Рецензенты:

Перевезенцев С. В., доктор исторических наук, профессор МГУ имени М. В. Ломоносова;

Фомин В. В., доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой отечественной истории Липецкого государственного педагогического университета им. П. П. Семенова-Тян-Шанского.

© Волков В. А., 2024

© Издательство «Прометей», 2024

Выдвижение сравнительно небольшого Московского княжества на ключевую роль в Северо-Восточной Руси в XIV–XV веках объясняется рядом причин. Помимо выгодного географического положения на пересечении торговых дорог, на стремительное развитие этого малого удела повлияли также мощная поддержка церковных иерархов (митрополитов Петра, Алексия, Феогноста), благосклонность ордынских ханов, а также сплоченность местной княжеской династии. Долгое время в роду потомков Данилы Александровича, получившего от отца и братьев городок на Боровицком холме, серьезных конфликтов не происходило[1]. Это, в сочетании с успешной антиордынской борьбой, позволило московским князьям закрепить за собой Великое княжение Владимирское как вотчину. Впрочем, на достигнутом они не останавливались и, как точно отмечала Ирина Борисовна Михайлова: «энергично и усердно собирали земли, наращивали людские и материальные ресурсы, создавали единый аппарат власти, добивались согласованности и эффективности его действий, формировали боеспособные вооруженные силы, отвечавшие требованиям времени»[2]. Отдельные конфликты случались, как «споры о селах и волостях», но они «всегда отходили на задний план, когда нужно было плечом к плечу воевать за московские интересы»[3].

Пришло время, когда и Московское княжество настигла эта, похоже, уже системная для русских княжеств беда – распря за право властвовать и всем государством, и другими родичами. Первой внутримосковской усобицей стала серия войн Даниловичей (Калитичей), потомков московского князя Данилы (Даниила) и самого успешного из его сыновей – Ивана Даниловича Калиты. Распря эта была хотя и первой, но долгой и кровавой. Она продолжалась с 1425 по 1453 год. Через много лет Иван III, заставший окончание усобицы, назвал ее «нестроеньем». Так князь писал в послании к дочери Алене, вышедшей замуж за великого князя литовского Александра Казимировича. Причем сравнивал «нестроенье, при моем отце» (Василии II) с происходившим тогда же «нестроением в Литовской земле, коли было государей много»[4].

Причины случившегося многолетнего конфликта («нестроенья») связаны с борьбой потомков Дмитрия Донского за верховную власть в главном политическом центре Великороссии. Поводом к началу междоусобицы стало нарушение Василием I одного из важнейших пунктов завещания Дмитрия Донского – о переходе высшей власти в Московском государстве от Василия (в случае кончины) к старшему после него в княжеском роду – Юрию Дмитриевичу Звенигородскому (Галицкому или Галичскому). Василий I отверг это условие и завещал великое княжение малолетнему сыну Василию II (озвучив свою волю в трех докончаниях, что весьма показательно), а тестя – литовского князя Витовта (Витаускаса) – назначил его опекуном. Решение логичное и, видимо, ожидаемое, но никак не устраивающее Юрия, а также союзников и окружение звенигородского и галичского князя. Спустя несколько лет этот юридический казус, меняющий практику наследования, и привел к открытому противостоянию, в перипетиях которого необходимо досконально разобраться.

Исследователи предложили несколько обозначений конфликта Москвы и Галича. Иногда противостояние прямых потомков Дмитрия Донского называют «Смутой второй четверти XV века»[5], также – «Династической или Междоусобной войной»[6] или «Междоусобицей»[7]. Иногда – «большим московским междоусобием»[8]. Известно и уже устаревшее, но порой и сейчас употребляющееся название – «Феодальная война»[9]. И даже – «Внутренняя (гражданская) война»[10]. Встречаются и образные обозначения. Например, «война из-за золотого пояса» у В. В. Пенского[11]. Мы же используем нейтральное, но, с нашей точки зрения, более точное обозначение конфликта: московско-галичские войны. При этом следует отметить – в источниках (летописях, договорах), в исторической литературе часто встречается обозначение княжества и титулов правивших князей не только «Галичское/галичские», что более правильно, но и «Галицкое/галицкие». Последнее – весьма часто (в том числе и в моих прежних статьях и книгах[12]). Учитывая возможную путаницу с Прикарпатской Галицкой землей и возникшим там еще в 1124 году Галицким княжеством, в данной книге используем более точное определение «Галичское/галичские», как более устоявшееся в Северной Руси и использующееся и поныне. Укажем в качестве примера топонимы: Галичское озеро (на берегу которого находился город Галич-Мерьский, современный Галич), Галичская земля, а в настоящее время – Галичский муниципальный район Костромской области.

Говоря о спорах историков, пытающихся определить характер и суть московско-галичского противостояния второй четверти XV века, отметим позицию Л. В. Черепнина, отразившую классическое представление советских исследователей о событиях второй четверти XV века. Лев Владимирович полагал, что предпосылки «длительной войны между различными группами класса феодалов» проявились: «/) в политической консолидации отдельных княжеств Северо-Восточной Руси, без решающей битвы между которыми не могло сложиться централизованное государство; 2) в сопротивлении удельных князей надвигающейся ломке удельной системы; 3) в усилении противоречий внутри господствующего класса (и его высшего слоя – боярства), отдельные группы которого по-разному понимали пути политического объединения Руси и государственной централизации»[13]. Черепнин утверждал: «Крепнувшей великокняжеской власти, опиравшейся на служилое боярство, формирующееся дворянство, поддерживаемой горожанами, удалось подавить сопротивление удельно-княжеской и боярской оппозиции, шедшей из феодальных центров, которые отстаивали свою независимость». Он также полагал, что «на ход феодальной войны оказывала влияние классовая борьба. Борющиеся стороны старались использовать каждая в своих интересах классовые противоречия. А обострение последних явилось существенным фактором, заставившим феодалов прекратить внутренние распри и сплотить свои силы перед лицом всех их в одинаковой мере беспокоившей классовой опасности. Так подъем антифеодального движения явился существенным звеном в цепи тех причин, которые определили путь политического развития феодального общества в направлении государственной централизации[14]. Народ же поддержал галич – ских князей, боровшихся за свои феодальные привилегии, протестуя против углубления «крепостнических отношений» (?) и распространения их на окраины [15]. Некоторые утверждения Черепнина голословны. Самым вопиющим является изложение программы Шемяки, якобы задумавшего расчленение государственной территории, «находившейся под властью московских князей, на отдельные княжества»[16]. Отметим: галичские князья, претендуя на великое княжение, не были сепаратистами, а народ не просто не знал о крепостном праве – до его введения оставалось целых два столетия.

А. А. Зимин рассматривал конфронтацию в роду Калитичей под другим углом, изменив оценку позиции галичских князей с негативной на положительную. Юрий и его сыновья, по утверждению историка, вынуждены были противостоять «крепостнической (?), крестьянской и монашествующей» Москве, возглавляя альянс вольных северных городов, крупных промысловых и торговых центров, предшественников капиталистических поселений. Верх остался за «грабителями из Государева двора», что ознаменовало «гибель свободы Галича» — а это предвещало «кровавое зарево опричнины» и последующее закрепощение крестьянства[17]. В трактовке Зимина Юрий Дмитриевич Звенигородский – князь, попытавшийся «сделать более решительный шаг по пути утверждения единодержавия, чем Василий II»[18]. Подход интересный и по-своему новаторский, но излишне категоричный, использующий некорректные в ту эпоху и неприменимые к сложившейся ситуации утверждения о крепостничестве, предбуржуазном пути развития, капитализме, кровавой опричнине и тому подобном. Отметим и излишнюю патетику, например, в рассказе о свободе, утраченной из-за одного лишь росчерка пера (?), о «странерабов, стране господ»[19].

Иначе смотрят на подоплеку московско-галичского противостояния питерские университетские профессора А. Ю. Дворниченко и Ю. В. Кривошеев. В своей статье, посвященной войнам Москвы и Галича, они обратили внимание не на конфликт из-за великого княжения двух близкородственных семейств, а на устремления и чаяния их сторонников и единомышленников, которые являлись «не аморфной массой», а активными участниками происходящих событий. Войну Москвы и Галича «нельзя рассматривать как феодальную борьбу. Это один из всплесков древнерусской демократии»[20]. Приверженцами такой политики являлись сторонники Юрия Звенигородского и Галичского. Лагерь его победивших противников, сожалея, Дворниченко и Кривошеев именуют «имперским», полагая, что, если бы верх остался за Галичем, новые порядки оказались демократичнее режима, установленного Василием II и его наследниками. С нашей точки зрения, попытка объяснить московско-галичскую междоусобицу борьбой приверженцев демократической и имперской традиций ошибочна. С демократией на Руси было плохо (даже в Новгороде, Пскове и Вятке), а имперские устремления правящих кругов Москвы еще не сформировались.

Задолго до публикации Дворниченко и Кривошеева о том, что династическая составляющая конфликта Москвы и Галича – лишь одна из причин усобицы, сказал А. Г. Кузьмин. Он отмечал, что к войне привела, прежде всего, про-литовская политика Василия I и Василия II, при которых сложилось «фактически безраздельное господство Витовта в Москве». Выступая против этого, «различные города и различные социальные слои» оказали поддержку Юрию Галицкому, благодаря чему «его имя все чаще увязывалось с воспоминаниями о Дмитрии Донском, одного имени которого в прошлом боялась всеми помыкающая “литва”»[21]. Наблюдение А. Г. Кузьмина нуждается лишь в одном уточнении. Союзников в ВКЛ имел и Юрий Дмитриевич (Свидригайло Ольгердович и др.), но те, как и он, были враждебны Витовту и его окружению.

Наконец, невозможно обойти вниманием размышления о Московско-Галичском противостоянии И. Б. Михайовой, пришедшей к весьма поразительным «открытиям» и странным выводам. Все это проистекало из настойчивого желания Ирины Борисовны представить конфликт потомков Дмитрия Донского «кровавой Смутой, потрясшей Русь во второй четверти XV в.»[22]. Но чтобы подтвердить такое утверждение, ей следовало бы доказать наличие политических сил и социальных слоев, самостоятельно участвовавших в катаклизме столь высокого уровня, по сути – гражданской войне. В сохранившихся источниках свидетельств тому нет. Попытка объявить о существовании «единого в своих устремлениях русского “служилого общества”»[23] (не московского, тверского, рязанского и прочих, а именно русского) – неубедительна. В другой своей работе Михайлова писала о создании единой служилой социальной страты, «представители которой происходили из бояр, дворян, дьяков, крестьян даже холопов». По утверждению автора, «их сплачивала служба во имя интересов Московской Руси, поэтому они поддерживали того из Калитичей, которые на практике воплощали грандиозный план создания единого государства»[24] Но это уже не страта, а мощное политическое движение, объединенное идейно и организационно. Но кто в таком случае противостоял этой силе? Видимо, галичские князья и их союзники? Картина достаточно фантастическая хотя бы потому, что единства не наблюдалось даже в боярских родах. В самых знатных фамилиях одни родичи служили Василию II, другие – его врагам[25]. В то же время доля истины в рассуждениях Михайловой есть. Ожесточенная борьба с Шемякой вынудила Василия II и его помощников приступить к реформированию дворового войска, но этот процесс по созданию конного ополчения служилых людей только еще разворачивался. Его продолжат преемники князя, особенно Иван III, начавший испомещивать своих дворян и детей боярских землями, конфискованными у новгородских бояр и монастырей.

Исследование Большой московской междоусобицы – сложной и запутанной проблемы – предусматривает внимательное изучение не только обстоятельств вражды близких родственных семейств сыновей и внуков Дмитрия Донского, но и предыстории – многолетней конфронтации Москвы и Галича. Знаменитый отец и дед будущих врагов скончался 18 мая 1389 года. Он был совсем не стар. На момент смерти великому князю Дмитрию Ивановичу не исполнилось и 39 лет. Видимо, его здоровье основательно подкосили контузии, полученные во время Куликовской битвы, и треволнения, сопровождавшие шестого московского правителя на протяжении почти всей жизни. Наверное, следует напомнить, что князем Дмитрий стал в 9 лет, вынужденно приняв власть от рано умершего отца Ивана Ивановича Красного. Путь его был непростым, но и слава досталась великая и вполне заслуженная. Перед кончиной, по известной летописной записи, московский государь призвал к себе «сына своего старейшаго князя Василия, и даде ему великое княжение свое по себе, отчину свою… землю Русскую; и раздавал семи сыновом своим городы своея отчины по частем, на чем им есть княжити и земли им раздели по жеребьем…»[26] Так, согласно воле Дмитрия Ивановича, второй его сын, 14-летний Юрий, получил Звенигород «со всеми волостми», Галичскую землю, Рузу и Вышгород (Вышгород-на-Яхроме). Другого отпрыска – 6-летнего Андрея Дмитриевича – «благословил» Можайском, Калугой, Вереей[27], Медынью и «куплей» (приобретением) деда Ивана Калиты – далеким Белоозером. 3-летнего Петра, еще одного наследника, сущего младенца, Дмитрий Донской наделил Дмитровом и другой «куплею же своего деда, Углечим полем»[28]. Относительно владений, выделенных последнему сыну, Константину, духовная грамота никаких сведений не содержит – он родился уже после того, как завещание было составлено. Однако его крестным отцом стал не кто иной, как будущий великий князь, должный, по разумению покойного государя, не обидеть самого младшего брата.

Рис. 1.Духовная грамота (завещание) московского князя Дмитрия Ивановича Донского.

РГАДА. Ф. 135. Отд. I. Рубр. III. № 7. Л. 1–2.

Таким образом, в мае 1389 года по завещанию умершего Дмитрия Ивановича великим князем владимирским и московским стал его старший сын, 17-летний Василий Дмитриевич (Василий I). Других претендентов не было, так как младший брат почившего государя Иван Иванович Малый (1354–1364) к тому времени давно уже умер, причем по причине малого возраста бездетным. Василий оказался старшим в роду, и его права на великокняжеский стол никем не оспаривались. Тем не менее упомянутая духовная грамота Дмитрия Ивановича содержала запись, явившуюся причиной будущего раздора. В случае смерти старшего сына Василия новым великим князем должен был стать его младший брат, Юрий Дмитриевич (как следующий «под тем сын мой»). Пока же в удел ему, как уже сказано выше, выделили города Звенигород (с 1421 года перешел к старшему сыну Юрия, Василию, впоследствии получившему говорящее прозвище «Косой» – видимо, из-за его ослепления, но, возможно, и из-за природного физического недостатка), Галич[29], Руза и Вышгород. Постоянной резиденцией Юрия Дмитриевича являлся Звенигород, но ресурсной базой и крепким тылом – «великий город» Галич[30]. Процветание его связано с нахождением на торговых путях по рекам Сухоне и Вычегде[31]. Неслучайно, когда после кончины Василия I митрополит Фотий позвал князя в Москву, тот, опасаясь ареста и расправы, спешно покинул Звенигород, отправившись в свои северные владения. По словам летописца, «не ида на Москву, иде к Галичу»[32].

Обращаясь к духовной (завещательной) грамоте Дмитрия Донского, необходимо отметить двусмысленность многих положений этого документа, которые по-разному истолковывались не только наследниками, но и историками. Бесспорно, самым важным было объявление главой московского великокняжеского Дома старшего в роду – Василия Дмитриевича. Не менее важной стала статья «духовной», согласно которой впервые великое княжение Владимирское автоматически передавалось «в отчину» московскому государю. Но дальше приказывалось: «А по грехом, отъимет бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мои, ино тому сыну моему княжъ Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгиня»[33]. Как видим, имя Юрия Дмитриевича как второго по очереди наследника впрямую не называлось (из-за его возможной ранней кончины), хотя, конечно, подразумевалось. Тем не менее теоретически освободившийся престол могли и должны были унаследовать другие дети Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны – Андрей, Петр, Константин. Но не сыновья старшего сына Василия. Которых, впрочем, тогда еще не было.

Арбитром в возможных спорах и конфликтах сыновей становилась мать, вдова Дмитрия Донского Евдокия Дмитриевна. В уделах сыновей ей отписывались города (Канев, Песочна, Соль Галичская, Верея, Числов), многие волости, слободы, села в тех местах. Отдельно вдовая княгиня получила «примыслы» город Кропивну (современное село Крапивна), окрестные слободы и села, бортные угодья. Возможно, принадлежали ей и волость Канев, и одноименный городок (на реке Каширке), с которых следовало платить ордынскую дань в случае взимания. Распоряжаться этими владениями Евдокия Дмитриевна могла самостоятельно (хотя пожалованные земли из уделов сыновей после смерти матери должны были вернуться к ним)[34]. Отдавалась вдовствующей великой княгине и часть доходов с Москвы. Но главное – Евдокия Дмитриевна должна была контролировать поведение сыновей, вплоть до лишения провинившихся их владений[35]. Обращаясь к этому завещательному повелению Дмитрия Донского, историк Д. М. Володихин приходит к выводу, что перед кончиной великий князь сделал все, чтобы жена стала «крупным политическим деятелем» и даже поставил Евдокию Дмитриевну «выше его наследника – Василия I»[36].

Вернемся, однако, к другому, пожалуй, самому известному распоряжению в завещании московского государя – передаче престола в случае смерти старшего сына-наследника (Василия) не его отпрыску, а следующему по старшинству потомку. Объясняется такое решение не только тем, что в год смерти отца 18-летний Василий Дмитриевич еще даже не был женат (свадьба его состоялась лишь в 1391 году) и детей не имел, но и частичным сохранением старинного лествичного порядка наследования. Нельзя недооценивать этой древней, исторически сложившейся традиции, согласно которой власть передавалась по старшинству, от князя к младшему брату (братьям), и только потом старшему племяннику и уже его братьям. Главное преимущество лествичного права – престол занимали только взрослые мужчины, которые могли самостоятельно и ответственно, а потому эффективно править своим государством[37]. Еще одно достоинство лествичного порядка наследования – возможность сохранения власти династии за счет боковых ветвей. На это обстоятельство обратила внимание Чери Вудворт, американская исследовательница из Йельского университета в Нью-Хэйвене, отметившая: «в течение столетия после того, как московские князья начали практиковать первородство, династия умерла»[38]. При том, что князья Рюриковичи оставались и остаются и по настоящее время.

Рис. 2. Юрий Дмитриевич Звенигородский. Фрагмент фрески Архангельского собора Московского Кремля. XVII в.

Как бы то ни было, в 1389 году законным наследником Дмитрия Ивановича стал его старший сын Василий. «Запасным» кандидатом на роль государя был Юрий Дмитриевич Галичский. Парадокс заключался в том, что именно этот сын покойного Дмитрия Донского являлся, несомненно, самым выдающимся из его отпрысков. Князь прославился не только полководческим искусством и воинской удачливостью, но и административными талантами и хозяйственной распорядительностью. При нем расцвел Галичский край (не говоря уже о подмосковном Звенигороде, где Юрия Дмитриевича чтут и поныне). Сказалась хорошая подготовка еще в детстве и отрочестве, о качестве которой написал в своем очерке об этом правителе Д. М. Володихин: «второго княжича целенаправленно обучали искусству управлять людьми, вести дела судебные, выводить полки в поле»[39].

Как талантливый и удачливый военачальник князь Юрий прославился многими успешными действиями в интересах Москвы. Уже в феврале 1393 года старший брат – великий князь Василий Дмитриевич – отправил его вместе с дядей Владимиром Андреевичем Храбрым во главе московского войска, чтобы наказать Великий Новгород и разорить новгородские волости. Причиной похода стал отказ новгородцев платить дань татарам и Москве (так называемый черный бор) и признавать судебную власть над местной церковью митрополита Киприана[40]. Противник был непрост и дерзок. Новгородские отряды смогли взять неприступный городок Кличень, находившийся на острове на озере Селигер (напротив современного города Осташкова), на севере – Устюжну и Устюг[41]. Но московские войска под началом Владимира Храброго и Юрия Дмитриевича нанесли ответный удар, овладев городами Торжок, Волоком-Ламским и Вологдой.

Отличился Юрий Дмитриевич и в войне против волжских татар. Особенно эффектным и запоминающимся стал поход 1395/1396 годов[42]. Войскам русского князя удалось разорить ордынские города на реках Каме и Волге: Булгар, Жукотин[43], Казань и Кременчук[44]. Победный поход Юрия Звенигородского, ставший отмщением за татарское нападение на Нижний Новгород[45], продолжался 3 месяца, после чего русские полки вернулись в родные места «со многою корыстью». Примечательна восторженная оценка этой кампании летописцами: «… николеж(е) не помнит (с)тол(ь) далече воевала Рус(ь) Татарскую землю»[46].

Рис. 3. Поход Юрия Дмитриевича на волжские татарские города. Миниатюра из «Истории о Казанском царстве».

ОРРГБ.Ф. 173. № 98. Л. 13.

Враги тоже надолго запомнили тот поход, так рассказывая о нем в своих сказаниях и опасливо называя Юрия Дмитриевича «князь-урус, рыжий, как лис»:

«…Там, где травы были густы,Растоптал Токтамыш цветы,Вторгся в страну, ему вослед,Князь-урус, рыжий, как лис,С бородою обросшим ртом.Разорил он, разграбил наш дом,Наш священный город Булгар,И ему подчиненный Сивар,И высоковратный Казан,Джуке-Тау над гладью речнойИ Сабы в глубине лесной,И земель Ашлы закрома, —Он спалил, сломал все дома,Загребал лопатами ханМножество монет золотых.Разгромил во владеньях моихОн четырнадцать городов,Превратил их в пепел и дым…»Татарская эпическая поэма «Едигей». 12 песнь[47].

В 1411 году звенигородский князь возглавил поход московской рати на Нижний Новгород, после нападения Едигея временно захваченный двумя представителями старой местной династии Данилой и Иваном Борисовичами. Братья быстро ушли за реку Суру, а Юрий Дмитриевич без боя занял город, «не сътвори зла» никому[48]. Нижегородцы это запомнили и впоследствии охотно поддерживали и принимали князя.

В 1417 году по просьбе старшего брата, рассорившегося с Великим Новгородом, Юрий Дмитриевич отправился завоевывать Двинскую землю. И, действуя быстро и решительно, покорил ее[49]. Примечательно, что во всех договорах того времени имя звенигородского князя неизменно ставилось вместе с именем Василия I, отдельно от «младшей братьи» — Петра, Андрея и Константина Дмитриевичей[50].

Оценивая деятельность Юрия Дмитриевича в своем уделе на рубеже XIV–XV веков, И. Б. Греков пришел к интересному выводу: она «выходила за рамки обычной “карьеры” русского удельною князя той поры и по сути дела представляла собой хорошо продуманную и умело организованную подготовку к политическим акциям весьма широкого (отнюдь не “удельного”) масштаба. В частности, это была подготовка к тому “скачку”, который попытался совершить князь в 1425 г. и который он совершил в начале 30-х годов XV в., став реальным обладателем Великого Владимирского княжения, а вместе с тем и одним из активнейших участников политической борьбы, развернувшейся тогда в Восточной Европе»[51]. Юрий Дмитриевич все долгое княжение брата ждал своего часа, «скачка» к власти, выражаясь словами Грекова, и готовился возглавить Московское государство.

Помимо Юрия Дмитриевича военными талантами обладал еще один сын Дмитрия Донского, самый младший – Константин. В 1407 году, будучи наместником в Пскове, он совершил поход на запад, захватив ливонский город Явизну[52]. Считается, что со времен князя Довмонта русские рати не прорывались столь глубоко в немецкие земли. Это отметил псковский летописец, подчеркнувший, что Константин был тогда еще юн годами, но умом совершенен[53].

Рис. 4. Памятник Юрию Дмитриевичу и Савве Сторожевскому в Звенигороде. Скульптор: А.Н. Ковальчук. 2005

Рис. 5. Константин Дмитриевич с псковичами захватывает город Явизну. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

А вот Василий Дмитриевич, старший из сыновей Дмитрия Донского (выживших) и его наследник, родившийся 30 декабря 1371 года, не имел ярко выраженных достоинств. Новый московский государь оказался в тени очень сильной натуры – своей супруги Софьи Витовтовны, на которой женился «по обещанию» в 1391 году. Похоже, именно литовка и стала если не правительницей великокняжеского домена, то первым (главным) советником мужа… Этим неизменно пользовался ее отец, великий князь литовский Витовт, укреплявший свое влияние в русских землях[54]. Возможно, поэтому Василий I, по словам своего биографа, «незаметный в жизни…, не оставил яркого следа» в истории[55].

Единственным успехом Василия I стало получение в Орде в 1392 году ярлыка на Нижний Новгород, Городец, Муром, Тарусу и Мещеру: впрочем, он их просто купил[56]. Причем инициатива продажи этих волостей исходила от самого хана Тохтамыша, отчаянно нуждавшегося в средствах для войны с Тимуром, в то время самым опасным для него врагом.

Рис. 6. Изображение Василия I и Софьи Витовтовны на большом саккосе митрополита Фотия (нач. XVв).

В дошедших до нас летописных сводах сообщается, что 1 6 июля 1392 года Василий Дмитриевич отправился к хану Тохтамышу. Там он удостоился впечатляющих знаков внимания: «многу честь от царя прием и дары… Толику же честь прият от царя, якоже ни един от прежних великых князей не прият тако ни у которого царя». Обласканный властителем Орды, 25 октября 1392 года он вернулся в Москву с ярлыком на Нижний Новгород, Муром, Городец, Мещеру, Тарусу. Менять власть в новых владениях отправились прибывший от Тохтамыша татарский посол и московские бояре, как полагает Д. А. Селиверстов, из числа тех, кто был с Василием в Орде[57]. Вскоре после этого великий князь выехал в Нижний Новгород (6 ноября 1392 года), на тот момент – самый восточный город Руси. Там московский государь пробыл «до Рождества Христова» (25 декабря 1392 год), принимая под свою руку новые владения. «Урядив» все дела, Василий I вернулся в Москву. Его нижегородским наместником стал боярин Дмитрий Александрович Всеволож (Всеволожский), происходивший из рода смоленских князей[58].

Подробнее о приобретении Москвой Нижнего Новгорода сообщают летописи, связанные с тверской летописной традицией. Видимо, потому что эти своды известны критичным отношением к деяниям московских князей. И оттого более информативны. Так, в Симеоновской и Тверской летописях, а также в Рогожском летописце упоминаются огромные подношения, выплаченные Василием I ордынскому владыке за ярлык на Нижегородское княжение. Как было сказано выше, хан Тохтамыш готовился тогда к большой войне с Тимуром и, соответственно, нуждался в средствах для комплектования войска. Воспользовавшись его затруднительным финансовым положением, московский государь поспешил приобрести земли (возможно, впрочем, их ему навязали[59]), как следует опустошив свою казну. Стоит признать, сведения тверских летописей – уникальная и, по-видимому, точная информация. Если принимать ее как достоверную, становится понятным происходившее тогда взыскание «черного бора» (чрезвычайного налога) с Великого Новгорода и, очевидно, других городов. «Злато и серебро» за выгодное для московского князя решение вопроса об округлении его владений собирала вся Русь. В Твери, похоже, с опаской следили за случившимся в Нижнем Новгороде, оценивая как действия людей московского князя и прибывших с ними татар Тохтамыша, так и поведение местных бояр и горожан, видимо, примеряя эту ситуацию и к своему княжеству. Оптимизма она не внушала. В решительную минуту нижегородского князя Бориса Константиновича покинули все, даже самые доверенные советники во главе со старейшим нижегородским боярином Василием Румянцем. Именно на него обрушивают гневные обвинения тверские книжники, называя и «ненавистником Божиим» и другом дьявола, достойным многих казней, сравнивая боярина с легендарным воеводой Блудом, предавшим князя Ярополка Святославича (в 978 году). Между тем, все прегрешение Василия Румянца состояло лишь в прямом ответе князю Борису, потребовавшему защитить его от москвичей и татар: «Княже, не надеяся на нас. несть есмы с тобою, но на тя есмы»[60]. В. Н. Татищев, правда, пишет о коварных замыслах нижегородского боярина, который «льстя господина своего, и ссылашеся с великим князем Васильем, хотяще господина своего выдати ему»[61]. Но это сообщение Василия Никитича, в сочинении которого есть и очень точная информация (например, указано, что сам Василий I в Нижний Новгород не поехал, отправив туда ханского посла и своих бояр), все же сомнительно и излишне оценочно.

Впрочем, и в наше время некоторые историки разделяют эту точку зрения. Так, В. А. Кучкин высказал предположение о реальном существовании в Нижнем Новгороде промосковского заговора, возглавленного Василием Румянцем[62]. Но подобное утверждение все же сомнительно. Нижегородские бояре стали заложниками ситуации, так как присоединение к Москве оказалось не только санкционировано ханом, но и поддержано на вече. В этой ситуации признание решения Тохтамыша, пусть и оплаченного московским златом и серебром, стало единственным выходом для нижегородцев – хотя, конечно, и не совсем красивым из-за прежнего крестоцелования Борису Константиновичу. Но оснований утверждать о заговорщицкой деятельности Василия Румянца и других нижегородских бояр нет никаких.

Ошибочным следует признать и тезис Л. В. Черепнина, утверждавшего, что хотя присоединение «Нижнего Новгорода и других упомянутых выше русских городов было подготовлено дипломатически (во время визита в Орду, совершенного Василием I во второй половине 1392 г.)», в конце того же года состоялся поход московских войск во главе с великим князем и «старейшими боярами» на Нижний Новгород. Таким образом дипломатическая победа, по Черепнину, была подкреплена военным путем[63]. С вполне обоснованным возражением против такого утверждения выступил упомянутый выше В. А. Кучкин[64]. Большой поход великокняжеской рати на Нижний Новгород в тот год не зафиксирован ни в Московском летописном своде, ни в сочинениях очень внимательных к действиям московских князей тверских книжников. Более того, в то время, когда бояре, сопровождаемые татарским послом, брали власть в Нижнем Новгороде в свои руки, Василий I находился в Москве[65].

Однако с другим наблюдением Черепнина – что одной из причин выдачи ярлыка на Нижний Новгород, Городец, Мещеру и Тарусу (помимо намерений ордынского хана пополнить свою казну) стало желание Тохтамыша обезопасить свои владения от нападений новгородских и устюжских ушкуйников[66], пожалуй, следует согласиться. За год до произошедших событий эта удалая вольница «выидоша в насадех и ушкеех (ушкуях. – В. В.) рекою Вяткою на Низ и взяша Жукотин[67] и Казань и, вышедше на Волгу [и] пограбивше гостей, възвратишася»[68]. В результате не только в Москве, но и в Орде, и, вполне вероятно, в самом Нижнем Новгороде и других городах этого края торгово-посадское население было кровно заинтересовано в прекращении нападений ушкуйников и установлении твердого порядка в Среднем Поволжье. Что и произошло быстро и достаточно безболезненно осенью-зимой 1392 года. В дальнейшем, однако, на свой утраченный надел будут с переменным успехом нападать князья из старой суздальско-нижегородской династии. Как правило, с помощью татар, безжалостно разоряя и грабя и город, и округу. Первое нападение случилось в октябре 1394 года. Привел войско «царевича» Ентяка князь Семен Дмитриевич[69]. 25 октября татары захватили город (благодаря ложному обещанию пощадить жителей) и опустошили. Впрочем, Семен Дмитриевич смог продержаться в Нижнем Новгороде всего 2 недели и бежал оттуда вместе с татарами Ентяка, узнав о выступлении против него московской рати[70]. Ответом на этот набег и стал знаменитый поход Юрия Звенигородского, о котором рассказано выше. В 1401 году воеводам Василия I удалось захватить жену и детей Семена Дмитриевича. После чего тот покорился и был отправлен с семьей в Вятку, а по пути туда в том же году умер[71]. Но на Нижний Новгород еще долго претендовали другие его родичи.

Присоединение нижегородских, муромских и мещерских земель заметно усилило Московское княжество, но решиться на большее и вступить в открытое противоборство со старыми врагами (Ордой), подобно великому отцу, князь Василий не собирался. По этому поводу известен горький упрек в его адрес Н. М. Карамзина: «Дмитрий (Донской. – В. В.) оставил Россию готовую снова противоборствовать насилию ханов; юный сын его, Василий, отложил до времени мысль о независимости и был возведен на престол во Владимире послом царским Шахматном»[72]. Видимо, сказались не только старые страхи. Василий Дмитриевич хорошо помнил и о бегстве от татар Тохтамыша в 1382 году (в ту пору ему еще не исполнилось и 11 лет)[73] и о четырехлетием пребывании в заложниках в Орде у того же Тохтамыша. Но и понимал, что московские и в целом русские силы слишком слабы для противоборства с Востоком.

В 1408 году татарское войско «окаянного» эмира Едигея, фактически правившего тогда Ордой[74], совершило не набег, а настоящее вторжение в московскую землю. Утверждение об этом бесспорно, так как неприятель пришел тогда на Русь «в полной силе». С Едигеем под Москву явились 4 «царевича» и 9 князей ордынских[75]. Как полагали И. Б. Греков и Б. Р. Рахимзянов, ссылаясь на авторов восточных хроник, нападение было совершено с целью захватить сыновей Тохтамыша, укрывавшихся тогда в Москве[76]. Рахимзянов отмечает, что в русских источниках нет никаких упоминаний об их пребывании у великого князя, но полагает, что это держалось в строжайшей тайне[77]. Видимо, не в такой уж и строжайшей, если в Орде смогли об этом узнать. Греков же считал, что скрывавшихся тогда на Руси «царевичей» летописцы не указали, потому что один из них – Джелал ад-Дин (Зелени-Салан) – позже стал «злым недругом Москвы», что исключало прямое упоминание о нем, как о «политическом партнере»[78]. А. А. Горский объяснял начало войны другим обстоятельством: Василий I задолжал Орде «выход» (дань) за 13 лет. Эта сумма составила 91 000 рублей[79]. Ю. В. Селезнев обратил внимание еще на одно обстоятельство – пытаясь использовать ордынскую помощь для давления на Литву, московский князь и его советники не признавали ханов-марионеток, от имени которых Едигей правил Улусом Джучи[80].

Рис 7. Татарин-доброхот сообщает Василию Дмитриевичу о намерении Едигея напасть на Москву. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Василий I был застигнут врасплох. Едигею удалось его обмануть, заверив, что собранное им большое войско пойдет войной на Литву, что возглавит эту армию номинально правивший Ордой хан-чингизид Булат-Салтан, что тоже оказалось ложью[81]. Когда обман вскрылся, великий князь предпочел действовать от обороны, надеясь на крепкие стены своей столицы. Все окрестные города и волости он оставил на разорение врагу. Были захвачены и разграблены Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Городец и Курмыш[82]. В Софийской летописи упоминаются еще 2 разоренных татарами города – Юрьев и Верея[83]. И. Б. Греков полагает, что татарские «загоны» овладели Можайском и Звенигородом, а также Рязанью – столицей союзного тогда Москве княжества[84]. Разорение государства было страшным. Чтобы пополнить оскудевшую тогда казну, Василий I в следующем 1409 году вынужденно пошел на снижение веса чеканившихся монет[85]. О бедствии, постигшем Московское княжество, свидетельствуют признания летописца: «зла много оучинися всему християнству грех ради наших, вся бо земля пленена бысть, и не избысть месть нигде же, иде же не бысть татарове, и оубыток велик бысть тогда везде, иде же не бысть, но все мегцугце бегаху…»[86]. Земли были разорены до тверского рубежа[87]. Но Москву ордынцы взять не смогли и после трехнедельной безрезультатной осады ушли, получив от городских властей выкуп в 3 тысячи рублей. Надо отметить, что сам Василий Дмитриевич в Москве не остался, уехав в Кострому. Обороной столицы руководил его дядя, Владимир Андреевич Храбрый. Но помешать разграблению и опустошению московских городов и волостей, он, естественно, не мог. Равно как и попытке татар изловить Василия I – когда Едигей узнал о его бегстве, то немедленно отправил в погоню свою избранную тысячу воинов. Но настичь быстро удалявшегося на север великого князя те так и не смогли.

Рис. 8. Нашествие Едигея на Москву.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Ситуация становилась все более тревожной и могла привести к установлению литовского протектората над ослабевшим Московским княжеством. По счастью, Витовту было не до проблем зятя – он оказался втянут в войну с Тевтонским орденом[88]. До Грюнвальдского триумфа Польши и Литвы оставалось еще долгих полтора года. Да и после поражения Ордена Витовту мешали европейские дела, особенно начатый чехами мятеж против императора Сигизмунда Люксембурга[89].

Тем не менее обстановку на литовско-русских рубежах нельзя считать спокойной. Пользуясь уступчивостью Москвы, великий князь литовский Витовт в 1404 году окончательно подчинил себе Смоленск. Та же участь постигла и так называемые верховские княжества: небольшие владения, расположенные в верхнем течении реки Оки. Это были княжества Новосильское, Белёвское, Воротынское, Одоевское, Перемышльское и Мезецкое. Именно в то время владения Витовта достигли на юге Черного моря. В фарватере литовской политики следовали Тверь, а позднее и Рязань.

В числе примечательных событий того времени отметим еще и последний набег на владения поволжских татар (булгарские земли) новгородских ушкуйников. Возглавил поход боярин Анфал, командовавший флотилией из 100 насадов. Новгородцы захватили и разграбили Жукотин, перебив там «много бесермен». Видимо, ушкуйники планировали действовать и дальше, ожидая прибытия подкрепления – 150 кораблей, но татары, объединившись, смогли разгромить флотилию Анфала. Самого боярина, взятого в плен, отправили в Сарай. Там он, по одним сведениям, был казнен, а по другим, спустя некоторое время отпущен. Как полагает А. Г. Бахтин, за выкуп[90].

Возвращаясь к долгой и непростой истории присоединения к Москве Нижнего Новгорода, отметим, что удержать эти территории Василию I оказалось совсем непросто. Землями при первой возможности то и дело овладевали потомки прежних государей. Так, воспользовавшись походом Едигея, в Нижнем засели Данила Борисович и его брат Иван Тугой Лук, сыновья нижегородского и городецкого князя Бориса Константиновича. По образному замечанию Л. В. Черепнина, вели они себя «совсем по-разбойничьи»[91]. По отношению и к «собственному» Нижегородскому уделу, основательно разоренному[92], и к другим русским городам. Особенно в этом плане отличился Данила Борисович, вместе с татарами организовавший набег на Владимир и разоривший его. Как полагал И. Б. Греков, главной целью нападения был захват митрополита Фотия, находившегося тогда в городе[93]. Возможно, чинимые ими бесчинства связаны с неудачей этого замысла. Фотий уже покинул Владимир, а нагнать его также не удалось.

По словам автора Симеоновской летописи, в набеге участвовал в общем-то небольшой отряд налетчиков (150 русских дружинников и 150 татар «царевича» Талыша), которым командовал боярин Семен Карамышев. Он «приидоша…лесом безвестно» и смог беспрепятственно разграбить древний город. Сказались не только внезапность нападения, но и плачевное состояние укреплений Владимира и отсутствие наместника Юрия Васильевича Щеки. Нападавшие ударили в полдень, когда большинство горожан по старорусскому обычаю спали. Сначала они захватили городское стадо, пасшееся за Клязьмой, а потом ворвались во Владимир. Были ограблены все церкви, в том числе и Успенский собор и «град весь и люди поплениша, иных изсекоша, огнем град запалиша и много множество богатства, злата и сребра вземше, отъидоша… а денги мерками делиша межи собою»[94].

Как всегда, в годину бед находилось место и подвигу. И не только ратному. В летописи рассказано о геройском поступке ключаря соборной церкви Святой Богородицы (Успенского собора) попа Патрикея. Узнав о нападении, тот успел собрать все храмовые сокровища и ценности и спрятать – «вознесе на церковь» (вероятно, в тайники, устроенные на стропилах или под кровлей). Туда храбрый священник поднялся по приставным лестницам, которые были убраны, когда он спустился обратно. Поп Патрикей также успел показать ищущим в соборе убежища горожанам тайники, где те смогли укрыться. Когда враги ворвались в собор, «высекоша двери церковным», то первым делом стали расспрашивать ключаря, где ценности. Тот наотрез отказался говорить со святотатцами, с оружием в руках пришедшими в храм. Патрикея жестоко умертвили – запытали до смерти, но он не выдал ценности и спрятанных людей[95]. С тех пор во Владимире Патрикей почитался как святой мученик, хотя поначалу и не был канонизирован. Только позже он оказался прославлен в чине священномученика с определением местной памяти 3 июля (день его подвига и кончины). Расправившись со священником, разозленные неудачей захватчики сорвали оклады и ризы с икон, в том числе и с чудотворного образа Пречистой Богоматери[96].

В 1411 году в Орде произошел переворот. Власть захватил сын Тохтамыша Джелал-ад-Дин (Зелени-салтан). Едигей, начавший войну с Тимуром, ушел в Среднюю Азию (в Хорезм). Несмотря на это его ставленникам Даниле и Ивану Борисовичам в 1412 году удалось получить в Орде ярлык на владения предков уже у нового хана. Впрочем, выдавший им грамоту на Нижний Новгород Джелал-ад-Дин в том же году умер, и его пожалование потеряло силу. Но братья Борисовичи Нижний Новгород не покинули и покидать не собирались. Чтобы изгнать их оттуда, Василию I пришлось прибегнуть к военным дарованиям брата Юрия. Во время зимнего похода 1414/1415 годов суздальские князья были выбиты из Нижнего Новгорода и бежали за Суру, но и в дальнейшем неоднократно пытались вернуть владения. Хотя время от времени мирились с Василием I. В результате они, как метко отметил К. В. Базилевич, «остались сидеть на обломках своих вотчин, потеряв всякую самостоятельность[97]. Потомки суздальско-нижегородских князей получат знаменитую в царский период фамилию Шуйские.

Настало время поговорить о семейных делах московского государя. Счастлив ли был Василий Дмитриевич в браке? Наверное, да. Его жена Софья Витовтовна родила мужу 9 детей. У них было четыре дочери. Старшая, Анна, стала первой женой византийского императора Иоанна VIII Палеолога, но умерла, не подарив мужу детей (впрочем, как и две другие его жены, что вызывает сомнение в репродуктивной возможности самого василевса). Вторая дочь Василия и Софьи Анастасия в 1417 году была выдана замуж за киевского князя Олелька (Александра) Владимировича. Третья, Василиса, в 1418 году обвенчалась с суздальским князем Александром Ивановичем[98]. Наконец, Мария, предположительно, была женой князя Юрия Патрикеевича.

Сыновей у великокняжеской четы было пять! Но четверо из них – Юрий, Иван, Данила (Даниил), Семен – отца не пережили. Старший сын Юрий умер в возрасте пяти лет. Его брат Иван прожил 21 год и даже успел жениться, получив в удел Нижний Новгород, но 20 июля 1417 года скончался, не оставив детей. Д. А. Селиверстов высказал предположение, что Витовт, не имевший наследника мужского пола, возможно, собирался (во всяком случае, обещал Василию Дмитриевичу) оставить Литву именно этому своему внуку[99]. Еще два сына Василия и Софьи – Данила и Семен – умерли в младенчестве. При этом у младшего брата московского государя Юрия Дмитриевича рождались и крепли многочисленные сыновья, которых ни частые моровые поветрия, ни детские хвори не забирали… Было о чем задуматься и горевать в Москве и Василию, и жене его Софье. Ей – особенно, так как в случае смерти мужа участь вдовствующей княгини при новом правителе была бы, как той наверняка представлялось, незавидной. К их счастью, Бог или расчёт Софьи Витовтовны дал им еще одного сына – Василия, который родился 10 марта 1415 года. Его появление на свет породило слухи, порочащие честное имя великой княгини. Их зафиксировал в своем сочинении австрийский посол Сигизмунд фон Герберштейн. Процитируем тот любопытный текст: «Этот Василий Димитриевич оставил единственного сына Василия, но \не любил его, так как\ подозревал в прелюбодеянии свою жену Анастасию[100]^[101] от которой тот родился; поэтому, умирая, он оставил великое княжение Московское не сыну, а брату своему Георгию. Но большинство бояр примкнуло все же к его сыну, как к законному наследнику и преемнику»^. Версия сомнительная, учитывая усилия Василия I, которые тот приложил, чтобы именно этому, якобы нелюбимому, сыну обеспечить преемство в правлении Московским государством. Чего стоят 2 (!) написанных завещания в его пользу[102]. Так что если прелюбодеяние Софьи и случилось (доказательств чему, кроме слов австрийского дипломата, нет), то с полного согласия мужа, пытавшегося хоть так получить крепкого здоровьем наследника. Интересно, что другая информация о событиях рубежа XIV–XV веков, приведенная Герберштейном, достоверна. О документальном подтверждении воли Василия I оставить государство единственному из оставшихся сыновей немецкий дипломат, скорее всего, не знал – вряд ли его допустили в Казну, где тогда хранились докончальные (завещательные) грамоты. А между тем еще в 141 7 году, сразу после кончины сына Ивана, Василий I написал новое завещание (второе из трех), назначая наследником двухлетнего Василия. При этом, справедливо опасаясь реакции Юрия Дмитриевича, великий князь в случае своей смерти «приказывал» (поручал опеку) над сыном и женой «брату и тистю» Витовту[103].

Безусловно, для самой Софьи Витовтовны последний сын, будь он от мужа или еще от кого, был любимым и желанным, став продолжателем рода и ее спасителем от вполне вероятного монастырского заточения. Участь вдовы, у которой не осталось сыновей, несомненно, оказалась бы в то время весьма печальной.

Рис. 9. Великий князь Василий II.

Царский титулярник. 1672

Василий Васильевич появился на свет, когда отцу и матери исполнилось 43 года (они были одногодками), и стал надеждой и отрадой для родителей. Автор последнего на сегодняшний день жизнеописания этого князя Николай Сергеевич Борисов составил его интересный психологический, хотя и несколько гипотетический, портрет. По мнению биографа, Василий (позже получивший прозвание «Темный») являлся полной противоположностью Юрию Звенигородскому, могучему разрушителю «рабского прошлого». Говоря о пятом сыне московского государя, Борисов пишет: «Он был поздний ребенок. Как все последыши, вероятно, тщедушен и слабоват здоровьем. Единственный наследник, он вырос в своих московских теремах под усиленным надзором бабок и мамок, без шишек и синяков, но зато и без азартного духа потешных дворовых сражений. Сознание своей исключительности в сочетании с острым чувством физической неполноценности рано испортили его характер. В его поведении высокомерие смешивалось со склонностью к самоуничижению. Он трусил – и впадал в ярость от собственной трусости. Поэтому его героизм всегда носил несколько истерический характер.

Мать Василия, княгиня Софья, обучила его всем тонкостям придворных интриг, раскрыла перед ним все тайны восточноевропейских дворов. Ее холодная злоба порой пугала Василия не меньше, чем дикая сила звенигородского дядюшки Юрия. Ненависть к Юрию ему внушили с пеленок. В итоге он стал панически бояться его, хотя и старался скрыть страх под маской высокомерия»[104].

Ряд утверждений Н. С. Борисова, как ни горько это признать, голословны, вероятно, ошибочны, так как их невозможно документально подтвердить. Например, нам ничего не известно о тщедушности Василия Васильевича, слабости его здоровья, некой телесной неполноценности (до насильственного ослепления). Наоборот, тот факт, что в Суздальской битве он сражался до последнего и был пленен, только получив серьезные боевые ранения, свидетельствует о хорошем физическом состоянии московского князя и надлежащей боевой подготовке. Достоверней предположение Борисова об исключительном влиянии на воспитание сына Софьи Витовтовны, готовившей из него политического лидера, но не военачальника. А отец этого сделать просто не успел, да и не мог. Впрочем, на это обратил внимание и Николай Сергеевич, отметивший, что Василий Дмитриевич и «сам был далеко не героем, этот осторожный и довольно бесцветный человек»[105]. Первое обстоятельство (влияние матери) важнее второго – даже у самых негероических и осторожных государей под рукой достаточно отважных и смелых воевод. Вот только им после кончины супруга Софья Витовтовна, похоже, сына не доверила. В чем можно полностью согласиться с Борисовым, так это в том, что, парадоксальным образом, «изъяны воспитания и душевного склада Василия II оказались важными достоинствами для правителя, призванного покончить со смутой»[106]. Всеми битый, трижды плененный, тот в итоге смог одолеть своих врагов, удержав власть в Московском государстве и усилив его.

Интересная развернутая характеристика Василия II дана была Г. В. Вернадским, по мнению которого, «цепкий, неразборчивый в средствах и жестокий, Василий II, казалось, не обладал качествами хорошего правителя, и все же у него была определенная цель, направлявшая его политику; объединение всех владений московской ветви рода Рюриковичей (дом Даниила) под единым правлением. В этом он имел поддержку церкви, сильной группы приближенных князей, нового дворянства и ряда бояр. С их помощью к концу своего правления он достиг основной цели. Более того, в период его правления Московское государство стало фактически, если и не юридически, независимым от власти татар; а московская церковь обрела независимость от власти константинопольского патриарха. Были заложены основания, на которых должно было быть вскоре воздвигнуто могучее здание московского царизма. Вследствие этого правление Василия может рассматриваться как один из важных поворотных пунктов в истории России»[107]. Впрочем, никто из историков, изучавших то время, не оспаривает утверждений Вернадского. Наоборот, в последнее время отмечено стремление в какой-то степени оправдать и даже облагородить деяния Василия II. Самый показательный пример – статья И. Б. Михайловой «Московские или удельные Калитичи? (Борьба за “старейший” великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси второй четверти XV в.)». В трактовке исследовательницы этот государь (Василий Васильевич) не просто реформатор, строитель новых государственных отношений, но и непримиримый противник «привязанных к общинно-удельной старине рутинеров». Автор прямо называет этих врагов прогресса – Юрий Дмитриевич Звенигородский, его сыновья Василий Юрьевич Косой, Дмитрий Юрьевич Шемяка и их сторонники[108]. Возникает закономерный вопрос: почему же перечисленные люди – «рутинеры»? Особенно непонятно это утверждение в отношении Юрия Дмитриевича, долгое время первого, а затем и второго наследника всего Московского государства. По мнению Михайловой, потому что они были воспитаны «в замкнутых мирах своих княжеств по старинным, архаичным правилам». Потом же, «оказавшись в Москве продолжали править так, как их учили отцы и деды»[109]. Очень неубедительное утверждение хотя бы потому, что у Василия I и Юрия Дмитриевича был один отец (деда, умершего задолго до их рождения, братья никогда не видели). Росли они и воспитывались в Москве. Как и младшие братья, считали себя московскими князьями. Юрий даже больше общался с отцом (учитывая долгое пребывание старшего брата в Орде, в заложниках у Тохтамыша, потом в бегах по Молдавии, Подолии и Киевщине), учился у него и военному делу, и искусству государственного управления. Да и потом, когда он стал вполне успешным хозяином Звенигородского и Галичского удела, командование войсками всего Московского княжества исключает мнимую изоляцию в «замкнутом мире» своего удела. Да и Звенигород того времени – это процветающий и растущий город, в котором по приглашению Юрия Дмитриевича работали лучшие зодчие и иконописцы, включая Андрея Рублева, зодчие и градодельцы, использовавшие передовые технологии[110].

Так что никаким «рутинером» Юрий Дмитриевич, конечно, не был. В своей оценке галичского семейства как консерваторов-сепаратистов исследовательница исходила из известного тезиса Л. В. Черепнина, что «экономическая замкнутость Галицкой земли способствовала ее выделению в отдельное княжество. Обладая значительными материальными ресурсами и сохраняя известную обособленность (хозяйственную и политическую), Галицкое княжество проявило во второй четверти XV в. ярко выраженный сепаратизм»[111]. Не очень понятно, правда, в чем этот сепаратизм проявлялся, учитывая, что правители этого удела стремились не обособиться от Москвы, а захватить ее и править всем государством.

Женился Юрий Дмитриевич достаточно поздно, в 1400 году. Было ему тогда уже 26 лет. Супругой звенигородского князя стала Анастасия (умершая в 1422 году), дочь Юрия Святославича Смоленского[112]. Она родила мужу 4 сыновей – Ивана (в монашестве Игнатия), Василия, позднее получившего прозвище Косой, Дмитрия Шемяку и Дмитрия Красного. К сожалению, не только даты, но и годы рождения почти всех Юрьевичей остались неизвестными. Удалось установить возраст только Дмитрия Шемяки. Изучение его останков показало, что на свет князь появился около 1413 года[113].

Первое столкновение сыновей Дмитрия Донского из-за разного понимания прав наследования произошло еще в 1419 году. И, что примечательно, без участия Юрия Дмитриевича. Против желания Василия I, только-только потерявшего сына Ивана, объявить своим преемником младшего и теперь единственного сына Василия выступил Константин Угличский. Видимо, великий князь решил начать действовать с самого младшего из братьев, к тому же собственного крестника. Тем обиднее для государя стал отказ подчиниться прямому приказу: «князь же Костянтин не восхоте сотворити воли его»[114]. Наказание было быстрым и жестким: Василий I «возверже нелюбие на него, и отъима у него всю его отчину, и бояр пойма, и села и животы их отъима»[115] От гнева старшего брата Константину пришлось бежать в Новгород, где изгнанника приняли с почетом (угличского князя местный люд хорошо знал – он был наместником в Пскове в 1407 году и в Новгороде в 1408 и 1411–1414 годах). Константину Дмитриевичу выделили пригороды, которые ранее были даны литовскому князю Лугвеню[116], и собрали для него специальную подать – коробейщину со всей волости новгородской. Примирились братья только в 1421 году, но эта распря не забылась – в 1423-м, при составлении очередного завещания, Василий Дмитриевич не включил Константина (равно как и Юрия) в число душеприказчиков. Произошедшее стало уроком для других братьев – Андрея и Петра, предусмотрительно не вмешивавшихся в споры из-за будущего наследования великого княжения и демонстративно поддерживавших Василия – неясно, насколько искренне.

Интересное объяснение выступлению Константина Дмитриевича против незаконных действий старшего брата дал С. Л. Кинёв, предположив, что ему пришлось действовать единолично, так как «звенигородский князь Юрий, по-видимому, не ощущал серьезной угрозы для своего положения как наследника великого княжения. В пользу этого свидетельствует и тот факт, что третья духовная грамота Василия I лишь предположительно говорит о возможном получении великого княжения будущим Василием II [2 /ДДГ/. № 22. С. 61). Петр и Андрей, со своей стороны, еще в 1401–1402 гг. отказались от своих прав на великое княжение в пользу потомства старшего брата [2 /ДДГ/. № 18. С. 52) и позднее претендовать на него или на статус, равный статусу детей Василия Дмитриевича, не могли. Константин Дмитриевич такого рода договор с великим князем не заключал и, соответственно, имел основания для выступления»[117]. Все предположения убедительны, кроме утверждения, что Юрий Дмитриевич не ощущал «угрозы для своего положения как наследника великого княжения». Наверняка ощущал, но, видимо, от него и не потребовали дать присягу племяннику (четырехлетнему Василию Васильевичу), потому звенигородский князь и не действовал – при живом старшем брате, законном государе, его выступление шансов на успех не имело бы.

Но жить Василию I оставалось менее шести лет. Его кончина кардинально изменила ситуацию.

Сразу после смерти Василия Дмитриевича 27 февраля 1425 года реальная власть в Москве перешла в руки трех его душеприказчиков: «властной и решительной княгини – вдовы Софьи Витовтовны, митрополита Фотия, всегда поддерживавшего покойного великого князя и деятельного боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского». Последний тогда занимал важную должность московского наместника, которому волей Софьи Витовтовны была дарована судебная власть над всей столицей, в том числе и над удельными князьями, имевшими в городе свои дворы[118]. Симпатии к Ивану Всеволожскому с их стороны это, естественно, не добавило.

Наследнику московского престола Василию Васильевичу в день смерти отца исполнилось всего 9 лет и 11 месяцев (родился он, как сказано выше, 27 марта 1415 года). Духовная грамота родителя, казалось, гарантировала молодому княжичу престол. Однако наличие старого завещания Дмитрия Донского, в котором преемство власти решалось иначе, требовало согласования данного вопроса со всеми родственниками.

Митрополит Фотий незамедлительно (той же ночью) отправил к Юрию Звенигородскому своего боярина Акинфа Ослебятева с вестью о кончине брата и приглашением в Москву на похороны[119]. И, видимо, на обсуждение вопроса престолонаследия. Юрий Дмитриевич было собрался в дорогу, но затем неожиданно передумал. Предполагают, что доброхоты предупредили князя, что в Москве его схватят – как слишком опасного конкурента молодого наследника[120]. Это весьма похожее на правду известие подвигло Юрия Дмитриевича оставить любимый, но слишком уязвимый из-за близости к Москве Звенигород[121] и отправиться на север, в более приспособленный к обороне Галич, который стал основным местом его пребывания, опорой военного, экономического и политического могущества. В этом городе на рубеже XIV–XV веков была перестроена старая крепость и возведена мощная цитадель на возвышающейся над всей округой горе Балчуг (позднее она получит название «Шемякина гора»). Как отмечал В. В. Косточкин, при сооружении этой крепости учитывались самые передовые разработки того времени – градодельцы стремились к регулярной четырехугольной планировке[122]. Точно так же они возводили стены и башни в Звенигороде. Это обстоятельство делает возможным предположение о наличии у Юрия Дмитриевича собственных искусных военных инженеров.

Обосновавшись в своих северных владениях, Юрий Дмитриевич стал собирать войска – при полной поддержке галичан. Как полагали А. А. Зимин, А. Ю. Дворниченко и Ю. В. Кривошеев, а позднее и С. В. Алексеева, решение биться за своего князя приняли на вече[123].

Рис. 10. Вид на гору Балчуг (Шемякину гору) со стороны Галичского озера.

Открытка конца XIX в., изображающая Никольский женский монастырь.

Назревало столкновение, но обе стороны еще не были готовы к нему. Поэтому московские власти и галичский князь заключили между собой перемирие до Петрова дня – 29 июня 1425 года. Впрочем, Софья Витовтовна и ее советники перешли в наступление раньше этого срока. И. Г. Пономарева датирует начало кампании против звенигородского князя маем 1425 года (всю кампанию – маем-июнем)[124]. В Костроме стали сосредотачиваться войска (включая дворы великих князей), и Юрию Дмитриевичу пришлось уйти в Нижний Новгород. Потом он отступил на реку Суру. Туда же подступила и московская «многая сила». Командовал этим войском его младший брат Константин Углицкий[125].

По сообщениям Софийской и Никаноровской летописей, московская рать насчитывала 25 тысяч воинов[126]. Сражения не произошло, так как войска заняли позиции по разным берегам реки. Похоже, и желания биться со старшим братом у Константина Дмитриевича не было. Затем две рати разошлись. Юрий Дмитриевич ушел в Новгород, откуда вернулся в Галич и прислал московским властям мирное предложение. Более того, он обязывался «не искать» под Василием II великого княжения.

Вернемся, однако, к походу против галичского недруга и его бесславного завершения. Кампания и не могла быть удачной. Назначение воеводой Константина – одно из самых странных решений московских властей тех лет. Несомненно, углицкий князь не поддерживал действий Юрия и его сыновей, но и доброхотом племянника никогда не был. В 1419 году Константин, как сказано выше, вызвал страшный гнев старшего брата Василия Дмитриевича, отказавшись присягнуть его 4-летнему наследнику. Преувеличения в этом утверждении нет. У Константина тогда был отнят удел. Схватили его бояр и ближних людей. Самому опальному князю пришлось спешно бежать в Новгород. И хотя позже братья примирились и Константин Дмитриевич смог вернуться в Углич, приказы из Москвы он всегда выполнял весьма формально.

Военные действия прекратились. Во многом благодаря миротворческим усилиям митрополита Фотия. Зимой 1426 года он отправился в Галич. В отчине Юрия Дмитриевича ему была устроена встреча, поразившая современников своей необычностью. «А князь Юрьи, слышев то, собра вотчину свою и стрете его з детми своими и з боляры, и с лучшими людьми своими, а чернь всю собрав из градов своих и волостей, и из сел, и из деревень, и быть их многое множество»[127]. Впрочем, по словам летописцев, митрополита вид собравшихся не впечатлил, и он «поглумился» над их сермяжными одеждами. Возможно, напрасно. Позднее именно эти сермяжные ополченцы будут участвовать в походах своих князей и громить московские рати. На требование митрополита заключить мир Юрий Дмитриевич ответил отказом, заявив, что согласен только на перемирие. Тогда, по утверждению промосковских летописцев, осерчавший Фотий «не благослови его и града его, и скоро изыде от него, и в той же час бысть мор на люди и на град его. Князь же Юрьи слышав и видев то, и всед на конь, и гна по нем, и постиже его за озером в селе в Пасынкове и начат ему бити челом и молитися о своем согрешении, и едва умоли его. И возратися и благослови самого и град его, и паки вниде во град, и от того часа преста гнев божий. Митрополит же поучи князя о любви ие токмо со братиею, но и со всеми православными. Князь же Юрьи многу честь возда и ему и отпусти его, сам же проводи его со всем народом, рек ему. “пошлю о миру к великому князю бояръ своих”. И по отшествии митрополиче посла боярина своего Бориса Галичскаго да Данила Чешка и доконча мир на том, что князю Юрью не искати княжениа великого собою, но царемъ, которого царь пожалует, то будет князь великий Владимерьскыи, Новугороду Великому и всеа Русии, и крест на том целоваше»[128].

Существует и иное описание поездки Фотия, в котором он проявляет больше дружелюбия к князю и народу: «Того же лета преосвещенный Фотий, митрополит Московский, ходил в Галич ко князю Георгию Димитриевичю и благословил землю Галическую. Князь же Георгий Дмитриевич зело возрадовался о пришествии преосвягценнаго Фотия митрополита, понеже прежде его никакое святитель в Галиче не бывал. Сей же великий святитель пришествием своим возвесели благо вернаго князя Георгия Димитриееича и всю страну его, понеже благословение дароеа ему и всей земли Галичестей»[129]. Вопрос в том, насколько искренен был митрополит в этих благословениях. Но в любом случае своих целей он добился.

Результатом поездки Фотия, как уже отмечено выше, стало согласие Юрия Дмитриевича признать племянника государем. Игнорировать призывы митрополита о мире галичский князь не мог. К тому же сила в те годы была не на его стороне, за спиной Василия II стоял дед – грозный Витовт, «могучий тур литовских лесов». Несмотря на преклонные лета, этот властитель зорко следил за происходившими в Московском княжестве событиями и, естественно, поддерживал права единственного внука.

Для заключения соглашения в Москву отправились боярин Борис Галичский и Данила Чешко, доверенные люди Юрия Звенигородского, которые «доконча мир на том, что князю Юрью не искать княжениа великаго собою, но царем; которого царь пожалует, теи будет князь великии Владимирскыи и Ноеугороду Великому и всей Руси и крест на том целоваша»[130].

Примирение Москвы и Галича, вынужденное и недоброе, тем не менее позволило избежать междоусобного кровопролития. Хотя и временно. Во многом стабилизация обстановки – заслуга Юрия Дмитриевича, не обращавшего внимания на провокации со стороны Василия Васильевича и Софьи Витовтовны. Особенно обидным для него стал договор 11 марта 1428 года, когда родственники (московского племянника и его мать поддержали и братья галичского князя Андрей и Константин) вынудили Юрия признать себя «братом молодшим» Василия II[131]. Н.С. Борисов предположил, что галичского князя таким образом стремились «выманить из его лесного убежища. Очевидно, Софья Витовтовна хотела покончить с Юрием прежде, чем сойдет в могилу ее престарелый отец…»^*[132]. С этим предположением стоит согласиться. Не случайно вдовая княгиня зачастила тогда к отцу, готовому помочь дочери и внуку самым решительным образом устранить галичскую угрозу. Понимая это, Юрий Дмитриевич был предельно осторожен и сдержан. Именно так объяснял его поведение еще С. М. Соловьев[133]. Но своим принципиальным отношением к завещанию отца звенигородский князь не поступился. В текст договора 11 марта 1428 года включена запись об этом: «А жити нам в своей отчине в Москве и в вуделех по душовной грамоте… великого князя Дмитрия Ивановича…»[134]. Признавая действительность распределения московских земель по этому завещанию, стороны официально признавали и действенность оставленных Дмитрием Донским распоряжений.

Худой мир лучше доброй ссоры. Но совсем уж спокойными и безмятежными эти годы назвать нельзя. Так зимой 1428–1429 годов татары «царевича» Мухаммеда-Ходжи (Махмута-Хози) и эмира Али-бабы (Либея[135]) прошли лесами со стороны Волжской Булгарии и «без вести» свершили набег на северные владения Юрия Дмитриевича. По интересному заключению Н. С. Борисова, «в этом набеге ярко проявилась коварная особенность Галицкой земли; развитая речная сеть края обеспечивала местному населению удобные выходы к Волге; однако эти же реки и речушки служили зимой удобными дорогами для приходивших из района Казани с целью грабежа татарских отрядов»[136]. Но, несмотря на внезапность нападения, с ходу овладеть сильной Галичской крепостью врагам не удалось. Они двинулись дальше и на Крещение (6 января 1429 года) «изгоном» взяли Кострому, разорили волости Плёсо и Лух, после чего, отягощенные полоном и добычей, «отъидоша на низъ Волгою». Вдогонку за татарами Василий II направил рать под командованием своих дядьев Андрея и Константина Дмитриевичей, а также боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского. Московские командиры рассчитывали перехватить противника под Нижним Новгородом, миновать который отряды Мухаммеда-Ходжи и Али-бабы не могли. Но, подойдя к городу, они узнали, что татары уже покинули эти места. Князья и Иван Всеволожский отказались от дальнейшего преследования и вернулись назад. Однако двое русских воевод – князь Федор Давыдович Стародубский (Пестрый) и Федор Константинович Добрынский – продолжили погоню за татарами. Им удалось настичь и разгромить арьергардные отряды противника, сопровождавшие пленных. Хотя главные силы врага смогли уйти, то, что воеводы освободили весь «полон», стало большой удачей[137].

Ответ на вторжение 1428/1429 года последовал, но не сразу. В Москве пережидали распространившуюся в Орде эпидемию чумы. Как только она прекратилась, в Поволжье отправилось московское карательное войско князя Федора Давыдовича Пестрого. Подробных сведений о походе в летописях нет, сообщается только, что воеводы «землю их пленив[138]. Однако А. Г. Бахтин предполагает, что именно с этим вторжением связаны уничтожение Булгара и «запустение» на 40 лет Казани[139].

* * *

Ситуацию и на Руси, и в Литве изменила смерть Витовта. 80-летний государь умер 27 октября 1430 года. Его кончину спровоцировали действия поляков, препятствовавших доставке в Вильно королевской короны. Стремление Витовта возвысить свой статус поддержал император Сигизмунд I, приславший ему проект коронационного акта. Интересно, что на несостоявшуюся коронацию прибыли польский король Владислав (Ягайло), митрополит Фотий, московский князь Василий Васильевич и тверской князь Борис Александрович, магистр Немецкого Ордена, послы византийского императора и хана Орды[140]. Но хотя король Владислав-Ягайло был не против коронации Витовта, эти замыслы не поддержал польский коронный совет. Более того, ляхи сделали все, чтобы помешать великому князю литовскому стать королем. Коронация была назначена на 1 5 августа 1430 года. Император Сигизмунд Люксембург считал, что подданные Владислава-Ягайло не посмеют помешать его посланцам, везущим грамоты и королевские короны (для Витовта и его супруги) – часть пути делегации предстояло проехать по территории Польши. Но ляхи осмелились. Везущие грамоты императорские уполномоченные Сигизмунд Ротт и Иоанн Креститель Цигала были перехвачены у Тучьей горы и избиты людьми Яна Чарнковского. Документы у них изъяли. Другие члены делегации, которые везли короны, пересечь польскую границу не решились. Тем временем побитые Ротт и Цигала добрались до Витовта и сообщили ему о произошедшем. Князь перенес торжество на 8 сентября, затем на 29-е. Но венцы доставить не удалось и к новым датам. Тогда было решено изготовить короны в Вильно (Вильнюсе)[141]. Но они не понадобились: 16 октября вместе с Владиславом-Ягайлой Витовт выехал из Вильно в Троки (Тракай), но по дороге почувствовал себя плохо и даже упал с коня. В Троки его привезли совсем больного[142]. Там великий князь литовский и умер спустя 11 дней.

Рис. 11. Памятник великому князю литовскому Витовту (Витаускасу) в Каунасе. Скульптор Винцас Грибас, 1932, восстановлен в 1992. Изображен попирающим склоненные перед ним фигуры московита (слева), немца-тевтона (справа), татарина и поляка (с другой части монумента)

Преемником Витовта стал свояк Юрия Дмитриевича, Свидригайло (Болеслав) Ольгердович. Теперь поддержкой могущественной Литвы располагал не московский князь, а его дядя, считавший себя обделенным. Началась ли тогда война между дядей и племянником, как сообщается в Летописной повести 1472 года и Ермолинской летописи? Сомнительно. Детали очень совпадают с событиями 1425 года и, вероятно ошибочно, отнесены к событиям 1430/1431 годов. Тем не менее воспроизведем эту информацию. По сообщению летописцев, «князь же Юрий расторг мир с великим князем и, Галич оставя, захватил, пойдя, Нижний Новгород; и князь великий послал на него войско с дядею своим, князем Константином. Тот же, это прослышав, ушел за Суру и стал на берегу, а князь Константин, постояв на другом берегу, возвратился, так как не знал, как настичь его. Князь же Юрий после отхода их снова вернулся в Новгород»[143]. Впрочем, явно ошибочное сообщение о противостоянии Юрия и Константина Дмитриевичей в 1430/1431 годах признал достоверным даже Н. С. Борисов[144]. За Суру, скорее всего, Юрий Дмитриевич в этот раз не отступал, спокойно пребывая в Нижнем Новгороде. Там он прожил 8–9 месяцев и, как предполагают историки, даже начал чеканить собственную монету[145].

Разгоревшийся спор о московском княжении конфликтующие стороны попытались решить тогда не войной, а миром. С просьбой рассудить их и Василий Васильевич (15 августа 1431 года – праздник Успения Пресвятой Богородицы), и Юрий Галичский (8 сентября того же года – праздник Рождества Пресвятой Богородицы) отправились в Орду, к хану Улуг-Мухаммеду[146]. Следует учитывать одно важное обстоятельство, заметно повлиявшее на расклад сил в Москве и в стране в целом: 2 июля 1431 года, за месяц с небольшим до отъезда Василия «в татары», умер его самый влиятельный сторонник – митрополит Фотий[147]. Окружение великого князя явно спешило – смерть Витовта и Фотия выбивала из непоколебимой, казалось, опоры власти Василия Васильевича два краеугольных камня. Оставалась надежда на третий камень – ордынского хана и его советников. Но с ними московским боярам предстояло работать и работать. Было отчего спешить и надеяться на лучшее.

Рис. 12. И.Н. Комов. В Орду. Нач. 2000-х

С московской стороны переговоры с царем и его приближенными взял в свои руки боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. Его роль в политике того времени нельзя недооценивать. Вот каким рисует боярина С. М. Соловьев: «хитрый, ловкий находчивый, достойный преемник тех московским бояр, которые при отце, деде и прадеде Василия умели удержать за Москвою первенство и дать ей могущество»[148]. Иван Дмитриевич приходился внуком князю Александру Всеволожу (Всеволодичу) Псковскому из смоленских Рюриковичей[149]. Его дед в 1 360-е годы перешел на службу к московскому князю Дмитрию Ивановичу. Потомки Александра Всеволожа превратились в знатных и богатых московских землевладельцев и солепромышленников. Всеволожские владели обширными вотчинами в Переяславском и Дмитровском уездах, под Бежецком, варницами в Соли Переяславской, заливными лугами

у подмосковного села Коломенского[150]. Сам Иван Дмитриевич удачно женился на единственной дочери Микулы Васильевича Вельяминова, двоюродной сестре Василия I, породнившись таким образом с великокняжеской семьей. Эти связи крепли и в дальнейшем. Одну из своих дочерей Всеволожский выдал замуж за князя Юрия Тверского, другую – за Андрея Радонежского. Возвышение его стало заметным в 1408 году, когда Иван Дмитриевич стал весьма значимой фигурой в ряду московских бояр – покидая Москву во время нашествия Едигея, Василий Дмитриевич назначил доверенных людей беречь свою столицу. Всеволожский назван был в их числе третьим[151].

Но вернемся к ордынскому арбитражу. В ханской ставке при рассмотрении тяжбы о великом княжении сторону Юрия принял влиятельный эмир Тегинэ (Тягиня), глава рода Ширинов. Он был не только правителем правого крыла Золотой Орды, но и племянником знаменитого Тохтамыша (мать эмира Джанике Слухани – сестра хана[152]). Василия Васильевича поддержал другой татарский вельможа, даруга Мин-Булат, менее влиятельный чем Тегинэ, но более мотивированный на победу. Сторону юного московского князя приняли и другие мурзы, в частности эмир Хайдар[153]. Об этом позаботился хитроумный Иван Дмитриевич Всеволожский, убедивший татарских вельмож в возможности и опасности тройного союза, который составили бы Тегинэ – в Орде, Юрий Дмитриевич – на Руси и Свидригайло – в Литве[154]. Его реальность весьма сомнительна, но устрашить могла многих[155]. Испугала она и хана. Улуг-Мухаммед, приняв сторону Мин-Булата и его сторонников, запретил Тегинэ выступать на суде: чаще ренет Тегиня за князя Юрья о великом княжении, то убить его повелеваю»[156]. Эмиру пришлось молчать, но действовать в пользу своего галичского друга он не перестал. Ситуация зашла так далеко, что недруги действительно попытались убить Тегинэ. Но тот, предупрежденный своим племянником Хусейном, успел спастись[157].

Непосредственно на ханском суде 15-летний московский князь ничем не отметился. Хотя ему и дяде Юрию пришлось говорить первыми и изложить свои аргументы. «Имнога пря бысть межи их; князь велики по отчеству и по дедству искаше стола своего, князь же Юрьи летописци и старыми списки и духовною отца своего великого князя Дмитриа»[158]. Судя по этой интересной летописной записи, Василий II ссылался на уже сложившуюся практику – его отец и дед наследовали великое княжение напрямую. Но этот довод мало кого мог убедить – из-за отсутствия близких старших родственников у деда (Дмитрия Донского) и отца (Василия Дмитриевича).

А вот текст завещания отца Юрия и деда Василия – «духовной грамоты» – у звенигородского князя, несомненно, был.

Рис. 13. Иван Дмитриевич Всеволожский бьет челом хану Улуг-Мухаммеду за князя Василия И. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Тогда в спор («прю», как тогда говорили) вступил хитроумный Иван Всеволожский, который и нашел убийственный довод: князь Василий «ищет стола своего великого княжениа, а твоего улуса, по твоему цареву жалованию и по твоим девтерем [159] и ярлыком», а князь Юрий «хочет взяти великое княжение по мертвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованию, вольного царя»[160]. Такие аргументы сыграли решающую роль. Спор был решен в пользу Василия II, но за это пожалование пришлось заплатить тяжелым ордынским «выходом». К тому же небольшую компенсацию получил и Юрий Дмитриевич. Звенигородскому князю передавали вымороченный (оставшийся без хозяина) Дмитров. В этом городе прежде правил четвертый сын Дмитрия Донского Петр, умерший в 1428 году (по-видимому, от чумы), после чего его владения немедленно перешли к великому князю. Понятно, почему. Дмитров был одним из самых крупных (уступая только Москве и Коломне) и богатых городов в Московском княжестве. По рекам Яхроме, Сестре и Дубне (впадающей в Волгу) через эти места шел важный торговый путь на север до самого Бело-озера[161], куда купцы везли хлеб и откуда в Москву доставляли пушнину и соль, другие товары, в том числе и европейские – поступавшие через Новгород. Кроме того, это был путь эвакуации московских государей на север в случае опасных нашествий татар.

Несмотря на утрату Дмитрова, возвращение московского князя в столицу праздновалось как великая победа. Парадоксально, но благодаря присутствию на торжествах татарского посла Мансырь-улана. 5 октября 1432 года именно он посадил Василия Васильевича «на великое княжение у Пречистые у Золотыхъ дверей», то есть в Успенском соборе[162]. Это было первое «напрестолование», то есть возведение в великокняжеское достоинство в этом храме и вообще в Москве[163]. Вскоре после этого Василий Васильевич изгнал наместников дяди из Дмитрова. Это напрямую нарушало договоренности, заключенные в Орде, и дало Юрию Дмитриевичу повод к новой конфронтации с племянником, которого он считал узурпатором. Решительности Василию и его матери добавило изменение ситуации в Литве, где против Свидригайлы, союзника звенигородского князя, вполне успешно выступил Сигизмунд Кейстутович, родной дядя Софьи Витовтовны. 8 декабря 1432 года в Ошмянской битве он с помощью поляков разгромил войска своего соперника.

Кроме конфликта из-за Дмитрова и начала так называемых Свидригайловых войн в Литве нормализации обстановки (вполне возможной после ханского суда) помешали два неожиданных обстоятельства.

Во-первых, в Москве обидели Ивана Дмитриевича Всеволожского. По распространенной версии, за старания в Орде боярину обещали женить подросшего великого князя на одной из его младших дочерей. Но, добившись своего, Софья Витовтовна сразу изменила планы и сосватала за сына серпуховскую княжну Марию Ярославну (между прочим, приходившуюся будущему мужу четвероюродной сестрой). Настораживает то, что сообщается об этой обиде только в одной, достаточно поздней Никоновской летописи[164]. Я. С. Лурье, исследовав рукописный Медоварцевский летописец, пришел к выводу, что Ивана Дмитриевича обвинили в Москве в уступке князю Юрию богатого города Дмитрова и уже тогда ослепили. И выдать дочь (или внучку) он собирался не за Василия Васильевича, а за сына Юрия Звенигородского[165]. Впрочем, это могли быть и слухи, дошедшие до летописца в искаженном виде. Свою роль сыграло и то, что возвышение Ивана Всеволожского не устраивало не только Софью Витовтовну, опасавшуюся его возросшего влияния на сына, но и московское боярство. Прежде всего представителей очень влиятельного рода Кошкиных и их сродственников – Жеребцовых и Голтяевых. Следует отметить и подчеркнуть, что невеста молодого государя – Марья Ярославна Боровская – по отцу приходилась внучкой Владимиру Андреевичу Серпуховскому (Храброму), а мать ее Мария Федоровна происходила как раз из рода бояр Кошкиных. Дед княжны Федор Федорович Голтяй Кошкин умер еще в правление Василия I, а ее дядя Андрей Федорович Голтяев стал очень значимой фигурой при Василии II. Как участник весьма значимых событий, выполнявший и посольскую, и военную службу, побывавший даже в плену у Василия Юрьевича (Косого)[166], он не раз упоминается в летописях. Погиб же Андрей Голтяев в злосчастной Суздальской битве 1445 года, в которой татарами был пленен и сам великий князь Василий II. Не исключено, что воевода пал, до последнего защищая своего государя.

Возвышение Ивана Всеволожского было не по душе и другим московским боярам. Прежде всего клану Добрынских, о чем можно судить, учитывая быстрое возвышение представителей этого рода после удаления от власти опасного конкурента. Впрочем, и те весьма быстро потеряли лидирующие позиции[167].

Как бы то ни было, личная обида (скорее всего) или другие причины побудили Ивана Всеволожского покинуть Москву, где он был наместником. Такое происходит, конечно, в самом крайнем случае и имеет под собой важные основания. Вероятнее всего, связанные с перестановками в правящей элите, которую пополнили родичи новой невесты Василия Васильевича. Прежним управленцам из бояр предстояло либо смириться и подчиниться новой силе, либо удалиться к другому властителю. Отметим, что в числе недовольных, оставивших прежнего государя, оказались не только Иван Всеволожский и его близкие родичи Туриковы, но и еще один боярин, Александр Владимирович Лыков[168]. Донельзя обиженный московский наместник и его единомышленники, воспользовавшись правом отъезда, перебрались сначала в Углич, принадлежавший удельному князю Константину Дмитриевичу, младшему сыну Дмитрия Донского. Договорившись с ним, также весьма обиженным на московскую родню, Иван Всеволожский со спутниками отправился в Тверь, а затем уже, решившись, – в Галич, к князю Юрию, начав там «подговаривати его на великое княженье[169]. Несомненно, перешедшие на сторону Юрия Дмитриевича бояре предоставили князю полные сведения о раскладе сил в Москве. И тот понял, что пришло время действовать. Тем более его враги, отобрав пожалованный ханом Дмитров, дали повод открыто восстать и решить вопрос о власти в прямой борьбе.

В исторической литературе считается, что непрочный мир обрушил безобразный скандал на свадебном пиру Василия II, где в качестве ближайших родственников присутствовали старшие сыновья Юрия Дмитриевича Галичского, Василий Звенигородский и Дмитрий Шемяка[170]. Несомненно, он имел место, но был лишь одним из роковых событий, впрочем, ярким и запомнившимся современникам.

Рис. 14. Иван Дмитриевич Всеволожский бежит из Твери в Галич к Юрию Звенигородскому. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Упомянутый выше скандал на свадьбе великого князя случился из-за пояса «на чепех с каменьями», снятого по приказу Софьи Витовтовны с приехавшего на свадьбу гостя – Василия Косого (поздравить новобрачных он прибыл с младшим братом Дмитрием Шемякой). Упомянутый пояс якобы некогда украл из московской казны боярин Вельяминов. Но, судя по позднейшим изысканиям историков, существовали два пояса, преподнесенных суздальским князем Дмитрием Константиновичем в качестве свадебного дара супругам дочерей – мужу Евдокии Дмитрию Донскому и мужу Марии Микуле (Николаю) Вельяминову. На дочери Микулы и Марии Вельяминовых был женат боярин Иван Всеволожский, также получивший в приданое такой пояс и впоследствии подаривший его Василию Звенигородскому[171]. С летописными записями, сообщающими о происшествии на свадебном пиру, не все ясно. Они разнятся в главной детали – кто инициировал ссору. Так, известный историк А. Г. Кузьмин сомневался в достоверности рассказа о ней. О вторичности и легендарности события он утверждал, исходя из того, что инициатор скандала «ростовский наместник Петр Константинович, появится на Москве лишь после того, как войско, собранное Юрием, выступит в поход на Москву из Галича. Да и передать он в крайнем случае мог лишь придворную сплетню (Дмитрий женился почти за 70 лет до свадьбы Василия Васильевича)»[172]. Исследователя, обычно очень внимательного к сообщениям источников, подвела нехарактерная для него избирательность при изучении древних хроник – авторы и составители летописей расходятся в определении личности боярина-инициатора безобразной ссоры во время свадьбы. Некоторые сообщают, что им был Петр Константинович[173]. Но другие (авторы-составители Ермолинской, Львовской и Никаноровской летописей) указывают, что Софье Витовтовне о якобы украденном из великокняжеской сокровищницы поясе сообщил совсем другой боярин – Захарий Иванович Кошкин[174]. Главный вывод Кузьмина, однако, точен и бесспорен: в рассказе о скандале на свадебном пиршестве «заложено немало информации как чисто источниковедческого, так и политического (и придворного) характера, а события 40–50 – х и отчасти 70-х гг. XIV столетия без этого рассказа не могут быть вполне осмыслены»[175].

Л. В. Черепнин считал источником летописных сообщений об этом событии «простую придворную сплетню», но полагал, что ценность зафиксированного известия в описании и значении использовавшихся тогда княжеских регалий – золотых поясов[176].

К интересным выводам пришел известный историк Е. В. Анисимов, изучающий, правда, Петровскую эпоху и события XVIII столетия. Обратившись к воплощению событий в произведениях русских художников и говоря об унижении Василия Косого, Евгений Викторович высказал мнение, что «скорее всего, это была провокация со стороны Софьи, ибо не ясно, каким образом ее приближенный 65 лет спустя после свадьбы Дмитрия Донского вдруг “узнал” так и не доставгиийся Донскому драгоценный пояс. Ведь до Василия Косого его должны были носить и Микула, и некогда близкий Софье Иван Всеволожский – такие пояса в торжественные дни по сундукам не прячут»[177]. В таком случае неясно, какую цель преследовала устроенная провокация – полный разрыв с Юрием Дмитриевичем, а в дальнейшем – разгром его вооруженных сил и отказ от претензий на великое княжение? Видимо, только это. Но, затевая такой крупный скандал, московские власти должны были подготовиться к боевым действиям. Удивительно, но их начало стало неожиданностью для провокаторов и завершилось полным разгромом войска Василия II. Куда вероятнее, что произошедшее было не спланированной провокацией, а спонтанной выходкой властной и жестокой женщины, задумавшей унизить неприятных ей галичских князей. Печально, что смирить буйную выходку великой княгини оказалось некому. Митрополита в ту пору на Москве не было. Бояре же либо молчали, либо потакали ей.

Рис. 15. П.П. Чистяков. Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежавший некогда Дмитрию Донскому. 1861

Оскорбленные на пиру братья Юрьевичи немедля покинули Москву и отправились восвояси, по дороге захватив хранившиеся в Ярославле казны здешних князей. Местные Рюриковичи разделили к тому времени праотеческую отчину на отдельные мелкие, но богатые владения. Накопленное ими и досталось налетчикам. Затем уже Василий и Дмитрий Юрьевичи помчались дальше, к отцу в Галич. Оказалось, что Юрий Дмитриевич уже собрал свои силы и был вполне готов нанести решающий удар. Действуя стремительно, он двинулся к Москве. Там о начавшемся выступлении не знали и спохватились, когда полки Юрия Дмитриевича уже подошли к Переяславлю-Залесскому[178]. С известием об этом прискакал в Москву ростовский наместник Петр Константинович Добрынский[179]. Великий князь попытался начать переговоры о мире, отправив послов Федора Андреевича Лжу и Федора Григорьевича Товаркова навстречу разгневанному дяде. Но все предложения перепуганного племянника Юрий Дмитриевич отверг[180]. Тогда, собрав войска, Василий II выступил ему навстречу.

Две рати, московская и галичская, встретились на реке Клязьме (в 20 верстах от Москвы). В произошедшей 25 апреля 1433 года битве Юрий Звенигородский наголову разбил наскоро собранные полки племянника. Это сражение часто называют «Пьяной битвой», так как, по летописному сообщению, «от москвич не бысть никоеа помощи, мнози бо от них пьяни бяху, а и с собою мед везяху, что[бы] пити еще»[181]. Проиграв, Василий II с матерью и молодой женой бежали сначала в Тверь, а затем в Кострому. А Юрий Галичский занял отцовский трон.

Добившись московского княжения, Юрий Дмитриевич не стал губить племянника, а, заключив мир, передал ему в удел город Коломну. Это мягкосердечие победителя было воспринято как слабость, и московские бояре со своими дворами стали «отъезжать» к Василию Васильевичу (отъездом в XIV–XV веках назывался переход на службу к другому князю; этим правом обладали бояре и вольные слуги). Одним из первых отбыл в Коломну боярин Иван Дмитриевич Всеволожский.

Решение пожаловать низвергнутого князя Коломной подсказал один из советников Юрия Дмитриевича боярин Семен Федорович Морозов, который «много могий у господина своего у князя Юрья Дмитриевича»[182]. За это на него разгневались Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Они убили Морозова прямо в «набережных сенях» кремлевского дворца, сказав: «Ты учинил ту беду отцго нашему и нам; издавна еси коромолник, а наш лиходеи, не дашь нам у отца нашего жити»[183].

Поведение старших сыновей Юрия Дмитриевича явно не обрадовало. К тому же он явственно ощутил непрочность своего положения в Москве. Проявившееся недовольство, как уже отмечалось выше, ему продемонстрировали столичные бояре и служилые люди. В ряде летописей сказано: «И отъехали на Коломну все дворяне от мала до велика, не повыкли служить галицким князем»[184]. Для сына Дмитрия Донского, всегда ощущавшего себя именно московским князем, такое положение дел было неприемлемым. Поразмышляв, Юрий Дмитриевич добровольно вернул княжение Василию Васильевичу и ушел в Галич, признав племянника «братом старейшим». Повествуя об этом, летописец сообщал: что они «договорные грамоты приняли в том и крест целовали, что великому князю в вотчину Юрия не вмешиваться, а князю Юрию ни великого княжения не домогаться, ни сыновей своих не принимать и помощи им не давать против великого князя»[185]. Василий Косой и Дмитрий Шемяка тем временем собирали войска, готовясь к войне с двоюродным братом.

Не поддержал дерзкое выступление братьев лишь Дмитрий Красный – младший из Юрьевичей. За верность клятве отца ему был пожалован в удел город Бежецкий Верх[186].

* * *

Заключив мирный договор, князь Юрий отправился в Галич, а великий князь вознамерился подчинить своей власти и старших Юрьевичей, находившихся тогда в Костроме. Против них выступил воевода князь Юрий Патрикеевич. В летописях подчеркивается, что с ним Василий II отпустил и свой двор, «многие люди»[187]. В Севернорусском летописном своде 1472 года сообщается, что с Юрием Патрикеевичем был отправлен весь великокняжеский двор[188]. Василий Косой и Юрий Шемяка «отступили от Костромы и стали на речке Куси, и в то же время подоспели к ним вятчане, и от отца подошла им подмога, и дали они бой, и одолели Юрьевичи, и воеводу, князя Юрия Патрикеевича, схватили, и пришли опять к Костроме, а как Волга стала, пошли к Турдеевым оврагам…»[189] Сражение на Куси произошло 28 сентября 1433 года. Одолев московские полки, Василий и Дмитрий Шемяка послали гонцов к отцу, предлагая начать войну за великое княжение. Но тот отказался, так как не ждал нападения на свои земли.

Поражение воевод и известие о помощи, оказанной Василию и Юрию их отцом, вынудили Василия II думать не о мире, а о мести. Рати московского князя и его союзников, вопреки заключенному соглашению, напали на Галич и выжгли посады вокруг него. Пострадала и крепость, хотя взять ее нападавшим не удалось. В походе на владения Юрия Дмитриевича участвовали не только московские полки, но и «дворы» удельных князей – Ивана Федоровича Рязанского, Василия Ярославича Боровского, Ивана Андреевича Можайского[190]. Это нападение свидетельствовало о полном разрыве прежних договоренностей между Москвой и Галичем. Тогда, собрав большое войско, призвав воинственных вятчан, Юрий Дмитриевич выступил против своего вероломного племянника. 20 марта 1434 года в решающем сражении в Ростовской земле (у Святого Николая на Горе) великокняжеские полки были разбиты и бежали. Сам Василий II попытался укрыться в Новгороде, затем искал помощи у тверского князя Бориса Александровича, потом ушел в Нижний Новгород и собирался укрыться в Орде. На сторону Юрия перешел племянник Иван Андреевич Можайский. Первоначально он бежал в Тверь, но затем смирился и присоединился к дяде, когда тот находился в Троицком монастыре. По сообщению летописца, на укоры сторонников разгромленного великого князя он отвечал просто и доходчиво: поступает так, «чтобы ныне вотчины не потерял да матка бы не скиталася по чюжеи отчине»[191].

23 марта Юрий осадил Москву. Город продержался всего неделю. 31 марта москвичи потребовали от воеводы Романа Ивановича Хромого открыть звенигородскому князю ворота и признали его своим государем. На поимку бежавшего Василия Юрий Дмитриевич отправил двух младших сыновей – Дмитрия Шемяку и Дмитрия Красного. Старший, Василий, остался с отцом в Москве.

Сев на отцовский «стол», галичский князь погрузился в пучину дел. Первым делом он взял под свою руку аппарат управления. Оставшиеся в Москве Софья Витовтовна и жена Василия были отосланы под строгий надзор в Звенигород (по другим данным, в Рузу). Получил победитель и великокняжескую казну, а значит, и государственный архив. В то время ценные документы – завещания (духовные или душевные грамоты) и договоры (докончания) – хранились именно в сокровищнице.

Произошедшие изменения в высшем эшелоне власти потребовали признания соседями и родичами. Никто из них не оспорил прав Юрия Дмитриевича на престол, подтвержденных самым убедительным аргументом – военной силой. Заключить с ним договоры и союзы поспешили рязанский князь Иван Федорович, а также племянники – удельные московские князья Иван Андреевич Можайский и его брат Михаил Андреевич Верейский и Белозерский[192]. Наибольший интерес представляет докончание с рязанским государем. В нем оказались отражены изменения во взаимоотношениях между Юрием Дмитриевичем и его союзниками и родичами. Великий князь рязанский теперь именовался не «братом молодшим», а всего лишь «братаничем» – племянником).

Недолгое правление Юрия Дмитриевича ознаменовалось также началом чеканки на московских монетах изображения всадника – «ездеца» (по терминологии того времени.) Копьем тот поражал змия. Предполагают, что «ездец» уже соответствовал Святому Георгию Победоносцу, небесному покровителю Юрия Дмитриевича, а с той поры – и Москвы. На печатях Дмитрия Донского и Василия I изображения всадника встречаются, но как воина, а не святого (без нимба). Эмблемой Василия II стал лев, пожирающий змия[193].

Рис. 16. Печать Василия II на его духовной грамоте 1462 г.

По утверждению А. А. Зимина, использование Юрием Дмитриевичем образа Георгия Победоносца свидетельствует не только об обращении к своему патрональному святому, но и о претензии на единодержавие и о «решимости бороться с ордынцами (змей символизировал Восток)»[194].

Однако правление нового государя оказалось недолгим. Назначить наследника Юрий Дмитриевич не успел, что привело потом к ссоре его сыновей. Сохранилась духовная грамота, но та была составлена, когда Юрий Дмитриевич еще был удельным князем, по предположению публикаторов, около февраля 1433 года, хотя А. А. Зимин датировал эту грамоту временем «между концом июня 1432 – 25 апреля 1433 года»[195]. Юрий завещал своим детям: Василию – Звенигород с волостями, Дмитрию Шемяке – Рузу, Дмитрию Красному – Вышгород, а также Галич и Соль Галичскую «с варницы… опричъ церковных варниц». И всем вместе свою часть Москвы, а также в совместное владение Дмитров и Вятку[196].

Внезапная смерть 5 июня 1434 года оборвала начинания Юрия Звенигородского[197]. Существует озвученная А. П. Синелобовым загадка, «почему фактически управляя в столице, Юрий Дмитриевич не передал власть своим детям».[198] Сам исследователь объясняет это «принципиальным подходом к вопросам престолонаследия, “за которые он сам вел борьбу”»[199]. Вполне возможно, как и другое – смерть пришла слишком внезапно. Ведь Юрий Дмитриевич даже не успел подготовить новое завещание, став великим князем. Вероятно, уже не молодой государь все же рассчитывал, что какое-то время на утверждение прав своих детей, пусть не и не в ранге правителей, но сильных удельных князей, у него еще есть. Но Юрий Дмитриевич сильно ошибался.

После смерти Юрия Дмитриевича со всей активностью в борьбу за московский престол включился его старший сын, Василий Юрьевич. По лествичному праву он не мог претендовать на великое княжение, да и по духовной грамоте отца получал лишь Звенигород и ряд подмосковных сел, а также долю в общих владениях с братьями (см. об этом выше). Хотя в свое время удачно обходили все эти условности и Андрей Александрович Городецкий, лишивший великого княжения старшего брата Дмитрия Переяславского, и Юрий Данилович Московский, у которого в начале XIV века была долгая распря за великое княжение с Михаилом Ярославичем Тверским.

Хуже было другое – Василия Юрьевича не поддержали родные братья. Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный перешли на сторону Василия II. Своему старшему брату они заявили: «Аще не восхоте Бог, да княжит отец наш, а тебя и сами не хотим»[200]. По-видимому, их обоих просто купили.

Шемяке, княжившему в Рузе, обещали Углич и Ржеву, Дмитрию Красному, помимо доставшегося от отца Галича, посулили Бежецкий Верх. И дали их.

Василию Юрьевичу пришлось уйти из Москвы. Куда – сообщения источников разнятся. По Второй Псковской летописи, «побрав злато и сребро, казну отца своего, и градьскыи запас весь», а также пушки, – в Новгород. О том же говорят устюжские и вологодские летописцы[201]. О пребывании Василия Косого в Новгороде сообщают и местные летописи[202]. В Московском летописном своде и Вологодско-Пермской летописи сказано, что он побежал в Ржеву[203]. Видимо, это самые точные сведения, так как во Львовской летописи уточняется: «Князь же велики Юрьевич Василей Косой не возмог стати против великому князю Василью Васильевичю и братьи своей дву князем Дмитрием, князю Дмитрею Шемяке да князю Дмитрею Красному и побежа во Ржеву, а оттоле к Новугороду к Великому, оттоле х Костроме»[204].

В поздней Никоновской летописи сообщается о другом маршруте бегства Василия Косого, отправившегося сначала «с Москвы в Орду»[205]. Эта информация позволила И. Б. Грекову заявить, что вояж низложенного князя не был случаен. В Орде он якобы получил некие «новые инструкции», согласно которым потом и действовал[206]. Но данное утверждение ошибочно и основывается на недостоверной информации. В Орду Василий Косой вряд ли мог тогда пробраться – в Нижнем Новгороде находился Василий II, во Владимире – выступившие против него братья. Соответственно, и ханских инструкций от Улуг-Мухаммеда он получить не мог.

Все летописцы сходятся в одном – Василий Косой пробыл на великом княжении всего месяц и вынужденно ушел, уступая неумолимой силе – всем объединившимся против него родичам. «А князь великий Василий Васильевич пришед, сиде на своей вотчине на великом княжении на Москве»[207].

Не задержавшись в Новгороде, Василий Юрьевич в конце 1434 года ударил по Бежецкому Верху и Заволочью. Там он начал собирать войска для войны с двоюродным братом. Затем уже во главе заметно увеличившейся рати выступил к Костроме. Однако первое сражение выиграли воеводы Василия II. В 1435 году они разбили своего соперника на реке Которость (современная Которосль), правом притоке Волги. В месте слияния этих рек стоит город Ярославль.

Битва произошла 6 января этого года между селами Великим, Козьмодемьянским и Никольским-что-на-Перевозе. Исход боя решил внезапный удар засадного полка великокняжеской рати, смявшего порядки войска Василия Юрьевича.

Рис. 17. Князь Василий Юрьевич Косой. Фрагмент фрески Архангельского собора Московского Кремля, XVII в.

Потерпев поражение, звенигородский князь ушел к Кашину, а затем, пополнив поредевшие полки, двинулся на Вологду. Некоторые подробности произошедших событий сообщает Типографская летопись: «князь Василей бежаша в Кашин мимо Ростов[а]. Князь же великий возвратився сам к Москве, а за нимъ посла на Вологду воеводъ своих со всеми людми, мневъ его тамо бежавша. Ко князю же Василию Юрьевичю в Кашин приела князь великий Борис Александрович Тферской кони и порты и доепгъх, и собрася к нему дружины его 300 человек»[208].

В Вологде Василию Косому удалось захватить врасплох и пленить нескольких воевод Василия Васильевича – боярина Федора Михайловича Челяднина, Василия Михайловича Шею Морозова, Андрея Федоровича Голтяева. От Вологды звенигородский князь пошел на Заозерье – область за озерами Белое, Кубенское, Воже и Лача по реке Кубена. Там находились владения сторонника Василия II Дмитрия Васильевича Меньшого Заозерского. Составитель Типографской летописи указал, что Василий Косой воевать с местным властителем не собирался, а направлялся в Новгород («поиде в Новогородское»)[209]. Но разойтись миром не получилось. У села Устья заозерское войско, которым командовал Федор, сын Дмитрия Васильевича, преградило дорогу полкам звенигородского князя. Очень опрометчиво. Оно было разбито и «много же людей заозерянъ на том бою избьено бысть». Сам Федор Дмитриевич спасся бегством.

Весной 1435 года конфликт Василия II с Василием Звенигородским завершился неожиданным миром. Его ничто не предвещало. На помощь звенигородскому князю пришла вятская рать. Войска стали на Волге друг против друга у Ипатьевского Костромского монастыря. «И нельзе бяше битися им, меж бо их река Кострома, и взяша мир»[210]. Василию Косому пожаловали город Дмитров, он же, в свою очередь, вернул захваченный полон и награбленное добро. Впрочем, по неизвестной нам причине, уже через месяц Василий Юрьевич отослал великому князю разметные грамоты и выступил в поход, уйдя в Кострому, служившую ему надежным тылом. Туда же была вызвана и союзная вятская рать. Как только она пришла на соединение с полками звенигородского князя, тот устремился к Галичу и овладел городом. 1 января 1436 года он осадил Устюг, где едва не был убит врагами. Осада продолжалась 9 недель и закончилась взятием города «на целованье» – жителям обещали не расправляться с ними, если сдадутся. Несмотря на это в Устюге произошли казни – Василий мстил за устроенное на него покушение. В числе убитых оказались воевода князь Глеб Иванович Оболенский и владычный десятинник Иев Булатов. Погибло и много простых устюжан, которых победители «иных вешал[и], иных секл(и]»[211].

Зимой разразился второй «свадебный скандал» – Дмитрий Шемяка приехал в Москву, чтобы пригласить Василия II на свое венчание с Софьей, дочерью князя Дмитрия Заозерского. Свадьба должна была состояться в его новой столице Угличе. Но великий князь на приглашение ответил арестом и заточением двоюродного брата в Коломне, «а пристав у него [был] Иван Старков, а наместник на Коломне [был] он же»[212].

После пленения Дмитрия Шемяки его двор («братни дворяне пятьсот человек») с воеводой Акинфом Борисовичем Волынским ушел к Василию Юрьевичу, заметно усилив собранное им войско[213]. Звенигородский князь двинулся навстречу врагу, Василию II, войско которого вступило в Ростовскую землю. Похоже, он не знал, что на соединение с московским государем прибыл литовский князь Иван Друцкий по прозвищу Баба со своим полком [214]. Битва произошла 14 мая 1436 года на реке Черехе, у села Скорятина. Не надеясь на собственные силы, Василий Юрьевич пустился на хитрости: желая «искрасти великою князя», он предложил перемирие до утра. Великий князь согласился и распустил своих ратников «кормов деля» (на заготовку провианта)[215]. Василий Косой хотел воспользоваться этим и атаковать противника. Но московская сторожа вовремя предупредила Василия Васильевича и его воевод о возможном нападении, и великокняжеские полки успели приготовиться к сражению. Примечательно, что в критический момент великому князю пришлось самому трубить в сигнальный горн, призывая воинов собираться вокруг него[216]. Василий Юрьевич был разбит, пытался бежать, воеводы Борис Тоболин и князь Иван Друцкий настигли его, схватили и привели к Василию II. Тот распорядился отправить пленника в Москву. Но в это время к великому князю пришла весть, что отряд вятчан, до того направленный Василием Юрьевичем на Ярославль, в устье реки Туношны разбил войско князя Александра Федоровича Брюхатого и пленил его. Тогда Василий Васильевич, придя в ярость, приказал выколоть двоюродному брату глаз (по другой версии – оба). Возможно, именно после этого Василий Звенигородский и получил прозвище «Косой». Вятские военачальники, служившие Василию Юрьевичу и попавшие в плен вместе с ним, были казнены – воеводу Дятла в Москве повесили, а Семена Жадовского «в Преславли чернь мужики ослопы (дубинами. – В. В.) убили»[217]. Политическая карьера Василия Юрьевича закончилась. Умер он в заточении десять лет спустя – в 1447/1448 годах, всеми уже забытый [218].

Одержанная победа, по-видимому, успокоила московского государя, и тот выпустил из заточения Дмитрия Шемяку. Сначала ему было разрешено жить «по-простому» в Коломне, затем в своем уделе.

На время ситуация в Московском княжестве нормализовалась. Обострилась она и вновь стала критической из-за конфликта Василия II с ханом Улуг-Мухаммедом.

Битва русских войск с татарами под городом Белёвом 1437 года привлекала и привлекает внимание исследователей – как русских, так и татарских. Понятно, почему – следствием случившегося тогда разгрома стало умножение бедствий великого князя Василия Васильевича (Василия Темного) и образование нового татарского государства – Казанского ханства.

Несмотря на обилие работ по данной теме, к консенсусу исследователи так и не пришли. Прошлые и продолжающиеся дискуссии выявили ряд проблемных задач, основными из которых являются:

– определение резонов, побудивших московского великого князя Василия II начать военные действия против ордынского хана Улуг-Мухаммеда, ничем в ту пору ему не угрожавшего – наоборот, искавшего союза и поддержки. Спустя годы в аналогичной ситуации Василий Васильевич примет сына этого хана Касима и наделит владениями в Мещере, где и возникнет вассальное от Москвы Касимовское ханство.

– выяснение численности войск, участвовавших в сражении под Белёвом. Единственный источник, в котором сообщается о количестве русских и татарских воинов, это «История о Казанском царстве» (также известная и как «Казанский летописец», «Казанская история»)[219], памятник поздний и весьма пристрастный. Еще великий русский историк Соловьев метко назвал эту историческую повесть «источником очень мутным»[220]. Действительно, многие сведения, содержащиеся в «Истории о Казанском царстве», сомнительны или искажены, но полностью отбрасывать эту информацию не следует. Это понимают и самые пристрастные скептики.

– установление причин даже не неудачи, а полного разгрома русского войска в злополучном сражении под Белёвом.

Когда-то именно ордынский «царь» Улуг-Мухаммед помог Василию одолеть дядю Юрия и закрепить за собой великое княжение. Очевидно, в ответ он надеялся на поддержку московского князя в борьбе с выступившими соперниками – Кичи-Мухаммедом (внуком хана Тимур-Кутлуга) и Сеид-Ахмедом (по-видимому, сыном Тохтамыша, ставленником великого князя литовского Свидригайло). Призрак «Великой замятии» ожил и загулял тогда по «Дикому полю». Василий II, не зная, чем кончится ханская вражда, платил дани всем троим. В итоге разбитый своим главным врагом Кичи-Мухаммедом Улуг-Мухаммед вынужден был бежать. В 1437 году он попытался укрыться в литовском тогда городке Белёве. От московского государя, по-видимому, враждебных действий хан не ждал. Но, несмотря на оказанные некогда Улуг-Мухаммедом услуги, Василий II решил выступить против недавнего властителя. Составитель «Истории о Казанском царстве» винил в произошедшем советников (бояр) великого князя, внушавших ему: «яко егда зверь утопает, тогда его и убити спешаху; аще ли выпловет, то многих сокрушит и уязвит…»?[221]. Аллегория понятная, но неточная. В данном случае зверь не тонул, а был загнан в угол, оттого став отчаянным, бесстрашным и очень-очень опасным для самоуверенного загонщика. В любом случае великий князь последовал совету своих бояр. Похоже, он и сам считал, что сможет безнаказанно уничтожить попавшего в беду ордынского властителя. Есть и другие объяснения поступку московского государя. Советский историк А. А. Зимин полагал, что действия Василия II были связаны с важностью этой территории для Москвы, «как в стратегическом отношении (Белев прикрывал русские границы на юге), так и в экономическом (Ока была важнейшей для нее торговой артерией)»[222]. С. Л. Кинёв, наоборот, утверждал: Василий II поступил так из-за личной обиды на хана (по версии этого историка, Улуг-Мухаммед не дал ему великого княжения в 1433 году)[223]. Д. А. Селиверстов полагал, что к роковому решению атаковать войско хана под Белёвом московского государя подтолкнул нажим со стороны новых претендентов на власть в Орде – Кичи-Мухаммеда (у Селиверстова – Кучук-Мухаммед) и Сеид-Ахмеда[224]. Р. А. Беспалов связал поступок Василия II с нападениями татар на рязанские места, что и вызвало недовольство великого князя и желание покарать засевшего в Белёвском уделе захватчика[225].

Хан же от московского государя, по-видимому, враждебных действий не ждал. Но, похоже, готовился к худшему, укрепляя свой лагерь. И оказался прав. Осенью 1437 года Василий II отправил к Белёву войска. Командование великий князь поручил двоюродным братьям Дмитрию Шемяке и Дмитрию Красному, еще не забывшим обиды на хана за пренебрежение правами их отца. Братья повели с собой «и прочих князей множество, с ними же многочисленные полки»[226]. 5 декабря 1437 года под стенами занятого татарами Белёва произошло большое сражение, неожиданно закончившееся сокрушительным поражением великокняжеской рати [227].

Теперь поговорим о численности сразившихся армий. Как сказано выше, это предмет давней дискуссии историков. Автор (или авторы) «Истории о Казанском царстве» отмечали, что после всех неудач и предательств у Улуг-Мухаммеда осталось «разьве 3 тысящи всех и ис тех (единая) тысяща вооруженных»[228]. Впрочем, тот же автор указывал, что в битве участвовали 3000 татарских воинов[229]. Видимо, все же вооруженных. Данные весьма сомнительные, учитывая, что в 1439 году летописец отмечал, что Улуг-Мухаммед, совершивший «безвестно» набег на Москву, пришел к городу «со многими силами»[230]. Позже, в 1445 году, только в войске двух его сыновей (Махмутека и Якуба) насчитывалось 3500 воинов. Несомненно, у самого Улуг-Мухаммеда и у еще одного его сына Касима оставались личные войска – вряд ли меньшей численности, скорее даже большей. В этой связи следует учитывать тот факт, что в 1433 году Улуг-Мухаммед отправил на помощь союзнику, литовскому великому князю Свидригайле, десятитысячный тумен под командой своих близких родичей, включая и сына Махмутека[231] (по другим сведениям, это были 12 тысяч воинов[232]). Остававшееся с ханом войско вряд ли уступало отправленному в поход, вероятнее – превосходило его. Но стоит учитывать, что эмир Хайдар – один из военачальников, командовавший высланными в Литву силами, позже изменил Улуг-Мухаммеду, уведя своих людей (по подсчетам Б. Р. Рахимзянова, – 3 тумена, около 30 тысяч воинов[233]), и безусловно, численность ханской армии сократилась. Сказался и уход другого видного татарского командира Науруз-бия (сына Едигея) к Кичи-Мухаммеду[234]. Но даже в этом случае под рукой отступившего к Белёву хана вряд ли было менее 1 0 тысяч воинов. Но и ненамного больше. В этой связи предположение об имеющихся у Улуг-Мухаммеда значительных силах (как утверждал В. Д. Димитриев – не менее 40 тысяч татарских воинов[235]) вряд ли достоверно.

Не менее сложно определить численность русской армии. По сообщению «Истории о Казанском царстве», Василий II отправил против Улуг-Мухаммеда «брата своего, князя Дмитрия Галичского, а прозвищем Шемяка, а с ним вооруженных вой 20 000, и посла оба князя Тверския и Рязанския, а с ними по 10 000 своих вой и всех вой 40 000»[236]. Эти данные выглядят еще фантастичнее, если учесть, что в том же источнике сказано о наличии в татарском войске «разьве 3 тысящи всех и ис тех (единая) тысяща вооруженных»[237]. К тому же, вряд ли Дмитрий Шемяка мог привести под Белёв 20 тысяч воинов. Его двор – личная дружина – насчитывала 500 дворян[238]. В своих военных предприятиях князь использовал ополчения северорусских городов, но вряд ли они отправились к Белёву. Тот факт, что союзным войском командовали вовсе не Дмитрий Юрьевич и его люди, а великокняжеские путные бояре В. И. Собакин и А. Ф. Голтяев[239], свидетельствует о подчиненном (фактически, а не номинально) положении Шемяки. Видимо, московское войско было вполне сопоставимо с татарским, и если превосходило его численностью, то ненамного. Под началом Шемяки, Собакина и Голтяева было около 12–15 тысяч воинов.

Что предшествовало сражению и как оно проходило? Уходя от врагов, других ордынских ханов, Улуг-Мухаммед добрался до верхнеокского городка Белёва. Б. Р. Рахимзянов полагал, что он собирался начать здесь «сбор сил для дальнейшей борьбы за сарайский престол»[240]. Вполне возможно. Улуг-Мухаммед уже терял власть, уходил от врагов, но возвращал власть над Ордой.

Достигнув Белёва, татары расположились не в самой крепости, а в походном лагере, при этом хорошо защищенном. Готовясь к сражению, они возвели вокруг своего стана стены из сплетенного хвороста, которые заполнили снегом, политым ледяной водой[241]. Отметим, что овладеть этим лагерем русское войско так и не сумело. А первоначальный успех оказался эфемерным – в начале Белёвской битвы московские рати смогли обратить передовые отряды Улуг-Мухаммеда в бегство и даже прорвались в татарский укрепленный лагерь, видимо, преследуя бегущих. Но, как оказалось, бегство было всего лишь хитрым маневром искушенного в военном деле противника[242]. Пока одни татарские сотни отвлекали московские полки и их союзников ложным отступлением, другие неожиданно ворвались в Белёв и заняли его. Затем враги атаковали главные русские силы и разгромили их. В бою под Белёвом погибли воеводы Андрей Константинович Шонуров[243], князь Федор Тарусский, Андрей Иванович Лобан Ряполовский (Стародубский), Микита Туриков, Семен Остфьевич Горсткин, Кузьма Порховский, Иван Кузьминский, Андрей Хоробров, Дмитрий Иванович Кайса[244]. В татарском укрепленном городке погибли еще два воеводы – Петр Кузьминский и Семен Волынец, прорвавшиеся «до половины» ордынского стана, но не поддержанные другими штурмующими[245]. Воспользовавшись растерянностью противника, войско Улуг-Мухаммеда перешло в наступление и разгромило рати великого князя. Досаднее всего тот факт, что перед сражением, «убоявся виде многое множество полков русских»[246], хан через своих послов предлагал Василию II мир и обещал избавить Москву от уплаты дани: «даст ми богъ, буду на царстве и доколя буду жив, дотоля ми земли Русские стеричъ, а по выходы ми не посылати, ни по иное, ни по чтоб[247]. Улуг-Мухаммед даже был готов прислать в заложники одного из своих сыновей Мамутека (Махмутека) и других знатных ордынцев. Однако воеводы великого князя, уверенные в победе, приняли решение атаковать противника, и жестоко просчитались. Возможно, дело не обошлось без измены: в одной из Устюжских летописей упоминается некий Григорий Протасьевич (Протасьев), сообщивший неприятелю, когда лучше напасть на русские полки [248]. В Львовской летописи он назван боярином (литовским, так как был мценским воеводой), обещавшим действовать вместе с русскими князьями, но вместо этого ставшим «с татары на рустии воины»[249]. С.М. Соловьев именно его винил в поражении московского войска, достаточно красочно описав произошедшее: «Причиною этого бегства (русских полков. – В. В.) был литовский мценский воевода Григорий Протасьев, присланный своим князем на помощь москвичам; он передался на сторону хана и начал говорить московским воеводам: “Великий князь мой прислал ко мне приказ, чтоб я не бился с ханом, а заключил с ним мир и распустил полки”. Когда московские воеводы приуныли от этого объявления, Протасьев послал ночью к хану, чтоб тот утром нападал на московскую рать. Утро, как нарочно, было мглистое, и русские сторожа не видали, как татары вышли из города и напали на московские полки; Протасьев побежал прежде всех, крича: “Беги! беги!” – и все в ужасе побежали за ним»?[250].

Рис. 18. Переговоры московских послов с ханом накануне Белевского сражения. Миниатюра из «Истории о Казанском царстве». ОР РГБ. Ф. 173. № 98. Л. 16

Рис. 19.Белевское сражение 1437 г.

Миниатюра из «Истории о Казанском царстве». ОР РГБ.

Ф. 173. № 98. Л. 18

О серьезности проступка мценского воеводы свидетельствует обрушившаяся на него кара. Не сразу, но спустя два года за вероломство в сражении под Белёвом по приказу ничего и никого не забывавшего Василия II Григория Протасьевича схватили и ослепили[251]. Случилось это в 1439 году.

И. Б. Михайлова причиной поражения считает «несогласованность действий русских подразделений войска, его недостаточная мобильность и оперативность»[252]. Источники это умозаключение подтверждают. Но исследовательница также полагала, что отмеченные недостатки военной организации пришедшего к Белёву русского войска были присущи общинным ополчениям северных городов, приведенным Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным[253]. В действительности же в составе русской рати находились и московские полки под началом великокняжеских воевод боярина Василия Ивановича Собакина и Андрея Федоровича Голтяева. Именно они вели переговоры с посланцами Улуг-Мухаммеда, и именно они отвергли предложенный ханом выгодный мир[254]. По-видимому, Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный были лишь номинальными, как станут говорить позже – титульными воеводами, а приведенные ими полки – по сути небольшими отрядами из дворов-дружин. Северным русским ополчениям на южном пограничье делать было нечего.

Подводя итоги Белёвского сражения, следует признать, что, несомненно, какие-то потери понес и противник. В сражении были убиты «зять царев и татар много». Однако эти жертвы себя окупили сполна и не стали фатальными. Войско Улуг-Мухаммеда сохранило боеспособность и продолжало вести активные военные действия, но уже на территории Московского государства, нанося его населению тяжкий урон и потери, которых можно было избежать, не решившись Василий II отправить свои рати в этот поход[255].

Дальнейшие действия Улуг-Мухаммеда интерпретируются по-разному. Историкам трудно определить, насколько достоверны летописные сообщения о них. Н. С. Борисов просто фиксирует расхождение имеющихся сведений, отмечая, что «согласно некоторым источникам, после победы под Белевом Улу-Мухаммед пошел по Оке к Волге. Там он обосновался несколько выше устья Камы. Некоторые историки считают этот эпизод началом Казанского ханства. Другие полагают, что хан никуда не уходил из полюбившегося ему Белеса»[256]. Какую версию историк считает более вероятной, не сообщается. По-видимому, до 1439 года Улуг-Мухаммед пребывал вблизи юго-западных русских рубежей. Оттуда, пополнив свое войско, он и двинулся на Москву. Только после этого набега хан направился на восток. Возможно, из-за активизации в этом регионе своего противника Кичи-Мухаммеда. В 1442 году его войска совершили нападение на Рязанское княжество и мордовские земли, захватив большой полон[257]. Видимо, появление многочисленной вражеской армии и вынудило Улуг-Мухаммеда уходить. Хан выступил сначала к Нижнему Новгороду, а, захватив его (как полагает Н. Н. Грибов, осенью 1444 года[258]), зимой двинулся к Мурому, взял Гороховец, где погиб воевода Александр, сын Ивана Константиновича[259]. Московские воеводы в Нижнем Новгороде, где тогда были две внутренние крепости, еще полгода удерживали одну из них, находившуюся в версте от «старого» города, на правом берегу Оки[260]. Но потом покинули и ее, по-видимому, исчерпав все возможности сохранить крепость. Заняв Нижний Новгород, Улуг-Мухаммед почти год оставался там, но затем ушел в Курмыш. В Нижнем хан посадил княжить Данилу Борисовича[261]. Его ставленник происходил из рода нижегородско-суздальских князей, некогда владевших этим городом. Данила Борисович был уже стар – ему шел восьмой десяток лет, и никакой опасности ни для кого не представлял[262]. Об этих событиях, непосредственно предшествовавших Суздальской военно-политической катастрофе 1445 года, подробнее поговорим ниже.

Как уже было сказано, в 1439 году, 3 июля, войско Улуг-Мухаммеда «безвестно» пришло к Москве. Застигнутый врасплох Василий II предпочел уйти за Волгу. Оборонять стольный град он оставил князя Юрия Патрикеевича[263]. Хан осаждал город десять дней, пожег посады, монастыри, «зла много учини земли Русской». Затем ушел от Москвы с множеством пленных. На обратном пути татары выжгли Коломну «и людей множество плени, а иных изсеклъ»[264]. Вернувшийся из Заволжья Василий Васильевич даже не смог жить в Москве, «бе бо посады пождьжены от татар и люди посечены, и смрад велик от них»[265]. Остаток лета и осень великий князь провел в Переяславле-Залесском и Ростове. Восстанавливать разрушенную столицу Василий II поручил Дмитрию Красному (Меньшому). А вот его старший брат Шемяка, видимо, доверием великого князя не пользовался. Более того вызывал у Василия Васильевича желание поскорее избавиться от него. А желания свои московский государь предпочитал исполнять как можно быстрее. Война между Василием Васильевичем и Шемякой началась, как только были устранены последствия татарского нападения. Наладить жизнь в столице и опустошенных землях удалось только к концу 1441 года. Тогда в Москве и вспомнили о галичском смутьяне.

Несмотря на сохранявшуюся угрозу повторного нападения Улуг-Мухаммеда, Василий II своего намерения устранить последнего брата-соперника Шемяку (Дмитрий Красный умер 22 сентября 1440 года, по другим сведениям, 22 сентября 1441 года) не оставил. Похоже, теперь великий князь желал этого даже больше. Зимой 1441/1442 годов в Москве решили нанести быстрый удар по врагу, захватив Углич и пленив пребывавшего там галичского князя. Хитрый план не удался. Дьяк Иван Владимирович Ирежский по прозвищу Кулудар известил Дмитрия Юрьевича о готовящемся нападении. Получив это сообщение и не успевая собрать войска, Шемяка ушел в Бежецкий Верх[266]. Великий князь преследовал бегущего противника до села Киясово, после чего из-за наступившей распутицы весной 1442 года прекратил поход и вернулся в Москву, распустив своих воинов по домам[267]. Тогда же уличенного в измене Ивана Кулудара Ирежского было приказано лишить дьячества и бить кнутом «по станам водя». Действия Василия II имели ряд последствий. На сторону Шемяки решил перейти возмущенный ими Иван Андреевич Можайский. Дьяк Кулудар Ирежский был его минестериалом[268]. Чтобы не допустить усиления врага, московский государь поспешил пожаловать колеблющемуся двоюродному брату богатый Суздаль. Этим остался недоволен уже Александр Васильевич Чарторыйский, до того правивший и кормившийся с Суздаля. Князь ушел к Шемяке, заметно усилив его войска. Объединившись, они выступили на Москву и добрались до Троице-Серги-ева монастыря, но пройти дальше не смогли. Встретивший галичское войско игумен Зиновий запретил его командирам воевать дальше. Более того, отправился с Шемякой и Чарторыйским в Москву и договорился с Василием II о прекращении вражды. Был заключен договор, по которому за Дмитрием Юрьевичем остались Углич, Галич, Ржев и Руза с Вышгородом-на-Яхроме. Великому князю отошли Звенигород, Дмитров и Вятский край (в Вятку Шемяка обязался не вступаться)[269]. Чарторыйского направили наместником в Псков. Примирение, как полагает Н.С. Борисов, было искренним, но снова недолгим[270].

Рис. 20. Благоверный князь Дмитрий Юрьевич Шемяка.

Роспись Парадных сеней Государственного исторического музея. Артель Фомы Гавриловича Торопова. 1883

В конце 1444 года была одержана победа на другом рубеже. Войско одного из чингисидов «царевича» Мустафы-султана, пришедшее пограбить рязанские земли, разбили великокняжеские воеводы Василий Иванович Оболенский-Косой и Андрей Голтяев. Кем был этот татарский предводитель – загадка. Д. М. Исхаков и Б. Р. Рахимзянов полагали, что сыном Улуг-Мухаммеда, отправленным собирать дани в Рязанской земле, отмечая, что в Никоновской летописи Мустафа назван сыном «царя Казанского»[271].

Примечательно, что собственно рязанские войска в военных действиях не участвовали. Упомянутые в летописях рязанские казаки, помогавшие московским ратным людям уничтожить татар, – вольные люди, не подчинявшиеся никому из князей. Неизвестно, чем татарский «царевич» досадил Василию Васильевичу, но тот в числе прочих полков направил против него и свой «двор» – дружину. Сражение произошло к юго-востоку от Переяславля-Рязанского, на реке Листани (современная Листвянка), южнее Ольгова Успенского монастыря. Воспользовавшись сильными морозами, русские войска с помощью мордовских лыжников и рязанских казаков настигли и окружили татар на лесистом холме между селами Турлатово и Астромино. «И бысть им бой велик и силен зело на речке на Листании и начагиа одолевати христианя… и много татар избигиа». Из-за непогоды разить врага из луков было невозможно («от великаго мраза и студени великиа и ветра и вихра луки их и стрелы ни во что же бы/ша; снези бо бяху велици зело»[272]). Враги бились в рукопашную. В этом сражении погиб и сам царевич Мустафа. Впрочем, понесли потери и русские войска. Видимо, немалые, так как среди павших оказался коломенский наместник Василий Иванович Лыков по прозвищу Жук, командовавший Передовым полком[273]. Кровавая битва на Листани стала боевым крещением известного в дальнейшем воеводы Федора Басенка, показавшего себя с лучшей стороны[274].

Рис. 21. Битва на Листани. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Продолжилась война с Улуг-Мухаммедом, действовавшим в привычной манере – наступательно и быстро. Зимой 1444/1445 годов его войско выступило из Нижнего Новгорода и двинулось к Мурому. Город был осажден в январе 1445 года, сразу после праздника Крещения[275]. Тогда же татарские отряды действовали под Гороховцом, разорили крепостицу Лух[276]. Навстречу противнику выступили все князья, сплотившиеся на тот момент вокруг Василия II. Местом сбора великокняжеской рати стал Владимир. Свои полки привели туда князь Галичкий и Углицкий Дмитрий Юрьевич Шемяка, Иван Андреевич Можайский, Михаил Андреевич Белозерский, Василий Ярославич Серпуховской. В поход войска выступили после Крещения (6 января 1445 года)[277]. Узнав о приближении большой русской армии, Улуг-Мухаммед ушел к Нижнему Новгороду. Догнать его главные силы не удалось, но отдельные загонные татарские отряды были настигнуты под Муромом и Гороховцом. Часть налетчиков уничтожили, часть – пленили. Среди последних оказались некоторые командиры: Ихмуть-мурза и князь Азбердей Миширеванов[278]. Потери были и среди русских воинов. В числе павших, как уже отмечалось выше, летописцы назвали воеводу Александра Иванова сына Константиновича, убитого попавшей в рот стрелой [279]. Он погиб под Гороховцом, у острова Ореховец, напротив устья Клязьмы у ее впадения в Оку[280].

Впрочем, военные действия продолжались. Оставаясь в Нижнем Новгороде, Улуг-Мухаммед выслал в поход против великого князя сыновей, Мамутяка и Якуба. Историк Н. С. Борисов почему-то решил, что Улуг-Мухаммед «скучая бездельем в своей пропавшей гарью нижегородской ставке… решил развлечься войной»[281] и потому отправил детей в набег на владения Василия II. Странное и нелогичное утверждение – скукой маялся хан, а развлекаться отправились Мамутяк и Якуб. В действительности их поход – эпизод тянувшейся с Белёвского побоища войны.

В Москве узнали о вторжении врага, и Василий II стал действовать. «Заговев Петрово говение» (то есть встретив начало Петрова поста; говение выпало тогда на 23 мая)[282] во главе войска он выступил против татар, уже вторгшихся во владимирские и суздальские места. Но столкновение с ними закончилось еще одним страшным поражением великого князя в битве под Суздалем 7 июля 1445 года.

Русские полки двигались медленно, и только через месяц, пройдя 190 верст, войско добралось до Юрьева-Польского. Там 29 июня великий князь отметил день Петра и Павла. В Юрьеве к нему пришли с остатками своих отрядов нижегородские воеводы Федор Долголядов и Юрий Драница. Они оборонялись в Новом городе под Нижним Новгородом после захвата «Старого» Нижнего Новгорода Улуг-Мухаммедом. Теперь же, спустя полгода, исчерпав все возможности, Долголядов и Драница ночью тайно подожгли крепость и ушли, «град зжегше, понеже бо изнемогоша з голоду»[283].

Из Юрьева-Польского Василий Васильевич отправился к Суздалю, куда прибыл 6 июля 1445 года. Лагерь великий князь приказал разбить на берегу реки Каменки, недалеко от Спасо-Ефимьевского монастыря. Тогда же был устроен «всполох» – подан сигнал к бою, своего рода учебная тревога.

Результаты ее оказались удовлетворительными. Войско было готово к сражению. Уже вечером, на исходе дня, к московской рати присоединился прибывший из Владимира полк Алексея Игнатьевича Жеребцова. В. В. Пенской полагает, что в нем насчитывалось 500 воинов (на основании сообщения Софийской второй летописи, что в русском войске до прихода воеводы Жеребцова числилось около тысячи воинов, а после соединения с владимирцами – 1500)[284]. Исследователь считает, что это был владимирский городовой «полк»[285]. Но в летописи, на которую он ссылается, сказано, что Алексей Игнатьевич пришел к Василию II «с полком своим»[286]. Видимо, речь идет все же о части великокняжеского войска, возможно, и двора, прикрывавшего Владимир от возможного татарского нападения, потом же спешно вытребованного на соединение с главными силами. В пользу нашего утверждения свидетельствует то, что Владимир потом татары взять не смогли. Видимо, городовой полк остался на месте и смог отстоять крепость.

Вообще вызывает сильное сомнение, что столь малочисленная рать (1500 воинов) могла выйти на открытый бой с татарским войском (3500 воинов). Даже менее осторожный, чем Василий II, военачальник в таком случае укрылся бы за стенами либо Суздаля, либо того же Спасо-Ефимьевского монастыря. Впрочем, быть может, великий князь и его воеводы не имели точных сведений о противнике. Так как накануне сражения переусердствовали с хмельными напитками на пиршестве, о чем вполне определенно сообщают летописи («и пиша долго ночи»[287]). Но даже тогда уже в начале боя неравенство сил сказалось бы и вынудило русское командование не контратаковать неприятеля, а отойти под защиту крепостных стен. 1500 воинов, с нашей точки зрения, – государев двор, часть собранного под его знаменами войска. Напомним, что даже у Шемяки двор насчитывал не менее 500 человек[288]. Городовые дети боярские участвовали в походах и сражениях, но дворовыми служилыми людьми не считались, являясь, собственно, кадровым резервом для княжеского двора-дружины[289].

Суздальская битва произошла у Спасо-Ефимьевского монастыря на берегу реки Нерли. Вероятно, как и в Белёвском сражении, превосходство было на стороне русских войск – поначалу им удалось потеснить противника. Отряды «царевичей» Мамутяка и Якуба, сыновей Улуг-Мухаммеда, стали отступать. Но, вероятно, бегство врага было ложным – чтобы заманить русских под удар засадников. Эта хитрость вполне удалась. В московском войске произошел полный разлад: одни воины «погнаша по них» (ордынцев. – В. В.), другие – «сами побегоша», третьи – «начата уже избитых татар грабити»[290]. В этот момент противник и ударил по начавшим преследование и потерявшим строй полкам великого князя. То, что произошло далее, нельзя назвать иначе как военной катастрофой или полным разгромом великокняжеской рати. В битве русские потеряли почти весь командный состав: Иван Андреевич Можайский и Василий Ярославич Серпуховский были ранены и бежали с остатками своих войск. Под Иваном Можайским убили коня; князя спасло то, что нашелся другой скакун, на котором он смог уйти с поля боя[291]. А вот сам Василий II, по сообщениям московских летописцев, сражавшийся мужественно и получивший несколько ран, вместе с Михаилом Андреевичем Верейским попал в плен к Мамутяку и его брату. Впрочем, о героизме великого князя, как уже было сказано, мы знаем только со слов весьма благосклонных к нему московских летописцев. Даже биограф Василия II Н. С. Борисов высказал сомнение в их достоверности, полагая, что рассказ о подвигах своего государя должен был «хоть как-то скрасить тягостное впечатление от поражения»[292]. Во всяком случае, о страданиях великого князя от полученных ранений в источниках ничего не говорится.

Рис. 22. Битва под Суздалем. 1445 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Рис. 23. Пленение Василия II в битве под Суздалем. Миниатюра из «Истории о Казанском царстве». ОР РГБ. Ф. 173. № 98. Л. 22

Ордынцы Мамутяка потеряли в Суздальском сражении около 500 человек – седьмую часть своего войска. Но боеспособности оно не утратило. Ведь татарским воинам посчастливилось одолеть армию великого князя, а самого его пленить.

После столь крупной победы торжествующие татары ворвались в Суздаль и три дня грабили его. Все это время пленный великий князь содержался в также захваченном врагом Спасо-Ефимьевском монастыре. Там с него сняли нательные кресты, которые победители отослали в Москву матери и жене Василия Васильевича – зримое свидетельство их триумфа. Повез горестные трофеи татарин Ачисан[293], доставивший их прямо в Москву. Полученное известие повергло в ужас не только Софью Витовтовну и Марью Ярославну, но и весь город. Надо думать, вручение крестов пленного государя произошло публично и скрыть случившуюся катастрофу было невозможно… Как отметил еще Николай Михайлович Карамзин, «Москва видала ее правителей и в злосчастии и в бегстве, но никогда не видала в плену»[294]. Теперь же эта беда случилась…

После трехдневной передышки, оставив опустошенный Суздаль, татары двинулись на Владимир, перейдя через Клязьму. Однако местные жители успели подготовиться к обороне, и враги не рискнули осаждать город, ограничившись грабежом предместий. Затем Мамутяк и Якуб вернулись в Муром, а оттуда ушли к отцу, в Нижний Новгород, уводя с собой и пленного великого князя[295].

Несчастья того страшного года усугубились большим пожаром в Москве, произошедшим 14 июля 1445 года, когда рассыпались пеплом не только деревянные дома и строения, но и, по свидетельству летописца, «церкви каменные распадошася, и стены градные каменные падоша во многих местах»[296]. Погибли тогда в огне и задохнулись около 1500 человек[297]. Перепуганные княгини Софья Витовтовна и Мария Ярославна с детьми и ближними боярами бежали в Ростов. Покинули город и другие знатные люди.

Столица выгорела через неделю после злосчастной Суздальской битвы. Большое количество жертв пожара объясняется тем, что в Москве скопилось значительное число беженцев, укрывшихся за крепкими стенами от вражеского нашествия. В этой непростой обстановке мог случиться и едва не случился настоящий бунт. Городским властям пришлось использовать силу, чтобы прекратить панику и волнения[298].

Тем временем, взяв с собой плененных князей – Василия Васильевича и Михаила Белозерского, хан перебрался в город Курмыш (25 августа 1445 года)[299]. Эта русская крепость, возведенная на границе Нижегородской земли, была выбрана Улуг-Мухаммедом новой временной столицей[300]. На Руси тем временем произошли важные изменения. После пленения Василия II старшим в роду московских князей стал Дмитрий Юрьевич Шемяка – именно он, несомненно, планировал занять Москву, приняв власть в государстве. К нему в Углич из Курмыша был направлен ханский посол Бегич[301]. Татарского вельможу встретили с великими почестями. Похоже, они с князем смогли обо всем договориться. Обратно с Бегичем в Курмыш отправился доверенный человек Шемяки, дьяк Федор Дубенский. Но неподалеку от Мурома Бегича убили по приказу местного воеводы Василия Ивановича Оболенского. Понимая, что одолеть сильный татарский отряд, сопровождавший послов, не выйдет, князь использовал хитроумный ход – отправил в лагерь Бегича много хмельного меда. После этого муромлянам оставалось лишь выкрасть татарского вельможу и утопить его в Оке. Дубенский уцелел и потом спокойно служил уже Василию II. Из-за этого Н. С. Борисов предположил, что он, подкупленный москвичами, стал соучастником похитителей[302]. В расправе с Бегичем потом обвинили именно Шемяку. Так оперативно устранили угрозу союза Дмитрия Юрьевича и Улуг-Мухаммеда.

Но еще до этого факт переговоров Шемяки с посланцем хана не мог не встревожить сторонников плененного Василия Васильевича, которые предприняли дерзкую попытку вызволить своего государя. Ей руководил литовский пан Юшко Драница осенью 1445 года. Во главе собранного им отряда он отправился к Курмышу вызволять великого князя, но опоздал – Улуг-Мухаммед уже отпустил пленника[303]. Дранице осталось лишь, плача, припасть к ногам Василия Васильевича и предложить тому вернуться на его кораблях (прибывший отряд размещался на речных судах). Но освобожденный великий князь отказался – «не восхоте, поиде конми к Мурому»[304]. По-видимому, татары, сопровождавшие его на Русь для принятия оговоренной дани, не хотели выпускать московского государя из зоны контроля.

На изменение ситуации в ставке Улуг-Мухаммеда, несомненно, повлияла полученная Василием II информация о начавшихся переговорах хана с Шемякой. Опасность побудила пленного московского государя стать максимально сговорчивым. В итоге великий князь смог договориться с Улуг-Мухаммедом и за значительный выкуп получил свободу и дозволение вернуться на Русь. Сопровождали его 500 ордынцев, приставленных для надзора за князем, часто нарушавшим свои обязательства.

Точная сумма отпускной платы неизвестна и в ряде летописей не называется. В них уклончиво говорится: «дати ему с себе окуп, сколько может»[305]. В других указаны 200 тысяч рублей [306]. Но эти данные явно нереальны, так как собрать в те годы такую сумму было просто невозможно. Большее доверие вызывают сведения псковских летописей, в которых сообщается: «и князь великии Василеи Васильевич выиде из Орды на окуп в рождественное говение, посулив на собе окупа от злата и сребра и от портища всякого и от коней и от доспехов пол 30 тысящ»[307], то есть 25 тысяч рублей. Но и это неслыханная сумма. Впрочем, она, по-видимому, достоверна. Эти сведения подтверждает интересное сообщение В. Н. Татищева, работавшего с источниками, не дошедшими до наших дней, и сохранившего, пусть даже и несколько искаженно, содержавшуюся в них информацию. Историк сообщает, что во время обыска, проведенного по приказу Дмитрия Шемяки в палатах схваченного Василия II, было найдено «обязательство выплатить Улуг-Мухаммеду 5 тысяч рублей и ежегодной дани по два рубля “со 100 голов”»[308]. Недавно уникальную информацию Татищева проанализировал Н. С. Борисов, пришедший к выводу, что она вполне достоверна[309]. В таком случае достаточно вероятна достоверность данных именно Псковских летописей, в которых говорится о 25 тысячном выкупе – 5 тысяч за освобождение из плена самого великого князя, а 20 тысяч – репарационная дань с 1 миллиона человек, которые жили тогда на землях, подвластных московскому государю (указание на выплату 2 рублей «со 100 голов» и дает 20 тысяч с миллиона человек; это, видимо, близкая к реальной численность населения Северо-Восточной и Северной Руси того времени).

Как бы то ни было, Василий Васильевич смог договориться с ханом и получить свободу. Из Курмыша великий князь был отпущен на день Покрова Святой Богородицы – 1 октября 1445 года[310]. Тогда же с сообщением об этом к матери Василия Софье Витовтовне отправился гонец Андрей Плещеев.

После получения известий о возвращении Василия Васильевича из татарского плена Дмитрию Шемяке пришлось уйти в свои города, но замирение продолжалось ненадолго. Вынужденный собирать для Орды выкуп за свое освобождение, Василий II быстро потерял поддержку горожан и служилых людей. Заколебались, похоже, и церковные иерархи, ранее всегда поддерживавшие великого князя как борца с унией. Но в этот раз они остались в стороне, похоже, недовольные чрезмерными уступками татарам. В пользу такого предположения свидетельствует нейтральная позиция властей Троице-Сергиева монастыря во время последующего пленения государя (об этом будет сказано ниже). Тогда и возник княжеский союз, направленный на низвержение Василия II. Его возглавил Дмитрий Шемяка, к которому присоединились Иван Андреевич Можайский и Борис Александрович Тверской (женатый на родной сестре Ивана Можайского Анастасии). Среди их сторонников упоминается и Иван Федорович Старков[311], прежде верно служивший Василию II.

Переворот произошел в феврале 1446 года. Сначала захватили Москву, покинутую великим князем, отправившимся на богомолье в Троице-Сергиев монастырь перед Великим постом (в 1446 году он начинался 28 февраля). А. М. Сахаров предположил, что Василий II поехал в обитель, осознавая спровоцированное его действиями недовольство народа и намереваясь заручиться помощью старцев: «князь поспешил в давний оплот московских князей отправился с дарами…, надеясь получить его поддержку. Возможно, что великий князь уже располагал какими-либо сведениями о деятельности своих противников в этом крупнейшем монастыре и старался склонить монастырь на свою сторону»[312]. В поддержке государь действительно нуждался, но Москву вряд ли бы оставил, зная о деятельности противников. Интересную версию выдвинул А. В. Экземплярский, увидевший в отъезде великого князя происки недругов: «Союзники (Шемяка и Иван Можайский. – В. В.) следили чрез своих московских сообщников за каждым шагом Василия Васильевича, выжидая случая для нападения… Враги его находились в то время в Рузе, откуда ссылались с своими московскими единомышленниками»[313]. С Экземплярским были согласны Л. В. Черепнин[314] и Р. Г. Скрынников, по утверждению которого Шемяка и Иван Можайский в ожидании отъезда великого князя сосредоточили свои войска в Москве и затем легко овладели столицей, застигнув гарнизон врасплох[315]. В настоящее время точку зрения о возникшем в московском обществе широком заговоре разделяет Г. С. Дмитриев. Но вопрос о лоббировании поездки государя к Троице скрытыми недругами он обходит[316]. И не зря. Еще А. А. Зимин указал, что «никаких данных в пользу догадки о том, что выезд Василия II подготовили его противники, у нас нет»[317]. Другое дело, заговорщики, зная о поездке, – вряд ли подготовка к ней держалась в тайне, сполна воспользовались этим обстоятельством и нанесли удар в самое подходящее время.

Это произошло в ночь на 13 февраля 1446 года, в Воскресение о блудном сыне, «в 9 часу нощи». Отряды Дмитрия Шемяки и Ивана Можайского захватили Москву «изгоном» — внезапной атакой. И «не бяше бо в нем противящиеся им». Летописцы сообщали об избиении ближних бояр государя, ограблении казны и захвате великих княгинь Софии Витовны и Марии Ярославны[318]. Возникает закономерный вопрос: почему нападавшим не помешали многочисленные дворовые служилые люди, всегда прежде поддерживавшие Василия II? Часть из них, несомненно, отбыла с государем в Троице-Сергиев монастырь (где, скажем, забегая вперед, не стала князя защищать), но большая часть осталась в столице. Стали ли они участниками заговора (что вряд ли) или просто предпочли остаться в стороне – неизвестно, но вполне вероятно. Потому-то так поразил современников поступок Федора Басенка, единственного служилого человека, отказавшегося присягнуть Дмитрию Шемяке. Это поможет впоследствии карьере воеводы, несомненно, преданного своему государю.

После взятия Москвы главный заговорщик Шемяка остался в столице, устанавливая свои порядки, а к Троице-Сергиеву монастырю выдвинулся сильный отряд, по сути, настоящее войско Ивана Андреевича Можайского. В этой рати были и люди Дмитрия Юрьевича. Василия II захватили прямо в обители при полном попустительстве дворян и монастырских властей. Впрочем, в произошедшем виноват был он сам, вновь недооценивший угрозу со стороны недовольных родичей. По словам Л. В. Черепнина, поражает исключительная беспечность и недальновидность Василия «он ведь прямо шел навстречу планам врага!»[319]. С этим выводом нельзя не согласиться, учитывая, что накануне нападения великий князь получил сообщение о планах заговорщиков, которому не поверил. Об этом стоит рассказать подробнее. Прямо во время церковной службы в Троицком соборе (на литургии) государя, молящегося у гроба Святого Сергия, известил о перевороте в Москве рязанец Бунко, который «восхоте добра великому князю»[320]. Он же поведал и о готовящемся захвате самого Василия Васильевича. Однако Бунко не поверили, так как незадолго до этого тот оставил службу государю и отъехал к Шемяке. Великий князь заявил: «Сии смущают нас, аз со своей братьею в крестном целовании, то как может то бы/ти так?»[321]. Незадачливого Бунко выдворили из обители, да при этом еще и побили.

Все же некоторое здравомыслие у Василия Васильевича осталось, и он приказал послать небольшой дозорный отряд к городку Радонеж[322], откуда с горы хорошо просматривалась дорога на Москву[323]. Эта мера не помогла. Видимо, в монастыре у Ивана Андреевича были свои люди, которые сообщили о выставленной стороже. Или же ее обнаружили разведчики князя. Во всяком случае, зная о дозоре на горе за Радонежем, князь применил военную хитрость – приказал собрать в окрестных селах множество саней, в которых спрятал под рогожами своих воинов в доспехах. «Он же (Иван Можайский. – В. В.) повеле сани многая изрядити, как возы срогозинами, а иные с полстми, а в них по два человека в доспесе, а третей после идет, как бы за возом, и как уже передний минута их, и тако выскакаше все из саней и поимаша их, а убежати им нелзе, поне же убо тогда снег был 9 пядей»[324].

13 февраля 1446 года уже и в Троицкой обители были замечены многочисленные отряды, идущие от Радонежа к монастырю. Когда опасность стала очевидной, Василий Васильевич решил бежать и устремился к Конюшенному двору. Но оседланных лошадей там не оказалось. Как и тех, кто мог бы подготовить коня в дорогу. Государю пришлось прятаться в Троицком храме, куда его пустил и где запер пономарь инок Никифор[325]. Возможно, отказавшись от бегства, великий князь отвлекал внимание, позволив скрыться своим детям, тогда же увезенным дядькой князем Иваном Ряполовским в Муром[326].

О том, где прячется Василий II, налетчикам сообщили два монастырских старца «ненавидясчии князя великаго»[327].

Похоже на правду. Люди Ивана Можайского, ворвавшись в обитель, сражу же устремились к Троицкому собору, зная точно, где искать попавшего в ловушку государя.

Первым в монастырь ворвался конный отряд боярина Никиты Константиновича Добрынского. Летописцев особенно возмутило то, что он прямо на коне въехал на лестницу «к передним дверем церковным». Правда, к радости доверчивых книжников, святотатца сразу же настигло тяжкое наказание – сойдя с коня, воевода ударился о камень, упал и сильно ушибся. Когда спешившиеся воины подняли своего командира, то обнаружили, что Добрынский «бысть яко пианъ, а лице его, яко мертвецго бе»[328]. По этой причине начать переговоры с затворившимся в храме Василием Васильевичем пришлось самому Ивану Можайскому. По-видимому, первоначально тот планировал остаться в стороне и не участвовать лично в захвате двоюродного брата. Но досадный случай вынудил его выйти из тени и обратиться к великому князю.

Василий Васильевич, услышав голос родича, предлагавшего сдаться, сопротивляться не стал и только просил Ивана Андреевича позволить ему постричься в монахи: «Брате, помилуйте мя, не лишите мя зрети образа божиа и пречистые матери его, и всех святых его, а не иду из монастыря сего и власы главы своея урежу зде».

Возможно, это был бы лучший выход для всех. Но Иван Можайский, уговорив великого князя отворить двери, сразу удалился, передав командование, видимо, уже оправившемуся от падения воеводе Добрынскому и приказав: «возьми его». Боярин тотчас же объявил Василию: «Пойман еси великим князем Дмитрием Юрьевичем»[329], что подразумевало: решать участь пленника будет лично Шемяка.

Василия II привезли в Москву. В пути плененного государя сопровождали монахи, скорее всего, иноки Троицкого монастыря. Возможно, сопровождали для духовного утешения. Но А. М. Сахаров предположил, что они великого князя «неотступно» конвоировали[330]. Видимо, историк был прав, учитывая настроение братии и то, что двое монахов прямо указали, где великий князь скрывался. Возможно, именно они и приглядывали за пленником.

В Москве Василия Васильевича заточили на Шемякином дворе и на третий день ослепили. Во Львовской летописи существует красочное, но вряд ли достоверное описание произошедшего: «послаша ковер и яша великого князя; он же крепко борящеся с ними, едва повергоша его; и вложиша децьку на пупе его, а сами на нем падоша и изломиша грудь его, яко и переем троскотати. Конюх же Берестень взем нож, хоте вывертети око, и грешися – пореза лице. И том часе повергоша яко мертва, едва по многих временех оздраве»[331]. Сомневаться вынуждает незнание автором этого рассказа точных дат – по его утверждению, ослепленного князя сослали в Углич 3 февраля, хотя пленили его 1 3 февраля, привезли в Москву 14-го (в понедельник), а ослепили 16-го (в среду)[332]. Впрочем, еще более фантастически о произошедшем рассказано в одной из новгородских летописей. Составитель ее указал, что Василия Васильевича ослепили сразу после захвата в Троицком монастыре. Сходится только одна деталь – «положиш(а) доску на персех его среди монастыря, и ослепиша его…»[333].

После расправы Василий Васильевич получил известное прозвище «Тёмный», которое обычно связывают с его слепотой («темный» = «слепой»). С этой трактовкой решительно не согласился Николай Сергеевич Борисов, указавший, что «подлинный смысл уникального прозвища Василия II – своего рода историческая загадка. На языке того времени слова “темный” и “слепой” не были абсолютно тождественны». В доказательство исследователь привел тот факт, что ни одного ослепленного князя или боярина в то время «темным» не называли[334]. Однако в наше время такое прозвище Василия II связывают именно с утратой зрения.

Ослепленного Василия Васильевича, теперь уже «Темного», 20 февраля вместе с женой сослали в Углич. В тот же день состоялось напрестолование (вокняжение) нового московского государя – Дмитрия Юрьевича (Шемяки). Никакого сопротивления новый властитель не встретил. Более того, его власть сразу же признал Великий Новгород[335].

Быстрая и убедительная победа над соперником не могла не вскружить голову победителю. Политической «непотопляемости» Василия Васильевича, казалось, настал конец.

Как было сказано до этого, низвергнутого государя заточили в Угличе, пожалуй, самом надежном оплоте Шемяки. Туда же были доставлены сыновья пленного государя – Иван и Юрий. Автор Львовской летописи не сомневался, что Дмитрий Юрьевич собирался устранить врагов, утопив их в реке Волге, «в мехи ошивши»[336]. И только протест рязанского епископа Ионы помешал свершиться злодеянию. Сомнительное и вряд ли достоверное утверждение.

Никакой необходимости посвящать священнослужителя в планы по ликвидации опасных родичей не было. И никто бы на месте Дмитрия Юрьевича так делать не стал. Вряд ли, планируя уничтожение Василия Васильевича и его наследников, князь обратился за советом к духовным лицам, всегда отзывчивым на нарушение Божьих заповедей. Реши Шемяка избавиться от досадливого и опасного брата – избавился бы, и несомненно, тайно. В решительности ему было не отказать. Впрочем, многие исследователи в злодейском замысле Шемяки не сомневались. Например, Николай Сергеевич Борисов, биограф Василия II[337].

Губительным для нового государя стало другое обстоятельство. Добившийся великого княжения Дмитрий Юрьевич (Шемяка) не проявил себя на московском престоле дальновидным политиком и оказался не очень успешным руководителем. Его курс на продолжение сбора денег для выплат татарам, восстановление независимости Нижегородского княжества, подчиненного еще Василием I, – все это крайне негативно воспринималось московской служилой средой, а в особенности родовитым боярством. Более того, обещание защитить независимость Новгорода Великого и заключение союза с властями Государства Святой Софии не могли не встревожить его былого союзника, тверского князя Бориса Александровича. Московскому купечеству вряд ли понравилась монетная реформа Шемяки – начатый им выпуск новых, более легких денег, подобных чеканившимся в Галиче (около 0,5 г серебра). Сторонников низвергнутого Василия Васильевича не могли не раздражать и надписи, дополнившие изображения всадника с копьем: «Д.О» (означавшая «Дмитрий-осподарь»)[338] либо даже «Осподарь всея земли Русской», помимо обычного титула «великий князь». Иногда вместо всадника-копейщика на монеты помещалась фигура Шемяки, восседавшего на великокняжеском троне. (Примечательно, что Юрий Дмитриевич, став московским государем, монеты не портил, а, наоборот, повысил вес денег, выпущенных при нем.[339])

Размышляя над провальной внешней и экономической политикой Дмитрия Юрьевича, Н. С Борисов считает главной его ошибкой то, что новый государь «не сумел найти общий язык с московскими боярскими кланами, не сумел сохранить ту сложную систему прав и обязанностей, почестей и привилегий, мест за столом и в княжеском совете, которая складывалась десятилетиями и обеспечивала правителю лояльность всего московского правящего класса»[340]. Безусловно, такие просчеты имели место. Но они были все же вторичными. Василию II умение ладить с боярскими кланами не очень-то помогло при перевороте и приходе к власти Шемяки. Захватившему московский престол князю просто не хватило времени на подчинение столичных бояр и дворян. Возможно, не доверяя им, тот стремился заместить ненадежных советников и слуг своими людьми.

В Москве вновь начался «отъезд» всех недовольных Дмитрием Юрьевичем ко двору Василия Темного, на этот раз либо в Литву, к бежавшему туда Василию Серпуховскому, либо в Вологду, после передачи ее в удел ослепленному свергнутому государю. К тому же теперь на стороне Василия II выступил и Борис Александрович Тверской (их союз был спешно закреплен обручением шестилетнего сына Василия Ивана с четырехлетней дочерью тверского князя и обещанием передать тому Ржеву[341]) и большинство духовенства.

Церковные иерархи первыми почувствовали непрочность власти Шемяки и сделали выбор в пользу его соперника[342].

Рис. 24. Присяга москвичей Дмитрию Шемяке и бегство сторонников Василия II в Литву.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Рис. 25. В. В. Муйжелъ. Свидание Дмитрия Шемяки с князем Василием II Темным

Поддержка церкви имела для опального князя особую роль. Возможно, сыграла роль его позиция противника унии с католическим Западом. Ведь именно Василий Васильевич изгнал в 1439 году митрополита-грека Исидора. Тот был поставлен по обычаю на Русскую митрополию в Константинополе и подписал в этом сане Флорентийскую унию православных и католических иерархов. После этого собор русских епископов в 1441 году уже без согласия Константинопольского патриарха избрал митрополитом епископа Иону, что стало важным шагом на пути становления самостоятельности русской церкви.

Не склонившись под ударами судьбы, Василий Васильевич искал выхода и возможности взять реванш за произошедшее. Выручить в столь трудной ситуации его могла только поддержка Русской церкви. И князь-затворник ей воспользовался. Объявив о богомолье, он с семьей и близкими отправился в Кирилло-Белозерский монастырь. Там игумен Трифон и «ин старец свят, именем Симан Карлсмазов, и со всею братьею»[343], выслушав обстоятельства пленения, сняли с князя грех нарушения крестоцеловальной клятвы, данной Шемяке прилюдно в том, что впредь больше не будет стремиться к великому княжению. Трифон же сказал: «тот грех на мне и на моей братии головах, что еси целовал (крест. – В. В.) и крепость давал князь Дмитрею; и поиди, государь, с Богом и с своею правдою на великое княжение, на свою отчину на Москву, а мы Господа Бога молим и благословляем» [344].

Получив освобождение от клятв, Василий Васильевич в Вологду не вернулся, отправившись в Тверь. С ним были жена, дети и небольшое число слуг.

Не ведая об освобождении узника, некоторые сторонники Василия Темного устроили заговор. Это предприятие возглавили весьма влиятельные в Москве люди – Иван Васильевич Стрига Оболенский и князья Ряполовские. Они решили собрать войско и на Петров день идти к Угличу – вызволять государя. Но кто-то из недоброжелателей донес Шемяке об этом замысле. Стриге Оболенскому и его единомышленникам пришлось бежать за Волгу и дальше – на Белоозеро. В погоню за ними Шемяка отправил «многие полки», командовал которыми воевода Василий Борисович Вепрев. Ему все-таки удалось настичь рать Ивана Стриги, но лишь себе на беду. В сражении при устье реки Мологи войско Вепрева было разбито. Но несмотря на одержанную победу, время оказалось упущено, и поход к Угличу не состоялся. Тогда Оболенский решил отправиться через Новгородскую землю в Литву, к городу Мстиславлю[345]. Там уже собрались многие приверженцы Василия во главе с князем Василием Ярославичем Серпуховским и Боровским. Оболенский дошел до Брянска, где соединился с «удалым воеводой»

Федором Васильевичем Басенком[346]. Имея точные сведения, что власть Шемяки непрочна, они готовились возобновить боевые действия. Соединившись в литовском местечке Пацыне Рославльского уезда, воеводы двинулись к русскому рубежу, чтобы идти к Угличу. По дороге они узнали, что великий князь уже освободился и собирает рати, чтобы вернуть престол (с сообщением об этом прибыл посланец Василия II Данила Башмак)[347]. Союзники поспешили на помощь, соединились с великим князем в Тверской земле и дальнейший поход совершили уже вместе[348].

Василия II и его войско охотно приютил тверской князь Борис Александрович. Был заключен договор о совместных действиях против Шемяки. (Как уже сказано выше, его скрепило соглашение о династическом браке наследника Василия II Ивана и тверской княжны Марии, которые поженились в 1452 году, когда им исполнилось 12 и 10 лет соответственно.) Тверская помощь оказалась крайне важна для жаждущего реванша свергнутого государя. Прежде всего благодаря артиллерии, считавшейся тогда лучшей на Руси.

В Москве достаточно быстро узнали о произошедшем. Дмитрий Шемяка и его союзник князь Иван Можайский спешно собрали полки и заняли позицию на Волоколамском рубеже, прикрывающем Московское княжество со стороны Твери. Стояние здесь московской рати продолжалось с 15 ноября по 25 декабря 1446 года. Дорога к Москве была, казалось, надежно перекрыта. Но противник переиграл воевод Шемяки тактически. Не вступая в открытое сражение, Василий II направил к Москве боярина Михаила Борисовича Плещеева и тверского воеводу Льва Измайлова с небольшим количеством людей (отряд насчитывал всего 90 или 100 человек[349]), чтобы те могли незаметно пробраться мимо войск Дмитрия Юрьевича и Ивана Андреевича. И им, действительно, удалось обойти неприятельские полки. По сообщению В. Н. Татищева, Плещеев и Измайлов «подле Волги проидоша» заставы Шемяки[350]. Никем не замеченные, они добрались до Москвы в ночь на Рождество Христово – 25 декабря 1446 года. Малый отряд Плещеева и Измайлова подошел к проездным Никольским воротам и затаился. Время действовать настало, когда в город въезжала спешащая к праздничной заутрене княгиня Ульяна, вдова князя Василия Владимировича Перемышльского и Углицкого[351]. Никольские ворота в Кремль были отворены. Воспользовавшись этим, нападающие поспешили ворваться в город. Произошло, казалось бы, невозможное – отряду в 100 человек удалось легко и быстро захватить Московский Кремль[352].

Вероятно, потому, что все городские начальники находились на службе в Успенском соборе и организовать сопротивление не смогли. Возможно также, что в городе были сторонники реставрации старой власти.

Бежать удалось только наместнику Шемяки, боярину Федору Васильевичу Галицкому. Не так повезло наместнику Ивана Можайского Василию Ивановичу Замыцкому-Чешихе, также пытавшемуся скрыться из Москвы. «Поймал его истобничишко (истопник. – В. В.) великие княгини, Ростопчею зовут и приведоша его к воеводам, и оковаша его»[353]. Захваченных врасплох детей боярских князя Дмитрия и князя Ивана сторонники прежнего великого князя грабили и брали в плен.

Волоколамское стояние Шемяки потеряло всякий смысл, и он с оставшимися верными галичанами и вятчанами отступил в свои северные города. Сначала в Углич, который 1 8 января 1447 года был взят московскими и тверскими воеводами (об этом ниже), потом в Галич, откуда ушел к Чухломе, а оттуда уже – к Каргополю[354].

Одолев старого врага, Василий II некоторое время преследовал Шемяку (до взятия Углича), но затем вернулся в Москву и вновь занял великокняжеский престол, который не покидал больше до самой кончины. Умер он 1 7 февраля 1447 года, что примечательно – в годовщину своего ослепления.

После освобождения столицы, как уже было сказано, боевые действия не закончились. Война продолжилась, но уже на территории галичского князя. Преследуя Шемяку, рати Василия II совместно с тверским полком воевод Бориса и Семена Захарьичей подступили к Угличу. Как полагает Н. С. Борисов, у московского государя имелись личные счеты с жителями этого верхневолжского города. Именно там он провел первые полгода своего плена, видимо, самые тяжелые и отнюдь не радостные. Теперь пришло время мести. Не надеясь на пощаду, гарнизон Углича отбивался целую неделю, проявляя чудеса героизма. Об ожесточенности боев свидетельствует гибель под стенами Углича одного из самых известных воевод Василия II Юшки Драницы. Город держался, пока в бой не вступили тверские пушки, присланные князем Борисом Александровичем. Командовал обстрелом знаменитый пушкарь Микула Кречетников, о котором инок Фома, автор «Слова похвального о благоверном великом князе Борисе Александровиче», писал: «Таков беагие мастер, но яко и среди немець не обрести такова». Он не только ковал пушки, не уступающие европейским, но и командовал тверским «нарядом» в походе на Углич, а потом и на Ржев в 1447 году под знаменами великого князя московского Василия II. При осаде Углича, «когда привезли пушки, тогда воеводы великого князя Бориса Александровича, Борис и Семен, служащие как добрые и храбрые воины государю своему, великому князю Борису Александровичу, стали готовиться к предстоящей брани, а пушки поставили у самой городской стены и приказали стрелять; сами же двинулись на приступ, и все москвичи дивились их отваге, и дерзости, и великому их ратному искусству»[355].

После взятия Углича, захваченного, как полагает Н. С. Борисов, 18 января 1447 года[356], тверские пушкари с орудиями вернулись к своему князю. Они нужны были Борису Александровичу при осаде Ржевы. Но полк воевод Бориса и Семена Захарьичей остался с московским государем. Впрочем, военные действия вскоре свернули. Взяв Углич, московский государь отвел войска к Ярославлю. В руках у Шемяки оставалась мать Василия II Софья Витовтовна, и великий князь первым начал переговоры, надеясь выручить ее из плена. В Каргополь был отправлен боярин Василий Федорович Кутузов с призывом освободить уже немолодую женщину. Привезенное им послание содержало почти слезную мольбу: «Брате князь Дмитрей Юрьевич! Коя тебе честь или хвала, что держишь у себе матерь мою в полону, а свою тетку? Чем сим хочешь мне мститися? А яз уже на своем столе, на великом княжении…»[357]

В ожидании решения Шемяки Василий II отправился в Москву, куда прибыл 17 февраля 1447 года. Вскоре стало известно, что Дмитрий Юрьевич согласился отпустить Софью Витовтовну. Если верить летописцам, та стала для него скорее обузой, чем выгодной заложницей. Обращаясь к своим боярам, Шемяка сказал: «что, брате, томити мне тетку, госпожу свою великую княгиню, а сам бегаю, а люди себе надобныа уже истомлены, а еще бы се стеречи, лутче отпустити ея ис Каргополя»[358].

Сопровождал великую княгиню Михаил Федорович Сабуров, который, вместе с бывшими при нем детьми боярскими, благоразумно возвращаться не стал. Они перешли на сторону московского государя[359].

В череде походов и битв наступила очередная недолгая пауза. 11 июня 1447 года союзники московского государя Василий Серпуховской и Михаил Верейский и его недруги Дмитрий Шемяка и Иван Можайский заключили перемирие. Стороны признавали потерю проигравшими войну князьями ряда городов. Дмитрий Юрьевич – Углича, Ржева и бежецких волостей; Михаил Андреевич – Козельска, Алексина и города Лисина[360]. Важным условием заключенного договора стало согласие Дмитрия Юрьевича и Ивана Андреевича вернуть пленных, захваченные в Москве архивные документы («грамоты докончальные, ярлыки и дефтери»), а также «казны и поклажи», «кресты и страсти спасовы»[361]. Схожий договор был подписан и самим Василием Васильевичем с Дмитрием Юрьевичем, но текст его не сохранился. Тем не менее содержание несложно восстановить: Шемяка признал московского победителя «старшим братом» и обязался не восставать против него, а также условий, согласованных в договоре от 11 июня[362]. Василий II толково использовал полученную передышку для решения накопившихся в стране проблем – церковных, дипломатических, военных. В декабре 1448 года состоялся церковный собор, утвердивший митрополитом Иону, 31 августа 1449 года был заключен договор с польско-литовским королем Казимиром IV, обезопасивший западные границы Московского государства[363]. Получив обещание не принимать и не поддерживать Шемяку, великий князь согласился признать принадлежащими Литве не только западнорусские земли, но и Смоленск и Верховские княжества, служившие причиной раздоров между странами. Московско-литовская граница сохранялась до середины 80-х годов XV столетия. Укреплялись вооруженные силы. Они дополнились важным контингентом – служилыми татарами, полностью подконтрольными великому князю. Первое свидетельство об этом относится к 1447 году. В своем послании Шемяке церковные иерархи сообщали, что татары поселены на христианских землях из-за его вражды с Василием II. Они обещали, что если Дмитрий Юрьевич смирится, то «того ж часа князь великий татар из земли вон отошлет»[364].

Была упорядочена и финансовая политика. Как уже говорилось выше, в 1446 году князь Дмитрий Шемяка понизил вес московской денги до 0,59 г. Василий II, вернувшись к правлению, понизил ее еще раз «до нормы в 0,395 г, сохранившейся неизменной до денежной реформы Елены Глинской в 1535 г.»[365].

Происходит выделение Казны из дворцового хозяйства[366]. Цель этого решения понятна: требовалось в кратчайшие сроки компенсировать финансовые потери и траты, что удалось сделать. Руководил начатой титанической работой выходец из купцов-сурожан Владимир Григорьевич Ховрин, в 1450 году ставший казначеем и боярином[367]. Свою дочь Евдокию он выдал замуж за Ивана Юрьевича Патрикеева[368], мать которого была сестрой Василия II. Невероятный карьерный взлет. Напомним, что при Дмитрии Донском и Василии I казначеи являлись тиунами и ключниками – пусть доверенными ближниками, но все же холопами[369]. Теперь ситуация изменилась, и от опытных финансистов зависело не только княжеское благосостояние, но и исход борьбы за власть.

Тогда же была проведена реформа Государева двора. Е. М. Максимова связала ее с «усложнением управленческих функций», что потребовало разделения «на Дворец – административно-хозяйственный орган, призванный обеспечивать разнообразные потребности самого князя, и собственно Государев двор (или Двор) – военно-административную корпорацию, основу войска Московского великого княжества»[370]. Видимо, были завершены преобразования, проводимые еще с начала 1430-х годов. Как полагал Ю. Г. Алексеев, усилить армию Василий II решил после ее сокрушительного разгрома в сражении на Клязьме[371]. Первое боевое крещение дворового войска, которое возглавил князь Юрий Патрикеевич, произошло в 1433 году на реке Куси. Оно оказалось провальным: полки Василия Косого и Дмитрия Шемяки разгромили великокняжескую рать. Юрий Патрикеевич попал в плен[372]. Дворовое войско смогло реабилитироваться во время кампании против татарского «царевича» Мустафы (1443 год), но в Суздальском сражении снова оплошало. Вероятно, правда, из-за оплошности командования, увлекшегося преследованием ложно отступавшего врага и попавшего под ответный удар[373].

Дворовое войско требовалось укрепить, повысив боеспособность. Как полагал А. А. Зимин, возглавил его преданный великому князю Федор Васильевич Басенок[374]. С нашей точки зрения, этой «гвардией» великого князя командовал и другой дворовый воевода – князь Иван Васильевич Стрига Оболенский. Во всяком случае, во время осады Шемякой Костромы в 1449 году город обороняли они оба[375]^[376]. Причем первым в летописях назван Иван Стрига Оболенский, вторым – Федор Басенок (об этом ниже). Именно они реформировали великокняжескую армию, включив в нее полки детей боярских, «служивших с мелких и средних вотчин»*¹⁶. (Ранее они действовали в составе территориальных ополчений, подчиняясь местным воеводам.) Новая организация службы подразумевала деление ратных людей на дворовых и городовых детей боярских, обязательное для военной структуры Московского государства второй половины XV – середины XVI веков[377].

Менялось и административное деление страны. Вместо упраздняемых уделов возникли уезды с назначаемыми великим князем наместниками и волостелями[378].

* * *

Мир между братьями продержался недолго. Осенью 1447 года состоялось нападение нового казанского хана Мамутяка, сына умершего (или убитого) к тому времени Улуг-Мухаммеда. Татары привычно пограбили владимирские и муромские места, но вскоре были вытеснены оттуда пришедшим из Москвы великокняжеским войском. Собранные полки не распустили, а двинули в новый поход, уже на Галич. Правда, московская рать дошла лишь до Костромы. Там снова начались переговоры («оттоле начата меж ебя послы посылати»), и опять было заключено мирное докончание. На этот раз Шемяке пришлось «крест на том целовати, и грамоты проклятые на себя дал, что по таместа не хотети ему никоего лиха великому князю и его детем, и всему великому княжению, и отчине его»[379].

Мир продержался только в 1448 году. Весной 1449-го Шемяка нанес неожиданный удар. Вначале он, заслав лазутчиков, сжег Тверь, лишив Василия II помощи союзника[380]. Потом попытался взять Кострому (13 апреля, когда отмечался праздник Пасхи). Но неудачно. В городе укрепились, пожалуй, лучшие полководцы Иван Васильевич Стрига Оболенский и Федор Васильевич Басенок, с которыми были «многие дети боярские, двор великого князя»[381]. Они отразили внезапное нападение Шемяки. Князь вынужден был отойти от Костромы и двинулся навстречу подходящему войску Василия II. Рати сошлись у села Рудина под Ярославлем, на правобережье Волги. Но битвы не случилось, так как Иван Андреевич Можайский с полком накануне сражения перешел на сторону московского государя. За это он получил в прибавку к уделу Бежецкий Верх. В этих условиях Шемяка предпочел отказаться от продолжения похода и, договорившись о перемирии, ушел в свои города.

Видимо, уже тогда планировался ответный удар по Галичу, но из-за нападения войск хана Сеид-Ахмеда, прорвавшихся до Пахры[382], поход перенесли на следующий год.

Решающее наступление против Дмитрия Шемяки готовилось очень долго и тщательно. Началось оно в конце 1449 – начале 1450 года. Во главе полков Василий II («г своею силою и с тотары[383]») двинулся через костромскую волость Пледам на Обнору.

Достигнув ярославских мест, великокняжеское войско пошло к Железному Борку на реке Костроме. Оттуда уже выдвинулось к Галичу, когда пришли сведения, что Шемяка собирается дать решающее сражение именно там и что «людей около его много, а город крепит и пушки готовит, и рать пешая у него, а сам перед городом стоит со всею силою»[384]. К его войску присоединился и отряд новгородцев, так как в произошедшем вскоре сражении «убьен бысть удалый Григорий Семенович Горьсткин, новгородский болярин»[385], видимо, его командир. Василий II предусмотрительно остался в Ивановском (Иоанно-Предтеченском) монастыре в Железном Борке, недалеко от устья реки Вёксы. По-видимому, решил не испытывать судьбу. К Галичу он отправил большого воеводу Василия Ивановича Оболенского, как уже было сказано, «со всею силою». 27 января 1450 года большое московское войско подошло к Галичскому озеру, где его встретили полки Дмитрия Юрьевича.

Рис. 26. Василий II идет на Шемяку в 1450 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Зная о приближении московской рати, Шемяка решил не уклоняться от сражения и атаковал неприятеля близ галичской крепости: «…и бысть сеча зла, и поможе Бог великому князю; многих избиша, а лучших всех руками яша… а пешую рать мало не всю избиша…»[386]. Хотя со стен города по московским воинам открыли огонь из пушек и самострелов, это не принесло результата – Василий Оболенский предусмотрительно не подводил свои полки под выстрелы орудий. «И начата прьвоез города пушки пущати, и тюфяки, и пищали и самострелы, но ни во что же се бысть им, Божиею благодатию не убита б о никогоже» ^[387].

Ход боя попытался описать П. П. Смирнов. Историк предполагал, что войско Шемяки располагалось рядом с Паисьево-Галичским монастырем «на южной оконечности горы Краспицы, прикрывая Костромскую дорогу и обход Галича с юга. Очевидно, Шемяка не боялся, что Оболенский может пойти на Галич с севера со стороны озера или с западной стороны, где в обоих случаях он оказался бы в нешироком дефиле под обстрелом артиллерии с городских стен»[388].

Интересно рассказал о битве под Галичем В. И. Татищев. По его утверждениям, Оболенский перехитрил Шемяку, атаковав его со стороны озера. Начал сражение полк перешедшего на службу к Василию II татарского «царевича» Касима, основателя Касимовского ханства: «и бысть бой крепок надолзе, падаху людие с обе страны». Решающим стал удар воинов Государева двора, которым командовал князь Дмитрий Иванович Ряполовский. Прорвав центр неприятельской позиции, дворовый воевода рассек («раздвоил») войско Шемяки надвое. После чего левый фланг галичан был атакован пешим (или спешившимся) полком Василия Ивановича Оболенского. Правый – татарами Касима. Его воинам также пришлось спешиться, так как на холм, где стояла Галичская крепость, на конях они попасть не могли. Слаженные действия великокняжеских воевод привели к тому, что противник дрогнул и обратился в бегство. «Город же Галич затворися»[389].

Рис. 27. Битва под Галичем 27 января 1450 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Потерпев очередное поражение, Дмитрий Юрьевич не укрылся в своей столице, опасаясь, что та станет для него гибельной ловушкой, а ушел в Великий Новгород. Галичане не сдавались до прибытия к городу самого Василия Васильевича. Только тогда они открыли ворота и покорились. «Омирив» Галич и оставив там наместника, великий князь на Масляной неделе вернулся в Москву.

Существует жалованная грамота Василия II слуге Василию Ананьевичу Коже, в которой сообщается, что бежавший из-под Галича Шемяка чудом избежал плена. Но не все так просто. По одной версии, во время преследования государев слуга Василий Ананьевич[390] настиг галичского князя и даже убил под ним коня, а также захватил лук и палаш Шемяки. За это был щедро награжден сельцом, деревней и пустошами. И пожалован прозвищем «Кожа», так как освежевал коня и привез великому князю кожу с него как военный трофей (видимо, вместе с луком и палашом)[391]. А. А. Зимин посчитал грамоту Василия II о награждении Василия Ананьевича подделкой. Она, как указал Александр Александрович, датирована 4 февраля, с указанием «на Москве», а великий князь вернулся в столицу в начале марта[392]. Впрочем, публикаторы грамоты в ее подлинности не сомневались.

Потерявший все, но не сломленный Шемяка смог добраться до Великого Новгорода. Там его встретили торжественно и с великим почетом. Иначе и быть не могло. Князь всегда доброхотствовал Государству Святой Софии. Помня его добро, новгородцы демонстративно продолжали считать Дмитрия Юрьевича великим князем. Сам Шемяка не успокаивался и мириться с Василием II не собирался. Вскоре он направился на Северную Двину, набрал там новое войско и выступил в поход в «насадех» (кораблях) к своим потерянным городам. 29 июня 1450 года смог захватить Устюг – столицу промыслового Русского Севера, где ежегодно собирались и складировались огромные ценности, доставлявшиеся с Югры и других центров пушного промысла. Город он взял без боя и был хорошо принят местным людом. В Устюге князь «земли не воивал и людей добрых привел к целованию»[393]. Впрочем, отказавшихся ему присягать местных начальников Шемяка казнил, приказав утопить в реке Сухоне. Почему-то все они оказались пермяками. В Архангелогородском летописце и Вычегодско-Вымской летописи перечислены имена: пермские сотники Емельян Лужский (Лузьков), Евфимий Еживин (Эжвин) и десятники Миня Жигулев, Давид Долгошеин[394]. Ни одного устюжанина среди противников Шемяки не названо. Похоже, их и не было.

В Устюге Дмитрий Юрьевич пробыл два года, совершая походы на прежние собственные владения, в том числе на Галич и Вологду[395]. Этих городов ему взять не удалось, но сам факт выдвижения князя в свои вотчинные земли не мог не встревожить Василия II. Тогда же вятчане, по приказу Шемяки, ходили «на Сысолу, на Вычегду, на Вымь, погосты пожогли, храмы святей – грабили, церковное все поймали. Приступали вятчане к владычшо горотку Устьвымь, а взять не взяли, постояв на месте Копанец, зовемый Вятской луг, повернули вспять на Вятку»[396]. Люди Дмитрия Юрьевича схватили и пермского епископа Питирима, ехавшего через те места в Москву. Владыка был убежденным сторонником Василия II, участником соборного суда над самим Шемякой 1447 году, крестным отцом сына московского государя Ивана Васильевича. Пленника привели в Устюг, в «темницу метнув», мучали «ево тамо», но «владыка не убялся тово Шемяки, проклятое слово не взял (отказался снять с него отлучение. – В. В.)»[397].

Мириться с действиями Шемяки в Москве не собирались, но атаки татар отвлекали внимание слепого государя и его воевод. Особенно опасным стало нападение войска «царевича» Мазовши, сына Сеид-Ахмеда, летом 1451 года сумевшего подойти к Москве. Причем он не встретил сопротивления. Оборона Берега (укреплений по левому берегу Оки) рассыпалась. Сначала к Коломне выступил сам Василий II, но быстро вернулся в Москву. По-видимому, получил сообщение о значительности сил приближающегося неприятеля. Командование собранными войсками он поручил Ивану Александровичу Звенигородскому. Но тот, получив приказ стоять на Оке и препятствовать переправе татар через реку, его не выполнил. Узнав о приближении отрядов Мазовши, Иван Звенигородский без боя ушел с позиции. Ю. Г. Алексеев полагал, что воевода просто растерялся[398]. Н. С. Борисов более суров к этому командиру. По его мнению, он «ослушался приказа… поддавшись панике»[399]. Оценивая произошедшее, Ю. Г. Алексеев в другой, более поздней своей работе писал: «…то, что произошло, трудно иначе назвать, чем позором. Вся система обороны южного рубежа показала свою несостоятельность. Ни на Берегу, ни у великого князя не было боеготовых войск – в этих условиях прорыв противника в глубь страны был неизбежен. Уровень управления войсками был крайне низким – все держалось на импровизации. Никаких данных об организации обороны в глубине страны нет, нет данных и о маневренных отрядах для действий во фланг и тыл противника»[400].

Хотя сам Василий Васильевич со старшим сыном Иваном спешно ушел на север, но в столице оставил мать Софью Витовтовну, второго сына – Юрия, митрополита Иону и ростовского епископа Ефрема. Супругу Марью Ярославну с меньшими детьми великий князь отправил в Углич. К Москве татары подступили 2 июля, попытались взять ее штурмом, но безуспешно. Утром они ушли, уводя захваченный полон. Город тогда пострадал не столько от атаки, сколько от пожара – пламя от сжигаемых самими защитниками домов на посаде перекинулось на Кремль. Все эти бедствия отвлекали внимание от бесчинств Шемяки на севере.

Только в 1452 году к Устюгу подошла большая великокняжеская рать. Командовал ей сын и наследник государя Иван Васильевич, для которого поход на Устюг стал первым самостоятельным предприятием (боевыми действиями руководили Семен Иванович Оболенский, Федор Васильевич Басенок и другие воеводы). Оставив город (в котором затворился его наместник Иван Киселев), Дмитрий Юрьевич стал отступать на Двину. Князя преследовали, пройдя мимо Устюга и даже не отвлекаясь на осаду, но Шемяка смог уйти и на этот раз.

Разбитый Дмитрий Юрьевич бежал, как уже было сказано, сначала на Северную Двину, а потом в доброжелательный к нему Новгород. Уйти князю помогли двиняне, которые выполнили его приказ: ниже «городка Орлеца реку пегинями передолбити», отсекая погоню[401]. После бегства Шемяки все окрестные земли были разорены. Особенно пострадали городки и селения по Кокшенге и Устюжская земля. По сообщению Вычегодско-Вымской летописи, Василий II «Кокшенгу взял, кокшаров посекл и пошел казнить Устюг, по што усюжана Шемяке норовили»[402]. Великий князь в этих карательных действиях не участвовал, оставаясь на протяжении всей кампании в Ярославле. Но расправы над кокшарами и устюжанами творились от его имени. Скорее всего – намеренно. Как полагает Н. С. Борисов, Василий Васильевич решил провести зачистку северных земель и поручил это не преданным воеводам, а подросшему 12-летнему сыну. Так он приучал наследника к «жестокости – этому важнейшему инструменту власти»[403]. Урок был усвоен, но своеобразно. Став государем, Иван III избегал участия в боевых действиях, понимал необходимость кровопролития, но не стремился к нему. Карал врагов князь, впрочем, безжалостно.

После «умиротворения» Русского Севера ни Шемяка, ни Василий II активных военных действий больше не предпринимали, но состояние зловещей неопределенности сохранялось вплоть до внезапной смерти Шемяки в Новгороде в 1453 году. Большинство историков полагает, что галичского князя отравил подкупленный московскими людьми повар с говорящим прозвищем Поганка, который «дал ему зелье в куряти»[404]. Операцией по ликвидации Шемяки руководил великокняжеский дьяк Степан Никифорович Бородатый. Этот человек пользовался особым доверием своего государя[405] и был посвящен во многие тайны московского двора (именно он поведал летописцу обстоятельства рождения Василия II)[406]. Степан (Стефан) Никифорович происходил из Ростовской земли, о чем свидетельствует его второе, помимо «Бородатый», прозвище – «Ростовец»[407]. Но служил московскому князю дьяком достаточно долго, по подсчетам И. Г. Пономаревой, «по меньшей мере, лет 30»[408]. Это, несомненно, был умный, деятельный и, что важнее, преданный повелителю человек. Именно Степан Бородатый, по сообщению Ермолинской и Львовской летописей, привез в Новгород яд («смертное зелие»)[409]. Однако, требовался тот, кто смог бы осуществить планы московских властей. У дьяка был помощник, вхожий в окружение Дмитрия Юрьевича, который и стал непосредственным организатором акции по устранению. Это служивший Шемяке боярин Иван Котов[410]. В причастности его к устранению галичского князя был уверен очень информированный боровский игумен Порфирий, входивший в окружение московского государя. Много лет спустя, встретив в своей обители странствующего монаха, он сказал, что тот, даже постригшись, «не очистился от крови князя Дмитрия, которого уморил»[411]. Полагают, что этим иноком и был Иван Котов.

Рис. 28. М. Федоров, Н.И. Соколов. «Смерть Шемяки».

Иллюстрация к заметке о постановке на Императорской московской сцене пьесы Д. В. Аверкиева «Темный и Шемяка» в издании «Всемирная иллюстрация». СПб.: Издание Германа Гоппе, 1873

Подкупленный Котовым княжий повар по прозвищу Поганка, как мы уже упоминали, положил отраву в куриное мясо. «И принесоша его предъ князк, и яде не ведыи мысли ихъ\ не случи же ся никому дати его»[412]. Умирал Шемяка долго (12 дней) и мучительно [413]. В ходе медицинского исследования останков Дмитрия Юрьевича, проведенных в 1987 году, было установлено, что его отравили мышьяком, что вызвало обезвоживание организма и последующую мумификацию тела[414].

Совсем иную версию о заказчике отравления Шемяки выдвинул недавно Д. М. Володихин. Он предположил, что «новгородцы сами решили избавиться от человека-проблемы, крепко ссорившего их с могучей Москвой». Справедливости ради отметим, что перед этим историк упомянул и о возможности отравления Шемяки людьми великого князя, красиво сформулировав свою мысль: «по всей видимости, московское серебро решило исход войны вернее, чем московская сталь»[415].

Впрочем, и современники не сомневались в преднамеренном (можно сказать – заказном) характере убийства Шемяки. Отравление Дмитрия Юрьевича стало причиной острого конфликта между великим князем и его духовником Мартинианом Белозерским, оставившим в знак протеста игуменство в Троице-Сергиевой обители и удалившимся в Ферапонтов монастырь.

После мучительной кончины Дмитрий Шемяка был погребен в Георгиевском соборе Юрьева монастыря. В начале XVII века, во время шведской оккупации Новгорода, его останки перенесли в Софийский собор (их ошибочно посчитали мощами Святого Федора Ярославича, брата Александра Невского). В последствии их изучение, начатое еще в 1919 году, продолженное в 1930-х и завершенное летом-осенью 1987-го, показало, что на момент смерти Дмитрию Юрьевичу было около 40 лет [416].

«Распря великая» – Междоусобная война в Московском княжестве – сильно ослабила страну. Выяснения отношений между князьями-Калитичами привели к разорению десятков городов, сотням сгоревших и запустевших сел. На фоне внутренних неурядиц на Руси вновь выросло влияние Орды и отдельных ханов. Главным же итогом длительной усобицы стало окончательное утверждение принципа наследования власти по прямой нисходящей линии – от отца к сыну. Василий II, переживший почти тридцатилетнюю войну от начала до конца (редкий для правителей срок), сумел сделать из произошедшего правильные выводы: чтобы избежать в дальнейшем любых усобиц, вместе с титулом великого князя выделил старшему сыну Ивану и более крупную долю наследства. Это обеспечило ему тотальное превосходство над младшими братьями, возможными соперниками в борьбе за власть. Более того, еще при жизни Темный сделал 12-летнего Ивана Васильевича своим соправителем, дав доступ к рычагам власти.

Урок был усвоен и не забыт московскими властителями. По образному выражению Н.С. Борисова, «память о московской усобице кованным гвоздем вбита в стену российской государственности»[417]. Надеюсь, наш рассказ о времени, когда ковался и вбивался этот гвоздь, был интересен и также поучителен.

Карты. Этапы московско-галичских войн второй четверти XV в.

Еще одно важное следствие противостояния Москвы и Галича отметил Михаил Николаевич Тихомиров: оно закончилось «разорением многих боярских родов, перешедших в разряд второстепенной московской знати. На их место выдвинулись вольные княжеские “слуги” и “слуги под д в орским”. Конечно, бояре по-прежнему жили окруженные большим количеством слуг и разной „челяди“, но все более увеличивалось число дворян, непосредственно зависевших от великого князя»[418]. Именно из этих служилых людей Иван III и сформировал поместную конницу, ставшую главной ударной силой его непобедимого войска.

Как бы то ни было, Московское государство выжило в горниле лютой междоусобицы. Выжило и окрепло. И продолжило забирать под свою руку Русь.

Акты исторические – Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею

АН – Академия наук

АСЭИ – Акты социально экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в.

АФЗиХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв.

БГУ – Белорусский государственный университет (белор. Беларуси] дзяржауны ушверЛтэт)

Вестник АГТУ – Вестник Астраханского технического университета

Вестник ЛГУ – Вестник Ленинградского государственного университет

Вестник МГУ – Вестник Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова

Вестник СПбГУ – Вестник Санкт-Петербургского государственного университета

Вестник ТГУ – Вестник Томского государственного университета

ВИ – Вопросы истории (журнал)

ВИД – Вспомогательные исторические дисциплины (ежегодное издание Санкт-Петербургского отделения РАН)

ДДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.

ЕИИИ – Ежегодник Института истории искусств Министерства культуры СССР

ИА – Институт археологии РАН

ИЗ – Исторические записки

Л. – Ленинград (в сносках, указывающих место издания книги)

ЛГПУ – Липецкий государственный педагогический университет им. П. П. Семенова-Тян-Шанского

М. – Москва (в сносках, указывающих место издания книги)

МГИАИ – Московский государственный историкоархивный институт

МГТУ им. Баумана – Московский государственный технический университет им. Н. Э. Баумана

МИА СССР – Материалы и исследования по археологии СССР

НГПИ – Новгородский государственный педагогический институт

НИС – Новгородский исторический сборник

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки

Пг. – Петроград (в сносках, указывающих место издания книги)

ПИ – Проблемы источниковедения (журнал)

ПЛДР – Памятники литературы Древней Руси

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

РАН – Российская академия наук

РГАДА – Российский государственный архив древних актов

РГГУ – Российский государственный гуманитарный университет

РИАМЗ – Рязанский ист. – архитектурный музей-заповедник

РИБ – Русская историческая библиотека

РИО – Русское историческое общество

РТ – Республика Татарстан

Сб. – Сборник

СИЭ – Советская историческая энциклопедия

СПб. – Санкт-Петербург (в сносках, указывающих место издания книги)

СР – Средневековая Русь (ежегодное научно-периодическое издание)

ТОДРЛ – Труды отдела древнерусской литературы

МГПИ им. В. П. Потемкина – Московского государственного педагогического института им. В. П. Потемкина

УГПИ – Ульяновский государственный педагогический институт им. И. Н. Ульянова

Уч. зап. – Ученые записки

Единственное исключение – поступок двух младших братьев Юрия Даниловича, Александра и Бориса, которые в 1307 году отъехали от него во враждебную Тверь. Ряд исследователей связывают это с казнью находившегося в заточении в Москве рязанского князя Константина Романовича. Видимо, пленник поплатился за то, что вступил в сговор с Александром и Борисом Даниловичами, недовольными братом, так и не выделившим им уделов. Александр вскоре умер в Твери (сентябрь 1308 года), Борис Данилович через год вернулся в родное княжество и был прощен Юрием. Впоследствии московские государи не забывали выдавать сыновьям и братьям уделы, села и дворы.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси второй четверти XV в.) // Центр и регионы в истории России: проблемы экономического, политического и социокультурного взаимодействия. Сб. статей. СПб., 2010. С. 78.

Синелобов А. П. «Из мрази в князи». Судьбы и интриги забытого века. М., 2022. С. 95.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. 1. // Сб. РИО. Т. 35. СПб., 1882. № 43. С. 224.

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918. С. 325–427. Пытаясь найти и общее, и особенное, автор сравнил две «смуты» – второй четверти XV и начала XVII веков. Сближает их, конечно, нанесенный урон государству и народу. Однако были и различия – «смута» XV столетия «не захватила народной массы, не разрушала сложившихся устоев общественной жизни, не разрушала сложившихся устоев общественной жизни. Но традиционный политический строй Великороссии, обычный уклад ее междукняжеских отношений вышел из нея разбитым и поруганным». И дальше – очень хлестко и красиво: «Удельно-вечевой строй оказался разрушенным, подорванным и морально-оплеванным». – Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 406–407. Как Смуту события второй четверти XV века происходившие в Московском государстве события определяла также И. Б. Михайлова. – См.: Михайлова И. Б. Смута на Руси во второй четверти XV в. // Вестник СПбГУ. Сер. 2. Вып. 1, 2. 2004. С. 4–18.

Горский А. А. История России с древнейших времен до 1914 г. М., 2008. С. 107; Назаров В.Д. Вологда, Кирилло-Белозерский монастырь и Василий II (к истории династической войны московских Рюриковичей) // PALEOBUREAUCRATICA: Сб. ст. к 90-летию Н. Ф. Демидовой. М., 2012. С. 225–245; Волков В. А., Воронин В. Е., Горский В. В. Военная история России. М., 2012. С. 43–48. Д. Мартин использовал термин и династическая, и внутридинастическая (intradynastic warfare) война. – Martin J. Medieval Russia, 980—1584. Cambridge, 2008. P. 262–263. Американский исследователь поясняет, что, по сути, это также гражданская война («Nevertheless, much of the reign of Vasily II was devoted to what has commonly been referred to as a civil war. In fact, It was another dynastic war of succession»). – Там же. P. 263. Чери Вудворт обозначила происходившие в Московском княжестве после 1432 года события как династические войны. – Woodworth С. К. The Birth of the Captive Autocracy: Moscow, 1432 // Journal of Early Modern History. № 13 (2009). P. 50. Впрочем, и она в своей статье (по сути, минимонографии), характеризуя этот конфликт, говорит о «междоусобной борьбе», отмечая, однако, что это «крылатая фраза». – Там же. Р. 55.

Горский А. А. Русь. От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 300.

Володихин Д. М. Рюриковичи. М., 2013. С. 207; Кром М. М. Рождение государства. Московская Русь XV–XVI вв. М., 2018 (Глава 2. Династическая война 30—40-х гг. XV в. и рождение «господарства /государства»).

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв.: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 743–772; Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 124–136; Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991; Лурье Я. С. Феодальная война в Москве и летописание первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1994. Т. XLVII. С. 83–94; Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618 г. Кн. 2. М., 2004. (1л. 13. § 2 Феодальная война второй четверти XV в.) С. 120–132); Ковин В. Н. Феодальная война 1425–1453 годы: историографическая традиция и попытка нового подхода // Magistra Vitae: электронный журнал по историческим наукам и археологии. 1994. № 1 (То же. Вестник ЧелГУ. 1994. № 1 (7). С. 57–62); Алексеева С. В. О понятии «Феодальная война» в отечественной историографии XX в. // Вестник СПбГУ. 2006. Сер. 2. Вып. 4. С. 24–30; Спицын Е. Ю. Древняя и средневековая Русь в IX–XVII вв. М., 2015. Кн. 1. С. 224–231; Новицкая Т. Е. Социально-экономические предпосылки усиления власти московских великих князей в XV–XVI вв. // Вестник МГУ. Сер. 11. Право. 2022. № 1. С. 8 (использует и термин «внутригосударственная война» – С. 15) и др.

Сначала такое определение «феодальная война» появилось в советских учебных пособиях. Впервые в учебнике «История СССР», подготовленном и изданном в 1939 году Б.Д. Грековым и С. В. Бахрушиным. Но авторы использовали и термин «феодальная смута». – История СССР. М., 1939. С. 243. Феодальной войной назван был династический кризис второй половины XV века и в академическом издании «Очерки Истории СССР. Период феодализма». М. 1953. С. 248–270. К. В. Базилевич, говоря о междоусобице московских князей, также использовал название «феодальная война», но применительно не к самому конфликту, а к его формационной принадлежности. Потому и записал термин со строчной буквы. – Базилевич К. В. Образование Русского национального государства. Иван III. М., 1946. С. 9. Подтверждает это и употребление выражения «феодальная усобица», также применительно к распре Калитичей. – Там же. С. 10. О феодальной войне (со строчной буквы) писал А. Г. Бобров. – Бобров А. Г. Великий князь Дмитрий Юрьевич Шемяка в древнерусской литературе и книжности // ТОДРЛ. 2014. Т. 63. Впрочем, у этого же автора в другой статье встречается и термин, напоминающий определение Базилевича – «феодальная междоусобица» – Бобров А. Г. Ранний период биографии князя Ивана Дмитриевича, священно-инока Ефросина Белозерского (опыт реконструкции) // Книжные центры Древней Руси: Кирилло-Белозерский монастырь. СПб., 2008. С. 101.

Михайлович Д. М., Володихин Д. М. Московское царство. Процессы колонизации XV–XVII вв. М., 2021. С. 54. Гражданской войной считает противостояние Москвы и Галича Д. А. Селиверстов. – Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. Очерки истории (кон. XIV – сер. XV в. М., 2020. С. 251; Woodworth С. К. Sophia and the Golden Belt: What Caused Moscow’s Civil Wars of 1425–1450 //Russian Review. 2009. Vol. 68. № 2. P. 187–198.

Пенской В. В. Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в. М., 2018. С. 94.

Волков В.А. Войны княжеской Руси. М., 2023.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 737.

Там же. С. 743.

Там же. С. 761.

Там же. С. 788.

Зимин А. А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. С. 209–210.

Там же. С. 67.

Там же. С. 211.

Дворниченко А. Ю., Кривошеев Ю. В. «Феодальные войны» или демократические альтернативы? // Вестник ЛГУ. Сер. 3. 1992. № 3. С. 9.

Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618 г. Т. 2. М., 2003. С. 122.

Михайлова И. Б. Смута на Руси во второй четверти XV в. С. 4.

Там же. С. 7.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси второй четверти XV в.) // Центр и регионы в истории России: проблемы экономического, политического и социокультурного взаимодействия. Сб. статей. СПб., 2010. С. 88.

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв. М., 2019. С. 22.

ПСРЛ.Т. 11. М., 2000. С. 108.

В удел Андрея отходила волость Верея. Город передавался великой княгине Евдокии Дмитриевне до ее кончины («когда б(ог)ъ розмыслет о моей княгине»). После этого он возвращался в удел Андрея Дмитриевича Можайского. Точно так же и из удела Юрия Дмитриевича и с тем же условием Евдокии Дмитриевне передавалась Соль Галичская. – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М., Л.,1950. № 12. С. 34. (Далее ДДГ).

ДДГ. № 12. С. 33–34; ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 37, 79, 1 67; еще один сын Дмитрия Донского Иван (1378 г.р.) полноценного удела не получил, как полагает В. А. Кучкин, из-за душевной болезни. – Кучкин В.А. Последнее завещание Дмитрия Донского // СР. 2001. № 3. С. 128. Ему не досталось ни единого города, а только несколько сел и волость Сохна. – ДДГ. № 12. С. 34.

Галич (Галич Мерьский) – старинный русский город, Он существовал еще до Батыева нашествия, во время которого, в 1238 году, был уничтожен врагом, как и другие города Владимиро-Суздальской Руси. Летописный рассказ о взятии монголами Галича – первое упоминание о нем. Построил город на Галичском озере предположительно Юрий Долгорукий, усердно укреплявший границы своих земель. К Московскому княжеству этот удел присоединен в 1363 году – См.: Авдеев А. Г. «Град Галич первой» (О времени, месте и исторических обстоятельствах основания Галича Мерьского) // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 2002. № 4. С. 62–82; Тиц А. А. На земле древнего Галича. М., 1971. С. 9, 11; Пашкова Л. В. Галич Костромской в политике московских князей в 1389–1462 гг.//ВИ. 2014. № 5. С. 160–161.

Именно так – «Великим городом» – называли Галич летописцы, в том числе московские. – См., например: ПСРЛ.Т. 25. С. 251.

Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья // МИА СССР. М., 1961. № 94. С. 151; Алексеева С. В. Региональные особенности развития Руси в княжеских усобицах второй четверти XV в. История Галича Мерьского и Галичской земли // Центр и регионы в истории России: проблемы экономического, политического и социокультурного взаимодействия: [сб. научных статей]. СПб., 2010. С. 99—100.

ПСРЛ.Т. 23. СПб., 1910. С. 146.

ДДГ. № 12. С. 35.

ДДГ. № 12. С. 34–35.

ДДГ. № 12. С. 35.

Володихин Д. М. Рюриковичи. С. 197.

Сигалов К. Е. Генезис социально-властных институтов в России в допетровскую эпоху // Пространство и время. 2014. № 3 (17). С. 181.

Woodworth С. К. The Birth of the Captive Autocracy: Moscow, 1432. P. 55.

Володихин Д. М. Рюриковичи. С. 207.

ПСРЛ.Т. 25. С. 220.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.СП6., 1910. С. 211.

Российские историки по-разному датируют поход Юрия Звенигородского на Среднюю Волгу и Каму. Часть из них считали и считают, что он состоялся в 1399/1400 годах – Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 5. М., 1993. С. 75, 286, примеч. 175; Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. М., 1988. С. 343; Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 232–234; Горский А. А. Москва и Орда. М., 2001. С. 125–126; Он же. Датировка похода Юрия Дмитриевича в «Татарскую землю» и некоторые аспекты московско-тверских отношений в конце XIV в. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2004. № 4 (18). С. 82–93; Фетищев С. А. Московская Русь после Дмитрия Донского: 1389–1395 гг. М., 2003. С. 112–115; Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. СПб., 2021. С. 89–90 (исследователь считал нападение московского войска на Волжскую Булгарию ответом на захват Нижнего Новгорода татарским отрядом «царевича» Ентяка, полагая, что он имел место 25 октября 1398 года). Другие исследователи придерживаются мнения, что поход Юрия Дмитриевича имел место в 1395/1396 годах. – Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918. С. 270, примеч. 3; Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв. С. 706; Кучкин В. А. О времени похода князя Юрия Дмитриевича в «татарскую землю» (К вопросу о методах исторического исследования) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2006. № 3 (25). С. 106–132; Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 164. Причина расхождения в датировке – данные летописей. В одних поход указан под 1395 годом (Черепнин полагал, что он состоялся в 1394-м), в других – под 1399-м (подробный список летописей см. в статье Горского. – Горский А. А. Датировка похода Юрия Дмитриевича в «Татарскую землю» и некоторые аспекты московско-тверских отношений в конце XIV в. С. 83. Прим. 14). Полагаем, что поход состоялся в 1395/1396 годах, что подтверждается указаниями составителя татарского эпического сочинения «Едигей» (см. соответствующий фрагмент из него ниже), автор или авторы которого отметили, что нападение русского князя произошло после недолгого пребывания в Булгаре хана Тохтамыша, разбитого в 1395 году Тамерланом и бежавшего в Среднее Поволжье. – См. об этом: Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М., Л., 1950. С. 376–377.

Татарский город Жукетау (Джукетау). Находился на левом берегу реки Камы, недалеко (в 4 км) от современного города Чистополь.

Находился на правом берегу реки Камы, у современного села Русские Кирмени Мамадышского района Татарстана.

Татар на Нижний Новгород навел претендовавший на него князь Семен Дмитриевич. – Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 706.

ПСРЛ.Т. 43. М., 2004. С. 158; ПСРЛ.Т. 4, ч. 1. Пг., 1915. С. 380.

Идигей: татарский народный эпос. Казань, 1990. С. 1 62.

ПСРЛ.Т. 15. С. 487.

ПСРЛ.Т. 37. С. 132.

so ДДГ. № 13. С. 37; № 19. С. 52, 55

Греков И. Б. К характеристике политики галицко-звенигород-ского князя Юрия Дмитриевича в 20-е гг. XV в. // Древняя Русь и славяне / отв. ред. Т. В. Николаева. М., 1978. С. 225–226, 232.

ПСРЛ.Т. 4. Ч. 1. С. 405; ПСРЛ.Т. 5. Вып. 1. С. 30; ПСРЛ.Т. 5. Вып. 2. С. 114; ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. Стлб. 531; ПСРЛ.Т. 6. Ч. 2. Стлб. 27; ПСРЛ.Т. 11. С. 201; ПСРЛ.Т. 18. С. 154. Взятый штурмом город Явизна, видимо, был уничтожен, поскольку в источниках больше не упоминается.

ПСРЛ.Т. 5. С. 30. Константину Дмитриевичу было тогда 17 лет.

В Твери до 1425 года правил племянник Витовта (сын его сестры) Александр, унаследовавший симпатии родителей к Литве. – Гудавичюс Э. История Литвы: с древнейших времен до 1569 г. М., 2005. С. 261. В службу ему «дались» рязанский князь Иван Федорович и Пронский князь Иван Владимирович (в 1430 году). – ДДГ. № 25. С. 67; № 26. С. 68–69.

Борисов И. С. Василий Темный. М., 2020. С. 8. Автор, впрочем, достаточно высоко оценивает человеческие качества Василия Дмитриевича, указывая, что это был богобоязненный и добродетельный правитель, не опускавшийся до греха братоубийства. Но в другом месте своей книги Николай Сергеевич отметил и обратную сторону проводимой этим государем «политики компромиссов» — впоследствии «наследник престола, будущий Василий Темный, получил от отца такое количество нерешенных проблем, раздраженных самолюбий и эгоистических притязаний, преодолеть которые он (Василий II – В. В.) оказался не в силах». – Там же. С. 143.

Горский А. А. Москва и Орда. М., 2001. С. 123; Фетищев С. А. К вопросу о присоединении Мурома, Мещеры, Тарусы и Козельска к Московскому княжеству в 90-гг. XIV в. // Российское государство в XIV–XVII вв.: Сб. статей, посвященный 75-летию со дня рождения Ю. Г. Алексеева. СПб., 2002. С. 31–39.

Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 149.

ПСРЛ.Т. 18. СПб., 1913 С. 142; Т. 15. М., 2000. Стлб. 162–164, 446; Т. 25 М., 2004 С. 219; Т. 8. СПб., 1859. С. 62; Т. 34. М., 1978. С. 143; Т. 39 М., 1994. С. 133 и др. О пожалованных Тохтамышу дарах (выплатах за право владеть нижегородскими, муромскими и мещерскими землями) не упоминает лишь автор Ермолинской летописи. Но и он сообщает, что московский князь «многу честь приим от царя, якоже ни един от прежних князей» (Там же. Т. 23. С. 132–133).

Д. А. Селиверстов уверен: передача Нижнего Новгорода, Городца и Мещеры – инициатива самого Тохтамыша. Исследователь связывал его решение не только с намерением добыть деньги, но и с желанием отомстить нижегородскому князю Борису Александровичу, получившему свои владения по ярлыку либо «царевича» Тимур-Кутлуга, либо «царевича» Кунче-оглана. – Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 149. В таком случае Тохтамыш изящно решил проблему подчинения территорий, подконтрольных своим недругам, еще и заработав на этом.

ПСРЛ.Т. 18. С. 142.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1996. С. 181.

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. М., 1984. С. 222.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках: Очерки социально-экономической и политической истории Руси. М., 1960. С. 664, 667.

Кучкин В. А. Указ. соч. С. 224. Следует отметить, в этой работе приведена ошибочная сноска на с. 670 книги Л. В. Черепнина, на которой о мнимом военном походе на Нижний Новгород ничего не сообщается.

Д. А. Селиверстов допускал, что, возможно, с боярами великого князя в Нижний Новгород отправилась коломенская рать. – Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 149.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. С. 667.

Жукетау (Джукетау) – татарский город. См. выше.

ПСРЛ.Т. 25. С. 219. Насады и ушкуи – речные корабли того времени.

Как полагает А. Г. Бахтин, Семен Дмитриевич не смог получить поддержки у хана, поэтому и воспользовался помощью Ентяка, обосновавшегося тогда в булгарских землях. – Бахтин А. Г. Образование Казанского и Касимовского ханств. С. 85. Н. Н. Грибов считает Ентяка приближенным эмира Едигея. – Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. М., 2018. С. 33.

ПСРЛ.Т. 4. Ч. ЕС. 380; ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. Стлб. 512–513; ПСРЛ.Т. 43. С. 157–158; Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М., Л., 1950. С. 453.

Приселков М.Д. Троицкая летопись. С. 453–455; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 706–707; Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. С. 34.

Карамзин Н. М. История государства Российского. TV. СПб., 1819. С. 124–125.

Бежав из Орды и уходя от преследования, Василий Дмитриевич побывал и в Молдавии, и в приднепровских владениях Литвы, в Киеве, где познакомился с Витовтом и его дочерью Софьей – своей будущей женой.

Номинально Ордой правил хан Пулад-оглан (Булат-Салтан), сын хана Темир-Куглуга – Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 715; Почекаев Р. Ю. Золотая Орда. История в имперском контексте. СПб., 2017. С. 127.

ПСРЛ.Т. 6.4. ЕС. 136.

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв.). М., 1975. С. 265; Рахимзянов Б. Р. Москва и татарский мир: Сотрудничество и противостояние в эпоху перемен, XV–XVI вв. СПб., 2016. С. 38.

Рахимзянов Б. Р. Указ. соч. С. 38.

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. С. 266.

Горский А. А. Москва и Орда. С. 134.

Селезнев Ю. В. «Еднгеева рать» 1408 г.: ордынская политика Василия I на рубеже XIV–XV вв. и ее результаты // Новик. Воронеж, 1999. Вып. 2. С. 44.

ПСРЛ.Т. 18. С. 157.

ПСРЛ.Т. 25. С. 238; ПСРЛ.Т. 26. С. 175; ПСРЛ.Т. 15. С. 484; Горский А. А. Москва и Орда. С. 127; Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. С. 90.

ПСРЛ.Т. 6.4. ЕС. 136.

Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. С. 89; он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. С. 263.

Янин В. Л. Таинственный 15 век // Знание – сила. 1969. № 8. С. 29.

ПСРЛ.Т. 28. М., Л., 1962.

ПСРЛ.Т. 33. Л., 1977. С. 95.

Иванов Д. И. Московско-литовские отношения в 20-е годы XV столетия // СР. Вып. 2. М., 1999. С. 80.

Там же. С. 82.

ПСРЛ. Т. 4. С. 111; ПСРЛ. Т. 5 С. 257; ПСРЛ. Т. 6 С. 139; ПСРЛ. Т. 8. С. 84–85; ПСРЛ.Т. 11. С. 211; ПСРЛ.Т. 16. С. 158; ПСРЛ. Т. 18. С. 53; ПСРЛ.Т. 27. С. 242; ПСРЛ.Т. 34. С. 158; ПСРЛ.Т. 37. С. 82; Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. С. 90–91.

Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв. С. 735.

Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. С. 90.

Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. С. 96, 97; Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. С. 273. Автор полагал, что за политикой Джелал ад-Дина, поддерживавшего нижегородских князей, стоял Витовт. – Греков И. Б. Очерки. С. 100.

ПСРЛ.Т. 18. С. 160.

ПСРЛ.Т. 25. С. 240.

ПСРЛ.Т. 26. С. 179.

Базилевич К. В. Образование Русского национального государства. Иван III. М., 1946. С. 10.

Н. С. Борисов считает, что супругом Василисы Васильевны был сын Ивана Борисовича Тугого Лука. – Борисов Н.С. Василий Темный. С. 143. Имя его историк не называет, видимо, затрудняясь с идентификацией зятя Василия I. Так как в родословных книгах этим сыном назван либо Александр Иванович Брюхатый, либо Александр Иванович Взметень. См.: Келембет С.Н. Суздальско-Нижегородские князья Александр Взметень и Александр Брюхатый (генеалогия и хронология правления) // Древняя Русь, № 3 (65). С. 33. По некоторым данным, Василиса была женой Александра Взметня, а когда овдовела, то вышла замуж за Александра Брюхатого. – Келембет С.Н. Указ. соч. С. 34.

Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 175. Сомнительное предположение. Хотя бы потому, что у Витовта на тот момент были младшие братья Товтивил, Сигизмунд и Вайдат и два племянника – Михаил Сигизмундович и Ян Вайдата, сын Бутовта. Не говоря уже о братьях польского короля Ягайлы (Владислава II), имевших права на литовское княжение. Более весомые, чем у сына московского государя, пусть и от литовской матери.

Комментируя сообщение Герберштейна, Б. М. Клосс, А. Л. Хорошкевич и А. В. Кузьмин предположили, что автор перепутал Софью Витовтовну с ее дочерью Анастасией Васильевной, женой киевского князя Олельки (Александра) Владимировича. – Герберштейн С. Записки о Московии. Т. 2. М., 2008. С. 315.

Герберштейн С. Записки о Московии. Т. 1. М., 2008. С. 65.

Как известно, сохранилось 3 завещания Василия Дмитриевича, но первое, 1407 года, было составлено в пользу сына Ивана, умершего в 1417-м. В двух других завещаниях наследником объявлялся именно Василий II.

ДДГ. № 21. С. 59.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 182–183.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 183.

Там же.

Вернадский Г. В. Россия в средние века. Тверь, М., 1997. С. 7–8.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси второй четверти XV в.). С. 81.

Там же. С. 82.

Косточкин В. В. О «регулярной» планировке в крепостной архитектуре Русского государства // ЕИИИ за 1957 г. М., 1958. С. 92.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. С. 744.

Приселков М. Л. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М., Л., 1950. С. 353; ПСРЛ.Т. 25. С. 229.

Янин В. Л. Посмертная судьба Дмитрия Шемяки // Памятники культуры. Новые открытия: письменность, искусство, археология: ежегодник, 1984. Л., М., 1986. С. 533–540; Бобров А. Г. Ранний период биографии князя Ивана Дмитриевича, священноинока Ефросина Белозерского (опыт реконструкции) // Книжные центры Древней Руси: Кирилло-Белозерский монастырь. СПб., 2008. С. 101.

И4 ПСРЛ.Т. 25. С. 244.

Новгородская первая летопись. М., Л., 1950. С. 412.

Лугвень или Лугвений (Семен) Ольгердович, младший брат Ягайло, княжил в Новгороде в 1389–1392 и 1407–1412 годах.

Кинёв С. Л. Московский князь Константин Дмитриевич в отечественной историографии и летописании XV в. // Вестник ТГУ. 2011. № 3 (15). С. 68.

Тихомиров М. Н. Труды по истории Москвы. М., 2003. С. 219–220.

ПСРЛ.Т. 26. С. 183; ПСРЛ.Т. 34. С. 163; ПСРЛ.Т. 28. С. 96. В летописях этот митрополичий боярин именуется иногда Аслебятевым или Слебятевым.

Н. С. Борисов предположил, что Юрий Дмитриевич изменил свои планы из-за дурного предчувствия. Хотя не исключил и тайного предостережения сочувствующих ему лиц. – Борисов Н. С. Иван III. М., 2000. С. 18.

Звенигород был неплохо укреплен. Причем именно Юрием Дмитриевичем. См. результаты исследования его городища, известного как «Городок»: Рыбаков Б. А. Раскопки в Звенигороде // МИА СССР. М., 1949. № 12. С. 127–130; Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной Руси X–XV вв. С. 49.

Косточкин В. В. О «регулярной» планировке в крепостной архитектуре Русского государства. С. 92.

Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 33; Дворниченко А. Ю., Кривошеев Ю. В. «Феодальные войны» или демократические альтернативы? С. 6; Алексеева С. В. Региональные особенности развития Руси в княжеских усобицах второй четверти XV в. История Галича Мерьского и Галичской земли. С. 106.

Пономарева И. Г. Кто управлял Московским великим княжеством в 1425–1432 гг.?//СР. Вып. 9. М, 2011. С. 173.

ПСРЛ.Т. 25. С. 246; ПСРЛ.Т. 26. С. 183; ПСРЛ.Т. 28. С. 96; ПСРЛ.Т. 18. С. 167. По сообщениям Софийской и Никаноровской летописей, московским войском командовал другой их брат Андрей Дмитриевич. – ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. С. 143; ПСРЛ.Т. 27. С. 342. А. А. Зимин и Н. С. Борисов отдали предпочтение именно этому сообщению. – Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 34; Борисов Н. С. Василий Темный. С. 153. С нашей точки зрения, следует довериться сведениям более подробных Московского летописного свода и Вологодско-Пермской и Симеоновской летописей, в которых командующим великокняжеской ратью назван Константин Дмитриевич. – ПСРЛ.Т. 25. С. 246; ПСРЛ.Т. 26. С. 183; ПСРЛ.Т 18. С. 167.

ПСРЛ.Т. 6.4. 1. С. 143; ПСРЛ.Т. 27. С. 342.

ПСРЛ.Т. 18. С. 168; ПСРЛ.Т. 25. С. 246; ПСРЛ.Т. 26. С. 183–184; ПСРЛ.Т. 27. С. 100–101.

ПСРЛ.Т. 26. С. 184.

Житие преподобного Паисия Галичского по списку первой половины XVIII в. Казань, 1898. С. 19.

ПСРЛ.Т. 18. С. 168.

ДДГ. № 24. С. 63–67.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 156.

Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. М., 1988. С. 383.

ДДГ. № 24. С. 64.

Как полагает А. Г. Бахтин, под этим именем, «несомненно, впервые в поле зрения русских летописцев попал… князь Алим-бек». – Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. С. 92.

ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. С. 143; ПСРЛ.Т. 8. С. 94–95; ПСРЛ.Т. 23. С. 146; ПСРЛ.Т. 25. С. 248; ПСРЛ.Т. 26. С. 186; ПСРЛ.Т. 27. С. 269; Борисов Н. С. Василий Темный. С. 157; Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. С. 91.

ПСРЛ.Т. 26. С. 186; ПСРЛ.Т. 28. С. 98.

ПСРЛ.Т. 18. С. 171; ПСРЛ.Т. 25. С. 248; ПСРЛ.Т. 28. С. 98.

1³⁹ Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. С. 93

1⁴⁰ ПСРЛ.Т. 35. М., 1980. С. 34; Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 5. С. 235; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 751; Вернадский ЕВ. Россия в средние века. С. 20.

Joannis Dlugossii Annales seu Chronicae Incliti regni Poloniae. Lib. XI (1413–1430). Varsaviae, 1997. P. 285–287; Гудавичюс Э. История Литвы: с древнейших времен до 1569 г. С. 272–273.

Барбашев А. И. Витовт в последние двадцать лет княжения (1410–1430). СПб., 1892. С. 261.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. СПб., 1999. С. 319–320. Тот же текст в Ермолинской летописи. См.: ПСРЛ.Т. 23. С. 146. Примечательно, что в другом издании Летописного свода 1472 года этого сообщения нет, говорится только, что «князь Юрий Дмитриеевич раз верже мир с великим князем Василием Васильевичем». – ПСРЛ.Т. 28. С. 98.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 158.

Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. М., 2018. С. 37; Тростьянский О. В. Монеты Великого княжества Нижегородско-Суздальского 1410–1431 гг. М., 2009. С. 55, 56, 78.

ПСРЛ.Т. 12. С. 15; ПСРЛ.Т. 25. С. 249.

ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. Вып. 2. М., 2001. Стлб. 54.

Соловьев С. М. Соч. Кн. 2. С. 383.

Кузьмин А. В. Фамилии, потерявшие княжеский титул в XIV – 1 – й трети XV в. (Ч. 1: Всеволож Заболоцкие, Волынские, Липятины) // Герменевтика древнерусской литературы. Вып. 11. М., 2004. С. 707–713.

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 336–347; Михайлова И. Б. Смута на Руси во второй четверти XV в. С. 7.

ПСРЛ.Т. 23. С. 142–143; ПСРЛ.Т. 25. С. 238–239; Кузьмин А. В. На пути в Москву: очерки генеалогии военно-служилой знати Северо-Восточной Руси в XIII – середине XV в. Т. 1. М., 2014. С. 79.

Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 178.

Там же. С. 177.

Тихомиров М. Н. Труды по истории Москвы. С. 220.

Пусть не в реальности, но в стремлении заключить такой тройной союз был уверен И. Б. Греков, считавший, что переговоры о нем шли в Крыму, куда Тегинэ увез Юрия Дмитриевича. Историк полагал, что «за необычной поездкой (в Крым. – В. В.) скрывалось также свидание Юрия с князем Свидригайло или близкими ему людьми, имевшее целью уточнить дальнейшую программу действий». – Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. С. 126. Но доказательств такому утверждению нет.

ПСРЛ.Т. 25. С. 249; Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. СПб.,

2012. С. 234; Селезнев Ю. В. Русские князья в составе правящей элиты Джучиева улуса в XIII–XV вв. Воронеж, 2013. С. 236.

ПСРЛ.Т. 25. С. 249; Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 177.

ПСРЛ.Т. 8. С. 96.

Девтерь (дефтерь) – в данном случае грамота, поручающая вести сбор даней для выдавшего ее хана.

ПСРЛ.Т. 8. С. 96; ПСРЛ.Т. 25. С. 249; ПСРЛ.Т. 26. С. 188; ПСРЛ.Т. 27. С. 103.

Тихомиров М. Н. Древняя Москва. XII–XV вв. М., 1992. С. 84–85.

ПСРЛ.Т. 12. М., 2000. С. 16.

Романюк С. К. Сердце Москвы. От Кремля до Белого города. М., 2013. С. 81.

ПСРЛ.Т. 12. С. 17.

Лурье Я. С. Рассказ о боярине И.Д. Всеволожском в Медоварцевском летописце // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник за 1977 г. М., 1977. С. 8—10. Ранее считалось, что Иван Дмитриевич Всеволожский был ослеплен зимой 1433/1434 годов, перед походом московских войск на Галич.

ПСРЛ.Т. 25. С. 252.

Тихомиров М. Н. Труды по истории Москвы. С. 220.

Пономарева И. Г. Боярское окружение московского великого князя Василия Васильевича в 1425–1432 гг. // Российская история. 2011. № ЕС. 101.

Там же. 250.

Д. Мартин высказал предположение, что сам Юрий Дмитриевич демонстративно отказался прибыть на эту свадьбу. – Martin J. Medieval Russia, 980—1584. Р. 266. Лучше бы он, учитывая произошедшее, не отпустил на торжество и своих сыновей.

Martin J. Medieval Russia, 980-1584. Р. 266.

Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618. Т. 2. С. 130.

ПСРЛ.Т. 18. М., 2007. С. 172; ПСРЛ.Т. М., Л., 1963. 28. С. 99, 265.

ПСРЛ.Т. 23. СПб., 1910. С. 147; ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. СПб., 1910. С. 288; ПСРЛ.Т. 27. М., Л., 1962. С. 344.

Кузьмин А. Е История России с древнейших времен до 1618. Т. 2. С. 130.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. С. 756–757.

Анисимов Е. В. Письмо турецкому султану: Образы России глазами историка. СПб., 2013. С. 68–69.

ПСРЛ.Т 18. С. 173.

ПСРЛ.Т. 25. С. 250.

Переговоры о мире прошли в Троице-Сергиеве монастыре, куда и прибыли посланцы Василия II Ф. А. Лжа и Ф. Г. Товарков. Успеха это посольство не имело. Юрий Дмитриевич «миру не въсхоте», а присутствовавший на встрече послов И. Д. Всеволожский «не дал о миру ни слова молвити». – ПСРЛ. Т. 26. С. 189.

ПСРЛ.Т. 25. С. 250.

ПСРЛ.Т. 12. С. 18.

ПСРЛ.Т. 23. С. 147.

ПСРЛ.Т. 37. С. 41–42. В Никаноровской летописи сказано: «Князи же, и бояре, и воеводы, и дети боярские, и еси дворяне не повыкли галичьскым князем служити, и поехаша к великому князю на Коломноу от мала до велика, и Иван Дмитриевич (Всеволожский. – В. В.) з детми». – ПСРЛ. Т. 27. С. 344. В данном случае ясно, что все дворяне – это служилые люди Государева двора.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. С. 323.

Бобров А. Г. Великий князь Дмитрий Юрьевич Шемяка в древнерусской литературе и книжности // ТОДРЛ. 2014. Т. 63. С. 520.

ПСРЛ.Т. 18. С. 174; ПСРЛ.Т. 26. С. 190; ПСРЛ.Т. 28. С. 100.

Севернорусский летописный свод 1472 г. // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. СПб., 1999. С. 323.

Там же.

Алексеева С. В. Региональные особенности развития Руси в княжеских усобицах второй четверти XV в. История Галича Мерьского и Галичской земли. С. 112.

ПСРЛ.Т. 26. С. 190.

ДДГ. № 32. С. 82–83 (Докончание с князьями можайским Иваном Андреевичем и верейским и белозерским Михаилом Андреевичем); № 33. С. 83–86 (Докончание с великим князем рязанским Иваном Федоровичем).

Чепагина Н. И. Государственная печать периода создания и укрепления Российского централизованного государства // Научно-технический вестник информационных технологий, механики и оптики. 2003. № 8. С. 145.

Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 67.

Там же.

ДДГ. № 29. С. 73–74. Вятская земля с 1378 года находилась под властью суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Когда тот умер, эти территории достались его сыновьям – Семену Дмитриевичу и Василию Дмитриевичу (Кирдяпе). Жена последнего Марфа, предположительно, была вятчанкой (Макарихин В. П. Нижегородский край и Вятская земля // Городецкие чтения. Городец, 1992. С. 58). После смерти Василия Кирдяпы в 1403 году Вятка отошла к Москве. Василий I передал ее своему брату Юрию Дмитриевичу.

Месяцем раньше, 9 мая 1434 года, умер младший брат Юрия Дмитриевича, угличский удельный князь Константин, в прошлом противившийся вокняжению Василия II, но потом воевавший на его стороне. Похоже, невольно. – Бобров А. Г. Великий князь Дмитрий Юрьевич Шемяка в древнерусской литературе и книжности. С. 520. Важное уточнение: А. А. Зимин и С. Л. Кинёв до этого указывали дату смерти угличского князя приблизительно, полагая, что он умер в конце 1433 – начале 1434 года. – Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 66; Кинёв С. Л. Московский князь Константин Дмитриевич в отечественной историографии и летописании XV в. С. 69.

Синелобов А. П. «Из мрази в князи». Судьбы и интриги забытого века. С. 41.

Там же.

ПСРЛ.Т. 6.4. ЕС. 149; ПСРЛ.Т. 25. С. 251.

ПСРЛ. Т. 5. С. 28. В точности этого сообщения заставляет, казалось бы, усомниться указание, что Василий II пришел в Москву из Твери. В действительности – из Нижнего Новгорода. Но в устюжских и вологодских летописях также говорится об отступлении Василия Юрьевича в Новгород. – ПСРЛ.Т. 37. С. 42 (Список Мациевича), С. 85 (Архангелогородский летописец). Сообщают об этом и новгородские летописи. – см. ниже.

Новгородская первая летопись. С. 417; ПСРЛ.Т. 16. Стлб. 179; ПСРЛ.Т. 43. С. 177.

ПСРЛ.Т. 25. С. 252; ПСРЛ.Т. 26. С. 191.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 289.

ПСРЛ.Т. 12. С. 20.

Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. С. 130.

ПСРЛ.Т. 26. С. 191.

ПСРЛТ. 24. С. 183.

Там же.

ПСРЛТ. 26. С. 191.

ПСРЛ.Т. 37. С. 86.

Там же.

Кузьмин А. В. На пути в Москву. М., 2014. Т. 1. С. 135. По замечанию Н. Г. Бодрихина, Акинф Волынский был «тонкий тактик и боец, отличавшийся большой силой, ловкостью и незаурядным умением обращаться с разными видами оружия». – Бодрихин Н. Г. 400 сражений Руси. Великие битвы русского народа. М.; 2009. С.251.

ПСРЛ.Т. 26. С. 192. Иван Друцкий был видным сторонником разбитого врагами великого князя литовского Свидригайлы Ольгердовича и в числе других беглецов перешел на службу московскому государю. О его приезде 1 ноября 1435 года в Псков «из Немец» сообщил один из псковских летописцев. – ПСРЛ. Т. 5. Вып. 1. С. 43.

²¹³ ПСРЛ.Т. 26. С. 192.

Там же.

ПСРЛ.Т. 23. С. 149.

ПСРЛ.Т. 20. С. 261; ПСРЛ.Т. 26. С. 208; Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 77; Борисов Н. С. Василий Темный. С. 247.

История о Казанском царстве // ПСРЛ. Т. 19. М., 2000. С. 17.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен Т. 5 // Соч. Кн. 3. М., 1989. С. 365. Прим. 302

ПСРЛ.Т. 19. Стлб. 16.

Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 81.

Кинёв С. Л. Московские князья периода династических войн. С. 87.

Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. М., 2020. С. 255.

Беспалов Р. А. Белёвское побоище 1437 г. в истории Северо-Восточной Руси первой половины XV в. // Белёвские чтения. Вып. V.M., 2005. С. 40–41.

ПСРЛ.Т. 26. М., Л., 1959. С. 192.

Отметим в качестве курьеза утверждение Б.Д. Грекова и А. Ю. Якубовского, что «русские войска, собранные Василием Темным, разбили татар под Б елевым в 1438 г.». Сделанная авторами ссылка на соответствующие страницы Воскресенской и Софийской летописей показывает, что имеется в виду как раз Белёвская битва 1437 года, в которой поражение потерпели русские воеводы. – См.: Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. С. 415.

ПСРЛ.Т. 19. Стлб. 218.

Там же. Стлб. 18.

ПСРЛ.Т. 25. М., 2004. С. 260.

Коцебу А. Ф. Свитригайло, Великий Князь Литовский, или Дополнение к историям литовской, российской, польской и прусской. СПб., 1833. С. 168.

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 5. М., 1993. С. 334.

Рахимзянов Б. Р. Москва и татарский мир. С. 42.

Селиверстов Д. А. Военное дело Московского великого княжества. С. 246.

Димитриев В.Д. Чебоксары: очерки истории города конца XIII–XVII вв. Чебоксары, 2003. С. 22. М. Г. Сафаргалиев полагал, что с Улуг-Мухаммедом (в его прочтении – Улук-Мухаммедом) «было значительно большее число воинов». – См.: Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // Ученые записки Мордовского гос. ун-та. Вып. XI. Саранск, 1960. С. 245. Большее, чем сообщается в «Казанском летописце». Но насколько больше – исследователь не уточняет. – См.: Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // Ученые записки Мордовского гос. ун-та. Вып. XI. Саранск, 1960. С. 245.

ПСРЛ.Т. 19. Стлб. 17.

ПСРЛ.Т. 19. Стлб. 218.

ПСРЛ.Т. 23. М., 2004. С. 149.

ПСРЛ.Т. 26. М., Л., 1959. С. 193.

Рахимзянов Б. Р. Москва и татарский мир. С. 43.

ПСРЛ.Т. 6.4. 1.М., 2001.С. 150.

В. Л. Егоров, изучая ход Белёвской битвы, пришел к выводу, что тогда произошло целых два сражения. В ходе первого русские войска одержали победу над татарами, во втором – были разбиты. См.: Егоров В. Л. Монгольское иго на Руси. М., 2019. С. 1 69.

В Иоасафовской летописи – Шокуров. См.: Иоасафовская летопись. М., 2014. С. 28.

ПСРЛ.Т. 23. СПб., 1910. С. 150; ПСРЛ.Т. 25. С. 260; ПСРЛ.Т. 26. С. 193; Иоасафовская летопись. С. 28–29.

ПСРЛ.Т. 26. С. 193; ПСРЛ.Т. 8. М., 1859. С. 107.

ПСРЛ.Т. 26. С. 193; ПСРЛ.Т. 8. М., 1859. С. 107.

ПСРЛ.Т. 26. С. 193.

ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982. С. 43.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. СПб., 1910. С. 240–241. Летописец, сообщая об изменнических действиях Григория Протасьевича, именует его то Протасьевым, то Протасием. О хороших отношениях мценского воеводы Григория Протасьева с Улуг-Мухаммедом сообщает, описывая татарский набег на Великое княжество Литовское, автор Вологодско-Пермской летописи. – ПСРЛ.Т. 26. С. 186. Та же информация приведена в Ермолинской и Никоновской летописях. – ПСРЛ.Т. 23. С. 147; ПСРЛ.Т. 12. С. 9.

Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. М., 1988. С. 392.

ПСРЛ.Т. 23. С. 150; Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 83.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси втор. четв. XV в.). С. 83.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси втор. четв. XV в.). С. 82.

²⁸⁴ ПСРЛ.Т. 26. С. 193.

ПСРЛ.Т. 25. С. 260. ПСРЛ.Т. 12. М.С. 24.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 196.

ПСРЛ.Т. 12. С. 42; Бахтин А. Г. Образование Казанского и Касимовского ханств. Йошкар-Ола, 2008. С. 113.

Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. С. 47.

ПСРЛ. Т. 23. С 151. В Софийской летописи уточняется, что воевода был застрелен в рот. – ПСРЛ.Т. 6. Ч. 2. Стлб. 104. Об этом ниже.

Кучкин В. А. Волго-Окское междуречье и Нижний Новгород в средние века. Нижний Новгород, 2011. С. 236; Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. С. 53–70.

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. М., 1951. № 233. Ч. 1. С. 204–205; АСЭИ.Т. 3. М., 1964. № 294. С. 320–321.

Почекаев Р. Ю. Цари ордынские. С. 238.

ПСРЛ.Т. 26. С. 193.

ПСРЕ.Т. 8. С. 107; ПСРЛ.Т. 26. С. 193.

ПСРЛ.Т. 23. С. 150.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.С.256.

ПСРЛ.Т. 23. С. 150–151.

Савосичев А. Ю. Удельные дьяки и подьячие первой половины XV в. // Научные ведомости. Серия История. Политология. Экономика. Информатика. 2014. № 15 (186). Вып. 31. С. 91.

ДДГ. № 38. I–II. С. 107–117.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 206.

Исхаков Д. М. О родословной хана Улуг-Мухаммеда // Тюркологический сборник 2001: Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 63–74; Рахимзянов Б. Р. Москва и татарский мир. С. 47.

ПСРЛ.Т. 12. С. 62.

ПСРЛ.Т. 23. С. 151; ПСРЛ.Т. 25. С. 394. В Никоновской, Вологодско-Пермской, Никаноровской и Иоасафовской летописях погибший воевода Лыков назван Ильей Ивановичем. – См.: ПСРЛ.Т. 12. С. 62; ПСРЛ.Т. 26. М., Л., 1959. С. 196; ПСРЛ.Т. 27. С. 108; Иоасафовская летопись. С. 31.

ПСРЛ.Т. 23. С. 151.

ПСРЛ.Т. 6. Ч. 2. Стлб. 104.

в Ермолинской летописи сообщается, что Лух взяли «без слова ханского» казаки, набранные «в Черкасах» и было их 2 000. – ПСРЛ. Т. 23. С. 151. Крепость Лух находилась на реке Лух, левом притоке Клязьмы.

ПСРЛ.Т. 8. С. 107; ПСРЛ.Т. 26. С. 196.

ПСРЛ.Т. 26. С. 197; ПСРЛ.Т. 11–12. С. 62.

ПСРЛ.Т. 23. С 151; ПСРЛ.Т. 6. Ч. 2. Стлб. 104; ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 257.

Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. С. 43. Прим. 75. С. 47.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 210.

ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 257; ПСРЛ.Т. 26. С. 197; Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 103.

²⁸⁸ ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.С.257.

Те же сведения приведены и в других летописях. См., например, Московский летописный свод, Симеоновскую летопись и Вологодско-Пермскую летопись – ПСРЛ.Т. 25. С. 262; ПСРЛ.Т. 18. С. 193; ПСРЛ.Т. 26. С. 197.

Пенской В. В. Возвращаясь к вопросу о численности русской рати на Куликовом поле // Археология евразийских степей. 2020. № 6. С. 342.

²⁸6 ПСРЛ.Т. 6. Ч. 2. М, 2001. Столб. 105.

ПСРЛ.Т. 25. С. 262; ПСРЛ.Т. 18. С. 193; ПСРЛ.Т. 26. С. 197.

ПСРЛ.Т. 23. С. 149.

Корзинин А. Л. Государев двор Ивана III // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2017. Вып. 7. С. 137.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. ЕС. 257.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 5. С. 260.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 212.

ПСРЛ.Т. 26. С. 198; Иоасафовская летопись. С. 33.

Карамзин Н.М. История государства Российского. TV. С. 310.

ПСРЛ.Т. 25. М., 2004. С. 262–263.

ПСРЛ.Т. 26. С. 198.

ПСРЛ.Т. 37. С. 44, 87.

ПСРЛ.Т. 8. С. 113; ПСРЛ.Т. 18. С. 194–195; ПСРЛ.Т. 25. С. 263; ПСРЛ.Т. 17.С. 272; ПСРЛ.Т. 28. М., Л., 1963. С. 104, 271; Алексеев Ю. Г. Государь всея Руси. Новосибирск, 1991. С. 30.

ПСРЛ.Т. 6. Ч. 1. С. 171–172; ПСРЛ.Т. 26. С. 198. Н.С. Борисов предположил, что в Курмыш Улуг-Мухаммед ушел от испуга. Невероятный успех сыновей, сумевших в ходе обычного набега пленить московского великого князя, мог обернуться ответным страшным ударом, и хан побежал. – Борисов Н. С. Василий Темный. С. 213–214. Но причина ухода из Нижнего Новгорода, скорее всего, крылась в другом. Город и весь край были страшно разорены и уже не могли прокормить обосновавшуюся там татарскую орду. Об этом свидетельствуют результаты исследования Н. Н. Грибова. Ему удалось установить, что «в 1445 г. захватчики доминировали над горожанами (если таковые вообще оставались). Длительность времени их пребывания на Нижегородской земле привела к её разорению. Можно ожидать, что трагические события 1445 г. в череде испытаний, выпавших на долю средневекового города и его земель, отличались наибольшими разрушительными последствиями». – Грибов Н. Н. Нижний Новгород в XV веке: поиски утраченного города. С. 49

ПСРЛ.Т. 25. С. 263; Бахтин А. Г. Образование Казанского и Касимовского ханств. С. 110, 130; Хайретдинов Д. 3. Земли Нижегородчины в сфере влияния постордынских государств (К вопросу о ранних этапах этногенеза нижегородских татар-мишарей) // Филология и культура. 2015. № 1 (39). С. 292. По утверждению Д. 3. Хайретдинова, Курмыш того времени «вовсе не был маленьким периферийным городком, а вполне крупным населенным пунктом с развитой промышленностью и торговлей. Он отнюдь не являлся этнически монолитным русским городом, а имел смешанное население. По обилию находок из чугуна ему нет равного во всем Нижегородском Поволжье, в то время как чугун для той эпохи однозначно является маркером тюрко-мусульманской золотоордынской культуры: ни один русский город того времени не имеет чугунолитейного производства». На основе этого автор делает вывод, что Курмыш «лишь формально числился за Московским государством». – Хайретдинов Д. 3. Земли Нижегородчины в сфере влияния постордынских государств. С. 292, 293. Однако смешанность населения – тюркского, русского, финно-угорского и обилие золотоордынской керамики не исключают реальности власти Москвы над этим городом и его округой. Конечно, до захвата присурских земель войском Улуг-Мухаммеда, оккупировавшего Нижегородчину. Более того, приведенная самим же Дамиром Зинюровичем история с попыткой отбить Курмыш у Москвы, предпринятой нижегородско-суздальскими князьями Данилой и Иваном Борисовичами в 1408 году, свидетельствует против его утверждения. – Там же. С. 293.

ПСРЛ.Т. 26. С. 198; ПСРЛ.Т. 6. С. 172. По версии Н.С. Борисова, чтобы припугнуть плененного Василия II и сделать его сговорчивее. – Борисов Н. С. Василий Темный. С. 214.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 218.

ПСРЛ.Т. 23. С. 152.

Там же.

ПСПР.Т. 20. Ч. 1.С.259.

Новгородская первая летопись. С. 426.

ПСРЛ.Т. 5. Вып. 1. М., 2003. С. 47 (Тихановский список). В Строевском списке 3 Псковской летописи отмечено, что выплатить следовало «по 30 тысящ». – Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 136. Именно эти данные принял, например, А. Г. Кузьмин. – Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618 г. Кн. 2. С. 137. Но в данном случае, видимо, допущена ошибка при переписке и изначально были указаны те же «пол 30 тысящ». Так как считать 30 тысяч отдельно по золоту и серебру, портищам, коням и доспехам не стали бы. И в Тихановском списке была приведена общая сумма выкупа (25 тысяч рублей), случайно искаженная писцом.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1996. С. 263.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 224.

³¹⁹ ПСРЛ.Т. 26. С. 199.

ПСРЛ.Т. 27. С. 347.

Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства // ВИ. 1966. № 1. С. 49–65.

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период, с 1238 по 1505 г.: биографические очерки по первоисточникам и главнейшим пособиям. Т. 1. СПб., 1889. С. 171.

Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV в. М., 1960. С. 794.

Скрынников Р. Г. Иван III. М., 2006. С. 37.

Дмитриев Г. С. Об обстоятельствах и месте ослепления великого князя Василия II // Церковный историк. 2023. № 1 (11). С. 164.

Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 247.

³¹³ ПСРЛ.Т. 18. С. 197; ПСРЛ.Т. 25. С. 200.

Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV в. С. 794.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 259. Видимо, речь идет о коломенском служилом человеке Иване Бунко, чье село (ныне деревню) Буньково приобрела великая княгиня Софья Витовтовна, упомянувшая об этом в своей духовной грамоте 1451 года, завещая его снохе Марии. – ДДГ. № 57. С. 176.

ПСРЛ.Т. 8. С. 115.

Радонеж располагался на мысу, образованном изгибом реки Пажи, высотой около 18 м. – Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной Руси X–XV вв.//МИА СССР.М., Л., 1961. № 105. С. 46.

Дмитриев Г. С. Об обстоятельствах и месте ослепления великого князя Василия II. С. 163.

ПСРЛ.Т. 26. С. 201.

ПСРЛ. Т. 25. С. 265. В Львовской летописи сообщается о невозможности бегства – монастырь был окружен отрядами Ивана Андреевича Можайского со всех сторон. – ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 260.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.С.260.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 5. С. 262.

ПСРЛ.Т. 26. С. 201, ПСРЛ.Т. 25. С. 265.

ПСРЛ.Т. 18. С. 198, ПСРЛ.Т. 26. С. 202.

Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства. С. 55.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.С.260.

ПСРЛ. Т. 6. Ч. 1. С. 174, ПСРЛ. Т. 8. С. 117, ПСРЛ. Т. 18. С. 198. ПСРЛ.Т. 26. С. 202, ПСРЛ.Т. 28. С. 106. 274. В Ермолинской и Никаноровской летописях датой ослепления Василия Васильевича значится 13 февраля, день его пленения. – ПСРЛ.Т. 23. С. 152, ПСРЛ.Т. 27. С. 273.

ПСРЛ.Т. 43. С. 182.

Борисов Н. С. Иван III. С. 8.

ПСРЛ.Т. 23. С. 189.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 260.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 232.

Буквы «Д» и «О» помещались по сторонам изображения копейного всадника. – Мец Н. Д. Монеты Великого княжества Московского. 1425–1462 гг. // Нумизматический сборник (Материалы к сводному каталогу). Ч. 3. М., 1974. С. 60.

Мец Н. Д. Монеты Великого княжества Московского. С. 60; Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 113; Борисов Н. С. Василий Темный. С. 233.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 234.

Ржеву, население которой поддерживало Дмитрия Шемяку, надо было еще взять. Случилось это после трудной трехнедельной осады в феврале 1447 года. В ознаменование победы в Твери поставили церковь

См. об этом: Зимин А. А. В борьбе за Москву (вторая четверть XV в.)//ВИ. 1982. № 12. С. 89.

ПСРЛ.Т. 23. С. 153.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1.С.260.

ПСРЛ. Т. 6. Ч. 2. Стлб. 116.

Когда московским государем стал Дмитрий Шемяка, Басенок не стал присягать ему. Тогда новый великий князь приказал схватить воеводу и держать в оковах. Но тот, брошенный в узилище, смог подговорить пристава-тюремщика и вместе с ним бежал из темницы. К воеводе примкнули «многи люди от двора великого князя». С ними он двинулся к Коломне. Тогда Басенок с сохранившими верность великому князю людьми ушел в Литву, к укрывавшемуся там серпуховскому князю Василию Ярославину, тоже сохранившему верность Василию Васильевичу. – ПСРЛ.Т. 23. С. 152–153.

ПСРЛ.Т. 26. С. 205. В Брянск, находившимся там воеводам С. И. Оболенскому и Ф. В. Басенку, весть об освобождении Василия II доставил киевлянин Полтинков, проведывавший «на Москве от княгини Олешковы на вестех про великого же князя». – Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. С. 266.

ПСРЛ.Т. 25. С. 268. Позже других прибыло из Литвы войско Василия Ярославича Серпуховского, соединившееся с полками Василия II, когда тот уже осаждал Углич. – Борисов Н. С. Василий Темный. С. 242.

Инока Фомы «Слово похвальное» // ПЛДР. Втор. пол. XV в. М., 1982. С. 320.

Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. С. 266.

Самый младший (7-й) сын Владимира Андреевича Храброго.

До этого Кремль смог взять только Тохтамыш в 1382 году. Юрия Звенигородского оба раза в Кремль впускали, пусть и не сразу, сами москвичи.

ПСРЛ.Т. 26. С. 206.

ПСРЛ.Т. 12. С. 73; ПСРЛ.Т. 26. С. 207.

Инока Фомы «Слово похвальное» // ПЛДР. Втор. пол. XV в. С. 320.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 242.

ПСРЛ.Т. 12. С. 73.

ПСРЛ.Т. 26. С. 207.

ПСРЛ.Т. 28. С. 109; ПСРЛ.Т. 25. С. 269.

Позже Лисин стал называться Лихвином. Сейчас это город Чекалин (с 1945 года) Тульской области.

ДДГ. № 46. С. 140–142.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 245.

ДДГ. № 53. С. 1 60 – 1 63. Помимо московского государя, в утверждении договора участвовала и его «молодшая братья» – Иван Андреевич Можайский, Михаил Андреевич Верейский и Василий Ярославич Серпуховской. – Там же. С. 163.

Акты исторические. Т. 1. СПб., 1841. № 40. С. 79.

Леонтьева Г. А., Шорин П. А., Кобрин В. Б. Вспомогательные исторические дисциплины. М., 2015. С. 148.

Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления. М., 1961. С. 44–46, 59; Зимин А. А. О составе дворцовых учреждений Русского государства конца XV и XVI вв. // ИЗ. Т. 63. М., 1958. С. 182, 187; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 271–273.

ПСРЛ. Т. 23. С. 154; Т. 37. С. 88.

Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977. С. 56; Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 445; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во вт. пол. XV – перв. трети XVI в. М., 1988. С. 32

Максимова Е. М. Централизация государственных финансов в период создания Русского государства // Журнал правовых и экономических исследований. 2010. № 1. С. 78–79.

Там же. С. 77.

Алексеев Ю. Г. У кормила Российского государства XIV–XV вв. СПб., 1998. С. 53–54.

ПСРЛ.Т. 24. С. 182.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. ЕС. 257.

Зимин А. А. В борьбе за Москву. С. 88.

Подробнее о службе И. В. Стриги Оболенского см. наш очерк об этом военачальнике: Волков В. А. Под стягом Москвы. Войны и рати Ивана III и Василия III. М., 2022. С. 296–301.

Михайлова И. Б. Московские или удельные Калитичи? (Борьба за «старейший» великокняжеский стол в Северо-Восточной Руси второй четверти XV в.). С. 88.

Бенцианов М. М. «Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв. С. 39.

Максимова Е. М. Централизация государственных финансов в период создания Русского государства. С. 78.

ПСРЛ.Т. 26. С. 207.

Интересные и достаточно логичные рассуждения на эту тему см. у Н. С. Борисова. – Борисов Н. С. Василий Темный. С. 250.

ПСРЛ.Т. 26. С. 208.

ПСРЛ.Т. 8. С. 122; ПСРЛ.Т. 23. С. 154; ПСРЛ.Т. 26. С. 208. Потери, судя по всему, от нападения этих «скорых татар» были значительными: «и много зла оучиниша Христианом, секли и в полон вели». – ПСРЛ.Т. 28. С. 110.

ПСРЛ.Т. 16. Стлб. 192.

ПСРЛ.Т. 26. С. 209.

ПСРЛ.Т. 23. С. 154; ПСРЛ.Т. 5. С. 270; ПСРЛ.Т. 37. С. 45, 88; Алексеева С. В. Региональные особенности развития Руси в княжеских усобицах второй четверти XV в. История Галича Мерьского и Галичской земли. С. 118.

ПСРЛ.Т. 8. С. 123.

ПСРЛ.Т. 8. С. 122.

Смирнов П. П. Древний Галич и его важнейшие памятники // Уч. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина. М., 1948. Т. IX. Вып. ЕС. 101.

Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. С. 268–269.

Василий – сын перешедшего на русскую службу немецкого рыцаря Юргена фон Фаренсбаха (в православном крещении его отец получил имя Анания Фаренсбахов).

АСЭИ. Т. 3. № 178 а. С. 193–194.

Зимин А. А. К изучению фальсификации актовых материалов в Русском государстве XV–XVII вв. // Труды МГИАИ. М. 1963. Т. 17. С. 410–411.

ПСРЛ.Т. 37. С. 45.

ПСРЛ.Т. 37. С. 89; Вычегодско-Вымская (Мисаило-Евтихиев-ская) детопись // Историко-филологический сборник Коми филиала АН СССР. Сыктывкар, 1958. Выпуск 4. С. 261.

Послания митрополита Ионы вятским воеводам и всем вятчанам с убеждением их покориться великому князю, прекратить грабежи и разбои и воротить полон // РИБ.Т. 6. СПб., 1880. № 73. Стлб. 591.

Вычегодско-Вымская летопись. С. 261.

Вычегодско-Вымская летопись. С. 261.

Алексеев Ю. Г. Государь всея Руси. Новосибирск, 1991. С. 41.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 256.

Алексеев Ю. Г. Русское войско и военное искусство IX–XVII вв. Курс лекций // Алексеев Ю. Г. Военная история допетровской России. СПб., 2018. С. 519.

ПСРЛ.Т. 37. С. 134.

Вычегодско-Вымская летопись. С. 261.

Борисов Н. С. Василий Темный. С. 262.

ПСРЛ.Т. 23. С. 155.

Пуцко В. Г. Белокаменный крест 1458 года дьяка Стефана // Byzantinoslavica. Т. XXXVII. Praha, 1976. С. 209–219; Лурье Я. С. Стефан Бородатый // Словарь книжников. Ч. 2: Вторая половина XIV–XVI в. Л., 1989. С. 416–417; Пономарева И. Г. Великокняжеский дьяк Стефан Никифорович Бородатый // ВИ. 2012. № 3 (март). С. 120–128; Бобров А. Г. «Рука Москвы»: правка текста в Синодальном списке Новгородской первой летописи // ТОДРЛ. Т. 64. 2016. Гл. 3. Дьяк Степан Бородатый. С. 157–160.

ПСРЛ.Т. 24. С. 177; ПСРЛ.Т. 25. С. 241–242.

Пономарева И. Г. Великокняжеский дьяк Стефан Никифорович Бородатый. С. 120.

Там же. С. 121.

ПСРЛ.Т. 23. С. 155; ПСРЛ.Т. 20. Ч. ЕС. 262.

В Львовской летописи имя боярина читается как «Нотов». – ПСРЛ.Т. 20. Ч. 1. С. 262. Подробное исследование версии о его причастности см.: Бобров А. Г. Ранний период биографии князя Ивана Дмитриевича, священноинока Ефросина Белозерского (опыт реконструкции). С. 122–123.

Троицкий патерик, или Сказания о святых угодниках Божиих, под благодатным водительством преподобного Сергия в его Троицкой и других обителях подвигом просиявших. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2008. С. 257.

ПСРЛ.Т. 20. Ч. ЕС. 262.

Кузьмина О. В. Республика Святой Софии. М., 2008. С. 293.

Янин В. Л. Некрополь Новгородского Софийского собора. М., 1988. С. 110–111. Приложение 4.

Володихин Д. М. Рюриковичи. С. 205.

Гинзбург В. В. О «мощах» из Софийского собора в Новгороде // НИС. Новгород, 1940. Вып. 8. С. 86–88.

Борисов Н.С. Василий Темный. С. 8.

Тихомиров М. Н. Труды по истории Москвы. С. 222.