью блудной дочери в лоно семьи в масштабах одной квартиры. Конечно, я не собираюсь ныть и жаловаться, я просто рядом с ней посижу.
В результате мы пьем чай с тем самым летним яблочным вареньем, шепчемся и хихикаем — дерьмовое настроение как рукой сняло. С моей мамой всегда так — долго злиться и обижаться на нее я заставляю себя лишь усилием стоического характера.
Она выбалтывает лишнего — про идею дяди Кости расписаться, но тут для меня неожиданностей нет, а еще спрашивает про Владика. Оказывается, он звонил сегодня раз десять, а я кокетничаю, дескать, мне-то что, я все равно его бросить решила…
Мама только качает головой:
— Да, Ликусь, наверное, нужно было тебе в детстве рассказывать, что папа наш летчиком был и геройски погиб. Может быть, сейчас на многие вещи ты бы смотрела по-другому.
Ну уж нет. Я все правильно понимаю, а при другом раскладе не была бы готова держать удар. И, попав в нынешний переплет, трусливо наглоталась бы таблеток.
— Ма, а тебе никогда не хотелось ему отомстить? — задаю самый важный вопрос, и мама искренне недоумевает:
— За что?
— За то, что он тебя предал! За то, что у тебя так сложилась жизнь …
— Как сложилась, Лик? Да мне только позавидовать можно. У меня ты есть, — улыбается она и ерошит мои волосы.
— Я очень стараюсь, правда.
— Не старайся. Просто будь у меня умницей. — Мама подмигивает. — Кстати, а тот мальчик хороший… Сереженька… Как он поживает?
Какой еще «Сереженька»? Сид, что ли?
Надеюсь, что он поживает хреново, но вслух говорю другое:
— Не знаю. Его я тоже бросила. Давно уже.
Наутро где-то за далекими пределами сна начинает громко трезвонить телефон.
Мама уже ушла на работу, приходится самой вылезти из теплой постели и плестись в коридор.
— Алло? — хриплю в трубку.
— Лика, ну наконец-то!.. Где тебя носило? С тобой все нормально? — Влад на проводе. Кошусь на часы: начало девятого.
— Нормально.
— Я всю ночь не спал! Знаешь, как я переживал…
— Не стоило… Влад!..
— …Из-за того что свою девушку…
Я сжимаю трубку до трещин на пластике, зажмуриваю глаза. Я не твоя девушка. Я вообще не девушка. Я — это просто я.
— …В компании этого урода бросил…
Урода… Такого же урода, как и я: без рода, без племени.
— Влад! — снова зову я.
— …А кто знает, что этому дауну безмозглому в котелок могло взбрести…
— Влад!!! — кричу, и он перестает нудеть.
— Что?
— Приходи ко мне. Сможешь? Прямо сейчас.
Владик пару секунд сопит в трубку:
— Вообще-то у нас тут завтрак… Ладно. Смогу. Надеюсь, это что-то очень важное, иначе…
— Вот и славно. — Я нажимаю на «отбой».
Бесцельно слоняюсь по комнатам. Квартирка у нас старая, тесная, но уютная. Жилище двух девочек: книги про любовь, памятные сувенирчики, салфетки, фиалки на окнах. Гладильная доска у окна, на ней брошен мамин домашний халат. На столе зеркало, а возле него частокол флакончиков с духами, лосьонами, лаками… у нас все общее. Мы небогато живем, зато воздух здесь пропитан запахом корицы, кофе, уюта и доброты.
В один распрекрасный день сам Влад или кто-то из его окружения обязательно укажет мне на бедность и неустроенность. Ко мне все вернется бумерангом.
В дверь звонят, и я прямо в пижаме выдвигаюсь в прихожую.
— Проходи. — Пропускаю Влада и подталкиваю ногой к его начищенным ботинкам дядь Костины тапочки.
Он снимает пальто, вешает его на крючок, озирается по сторонам, косится на волосок паутины на светильнике.
С иголочки одетый, красивый, воспитанный Влад в нашей квартире — почти аномальное явление. Пора его отпустить, без всяких сожалений выпустить в естественную среду, где обитают такие же девочки-принцессы, с одной из которых он осуществит свою мечту и создаст уже наконец свою образцовую холодную семью.
— Привет! Потрудись объяснить, где ты вчера шаталась так долго? — Он взвинчен до предела, левая щека заметно подергивается.
— Гуляла… Чаю будешь? — Его обиды всегда раздражали, но все, чем я с ним занималась — пережидала, терпела, считала про себя до десяти…
— Какой еще чай?!! Ты на мою семью, на меня вчера наплевала!
Господи, как неинтересно. Молча разворачиваюсь и шаркаю тапками в сторону кухни, Влад увязывается следом. Усаживаю его на одну из двух разномастных табуреток, на самую неудобную, ставлю перед его носом чашку с отколотым краем.
— Гуляла… С этим? — На чашку он даже не смотрит, но сверлит меня взглядом сегодня бледно-голубых, водянистых, злых глаз. Это я превратила его в такое ничтожество. Я…
Парень передо мной на части разваливается, а я напоминаю себе муху, в издевательской манере потирающую лапки.
— Ага… — киваю, — с этим.
— Лика. Что происходит, а? Может, хватит уже воду мутить? Что за дела у тебя могут быть с таким отребьем?
Несколько долгих секунд слышно только, как гудит наш пожилой холодильник, и моя ложечка позвякивает о стенки чашки.
Разрушать красоту, похоже, уже стало моим хобби. Сейчас, например, я разрушу веру этого идеалиста в верность, доверие и чистоту:
— Да я спала с ним, Влад! Неужели не доходит?! — выпаливаю я. Все, моя душа чиста.
Рука Влада сжимается в кулак, зависает над столешницей, но опускается на нее мягко, тихо. Он прищуривается, не может подобрать слов, прочищает горло:
— Ты… — и с шипением выдыхает: — Мама права была…
— Давай разбежимся! Пожалуйста! — вношу я конструктивное предложение. — Посмотри на меня повнимательнее. Я тоже отребье. Я такая. А ты, ты совсем другой. Не возись со мной больше. Не пачкайся.
Мне хотелось драмы, битья посуды, криков. Может быть, я даже оплеухи заслужила. Но Влад встал из-за стола, молча надел пальто и ботинки и скрылся за дверью.
А перед следующим экзаменом по спине наудачу поглаживал уже Олечку.
Какое облегчение.
Улыбаюсь.
Спасибо тебе, Влад. За все. А теперь иди к черту.
Глава 35
В конце вьюжного темного февраля мне исполнилось восемнадцать лет.
Отмечать это знаменательное событие я не стала. Мама с дядей Костей подарили мне оранжевый душистый апельсин, помялись, посмеялись и вручили ключи от нашей квартиры: мамин комплект с брелоком в виде деревянного башмачка.
Я сразу все поняла.
— Анжелик, вот тебе уже и восемнадцать. И одна справишься. А Мариночку я к себе забираю. А ну, улыбнись, именинница! — хохотал дядя Костя.
На следующей неделе на старой иномарке дяди Кости они перевезли мамины вещи в его квартиру.
И вот теперь всеми вечерами я сижу одна за кухонным столом, а за окном депрессует сопливый разбитый март.
Раньше я была маленькой девочкой, маминой дочкой, и жила только ради того, чтобы видеть в ее глазах гордость и радость за меня и мои успехи. В чем же мой смысл теперь?..
Я все чаще вспоминаю Сида. Парень всю жизнь жил так, как теперь пробую жить я. А это тяжело, оказывается. Так тяжело, что, если нет в тебе крепкого стержня, волей-неволей начнешь сломя голову бежать к любому чужому теплу и беспечно отдавать свое в ответ.
Светка звонит каждый божий день, делится кулинарными рецептами, которые мне на фиг не нужны, ругает погоду, докладывает о самочувствии. Все это неинтересно. К пятнадцатой минуте таких бесед я обычно зверею и вру, что у меня пригорает на кухне картошка. И поспешно вешаю трубку.
Светке рожать в мае, Кидис подался на заработки в Москву, вот и страдает наша Баунти от одиночества и безделья. Пусть посильнее страдает. Так, как страдаю я.
У меня, например, одиночество вообще стало причиной девиации личности. А как еще можно назвать то, что я согласилась посетить самый модный клуб города в компании с занудными одногруппниками?
Для того чтобы уделать всех в этом клубе, я полдня зависаю у зеркала, крашусь броско и томно. Не знаю, для чего — наверное, по старой памяти хочется поразить слишком быстро вернувшегося к жизни Влада. Но вряд ли у меня это снова получится.
Удивительно, я даже влезаю в мамино голубое платье, хотя оно едва прикрывает задницу. Для храбрости принимаю на грудь пятьдесят граммов и спускаюсь к такси.
Клуб «Титов» видно за километр — он агрессивно перемигивается разноцветными огнями и пугает уже отсюда. Это пока единственный в городе клуб, где тусуется не криминал, а так называемая «золотая молодежь», ярко разодетая и вечно упоротая. Говорят, тут даже геи есть. Для моего времени все вышеперечисленное — настоящая экзотика.
Мы сняли VIP-зал. Ну а как иначе — студенты самого престижного факультета могут себе это позволить! И совершенно не обязательно никому знать, что Нади пощипали своих родителей-фермеров, ботанички, выпрашивая деньги, валялись в ногах у предков, а меня в честь 8 марта спонсировал дядя Костя.
И начинается в сердце передового модного клуба хрестоматийная тупая бабская пьянка. Оказывается, наши Нади — тоже женщины с нелегкой судьбой: их бросали, и они бросали, а потому по пьяной лавочке они превращаются в настоящую кладезь народной мудрости. Даже Алеська через каждое слово им зычно поддакивает.
А я кручу в руке бокал с коктейлем и понимаю только, что очень стремительно напилась. Душа рвется к звездам. В таком состоянии звонят бывшим, знакомятся с первыми встречными, ищут приключения на свою пятую точку.
Уже ровным счетом никто ни на кого не обращает внимания, и я выскальзываю из VIP-зоны в общий зал.
Там шумно и тесно, орет музыка, куча пьяных тел дергается на танцполе, сполохи света грозят вызвать приступ эпилепсии. Я прислоняюсь к стене, по лицу течет пот и остатки стильного макияжа.
Ну точно, вот он — ад, откуда меня никто не спасет.
И тут, как в замедленной киносъемке, мимо проходит темноволосый парень в черной толстовке с капюшоном. Его походка и силуэт знакомы до одури. Глоток свежего воздуха, снег в лицо, звезды в морозном небе…
Сид. В дергающемся ультрафиолете он кажется бледным как полотно, глаза сверкают, как у ненормального, а из одной ноздри стекает тонкая струйка крови. Такое случается, когда через нос вдыхают амфетамины и прочее дерьмо.
Вот идиот!
Я хватаю его за плечи и разворачиваю к себе, и он тут же расцветает в улыбке:
— Привет!..
— Что это с тобой? — требую объяснений.
— В каком смысле? — проследив за моим взглядом, Сид подносит руку к лицу, поспешно вытирает пальцем кровь. — А, это… В прошлом году мне нос сломали, с тех пор такое часто происходит.
Он шмыгает, ждет от меня продолжения, сияет как новый пятак.
— Правда?
— Ну да… — отвечает он растерянно, и тут же до него доходит. — Лик, послушай, я чист!
Толкаю его в твердую грудь:
— Мне плевать! Свободен.
Я вроде и собираюсь отвернуться и уйти, но ловлю шнурок его капюшона, накручиваю и накручиваю на палец, зацикливаюсь на действии. За пределами магнитного поля этого парня меня ждет реальная жизнь, где все ржавое, тяжелое и сломанное…
Сид пьян, шатается, отчаянно сверлит меня взглядом и вдруг упирается лбом в мой лоб. И эти глаза оказываются слишком близко, а во мне до бешеной скорости разгоняется кровь. Все, что мне нужно от гребаной жизни сейчас здесь, передо мной. Зажмурься и прыгни с разбега, там небо…
Но на мое плечо ложится рука, и раздается голос Влада:
— Лика, все нормально?
Вот и конец сказке.
Я чертыхаюсь и втягиваю голову в плечи, но Сид сегодня подозрительно мирный: нахально улыбается Владику в лицо, подмигивает мне и отваливает.
Влад с Олей опоздали к эпичной пьянке, озираются кругом, растерянно на меня пялятся. А я все. Я на выход. Нагулялась.
Глава 36
Выруливаю на крыльцо, прищуриваю глаза: как бы еще в этой измороси приметить авто с шашечками?
Шурша по слякоти шинами, ко мне тихо приближается заляпанная грязью иномарка, опускаются тонированные стекла, и в окошках возникают незнакомые веселые рожи:
— Красотка! Развлечемся?
— Мне домой надо! — Упрямо мотаю головой.
— Да не вопрос! Подкинем! Садись!
Размякшим от алкоголя мозгом я понимаю, что этого делать не следует, но мне безразличны последствия. Куда угодно, только не в пустую квартиру… Смело шагаю вперед, хотя сильно штормит.
— Ты дура, да? — раздается из-за плеча, я оглядываюсь. Сид тоже недалеко от меня ушел — еле держится на ногах. — Как же тебя теть Марина одну в такое заведение отпустила? Ладно бы с парнем, но твой мажорик сегодня вроде как отдельно.
— Восемнацть мне. Уже… — кое-как формулирую я и для вескости тычу в воздух указательным пальцем. Авто с веселыми ребятами тихо отъезжает ни с чем.
Сид кладет ладони на мои плечи и мотает головой:
— Понятно. Взрослая… Но я тебя одну все равно не отпущу! Погоди, сейчас все будет!
Каким-то чудом удержавшись на ногах, Сид шагает к стоянке и взмахивает рукой. Перед ним тормозит такси, он открывает переднюю дверцу и о чем-то говорит с водителем. Машет мне, подбегает и, поддерживая под локоть, ведет к машине.
Никогда в жизни я еще так не напивалась. Перед тем как отрубиться на заднем сиденье, диктую адрес, а Сид переводит водителю мой словесный понос с пьяного на русский.
В следующий момент я открываю глаза и нахожу себя уже в родной тесной прихожей. Ноги разъезжаются, но Сид, сцепив грабли вокруг талии, усаживает меня на пол, избавляет от ботинок, скидывает рюкзак и магическим жестом извлекает оттуда сразу две бутылки довольно приличного вина.
— Это пойло продают в магазе на углу. Таксист попался понимающий, так что я сгонял и купил.
Сид тащит мое безвольное тело в комнату и мешком бросает на кровать. Оскорбившись от такой бесцеремонности, пытаюсь сесть и предпринять хоть что-то для восстановления правопорядка в собственной квартире, но мелкий уже гремит ящиками шкафов, отыскивает штопор, возвращается и с громким чпоком, вызвавшим у него приступ гомерического хохота, открывает бутылку.
Я наблюдаю за его длинными пальцами. Я помню, что он делал этими пальцами.
Окно открыто, мы курим, сидя на подоконнике. Март выстудил комнату, но нам на это наплевать. Сид снова кажется мне ангельски прекрасным, задушевным и понимающим, его улыбка сияет ярче солнца, но я, даже пьяная, на это больше не куплюсь.
Он выбрасывает окурок, и тот звездочкой летит в темноту.
— Так. Ладно! — Сид запрокидывает бутылку, глотает вино и слезает с подоконника. — У тебя же днюха недавно была, восемнадцать лет! Тебе теперь можно все.
Он подходит к полке с кассетами и CD и с поразительной аккуратностью извлекает из основания стопки мамин диск с названием «Romantic Collection», долго фокусируется на списке песен и в радостном предвкушении поднимает вверх указательный палец:
— О! Круто! Слезай.
— З-зачем? Я п-плохо танцую.
— Танцевать буду я! — Сид склоняется над музыкальным центром, возится с кнопками. — Я пьяный. Сейчас будет стриптиз!
Давлюсь вином и захожусь мучительным кашлем.
— Сид, угомонись! — но все же покидаю подоконник.
Из динамиков слышится:
«…All that I have is all that you've given me
Did you never worry that I'd come to depend on you…»
И мелкий засранец начинает на удивление плавно двигаться, опускает голову, закусывает зубами футболку и тянет ее вверх, оголяя пресс. Он смотрит на меня так, что я мгновенно трезвею.
До меня доходит, что он прикалывается, только когда по его лицу скользит улыбка. А он залезает на журнальный столик и затейливо снимает футболку. Хлопает себя по заднице, оглядывается, но грустнеет и с досадой машет рукой:
— Нет, рыжая, так не пойдет. Я один стесняюсь. — Он обхватывает мои запястья и помогает взобраться на столик. У него не все дома, но я поддаюсь происходящему веселому абсурду.
Дальше мы вдвоем извиваемся на ограниченном пространстве столешницы и орем на два голоса:
— Oh you'd better stop before you tear me all apart
You'd better stop before you go and break my heart
Ooh you'd better stop!!!
В этот момент столик под нами плавно складывается.
Падая, Сид увлекает меня за собой, мы с грохотом оказываемся на полу, и соседи аккомпанируют нам стуком по батарее.
Валяемся рядом, Сид, как на грех, без футболки.
Он разглядывает меня, и в его ледяных глазах мечется такая запредельная печаль, что я на миг теряю бдительность.
Ага. А за этим последуют его клятвы и поцелуи — ад и рай, которых ему ни для кого не жалко. Только руки подставь — отсыплет. Вот к кому погоняло Баунти надо было прицепить.
Он склоняется ко мне, но я проявляю чудеса координации, резко поднимаю руки и сжимаю ладони на его горячей шее:
— Только попробуй, Сид!
Он растерянно пялится, будто впервые видит, оскаливается и медленно смыкает руки на моем горле.
Я смотрю в его ледяные жуткие глаза, от липкого ужаса и звенящей нежности заходится сердце. Мне кажется, что предметы вокруг, презрев гравитацию, поднялись со своих мест в до предела наэлектризованный воздух. Это неземное существо не должно достаться больше никому. Его нужно убить.
Я жму сильнее, но он не отстает.
Мне уже совсем хреново, лицо напротив тоже багровеет.
— Отпусти… — сиплю я.
— Ты первая.
Ну уж нет. Проходит еще несколько мучительных идиотских секунд.
— Ладно. На счет три, — хрипит Сид.
Я киваю, мы одновременно освобождаем друг друга и откатываемся в разные стороны.
Пытаюсь откашляться, отдышаться, приподнимаюсь и упираюсь в стену спиной.
Придурок. Как же произошло, что в моей квартире оказался этот придурок?
— Лик, ты как? — Он садится и потирает шею.
— Просто свали отсюда! — рычу.
Сид опускает голову и машинально принимается собирать с пола соринки.
— А знаешь… Хорошо, что мы столкнулись сегодня в клубешнике…
— Что же хорошего? Я тебя сто лет не видела. Думаешь, я про тебя вспоминала? — нападаю я.
— Кому ты врешь, рыжая? — усмехается Сид. — Для нас с тобой нет понятия расстояния. И срока давности тоже нет… Я сразу понял это.
Он смотрит на меня.
И этот взгляд мне ни за что не выдержать.
— Рада за тебя, — киваю и прячу глаза.
— Вообще-то я тебе кое-что сказать хотел… — Сид пропускает мой сарказм мимо ушей. — В общем… бабка моя недавно в мир иной отошла. Попечителем теперь будет тетка… Но она далеко отсюда живет. Так что я уезжаю. Завтра.
Его слова оставляют в душе ожог. Я подтягиваю колени к подбородку и заключаю их в кольцо тонких слабых, вечно таких слабых рук.
— А котят твоих кто же подкармливать будет? — спрашиваю, глотая горький ком. Двоится в глазах.
— Котят я в добрые руки пристраиваю. Сиду уже организовал будущее, а вот с Рыжей беда… Не хочу ее здесь оставлять, но придется.
Уезжает? И
Чувство давней черной обиды, которое он одним своим присутствием подхлестнул, сейчас, кажется, сожжет меня дотла. За несостоявшуюся попытку поцелуя я готова его уничтожить. А он еще и каким-то отъездом пугает. Куда ты денешься с подводной лодки, мелкий?
— Вот и отлично. Вали! — выкрикиваю. Не знаю, кому делаю хуже этими воплями, но лично мне больно, так больно, что тормоза слетают. — И дорогу сюда забудь! Понял?
Сид разглядывает меня во все глаза, обжигая мое полуживое сердце, будто приложил к нему сухой лед. Блаженная улыбка с его лица испарилась, все эмоции напоказ. Достоверно. Аплодисменты. Да только больше ты меня не обманешь. Сиамский облезлый бродячий кот — вот ты кто.
— Возможно, мне так и придется сделать, рыжая, — наконец подает он голос. — Я ведь насовсем уезжаю. Такие дела…
Он встает с пола, натягивает футболку, застегивает под горло, на котором проступили фиолетовые пятна, толстовку и шагает в прихожую. На башку набрасывает капюшон, на плечи — косуху.
По стеночке тащусь следом за ним. Нужно схватить его за рукав, но я только зажмуриваюсь.
Насовсем… Предатель. Ну и пусть валит. Пусть. Скатертью дорога!
В дверях Сид оборачивается, лыбится и прищуривает дурные глаза:
— Но ты у меня всегда вот здесь будешь. — И бьет себя в грудь кулаком.
Глава 37
Я бахвалилась, что никогда из-за Сида плакать не буду.
Но проходили часы, дни, недели, и все явственнее накрывала тоска, сродни той, что возникает, когда находишься вдали от собственного дома, всеми фибрами души рвешься назад, но возможности вернуться у тебя нет. Сродни фантомным болям на месте потерянной конечности. Сродни удушью.
А еще меня снедали раскаяние и сожаления, валуном к земле придавило чувство огромной вины…
Пульс замедлился и почти остановился, а кровь остыла.
Я ревела круглосуточно: утром — отвернувшись к окну на переднем сиденье троллейбуса, на парах — уткнувшись носом в тетрадь, на перекурах — отойдя в сторонку от любопытных глаз, вечерами — на пустой кухне глотая остывший чай.
Только по ночам слезы уступали место воспоминаниям и мечтам, а те сменялись душными неприличными снами. И главный герой в них был всегда один и тот же.
В конце концов у организма сработал защитный механизм и боль, какая бы сильная она ни была, притупилась. Даже не так: она переродилась в новое светлое трепетное чувство, поселившееся внутри, в клетке моего тела.
Воспоминания о потерянном мной мальчике превратились в тот самый сказочный свет, что посылают нам с темного неба исчезнувшие когда-то звезды.
Для родственных душ нет понятия расстояния и времени… Я теперь тоже хорошо знаю это.
Я часто думаю о нем, представляю для себя его новую идеальную жизнь. Его сияющие глаза. Я верю, что он обрел настоящий дом, близких людей, которые никогда не причинят ему боль, и любовь, которая не будет отмахиваться от него, как от назойливой мухи, и не подставит подножку. От этих мыслей в середине холодного апреля становится тепло.
Я помню: в один из этих апрельских дней у Сида день рождения. Выхожу из шумного университетского холла на свежий прохладный воздух с привкусом гари, и всеми вечерами брожу по городу. Снова. Рассматриваю деревья, старые фасады, облака, людей, новую луну в акварельном небе. Но теперь я никого не ищу. Тот, кто мне нужен, всегда со мной. Он здесь.
Мама с дядей Костей расписались.
В честь знаменательного события он вывез нас и пару маминых закадычных подруг на шашлыки в садовое товарищество «Рассвет», где у него имеется дача.
На участок вынесли деревянный стол, накрыли клеенкой и заставили сверху салатами, бутербродами, пластиковыми стаканчиками и бутылками с вином. В самый разгар посиделок под бурные овации в центре появились дымящиеся шашлыки.
Я слушаю разговоры, шутки и веселый смех собравшихся, подпеваю их простеньким песням — моим ровесницам — и искренне радуюсь за маму. Сейчас она абсолютно счастлива, молода и очень красива. Подумать только, если бы в пору их знакомства с дядей Костей я не умерила свой максимализм, маминого счастья, вероятно, так бы и не случилось.
— Ну а ты когда? — Подталкивает меня плечом тетя Даша и хитро подмигивает.
— Когда-нибудь…
— Но парнишка-то есть? — любопытствует она.
— Да. — И я улыбаюсь.
После майских праздников у Светки родилась девочка.
Мама набила пакет зелеными яблоками, пачками виноградного сока и другими гостинцами и поехала в роддом.
Она и меня звала, но я сказалась больной. И после выписки я так и не решилась их навестить. Каждый раз ссылалась на сессию и загруженность учебой — и действительно завалилась методичками, учебниками и монографиями выше головы, а после успешной ее сдачи уехала по университетской линии вожатой в детский лагерь. На все оставшиеся смены.
Глава 38
Сегодня, также как и ровно год назад, с утра за окном шепчет и постукивает мелкий дождик.
Перепрыгивая лужи, бегу от остановки в универ.
В университетском корпусе шум и хаос, ошалевшие после лета студенты создают броуновское движение, в нем мечутся испуганные растерянные первогодки. Я — стреляный воробей: как-никак второй курс. Уверенным шагом направляюсь к нужной аудитории.
Я рада видеть своих одногруппников, как ни странно, и они мне улыбаются вполне искренне. Алеська похудела, Нади похорошели, да и я загорела за лето и сменила мрачный пугающий имидж: пришла в узких джинсах, строгом пиджаке и обычных балетках.
Оля и Влад при моем появлении замолкают и опускают взгляд. Мой наметанный глаз не обманывает: у Ольги кольцо на пальце.
— Ребят, поздравляю! — произношу торжественно.
Мне некогда следить за реакцией остальных: убегаю в библиотеку. А потом спешу на кафедру — в лагере среди вожатых прошла инфа, что сюда требуются лаборанты.
Мы все сегодня бегаем, решаем повседневные дела, торопимся на пары и перекуры в сквер, где на лавочках под зонтами томно обнимаются воссоединившиеся студенческие парочки… И тяжелым чудовищным фоном для милой повседневности служат тревожные вести из Беслана. Мы растерянно переглядываемся, чуть шире и приветливее улыбаемся знакомым, чуть больше друг другу помогаем: придерживаем закрывающиеся двери, подносим к сигаретам зажигалки, делимся ручками и листками… И напряженно, оглушенно и отчаянно ждем хороших вестей.
Кем-то запланированная для нас смерть поджидает любого в вагоне метро, в театральном центре, на рок-фестивале, в школе, в больнице, в теплой постели под тяжестью стен собственного дома… Мы росли и взрослели с этим, мы приспособились. Хотелось бы мне, чтобы в твоем времени не случалось ни захватов заложников, ни взрывов, ни катастроф, но…
С утра до ночи я занята так, что почти не появляюсь дома.
В прошлом году в школах ввели ЕГЭ, и родители, еще не раскусившие, что это за чудо-юдо такое, уже с сентября разрывают на части студентов-отличников — их чадам нужны репетиторы.
После занятий я теперь пару часов выполняю на кафедре различные поручения преподавателей, потом бегу через весь простуженный пожелтевший центр города к высотке на отшибе, и еще два часа занимаюсь обществознанием с молчаливым худеньким мальчиком, которому, положа руку на сердце, никакой репетитор и не нужен.
Все поставлено на поток, расписано по часам, доведено до автоматизма…
Но в середине октября запущенная мной адская машина на полном ходу дает сбой: подопечный звонит прямо на кафедру и сообщает, что попал в больницу с переломом ноги.
Занятия временно отменяются. А что делать мне?..
Сижу на пустой лавочке в сквере, и вокруг в полную силу разворачивается осенняя вакханалия. Вдруг становится жутко от голых веток, надвигающихся дождей, улетающих на юга птиц и тотального одиночества. Шиза косит наши ряды.
Я уже выкурила пару сигарет, но облегчения это не принесло, только голову затуманило.
Я хочу в сказки, хочу чистого неба и яркого света… Сжалься надо мной, дай их мне, Сид!..
Ноги сами бегут в старый парк, к ржавым каруселям.
Пинаю сапогами рыжую листву, кружусь, хохочу, и вороны над головой грустно каркают.
Сажусь в ворох шуршащих листьев и оглядываюсь по сторонам: меня окружают кривые замшелые стволы старых деревьев, пики железного забора и кусты. В их густых зарослях прячется тонкая разбитая асфальтная дорожка, покрытая зелеными бутылочными осколками и первым октябрьским ледком.
Семеню по ней, словно собака на невидимом поводке, продираюсь сквозь ветки, и предо мной предстает огромное ржавое и величественное, словно древний ящер, колесо обозрения.
Здесь никого нет — только крики ворон, ветер и лязг качающихся от порывов пустых кабинок. Подхожу к одной и, обзаведясь кучей новых ссадин и синяков, с огромным трудом забираюсь внутрь.
Развалившись на холодном сиденье, вытягиваю вперед длинные ноги. И улыбаюсь. Где-то есть еще одна пара ног, прошедших теми же дворами и тропами. Где-то есть тот, с кем мы делим одно время, одно небо, одну Землю и одно Солнце.
А это значит, что все хорошо.
Глава 39
Следующим утром просыпаюсь с крепкой уверенностью, что и этот новый светлый день вылетит в трубу. Суббота.
Влезать в несусветную рань в свои серые бесформенные вещи никакой особой надобности у меня нет, но я все равно делаю это и плетусь на вещевой рынок — хочу помочь маме в палатке.
Но она только отмахивается, мол, отдыхай, торговля не идет.
Какое-то время мы молча пьем ароматный кофе из термоса.
Мама хандрит, и явление это на фоне повсеместной осенней депрессии давит валуном на усталые плечи.
— Мам, случилось что-то?.. — интересуюсь осторожно.
— Видишь ли, Ликусь… С покупателями не густо, ты же знаешь. А с января еще и арендную плату поднимут… Боюсь, что палатку эту мы с тобой больше не потянем. Костя предложил выход: переехать к нему на родину, открыть магазин, у него там помещение пустует…
— Мам, а где его родина-то?
— Красноярск…
Кофе идет у меня носом.
— Ой, Ликусь, все это еще вилами на воде писано! — смеется мама и протягивает мне носовой платок.
Битый час брожу по супермаркету, где из всего изобилия выбираю лишь нарезной батон и пряники. Есть что-то невыносимо тоскливое в блуждании по его рядам, потому что денег у меня нет, но даже если бы и были, радовать вкусняшками мне все равно некого. У кассы взгляд сам собой останавливается на надписи «Pennyroyal Tea». Коробочка дешевого чая тоже летит в корзину.
А дома я пью этот "хитрый" мятный чай и вспоминаю, как Сид на полу своей кухни больше года назад выводил чистым голосом:
— I'm so tired I can't sleep
I'm a liar and a thief
Sit and drink Pennyroyal Tea
I'm anemic royalty…[4] — а я ему подпевала.
За это время Земля сделала полный оборот вокруг Солнца и вернулась в ту же точку пространства, новые люди — и одна из них — моя племянница — пришли в мир, а я все боюсь взглянуть правде в глаза.
Даже если наша с Сидом кровь причудливо смешалась именно в этой маленькой девочке, я должна смириться и принять.
Сколько можно отсиживаться в своем корявом мирке? Самой не надоело?
В прихожей надеваю сапоги и ветровку, спохватившись, прямо в обуви на одной ноге прыгаю в комнату, забираю с полки маленького мишку Тедди — подарок мамы Влада — и прячу в карман.
Мой путь лежит через весь город и пригород, а потом — знакомой улицей — мимо заборов с резными калитками, пожухлых зарослей малины и крыжовника, лая собак и запаха сжигаемой ботвы.
Здесь ничего не изменилось, разве что от Светкиного крыльца к растущей рядом рябине протянулись веревки, на которых сушатся ползунки и пеленки.
Грязь, налипшую на подошвы, счищаю о торчащий из земли обрезок железной трубы, перешагиваю три шатких ступеньки, вхожу в темные сени и налегаю плечом на обитую клеенкой дверь.
В избушке жарко натоплено, Светка все в той же растянутой футболке шабашит у двухконфорочной древней плиты. Из нового здесь только ее прическа: волосы, собранные в крысиный хвостик, да сидящее на руках пухлое розовое дитя — от него я быстро отвожу взгляд.
— Привет, Свет! — зову с порога.
Она вздрагивает, разворачивается и тут же кричит во все горло:
— Лика!!! Кидис, чтоб меня!.. Лика приехала!
Подбегает ко мне, но повиснуть на моей шее ей мешает маленький человек на ее руках.
— Как ты похорошела, Лик… Прямо столичная штучка! — Она оглядывает мой прикид.
— Спасибо…
— Виолка, гляди, это тетя Лика! — Светка приподнимает локоть, и ребенок, сидящий на нем, тянет ко мне пухлые ладошки.
Сколько ни шарь незаинтересованным взглядам по пыльным углам, а жест этот сразу приковывает к себе мое внимание и сердце.
Не прячься, Лика, хватит уже…
Выдыхаю, поднимаю глаза и смотрю в лицо маленького человека. А человек, как две капли воды похожий на Кидиса, разглядывает меня черными пуговками глаз.
— Виола. Виола Юрьевна Петрова, — смеется Светка. — Возьмешь на ручки?
— Нет, что ты. — Отмахиваюсь и смеюсь. Искренне смеюсь. С души свалился камень размером с чертову скалу, от внезапного облегчения по щекам течет вода.
В комнату заглядывает Кидис, обнимает меня:
— Сколько лет, сколько зим! — Выдвигает стул, приглашает сесть, а сам набрасывает куртку. — Метнусь до магазина, зацеплю что-нибудь.
По разные стороны стола мы со Светкой глазеем друг на друга, улыбаемся, а говорить не о чем. Виолка в манеже ожесточенно грызет игрушки, новую пока разглядывает с опаской.
К счастью, Кидис шементом возвращается, шуршит пакетами, выгружает на стол бутылки и закуски.
Поначалу родственнички держатся чинно, робеют, но постепенно пиво развязывает языки всей нашей троице. Разговор идет про маму и дядю Костю, про мою учебу, работу и квартиру, про личную жизнь, в которой у меня полный штиль. Светка отводит глаза, не по делу суетится, нарезает и накладывает сыр в и без того переполненную тарелку. Она пускается в ужасные воспоминания о беременности и родах, от которых у меня волосы дыбом встают, переключается на Виолкины болезни и достижения. Кидис распинается о жизни в Москве, о друзьях из тусовки, недавно перебравшихся туда…
— Кидис, а о Сиде ничего не слышно? — вырывается у меня. Голос дрогнул. Плевать. Светка нечаянно задевает локтем вилку, и та со звоном приземляется на доски пола.
— Бабка у него круто болела, рак или что-то типа того, — вздыхает Кидис. — Она решила на своей родине остаток жизни провести, потому они сюда и переехали. Сид собирался и школу здесь окончить, но в последнее время дела у его бабки были совсем плохи, ее определили в хоспис. А у него никого из родни больше не осталось. Через ментов разыскали тетку, отцовскую двоюродную сестру — со слов Сида оказалась она бабой нормальной, согласилась оформить попечительство до достижения им восемнадцати лет. Как-то все быстро произошло, Лик, я в Москву подался, а Сид в это время бабушку схоронил, уехал и координат своих никому не оставил… Дарк этим летом ездил на «Крылья» и говорил с чуваками, якобы пересекавшимися где-то с Сидом. Он показался им странным — чуть ли не на наркоту подсел. Я не верю в такой расклад, но реально жалко, если чувак все же сломался… Эх, сколько мы с ним вместе раздали быдланам свежих и горячих!..
— Юр, так ты хочешь сказать, что раньше он подобным не увлекался? — Я подаюсь вперед, подпираю ладонями подбородок, а Светка давится и поспешно топит кашель в щедром глотке. — Я своими глазами его невменяемым видела!
Кидис смеется:
— Сразу видно, что ты с Сидом не особо знакома. Он не всегда с чердаком дружил, на спор мог любую херню вытворить и из-за своей упоротой морды на людей производил очень странное впечатление. Но сам он ничего не употреблял… Ему временами жрать-то нечего было — все деньги бабке на лекарства шли. Мать моя его частенько подкармливала. — Кидис смотрит на побледневшую Светку. — Ну что, Свет, все закончилось, пойду, что ли, за добавкой сгоняю?..
Он нетвердой походкой идет к двери, а Светка подбегает к манежу, наклоняется, подхватывает мирно спящую в нем Виолу и относит в кроватку. Возвращаясь, тихо притворяет дверь в детскую.
— Лик, может перекурим, а? — торопливо говорит она, пускается на поиски телогрейки, набрасывает ее на плечи, хлопает по карману, и в нем шуршат спички.
— Давай. — Пожимаю плечами. Я никак не могу унять бьющее кулаком в ребра сердце. Мы сейчас говорили о Сиде… Я так давно живу с его воображаемым незримым присутствием рядом, что реальные вести о нем выбили почву из-под ног. У него не было проблем с наркотой… Новость ли это для меня?
Иду следом за Светкой и озираюсь по сторонам. В прошлое мое посещение этого дома мы с Сидом были здесь вместе, до чертиков восторженные и счастливые. Что же сейчас с ним творится? Не хочу верить, что вместо лучшей жизни он выбрал для себя ад.
На крыльце, приземлившись на скрипучие ступеньки, достаю из внутреннего кармана пачку и вытягиваю из нее пару длинных ментоловых сигарет, Светка рядом чиркает спичкой. Молча выдыхаем в серое небо дым, глядим на дрожащую рябинку, пеленки, желтые кроны деревьев.
— Лик… — хрипло и странно говорит вдруг сестра. — Не знаю, простишь ли меня, но на душе такой груз…
— О чем ты? — недоумеваю я.
Нет. На самом деле я догадываюсь, о чем она сейчас заведет разговор.
Я давно, возможно, с самого начала в глубине души знала, что моя кузина врет. Я знала. Но ложь так идеально вписалась в мою картину мира, что верить в нее было гораздо проще, чем напрямую поговорить обо всем с Сидом и поверить ему…
Потому что поверить — значит довериться.
Вот она, правда, от которой меня просил не прятаться Сид. Вот что он просил меня принять.
— Знаешь, как все было на самом деле? — Светка затягивается, моргает слезящимися глазами, стряхивает пепел. — Мы с Сидом и правда спали вместе. На одном диване, рядышком. Повернувшись друг к другу спиной.
Я долго-долго смотрю на нее, и она горько усмехается:
— Дело было в прошлом году, в августе, на вписке у Дарка. Примерно за неделю до этого я Сида на концерте в парке заприметила. Ну, знаешь, его глаза… Вроде жуткие до ужаса, а его все равно хочется, как котенка, к сердцу прижать… Чистый нежный мальчик. Я была пьяная в дым, но отчетливо помню, как лезла к нему целоваться. А он отказался, сказал, что до хрена чем в жизни Кидису обязан и с его девчонкой мутить не станет ни за что и никогда, тем более что знает, как тот ко мне относится. Мы просто лежали на одном диване, говорили о разном: об одиночестве, о любви. И знаешь, что? Сид мне такую вещь сказал… Сказал, что в его жизни, вот здесь. — Светка прижимает ладонь к сердцу. — Будет только одна любовь. Она поведет его вперед, а любимая девушка станет для него всем…
Я перевожу взгляд на размытые пятна цветов в палисаднике и плачу. Рот кривится от тупой боли. От жалости к себе и злости на себя. От раскаяния.
Света гладит мою спину:
— Ликусь, прости, а?.. Я тогда не в себе была. Беременная, уставшая. Мне казалось, что жизнь закончена, что я навсегда застряну в этом развалившемся домишке с кодлой пьяных панков. А ты… Ты у нас красивая и умная, перспективная. За тобой такие парни бегали… А тут еще и Сид. Мне было горько!..
Светка смотрит растерянно, она готова к любому исходу, но только ни к тому, что я брошусь ее обнимать. Обнимать и реветь на ее плече до тех пор, пока из дома не послышится рев Виолы.
Ее мама тушит окурок и бросается внутрь, а я достаю одну — ту самую — сигарету с белым фильтром, кочующую из пачки в пачку уже полгода, и верчу в пальцах. Чиркаю зажигалкой и медленно выкуриваю в полном понимании того, кто я и что из себя представляю. В полном душевном равновесии и мире с собой.
Из-за клеенчатой двери слышатся детские всхлипы и тихая протяжная песенка. Я пробираюсь дальше по темному коридору, тихонько отворяю дверь и вхожу в сумеречную нежилую холодную комнату. Опускаюсь на скрипучую кровать, проваливаюсь на сетке почти до пола, ложусь и закрываю глаза. Душа сейчас сгорает так же, как на этом самом месте сгорало мое тело в ту новогоднюю ночь.
— Я люблю тебя, Сид, — шепчу в темный потолок и упираю в грудь кулак. — Ты здесь…
Глава 40
В декабре Виолу покрестили под древним русским именем Виринея, а мы с Мишей-Дарком стали ее крестными. Все таинство она спокойно сидела на моих руках, рассматривала иконы, свечи, золотое облачение священника и крепко держала мой палец.
Странные кричащие беспомощные существа — дети — всегда вселяли в меня безотчетный ужас, но эта теплая маленькая девочка, пахнущая ванильными булочками, по главной дороге прошла в мое сердце и никаких возведенных вокруг него стен не заметила.
Не за горами Новый 2005 год.
Уже решено, что его наступление мы будем отмечать у мамы и дяди Кости, потому что неизвестно, когда в следующий раз соберемся вместе, когда вообще увидимся. В течение нескольких месяцев они утрясают формальности с переездом, но пока не определились с конечной датой: январь, февраль, а может, март…
Грустно, но такова жизнь.
Родители подбадривают меня — дядя Костя беззлобно подшучивает и хитро улыбается, а мама старается не плакать в моем присутствии. Смотрим старые семейные альбомы, шутим, смеемся… Мне интересно все: увлечения и мода их молодости, их переживания, чаяния и надежды, и мечты. В душе прорвало плотину нежности и полного принятия — я все никак не могу наговориться с этими светлыми мудрыми людьми.
Именно такими я всегда буду их помнить.
В один из декабрьских вечеров, совершенно окоченев, бегу через сугробы от остановки и замечаю у контейнерной площадки соседнего двора замерзающего кота. В ранних сумерках масть животинки на глаз определить не удается: рыжий ли он, или белый, но грязный — не разобрать. Останавливаюсь, подманиваю кота к себе — он недоверчиво смотрит, но встает с обледеневшего асфальта, подходит. Хватаю его на руки и бегу в свой старый обшарпанный подъезд.
Включаю свет в прихожей и разглядываю нового знакомого. Быть не может: сиамский! Помойный, голодный, ободранный… С прозрачными ледяными глазами, которые глядят на меня как на боженьку.
— Ки-и-иса… — тяну, и кот подается вперед и со всей признательностью бодается теплым меховым лбом.
Оставайся со мной. Люди будут влюбляться, создавать семьи, рожать детей, а у меня будешь только ты. Навсегда один только ты.
Вот так в канун Нового года совершенно незапланированно я завела кота.
Праздники отгремели, успешно сдана зимняя сессия, у студентов начались зимние каникулы.
Страну сковали рекордные морозы, и я вторые сутки провожу в уютной теплой кровати: взяла паузу. Теперь у меня есть компьютер, купленный в складчину с мамой и дядей Костей «для учебы». Разжиревший Киса свернулся клубком в ногах, на моем животе, поверх одеяла, покоится огромная миска с попкорном, а я досматриваю уже третий фильм из горы дисков, принесенных Кидисом и Светкой в прошлый визит.
Дремлю, почти вижу сны и буквально подскакиваю от громкого стука во входную дверь. Это странно, ведь звонок исправен. На цыпочках крадусь к глазку и испытываю острое разочарование: за дверью топчется пожилая соседка. Сумасшедшая. Сейчас она начнет отчитывать меня за запах сигарет или громкую музыку, и вообще, кто знает, какого хрена ей нужно.
Нехотя открываю.
— Здравствуй, Анжелочка! Давно тебя и твоей мамы не видно, я и посомневалась, дома ли вы вообще. Вот, третий день в вашем ящике торчит. Подожгут, не дай бог, случится пожар… — Она протягивает мне почтовый конверт без обратного адреса, и я цепляюсь за ручку, чтобы удержаться на подкосившихся ногах.
Благодарю вредную старуху, хватаю письмо, бегу в комнату и падаю на пол, судорожно пробегая глазами по неровному мелкому почерку, которым написан мой адрес. Отправитель не указан, но я знаю, кто он.
Трещит мороз, в небе взрываются звезды, их взгляд прожигает насквозь, их свет освещает путь… Сид. Он реален, в моих руках доказательство этому.
Разрываю конверт, разворачиваю тетрадный листок. Читаю. Перечитываю много раз. Дрожу и глотаю слезы.
Первой мыслью было вскочить и бежать в ближайшее почтовое отделение, чтобы определить по штемпелю место отправки. Я верчу в руках письмо, выпавшее из параллельного мира, но помимо обратного адреса на нем отсутствуют и почтовые отметки.
И тут в мой мозг, размякший от бесполезного лежания в кровати, вползает похожая на прозрение догадка: это послание могло оказаться в почтовом ящике только одним способом. Сид сам его там оставил.
Спустя двадцать минут я, нахлобучив на голову дурацкую шапку с помпоном и укутавшись в пуховик, еду в троллейбусе и смотрю на застывший солнечный мир сквозь маленький островок прозрачного стекла среди белых морозных узоров.
Сейчас я выйду на остановке у большого торгового центра, пройду десяток метров вверх по улице и окажусь перед темным подъездом ветхого желтого дома, поднимусь по скрипучим деревянным ступеням на второй этаж, постучу в высокую дверь и услышу за ней шаги. Она откроется, а дальше наяву сбудется самый светлый, самый сокровенный сон.
Я увижу звезды.
Я стану плакать и просить прощения, а он только улыбнется и обнимет меня. Я распрямлюсь, потому что с плеч упадет огромный камень. Я скажу, что больше не боюсь раскрывать свою душу, скажу, что больше не боюсь любить. Скажу, что люблю…
И вот я умираю перед огромной, выкрашенной зеленой краской дверью, в полутьме подъезда загадочно блестят ее замки, из глазка льется свет зимнего солнца. Набираю в грудь побольше воздуха, заношу кулак. Удары сердца сливаются в сплошной гул, в глазах рябит. Стучу, прислушиваюсь. Тишина. Стучу сильнее, но ничего не происходит.
— Сид, пожалуйста… Пожалуйста… — шепчу, и разочарование разрывает душу на части.
Щелкает замок, из соседней квартиры показывается белобрысая девочка лет тринадцати. Она растерянно оглядывает меня с ног до головы:
— А Галина Яковлевна в прошлом году еще умерла… Ой, вы к Сережке?
Я подбегаю к ней и в истерике шиплю:
— Да, я к нему! Он приезжал? Был здесь, так?
Девочка кивает:
— Да, он приезжал на зимних каникулах. Какие-то дела решал. Но несколько дней назад уехал…
— Оля, кто там? — раздается за ее спиной, Оля извиняется и захлопывает дверь прямо перед моим носом.
Я бреду к остановке.
Креплюсь изо всех сил.
Невесомый мальчик Сид сделал выбор. Он отпустил лису с ее дурацким пушистым хвостом в естественную среду. Он больше никогда не появится в моей жизни.
Мне больше не на кого оглядываться, некого ждать. Не у кого просить прощения. Я осталась одна…
Мне бы только не упасть трупом посреди этой скованной морозом улицы.
А уж дома, в пустой покрытой слоем пыли комнате, я дам волю чувствам. Потом возьму себя в руки, определюсь, в каком направлении строить новый хрупкий мост из иллюзий и идти по нему в светлое будущее. Раз уж все ранее возведенные пали и разрушились в один миг под напором надежды.
В невыносимой легкости пройдут остаток января, февраль, мой девятнадцатый день рождения, и придет весна, которая сменится летом.
Глава 41
Пыльное заляпанное окно в конце университетского коридора являет вид на изнывающий от жары город. Там, внизу, плавится асфальт, если верить радио, температура идет на обновление рекорда столетней давности.
Я только что блестяще сдала общую часть уголовного права, и учеба на втором курсе подошла к завершению.
Сейчас закрою в деканате зачетку, попрощаюсь с одногруппниками и смело выйду под это пылающее солнце.
Впереди еще два месяца лета. Возможно, я останусь в раскаленном воняющем гудроном городе, разведу цветы на балконе, на отложенные собственноручно заработанные деньги куплю коту кошачий домик и шлейку, буду ездить в гости к Светке и ее домочадцам… Возможно, приобрету горящую путевку и улечу греть пузо в не менее жаркие страны. Возможно, переклею обои в своей квартире…
Из аудитории с величайшим грохотом вылетает красная как рак Алеська:
— Анжелик! Он мне «отл» поставил, ты можешь такое представить? Спасибо тебе. — Она осторожно заглядывает мне в глаза и трогает за руку. — Ну как ты, а? Все ровно?
Я киваю.
Январь и февраль, мой девятнадцатый день рождения, весна, сменившаяся летом — все это время действительно прошло, проплелось для меня в невыносимой легкости. Невыносимой. Потому что через пять дней после того, как до меня долетело письмо от Сида, погибли мои родители. На заснеженной трассе под Красноярском старенькая иномарка дяди Кости влетела под фуру.
Первой об этом почему-то сообщили тете Кате, маминой старшей сестре, и она на попутках сразу примчалась ко мне из села Алексеево. Она, Светка и Кидис взяли ситуацию в свои мощные руки, а я только сидела и диву давалась, как это они все успевают. Я-то знала, что эту историю можно переписать заново, потому что она абсурдна, она не может на самом деле иметь место.
И горечь от успокоительных таблеток поднималась к горлу.
Потом потянулись невыносимо легкие дни — будто огромный осиновый кол вбили через рот, через грудь, прямо в желудок. Ни есть. Ни пить. Ни жить. Я разглядывала слабые бледные руки, по венам которых бежала кровь — единственное живое, что мне осталось от мамы. Она перетекла в меня, но останется запертой во мне насовсем. Ни с чьей больше не смешается и не даст новой жизни.
В те дни совершенно неожиданно на помощь мне пришла моя староста Алеська.
— У меня тоже мамка умерла. Давно, — сказала она.
Алеська организовала настоящее дежурство — одногруппницы приходили в гости толпами и ни на секунду не оставляли меня одну.
Мы с Алеськой ровесницы, оттого поначалу было странно: она не видела ни одной серии «Звездных войн», не читала нашумевший «Бойцовский клуб», не слышала ни одной песни Мэнсона. Я взялась за ее просвещение, попутно подтянув и по профильным предметам. Конечно, понимания в ее глазах я не находила, но она очень старалась. Она меня вытащила.
А вот сейчас Алеська стоит рядом и похлопывает меня по плечу:
— Ну что, покедова, Анжел! У меня через час автобус. До сентября, что ли? — Мы душевно обнимаемся, и она хлюпает носом. — Держись. Хвост пистолетом, поняла? Я тебе звонить буду.
Мы прощаемся сразу, без излишних сантиментов. Алеська их вообще не любит.
На улице жара с размаху бьет по голове кулаком. Еле успеваю купить у смешной тетушки на углу стакан кваса и только благодаря живительной влаге в живых и остаюсь.
Увязая каблуками в расплавленном асфальте, иду в супермаркет.
Несколько секунд борюсь со стеклянной дверью магазина, вхожу внутрь и с облегчением вдыхаю кондиционированный воздух. Я направляюсь к витринам со спиртным, они под замком с тех самых пор, как воровство элитного алкоголя приобрело здесь невиданный размах.
Вот он, Джек, мать его, Дениэлс. Один из тех, кто, по словам Сида, должен меня понять. Дорогой, собака. Но что поделать — хорошие друзья в наше время на вес золота.
Дома, раскрыв настежь все окна и раздевшись до трусов и лифчика, включаю музыку — свой излюбленный тяжеляк. Сижу на полу и напиваюсь.
— (Don't go) I never wanted anybody more than I wanted you…
(I know) The only thing I ever really loved was hurting you…
(Don't go) I never wanted anybody more than I wanted you…
(I know) The only thing I ever really loved was hate…[5]
Ору я вместе с Кори Тейлором и заливаю в горло виски. Соседка стучит по батарее, но она сумасшедшая оттого, что просто никогда не орала вот так. Она не понимает: я теперь чистый лист. Совершенно белый, ни к чему не привязанный, летящий по воле ветра только вперед. Что меня ждет впереди?.. Неизвестность. Озарят ли мой путь новые звезды, повторятся ли наяву новые сказки?.. Я не знаю. Я сейчас знаю лишь одно: все, кого я любила, оставили меня.
Мне больше никто не протянет руку.
Мне больше незачем жить.
Гребаная соседка уже звонит в дверь. Держась за стенки, грохаю в прихожую. Молча открываю и в совершенном безразличии собираюсь вернуться в комнату, но взгляд упирается в широкую грудь.
Мой пьяный расфокусированный взгляд взлетает выше, и реальность отбрасывает на два года назад, в тот душный август, когда я впервые взглянула в эти огромные ледяные глаза.
Сид…
Он стал намного, намного выше меня…
На один миг весь мир сжимается до размеров атома, и этого хватает, чтобы покачнуться и в нокдауне повалиться вперед, прямо в до одури родное тепло его объятий.
— Эй, Лик, ты что-то совсем расклеилась… — Он изо всех сил прижимает мою душу к своей. — Соберись. Я здесь…
Эпилог
Я часто вспоминаю нашу юность.
Время, когда любую трудность можно было преодолеть, любую ошибку исправить, а любую обиду простить.
Время, когда для нас не было ничего невозможного, и все, что нам было нужно — это любовь.
Юность. Время, которое навечно осталось в нас…
Жаль, но мы с Сидом были вместе совсем недолго: этой осенью он ушел в армию.
И его не будет рядом два года, потому что в моем времени срок прохождения военной службы по призыву именно такой. Но я буду ждать.
Ждать для того, чтобы потом — в твоем, моем, нашем времени — разглядывать теплые руки сына с воспаленными заусенцами и узелками синих вен, в которых тихо и радостно новой кровью течет жизнь. Жизнь всех тех, кто до него приходил в этот мир.
notes
Примечания
1
2
3
4
5