Над клином Тирсова дола от Воскресенского кряжа до Пологого холма раскинулось белесое небо. Лишь стены каменной кладки да черные остовы деревьев маячили на снежном покрове; ничто не нарушало безмолвия. Единственными признаками жизни были полицейский «Лендровер», припаркованный на полпути вверх по горной дороге, да женщина-полицейский в мохнатой серой ушанке, глядящая через отбойник.

Элли присела на корточки и, прищурившись, устремила взгляд вниз по склону. Мужчина скорчился на боку у подножия дерева в буковой роще далеко внизу. Одет в куртку-спецовку, джинсы и резиновые сапоги, все припорошено снегом, который застрял в спутанных волосах и облепил обращенное кверху лицо.

Вечер был прозрачен и чист, подмораживало, ни ветерка.

На заднем сиденье «Лендровера» жалась парочка туристов, которые и сообщили в полицию. В такую погодку по горам шатаются одни идиоты; не наткнись эти двое на труп – заблудились бы в метели, а Элли с Томом ищи их потом всю ночь. Или урожай нынешнего года пополнился бы еще парочкой трупов; куда без дятлов, возомнивших себя умнее всех, а уж в этой части Пик-Дистрикт[1] для них будто медом намазано. Обычно печальная участь постигала туристов, хотя пару лет назад на Фендмурской пустоши утонул в болоте какой-то археолог-самоучка, искавший развалины Флоктонской часовни. Похоже, на каждый год приходилось как минимум по покойнику.

Впрочем, тело есть тело: чей-то муж, чей-то сын. Кто-то где-то хватится бедолаги. Наверное. Всегда имелась вероятность, что он никому не сдался, – перспектива столь удручающая, что Элли старалась особо о ней не думать. Так или иначе, труп достанут, но не сразу. Элли совершенно не улыбалось встречать Рождество в больничке из-за попытки перетащить тело в одиночку.

Том Грэм с Милли Эммануэль были уже в пути; Милли поможет перенести тело, а заодно осмотрит место происшествия.

Элли потащилась обратно к своей машине. Невысокая, крепко сбитая, она уже разменяла пятый десяток, ее темные волосы подернулись сединой, и бывали дни, когда она ощущала каждый прожитый год и каждый градус холода. Вот сегодня, например.

Паренек в машине рыдал в объятиях подружки. Элли слегка смягчилась: еще дети ведь совсем. На вид им не дашь больше семнадцати, может, восемнадцати лет: как раз столько исполнилось бы Ричарду, будь он жив. Лучше пусть ее отправляют к ним по такому поводу, чем к покалеченным или умирающим.

Элли открыла заднюю дверцу «Лендровера», и от внезапного звука ребятки вздрогнули. Зная, что какое-то время ей придется провести вне дома, она перед отъездом наполнила пару термосов и положила на заднее сиденье; забрав их, она захлопнула заднюю дверцу и открыла водительскую.

– Хотите горячего шоколаду?

– Будьте любезны, – сказала девушка.

Элли протянула ей чашку.

– Осторожно, – добавила она. – Горячо. – Что вообще-то было очевидно, но Элли давно научилась не переоценивать умственные способности широких народных масс.

Девушка взяла чашку и отхлебнула. Паренек, вытирая слезы, глянул на нее с затаенной завистью, так что Элли, вздохнув, сняла чашку с другого термоса и плеснула толику и ему.

– Давайте все повторим с самого начала, – произнесла она.

– Мы не собирались заходить далеко, – сказала девушка. – Я просто хотела показать Рику Верхотуру.

Рик. Это имя вызвало у Элли приступ дрожи. Совпадение, конечно, но все равно неприятное, учитывая, что пареньку столько лет, сколько было бы сейчас ее сыну. Уже через мгновение ее отпустило, чему Элли была несказанно рада; она прислонилась к дверце машины и выдохнула.

– С вами все хорошо? – спросила девушка.

– Порядок, – буркнула Элли. Порывистый ветер гулял по дороге, заходясь протяжным тоскливым воем. Она забралась на переднее сиденье и захлопнула дверцу. – Итак, Верхотура.

– Да. Ну, знаете… – Девушка указала вверх по дороге.

– Да, я знаю, где она. – Элли с трудом подавила раздражение в голосе. – Откуда вы шли?

– С Воскресенского подворья, – ответила девушка, указав на этот раз в обратную сторону.

– Грант и Салли Бек? – спросила Элли, припоминавшая, что у них есть дочь-студентка. – Вы их дочь?

– Кейтлин Бек. Кейт. – Девушка взяла паренька за руку. – А Рик у нас в гостях. Я хотела ему показать.

Элли кивнула. А девчонка, может статься, не такая дурында, какой сперва показалась.

Воскресенское подворье находилось неподалеку от Копьевой насыпи, что тянулась от начала горной дороги через Тирсов дол к Воскресенскому кряжу. Даже этот отрезок пути был при нынешних условиях небезопасен, что уж говорить о долгой прогулке.

– Ты сказала родителям, куда идешь?

Кейт пожала плечами.

– А надо было. В ближайшие пару дней большинство дорог отрежет, а на носу новые снегопады. Если такой застал бы вас здесь, вам бы не поздоровилось, а полицейских поблизости всего двое. – Или один, подумала она: Тома можно и не считать.

История, которую поведала девушка, оказалась предельно проста. Они с пареньком устроили небольшой привал, поскольку подъем в гору был жутко крутой; перед тем как снова тронуться в путь, паренек подошел к краю дороги, чтобы полюбоваться видом, и заметил что-то лежащее в снегу.

– Я только через пару секунд понял, что это… – Паренек снова вытер глаза и робко улыбнулся Элли. – Ради бога, извините. Я немножко в шоке… никогда раньше не видел мертвецов.

Ясно, парнишка из городских: чутка, пожалуй, бесхребетный, зато воспитанный. Хорошие манеры. Такого и с родителями познакомить не зазорно.

– Тут подобное не редкость, – проронила наконец Элли. – К этому привыкаешь. Что было потом?

– Удалось словить сигнал, – ответила Кейт. – Мы и вызвали полицию.

– И тут повезло, – заметила Элли. – Связь здесь просто кошмар, особенно в такое время.

Она понятия не имела, что еще добавить, поэтому глянула в лобовое стекло. К ее облегчению, из-за поворота горной дороги выехал оливковый БМВ и направился к ним. В полиции деревни Барсолл было всего два сотрудника и одна служебная машина, так что в подобных случаях Том использовал личное авто: семиместный внедорожник, настоящий «челсийский тягач», ни больше ни меньше; на крышу он прихлобучил синюю мигалку, но второпях, как обычно, забыл включить.

БМВ остановился позади машины Элли, и Том вылез из салона.

– Здорово, Эль. Что тут у нас?

Подойдя к отбойнику, Элли указала пальцем:

– Труп, сержант.

– А, точно. – Он почесал в затылке. – Ты говорила.

Том был явно в замешательстве – опять-таки как обычно, – так что Элли пустилась в объяснения:

– Его нашли вон те юные леди и джентльмен. Если вы отвезете их в участок и возьмете показания, то мы с доктором Эммануэль сможем заняться телом.

– Ну да, резонно. – Том одарил ребят дружелюбной, хоть и слегка рассеянной улыбкой, после чего обратил взор на Элли – точнее, на ее меховую шапку. – Бога ради, ты когда-нибудь перестанешь носить на службе эту проклятую штуковину?

– В ней голове тепло, а в обычной шапке – нет. Мне нравится, когда уши прикрыты.

– Я бы так не напрягался, если б ты сняла вот это. – Тома легко было понять: шапка-то была из запасов Красной армии, украшенная красной звездой с серпом и молотом, которую Элли не могла спороть, опасаясь проделать дырку. – В один прекрасный день Эрни Штазёлек решит, что ты из долбаной Штази, и пристрелит тебя.

– Том, Эрни Штазёлек – поляк. А Штази была в Восточной Германии.

– Ладно, умники-разумники. – Том шагнул к ребятам. – Марш за мной. Как вернемся, пропустим по чайку, а?

Он, вероятно, даже не заметил, что у них уже в руках чашки, но в такой день горячее питье никогда не бывает лишним. Ребятишки последовали за ним к машине, откуда как раз вылезала Милли Эммануэль, укутанная в сто одежек. Довершали ее наряд ядовито-розовый пуховик и такого же цвета лыжная шапка, делавшие ее похожей на кочан красной капусты. Помахав Элли рукой, Милли вразвалочку направилась к ней, пока Том выполнял неуклюжий разворот в три приема, дабы выехать обратно на дорогу в Барсолл.

– Добрый день, констебль!

– Здорово, док. Не слишком легко оделась?

– Хорошо тебе говорить, а у меня папа с Ямайки, помнишь? Это ты у нас, бля, наполовину пингвин. Короче, где тут пациент?

Элли показала. Милли выглянула за отбойник.

– Сдается мне, пациент скорее мертв, чем жив.

– Что бы я без тебя делала!

– Вот именно.

– Ай, да ну тебя.

– Короче, какой план? Прошу, скажи, что ты можешь кого-нибудь вызвать.

Элли помотала головой.

– Легче шлюху застать в трусах, чем поймать сигнал, а основные дороги все позамело.

Милли застонала.

– А нельзя его снежочком еще присыпать и оставить до весны?

– Хорошо бы.

– Ладненько. Ну что, потягаем тяжести?

– Мне еще нужно твое врачебное мнение, док.

– Я тебе не патологоанатом.

– Зато под рукой.

– Справедливо. – Пар изо рта Милли клубился в морозном воздухе. – Но советую приберечь на будущее бутылочку доброго винца.

– Сделаю что смогу. Если хочешь, могу пока угостить горячим шоколадом.

Они забрались в «Лендровер», и Элли подъехала к подножию холма. Она расчистила заднее сиденье, расстелила одеяло, еще одно повесила на руку и взяла маленький черный пакет. Открыв, проверила содержимое – латексные перчатки, пакетики для улик, пара маленьких фонариков, – перекинула пакет через плечо и отвернулась. Она не ожидала найти ничего подозрительного – скорее всего, пьянчуга поскользнулся и упал с тропинки, а остальное довершил холод, – но лучше перебдеть.

Милли уже перелезла через отбойник и дожидалась ее. Элли вылезла за ней. То и дело начинал сеять снег. Узкая тропинка бежала вниз по склону, вдоль границы угодий Харперов, к безмолвным деревьям.

Тропинка, зажатая между склоном справа и каменными стенами вперемешку с проволочными изгородями слева, и в лучшие времена сплошь камни да кочки, была скользкой от льда и слежавшегося снега. Тело лежало там, где земля вздымалась горбом, а дальше начинался более пологий склон, по которому какой-нибудь смельчак вполне мог бы вскарабкаться на дорогу. Склон тянулся вниз, пересекая тропинку, и охватывал примерно тридцать ярдов леса, прежде чем выровняться у каменной стены, окружавшей поля Харперов.

Элли заметила широкую борозду, не до конца занесенную вчерашним ночным снегопадом, которая рассекала сугробы на тропинке, уходя вниз по склону к деревьям.

– Смотри под ноги, – напутствовала она Милли и начала спускаться по склону, следуя вдоль борозды.

Хотя с дороги труп было легко заметить, оказавшись среди деревьев, Элли едва могла различить поля и ферму за ними. Скорее всего, Харперы весь день не высовывали носу из дома, но если бы и высунули, то могли бы стоять на границе своих владений и не заметить покойника. Ирония судьбы, поскольку Элли уже почти не сомневалась, кто он.

– Интересно, они хотя бы его хватились? – заметила она вслух.

Милли, нахмурившись, проследила за ее взглядом.

– Думаешь, это один из них?

– Зуб даю, что Тони Харпер.

– Черт. Нормальный был парень.

– Сравнительно. Когда трезвый.

Милли почла за лучшее не обсуждать Харперов или досадную эпопею их взаимоотношений с Элли. Присев на корточки рядом с трупом, она подергала его за ноги в сапогах; они оказались тверды, как дерево.

– Труп порядком окоченел.

– Ясненько. Время смерти?

– Ты же понимаешь, Элли, что все это лишь догадки.

– Говори, не стесняйся.

– Окоченение занимает от двух до шести часов после смерти и достигает максимума в течение двенадцати, а этот парень совершенно задубел. Итак… по самым осторожным прикидкам, – она взглянула на часы, – я бы сказала, что он умер сегодня ночью не позднее двух часов. Впрочем, это без учета холода. Мог и дольше проваляться, но нет никаких признаков, что им поживились хищники.

– А кроме того, – Элли взглянула на борозду в снегу, – случись это раньше, следа бы уже не осталось. А то и самого бы занесло снегом, и те ребятишки его бы не увидели.

– Скорее всего, – сказала Милли. – Но весь снег бы осыпался, когда он свалился.

– То есть как свалился?

– Дай-ка фонарик. – Элли протянула ей фонарик, и Милли посветила на труп. – Посмотри на его позу. Одна нога вытянута, другая согнута в колене. Видишь? А спина прямая.

– И что? – Тут до Элли дошло. – Он раньше сидел?

– Да. Он умер в каком-то другом месте, наступило окоченение, и он свалился сюда.

– Или кто-то его принес и бросил. – Элли застонала. – Ну вот на хрена его снегом не занесло? Мне б до оттепели не пришлось с ним валандаться.

– Не он, так был бы кто-то другой, – заметила Милли. – Знаешь ведь, как оно бывает. Каждый чертов год, как по расписанию. – Она вздохнула. – Видно, ничего людей не учит.

– Знаю, знаю.

Повисло молчание. По-прежнему шел снег, снежинки оседали на мертвом теле.

– Но зачем было бросать его здесь? – спросила Милли. – Место не самое подходящее.

Элли посветила на борозду. Потом нахмурилась и проследовала по ней обратно к тропинке, прежде чем переместить луч выше по склону.

– Милли? Кажется, я нашла ответ.

Милли вперевалочку подсеменила к ней, схватив за руку, чтобы не упасть.

– Что ты нашла?

Элли провела лучом фонарика по мертвой растительности на склоне над тропинкой. Со вчерашней ночи ее обильно завалило снегом, но они обе увидели, что многие растения сильно примяты.

– Он свалился сверху?

– Я полагаю. Может, кто-то скинул его с дороги?

– Может быть. – В голосе Милли звучало сомнение. – А это что? Видишь? Вон там…

Она указала рукой. Элли перевела луч выше по склону. Здесь снега лежало меньше, чем внизу, так что никаких следов она не видела, но тремя метрами ниже дорожного полотна находился уступ. Он выпирал примерно на три с половиной метра и выглядел так, словно кто-то вырубил в скале аккуратный продолговатый карниз.

– Помнишь его позу? – спросила Милли. – Спина прямая, одна нога вытянута, другая согнута.

– Как будто он сидел, – добавила Элли. – Сколько там ширина примерно? Меньше метра?

– Где-то так.

– То есть он подтянул ногу, чтобы упереться и не упасть. Но как его туда вообще занесло?

Ответа у Милли не нашлось. Холод пробирал до костей, и осознание предстоящей мороки не добавляло Элли радости. Придется навестить Харперов, что и в других обстоятельствах не доставило бы ей ни малейшего удовольствия. И стандартным допросом родни погибшего тут может не обойтись.

– Все верно. Давай щелкнем пару снимков – и назад.

Милли кивнула на труп:

– А он как же?

– Я поговорю с Вазончиком в «Кооперативе». Поглядим, найдется ли у него местечко в морозильнике.

Милли скривилась:

– Ну вот, теперь я временно буду вегетарианкой… Э! Ты куда?

Элли указала наверх:

– Я вернусь на дорогу, поснимаю тот уступ сверху. Если наш покойник был там…

– Резонно. – Посмотрев на труп, Милли опять поморщилась. – Только недолго, ладно?

– Постараюсь как можно быстрее.

Возвращение к машине заняло у Элли намного меньше времени; в покорении подобных дорожек у нее опять-таки было побольше опыта, чем у подруги. Она поставила машину на участке, с которого открывался вид на лес, перегнулась через отбойник, пока не разглядела уступ, и сделала серию широкоугольных снимков на телефон, со вспышкой и без, прежде чем приблизить изображение.

Том Грэм заморачиваться не стал бы: подумаешь, несчастный случай. Но Элли служила не за страх, а за совесть. Все равно ничего не осталось в жизни, кроме работы. А кроме того, она не утратила профессиональной хватки, побуждавшей ее глядеть в оба.

Она увеличила изображение на различных участках уступа, снова фотографируя со вспышкой и без, переходя от одного края к другому. Харпер должен был сидеть на краю справа от нее – его правая нога была вытянута для равновесия, следовательно, он бы в ту сторону и свалился.

Она приблизила изображение, и если б не увеличила, то кое-что пропустила бы. Участок скалы, свободный от снега, был испачкан чем-то похожим на сажу и покрыт лишайником, на котором темнели пятна засохшей крови. Чтобы запечатлеть их, Элли пришлось перелезть через отбойник и наклониться, что было довольно рискованно, но обошлось.

Тут-то она и обнаружила, что пятно сажи – никакое не пятно, а какой-то символ: прямая вертикальная линия с тремя горизонтальными черточками слева, должно быть нарисованная углем. Что бы он ни значил, Элли не распознала его.

Она навела резкость на символ и сделала еще несколько снимков.

– Ты там еще не закончила, Дэвид Бэйли пальцем деланный[2]? – рявкнула Милли с тропинки.

Элли снова перелезла через отбойник.

– Я все. А ты?

– Уже пять минут стою и гляжу на тебя, как щенок на пудинг.

Элли спустилась на тропинку и рысцой подбежала к Милли.

– Есть чего? – спросила она, пока они вдвоем пробирались назад через заросли.

– И да, и нет.

– Что там?

– Есть несколько царапин и порезов – тот, что на лбу, слегка кровоточил.

– Драка?

– Или заработал при падении. В такую погоду это несложно, особенно если не один раз грохнешься.

– Как оно и было, это же Тони.

– Не дурак прибухнуть?

– Только по выходным, но вчера-то был вечер пятницы. Так что, насколько я его знаю, он квасил до закрытия… – Элли остановилась и нахмурилась, вглядываясь сквозь деревья.

– В чем дело?

– Чуть попозже объясню. Так что, говоришь, «и да, и нет»?

– Травмы незначительные. Но взгляни на это. – Посветив фонариком, Милли смахнула снег с лица покойника – смуглого, хоть и тронутого мертвенной бледностью, и красивого какой-то угловатой, ершистой, нестандартной красотой. Иссиня-черная щетина, длинные черные волосы, в ухе поблескивает золотое колечко. Тони Харпер собственной персоной.

Милли очистила его правую руку, наполовину занесенную снегом. Пальцы сжимали раскрытый складной нож с самодельной рукояткой из старой ружейной гильзы.

– Давай уложим его на одеяло и пойдем отсюда, – сказала наконец Элли.

У них ушло почти двадцать минут, чтобы перетащить труп в «Лендровер», перевалить через отбойник и погрузить на одеяло в багажнике. Элли накрыла Тони вторым одеялом и захлопнула заднюю дверцу. Когда Милли забралась на пассажирское сиденье, у нее стучали зубы. Элли включила обогреватель и подала ей термос.

– Плесни-ка себе.

– Спасибо.

Элли подождала, пока Милли наполнит свою чашку и закрутит термос, и направила машину обратно в деревню.

– В чем дело? – спросила Милли.

– Ни в чем.

– Эль, да ладно. Мне же все понятно.

– Стихами заговорила?

– Я поэт, зовусь я Милли. Ну так в чем дело?

– Начнем с того, что Тони Харпер единственный в этой семейке… БЫЛ в этой семейке более-менее похож на человека. Пока не примет на грудь и не начнет буянить. Но я никогда не видела, чтобы он хватался за нож. Я к тому, что иначе он бы давно кого-нибудь прирезал, сел в тюрьму, и одним Харпером на нашу голову стало бы меньше.

– Ну, сейчас так оно и есть.

– Ха. – Они миновали склон над рощей. – Нет, когда доходило до мордобоя, он ограничивался кулаками. Ну, с ноги мог зарядить.

– Но не вчера ночью.

– Ты в курсе, что он их делал сам?

– Что?

– Ножики. Толкал всей деревне, на пиво зарабатывал. У меня дома лежит парочка. – Элли фыркнула. – Уж конечно, ты догадаешься, кому пришлось с ним разбираться, когда он прогулял денежки и устроил махыч. Подкинула себе работенку, называется. К тому же в Барсолле два паба, и Тони в оба вход заказан: единственное место, где ему еще наливают, – «Колокол» на Северной дороге. Там он нажирается в хлам и чешет домой. Но путь к ферме на другой стороне долины, и…

– И в итоге он до смерти замерзает на полпути наверх, к дороге, – закончила Милли. – За ним кто-то гнался?

– Да. И он не отбивался. Он пытался убежать и спрятаться… – Элли подумала о склоне. – Сумей он проделать остаток пути, добрался бы до Барсолла. Значит, нападавший был не один. Его окружили, и он достал нож, чтобы не подпустить их.

– Не подпустить кого?

– Тут-то и зарыта собака, не так ли?

Несмотря ни на что, Элли бедняга Тони скорее нравился. В глубине души он был неплохой парень, несмотря на семейное окружение, которое по идее должно было вытравить в нем все хорошее. И, несмотря на хулиганский нрав, ему было не занимать мужества. Он вступил в драку со своими братцами, когда Пол Харпер попытался надругаться над местной девчонкой, получил перелом руки, но продолжал бороться с ними, пока не прибыла Элли. А теперь его не пустили на порог собственного дома, и умер он на карнизе, загнанный в угол.

Они добрались до поворота дороги недалеко от вершины холма.

– О господи, – проговорила Милли, указав пальцем.

Верхотура представляла собой плоский уступ за поворотом, утыканный мусорными урнами и столиками для пикников, обнесенный по краям перилами. Отсюда открывался вид на Тирсов дол, Воскресенский кряж и Фендмурскую пустошь, подпорченный лишь столбами электропередачи, что тянулись от Кряжа до Пустоши, огибая по кривой вересковую топь. Это место каждое лето привлекало небольшие толпы туристов, но сейчас внимание Элли было приковано к стене черных туч, катившей к вершинам через долину.

– Опять сегодня навалит снегу, – сказала Милли.

Элли не ответила. За Верхотурой дорога делала поворот на Колодезный тракт, ведущий в деревню. Дом близко. Элли нажала на педаль газа. Дел невпроворот, а скоро уже стемнеет.

Двадцать лет назад Энди Брейлсфорд отряхнул пыль Барсолла со своих ног, поклявшись никогда не возвращаться. Вопрос, в самом ли деле он орал «Покеда, лошары!» из окна уносившей его машины, оставался спорным, но уж про себя-то твердил это наверняка: когда тебе двадцать один год, всегда чувствуешь себя первым умником, способным покорить мир. Пять лет назад Энди вернулся с брюшком, лысиной и семьей. За минувшие годы он успел перепробовать себя во множестве дел, в числе которых оказалось управление парой разорившихся садовых хозяйств, и потому кто-то, очевидно запомнивший его предполагаемые прощальные слова, окрестил беднягу «Вазончиком» – кличкой до того прилипчивой, что, по слухам, его теперь так величала даже собственная жена.

Вазончик получил должность управляющего в «Кооперативе»; охотно ли он согласился работать в том же магазине, где когда-то по субботам загружал полки в рамках внешкольной подработки, – опять-таки вопрос спорный, но в том, что он не горел желанием предоставить магазинную морозилку под хранилище для трупов, сомнений не возникало. Впрочем, место для тела Тони Харпера он все-таки выделил; Милли была терапевтом, а не патологоанатомом, так что, пока дороги не расчистят, о вскрытии можно было забыть.

Неприятная повинность обыскать тело принесла плоды в виде бумажника с водительскими правами и страховым полисом на имя Тони Харпера; Элли запечатала их в разные пакетики для улик и сунула в карман куртки.

– Уговор в силе? – спросила Милли.

– Скорее всего. Сначала нужно сделать пару остановок.

– Харперы?

– Ага.

Милли ткнула ее пальцем в руку:

– Ты только осторожно, лады?

– Об этом можешь не беспокоиться. – Элли поморщилась. – Жаль, что не всегда можно приходить с оружием.

– Не забудь прикупить винишка.

Подъехав к участку, Элли обнаружила, что Том Грэм с парнем и девушкой уже собираются уезжать.

– Все в порядке, Элли. Просто отвезу их домой.

– Я сперва поеду в «Колокол», а потом известить Харперов.

– Резонно. – Если Грэма и озадачило, что ей нужно в «Колоколе», уточнять он не стал. Для него полицейская работа была нехитрым ремеслом, которое Элли зачем-то всегда усложняла, принимая слишком близко к сердцу. Он проморгал бы половину того, что они с Милли заметили на месте происшествия, а если бы и обратил внимание, все равно пришел бы к выводу, что Тони Харпер заплутал в метели и замерз по пьяни.

– Не задерживайся. Судя по последним прогнозам, опять будет снегопад, да покруче предыдущих. Даже горную дорогу может завалить. Не хотел бы я там застрять.

– А сказали, когда будет?

– Не позднее шести.

– Ясненько. Спасибо, Том.

На заднем сиденье Томова внедорожника жались друг к дружке Рик и Кейт. Девушка слабо улыбнулась Элли и помахала рукой. Элли кивнула в ответ и проводила их взглядом.

Снежок по-прежнему то сеял, то прекращался. На часах было чуть больше трех; полтора-два часа до наступления темноты и (предположительно) три до того, как грянет буря, но Элли давно усвоила, что не стоит доверять свою жизнь синоптикам. Хорошо бы оказаться дома не позже пяти, но и это слишком поздно.

– Тогда лучше поторопиться, – проворчала она и поехала к Низинной дороге.

Деревенские полицейские участки Дербишира много лет назад закрылись в пользу более крупных центральных, вроде участка в Мэтлоке, к которому Элли с Томом формально были приписаны. Обычно им поручали округ Барсолла, поскольку они там жили; знание местности могло сыграть решающую роль в поисках заплутавших туристов. Старый участок полагалось продать, да покупателей не нашлось, и деревенский совет решил превратить его в музей или центр культурного наследия. Из этой затеи тоже ничего не вышло, и, хотя синяя лампа и другие опознавательные знаки были убраны, участок на Низинной по-прежнему принадлежал полиции Дербишира. В основном там хранили аварийное снаряжение, а когда непогода, как сейчас, отрезала деревню от мира, он служил оперативной базой. Пережиток другого времени, застрявший в некоем подобии лимба; Элли такое состояние было знакомо.

Джули Робинсон сидела за старым сержантским столом с чашкой кофе. Вообще-то она вместе со своим мужем Филом управляла почтамтом, но в такие моменты брала на себя обязанности диспетчера.

– О, Элли, привет.

– Слыхала о Тони Харпере?

– М-м. – Джули вздохнула. – Бедный малый.

– Он был вчера ночью в «Колоколе», так что я возьму показания у Фамуйива. После этого мне предстоит визит на ферму Харперов.

– Боже. – Джули скорчила гримасу. – Ладно хоть тебе, а не мне.

– Угу.

Серьезные преступления были в Барсолле редкостью, и со стандартным снаряжением в виде перцового баллончика, наручников и телескопической дубинки Элли обычно чувствовала себя вооруженной до зубов; но поскольку эти редкие злодеяния почти всегда совершали Харперы, сегодня был не тот случай. Она прихватила еще пару наручников на всякий пожарный. Раньше на складе хранилась парочка электрошокеров, но в конце прошлого года управление в Мэтлоке забрало их обратно. Чертовски жаль, особенно сейчас.

Возвращаясь через деревню, она снова зашла в магазин и купила две бутылки «Мерло». Уговор дороже денег, да и выпить ей потом все равно понадобится. Еще взяла холодный корнуолльский пирожок и прикончила по дороге.

Элли обогнала Тома, который двигался со своей обычной черепашьей скоростью, и поехала по горной дороге мимо Воскресенского подворья, вдоль Копьевой насыпи к Северной дороге, проходящей вдоль подножия Воскресенского кряжа.

Холмы и перевалы, через которые вела Северная дорога, были уязвимы для зимних штормов, часто отрезавших Барсолл от внешнего мира. Одной из причин сильного чувства локтя в деревне (оно стало одной из причин, почему Элли здесь так понравилось) было то, что для выживания не оставалось ничего другого, кроме как полагаться друг на друга. По словам местного викария Мэдлин Лоу, даже это не всегда спасало, и одна особенно затяжная и суровая зима – «Злая», как всегда называла ее Мэдлин, с заглавной буквы – почти опустошила деревню в Средние века, оставив к весне лишь горстку выживших.

Тем не менее по этому участку Северной дороги пока можно было проехать. Однако и в лучшую погоду поездка была долгой и изматывающей, так что возможность завернуть в паб ради обеда или пинты пива выглядела заманчиво, особенно если все равно собираешься пополнить бак. «Колокол» был построен в семнадцатом веке, но его нынешние хозяева шли в ногу со временем и установили рядом бензоколонку.

Фамуйива выкупили заведение у предыдущих владельцев пять лет назад и сохранили в былом виде. Поскольку их бизнес целиком зависел от путешественников, особенно зимой, выбирать клиентов не приходилось. Вот почему Тони Харпер постоянно там околачивался.

Элли не увидела никого на заправке, но в окнах паба горел свет, а рядом стоял новенький «Вольво», явно городской. В такую погоду уютный паб радовал глаз, а еще там можно было неплохо пообедать; в других обстоятельствах Элли выкинула бы к черту остатки пирожка и заказала пюре с сосисками. Однако штормовое предупреждение никто не отменял, да еще предстояла встреча с Харперами. Времени в обрез. Элли заперла «Лендровер» и вошла в паб.

В зале было пусто, если не считать пожилой пары, потягивавшей кофе над остатками ужина в углу (очевидно, это владельцы «Вольво»), и Шарлотты, дочки Йоды, протиравшей стаканы за стойкой. Элли остановилась у столика стариков, чтобы уточнить, куда они путь держат; путь они держали в деревню в трех милях к югу, дорогу к которой пока что не замело. Убедившись, что супруги слышали штормовое предупреждение, Элли двинулась через зал. Драный красный ковролин давно следовало заменить, но его пылесосили и мыли шампунем; обшитые дубовыми панелями стены и висевшие на них медные канделябры были отполированы до блеска. Рядом с тяжелыми старинными часами с маятником, установленными над камином, из стеклянной витрины смотрело на Элли чучело щуки, словно рыбина винила ее в том, что оказалась здесь.

Не на меня смотри, подружка: смотреть надо было, что в рот берешь (как сказал епископ актриске).

Элли облокотилась на стойку:

– Привет, Шарлотта.

– Наше вам.

– Ты вчера вечером была в баре?

– Нет, слава богу. Дэйв возил меня поужинать.

Дэйв Чэппл, двадцати трех лет от роду, был старше Шарлотты на три года. Он работал на своего отца, владевшего половиной арендуемой в Барсолле недвижимости, что делало бы Дэйва неплохой партией, имей он хоть малейшее представление о такой штуке, как половая верность. Элли понятия не имела, насколько Шарлотта осведомлена на сей счет, но бедная девочка, как видно, до сих пор полагала Дэйва своим обратным билетом к огням Манчестера. Элли не раз подумывала о том, чтобы высказаться, но какая двадцатилетка станет слушать старших? В этом возрасте вам кажется, что вы все знаете. Сама была такая.

– Стало быть, в баре был твой папа?

– Ну не мама же, верно?

– Ой. – Элли всегда нравилась Шарлотта, и некоторую дерзость с ее стороны она вполне могла бы снести, но всему же есть предел. – Вот этого не надо.

Шарлотта картинно вздохнула.

– Пардон. Я хотела сказать, – добавила она с подчеркнутой учтивостью, – подождите, констебль Читэм, я сейчас же за ним сбегаю.

Она вышла из-за стойки. Рядом со стойкой находились еще с полдюжины обеденных столиков, используемых в короткое время летнего наплыва туристов, бильярдный стол и лестница на второй этаж. Девушка сняла цепочку с надписью «Только для сотрудников», прицепила ее обратно и побежала наверх. Элли пожалела, что не может позволить себе пропустить стаканчик. Или закурить. И что в барах вообще больше не разрешают курить.

Потянуло сквознячком, и чей-то голос произнес:

– Пока.

Обернувшись, Элли увидела, как пожилая чета выскользнула за дверь. Та захлопнулась, отсекая стенания ветра, а через несколько секунд синий «Вольво» выехал на Северную дорогу. Счастливого пути, ребята. Снег теперь падал не переставая и гуще, чем раньше.

Элли повернулась обратно к стойке, когда кто-то протопал по лестничной площадке наверху и стал спускаться по лестнице.

Йода Фамуйива перешагнул через цепочку у подножия лестницы и прошагал к барной стойке. Не великан, но около того: рост шесть футов пять дюймов, косая сажень в плечах, и почти не растерявший мышечной массы, даром что ему перевалило за полтинник. Тренажерка у него была той же модели, что у Элли, – собственно, она свою и купила по его совету, благо он явно знал в этом толк. В нем только и было мягкого, что брюшко, обтянутое клетчатой рубашкой, да округлая физиономия с пухлыми щеками.

– Привет, Элли. – Он выглядел уставшим, впрочем, как обычно. Работа в пабе, жена и дочь отнимали много времени. Элли отметила, что в уголках его глаз пролегли морщинки, которых в их последнюю встречу не было, а на висках и в аккуратно подстриженных усах прибавилось седины.

– Йода. – Они, как обычно, пожали друг другу руки; в этом он был удивительно щепетилен. – Как там Барбара?

– В основном так же. Может, малость похуже.

– Ужасно сочувствую.

Он пожал плечами:

– Что имеем. Чем могу помочь?

– Шарлотта говорит, ты вчера вечером присматривал за баром?

– Ее куда-то вытащил ее… молодой человек. – Йода подчеркнул эти последние слова, показывая тем самым, что мог бы подобрать для Дэйва Чэппла пару эпитетов похлеще, ни один из которых в приличном обществе не допустим.

– Тони Харпер был?

Йода вздохнул.

– Что опять он натворил? – Как и Элли, он питал некоторую симпатию к паршивой овце в благородном семействе Харперов. Тони отвечал ему взаимностью, во всяком случае настолько, чтобы устраивать мордобои на стоянке, а не в самом пабе.

Элли пропустила вопрос мимо ушей.

– Он не бедокурил?

– Вообще-то нет, – сказал Йода. – А я пару раз думал, что без этого не обойдется. Заглянули к нам трое-четверо парней из деревни. Не знаю, что они тут забыли – может, им тоже нигде больше не наливают, – но они в основном резались в бильярд, а Тони сидел себе вон там, в уголке, – Йода кивнул в сторону зала, – и пил. Один из парней даже пролил его пиво – сдается мне, нечаянно, они не нарывались на драку, – а он спустил на тормозах.

– И много он к тому времени выпил?

– Ну, кружек шесть-семь.

На данном этапе Тони обыкновенно гулял по тонкой грани между «весь мир обнять готов» и «че зыришь, давно в лоб не получал?».

– Может, его что-нибудь беспокоило?

Йода пожал плечами.

– Да он был не особо-то разговорчив, разве только просил добавки, но как будто беспокоило.

– Во сколько он ушел? – В это время года Йода часто не закрывал паб до раннего утра, чтобы выцедить побольше из просевшей торговли.

– Ровно в полночь. – Йода указал на часы с маятником. – Знаешь ведь, эта штука отбивает время, как Биг хренов Бен. Тони эдак навалился грудью на стол, и я не знал, как с ним быть – думал, он закемарил. – Чтобы Тони заснул в баре? Это что-то новенькое. – Ей-богу, жалко. Ему, наверное, не стоит так много пить.

– И много он приговорил до ухода?

– Да как обычно, кружек десять-двенадцать. Но он вроде бы проснулся, когда понял, что уже пора. Допил свое пиво, вежливо так попрощался и ушел.

– А что другие выпивохи?

– Едва внимание обратили. Они засиделись до двух ночи.

К этому времени Тони Харпер, вероятно, был уже мертв.

– По имени кого-нибудь знаешь?

Йода вспомнил два имени, которые Элли прилежно записала.

– Спасибо, дружище. Передавай привет Барбаре.

– Всенепременно. А что случилось-то? Он вляпался?

Элли покачала головой:

– Пара туристов обнаружила его сегодня возле горной дороги. Похоже, он замерз насмерть.

– О господи. Совсем молодой еще.

– Да.

Йода ни словом не обмолвился о матери Тони – в конце концов, он, как и Элли, имел удовольствие общаться с Лиз Харпер. Если у него и возникли вопросы о том, как Тони оказался на горной дороге посреди ночи, он держал их при себе.

Своих забот хватало.

Выйдя на улицу, Элли припустила к «Лендроверу». Снег повалил сильнее, а небо еще больше потемнело. Она не знала, связано это с приближением ночи или с грядущей бурей, но время в любом случае поджимало, так что, как бы ей ни было тошно, придется ехать на ферму Харперов.

У нее возникло искушение вернуться обратно в Барсолл, а допрос семейки отложить до завтра. Но это будет несправедливо: Харперы имеют право узнать. Кроме того, если они хоть что-то знают о случившемся, Элли должна быть в курсе – а завтра из-за метели вряд ли получится сюда добраться. Поэтому она проехала по грунтовой дороге, которая вела на Тирсов дол, открыла ворота с накарябанными от руки надписями («ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ» и «ВАЛИТЕ К ЧЕРТЯМ»), провела «Лендровер» и захлопнула их за ним.

Трасса была каменистая, вся в колдобинах, и Элли, трясясь в машине, возблагодарила привод «Лендровера». Пробираясь сквозь мрак и вьюгу, она включила фары на полную мощность. Ей бы следовало немедленно повернуть назад: к тому времени, как она здесь со всем закончит, возвращаться в Барсолл будет форменным самоубийством.

– Ну нафиг, – пробормотала Элли.

Наконец она поравнялась с еще одними воротами. Элли отодвинула засов и распахнула их, преодолевая вес ячеистого шлакоблока, прикованного к ним цепью, чтобы удерживать их закрытыми.

Она проехала мимо мешанины из грязи и сорняков, вероятно служившей огородом, кучи ржавеющей техники, которую Харперы никак не могли утилизировать, старых протекших мешков с цементом и покосившегося сарая, пока не выехала на асфальтированный двор перед кирпично-каменной громадой Курганного подворья.

Более десяти лет назад дом покрыли белой штукатуркой; большие куски отслоились, а остальное выцвело от грязи и плесени. Крыша лишилась примерно четверти черепицы и просела посередке, а в двух окнах были дыры, заклеенные пленкой. Здание выглядело грязным, обвисшим и каким-то угрожающим, точно огромная серая жаба, с холодной терпеливой жадностью поджидающая добычу.

Господи, она в самом деле слишком выкладывается. Сидела бы сейчас дома, забравшись с ногами в кресло, да кофеек с ромом потягивала. Или с виски. В бутылке, которую Милли и Ноэль подарили ей на день рождения, еще оставалось несколько дюймов «Лагавулина». Вообще-то Элли считала, что сдабривать кофе добрым односолодовым – жуткое расточительство, но сейчас это казалось декадентским удовольствием, которому стоит предаваться у камина, заперев наглухо двери.

Ну, сейчас ты здесь.

Она по-прежнему может развернуться и уехать.

Но тут в окне дрогнула занавеска. Они ее увидели.

Даже если сейчас уехать, все равно придется возвращаться.

Кто-то должен сообщить им.

Элли дважды перепроверила снаряжение на поясе. Никогда не завидовала обычаю американской полиции обвешиваться оружием, но в доме полно огнестрела, а Харперы непредсказуемы. Она сняла ушанку и положила на сиденье: меховые уши могут ограничить ей боковое зрение, а рисковать не стоит.

Мрачная серая громада Курганного подворья сгорбилась перед ней, словно изготовившись к прыжку. Элли вышла и заперла машину. С темного неба валил снег.

Толстая деревянная дверь была на вид еще прочной, но под многолетней коркой красной краски порядком прогнила и крошилась снизу. Элли стукнула позеленевшим дверным молотком, и свирепый дворовый пес забрехал как бешеный, потом захлебнулся хрипом, придушенный цепью, которую Дом Харпер отстегнет по первому слову Лиз. Заверещал младенец – завопил дурниной, – и сипатый женский голос проревел:

– Заткни своего пиздюка, а то, бля, клянусь, бля!..

Поднялся страшный гвалт – на сей раз кричали мужчины и девочка, – потом послышалась какая-то возня и раздался плач.

Другая женщина заорала:

– Джесс! Оставь ее в покое!

А третья:

– Ну мам, она первая…

– Заткнись, пизда тупая, – выплюнула первая женщина. – Делай, чо те, бля, сказали, засранка!

Грохот – залепили чем-то в стенку, решила Элли.

– А тебе бы тоже заткнуть поддувало, Кира Лукас. – Судя по голосу, вторая женщина была старшей из троицы. Голос угрюмый, брюзгливый. – Ну вы, все, хорош! Джесс, завали еблет и иди открой.

Шаги в коридоре. Вопли младенца зазвучали ближе. Девочка бормотала, пытаясь его утихомирить. Элли медленно выдохнула. Спокойствие, только спокойствие. Не нарывайся. Ты здесь, чтобы сообщить семье плохие новости. Вот кто они. Семья. Люди. Какие ни есть.

В замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, натянув цепочку. В проем выглянул темный глаз на бледном личике сердечком в обрамлении спутанных волос. Глаз моргнул на Элли. Младенец завизжал.

– Ш-ш, – шикнул мягкий, с придыханием голос – по нему Элли поняла, что перед ней третья женщина. Она обращалась к грудничку. – Ну-ка, ш-ш! Заткнись. – Голос плаксиво дрогнул. Младенец немного притих – возможно, выдохся. Темный глаз вновь сосредоточился на Элли. – Че надо?

Элли выдавила улыбку.

– Джесс, милочка, привет. Мамка-то дома? На пару слов.

Ребенок снова заверещал; полускрытое лицо скривила досада. Джесс стала качать малыша – неуклюже и слишком сильно.

– А че такое?

Элли стало страшно – не за себя, а за ребенка в этих кривых руках.

– Это насчет вашего Тони. Послушай, я могу войти?

Джесс моргнула, закусив губу, кивнула. Из всей семейки она была наиболее близка с Тони. Его смерть станет для нее ударом. Джесс была единственной из Харперов, не считая Тони, на кого Элли еще не махнула рукой. На фоне прочих уроженцев Курганного подворья – почти ангелочек.

Она сняла цепочку, открыла дверь, пинком отбросив прокладку для защиты от сквозняков, сделанную из колготок, набитых ватой вперемешку с бумагой, и пошатываясь побрела назад по полутемному коридору.

Элли потребовалось все самообладание, чтобы не отшатнуться от вони, когда она последовала за Джесс. В доме было жарко – густая влажная духота – и смердело потом, гниющими объедками, плесенью, не смытым сортиром, мокрой псиной и едкой собачьей мочой, что напомнило ей о лае, который она слышала.

Джесс качала младенца, но тот орал без умолку. От его старого комбинезончика ужасно пахло, круглое сморщенное личико покраснело. Джесс что-то нашептывала ему, чуть не плача от отчаяния. Малыш казался для нее слишком большим; крошечная, едва пяти футов ростом, тонкокостная и щуплая, с плечами, сгорбленными от сколиоза, она сама во многом оставалась еще ребенком. Элли подалась вперед, протягивая руки:

– Ты слишком резко его качаешь. Давай покажу, как надо?

Джесс шарахнулась, прижав малыша к груди. Чужаки отнимут ее дитя, стоит ей дать хоть малейший повод: так ей сказала мать.

– Я его не обижу, – заверила Элли, – и забирать не стану. Только покажу, как надо его укачивать.

Джесс была в своем роде такой же непредсказуемой, как и Тони. Она могла быть нежной и добросердечной, но все равно оставалась одной из Харперов, со всеми вытекающими – в первую очередь это значило недоверие и враждебность ко всем, кто не член семьи. А кроме того, ей пришлось хлебнуть лиха. Шестимесячный ребенок, а ей нет еще и семнадцати. Папаша неизвестен – во всяком случае, не отмечен в свидетельстве о рождении, – но соцработник, занимавшийся Джесс, подозревал ее братца Пола. Пол Харпер изнасиловал трех женщин и девушек, еще четверых пытался, и это только те, о ком Элли знала.

Впрочем, в случае Харперов «знать» и «доказать» – это, как говорится, две большие разницы, не в последнюю очередь из-за того, что любой, кто им не нравился, навлекал на себя гнев всего клана. Пол отсидел лишь за одно из своих многочисленных нападений, а Джесс всячески отрицала, что он отец ребенка. Впрочем, никто и не ждал от нее чего-то другого. После последнего случая, когда малолетняя Тара Кэддик отказалась свидетельствовать против Пола, Элли прозрачно намекнула Лиз Харпер: если еще кто-то из местных девочек пострадает, она не ручается за безопасность ее сыночка. Это вполне могло толкнуть семейку на тропу войны, но Элли было уже глубоко насрать. Она порой представляла, как однажды наведается к Харперам с дробовиком и канистрой бензина, дабы раз и навсегда навести на ферме порядок, но мысль о Тони и Джесс останавливала ее.

Пол маленько попритих и свои потребности удовлетворял теперь в соседнем городке (дай-то бог, чтоб только с проститутками), но Эллино предупреждение подозрительно совпало по срокам с беременностью Джесс. Элли почти хотела, чтобы Пол сегодня полез на рожон; уж больно заманчивой была мысль отоварить его по башке дубинкой.

Элли понадеялась, что эти кровожадные намерения не отразились у нее на лице. Если и так, Джесс этого не заметила и все-таки отдала ей ребенка.

– Тише, тише. – Элли не спеша укачивала малыша. В глазах защипало, горло сжалось… Нет. Ты здесь по работе. А это дело второстепенное. И ничего больше. И ради бога, держи ухо востро. Джесс-то ладно, мухи не обидит, но остальной выводок – другое дело.

Едва она сосредоточилась на ребенке, все пошло как по маслу. Все равно что ездить на велосипеде; некоторые старые навыки не забудешь и через пару десятков лет. Воркуя, она укачивала малыша, и он притих. Даже улыбнулся. Теперь, когда он успокоился, личико стало уже не таким красным. А ведь славный малыш: светлые волосики, глазки голубые. Он потянулся к ней, и Элли увидела, что на его правой руке всего два пальца. Бедняжка.

Младенец радостно загукал, и Элли передала его обратно Джесс. Девочка улыбнулась, покраснев.

– Пасиб.

– Тебе просто надо…

– Ебать-копать, тупая мандавошка! Хуле ты ее впустила?

Голос Киры Лукас и в лучшие времена был визгливым и скрипучим, и редко в нем не звучало злобы – на памяти Элли такого не случалось ни разу. Ребенок опять заплакал, и лицо Джесс закаменело, точно сжатый кулак.

– Ты! – сказала Кира. – Хуле ты тут забыла?

С тех пор как умер Ричард, в душе Элли поселился гнев, подобный злобному, буйному зверю. Она обуздала и укротила его, чтобы он не причинял никому вреда, и настолько к нему привыкла, что порою целыми днями не вспоминала о нем. Но зверь был хитер и при малейшей возможности грозил вырваться на свободу. Все в гражданской невестке Лиз Харпер подстегивало его, и Элли так и подмывало дать ему волю.

– Слышь, я тебя, бля, спрашиваю, – рявкнула Кира. – Хуле ты делаешь у нас дома?

Это была жилистая особа лет двадцати с небольшим, чьи маленькие жесткие глазки и толстогубый широкий рот делали ее похожей на хищную рыбу, безмозглую, но злобную. Не в первый раз Элли представилось, как ее кулак в перчатке врезается в уродливую пасть Киры, и ее кариозные желтые зубы разлетаются шрапнелью. Жаль, что это лишь фантазия. За такое могут попереть с должности… Пусть она не сколотила блестящей карьеры, кроме работы у нее ничего нет.

– У меня разговор к Лиз, – произнесла она.

– Лиз, значит? Когда это ты заделалась ей в подружки? – Кира покачнулась; на ней были тапочки, но ходила она будто на восьмидюймовых каблуках. Опять налакалась джину. Элли едва не вздрогнула от кислого запаха можжевеловки и перегара. – Э? Я вас спрашиваю, констеблядь. – Она постоянно так называла Элли; такое вот чувство юмора. – Э? Немножко, бля, уважения, э, под крышей миссис Харпер.

– Ладно, Кира. – Элли изо всех сил постаралась не лезть на рожон. – Мне нужно поговорить с миссис Харпер. На самом деле – со всей семьей, если это возможно.

– Че, правда? Ты серьезно?

– Кира, – произнес второй голос, который Элли слышала за дверью, и Кира тут же захлопнула варежку. – Пригласи ее. Приведи Фрэнка и мальчиков.

– Лан. – Кира потопала наверх. – Фрэнк! Дом! – Она не стала звать Пола – видно, хотела дождаться остальных, дабы не оказаться наедине с Тирским Пиздоломом, как она его величала.

– Идемте, – пролепетала Джесс Харпер, указывая в глубь коридора и укачивая ребенка на руках (уже не так неуклюже, как раньше).

Элли проследовала по провонявшему, выстланному обшарпанным грязным ковром коридору, стены которого помимо черной плесени украшали несколько художественных гравюр 70-х годов, купленных, как и выцветшие, истлевшие обои, в те времена, когда хоть кто-то тут еще заботился об уюте. При каждом вдохе ей хотелось прикрыть рот и нос; все и вся в поле зрения вызывало зуд. Когда она вернется домой, не помешает принять душ или горячую ванну.

Джесс толкнула кухонную дверь и отступила в сторону. Лиз Харпер восседала во главе длинного деревянного кухонного стола, а на старой газете перед нею было разложено с полдюжины дробовиков – одноствольные, двуствольные, вертикалки, горизонталки и одинокий помповик. У Харперов было десять гладкоствольных ружей и пара винтовок – во всяком случае, из учтенных. Несомненно, имелись и другие, но спрашивать, что из выложенного на стол числится в документах, было бы весьма не вовремя: Лиз чистила промасленной тряпицей дробовик двенадцатого калибра, а под рукой у нее стоял коробок с патронами.

За ее спиной под большим кухонным окном (грязным, потрескавшимся и заклеенным скотчем) помещались газовая плита и керамическая раковина. Древний холодильник канареечного цвета притулился в углу. Прикованный к плите пес, мускулистый и поджарый, с безобразными белыми шрамами под короткой песочного цвета шерстью, расхаживал по старой газете, испятнанной мочой и усеянной какашками. Снова загавкав, он бросился на Элли, но натянутая цепь остановила его.

– Псина! – рявкнула Лиз, и пес съежился, заскулив. – Псина, – повторила она уже тише. Пес умолк и улегся на свою грязную бумажную подстилку. Большинство шрамов у бедной животины остались после собачьих боев, что устраивал Дом Харпер, остальные были от побоев. Но, как бы жестоко ни обращались с ним Харперы, он по их команде кинется на любого. Этого-то они и добивались: человека или зверя, попавшего под их влияние, лишали свободы, уродовали, безжалостно выбивая все светлое и чистое, и делали частью клана, чтобы он сражался за них, вымещая боль и гнев лишь на тех, на кого укажет Лиз Харпер.

– Ну? – промолвила Лиз. С ее губы свисала сигарета. На столе стояла потертая пластиковая пепельница, какие держали в пабах до запрета на курение. Старый кардиган и синяя фуфайка были присыпаны пеплом. – Чем обязана?

Наверху что-то орала Кира, громыхали шаги.

– Это насчет вашего Тони, – сказала Элли.

Лиз вздохнула. Она была коренастая, бесформенная под своими свитерами и кардиганами. Лицо бледное, обрюзгшее, скуластое. Спутанные сальные волосы помойного цвета, глаза тускло-серые, точно мокрый камень. Как и ее жилище, она всегда напоминала Элли присевшую жабу. Впрочем, половина ее толщины приходилась на слои одежды, остальное – сплошные мускулы.

– Что еще он натворил? – Она скрестила руки, нацепив на лицо обычную мину, с какой выслушивала, что кто-то из ее отпрысков устроил очередную драку, попался на очередной краже, совершил очередное изнасилование: смесь равнодушия, нахальства и оскорбленной невинности. В такие моменты ее рожа просила кулака не меньше, чем Кирина.

– Он ничего не натворил, – сказала Элли. Зря она сюда приехала: Харперы и раньше будили в ней зверя. Но она обязана сообщить новость. А Лиз Харпер все-таки мать. – Мы сегодня нашли тело. – Лиз открыла рот («Мой сын никого не убивал, у вас в полиции чуть что – сразу мы крайние»), но Элли опередила ее: – Это был Тони, Лиз. Он мертв. По-видимому, застрял на морозе и замерз…

Джесс взвыла в горе и неверии, а шум наверху оборвался. Лиз воззрилась на Элли не мигая, обрюзгшее лицо ничего не выражало. А потом она закричала – не от горя, не от ярости даже, а от дикого ужаса. Движение наверху возобновилось, на лестнице послышались шаги.

– Эта проклятая легашка! – заорала Кира. – Проклятая легашка что-то сделала!..

Пес лаял и рвался с цепи, вскидываясь на дыбы и молотя по воздуху передними лапами. Элли развернулась боком и отступила к стене – дверь с одной стороны, а Лиз и пес – с другой. Все равно загонят в угол, но хоть спина будет прикрыта. Она положила одну руку на перцовый баллончик, другую на дубинку: если понадобится, будет прорываться с боем.

За окном стемнело, кружила вьюга. Бог знает, сможет ли Элли добраться в таких условиях до Барсолла, но в данный момент ей оставалось лишь надеяться, что у нее вообще будет такая возможность. Тут распахнулась дверь, и парни Харперов повалили на кухню.

Первым вошел Фрэнк, самый крупный и старший из парней, мнивший себя хозяином в доме и главой семьи, на самом же деле – ручной песик своей матушки, хотя в глаза ему этого никто не говорил. Почти двухметрового роста, с мясистой рожей, унаследованной от матери, и суровыми серыми глазами на квадратной бритой башке. Заляпанная жилетка с британским флагом открывала мускулистые, разбухшие от стероидов ручищи и плечи в синих тюремных наколках.

– Ты. – Он нацелил толстый палец на Элли. – Ты че нашей мамане сделала?

Рядом с его локтем высунулась Кира, скаля зубы в ухмылке. Следом вбежал Дом Харпер, удивительно проворный для своей комплекции, второй по старшинству после Фрэнка. Тоже бритоголовый, однако гораздо ниже ростом, с жабьим телосложением Лиз, но без намека на мускулы, с широкой курносой физиономией. Фетальный алкогольный синдром: пока Лиз его вынашивала, ее зверски тянуло на джин. Его синяя толстовка с капюшоном и серые легинсы заскорузли от грязи; когда он проходил мимо, Элли обдало вонью. Он присел рядом с псом и, что-то бормоча, стал возиться с цепью у него на шее.

Пол Харпер захлопнул дверь и подпер ее спиной, с ухмылкой глядя на Элли. Из всех мужиков он выглядел наименее внушительным – тощий дылда с хвостиком сальных, рано поредевших волос, в грязных, скрепленных скотчем очках, – но, как могли засвидетельствовать его жертвы (или свидетельствовали, прежде чем отозвать показания), силушкой он был не обижен. Элли опасалась его больше всех.

– Эй, – рявкнул Фрэнк. – Я с тобой разговариваю! Хуле те надо?

– Хватит! – завопила Джесс, перекрикивая орущего младенца. – Хватит, ну пожалста, хватит!

Кира тут же напустилась на нее:

– Заткнись, тупая мандавошка, и заткни своего блядского мутанта…

– ТИХО! – Лиз грохнула кулаком по столу, и на кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хныканьем ребенка. Джесс изо всех сил старалась укачать его, как показала Элли, и он немного успокоился. Дом прижал пса к себе, по-прежнему что-то бормоча; тот лизнул его в щеку. Пол достал один из самодельных ножей Тони и принялся чистить им ногти.

Кира попятилась за спину своему сожителю, укрываясь от возможного гнева Лиз. Фрэнк в свою очередь уставился на мать.

– Мамань? – проговорил он. – Мама-ань? Че?

К неудовольствию Элли, Лиз снова взяла двустволку и стала чистить. Лицо ее стало пепельно-серым, руки дрожали.

– Дело в твоем брате, – произнесла она наконец.

Взгляд Фрэнка обежал кухню и снова остановился на Элли.

– Тони?

Теперь все Харперы глядели на нее. Ребенок хныкал, размахивая двупалой ручонкой; Джесс шепотом успокаивала его, а Дом успокаивал пса. Пол Харпер перестал ковыряться в ногтях и прижал нож к бедру.

Фрэнк размял свои мясистые лапищи, поигрывая наколками на костяшках.

– Че ты сделала нашему Тони?

Элли взглянула на Лиз, но та не проронила ни слова – знай себе чистила ружье с непроницаемым видом. Премного благодарна, старая свиноматка.

– Сегодня днем мы обнаружили тело, – повторила Элли. – В роще. Это ведь ваша межевая стена неподалеку от горной дороги?

Фрэнк нехотя кивнул.

– Да, там. Это был ваш Тони.

– Не-е, – протянул Фрэнк.

Элли подумывала показать фотографию тела со своего телефона, но решила, что это слишком жестоко. Вместо этого она достала водительские права и удостоверение из пакетиков для улик. Фрэнк взял их в руки и поднес к глазам.

– Фрэнк? – окликнула Кира.

– Это Тонины, – сказал Фрэнк. Он хотел положить документы в карман, но Элли подняла руку.

– Пока верни их, Фрэнк. Это улики.

– Это наше.

– Ты хочешь, чтобы того, кто это сделал, поймали?

Она сразу поняла, что сболтнула лишнего; все снова уставились на нее, а Лиз защелкнула стволы дробовика.

– Кто это сделал? – осведомился Фрэнк.

– Заткнись, Фрэнк. – Лиз бросила двустволку на стол и подалась вперед. – Ты говорила, что он застрял на морозе и замерз.

– Я…

– Мамань, она брешет, – как всегда плаксиво прогундосил Пол. – Все копы брешут, ты ж знаешь.

– Он замерз, – проговорила Элли, – но…

– Заткнись, констеблядь, – перебила Кира. – Брехло ебучее, блядь.

– Надо ее проучить, – Пол ухмыльнулся Элли. Слюнявая губа отвисла. «Да ладно?» – подумала Элли, положив руку на дубинку.

– Пол, – уже тверже произнесла Лиз, смежив веки. – Кира. – Открыв глаза, уставилась на Элли. – Говори.

– Похоже, он замерз насмерть, – проговорила Элли. – Но есть некоторые обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Для начала, у него был нож. – Элли кивнула на нож Пола. – Один из этих.

– Тони ни на кого с ножом не лез, – заявила Кира, – ты лживая пиз…

– КИРА, – сказала Лиз. Она говорила тихо, сдержанно, исполненная решимости сохранять контроль. – Смени уже, блядь, пластинку.

– Я знаю, что не лез, – сказала Элли. – Он был в «Колоколе» до полуночи, потом пошел домой. Но он оказался на другой стороне Тирсова дола, и, судя по тому, каким мы его нашли, он был загнан в угол.

– Чушь собачья. – Дом впервые подал голос, сиплый и шепелявый. – Наш Тони никогда не давал заднюю. Стоял насмерть. – Он заморгал слезящимися глазками, поглаживая пса по голове. – Наш Тони был храбрец.

– Был, милый, был. Но… – Лиз смолкла.

– Но что? – спросила Элли.

– Но ничего. – Руки Лиз снова легли на дробовик. Незаряженный. Там нет патронов. Верно? Отпустив ружье, она положила руки на стол. – Продолжай.

Продолжаем, королева дает добро. Элли продолжила, зная, что ничего от них не добьется, и желая только вернуться в свою машину и поехать домой. Достав телефон, она открыла фотогалерею и просмотрела снимки с места преступления.

– Хуле ты теперь делаешь? – спросила Кира. – Лиз, она тут свою переписку, бля, проверяет…

– Вот этот символ вам о чем-нибудь говорит? – спросила Элли, предъявив телефон Лиз. Она остановилась на самом лучшем и четком снимке угольного знака на уступе, какой смогла найти. – Мы нашли его на месте происшествия. Пытаемся понять, есть ли тут какая-то связь.

Лиз уставилась на символ – и прямо на глазах у Элли побелела лицом.

– Лиз? – повторила она. – Вы когда-нибудь…

– Нет, – сказала Лиз. Она все еще была бледна, бледнее, чем обычно, но расслабленность исчезла с ее лица, вытянувшегося, закаменевшего. – Никогда в жизни такого не видела.

Ложь, но что это значит? Элли показала снимок остальным.

– Кто-нибудь из вас узнает это?

Хор невнятных отрицаний был ей ответом. Кира покачала головой и пожала плечами, что по ее меркам было любезностью. Их реакция выглядела вполне искренней, хотя они вряд ли признались бы, опознав символ. Элли убрала телефон и продолжила:

– Должно быть, его остановили по дороге домой. Вероятно, на вашей земле.

– Хуле ты нам, бля, втираешь? – осведомилась Кира.

– Скорее всего, навалились толпой, – продолжала Элли, глядя на Лиз в упор. – Вы правы, в ином случае Тони не стал бы избегать драки. Разве только еще по какой-то причине.

– Че ты ща пытаешься…

– Вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы причинить вред Тони или всей вашей семье?

– Нет, – отрезала Лиз.

Если б и знала, не сказала бы. Господи, пустая трата времени. Следующий вопрос обязан задать любой полицейский, но с тем же успехом можно было бросить в кухню гранату. Честных ответов все равно не дождешься; гораздо разумнее выразить соболезнования, попросить Лиз подтвердить личность покойного и убраться восвояси. Именно так поступил бы Том Грэм. «Моя хата с краю».

Но это было бы трусостью, и Элли на это не пойдет.

– Где вы были вчера между полуночью и двумя часами ночи?

Даже младенец перестал реветь, а Дом Харпер, сидевший на корточках рядом с псом, поднялся во весь рост.

– Ты. Бля. Че? – осведомилась Кира.

– Кира, – рыкнул Фрэнк.

– Лиз, она говорит, что мы его грохнули, эта сука сказала, что мы нашего Тони…

– Я обязана задать этот вопрос, чтобы… – Но Кира уже разошлась.

– Она говорит, что один из вас грохнул собственного брата. Ты не спросишь за предъяву, Фрэнк? Под твоей собственной крышей?

Лиз не проронила ни слова, в глаза не смотрела. Неужели Элли затронула больную тему? Если вы коп, люди постоянно вас удивляют, и редко в хорошем смысле. Работа такая, ничего не попишешь: большую часть времени приходится разгребать последствия жадности, тупости или обыкновенного паскудства, и Элли ждала от Харперов любой гнусности. Но только не такой. Единственным положительным качеством Харперов было редкое чувство семейного единства, пусть даже не вполне здоровое и подчас выходящее за рамки вплоть до инцеста. Они дрались, порой весьма ожесточенно; Элли могла бы еще допустить, что Тони во время семейной свары неудачно упал и проломил себе череп, но не больше. Убийцы, кем бы они ни были, окружили его и смотрели, как он умирает. Большего хладнокровия нельзя и вообразить. Харперы так не поступают… во всяком случае, со своими.

Так о чем Лиз не хочет говорить? Что она скрывает?

– Ее нужно проучить, – повторил Пол. Он двинулся к Элли; Кира вынырнула из-за спины Фрэнка и тоже устремилась к ней.

Элли выхватила баллончик и дубинку, выдвинув ее на всю длину. Кира попыталась вцепиться ей в лицо, и Элли с близкого расстояния прыснула ей в глаза из баллончика. Кира с визгом опрокинулась навзничь; Элли развернулась к Полу, но тот вскинул левую руку, защищая глаза, а в правой держал наготове нож.

Это что, на самом деле? Это действительно происходит? Я чертов сотрудник полиции, вы…

Она с размаху опустила дубинку, угодив Полу по коленке. Он с воплем повалился набок; Элли перемахнула через него и опрометью бросилась к двери.

Чья-то рука перехватила ее руку с дубинкой и развернула Элли кругом. Толстомясая харя Фрэнка побагровела и еще сильнее раздулась от бешенства, кулак взлетел для удара. Элли и его угостила перцовкой; взревев от боли, он зашатался, но не разжал хватку и втащил-таки Элли обратно в кухню. Кира визжала и сыпала проклятиями, пытаясь встать и царапая теперь уже собственные глаза; Пол катался по полу, держась за колено и заблевывая каменный пол. Лиз не двигалась с места: ни слова, ни дела. Дом прижался к раковине, вереща и возясь с собачьей цепью, Джесс всхлипывала, пытаясь спиною просочиться сквозь стену, а ребенок орал благим матом.

Элли дважды топнула Фрэнку по ноге, колотя его свободной рукой по запястью, пока его хватка не ослабла. Она вырвалась и тут же перетянула его дубинкой по животу, а когда он скорчился в три погибели, еще добавила. Самооборона, ваша честь, он первый начал, не могла же я позволить ему еще одну попытку. Всякое удовольствие, полученное мною в процессе, совершенно случайно.

– Фас, Палаш! Ату ее, стерву! – заорал Дом, и Элли увидела, что он снял-таки с пса цепь. Тот с рычанием бросился к ней. Джесс завизжала, прикрывая собой ребенка. А Лиз Харпер сидела себе за столом, давила бычок – и ничего больше не делала.

Элли захлопнула за собой дверь кухни, и пес врезался в нее с такой бешеной силой, что весь дом содрогнулся. Пусть вообще нахрен обвалится, рухлядь гнилая. Элли помчалась по коридору ко входной двери. Пожалуйста, будь не заперта. Если понадобится, она высадит окно. Дверь открылась на пару дюймов и рывком остановилась. Цепочка. Блядство! С кухни доносились приглушенные вопли и лай собаки. Внезапно они зазвучали громче – распахнулась кухонная дверь.

Элли захлопнула входную дверь и стала возиться с цепочкой – давай, давай, черт возьми, – пока та не соскочила. Элли распахнула дверь, выбежала на крыльцо – надо было захлопнуть за собой – и бросилась к «Лендроверу». Снег валил вовсю, и земля стала скользкой; Элли поскользнулась и чуть не упала.

Ключи… ключи…

Она нашаривала их, а пес уже галопом мчался через двор. Вот черт. Вот блядство. Не хотелось Элли его бить. Она любила собак – пожалуй, побольше многих людей. Но этот гавкал как бешеный, скаля обметанные пеной клыки.

Взмахнув дубинкой, она рявкнула:

– Ну, попробуй подойди!

Пес остановился как вкопанный, однако лаять не перестал.

Ключи, ключи, долбучие ключи…

Она нашла их, нажала на кнопку, и «Лендровер» пиликнул. Вспыхнули фары, щелкнули замки, но стоило Элли отвернуться, как пес кинулся на нее. Она замахнулась дубинкой, и он отскочил назад – несомненно, бедная животина привыкла уклоняться от побоев.

Из дверей с ревом вывалился Дом. Элли забралась в «Лендровер», захлопнула дверцу, завела мотор и, переключив передачу, дала задний ход. Пес погнался было за ней, потом отстал.

Приближались ворота, но Элли не остановилась, чтобы открыть их: ей хотелось, чтобы металлический корпус машины отделял ее от Харперов, пока она не покинет Тирсов дол. Она нажала на газ; «Лендровер» на скорости пятьдесят миль в час влетел в ворота и снес их с петель, прежде чем промчаться по грунтовой дороге и наполовину прорваться сквозь живую изгородь.

На какой-то ужасный миг Элли была уверена, что он перевернется или заглохнет, но машина сохранила равновесие, и мотор продолжал работать. Элли переключилась на передний ход, и машина, вырвавшись из живой изгороди, встала на все четыре колеса, слегка покачиваясь. Элли прибавила скорость и помчалась вверх по трассе: уже почти стемнело, и в свете фар виднелись лишь клубящиеся снежные вихри.

Элли не смотрела в зеркало заднего вида: не было ни времени, ни возможности отвлечься от дороги, да и вряд ли Харперы кинутся в погоню. Кира, Фрэнк и Пол сейчас ни для кого не угроза, Джесс не умеет водить машину, а Дом не допетрит, если только Лиз ему не прикажет.

Что до Лиз, бог весть о чем она думает. Она же не дура, понимает, что Элли обязана попросить членов семьи отчитаться о своих передвижениях. А она просто сидела и ни во что не вмешивалась. Почему? Разве она не хочет, чтобы убийцы Тони были найдены?

Возможно, Харперы их уже знают. В таком случае она сама хочет с ними разделаться.

Допустим, так и есть, но это ничего не объясняет. Они могли подтвердить, где находились, не сообщив ничего конкретного. Даже по меркам Харперов нападение на представителя власти – уже перебор, особенно если бы Полу удалось совершить задуманное. Конечно, в итоге досталось им самим, и они непременно предъявят ей обвинения, но, как только дороги будут расчищены, именно Харперов ждут вызовы в суд, штрафы, а то и тюремные сроки, хоть и незаслуженно маленькие.

Тогда зачем?

Элли добралась до вторых ворот. Помедлив, она вылезла из машины и открыла их обычным способом, оглядываясь через плечо, чтобы разглядеть в метели приближающийся свет фар. Но ничего не увидела.

Лиз добилась своего: Элли свалила с ее территории, не успев задать лишних вопросов.

Она выехала за ворота, закрыла их и на полной скорости помчалась домой сквозь туннель кружащегося снега.

У нее возникло искушение остановиться на Воскресенском подворье, пока не пройдет буря, но она застряла бы там на ночь, а ей ужасно хотелось уюта в собственных четырех стенах. Сейчас она чувствовала себя слишком уязвленной, слишком много скрытых вещей грозило всплыть на поверхность. Гнев, насилие и утрата. Нет. Ей нужна безопасность. Приют. Святилище. Дом.

Вообще-то, следовало сразу отправиться в участок, чтобы заполнить отчет об инциденте на Курганном подворье. Но ее до сих пор трясло от выброса адреналина и от ухабов на горной дороге, занесенных снегом. Короче, долбись оно все конем.

Дом Элли, один из первых на въезде в Барсолл, находился в нескольких шагах от перекрестка и военного мемориала в виде стелы. Элли выбралась из «Лендровера», заперла его, доковыляла враскачку до входной двери, переступила порог и захлопнула ее за собой.

В доме было тепло и тихо. Толстовка и легинсы висели на батарее в гостиной, дожидаясь хозяйку. Она сняла бронежилет, пояс и остальную униформу, бросила их на кресло и натянула мягкую теплую одежду.

Руки дрожали, есть хотелось зверски; на кухне Элли поставила чайник, съела четыре ломтика хлеба и заварила кружку растворимого кофе, щедро добавив сахару. Обычно она предпочитала чай, но следовало успокоить нервы. Мультиварка и рисоварка исходили паром, все было готово к приходу Милли и Ноэля; Элли насыпала в кастрюлю чили и рис.

Довольно. Спокойно. Держи себя в руках.

Она вдохнула, потом выдохнула. Медленно. Спокойно. Все под контролем. Набрала обещанную себе горячую ванну, влила колпачок «Радокса», разделась и погрузилась в горячую воду, чтобы прогнать дневной холод из костей и очиститься от воспоминаний о встрече с Харперами.

Там ее могли убить. Избить – уж точно. Может быть, изнасиловать.

Раз там был Пол Харпер, никаких «может быть».

Вдохни. Выдохни. Сейчас ей не хотелось об этом вспоминать. Как и о приливе адреналина. О лихорадочном возбуждении от внезапной опасности. О схватке.

И о жестокости. Наконец-то выплеснувшейся.

Ты наслаждалась этим. Признай.

Еще как наслаждалась. Раньше Элли работала в одном из самых неблагополучных участков в центре Манчестера; с тамошней публикой миндальничать не приходилось, но это не составляло для нее проблемы, куда сложнее было себя обуздывать. После смерти Ричарда и ухода Стэна стало только хуже. Она поняла, что рано или поздно зайдет слишком далеко. Потому и перебралась в глубинку. Прощай, уголовный розыск и повышение, но после развода и потери ребенка поневоле пересмотришь приоритеты.

Вдохни. Выдохни.

Откинувшись на спину, она тихонько хохотнула. Помимо разрядки, она получила удовлетворение от того, что причинила Харперам заслуженную боль, особенно Полу. Девяносто процентов безобразий сходило им с рук; несколько ударов дубинкой хоть чуточку восстановили попранную справедливость.

Господи, Элли.

В такие моменты, ясно понимая, как работает часовой механизм у нее внутри, она не шибко гордилась собой. Впрочем, Элли не была уверена, что вообще собой гордится.

Она вылезла из ванны, вытерлась полотенцем и снова оделась. Вытерла волосы полотенцем, напечатала отчеты о смерти Тони Харпера и визите на Курганное подворье, после чего отправила их по электронной почте Тому Грэму. Значок в виде песочных часов крутился долго, но стоило ей решить, что время ожидания истекло, сообщение отобразилось как отправленное. Облегченно вздохнув, она плюхнулась на кровать, чтобы расслабиться, и тут позвонили в дверь.

Элли спустилась в прихожую, но вдруг остановилась. Ни для кого не секрет, где она живет; Харперы легко могли это выяснить. Она прошла в гостиную и взяла дубинку.

В дверь снова позвонили, а потом забарабанили кулаками.

– Элли! – гаркнула Милли. – Впусти нас, бля.

Элли выглянула в глазок, так, на всякий случай: образ Пола Харпера, приставившего нож к горлу Милли, был столь же настойчив, сколь и нежелателен. Но увидела только Милли и Ноэля; улица позади них была пуста, если не считать снега.

– Элли!

Она открыла дверь.

– Простите…

– Пиздец! – Милли пронеслась мимо нее по коридору. – Ты смерти нашей хочешь?

– Привет, Милли, – бросила Элли вдогонку. – Ты как, Ноэль?

– Неплохо, Эль. А ты?

– Более-менее.

– Где клятое вино, что ты мне обещала, Читэм? – крикнула Милли.

– Черт. Оставила в машине.

Милли выхватила у нее ключи и бросила вошедшему Ноэлю.

– Джонс! Вино. В «Лендровере». Ступай принеси.

– Где?

– В багажнике, – сказала Элли. – В пакете от «Кооператива».

– Будет исполнено, товарищ старшина!

Ноэль вышел. Холодный сквозняк ворвался в гостиную, а замки «Лендровера» снаружи пискнули и щелкнули. Милли взяла Элли за руки.

– Что случилось?

– Ничего.

– Эль.

Она пожала плечами.

– Это Харперы, ты же понимаешь…

– Дело не только в этом. Давай колись.

Дверца машины хлопнула. Замки снова пропищали и щелкнули, стукнула входная дверь – Ноэль вернулся.

– Твою мать, Джонс, ты что, в хлеву родился?

Он предъявил бутылку вина и протекающий пакет:

– Вторая кокнулась.

– Ну так отнеси в мусорку, что ты на ковер капаешь? – Ноэль побежал на кухню, Милли проводила его усмешкой. – Славно я его вышколила.

Элли выдавила улыбку.

– Твой «Лендровер» побывал в бою, – сообщил Ноэль, вернувшись.

Милли приподняла брови.

– Ну? Давай, Элли, выкладывай.

– Чили на плите.

– В жопу чили.

– Вообще-то его надо кушать.

– Джонс, чили. – Ноэль убежал на кухню. Милли снова подняла брови. Она не отцепится… Элли вздохнула.

– Все хорошо. Порядок. Вышла небольшая заварушка.

– Небольшая?

– Вино будешь?

Милли отложила расспросы до тех пор, пока с чили, рисом и бутылкой вина не было покончено и они не перешли на виски. К этому времени она растянулась на диване, положив голову на колени Ноэля. Тот смотрел на нее то ли с ошалелой радостью («Повезло мне с половинкой!»), то ли с недоуменным ужасом («Мамочки, на что я подписался?!»). Элли, блаженствуя, откинулась в кресле и уже почти убедила себя, что тема исчерпана, когда Милли подала голос:

– Ну давай, Эль. Что случилось на ферме?

– Ничего особенного.

– Эль.

В конце концов Элли изложила им смягченную версию событий, прикрутив градус насилия. Впрочем, хоть Милли и была подшофе, обмануть ее явно не удалось.

– Так Лиз Ха просто пустила дело на самотек?

– Угу.

– И тебе придется туда вернуться?

– Нет, если только не заставят.

– А как же документы Тони?

– С этим и Том управится. А допросить их можно будет после того, как заручимся помощью извне. Я туда без подкрепления ни ногой.

Почти минуту тишину нарушала лишь музыка CD-проигрывателя.

– Кто-нибудь хочет допить? – спросила наконец Элли.

Бутылка пошла по комнате.

– Думаешь, она нарочно это допустила? – промолвила Милли.

В этот раз Элли не стала отпираться:

– Да.

– Зачем?

– Ну, – сказала Элли, – тут-то и зарыта собака, не так ли?

– А может, это семейная склока зашла слишком далеко? – спросил Ноэль.

– Я об этом думала. Будь у него голова пробита, я бы решила, что он ввязался в драку с Полом или Фрэнком, кто-то неудачно врезал, или он сам упал…

– А они все равно родные, так что Лиз не хотела, чтобы их привлекли к ответственности. – Милли поджала губы. – Его травмы не выглядят серьезными, но у него могло быть мозговое кровотечение. Пока не копнешь глубже, наверняка не знаешь. Но тут нужен настоящий патологоанатом. И это по-прежнему не объясняет, как он там оказался. Правильно?

– Я знаю. Драка – это одно, но…

– Но какие-то типы его преследовали, – закончил Ноэль. – Загнали в угол. А потом стояли и смотрели, как он умирает.

– Ага.

– Тут хладнокровие, – произнес Ноэль тихо. – Нет, это пиздец какое хладнокровие. – Он потянулся за виски, и никто больше не проронил ни слова. Ноэль ругался редко и всегда по делу.

– Вот именно, – сказала Элли. – А еще тот знак.

– Какой знак?

Элли взяла телефон и показала Милли.

– Это было на уступе, где сидел Тони Харпер. Лиз сказала, что не знает, но…

– Думаешь, врет?

– Чтобы Лиз Харпер да лгала полиции? – вставил Ноэль. – Ну что вы.

– Заткнись, Джонс.

– Она тонну кирпичей высрала, – сказала Элли. – Не хотела обсуждать.

– Кто на такое способен? Банда? Тут есть еще кто-нибудь вроде Харперов?

– Господи, типун тебе на язык!

– Элли.

– Прошу прощения. – Милли материлась, как матрос, но не терпела, когда имя Божие поминают всуе. – Мне их одних вот так хватает. Кроме того, кто сейчас станет развязывать войну между бандами? Всю неделю снег да снег, дороги расчищать не успевают. И вообще, ты когда-нибудь видела, чтоб бандиты так убивали?

– Нет, – признала Милли, – а я видела и похуже. – Как и Элли, она была родом из Манчестера, выросла в Хальме, в оживленной афрокарибской общине, до сих пор горячо любила родных и друзей, но от бандитов там спасу не было. – Его бы застрелили, зарезали или забили насмерть. Но не стояли в сторонке, позволяя ему замерзнуть.

– Нет, – согласилась Элли.

– В таком случае, – сказал Ноэль, – кто же это сделал?

Ни у кого не нашлось ответа, в особенности у Элли. Она потянулась за виски и налила всем еще по бокалу. Снаружи ветер гнал волны снега по Вышней улице. Элли была рада, что сквозь занавески ничего не видно, кроме дрожащего света уличных фонарей; ей все чудилось, что в нем ходят какие-то тени.

В гостиной Курганного подворья Лиз Харпер сидела и курила. На кухне лаяли собаки, их почти заглушал стук молотков.

Пол заколотил изнутри окно гостиной, без конца стеная и жалуясь на свое колено, пока Фрэнк и Кира промывали глаза, а Джесс путалась у всех под ногами. Оставался только Дом – самый раскормленный из ее потомства и самый никчемный (после Джесс, конечно), поэтому Лиз отправила его во двор с киркой и лопатой. Надо было воздержаться от джина, когда она его вынашивала. В любом случае, лучше рисковать Домом, чем Фрэнком или Полом.

А риск был нешуточный, если байки Ба окажутся не просто байками. Холодная суровая логика подсказывала Лиз, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Тони затеял драку в «Колоколе», и она продолжилась на улице? Но Читэм не заявилась бы с расспросами, если б знала, что к чему. И вряд ли с ним разделалась какая-то другая банда, имевшая зуб на Харперов либо решившая отжать делянку: не в такую же погоду, когда дороги каждый вечер заносит снегом…

Лиз гораздо больше дружила с логикой, чем многие думали, – одна из причин, почему Харперы проводили за решеткой меньше времени, чем, по всеобщему мнению, заслуживали; именно это помогало ее родным годами выходить сухими из воды. Но имелась у нее и другая сторона, говорившая с ней темным, древним голосом, который предостерегал ее то от копа под прикрытием из Ноттингема, то от собачьих боев, которые накрыла потом полиция.

Она научилась прислушиваться к этому голосу по одной простой причине: он ни разу не ошибался.

Как только Читэм поведала ей, как погиб Тони, этот древний мрачный голос сообщил Лиз Харпер, что все россказни Ба были правдой. Она не может, не имеет права думать сейчас о Тони. Надо позаботиться об остальных членах семьи. Тут легко распустить нюни или слечь в постель на неделю, но времени нету – ни у нее, ни у остальных. Она сказала древнему голосу, что он несет херню, и холодная логика с ней согласилась. Тони напился, возможно, поскользнулся, ударился головой и блуждал очумело, сбившись с дороги, пока холод не доконал его. Ее малыш все равно погиб нелепой, дурацкой смертью, но это хотя бы смысл имело. Такое объяснение не обязывало верить в сказочки Ба.

Но потом Читэм показала ей знак, и…

Кто-то заколотил во входную дверь. Тщетно стараясь не думать больше о Тони, Лиз опоясалась патронташем и схватила дробовик.

Всегда начинается с кого-то одного, говорила ей Ба. Какой-нибудь бедолага выходит из дому после наступления темноты в разгар зимы – именно тогда Они и просыпаются. Они устраивают на бедолагу охоту. Никогда не трогают, только загоняют в ловушку и смотрят, как он замерзнет. Кто-то гадает на кофейной гуще, ну или помнишь старые страшилки о гаданиях по картинкам? Так вот, Они делают то же самое, наблюдая, как ты замерзаешь до смерти.

Лиз вот какое гадание помнила: открываешь Библию на любой странице, тычешь пальцем наугад, и выбранная строчка подскажет, как поступить или что тебя ожидает в будущем.

Библия. Да, Библия – вот что ей сейчас нужно.

Но кто-то стоит за дверью, и сперва надо с ним разобраться. Она вогнала патроны в гнезда и защелкнула стволы.

Коли смерть прошла удачно (для Них, конечно), Они оставляют свой знак, рассказывала Ба. Они собираются вместе, чтобы обсудить увиденное. Они говорят о знамениях, выясняют, не пробил ли еще час. И если решат, что час пробил, то будут охотиться еще две ночи, всего лишь две, а на третью устроят Пляску.

Лиз помнила это, как и стишок, которому научила ее Ба: «Забей окно, пусть свет горит, покуда Живодер творит в ночи свой суд…»

Но Они – выдумка. Сказочные персонажи. Они не настоящие.

Так утверждала холодная логика. Но темный древний голос ей перечил.

И Лиз вняла ему. Кира заколачивала окна внизу, Фрэнк взял на себя второй этаж, а Пол, вооружившись биноклем ночного видения, дежурил у окна мансарды, поскольку с глазами у него сейчас было лучше, чем у них обоих. Джесс полагалось заколачивать окно в кладовке, но в первую очередь – не мешаться под ногами. Никчемушница! Дважды Лиз скидывала, оба раза сыновей; неужели один из них не мог выжить вместо Джесс? Пускай бы это она родилась мертвой и недоношенной. Только место занимает… Может, хоть от ее отпрыска будет толк.

Кто-то снова забарабанил в дверь.

Предосторожность. Все это – чистейшая предосторожность. Пусть думают, что ты умом тронулась. Пусть переживут эту ночь, а там посмотрим. Доски с окон легко отодрать, и ни слова об этом больше – жизнь вернется на круги своя, а вся эта история окажется временным помрачением. Пускай они – любой из них! – только попробуют сказать, что Лиз выжила из ума, уж она им покажет, где раки зимуют. Это она умеет. Но сейчас, в эту ночь – чисто на всякий случай – окна будут заколочены, а свет повсюду включен.

Тони. Ее малыш, ее красавчик, ее любимчик. Он до безумия доводил ее своими выходками – никогда не понимал, что семья превыше всего, ныне и присно, а остальной мир может катиться к херам, что недопустимо идти против своих. Как, например, в том случае с Полом (хотя Пол, который трахал все, что шевелится, а что не шевелится – расшевеливал, сам был не подарок). Но Тони она любила все равно больше, да и как иначе? Она бы Домом и Джесс пожертвовала, чтобы только вернуть Тони.

Хватит об этом, ты, выжившая из ума ворона. Лиз прокралась в коридор, направила дробовик на дверь и расслабилась, только когда Дом прогундосил:

– Мамань? Мамань? Эт я!

Переломив стволы, она впустила его.

– А хуле сразу не сказал, дурень?

Ухмыльнувшись, Дом втащил облепленную грязью спортивную сумку. Лиз захлопнула за ним дверь и заперла на ключ.

– В кухню, на стол. Джесс, неси брату горячего. Джесс!

Дверь кладовки, щелкнув, отворилась, и Джесс, по-прежнему с ребенком на руках, прошлепала в коридор.

– Кофейку, – попросил Дом.

На кухне Лиз расстегнула сумку. У Харперов хватало легального огнестрела: с полдюжины стволов 12-го калибра, старая армейская винтовка 303-го и самозарядная винтовка 22-го, вроде тех, какими пользуются в спецназе (отчего мальчики с ума по ней сходили, хотя Лиз считала, что эта пукалка просто распиарена). Но для особых случаев у них имелось несколько стволов, не учтенных законом (хотя эта стерва, Элли Читэм, стопудово что-то подозревала), которые до поры до времени были зарыты на заднем дворе.

Помимо складного браконьерского ружья[3] – всего лишь 410-го калибра, но вполне пригодного – и винтовки на оленей, было еще с полдюжины дробовиков с вопиюще незаконными модификациями. Пять из них были обрезами обычных двустволок со спиленными прикладами. Шестым номером шел помповик «Итака». Ствол и приклад также были спилены, магазин вмещал пять зарядов. Самое то для ближнего боя. Нужно быть готовыми к чему угодно.

Был еще спортивный пистолетик 22-го калибра; до запрета на ручное оружие они из него шмаляли по крысам. Лиз заткнула его за пояс, отложила двустволку и вооружилась «Итакой»: это была ее пушечка. Она зарядила магазин и взвела предохранитель.

Фрэнк притопал вниз по лестнице:

– Все готово.

– Добро. Есть чего?

– Пол как будто заметил что-то возле Воскресенского подворья. Но это не точно.

– Угу, – сказала она. В такую погоду все равно хрен чего разглядишь, но попытка не пытка. – Что бы ни случилось нынче ночью, я думаю, это будет на окраинах. Возле Воскресенского, «Колокола», наверное, а там и…

Он не верил ей, хоть и очень старался не подавать виду, но это пока. Если он выполнил то, что ему поручили, завтра во всем убедится сам.

– Но не здесь?

– Не, мы б заметили. – На его лице по-прежнему читалось сомнение.

– Может, я веду себя как вздорная старая клуша, Фрэнк, а может быть, и нет. Завтра узнаем, верно? Но сегодня мы все сделаем как положено. Лучше перебдеть. Есть возражения? Говори, не стесняйся.

Возражений, естественно, не нашлось, что и требовалось доказать. Фрэнк, конечно, кремень, но мамке перечить не станет. Лиз улыбнулась.

– Теперь вы двое берите по дробовику и заряжайте. И вот что, Дом: держи стволы переломленными, пока не будешь готов пустить в ход.

Фрэнк выбрал еще один помповик. Дом взял вертикалку; каждый прихватил по обрезу и патронташу. Дом посеменил в гостиную с чашкой кофе в руке. Фрэнк последовал за ним.

Лиз кое-что вспомнила.

– Джесс!

– Мамочка?

Тупые коровьи глаза, взгляд напуганного зайчонка.

– Ступай ко мне в комнату и принеси Библию.

– Библию.

– Семейную Библию, Джесс.

– Большую?

Боже, пошли мне выдержки.

– Да, Джесс. Большую.

Джесс колебалась, держа ребенка.

– Дай сюда, – скомандовала Лиз. – А теперь ступай принеси.

– Да, мамочка.

Лиз уселась за кухонный стол. Малютка Стивен копошился и агукал, но она взяла его под мышку и стала укачивать. Свободной рукой она достала сигарету, прикурила, то и дело запрокидывая голову, чтобы не позволить этой уродской ручонке коснуться ее лица.

Джесс вернулась, пыхтя и отдуваясь под тяжестью книги.

– Ой, мамочка, не дыми на Дж… Стивена. – Она с самого начала хотела назвать малыша Джоэлем (может, так и называла, когда никто не слышал), но Лиз настояла на своем. Нечего давать детям дурацкие имена. Будет Стивеном, как прадедушка. За девкой нужен глаз да глаз: ляпнула не то имя – получи пизды. Щенок, небось, не только урод, но и дебил, как сама Джесс и Дом; если еще и звать его по-разному, еще дурнее станет.

– Кончай ныть. – Лиз вернула малютку Стивена. Джесс отступила, прижимая малыша к себе. Лиз нахмурилась и швырнула спортивный пистолет на стол. – И вот это заряди.

– Ну, мам…

– Никаких «ну мам». Ты внесешь свою лепту. И дробовик бери.

Джесс схватила коробку с патронами 22-го калибра, села на дальний конец стола и стала неуклюже заряжать пистолет.

Лиз повесила один из обрезов себе на шею и затушила бычок об пол.

– Сообрази-ка нам чайку, – сказала она Джесс.

Девчонка бегом к чайнику; патроны так по столу и раскатились. Снаружи ревел ветер. Живодеры были где-то там, искали способ проникнуть внутрь.

Шестеро взрослых, если считать Джесс и Дома. Они справятся. Работаем попарно – один наверху, другой внизу. Глядим в оба, ушки на макушке.

Она выросла на историях Ба и любила их слушать, – кому не охота послушать страшилок на ночь? – но если когда и верила, то перестала задолго до первых месячных. Житуха тут не для неженок вроде Джесс, чтоб ей пусто было. Господи, представить страшно, что Лиз могла бы стать такой же. Да чуть было и не стала, спасибо, мамка мозги вправила, даром что та еще была грымза. Во всяком случае, Ба всегда была рядом, добрая Ба, знавшая кучу разных сказок. Но это, конечно, сказки и есть; ничего такого на самом деле не бывает. О, Ба уверяла, что видела Их, когда была маленькой, но кто бы ей всерьез поверил?

Но был Тони, и Тони был мертв. Ее малыш. Ее дитя. Нет. Никакой слабости. Нет…

Лиз врезала кулаком по столу. Джесс вскрикнула.

– Не гоношись, – сказала Лиз, пожалуй, резче, чем хотела. Ладно, девчонке страшно. Ну и что? Страхом делу не поможешь. Нужно брать себя в руки и действовать.

Тони погиб, как загнанная в угол крыса. Нет, не так: сражаясь, как загнанная в угол крыса. Тони был не робкого десятка и боец отчаянный. Ее прекрасный мальчик; она гордилась им, из-за его своеволия лишь еще сильней любила, хоть и понимала, что его необходимо сломать и что сделать это придется ей.

Теперь уже не придется.

Как ему, наверное, было страшно умирать одному в холодной темноте.

На глаза Лиз навернулись слезы, нарождающийся крик распирал глотку, но она яростно утерлась рукавом, а крик подавила. Будет еще время и погоревать, и нареветься. Еще так много предстоит сделать… Еще придется говорить с полицией, чтобы увидеть Тони и забрать домой для похорон. Придется опознать его – это ее обязанность, и ничья больше, – но это подождет.

Свет замигал. Из-за Них или из-за бури? Лиз сказала себе, что виною буря, и решила цепляться за эту версию, пока не убедится в обратном. Она зажгла новую сигарету, положила дробовик на колени, надела очки для чтения и принялась листать Библию.

Надо лишь до утра продержаться; к тому времени она прочтет Библию от корки до корки и поймет, как им остаться в живых, независимо от того, что откроется при свете зари. Потому что они выживут. Харперы умеют о себе позаботиться. Одни против всего мира. Против тьмы ночной.

Йода Фамуйива наблюдал за спящей женой, гадая, не умрет ли она наконец этой ночью.

Последние шесть лет он видел, как болезнь отнимала у нее все. Она прожила дольше, чем предрекали врачи, но теперь осталось уже недолго. Ее каштановые волосы почти побелели, овальное лицо осунулось, а некогда гладкая кожа, ныне изборожденная морщинами, сменила цвет с кремово-белого на восково-серый. Она и похудела ужасно; рука, которую держал Йода, походила на клешню из костей и костяшек. Он нежно сжал эту руку, и у Барбары перехватило дыхание. Боль почти не прекращалась, несмотря на лекарства; она пыталась это скрыть, но он все понимал.

Барбара выросла в этих краях, и они не отпускали ее; ее сердцу милы были здешние пейзажи, и она всю жизнь лелеяла надежду вернуться. После того как ей поставили диагноз – не «если» рак победит, а «когда», – Йоде захотелось порадовать ее напоследок. Возможно, ему это удалось, но чего он лишил Шарлотту своим решением?

Отпустив руку Барбары, Йода погладил ее по лбу, кусая губы; в глазах щипало, щемило в горле. Он может заплакать, но не имеет права: он за нее в ответе.

Как и за дочку. Но ему следует забыть о Шарлотте, хотя бы на время. Сердце не вынесет столько переживаний за раз. Господь не посылает человеку больше испытаний, чем тот способен вынести, но в душу Йоды все чаще закрадывалось подозрение, что Создатель переоценил его. Как и всякую ночь, он вознес про себя молитву, чтобы жена сегодня спала спокойно.

Он закрыл паб пораньше, не в силах вытерпеть еще одну ночную смену. К тому же после того, как Элли пришла сообщить ему о Тони Харпере, в «Колокол» все равно никто не заглядывал. Бедный малый. Баламут, конечно, но не злой. Замерз в снегу. Заблудился спьяну, а пил-то он Йодино пиво.

Рука Йоды сжалась в кулак, но он разжал пальцы и продолжил поглаживать лицо Барбары. Мало ему своей вины, отвечай еще за каждого выпивоху. Держаться на плаву тяжело, особенно в зимние месяцы, и им некуда будет податься, если они потеряют паб. У него семья, которую нужно обеспечивать.

Но он никак не мог отделаться от мысли, что каким-то образом подвел свое единственное дитя. Шарлотта сыта, одета-обута, имеет крышу над головой. Это все, конечно, важно. Но ставить так вопрос – жестоко: не хлебом единым жив человек, и дети тоже нуждаются в родительской заботе и ласке. А чем больше у Барбары отнимала болезнь, тем меньше Йода мог дать своей дочери.

Барбара лежала неподвижно, почти успокоившись. Когда ее лицо расслабилось во сне, некоторые морщинки разгладились. Йода провел большим пальцем по ее тонкой, как проволока, брови.

Он обеспечивал Шарлотту, как и подобает отцу. В остальном, уж коли на то пошло, ему не хватало характера. Отец Йоды никогда бы не позволил одной из своих дочерей гулять (как будто они там только гуляют!) с шалопаем вроде Дэвида Чэппла. Йода повидал таких парней сотни – пожалуй, в дни бесшабашной юности сам мог бы таким стать. Спасибо, отцы земной и Небесный уберегли. А ему как быть?

Отец Йоды велел бы Шарлотте на пушечный выстрел не приближаться к этому парню и не погнушался бы отлупить, посмей она ослушаться. Но так дела не делаются – не здесь и не сейчас. Кроме того, если бы Йода запретил Шарлотте встречаться с Дэвидом, она бы решительно взбунтовалась. А подними он на нее руку, Барбара взбесится. Она могла бы этого не пережить, за что Шарлотта потом винила бы себя не меньше, чем он. Более того, это не удержало бы ее от Чэппла – напротив, она улизнула бы с ним при первой возможности. Все равно что пытаться удержать в кулаке желе: чем сильнее давишь, тем больше проскальзывает сквозь пальцы. Йоде оставалось только деликатно приглядывать за дочкой и надеяться, что этого будет достаточно.

Барбара уже похрапывала. Йода гнал от себя подобные мысли и чувства, но от правды не уйдешь: если Господь милостив, Он приберет Барбару сегодня во сне, избавив от страданий.

Такие мысли посещали его теперь почти каждую ночь, и каждую ночь он ненавидел себя за это: он просил Бога убить свою жену, потому что не мог вынести бремени заботы о ней. В болезни и здравии, говорилось в их брачных клятвах. Барбара, несомненно, заботилась бы о нем, поменяйся они местами.

Но он боялся, что она сама попросит его. Он был уверен, что такая мысль приходила Барбаре в голову, но сомневался, что она сохранила ясность ума и выдержку, чтобы с ней бороться. Самоубийство – ужасный грех. Но она страдала без надежды на исцеление и просто хотела с этим покончить.

Он часто молился о наставлении, но не получал ответа. Конечно, можно спросить у пастора Уильямса, но Йода не доверял ему. Священник должен быть не только добр, но и компетентен, а этого у отца Уильямса и в зачатке не представишь.

Барбара что-то пробормотала, потом затихла. Йода поймал себя на том, что не может смотреть на нее, не вспоминая ее прежней, и контраст невыносим. Он встал и вышел на лестничную площадку.

Шарлотта как раз закончила начальную школу, когда они сюда переехали; казалось бы, время выбрано самое подходящее. Но ей пришлось расстаться с друзьями, и он подозревал, что по натуре она всегда была городской девочкой; как ни живописны эти горы, они никогда не заменят ей города.

Йода посмотрел на дверь в комнату дочери. Свет не горел, иначе у него возникло бы искушение постучать. Зайти и попытаться хотя бы поговорить. Он не раз был почти готов это сделать, да духу не хватало. Теперь Шарлотта совсем от него отдалилась, и с этим нужно что-то делать; кроме нее у него скоро ничего не останется в жизни. А ей кто нужен, кроме него? Дэвид Чэппл?

Йода покачал головой. Дэвид – парень никчемный, пустоголовый прохвост и никто больше; когда она это наконец поймет и что к тому времени от нее останется? И что ждет ее, если она к этому времени разорвет всякую связь с родными?

Раньше Барбара сказала бы, что он слишком переживает. Хотел бы он, чтобы она по-прежнему могла это сказать. Она помогла бы ему трезво оценить ситуацию, надоумила бы. Но от прежней Барбары осталось одно воспоминание.

Йода отвернулся от двери Шарлотты и побрел вниз по лестнице. Он не знал, что делать, но оставаться наверху больше не мог. Ему нужно было (при мысли об этом кольнуло чувство вины) побыть вдали от умирающей супруги. Хоть недолго.

В зале царили темнота и тишина. Камин давно погас; несмотря на центральное отопление, было прохладно. Когда Йода зашел за стойку, слабый запах пролитого пива странным образом успокоил его.

Йода редко выпивал. Как там говорится? Одной маловато, а три – чересчур. Да. Слишком легко превратить это в привычку. У Барбары тяжелая ночь? Выпей. Невыносимо думать о ее смерти? Выпей. Беспокоишься о Шарлотте? Выпей. Жалеешь себя? Ну, и так далее.

Но сегодня он сделает исключение. Он подставил бокал под нужный дозатор, нацедил порцию виски, потом добавил еще одну, вышел из-за стойки и пересек паб. Верхний свет зажигать не стал. В нише у камина стояла настольная лампа, он включил ее и опустился в мягкое кожаное кресло, взбалтывая виски в бокале. Понюхал пары, поморщился; он никогда не понимал, что Элли Читэм находит в этой дряни. Впрочем, он так относился к большинству спиртных напитков и пил только для того, чтобы захмелеть. Виски обожгло рот и горло, огненный след проложил себе путь к желудку, как падающая звезда. Люцифер, падающий с небес. Не слишком утешительный ход мыслей, а Йода нуждался в каком-никаком утешении – особенно этой ночью, когда Господь казался особенно молчаливым.

Над ним разевало рот чучело щуки, ожидая, когда кто-нибудь встретится взглядом с ее черными глазками, чтобы поделиться немой обидой: никого не трогаю, собираюсь поужинать, а тут озорник какой-то р-раз крючок мне в рот и утопил в воздухе!

Он усмехнулся про себя. Виски начало действовать. Рядом со щукой монотонно отбивали ритм часы с маятником. Закрыв глаза, Йода откинулся на спинку кресла. Тиканье успокаивало: оно говорило о чем-то древнем и незыблемом, что было здесь до него и останется после. Он глотнул еще виски.

В другую ночь он мог бы выйти на улицу. Просто прогуляться. Тишина, свежий воздух, звезды. В ясную ночь их видимо-невидимо: никакого светового загрязнения. Но в такую ночь, как сейчас, ни зги не разглядишь.

За стенами паба бушевал ветер, дребезжал оконными стеклами, заглушая тиканье часов. «Древность? Вечность? – завывал он. – Я был здесь всегда. Раньше этих окон, этих часов, этого здания. Я был, когда здесь не было ничего, кроме земли да камней, и пребуду, когда это время наступит снова».

Больше никакого виски, решил Йода, по крайней мере прямо сейчас. Он снова наклонился вперед и открыл глаза.

Зажги он верхний свет, окна были бы черными зеркалами, в которых можно разглядеть лишь себя. А так он мог видеть сквозь них. Не то чтобы там было на что смотреть, кроме снежной круговерти. По центру окна белел ком снега, прилипший к стеклу. Только потом до Йоды дошло, что он вовсе не прилип. Да и не снег это никакой. Казалось, что по ту сторону окна что-то стоит согбенно и неподвижно, окутанное трепещущей тонкой тканью.

Какой-то сор намело ветром, но Йода понятия не имел, что именно могло так выглядеть.

Стекло подернулось туманной дымкой. На мгновение она почти растаяла, но, пока он смотрел, проступила вновь, расползшись вокруг загадочного объекта. Расползлась – и растаяла. Расползлась – и растаяла. Почти ритмично, подобно тиканью часов или биению сердца… Или дыханию.

Йода моргнул и уставился в окно; теплые испарения мерно растекались по стеклу, снова и снова.

Он встал и шагнул к окну, напоминая себе, что это живое существо. Может, даже человек. Может, ему нужна помощь, как Тони Харперу прошлой ночью. Какой мужчина откажет в помощи?

Пятно испарений пульсировало, пока Йода приближался к окну. Очертания ночного гостя проступили отчетливее, но это ничего не прояснило. Существо было тощим и сгорбленным; Йода подумал о лысой, истощенной собаке. Или, скажем, обезьяне. Он не мог понять; силуэт напоминал одновременно собачий, обезьяний и человеческий. Должно быть, из-за тонкости передние ноги казались ужасно длинными; скелетоподобные плечи торчали, как лезвия, по обе стороны головы. Шквалистый снег тоже сбивал с толку, но не так сильно, как ткань, облекающая существо. Тонкая и белесая, она никак не могла защитить истощенную, почти бесплотную фигуру, да к тому же казалась изодранной в клочья. Замешательство Йоды сменилось тревогой: кто бы стал так одеваться в непогоду? Кто-то отчаявшийся, лишенный выбора, что надеть, – пленник, которому чудом удалось сбежать? Или кто-то настолько не в ладах с головой, что выбрал такой наряд сознательно? Иными словами, либо маньяк, либо беглец от маньяка.

Если предположить, что это человек – одетый или нет, – Йода все равно не мог определить, человеческие у него черты или звериные. Он подался в сторону, пытаясь рассмотреть существо в профиль, но форма его головы лишь усилила замешательство. Это точно не собака: лоб высокий, совсем как у человека, объемистый круглый череп, но вместо рта и носа как будто морда или рыло. Йода никак не мог понять, на кого оно больше смахивает – на человека, обезьяну, собаку или даже на невероятных размеров насекомое с коротким хоботком.

Голова существа плавно развернулась по дуге и замерла; теперь оно больше походило на машину, чем на животное. Оно приподнялось, качнувшись в сторону, и опустилось снова, точно радиоуправляемое оружие, наводящееся на цель, пока не оказалось точно напротив Йоды.

Ветер трепал и раздувал вокруг него ткань. В остальном оно снова впало в оцепенение.

Йода медленно попятился, и голова стала поворачиваться вслед за ним. На стекле проступил и растаял туман, явив двух других тварей – пару громадных белых пауков с отвратительно длинными тощими лапками, которыми они тихонько постукивали, карабкаясь по стеклу. Когда они взметнулись и повисли по обе стороны лица, плечи тоже поднялись, отделившись от тела.

Йода понял, что это вовсе не плечи, а локти, а кверху они торчали, потому что ладони, которые он принял за пауков, раньше упирались в землю. Стало быть, руки еще длиннее, чем показалось ему вначале.

Йода не терпел насилия в любых проявлениях – еще одна причина, почему он никогда не поднимал руку на дочь. Нагляделся ребенком и юношей что в Нигерии, что в Британии: нет в этом ничего притягательного, только боль. Хотя в здешних краях не составило бы труда добыть дробовик или винтовку-мелкашку, он отверг эту идею сразу, не обзавелся даже бейсбольной битой на случай грабежа или пьяного дебоша. Впервые в жизни он пожалел о своем решении.

Голова существа несколькими рывками снова сменила положение, пока не нацелилась прямо на него. Затем оно снова замерло, если не считать развевающегося савана, – да, савана! – но к вою ветра прибавился новый звук. Что-то тихонько постукивало, будто сажа сыпалась в дымоход. Однако камин находился от Йоды по левую руку, а звуки доносились справа.

Он не хотел отводить взгляд от твари, страшась как того, что она может выкинуть, если он упустит ее из виду, так и того, что увидит. Но, чтобы справиться с ситуацией, он должен знать, в чем дело. Нужно думать о Барбаре и Шарлотте.

Так что он повернулся и посмотрел.

На первом этаже «Колокола» было четыре панорамных окна, и к каждому приникло точно такое же существо. Те же скрюченные, изможденные фигуры и вытянутые рыла, те же тонкие, длиннопалые руки, растопырившиеся на стекле. Йода попятился через бар, и головы повернулись к нему. Порыв ветра раздул саван на одном из существ, открыв часть лица (если это можно было так назвать) куда больше, чем Йоде хотелось бы видеть; при этом обнаружилось, что у твари нет глаз.

Они слепые! Эти твари слепые. Должно быть, они выслеживают добычу по звуку и запаху. Возможно, безопаснее было бы не двигаться с места. Но все инстинкты говорили ему, что нужно убраться от них подальше и найти оружие, чтобы защитить своих родных.

Лампа в нише погасла, ветер взвыл еще громче, и Йода понял, что слабый гул холодильника за барной стойкой прекратился. Электричество пропало.

Что-то врезалось во входную дверь. От оглушительного грохота Йода подскочил. Дверь содрогнулась в раме; последовал еще один удар, за ним еще.

Длинные белые пальцы скреблись в окна. Как скоро они поймут, что стекло высадить легче, чем дубовую дверь? Оружие, срочно найти оружие! Будь у него под стойкой хотя бы подпиленный бильярдный кий…

Бильярдный кий. Йода бросился за стойку. В конце вечера бильярдные шары убирались в лузы, а кии оставались на столе. Он схватил один. Им можно неплохо отоварить противника по башке, на крайняк – пырнуть острым концом. Лучше, чем ничего.

В парадную дверь снова ударили, и таким же грохотом отозвалась дверь черного хода.

Они находились и позади паба, а как иначе. «Колокол» окружен. Они собрались у каждого входа, стремясь пробиться внутрь. Он представил, как эти лапы, так похожие на пауков, карабкаются по стенам, волоча за собою самих существ, как подползают, перебирая длинными тонкими пальцами, к окнам спален – их с Барбарой, Шарлотты…

За спиною Йоды разбилось стекло, и ветер с воем ворвался в зал. Первый налетчик запустил лапу в окно; длинная, невероятно тонкая, она стала ощупывать стену, затем пол.

Йода шагнул вперед, занося кий для удара, но тут взорвалось другое окно, и второй незваный гость просунул в него обе руки и голову.

Новые удары градом обрушились на входную дверь, все громче, все чаще. Если раньше казалось, что в нее ломится один налетчик, то теперь их было несколько. Когда третье окно разлетелось вдребезги, удары посыпались с пулеметной скоростью, и Йода услышал, как дерево затрещало.

Первые двое уже просунули руки и плечи в зал; руки-пауки сновали по стенам, впиваясь в них пальцами и протаскивая бледные костлявые туловища. Третий налетчик бился и извивался, зацепившись за битое стекло. В судорогах он выворачивал острые осколки из рамы, но, если они и резали его, кровь не шла, и, если он испытывал боль, она не останавливала его. В тот момент, как разбилось четвертое окно, страшный удар расколол дверь сверху донизу. Длинные лапы налетчиков распластались по комнате, и те устремились вперед – сперва рывками, как роботы, потом паучьей пробежкой. Вращались головы. Они искали.

Ему не одолеть их – во всяком случае, не здесь. Но должна же быть на них управа! Барбара заслуживает мирно скончаться в своей постели. А еще есть Шарлотта. Его дитя. Будущее.

Йода отпрянул к лестнице. В задней части здания бились окна и трещало дерево. Дверь черного хода поддавалась.

Нападающие прорывались со всех сторон. Почему? Что он такого сделал? Чем они все провинились? Миллионы людей испокон веку задавали те же вопросы, так и не получив ответа…

Йода споткнулся о цепочку у подножия лестницы и растянулся на спине, уронив кий. Костлявые лапы ползали и сновали по потертому ковролину.

Кий, ему нужен кий. Он должен защитить свою семью. Пусть сопротивление бесполезно, он обязан хотя бы попытаться. Йода зашарил по ковровому покрытию на ступеньках, пока не нащупал внизу кий. Когда он схватил его, что-то длинное и тонкое мазнуло его по руке.

Йода не издавал ни звука с того момента, как увидел первое существо за окном; шок и неверие лишили его дара речи. Но тут он нарушил молчание, так истошно заорав, что сам удивился. Он хватил наотмашь кием и еще с ноги добавил для верности, не оглядываясь из страха увидеть то, что огромным белым пауком подбиралось снизу.

С кием в руке он на четвереньках пополз по лестнице – как паук, как собака. Как букашка, спасающаяся от ботинка, что вот-вот раздавит ее. Нет. Он должен остаться человеком – встать во весь рост и встретить дьявола лицом к лицу. Это его долг.

Йода добрался до вершины лестницы, ухватился за столбик перил и поднялся на ноги. Барбара. Шарлотта. Он обязан защитить их.

Наверху тоже разбивались окна.

Что-то поднималось по лестнице у него за спиной.

К жене бежать или к дочери? Он не может разорваться.

Шарлотта. Сначала к ней. Он отведет ее в комнату к Барбаре, если сможет, но если нет, если придется выбирать, другого решения быть не может. Он подумал, перебегая лестничную площадку, что Барбара не ждала бы от него ничего иного, но все равно ощутил приступ отвращения к себе за то, что так легко списал со счетов жену, с которой прожил двадцать лет.

Впрочем, сейчас не время. Искупление и покаяние – вопрос будущего, если оно, конечно, для них настанет.

В глубине души Йода уже знал, что нет. Он подлетел к двери Шарлотты и распахнул ее…

В пустую комнату.

Он ошалело пялился на пустующую кровать и закрытое, неразбитое окно, за которым вихрился снег, когда еще две белые паучьи руки поползли по стеклу, а между ними показалась еще одна безглазая, саваном окутанная голова. Его дитя пропало. Его малышка! Они забрали ее.

Голова поднялась целиком; оконное стекло задрожало под скребущимися, царапающими пальцами. На площадке слышалось какое-то движение, но он не мог заставить себя повернуться.

И тут он понял.

Барбара всегда говорила Йоде, что у него чудесный смех – заразительный, громкий, раскатистый. Полный жизни и света, так она сказала ему однажды. Он давным-давно перестал смеяться, а тут взял и расхохотался.

Окно Шарлоттиной спальни не было разбито. Тварь появилась за ним только сейчас. Тут, на стене, пожарная лестница; Шарлотта улизнула по ней на свиданку с парнем Чэпплов. Уже не впервые, между прочим, но впервые Йода был рад этому.

В первый и последний раз.

Смех его оборвался, когда окно соседней спальни разлетелось вдребезги. И когда закричала жена.

С площадки за спиной доносился шум, еле слышная, крадущаяся поступь, только уже громче, а он все не мог повернуться.

Барбара не кричала так даже в последние несколько месяцев. В спальне что-то рвалось и трещало.

А он все не мог повернуться.

Его жена умрет в одиночестве, пропадет ни за что, потому что его дочь сбежала. Он подвел и ее, и всю семью, в самом буквальном смысле.

Он не мог повернуться. Не мог повернуться.

Он должен.

Окно в комнате Шарлотты затрещало, и это наконец побудило Йоду к действию. Нападающие были впереди, внизу, позади, рядом. Спасения нет, и потому он встретит их лицом к лицу. Он будет мужчиной. Чтобы его покойный отец им гордился.

Он пробьется к своей жене и умрет, защищая ее.

Ничего другого не остается.

Йода Фамуйива, всегда спокойный и сдержанный, взревел по-звериному, развернулся, взмахнув кием, и ринулся к двери спальни, до которой было всего несколько метров.

Он не добрался до нее.

Потом были крики и другие всякие-разные звуки.

А потом – лишь ветра вой.

Буря стихла перед самым рассветом. Официально шла вахта Джесс (слабое звено или нет, девчонка была Харпер и выполняла свой долг наравне со всеми), но Лиз тоже бодрствовала, сидя на кухне, пока Джесс болталась наверху. Тут нужен кто-то с головой на плечах.

Даже в темноте было белым-бело: снег ложился на землю толстым тяжелым саваном. Лиз могла разглядеть это сквозь щели в досках. Нужно было оставить щели для наблюдения, пусть даже крошечные, – лучше видеть и знать правду, сколь бы пугающей она ни была, чем сводить себя с ума фантазиями. Все, что не выбелил снег, было черным-черно.

Лиз вглядывалась в щель между досками, пока чернота не посерела, потом поставила на огонь чайник, заварила самый большой котелок чая, какой только смогла найти, и дала настояться. Наполнила кружку, от души сдобрив сахаром и плеснув толику молока, после чего осушила половину одним обжигающим глотком. Когда она снова выглянула, серость сменилась серебром.

Рассвет или наступил, или уже на носу – впрочем, без разницы. К тому времени, как Кира и мальчики будут готовы, солнце успеет взойти, что сулит несколько часов безопасности. Времени предостаточно. Кивнув самой себе, Лиз протопала в коридор.

– Джесс!

Девчонка тут же возникла на лестничной площадке с пистолетом в руках.

– Мамочка?

– Направляй волыну в пол, сколько тебе талдычить! Разбуди своих братьев и Киру. Предстоит работенка.

Морозный воздух был совершенно прозрачен; рычание тракторов эхом отражалось от горных вершин, когда они один за другим с рокотом выезжали с фермы в направлении Копьевой насыпи.

Тяжелые снежные заносы завалили дорогу, но оба трактора были оснащены плугами. Первый, за рулем которого сидели Фрэнк с Кирой, держащей на коленях переломленную двустволку, свернул налево вдоль Копьевой насыпи и с грохотом покатил к Воскресенскому подворью и горной дороге в Барсолл. Второй, управляемый Домом Харпером – простачок или нет, в тяжелой технике малый шарил, – повернул направо, в сторону «Колокола».

Тем временем Лиз Харпер с поросенком под мышкой тащилась по сугробам, опираясь на трость и тяжело дыша. Тирсов дол расширялся на западе и сужался на востоке, куда и лежал ее путь через поля, к стене деревьев на оконечности клина. Голые дубы, буки и ясени чернели на снегу. Курганный лес.

В животе у Лиз все сжималось; ее нелегко было напугать, но нынче утром ей было страшно. Одно дело – вспоминать истории, что рассказывала Ба, и совсем другое – поверить в них.

Ну, до этого она еще не дошла, просто подстраховывалась. Но если бы поверила, что тогда? Соблюдай она все ритуалы, которым следовала семья – во всяком случае, по словам Ба, – был бы Тони сейчас жив? Лиз не могла позволить себе такие мысли. Будем считать, что это ничего бы не изменило. Ба всегда говорила, что ритуалы помогают, но не дают гарантий.

Сейчас вообще не время думать о Тони. Он так и стоит перед глазами – не такой, каким она видела его в последний раз, когда выходил за дверь с цигаркой во рту: ей видится маленький мальчик. Он всегда был самым красивым из ее детей. Отличался от остальных, был гораздо милее и обаятельней. Она что-то чувствовала к отцу Тони. Возможно, даже любовь. Возможно, это и сделало его не таким, как все.

Теперь Тони умер, а она даже не смогла взглянуть на тело. А может, и никогда не сможет, если истории Ба окажутся правдой.

Но не нужно паниковать. Ба сказала ей: «В основном Они спят, но иногда просыпаются. Всегда зимой, потому что это Их время».

Как она могла рассказывать истории Ба Элли Читэм? Тупая корова расхохоталась бы Лиз в лицо.

Будь ее воля, Лиз бы никогда не переступала порога церкви, но из всех, кто приходит каждое воскресенье и слушает болтовню викария, сколько человек действительно верит? О, если б вы их спросили, они бы сказали, что верят – в Бога-Отца, Иисуса, может быть, даже в дьявола, – но в чудеса? Даже те, что описаны в Библии, считают притчами, символами или еще какой-нибудь ерундой. Что угодно, лишь бы не допустить чудесного в свою жизнь. Покажите им настоящее чудо – ангела или демона, – убегут сверкая пятками.

И кто их осудит? Есть мир, в котором живешь, и мир, в котором надеешься жить.

Или, если не повезет, в котором боишься жить.

Ночью Лиз читала семейную Библию. Настоящую Библию, описывавшую такое, что все барсоллские пасторы с викариями обмарали бы порточки с сутанами. Такое, о чем никогда не говорил Иисус; такого не встретишь в обычных Библиях, оттого и нету в них никакого проку.

У нас своя вера, говорила ей Ба. Всегда была. Нам пришлось все постигать самим. Все это хранится здесь, говорила она, похлопывая по семейной Библии.

Лиз хотелось верить, что Тони был пьян, что он поскользнулся, расшиб голову и ошалело блуждал, отмахиваясь ножом от несуществующих врагов. Но она не могла. Его преследовали, загнали в угол и оставили замерзать: так сказала Элли Читэм, а сука она или нет, но ремесло свое разумеет.

Так все и началось. Лиз хотелось верить, что она неправильно запомнила уроки Ба, что-то упустила, но она проверила Библию, и все оказалось верно. Первый умер без единой раны: Они позволили зиме умертвить его. Проверка, как у прорицателя, читающего по куриным потрохам.

А потом они оставили свой знак. Знак ликования, ибо Их время настало.

Знать историю – это одно, но это не подготовит вас к тому, что она воплотится в реальности, тем более с вашим ребенком.

Лиз остановилась и оперлась на трость. Под гнетом горя и страха у нее подкосились колени, она готова была упасть и сдаться. Но она не могла, как не могла успокоить себя тем, что она просто старая дура. Пока нет. Никто в Барсолле не знал о метке. Никто за пределами Курганного подворья. Если она ошибается – прекрасно; разве что кто-нибудь в семье решит, что она лишилась мозгов, и попробует низложить ее. Но если она не ошиблась и не сходит с ума, то должна быть готова к тому, что ждет ее и ее детей.

Они будут надеяться на нее.

Лиз пошла дальше.

Поросенок извивался и брыкался. Лиз стиснула его, чтобы угомонить; он забился сильнее, завизжал и обмяк. Лиз посмотрела на него, дабы убедиться, что он все еще дышит. Если она его прикончила, придется идти назад за другим: в Библии сказано, что он должен быть живым. Прошлой ночью они загнали овец и свиней в загоны и врубили свет вокруг них на полную мощность, обмотав лампочки проволочной сеткой, чтобы их нельзя было разбить. Это уберегло скотину, но Они будут голодны – они всегда голодны, так сказано в Библии, – что делало приношение еще более важным.

Поросенок моргнул и хрюкнул. Удовлетворенно кивнув, Лиз снова начала продираться через сугробы.

Ночь вчера выдалась долгой. По крайней мере, Фрэнк и Дом выполняют все, что велено. Джесс не в счет – у нее от страха все из рук валится, но она никому не перечит и под ногами не путается. За Полом нужен глаз да глаз – за ним особенно. Она заметила, как он ухмылялся, думая, что она не видит. Старая летучая мышь наконец-то умом тронулась. Мало того: бросив ей прямой вызов, он может плюнуть на меры предосторожности, от которых зависят сейчас их жизни. Кира – не ее кровь, скорее вызывает жалость. По крайней мере, у нее есть зубки, у этой девки, долбаный внутренний стержень и достаточно почтения, чтобы слушаться Лиз (во всяком случае, пока). Она, конечно, не верит, как и остальные: с чего бы им верить, если даже сама Лиз не уверена?

Пока не уверена.

Если Лиз не ошиблась и на Тони все не закончится, то, возможно, стоит привлечь Киру, чтоб своими глазами увидела. В будущем кому-то придется хранить Библию – следить за знаками, быть начеку. Полу это не доверишь, а у Фрэнка не больше мужества, чем у Дома или Джесс.

Сапоги бухали по снегу. Земля отзывалась гулом, словно была полой, как барабан. Воображение, вот и все. Неужели она никогда не доберется до леса?

Наконец Лиз вступила под сень деревьев. Она запыхалась. Щеки горели от мороза. Поросенок слабо брыкался. Впереди лежала старая, проторенная временем тропинка через лес. По ней было легко идти, даже несмотря на снег.

Дальше тропа разветвлялась. Правая тропинка вела вперед, к концу Тирсова дола, а далее наверх, на Фендмурскую пустошь, где, сказывали, в старину стоял город Кирк-Флоктон, пока земля однажды не поглотила его. Лиз усмехнулась про себя: о, она могла бы порассказать людям пару историй об этом, только вряд ли бы им понравилось услышанное. Другая тропинка, почти заросшая, вела к Северной дороге и Воскресенскому кряжу, через самую глухую чащу.

Лиз пошла по левой тропинке, тростью сбивая торчащие ветки. Даже зимой деревья норовили перекрыть тропинку, словно та была раной, которую мир хотел зарастить.

Вскоре она вышла на поляну. В нескольких ярдах от нее находилась крутая, выше головы Лиз, травянистая насыпь, кою матушка-природа, не терпящая прямых углов и линий, явно не вылепляла.

В насыпи была брешь, прорубленная или пробитая давным-давно, и Лиз прошла в нее, к Пустотам.

За насыпью землю с обеих сторон усеивали воронки. Две из них заполнились водой, замерзли и теперь блестели, как огромные глаза. Никто не знал, какая там глубина, – не в последнюю очередь потому, что кто туда спускался, живыми не воротились. За воронками, покрытая снежной коркой, находилась вторая насыпь, в которую была врезана плита из розоватого камня, какого Лиз никогда не видела в здешних краях. Под плитой находилось еще одно отверстие, около двух футов в поперечнике.

Поросенок бился и визжал дурниной, молотя связанными копытцами. Лиз раздраженно встряхнула его, вспомнив отродье Джесс – оно порадовало бы Их больше любой свиньи. Покачала головой. Какой бы дурой ни была его мать, как бы он ни был зачат и рожден, все равно родная кровь, все равно Харпер. Но если некоторые истории правдивы, то поросят может и не хватить; возможно, семье придется пожертвовать одним или двумя людьми, чтобы спасти остальных. Пожалуй, надо было позволить Джесс назвать мальца как ей хочется, а не давать ему имя дедушки Стива.

Поросенок заткнулся. Лес тоже погрузился в тишину, будто весь мир умер.

Лиз подошла к дальней насыпи и краю ямы, подняла трость и постучала по плите. Комья снега осыпались, обнажив ее целиком: и плиту, и то, что на ней было.

У Лиз свело живот; страшно захотелось бежать обратно на ферму и запереться на все замки, но это никак бы не помогло. Камень был испещрен угольными знаками, нанесенными куском обугленного дерева. Там был треугольный символ, похожий на зазубренную заглавную букву D, а под ним – три короткие вертикальные линии. Вернее, две линии и одна клякса, потому что третья линия была стерта.

Поросенок снова завизжал, окропив штанину Лиз горячей мочой. Чертыхнувшись, она тряхнула его, вогнав трость в землю. Поросенок взвизгнул громче и опять затих. Лиз остановилась и посмотрела на воронку, пытаясь убедить себя, что не слышит никаких звуков из глубины.

Быстрее закончишь – быстрее домой пойдешь.

Она взяла поросенка одной рукой за передние ножки, другой за задние, подняла над головой и стала декламировать слова, пока он визжал, брыкался и дристал, поливая дерьмом ее руку в перчатке. Ничего страшного. Не с таким справлялась. Она еще раз прочла слова, потом повторила их в третий раз – и бросила поросенка в дыру.

Он опять завизжал, почти человечьим голосом. Раздался глухой удар о дно шахты, что-то с дробным перестуком осыпалось. И тишина. Ничего. Видать, разбился насмерть. Пропало зря доброе мясо. Но ведь взялись откуда-то эти знаки…

Во всяком случае, дело сделано. Лучше уйти прямо сейчас. Но она слышала движение в шахте. Поросенок, бедолага, пережил падение и теперь корчился от боли и ужаса. Однако такой малявке не под силу поднять эдакий тарарам. Поросенок снова разразился визгом, и его крики становились все громче и громче, все мучительнее и мучительнее, доходя до крещендо, ввинчиваясь Лиз в уши подобно сверлу; затем они оборвались, и остались только звуки раздираемой плоти и ломающихся костей.

Лиз не глядя нашарила трость и выдернула из земли. Попятилась, набирая на ходу скорость и не смея обернуться, пока не уперлась во что-то спиной.

Она испуганно вскрикнула, потом поняла, что это всего лишь первая насыпь, и боком пробралась в щель. В последний раз оглянувшись на плиту над дырой и три черные угольные линии, она бросилась бежать, как уже годами не бегала, глотая обжигающий воздух, пока во рту не появился кровяной привкус. Пришлось притормозить, чтоб не заработать сердечный приступ. Но на это она решилась далеко не сразу – из-за звуков, долетавших из дыры, которые так отчетливо разносились в зимнем воздухе.

Внутри «Лендровера» царило приятное тепло, но Элли захотелось остаться в салоне не из-за холода, а из-за того, как выглядело Воскресенское подворье. А лучше – развернуться и поехать домой, в кроватку. Сегодня ей предстояла поздняя смена, почему она и позволила себе ночную пьянку с Милли и Ноэлем, рассчитывая хорошенько потом отлежаться. Но дорога в Мэтлок все еще отрезана, и, пока ее не расчистят, кроме них с Томом в деревне не на кого рассчитывать. Такова ее работа, и Элли на нее подписалась. Так что она надела шапку, открыла дверь и вышла наружу, дрожа от холода.

Воскресенское подворье уже много лет лишь называлось фермой. Дом был чистый и побеленный, с мощеной дорожкой, садом камней и цветником: Салли Бек нравилось, когда ее жилище выглядит красиво. Летом розы на шпалерах превращали белые стены фасада в буйство красок. Всякий раз, проезжая мимо, Элли сбрасывала скорость, чтобы полюбоваться.

В это время года было трудно представить, что когда-нибудь снова наступит тепло, но сегодня – особенно. Только одна шпалера уцелела, остальные валялись на дорожке перед домом. Деревянный каркас был не просто сорван, а разодран на части, вместе с измочаленными побегами роз.

Буря разгулялась вчера не на шутку, но шпалеры и не такое выдерживали. Грант Бек, по профессии строитель и столяр, установил их самолично, а он свое дело знал. Ладно шпалеры, но с розами-то справиться куда труднее. Тут силища нужна немереная. Ветер такого не сделает, разве только торнадо, а вчера ничего подобного не наблюдалось, несмотря на пресловутые изменения климата. Нужны особые усилия, гнев или искренняя ненависть, чтобы такое проделать, особенно с чем-то столь безобидным, как шпалера для роз. А кроме того, ветер мог разбить окно-другое, если б метель вдруг перешла в град, но не все же до единого! Не говоря уже о входной двери.

Беки заменили свою старую дубовую входную дверь на совершенно новую, из ПВХ. «Традиции, – говорил Грант Элли, – это, конечно, прекрасно, но мерзнуть никому не охота, а счета за отопление снижаться вроде не намерены». Пять врезных замков с рычагами делали ее почти монолитной, но вот пожалуйста: рама пуста, а дверь, сорванная с петель, лежит в полутемном коридоре.

Элли выдавила из блистера две таблетки парацетамола и проглотила не запивая.

– Видишь, об чем я? – Берт Эннейбл вылез из кабины трактора. Это был седобородый здоровяк шестидесяти с лишним, в вощеной куртке и резиновых сапогах со шнурками; его лысину скрывала вязаная шапка. Он держал небольшое хозяйство в дальнем конце Барсолла (его семья жила там веками и якобы была среди немногих, кто пережил «плохую зиму», почти уничтожившую деревню) и использовал свой трактор для расчистки небольших местных дорог после сильного снегопада. Так он и оказался на Копьевой насыпи в восемь утра. Увидев дом в таком состоянии, он немедленно вызвал Элли.

Элли кивнула.

– Грант? – крикнула она. – Сэлли? (Как там дочку-то зовут?) Кейт?

Ответа не было. Даже ветер безмолвствовал; тишину утра не нарушали голоса птиц. Будь в доме какое-нибудь движение или шум, его нельзя было бы не услышать.

– Видишь, с дверью чего?

– Да, Берт, я не слепая. – Если и был у Берта Эннейбла какой-то недостаток, так это склонность озвучивать очевидное.

– А эту фигулину над ней?

– Да, Берт. – Угольный символ резко выделялся на фоне побелки: длинная черная вертикальная линия с более короткой диагональной, направленной сверху вниз и влево. Не такой, как возле тела Тони Харпера, но выполненный в той же манере и столь же загадочный.

– Выходит, не зверюга, – заключил Берт.

– Ну ясное дело, – буркнула Элли и тут же вспомнила, что каждую зиму, словно по расписанию, Берт терял овец из своего стада и угрюмо бубнил о зверье, рыщущем по болотам: сбежавших собаках, больших кошках и прочей живности. «Не ровен час на человека полезут», – говаривал он, всегда при этом нахмурившись.

– Как твои овцы? – спросила Элли. – Многих потерял?

– Да хрен там, вот что странно. Двух-трех, не боле – и то потом две нашлись. Одна, дура, в ущелье сверзилась, а вторая в ручье утопла. Обычно об это время года куда хуже бывает. Вот я и подумал, что собаки, кошаки или какая тут еще сволочь водится решили сыграть по-крупному, пидарасины эдакие. Да звери-то не рисуют.

– Угу. – Элли вздохнула и отвернулась, глядя через Тирсов дол в сторону Фендмурской пустоши и стараясь не думать о том, сколько народу полегло там за минувшие годы. И сколько лежит до сих пор: в такие утра пустошь казалась бескрайней, способной скрыть что угодно. Тут и стае одичавших псов обрадуешься: всяко понятнее и не так опасно, как то, что побывало здесь.

– Я об чем… – проговорил Берт; обернувшись, Элли увидела, что он указывает на дверь. – Кой черт это сделал? И чем?

Хороший вопрос.

– Большой красной отмычкой, наверное.

– Большим красным чем?

– Берт, ты телик смотришь? Такие тараны, которыми мы двери вышибаем.

– А, точно. – Берт сунул руки в карманы куртки. – Не думаю, что тут у многих такие есть. – И снова вопиющая очевидность. Но при том отличная зацепка.

– Кстати, у меня лежит такой в «Лендровере», – сказала Элли. – В старом участке был запасной, да высокое начальство прибрало.

– Добро, что один остался. Нынче он тебе охренеть как пригодится. – Берт кивнул в сторону Тирсова дола и Курганного подворья.

Элли снова окинула взглядом фасад. Из всех местных жителей можно подумать только на Харперов, но даже для них такое уже чересчур. Да и какой мотив? Она была уверена, что во время вчерашнего визита не обмолвилась, кто обнаружил тело; да если бы и так, зачем Харперам преследовать Беков?

Допустим, ради информации. Найти виновника и разобраться по-свойски. Элли снова взглянула на дом, на метку над дверным проемом. Интересно, какое лицо будет у Лиз Харпер, если показать ей это…

– Нам придется заходить? – спросил Берт.

– Лучше бы, – ответила Элли, благодарная за «нам». Она по-прежнему была при дубинке, да и баллончик под рукой, но как знать, много ли там осталось. Тишина в доме, зияющий дверной проем и высаженные окна заставили ее пожалеть о том, что не взяла с собой ружье.

Теперь она ведет себя глупо. Беки могут по-прежнему находиться внутри, раненые или прячущиеся от того, кто на них напал. Они могли и не услышать, как она их зовет. Элли направилась к дому, остановившись в паре метров от входа; темнота в коридоре казалась густой, как дым. Она посветила туда фонариком.

– Сэлли? Грант? Кейт?

На полу валялись лопнувшая дверная цепочка и осколки одной из сувенирных тарелок, которые Сэлли установила на брусьях и полках в прихожей. Среди осколков что-то блеснуло; Элли переступила порог и увидела, что это медная сковородка со сломанной пополам ручкой. На стене висела картина, которая всегда ей нравилась – городская улица в дождливый осенний вечер, – испорченная сажей или углем. Элли посветила на нее фонариком: тот же символ, что и над дверным проемом.

За спиной скрипнула половица.

– Берт?

– Ага.

Элли облегченно выдохнула.

– Я проверю первый этаж. Присмотри за лестницей, хорошо?

Берт нахмурился, потом сглотнул:

– Думаешь, они тут еще?

Элли знала, что в виду он имел не Беков.

– Береженого Бог бережет.

Несмотря на побеленные стены, в холле было неуютно. Элли щелкнула выключателем на стене, но потолочная лампа в стиле арт-деко не зажглась. Элли прошла вперед. На брусьях под черной краской виднелись знаки: кольца из пересекающихся кругов. Ведьмовские знаки, сказала ей Сэлли Бек. Она гордилась ими. Маленький кусочек истории.

Люди вырезали их на стенах, дверях и балках, чтобы отгородиться от зла.

Ну как, Сэлли, помогло?

Она не обнаружила никаких следов Беков – ни живых, ни мертвых. Из гостиной пропал телевизор, из столовой – стереосистема. На кухне пол был весь залит, но всего лишь водой: холодильник опрокинули и выволокли на середину кухни, а из задней стенки вырвали провод. Сверху лежали пропавший телевизор с разбитым экраном и стереосистема, корпус которой был вскрыт, а электроника вытащена и разломана на части. На них покоились три ноутбука, у каждого из которых экран был отогнут и оторван, а материнские платы сломаны пополам. На той же куче валялись кухонные часы, а также настольные часы с каминных полок из гостиной и столовой.

В этом погроме помимо злобы прослеживалась некая систематичность: скорее холодная ненависть, чем буйная ярость. Что всегда страшнее и намного опаснее, но Элли не могла припомнить, чтобы кто-то питал к Бекам такие чувства, даже Харперы. Может, дочка нажила себе врагов пострашнее, и они последовали за ней сюда. А может, ее дружок-плакса.

Вместо кухонных часов на стене теперь красовалась очередная черная метка. Несмотря на клятву не возвращаться на Курганное подворье без полноценного подкрепления, Элли с огромным удовольствием притащила бы сюда Лиз Харпер, чтобы ткнуть ее носом в этот знак и потребовать ответа: что он означает и какого черта здесь вообще творится? На секунду она снова оказалась на кухне в Курганном: почувствовала вонь сточных вод и собачьей мочи, кислый запах перегара изо рта Киры, увидела нож в руке Пола и ощутила, как Фрэнк сжимает ее руку. Пес лает, Дом спускает его с поводка. У Элли защемило в груди. Она представила, как под дулом автомата загоняет всю эту свору на кухню и открывает огонь. Господи, Элли. Ты должна быть профессионалом. Вот и веди себя как профессионал.

Дыши. Вдохни и выдохни.

– Все ясно, – сказала она. – Наверх.

– А как же…

Элли проследила за взглядом Берта до двери в кладовку под лестницей.

– Хорошая мысль. Забыла.

Скрупулезность. Работу нужно выполнять до конца. И никак иначе. Сосредоточься.

Дверь, побитая и расколотая, висела на одной петле, а засов внутри – зачем он внутри, в кладовке-то? – был вырван из стены. Элли открыла сломанную дверь. Полки были заставлены банками и баночками – джемами, соленьями, мясными консервами и фруктами, – а на стене напротив чернел еще один знак.

Элли переступила через порог, чтобы осмотреть остальную часть тесной каморки. Пол слегка прогнулся под ногами, чуть слышно скрипнув, и, будто в ответ, из-под него донесся другой звук. На оживленной улице, за шумом машин и голосами прохожих, Элли, пожалуй, и не услышала бы, но в тихом доме в то тихое утро он прозвучал довольно отчетливо: пронзительный такой, не то скулеж, не то рыдания.

Элли снова надавила ногой и снова почувствовала, как пол сдвинулся. Он был покрыт тонким и грубым куском рыхлого ковра. Она присела, ухватила его за краешек пальцами в перчатках и откинула.

В половицах был вырезан квадратный люк с вделанным в него железным кольцом. Подпол?

– Берт?

Здоровяк прошаркал вперед.

– Чем могу помочь?

– Подержи, будь добр. – Элли вручила ему фонарик, достала дубинку и взялась за кольцо.

Когда люк приподнялся, снизу долетел еще один приглушенный крик – боли или страха, Элли определить не могла. Она все равно держала дубинку наготове.

Берт светил фонариком, пока Элли поднимала крышку люка. Подвала не было; под люком обнаружилось углубление – не глубже метра – с земляным полом. Кейт Бек с трудом отползла от света, заслоняясь правой рукой. Неподвижная левая была вывернута под таким углом, что Элли затошнило.

– Прошу, – проговорила девушка севшим голосом. – Прошу.

– Все хорошо, милая, – сказала Элли. – Теперь ты в безопасности.

– Прошу. Прошу. Прошу. – Взгляд ее блуждал, в глазах не было вчерашней настороженности. Шок или травма головы, а может, и то и другое. Ее трясло. Элли забрала у Берта фонарик.

– В кузове «Лендровера» лежит фольгированное одеяло, – сообщила она.

– Я принесу.

Элли вложила дубинку в ножны и свесила ноги в отверстие.

– Прошу, – твердила девушка. – Прошу.

– Все хорошо, милая, – повторила Элли. – Ты в безопасности.

– Прошу.

Элли спустилась в подпол. Пахло сырой землей. Внезапно испугавшись нападения, она повела фонариком вокруг, но увидела лишь земляной пол да каменные сваи, подпирающие дом. Девушка отпрянула.

– Прошу.

– Кейт, – сказала Элли, – это я. Констебль Читэм. Помнишь меня, верно? Со вчерашнего дня? – Если девчонка и помнила, то ничем этого не выдала, лишь твердила:

– Прошу. Прошу.

– Элли? – позвал Берт сверху; судя по голосу, он малость занервничал, никого не обнаружив в кладовке.

– Да внизу я.

– Фух. – Он подал ей одеяло. – Я уж малость психанул.

Элли как смогла завернула девушку в одеяло.

– Посидишь с ней? Мне нужно посмотреть наверху.

Она поднялась по лестнице, держа дубинку наготове, и снова пожалела, что не прихватила из дома ружье. На втором этаже творилось то же самое, что и на первом. Разбитые окна, в каждой комнате – по черной метке на стене, но никаких тел. На подушке в главной спальне обнаружилось пятно крови размером с монету, но это было единственным прямым доказательством того, что Беки пострадали.

Элли вернулась вниз. Берт сидел рядом с девушкой; его голова и плечи торчали из люка.

– Она что-нибудь сказала? – спросила Элли.

– Прошу, – сдавленно проговорила девушка.

Берт пожал плечами:

– Только это.

– Хорошо. – Элли достала рацию. – Майк Виски, Сьерра четыре-пять, срочный вызов, прием.

Послышался треск.

– Сьерра четыре-пять, это Майк Виски, продолжайте, прием.

– Вы срочно нужны на Воскресенском подворье, прием.

– Что?

– У нас взлом, и двое… – она вспомнила паренька, – нет, трое пропавших. Одна ранена, возможно, травма головы. Так что свяжитесь с Милли и попробуйте вызвать санитарную авиацию. Прием.

– Принято. Взлом в Воскресенском подворье, трое пропавших, один раненый. Прислать доктора Эммануэль, связаться со службой санитарной авиации. – Судя по голосу, Том запыхался и сам был удивлен, как все это запомнил. – Э-э, прием.

Элли повернулась к Берту.

– Сможешь держать оборону, пока не появится Том?

– Смочь-то смогу, а ты куда?

– Хочу убедиться, что с Йодой и Барбарой все хорошо. – Элли снова подняла рацию. – Майк Виски, Сьерра четыре-пять, направляюсь к «Колоколу», чтобы проверить хозяев. Конец связи.

– Прошу, – снова подала голос девушка. – Прошу.

Похоже, это было единственное слово, которое Кейт Бек еще не забыла, и одному Богу известно, осознавала ли она, что вообще делается вокруг. Сейчас это прозвучало так, словно она обращалась к Элли. Но что «прошу»? «Прошу, не покидай меня»? «Прошу, останься: я расскажу, что случилось»? Или (Элли не знала, откуда взялась такая догадка, и старалась отмахнуться от нее, садясь в «Лендровер») «Прошу, не ходи в ”Колокол”»?

По какой-то причине именно эта мысль настойчиво лезла в голову, пока Элли ехала по Копьевой насыпи, и никак не хотела уходить.

Не успев добраться до дома, Лиз услышала вопли: даже каменные стены не могли их заглушить. Чего-то стряслось.

Надо было взять с собой дробовик или винтовку. Хотя тропинка через поле вела на задний двор Курганного подворья, Лиз обошла ее спереди, но увидела лишь трактора. В доме чисто, никакой полиции. Хорошо для начала дня. Но тогда что за переполох?

Гвалт доносился из кухни, поэтому Лиз вернулась на задний двор и вошла с черного хода, чтобы посмотреть, что там опять у них за трагедия.

Джесс забилась в угол, баюкая ребенка, в другом углу жался Дом, качая головой (хреновый знак). Фрэнк с Кирой орали на Пола, сидевшего за столом; перед ним лежала дурацкая винтовка 22-го калибра, с которой он так любил рисоваться. Он барабанил пальцами по столешнице в неприятной близости от оружия.

– Ты чем, бля, думаешь, хуепутало? – выкрикнула Кира, махнув рукой в сторону Дома. – Такой же ебанько, как этот припадочный!

Они не слышали, как вошла Лиз, что обеспечило ей эффектное появление: когда она стукнула окованным наконечником трости в выложенный камнем пол, треснуло как из винтовки. Джесс вскрикнула, Кира взвизгнула «Бля!», а Фрэнк схватился за свой дробовик, лежавший на кухонной стойке.

Лиз нацелила палец на Киру.

– Не смей, шмара, так называть моего сына. Не смей так называть никого из моих детей. – Вообще-то, Кира порой говорила и не такое, и Лиз не колыхало, но это был верный способ навести порядок и всех заткнуть. – А теперь, какого хрена тут происходит?

– Он ушел и…

– Кира. Не сейчас. Что с Воскресенским подворьем и «Колоколом»?

– Да, че там с «Колоколом»? – пробормотала Кира, ухмыльнувшись Полу. Лиз бросила на нее взгляд; Кира умолкла и юркнула за спину Фрэнку.

– В Воскресенском пусто, – сказал Фрэнк. – Окна выбиты, двери нету.

– Какие-нибудь знаки?

– Над дверью, – сказала Кира, пытаясь вернуть расположение Лиз. – Как ты и говорила.

Лиз кивнула.

– Пол?

Он угрюмо поднял глаза:

– В «Колоколе» то же самое. Никого.

– Ну-ну, – хмыкнула Кира.

– Кира, – сказала Лиз. – Пол, знаки были?

– Угу.

– Покажи.

– Я не фоткал.

– А я говорила сфоткать.

– Да ну, там это… косяк вышел.

Да бляха-муха, что теперь-то?

– Какой косяк?

Фрэнк свирепо глянул на братца:

– Они в гостиной.

Пол барабанил пальцами по столу, краснея как рак.

– Они заявились, пока я дом осматривал. Хуле мне оставалось делать?

Лиз стрелой метнулась в коридор. Из гостиной доносилось мычание. Что опять натворил этот тупоголовый извращенец?

Первое, что она заметила, войдя в гостиную, – что старый кофейный столик отодвинут к стене. Право же, ерунда: первое, на что ей следовало обратить внимание, – это двое, лежащие ничком с кляпами во рту и связанными за спиной руками. Парень и девка. Оправившись от шока, Лиз узнала их: эта заносчивая телка Шарлотта Фаму-Как-Там-Дальше и Дэвид-Хренов-Чэппл. Хер бы с девкой: раз ее родных зацапали, все решат, что и ее постигла та же участь, а вот сынок Рона Чэппла – совсем другой коленкор. Сегодня суббота, ему открывать офис. Рон Чэппл, скорее всего, решит, что Дэйв кувыркается с какой-нибудь малолетней шалавой, так что хватится не скоро. Но рано или поздно хватится.

Фаму-Как-Там-Дальше всхлипывала и визжала сквозь кляп, глядя на Лиз. Глаза от слез красные. Но она не член семьи, так что неважно. Скоро ничто не будет иметь значения.

Лиз вернулась на кухню.

– Что случилось?

– Дык сказал уже, – буркнул Пол. – Осматриваю я второй этаж, а тут эти приехали, и Маленькая Мисс Крутышка как давай залупаться. Как бы я их отпустил, ну? Опять мы будем крайние.

По душе или нет, с этим не поспоришь.

– А машина их?

– Э?

– Ты сказал, они «приехали». Где сейчас их машина?

– Э-э, – протянул Пол и уперся взглядом в столешницу. Лиз прикрыла глаза.

– Ох, – произнесла она, – какой же долбоеб.

Окна в «Колоколе» были разбиты, дверь выломана. Во дворе стояла серебристая машина с открытыми дверцами, и две пары следов вели по снегу к дверному проему. Третья цепочка следов – а может, и четвертая – тянулась к двери с другой стороны.

Были следы и других шин. Большие, глубокие: трактор, догадалась Элли, но не трактор Берта Эннейбла – он вернулся в Барсолл, как только увидел, что стало с Воскресенским подворьем. Кто-то еще расчистил остальную часть дороги в гору и Северную дорогу до паба.

Харперы, наверняка они. Неместному пришлось бы расчистить большую часть Северной дороги, а у других здешних жителей не было достаточно большого трактора для такой работы. Хотя обычно Харперы не проявляли такой общественной активности, разве что за барыш.

Машина была серебристой «Ауди» с именной табличкой. ДЭВЧП1: Дэйв Чэппл, конечно же, либо приехал забрать Шарлотту, либо подвез до дому. Полное сумасбродство – улизнуть на улицу в такую погоду, но Дэйв привык, что ему все дозволено, а Шарлотта влюблена в него или думает, что влюблена. Элли в ее возрасте и не такое отчебучивала.

Она хмыкнула и снова оглядела место происшествия. На стене над дверным проемом чернел символ; она не удивилась, обнаружив, что он такой же, как и у Беков. Дело рук Харперов? Что-то типа ответочки на тот, что был возле тела Тони? Но если тут кровная вражда, то как в нее оказались втянуты Беки и Фамуйива?

Следы шин были свежими; их оставили этим утром, после того как закончился снегопад. А поскольку пол в баре был занесен снегом, то, скорее всего, уже после того, что там произошло. Так что Харперы могли быть и не причастны к погрому, но уж никак не могли не заметить его.

На полу в баре тоже были следы. Элли достала телефон и сфотографировала их. Тут, конечно, нужна бригада криминалистов в полном составе, но пока дороги не расчистят, помощи ждать не приходится.

Кто бы ни устроил ночные погромы здесь и на Воскресенском подворье, они вполне могли задержаться и захватить Дэйва и Шарлотту, а потом и подоспевших Харперов. Но тогда трактор стоял бы здесь. Элли вздохнула; строить догадки можно хоть до самой смерти. Собравшись с духом, она вошла в дом.

В зале не было ни души. На ковре блестели снежные наносы – вполне возможно, что вперемешку со стеклянным крошевом. Часы с маятником валялись на полу, а чучело щуки, наконец-то освобожденное из стеклянного футляра, было разорвано пополам, так что набивка разлетелась по всему полу. Рыбина таращилась в потолок стеклянным глазом, разинув пасть в последнем протесте. На стене над камином стоял угольный символ.

Под ногами хрустели снег и битое стекло. За барной стойкой блеснул ряд дозаторов. Элли прошла через зал, миновала бильярдный стол. В лицо пахнуло холодным ветром. Дверь возле туалета с надписью «Только для сотрудников» была выбита. В конце коридора за ней зиял еще один дверной проем, выходящий на задний двор. На полу лежал снег.

Будь внимательна, сказала она себе. Будь методична. Она проверила туалеты, затем прошла по коридору и заглянула на кухню. Нигде ни души. Ни признаков чьего-либо присутствия, ни следов борьбы, за исключением выбитых дверей и окон.

Элли поднялась по лестнице, хрустя битым стеклом; когда она вышла на лестничную площадку, в конце ее хлопнула дверь, и Элли замерла. На ковре лежал снег. Элли выдохнула. Всего лишь ветер.

Но нужно убедиться. Подойдя к закрытой двери, Элли увидела на ковре перед нею кровь. Два-три пятна, не больше, но она снова пожалела, что не взяла с собой дробовик.

На всякий случай Элли толкнула дверь и отступила назад. Комната пустовала. Тут тоже хватало стекла вперемешку со снегом, на этот раз рассыпанного по односпальной кровати у окна поверх ярко-желтого одеяла. На полу валялся ноутбук, переломленный пополам, как фанерка. Книги. Постеры на стене: поп-звезды, кинозвезды.

Комната Шарлотты. На стене над изголовьем кровати был нарисован еще один знак. Но крови не было.

Наверху было пять комнат. Элли не поднималась сюда уже много лет, но помнила планировку достаточно четко: четыре спальни, одна ванная. Когда Элли проверила их, то обнаружила, что все окна разбиты, спереди и сзади. Одна из спален служила кабинетом: шкафы для бумаг, настольный компьютер. Компьютер был опрокинут, монитор разбит. Другая спальня была абсолютно пустой. На полу валялось еще больше стекол и снега. Элли оставила спальню Йоды и Барбары напоследок: ее тревожила мысль о том, что она может там обнаружить.

Пустые окна, распахнутые в небо. Чистый холодный ветер гулял по комнате. Пахло мылом, освежителем воздуха, духами и шампунем. В комнате царил полумрак. Элли щелкнула выключателем, но свет не зажегся. Рваные простыни на полу, пятна крови на матрасе. И опять этот знак, нацарапанный на стене.

Элли почти минуту стояла оцепенев, вспоминая Йоду, каким видела его в последний раз, усталую печаль в его глазах, Барбару, какой она была раньше. Она сжала кулаки, потом разжала. Затем достала телефон и сфотографировала каждую комнату, после чего спустилась вниз.

На улице снова повалил снег, укрывая следы ног и отпечатки шин.

Элли осмотрела следы в баре. Там были отпечатки ее ног и еще одна цепочка следов, оставленная тяжелыми сапожищами. Такие носят фермеры.

Харперы. Они побывали и здесь, и на Воскресенском подворье. Дэйв и Шарлотта прибыли, когда они находились в «Колоколе»; Дэйва и Шарлотты здесь больше нет. Где они сейчас, угадать нетрудно. А значит, Шарлотта Фамуйива почти наверняка сейчас с Полом Харпером.

Кулаки Элли снова сжались. Здравствуй, Злобушка, старая подруженька. Прошлой ночью ты чуть не сорвалась с цепи – и вот опять тут как тут.

Глубоко вдохни, Элли. Держи себя в руках. Думай головой. Рассчитывай силу, не то наломаешь дров.

В идеале следовало попросить Тома вызвать подкрепление извне, вплоть до отряда спецназа. Но в идеальном мире дороги были бы чисты, а это не так. Конечно, в идеальном мире вообще не могло быть никакого Пола Харпера. Так или иначе, работаем с тем, что есть.

Итак: вернуться в Барсолл, связаться с Томом и спланировать следующий шаг. В любом случае возвращения в Тирсов дол, как видно, не миновать.

Она забралась в «Лендровер» и потянулась за рацией.

– Джесс, – сказала Лиз, – завари-ка нам чайку.

Отлепившись от стены, девчонка кинулась к плите. Кира чисто по привычке сделала ложный выпад в ее сторону.

– Перестань! – рявкнула Лиз. – Нашла время.

Она со вздохом сняла пальто, повесила на спинку стула, села и принялась сворачивать самокрутку. Обычно она предпочитала покупать сигареты, но всегда держала под рукой жестянку с табаком и папиросной бумагой на случай, если они закончатся. Сигареты еще оставались, но нужно было чем-то занять руки и расслабиться.

Пол что-то обиженно пробубнил.

– Не поняла? – нахмурилась Лиз.

На мгновение она подумала, что он сделает вид, будто ничего не говорил, но он повторил насупившись:

– Ну а че мне было делать?

Он всегда говорил плаксиво, а сейчас тем более, но в его словах был резон: он делал как ему велели, проверял «Колокол». Кто же виноват, что эта девица, Фаму-Как-Там-Дальше, не смогла прошлой ночью держать ноги вместе. Эти двое помчались бы в полицию, а Лиз не хотелось в ближайшее время снова видеть рожу Элли Читэм.

Она лизнула папиросную бумагу, запечатала и оторвала кусок картона от пачки «Ризла» для мундштука. Если она не увидит рожу Читэм в ближайшие пару дней, то уже никогда не увидит, если те знаки в Пустотах говорят правду. Но даже если Харперов не видели за расчисткой дорог, Читэм не потребуется много времени, чтобы догадаться, чья работа. Вчера или позавчера Лиз на стенку бы лезла по этому поводу. Но не сегодня. Правила изменились. Легаши – наименьшая из забот.

Она воткнула мундштук в кончик сигареты, зажгла ее, хорошенько затянулась, задержала дыхание и выдохнула. Первая сигарета за день всегда лучшая, дальше по убывающей.

– Итак. Похоже, у нас скоро будут гости.

– Блять, – буркнула Кира.

– Ничего, справимся, – отрезала Лиз.

Кира уставилась на нее.

– Как? Легаши слетятся – че, стрелять в них будешь? – Лиз пожала плечами. – Ты че, ебану…

Лиз пригвоздила Киру взглядом, и та ожидаемо отвела глаза.

– Прости.

– Ты до сих пор не веришь, – сказала Лиз. – Это нормально, Кира, я тебя не виню. Многое приходится принимать. Мне самой нелегко. Пол, тащи сканер.

Пол порылся в кухонном ящике, достал радиосканер и подключил к сети. Он включил его, но они услышали только треск помех.

– Ему пизда.

– Нет, это не так. – В последний раз они пользовались сканером пару дней назад – до того, как смерть Тони все изменила, – подслушивали разговоры, пока Дом устраивал собачьи бои, дабы убедиться, что легаши не собираются заглянуть на огонек. Те не заглянули; отсталый или нет, Дом всегда тщательно все организовывал. – Это Их работа.

Кира хотела что-то сказать, но прикусила язык.

– Ты видела, что Они сделали в Воскресенском, – продолжала Лиз, – и слышала, что Они устроили в «Колоколе». Это не сказочные существа сделали, Кира Лукас. Не у меня крыша едет. Или ты думаешь, я сама ночью туда смоталась и все это устроила?

– Не, – сказала наконец Кира.

– Ну и все тогда.

– Легашей сейчас все равно не отловишь, – сказал Пол. – Они, суки, шифруются.

– Без разницы, – сказала Лиз. – Ни одной сволочи не слыхать, вот в чем соль. Итак, – она опять повернулась к Кире, – там, снаружи, что-то есть. Это ты признаешь? Не грабители, потому как ничего не берут. Не какая-нибудь банда, докопавшаяся по какой-то херне, потому как они бы сразу пришли за нами. Так?

– Так-то оно так, Лиз, но все-таки… стрелять в легашей?

– Ну тогда вот что, – сказала Лиз. – Как заявятся легаши, скажешь, что тоже была в заложниках. Хотела нас остановить, а мы тебя связали. Мы все подтвердим.

А Кира в таком случае может идти на все четыре стороны, да некуда. Она посмотрела на Фрэнка, и Лиз с гордостью увидела, что тот сделал каменное лицо; когда нужно, семья для Фрэнка на первом месте.

Кира покачала головой.

– Нет. Че бы ни пришлось сделать, я сделаю.

– Умница, – заключила Лиз, ничуть не покривив душой. Она бы сломала Киру, если б пришлось, но девчонка и так преданная. Может, и не Харпер по крови, зато по духу. Ей предстоит проверка боем, но она выдюжит – и убедится, что Лиз была права.

Сканер затрещал, засвиристел. Лиз махнула рукой, и Пол выключил его.

– Они не смогут вызвать своих товарищей-легашей, – сказала она. – Так что приедут Читэм с Томом Грэмом, а от него толку как от козла молока. На крайняк парочку местных прихватят. Ничего, с чем мы не смогли бы управиться до темноты. А кроме того… – Лиз улыбнулась, представив лицо Элли Читэм, когда та увидит, с чем столкнулась на самом деле, – им бояться нужно куда больше, чем нам.

Она поглядела на остальных: осмелится ли кто-нибудь бросить ей вызов? Смельчаков не нашлось.

– А с этими че делать? – Кира указала за дверь.

– Завтра нам уже не придется беспокоиться ни из-за легашей, ни из-за кого-либо еще. Только из-за Них. Утром отведем мальчишку к Пустотам. Девку отдадим на следующий день. Им теперь поросят маловато будет. А нам нужно, чтоб Они были довольны.

– Нет! – Все подскочили: голос подала та, на кого бы подумали в последнюю очередь. – Вы этого не сделаете, – проговорила Джесс. – Так нельзя.

– Заткнись, тупая мандавошка, – сказала Кира.

– Это убийство. – Лицо Джесс раскраснелось, глаза сверкали.

Кира издала отрывистый, каркающий смешок.

– О-о нет. Послушайте эту плаксу-ваксу. Низзя идти плотив зако-она! Это узасно нехолосо! Нам всем влетит!

– Завтра это перестанет быть убийством, – промолвила Лиз, не обратив внимания на Кирино паясничанье. – Это будет жертвоприношение. Чтобы выжить.

Она понимала, что рубит сплеча, но иначе их семье не жить.

– Но полиция…

– Нахуй легашей, – заявила Кира. – Верно? Верно?

Дом засмеялся:

– Нахуй легашей!

– Два дня, – сказала Лиз. – Два дня – и все. Сегодня, потом завтра ночью будет Пляска, и тогда, – она затушила самокрутку, – полиция не будет стоить ломаного гроша.

– Мамочка, ну нельзя так. Они те ничего не сде…

– Просто заткнись, – отрезала Лиз, растеряв всякое терпение. – Хватит, черт возьми, распускать сопли. Мальчишка пойдет завтра, девка – послезавтра. И делу конец. К черту всех остальных, Джесс. Речь идет о семье.

В иное время Джесс поджала бы хвост, как побитая собачонка, но теперь она была не просто напугана или опечалена – впервые на памяти Лиз она была зла. Покрасневшее лицо, слезы – не от горя, не от испуга, а от ярости.

– Ты хочешь отдать его и Шарлотту гадам, что нашего Тони убили?

– Заткнись, бля! – Лиз, сама уже взбешенная, подняла кулак. Спасибо хоть дробовика под рукой не оказалось. – Нас не спросили, тупая телка. Говорю тебе: речь о выживании! Нечего было Тони по ночам шляться. Он огреб от собственной тупости. – Ее голос дрогнул. Нет, никаких слез. Ей нельзя плакать. – Кабы не он, так Они бы нашли другого.

А если бы не нашли? Может, Они бы восприняли это как знак, что время еще не пришло? Может, останься Тони позапрошлой ночью дома, ничего бы и не случилось?

Нет смысла об этом думать: что случилось, то случилось. Сейчас важно разобраться с тем, что ждет впереди. Из семейной Библии Лиз знала, что их ждет и что нужно делать. Она перешла на крик:

– Чему быть, того не миновать! Наш долг – пережить это, и мы не будем распускать нюни! Мы справимся, делая то, что до́лжно. Дадим Им то, что должны. Сделаем это – останемся живы. – И не только живы, кстати. Она знала, ЧТО древние писания – древнее любой Библии – сулили тем, кто сохранил веру. Пусть она обожала Тони, речь шла о благополучии всей семьи.

Посрамленная Джесс сгорбилась, покраснела, опустив голову.

– Дошло? – сказала Лиз. – Ну и заткнись.

– Ха-ха, – пропела Кира. Эта колкость в адрес невестки стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Джесс; девочка развернулась и с удивительной сноровкой для такой неумехи, какой ее всегда считала Лиз, дала Кире в морду.

Кира отлетела не столько от удара, сколько от неожиданности и растянулась бы на спине, кабы Пол не подхватил. Она вырвалась, рявкнув сдавленно: «Держи лапы при себе, извращуга долбаный!» Справедливости ради, Лиз была почти уверена, что видела, как пальцы Пола пощупали Кирину грудь. Рот и подбородок Киры были залиты кровью.

– Ах ты прошмандовка! – взревела она и коршуном кинулась на Джесс.

Фрэнк встал между ними, а Пол снова сгреб Киру сзади; она орала и брыкалась как бешеная. Лиз схватила помповик и резко передернула затвор.

– Хватит! – Грохот выстрела поверг всех в оцепенение; в патроннике оставался патрон, и Лиз услышала, как о каменные плиты звякнула гильза.

– Мы семья, – произнесла Лиз. – Мы держимся вместе. А не грыземся, да еще в такой момент. Кира, иди, бля, умойся.

Кира отпихнула Пола локтем и поплелась вон из кухни.

– Я боялась, она мне зубы вышибла, сучка… – бубнила она. – Я б ее тогда ваще угандошила…

Лиз едва не улыбнулась Джесс: может, из тебя еще получится Харпер!

– Пол, сделай одолжение: иди в гостиную, подстели под них клеенку. А то весь ковер нам обоссут, если не хуже… Остальные по местам и будьте начеку. Скоро гости пожалуют.

– Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием. Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием.

Единственным ответом по рации было шипение да приглушенный свист помех. Элли снова проверила свой смартфон, но связи по-прежнему не было.

За лобовым стеклом над Верхотурой кружилась снежная пелена. Дворники «Лендровера» метались, сгребая налипшие снежинки. Сквозь метель пробивались огни Курганного подворья. Так близко и так далеко.

Она не будет думать об этом. И о Шарлотте Фамуйива. И о Дэйве Чэппле, что, впрочем, гораздо легче. Если с этим чванливым гаденышем что-то случилось, туда ему и дорога; видит Бог, давно пора.

Копу не пристало так думать. Ты защищаешь всех, а не только тех, кто тебе по нраву. Но если бы пришлось выбирать, кого вытащить оттуда целым и невредимым, Шарлотту или Дэйва… Нет, не годится. Твоя задача – сделать так, чтобы выбирать не пришлось.

– Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием. Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием.

А ответа нет как нет, одни помехи. И если Дэйв и Шарлотта находятся на Курганном подворье…

Именно что «если», Элли. Ты не можешь знать наверняка.

Может, и не наверняка, но почти. Следы шин на снегу свежие: Дэйв и Шарлотта приехали утром, после бури, почти одновременно с Харперами. Если только Харперов не постигла та же участь, что и Йоду с Барбарой.

А трактор тогда где?

Опять она колеблется. Что бы там ни случилось на самом деле, визита на Курганное подворье не миновать.

Если Шарлотта там, с Полом Харпером…

Держи себя в руках, Элли. Сохраняй здравомыслие. Похоже, ты для бедной девчонки единственная надежда.

– Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием. – Она бормотала глухо, на автомате, не ожидая ответа. И не дождалась. Одни помехи.

Ну и что ты будешь делать, Элли?

У нее возникла идея. Тома кондрашка хватит, но единственное преимущество столь безалаберного начальника – можно легко действовать в обход него. Особенно если потребовать, чтобы он придумал идею получше. Если до того дойдет, она возьмет всю ответственность на себя. Это может положить конец ее службе, а то и подвести под суд, но лучше так, чем рисковать безопасностью Шарлотты.

Элли вздохнула, положила трубку, завела двигатель и задним ходом выехала на холмистую дорогу.

Том Грэм угрюмо смотрел на рабочий стол компьютера в надежде, что тот сменит гнев на милость, но компьютер упрямствовал.

Обычно интернет пропадал только во время отключения электричества; свет в офисе горел, стало быть, проблема заключалась не в этом, но компьютер все равно отказывался подключаться к Сети.

Должно быть, вышла из строя вышка или линия связи. Сотовый тоже не ловил, даже стационарные телефоны не работали.

Обрыв кабеля? Технический сбой? Воображение грозилось пойти вразнос: террористы, землетрясения, наводнения, ядерная бомба, сброшенная на Лондон (он откровенно сомневался, что вспышка будет ощутима в Дербишире, но чем черт не шутит), или это просто Харперы вывели свои козни на новый уровень. Впрочем, Том был вынужден признать: будь его воображение птицей, это был бы страус. Ему нравились хорошие книжки (нет ничего лучше старомодных историй, какие писал Алистер Маклин), но поглощал он их с детским удивлением: придумают же люди!

Избыток воображения, как сказал он однажды Элли, для копа что нож острый. Твое дело – придерживаться фактов и установить, что произошло; а с богатым воображением недолго превратить случайные факты в грандиозную теорию заговора в духе того же Алистера Маклина. Это Божий дар, если пишешь книжки (на что Том не был способен в принципе), но последнее, что нужно копу, ибо в девяти случаях из десяти самый очевидный ответ и является верным: это сделал муж (ну, или жена). Или случай с Тони Харпером: парень по пьяни сбился с пути, упал и замерз насмерть. Весьма прискорбно (насколько вообще может быть прискорбной кончина любого чертова Харпера), но вряд ли угроза обществу, что бы там себе Элли ни напридумывала. Вот прямой пример разыгравшегося воображения.

Но Воскресенское подворье не было плодом воображения Элли Читэм или кого-либо еще. Разбитые окна, состояние дома, не говоря уже о состоянии Кейт Бек. До вчерашнего дня он видел эту девчонку от силы пару раз, но она как будто имела голову на плечах – ну разве что слегка задирала нос, но это детишкам прививают в университетах, а суровая реальность быстренько вышибает из них всю дурь. Вот только из этой дурь, кажется, уже вышибли, а с ней и все остальное. До сих пор раскачивается взад-вперед да твердит «прошу» да «прошу». Милли Эммануэль бурчит что-то о шоке, диссоциативных состояниях и бог знает о чем еще – словом, из-за случившегося в Воскресенском у девки напрочь ум отшибло, по крайней мере на данный момент.

А тут еще эта история с «Колоколом». Он бы и рад сказать Элли, что у нее опять воображение разыгралось, но попробуй тут скажи, когда Рон Чэппл торчит над душой, требуя сообщить, где его пацан.

Еще одна причина, по которой излишек воображения – это последнее, что нужно копу: за неимением верных ответов ты сам себя накручиваешь, пытаясь разобраться. И опять же, в итоге заполняешь пробелы в своих знаниях любыми сумасбродными идеями: монстрами, призраками и бог весть чем еще.

Элли ничего такого вроде не упоминала, но Тому не хотелось выяснять, к каким выводам она может прийти или какие объяснения придумать. Впрочем, имеющиеся улики не обнадеживали. Все указывало на то, что Харперы дружно слетели с катушек – как минимум Лиз Харпер, обезумевшая от горя по сынку. Вчерашняя встреча Элли с ними даже по их меркам выходила за всякие рамки.

Поэтому они… что? Объявили войну всему миру или как минимум Барсоллу? Нагрянули к Бекам и Фамуйива, потому что Лиз взбрело в голову, что те как-то причастны к гибели Тони или что-то видели? Это было единственное объяснение, которое приходило Тому на ум и худо-бедно соответствовало уликам, но и оно с трудом укладывалось в голове. А тогда в чем же дело? Даже если какая-то другая банда наехала на Харперов, зачем громить «Колокол» или Воскресенское подворье? Это уже не уголовники, а психи какие-то… Что переходит в разряд домыслов, какими баловалась Элли Читэм, или в те самые романы, хотя даже Алистер Маклин давал своим злодеям более вескую мотивацию, чем «они просто отбитые».

И так по кругу, хоть на стенку лезь. Была одна причина, по которой Том не жаждал повышения (он и сержантом стал только потому, что Тельма все мозги прожужжала по поводу зарплаты и пенсии). Он понимал, что ему прямая дорога в констебли, а сержантом следовало стать Элли: он был бы счастливее на простой и приятной должности, где все понятно и предсказуемо, а коли непонятно, так пусть ломает голову тот, кому платят больше.

Сержант или нет, он всегда делал все возможное, чтобы справиться с любой проблемой, какую мог решить сам, но в этот раз, черт возьми, не получается, верно? Ни радио, ни телефона, ни даже долбучего интернета. Он в очередной раз пожалел, что сержант не Элли: тогда бы именно она ломала голову, что, черт возьми, делать. Может, ей повезло бы больше: дозвонилась бы с Верхотуры до Мэтлока или куда-нибудь еще – и вернулась бы с указаниями. А он того гляди ударится в панику, поскольку ни черта не понимает, что происходит и что с этим делать…

Он подскочил от внезапного рева ветра, а затем понял, что это распахнулась входная дверь, впустив ледяной сквозняк, который проникал в кабинет даже через закрытую дверь.

– Элли? – крикнул он.

Дверь с грохотом захлопнулась. В наступившей тишине послышались чьи-то шаги. Рука Тома поползла к ящику стола, в котором лежала деревянная дубинка, какие входили в экипировку до середины девяностых.

– Элли?

Шаги приблизились к двери кабинета, повернулась ручка; Том схватил дубинку, но та застряла внутри ящика – и выдернула его из стола вместе с ливнем скрепок, бумажек, записок и кнопок. Дверь распахнулась. Испуганно вскрикнув, Том бросился за дубинкой и взвыл от боли, схватив вместо нее пригоршню кнопок.

– Сержант? – промолвила Элли Читэм.

– Господи, женщина. – Том вытер пострадавшую руку о брюки и снова вскрикнул: из нее до сих пор торчала пара кнопок. – Ты что, не слышала, как я тебя окликал? Напугала до чертиков.

– Виновата, сержант. Ветер расшумелся.

Элли плюхнулась в кресло напротив стола – они никогда особо не церемонились, – и Том сразу понял по ее лицу, какими будут новости, однако все же спросил, пытаясь задвинуть ящик на место:

– Что-нибудь поймала?

Она покачала головой.

– Одни помехи. А вы?

– Ни радио, ни телефона, ни даже клятого интернета. – Том с такой злостью вогнал ящик на место, что Элли от стука даже подпрыгнула. – Виноват, – пробормотал он.

– Не берите в голову. Выходит, мы можем рассчитывать лишь на себя.

– Необязательно. – В отчаянном желании избежать решения Тома посетила идея. – Всегда можно попробовать добраться до Мэтлока на машине.

– Вы, часом, не обкурились? – Элли кашлянула. – Сержант.

От этого ее «сержант» Том чуть не расхохотался, что было очень кстати; раньше он пропустил бы первый комментарий мимо ушей, но в своем теперешнем состоянии мог бы и голову оторвать. А так последнее слово разрядило обстановку, и он лишь вздохнул.

– Подумай над этим, Элли. Добраться до Мэтлока, сообщить, что случилось, – и они пришлют вооруженный наряд. Все просто.

– По таким дорогам? В такую погоду? Сержант, вы в окно глядели? Просто добраться до Верхотуры было сущим кошмаром. Будь моя воля, я бы и до Курганного не поехала, не то что еще куда-нибудь. С тем же успехом можно попытаться доехать до Берлина.

– Ну а от меня вы чего хотите, констебль? – Впервые на памяти Тома он повысил на Элли голос, и это было признанием поражения. А ей хоть бы хны, сложила себе руки на груди и смотрит: ладно, мол, сержант, что тогда прикажете делать? А ему-то меньше всего хотелось приказывать.

– Вы говорите, что на Курганном подворье гражданским лицам угрожает опасность и что мы должны отправиться за ними. И как мы это сделаем? Нас тут двое с дубинками и перцовыми баллончиками, а Харперы, по твоим словам, спятили и вооружены до зубов. И что я, по-твоему, должен делать – закидать их трупами? («Или найти кого-то другого, чтобы принимал решения?» – чуть не добавил он.)

Элли потупилась, и Том решил, что поставил ее в тупик. Не то чтобы он считал это победой, поскольку решение проблемы по-прежнему лежало на нем, но у него был вариант: добраться до Мэтлока, найти подмогу, привести сюда. Раз на Курганном подворье действительно так опасно…

– Если один из нас попробует добраться до Мэтлока, – произнесла наконец Элли, – ничего у него не выйдет. А здесь останется всего один полицейский. Так что станет только хуже.

– Ну и что ты предлагаешь? – осведомился Том. – Разбираться самим?

– Ну да, сержант. – Терпение Элли лопнуло. – Это наша, блин, работа.

Том, вздрогнув, привстал:

– Не говори со мной в таком тоне.

– На Курганном подворье в опасности мирные жители, – отчеканила Элли. – Это мое профессиональное мнение. Дороги в Мэтлок непроходимы, это тоже мое профессиональное мнение, и связи с подразделением нет. Так что придется разбираться самим, потому что за это нам, вообще-то, и платят.

Тому хотелось крикнуть, чтобы она заткнулась, да что толку? Он не мог мыслить здраво. Он поднял руки, чтобы отгородиться от нее.

– Просто… просто…

– Сержант, никаких «просто».

– Ну хорошо! – Том сорвался на крик. Господи. С тем же успехом можно было вывесить белый флаг. Он снова поднял руки. – Просто… просто… дай мне минутку, хорошо? – Он не мог смотреть ей в глаза. Он чувствовал себя жалким. Никчемным. Называешь себя копом, Грэм? Не смеши народ. Он глубоко вздохнул. Хотелось потянуть время, чтобы не думать и не решать. Но нельзя. Итак…

– Хорошо, – сказал он. – Итак, констебль Читэм, ваше профессиональное мнение: как нам следует действовать?

Элли не курила уже много лет, но сейчас ей нестерпимо хотелось. В горле возник щекочущий зуд, который можно было унять только затяжкой табачного дыма. Но сейчас на это не было времени. Нужно сосредоточиться на насущной проблеме.

– Нам придется самим отправиться на Курганное подворье. Обыскать дом в поисках Шарлотты и Дэйва или любой зацепки, куда они могли деться.

– А если нас на порог не пустят? – спросил Том. – Или… слушай, ты уже говорила, что вчера там все пошло кувырком. А теперь говоришь, что они дошли до похищения людей, если не хуже: что случилось с Беками и Фамуйива?

Хороший вопрос. Это можно было назвать наитием, но Элли была столь же уверена в том, что Харперы не причастны к происшествиям в «Колоколе» и на Воскресенском подворье, как и в том, что именно они похитили Шарлотту и Дэйва. Последнее было легко объяснить – Харперы были в «Колоколе», подъехавший Дэйв Чэппл засек их, а дальше все пошло по накатанной. Но остальному, например гибели Тони Харпера, не было никакого внятного объяснения.

Однако Харперы что-то знают. То, как Лиз отреагировала на угольный знак да к тому же не позволила расспросить семью, наводило на мысль, что им есть что скрывать… и с каких это пор Харперы стали такими ответственными гражданами, чтоб дороги расчищать? Нет, они что-то искали и, возможно, нашли. Еще одна причина снова посетить Курганное подворье.

Но она руководствовалась инстинктом, и Том был прав: нельзя игнорировать улики. Возможно, Харперы в ответе за все. Возможно, они отправились в «Колокол», чтобы забрать Шарлотту, не застав ее накануне ночью.

– Не знаю, – проговорила она.

– Не знаешь. А у них огнестрел. Наверняка включая и неучтенный.

– Мы тоже вооружимся.

– Что?

– У меня дома есть дробовик и винтовка, совершенно легальные…

– То есть мы просто завалимся туда вдвоем и… – Том беспомощно всплеснул руками. – Никто из нас не имеет разрешения применять огнестрел.

– Я имела. – В Манчестере, сто лет назад.

– Прекрасно. Но нас по-прежнему двое против…

– Мы привлечем добровольцев, – сказала Элли.

– Добровольцев? Ну и кто из нас, черт возьми, обкурился? Добровольцев привлекают, чтоб туристов искать, а не идти на вооруженный штурм.

– Понимаю, вариант не лучший, но я могу назвать дюжину человек с лицензированным оружием, и это только навскидку. И еще дюжину тех, кто умеет пользоваться дробовиком.

– Господи, Элли…

– Том, да им и стрелять-то, наверное, не придется. – Элли тут же пожалела, что сказала «наверное». – Просто постоят на стреме. Положим, никто из Харперов с головой не дружит, но не захотят же они отыгрывать чертов Аламо.

– Ты сама только что сказала, что не уверена. Брось, Элли. Хочешь заявиться к ним в компании гражданских со стволами наперевес? Если кто-то откроет огонь…

«Как бы чего не вышло». А выйти могло такое, чего Том и представить себе не мог. Элли понимала, что его волнует именно это. А ее не волновало. Может, оно и к лучшему, если ее попрут в итоге с работы. Милли всегда говорила, что она заслуживает большего. Работа – все, что осталось от прежней жизни, которая закончилась со смертью Ричарда. В тот день пришел конец и браку; по иронии, Стэну понадобилось девять месяцев, чтобы уйти, но это чистая формальность.

Разве ее полицейская карьера не погибла тогда же? Перевод сюда был удобным способом сменить место жительства без перебоев с зарплатой. Но ведь она годится не только для работы в полиции, не так ли? Вдруг это возможность поступить правильно и начать все с чистого листа? Попытка не пытка.

А главное, это лучшая возможность вызволить Шарлотту Фамуйива целой и невредимой.

Да, да. Убеждай себя, что делаешь это ради нее.

Том посерел лицом, глаза забегали. На Элли он не смотрел. Хочет, чтобы кто-то пришел и взял ответственность на себя, но, пока радиосвязь не восстановится, об этом можно забыть. А она в ближайшее время точно не восстановится. Беднягу того гляди кондрашка хватит.

И тут ее осенило.

– Том, вы хорошо себя чувствуете?

– Прекрасно, черт возьми, лучше некуда.

– Уверены? – Том ответил угрюмым взглядом. – Я хочу сказать, сержант, вид у вас какой-то неважный. Будто вам нездоровится. – Он нахмурился, не сводя с нее глаз. – Послушайте, Том, если вам нехорошо, ступайте домой, отдохните. Я возьму дела на себя. Под свою ответственность, хорошо?

Том потупился.

– И правда, что-то мне нехорошо. Наверное, грипп.

– В вашем возрасте, сержант, это не шутки.

– Вот возраста попрошу не касаться, кобылица беспардонная. – Он уже надевал пальто, по-прежнему не глядя на нее. – Если ты уверена…

– Я уверена, сержант.

– Я… я тогда пойду домой.

– Идите.

Элли больно было смотреть, как он тащится к двери. Он вдруг в самом деле показался ей древним стариком.

Дверь захлопнулась, щелкнув замком. Том искал выход, и Элли ему его предоставила; она по-прежнему сомневалась, что хочет быть главной, но, нравится ей это или нет, теперь она главная.

Главная и ответственная.

Элли выпрямилась, выдохнула. Потом села за свой стол, взяла ручку и бумагу и набросала список имен.

Для столь небольшой общины Барсолл не испытывал недостатка в церквях. На Храмовой улице – где же еще? – находилась старая англиканская церковь Святого Алкмунда, а у Блэкфилдского парка, на Копьевой насыпи, стояла уэслианская методистская часовня. Самая новая, церковь Собора Господня, находилась неподалеку от дома Элли и больше всего напоминала городской общественный центр. Тем не менее у нее имелись четыре стены, крыша и оборудование для приготовления чая и кофе в достаточном количестве, что еще надо? Что бы Элли ни думала о Мэтте Уильямсе, он охотно пришел на помощь.

Элли стояла у фанерной кафедры. Перед ней на дешевых пластиковых стульях расселись около двадцати человек. Она знала всех в лицо. Берт Эннейбл сидел в первом ряду вместе с Ноэлем. Не было только Милли – та терпеть не могла все, что связано с оружием, к тому же присматривала за Кейт Бек. Надо бы их проведать в ближайшее время…

Также присутствовал мужчина в барбуровской[4] куртке поверх костюма от кутюр. Его волосы, седые на висках и рыжевато-каштановые на макушке, грозно топорщились – результат пересадки волос, который никто, кроме него, не считал впечатляющим, – но он сохранил еще остатки средиземноморской красоты, которую передал и сыну. Элли не слишком воодушевляло присутствие Рона Чэппла, но выбора у нее не было.

– Внимание! – Она постучала по кафедре, и в церкви воцарилась тишина. – Нам нужны добровольцы.

Послышались вздохи, скорее вызванные усталостью, чем неохотой. Барсолл не испытывал недостатка в общественном единстве; в месте, столь легко отрезаемом от внешнего мира, иначе нельзя. Жители всегда были готовы сплотиться и помочь ближнему, и это была одна из причин, почему Элли нравилась деревенская жизнь. А вздыхали потому, что ожидали услышать об очередной компашке городских долбоклюев, которую необходимо срочно спасать. По крайней мере на этот счет Элли предстояло их удивить.

Она вкратце рассказала о том, что обнаружила на Воскресенском подворье и в «Колоколе», а в заключение добавила:

– Мы пока не на сто процентов уверены, но есть основания полагать, что на Курганном подворье удерживают против воли по меньшей мере двух человек.

Это вызвало шепотки; Рон Чэппл кусал губы, сжимая и разжимая кулаки на коленях.

– Харперы, – промолвил Эрни Штазёлек. – Охренеть, как неожиданно.

– А известно, кто у них в руках? – спросил Берт.

– Шарлотта Фамуйива и Дэвид Чэппл.

Снова шепотки, несколько взглядов в сторону Рона. Тот закрыл глаза, по-прежнему сжимая кулаки, – ему явно не нравилось быть объектом смешанных эмоций. Не считая местных девушек, впечатлить которых нетрудно, Дэйв Чэппл ни у кого не пользовался популярностью, хотя смазливая внешность, лихое обаяние и (в первую очередь) отцовские денежки всегда его выручали. Большинство присутствующих наверняка подумали, что так ему, паршивцу, и надо, кто-то задался вопросом, как Рон отблагодарит тех, кто вытащит его сынка и наследника из передряги, и ко всему примешивалась искренняя жалость, что для Рона было мучительнее всего.

Скорее всего, Шарлотта занимала в их мыслях далеко не первое место, и Элли это бесило. Даже сейчас Дэйвов богатый папочка обеспечивал ему особое отношение.

– Мы не знаем, что случилось с Йодой и Барбарой Фамуйива, – продолжала она, – или Грантом и Сэлли Бек. Шарлотта наверняка напугана до смерти, а мы даже не сможем вернуть ее к родным. И мне не нужно говорить вам, что любую девушку, столкнувшуюся с Полом Харпером, ждут большие неприятности.

Это заставило всех замолчать и отвлекло внимание от Рона, к его несомненному облегчению. Элли заметила, как напряглись несколько лиц: по крайней мере у трех присутствующих были близкие, пострадавшие от Пола Харпера: например, у Лоры, матери юной Тары Кэддик. Элли сомневалась, стоит ли включать Лору в список, но выбирать не приходилось.

– Что тебе нужно, Элли? – спросил Берт.

– Мы не можем связаться с Мэтлоком, а дороги отрезаны. Мы не знаем, когда ситуация изменится, а я не готова ждать, рискуя безопасностью Шарлотты и Дэйва. Поэтому мы ищем добровольцев, которые отправятся с нами на Курганное подворье, чтобы определить, там ли они, и, если так, заставить Харперов отпустить их.

– С оружием, – молвил Берт. Это был не вопрос.

– Если повезет, оно нам не понадобится, – заверила Элли. – Лиз Харпер не идиотка. Если мы сможем уговорить их отпустить ребят миром…

– Миром? – вскричал Рон Чэппл. – Они похитили моего мальчика!

– Прямо сейчас мы мало что можем сделать, – сказала Элли. – Сейчас главное – вызволить Шарлотту и Дэйва целыми и невредимыми.

– Вот так Харперам и сходит все с рук каждый чертов раз, – проворчал Эрни Штазёлек.

– Это им с рук не сойдет, – заявил Чэппл.

– О да, – сказал Крис Брейлсфорд, также известный как Вазончик-младший. – Теперь-то, когда задели самого Чэппла-Толстосума, мы, небось, наконец-то от них избавимся. Это нам, смердам презренным, приходилось сидеть и не мяукать, не так ли?

Отец, смутившись, пихнул его локтем в бок, но со всех сторон послышалось одобрительное бормотание.

– Никто ничего им спускать не будет, – сказала Элли. – Как только дороги расчистят, я свяжусь с Мэтлоком и вызову серьезное подкрепление. Тут все Харперы повязаны – как минимум большинство, – и это наш шанс прижать мерзавцев.

Хотелось бы ей самой быть уверенной в своих словах! Лиз могла велеть Полу взять всю вину на себя: дескать, это все он, а они бы сами вызвали полицию, да телефоны не работали. Старая тактика Харперов: один из клана брал на себя вину, а остальные, оставшись на свободе, запугивали свидетелей – и дальше все шло как по маслу. Однако в ходе рейда могут обнаружиться и другие улики. И предостаточно.

– Это подождет, пока погода не наладится, – сказала Элли. – Приоритет – люди. Шарлотта и Дэвид. Теперь я хочу, чтобы вы все четко уяснили: оружие только для демонстрации, если нет иных указаний. Без моего приказа нельзя не то что палить по Харперам, но даже направлять оружие в их сторону. Это понятно? Мне тут не нужна перестрелка у корраля О-Кей[5].

– Ты же вроде говорила, что они должны просто отпустить их, – заметила Лора Кэддик.

– Я надеюсь, что они образумятся, – сказала Элли, – но все-таки речь о Харперах. Всем все ясно?

– Ясней некуда, – сказал Ноэль. – Так когда выдвигаемся?

– Прямо сейчас. Не будем терять времени. Кто в деле? – Практически все подняли руки.

– Хорошо, – сказала Элли. Ей было страшно, но это был того рода страх, какой сопровождается головокружительным возбуждением, как при катании на американских горках или прыжках с тарзанки. Во всяком случае, она так полагала, никогда не занимаясь ни тем ни другим. Прыжок в неизвестность. Азартная игра. Риск. Хоть раз она почувствовала, что живет, а не существует. Такое могло вызвать привыкание, что не есть хорошо, но об этом можно подумать завтра. А пока ей предстоит дело. – Тогда идем.

Выглянув в щель между досками, которыми было заколочено окно гостиной, Лиз увидела приближающийся свет фар. Огни мелькали сквозь метель и подстриженную на зиму живую изгородь. С минуты на минуту они будут здесь.

– Фрэнк!

Шарлотта Фаму-Как-Там-Дальше, лежащая на полу, дернулась от ее крика и захрипела, затянув на своем горле петлю. Дэвид Чэппл захныкал. Оба дрожали (не столько, впрочем, от страха, сколько от холода, поскольку были раздеты до исподнего).

Лиз порадовалась, что заставила Пола подстелить клеенку; девчонке пока удавалось держать водичку, а вот под парнем Чэпплов уже расплылась лужа. Не такой теперь крутой, маленький Король-Всего-Мира. Скоро небось и свои трусишки-боксеры обмарает. Только этого не хватало, и так ссаниной разит… Слава богу, завтра он первым спустится в Пустоты.

– Мамань, че там? – крикнул Фрэнк с лестничной площадки.

– Я хочу, чтоб ты был наверху, на случай, если они что-нибудь предпримут. Скажи Кире, чтоб глядела в оба, но пока просто наблюдайте. Если что-то еще понадобится, я скажу. – Она поставила Киру на чердаке; именно Кира криком предупредила о приближающихся машинах несколькими минутами ранее. Она вооружилась винтовкой, поскольку была лучшим стрелком в семье, даром что городская. Лишь одно беспокоило Лиз: захочет ли Кира стрелять, особенно в Элли Читэм.

– Пол! Дом! Кухня. Следите за тылами. – Безопаснее всего было поставить к Дому в пару одного из братьев, тогда кто-то мог бы наблюдать за коридором, чтобы никто не проскользнул мимо Лиз. – Джесс!

Девчонка появилась в дверях, бледная, дрожащая, с ребенком на бедре и пистолетом в свободной руке.

– Мамочка?

Лиз снова выглянула между досками. Машины въехали на подъездную дорожку и припарковались, рассредоточившись. Хлопали дверцы. Она ткнула большим пальцем в сторону пленников.

– Приглядывай за ними, – сказала она и подняла «Итаку».

Ветер стих, но снегопад продолжался. Элли выключила дворники, вылезла из «Лендровера» и запустила руку в салон, чтобы достать дробовик.

Даже сейчас, когда метель улеглась, Курганное подворье оставалось тенью, размытым силуэтом, как никогда похожим на присевшую хищную жабу. Вспомнив Лиз Харпер, Элли подумала, не могут ли дома, как иные домашние животные, постепенно превращаться в подобие своих хозяев.

– Эрни? – позвала она как можно тише. – По моей команде заходишь сзади.

Эрни Штазёлек кивнул, указывая на Криса Брейлсфорда и Фила Робинсона. Элли не нравилась мысль о второй вооруженной группе, не находящейся под непосредственным контролем ее или другого полицейского (не то чтобы она сильно доверяла Тому), но у Эрни была голова на плечах, и, не считая, пожалуй, Ноэля, это был единственный человек, которому она могла доверить такую работу.

Она оглянулась, но Берт Эннейбл и Ноэль уже подошли к ней с флангов. Берт держал перекинутым через руку ружье 12-го калибра, Ноэль – винтовку. Ветер снова усилился, и вокруг них закружился снег. Элли держала дробовик за спиной, прижимая к ноге. Остальные на мгновение превратились в тени: безликие мужчины и женщины с ружьями у чужого порога.

– Готовы?

Берт защелкнул ружье; Ноэль оттянул затвор винтовки.

– Остальные держитесь сзади, без моей команды не стрелять.

– А если они первые начнут? – спросил кто-то.

– Тогда сразу в укрытие, – сказала Элли. – А дальше ждите моих указаний.

Никто, к счастью, не задал очевидного вопроса: «А если тебя первой же и пристрелят?» Элли глубоко вздохнула.

– Пойдемте, – сказала она и, кивнув Эрни Штазёлеку, зашагала к дому, Ноэль и Берт – за ней.

Сквозь щель в окне гостиной Лиз увидела, как Элли и еще двое приближаются к дому. Понеслась, подумала она и вышла в коридор.

– Внимание! Никто ничего не делает, пока я не скажу.

Вспомнив, как Читэм держала ружье, Лиз сделала то же самое со своим, прижав его к бедру сзади, чтобы скрыть от глаз. Коли дойдет до стрельбы, она колебаться не будет, в отличие от Читэм: та-то, как ни крути, полицейский, обязана подчиняться процедурам да правилам. Она, конечно, не так хорошо подготовлена, как Лиз, потому как не понимает, что тут происходит… в смысле, что происходит на самом деле.

Лиз проверила, на месте ли цепочка, и стала ждать. Раздался стук в дверь.

Элли услышала, как в замке повернулся ключ, и входная дверь приоткрылась на несколько дюймов, туго натянув латунную цепочку. Грузная фигура Лиз Харпер заслонила проем: половина одутловатого, угрюмого лица, копна сальных волос, глаз-камушек.

Ветер кружил между ними снег.

– Ну? – молвила Лиз.

– Доброе утро, Лиз.

– Чего надо? – Лицо бесстрастное, взгляд такой же каменный, как и цвет глаз. Ну ладно.

– Кто-нибудь из ваших выходил сегодня на улицу?

– А коли и так?

– Расчищали тракторами дороги и все такое?

Лиз ухмыльнулась:

– Да, констебль, именно так. Хотя вы твердите, что мы шваль и никогда ничего не делаем для других. Видите? Немного общественного духа налицо. Вряд ли это, конечно, что-то изменит…

– Так вы проезжали мимо Воскресенского подворья? И «Колокола»?

Ухмылка застыла.

– Возможно. Ну, не я лично.

– А кто же тогда?

– К чему клонишь? – Лиз не мешкала с ответом; явно ждала вопроса. Включила дурочку. Я не я, и лошадь не моя.

– Значит, тот, кто расчищал дороги, не обратил внимания на состояние этих мест?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я бы сказала, на такое трудно не обратить внимания.

– Может, что-то и видели. А коли и так?

– И не сообщили об этом?

– Зачем? Вы бы просто обвинили их, у вас чуть что не так – сразу мы крайние. Ложечки нашлись, а осадочек…

– А им случайно не встретились по дороге Шарлотта Фамуйива и Дэвид Чэппл?

– Насколько я знаю, нет.

– Просто сегодня утром они вдвоем выехали из Барсолла. Дэйв отвез ее в «Колокол». Мы нашли его машину припаркованной у паба с открытыми дверцами. Прямо рядом со свежими следами от трактора. Ну, ты понимаешь, на что это похоже.

– Я и говорю, – сказала Лиз, – ложечки нашлись, а осадочек остался. Сперва вешаете на мальчиков всех собак, а потом они же и виноваты, что не хотят вмешиваться.

– Шарлотта и Дэйв пропали.

– Жаль это слышать.

Элли переключилась на официальный тон:

– Шарлотта Фамуйива и Дэвид Чэппл находятся здесь?

– Ну, началось.

– Простой вопрос, Лиз.

– Я и говорю: началось. Заявляешься сюда, чтобы обвинить нас во всех смертных…

– Простой вопрос, Лиз. Да или нет?

– Это произвол. Самый натуральный. Я буду жаловаться…

– Лиз, твою мать, да или нет? – Черт. Ее выдержка дала трещину, и она увидела, как блеснули глаза Лиз, получившей преимущество.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Да еще и у меня дома. Кем ты себя возомнила, а? Кем, черт возьми, ты себя возомнила?

– Шарлотта и Дэйв…

– Я не потерплю оскорблений на пороге собственного дома. Проваливай! – Лиз захлопнула дверь.

Ну, точнее, попыталась. На ногах у Элли были хорошие, тяжелые сапоги, и она успела просунуть ногу между дверью и косяком.

– Убери ногу, – процедила Лиз. А не блестит ли ее лоб от испарины?

– Раз их здесь нет, ты не будешь против, если мы войдем и как следует все осмотрим? Докажешь всем, что вы в ладах с законом.

– А ордерок у тебя имеется?

– У меня имеются двое пропавших. – Какие там двое, шесть не угодно ли! – Думаю, ты не откажешься посодействовать.

– У тебя есть ордер?

– Как только мы исключим вас из расследования, мы сможем…

– Ордер.

– …выяснить, где они на самом деле находятся…

– Ор. Дер.

– …пока с ними что-нибудь не случилось.

– Ордер, – повторила Лиз, сменив при этом позу, и тут Элли увидела блеск дробовика, прижатого к ее ноге.

– Ладно, – сказала Элли, отворачиваясь, будто собралась уходить. – Я скоро вернусь с…

Она не убрала ногу из проема, но краем глаза следила за Лиз и заметила, что дробовик блеснул на полдюйма ниже – Лиз немного расслабилась. В ту же секунду Элли развернулась, перехватив собственный дробовик второй рукой, и сунула ствол между дверью и косяком, прямо Лиз в брюхо:

– Ни с места, мать твою.

Лиз моргнула; глаза-камушки недоверчиво распахнулись и опять гневно сузились. Рот скривила гримаса.

– Ни с места, – снова процедила Элли. – Иначе, Лиз, я тебя, нахер, пополам разорву. Я не шучу. – Вообще-то дробовик был до сих пор на предохранителе, но Лиз об этом знать не обязательно.

– Мама-ань? – окликнул чей-то голос – Фрэнк, решила Элли. – Мамань, че она там делает?

– Тише, Фрэнк, – проговорила Лиз. Голос у нее сел, а землистое лицо стало на пару тонов бледнее.

Элли убрала левую руку с дробовика, правой сильнее вдавив ствол в живот Лиз, и потянулась к поясу. Отцепив кусачки, перекусила цепочку. Та повисла, тихонько звякнув; Лиз выдохнула сквозь зубы.

Элли повесила кусачки обратно на пояс и снова взялась за дробовик обеими руками.

– Теперь, – сказала она, – отходи назад, медленно и печально. Попробуешь улизнуть – шмальну. И вели своим парням не бузить. Нам проблем не надо, верно?

– Ты за это ответишь.

– Да-да.

– Нет, ты за это пиздец как ответишь.

– Иди назад. Медленно.

Лиз сжала губы так, что они побелели, но подчинилась. Элли ногой распахнула дверь пошире.

– Ноэль, – сказала она. – Берт.

Она переступила порог, оттолкнув Лиз дробовиком. Фрэнк Харпер застыл на лестнице, направив на Элли другой дробовик. Позади Лиз, в коридоре, стоял Пол, закинув на плечо нечто похожее на детскую штурмовую винтовку. Элли узнала ее: эта с лицензией, всего лишь двадцать второй калибр, но из двадцать второго тоже можно убить, особенно с такого расстояния.

– Вели своим парням сложить оружие, – сказала она.

– Иди нахуй.

Берт, а за ним и Ноэль вслед за Элли вошли в прихожую.

– Давай, Лиз, – сказала Элли.

Побелевшие губы дрогнули:

– Мальчики, пушки на пол.

– Мамань, – сказал Фрэнк.

– На пол, – повторила Лиз.

Ощерившись, Фрэнк положил дробовик.

– Тебя тоже касается, Пол, – сказала Элли. Винтовка не дрогнула. Неужели он рискнет выстрелить? Возможно, ему повезет – у него больше шансов попасть в Элли, не задев Лиз, чем у Фрэнка. Хотя, даже если он попадет Элли в голову, ружье в ее руках может выстрелить. По крайней мере, если Элли его снимет с предохранителя, что на этот раз она не забыла сделать. В тишине щелчок прозвучал очень громко. Лиз посмотрела вниз, потом подняла глаза. Облизнула губы и криво усмехнулась. Усмешка почти сразу исчезла.

– Делай, как она сказала.

– Блять, – буркнул Пол, но винтовку положил.

– И это я тоже забираю, – сказала Элли, выхватив у Лиз дробовик. Обрез помповика «Итака» – разумеется, нелегальный, да еще с пяти-шестизарядным магазином, что тоже запрещено. В другое время все, что могло бы обеспечить Лиз Харпер четыре года за решеткой, стало бы поводом для праздника, но сейчас у них заботы поважнее.

– Ноэль? – Она протянула ему оружие. – Разряди.

Он повесил винтовку на плечо, направил дробовик в пол и несколько раз передернул затвор, высыпая патроны. Потом выбросил дробовик во двор и снова снял с плеча винтовку.

Лиз сжимала и разжимала кулаки, свирепо глядя на Элли. Та смотрела на нее в упор, не мигая.

– Где они?

Она ждала от Лиз еще какой-нибудь харперовской чуши, но получила лишь немой взгляд. Глаза-камушки слегка двинулись, изучая лицо Элли. Элли не была уверена, что именно искала Лиз и удалось ли ей это найти, но наконец Лиз выдохнула.

– В гостиной, – сказала она, кивнув в сторону двери.

– Кто с ними?

– Джесс.

– Джесс? – крикнула Элли.

– Да? – Голос девочки звучал испуганно. Благо хоть не воинственно, но с перепугу тоже можно кого-нибудь пристрелить, даже если не хочется.

– Я пошлю кого-нибудь за Дэйвом и Шарлоттой, – сказала Элли. – Не делай глупостей. Если у тебя есть оружие, опусти его. – По ее виску поползла струйка пота. – Я знаю, что ты никому не хочешь причинить зла. Мы тоже не хотим.

Лиз усмехнулась, но Элли оставила это без внимания.

– Хорошо? – спросила она.

– Хорошо.

– Ноэль, – сказала Элли, и он шагнул в гостиную.

– Господи, – донеслось оттуда.

– Ноэль?

Он попятился в коридор, повесил винтовку на плечо и взял кусачки.

– Придется одолжить.

– Хорошо, только быстро.

Ноэль снова исчез в гостиной. Фрэнк и Пол смотрели на Элли с ненавистью. На кухне, за спиной Пола, что-то шевельнулось: Дом Харпер глядел на происходящее, разинув рот.

– Спокойно, Дом, – сказала она. – Положи оружие.

Джесс в гостиной, значит, оставалась Кира, которая беспокоила сейчас Элли больше всего. Берт переводил двустволку с Фрэнка на Пола, готовый к неприятностям. Но у него в запасе всего два выстрела. Так где же, мать ее, Кира?

Элли уже собиралась спросить об этом Лиз, но не успела: раздался щелчок, словно кусачками перекусили веревку, что-то зазвенело, кто-то ахнул. Потом еще раз. Мгновением позже закашлялась, застонала женщина, затем к ней присоединился мужчина.

Ноэль вышел в коридор, прижимая к себе Шарлотту. Ее трясло – не только от страха, догадалась Элли, но и от холода: девушка была в одном белье.

– Есть проблема, – сказал Ноэль. – Они едва могут ходить… – Он бросил взгляд на Лиз. – Эти скоты связали их по рукам и ногам.

– Какие милые люди, – проговорила Элли. Посмотрев на босые ноги Шарлотты и вспомнив, в каком состоянии находится двор Харперов, она решила: пожалуй, оно и к лучшему, что девчонка не сможет по нему пройтись.

– Сможешь ее понести?

– Да.

– Хотите, заберу парня? – предложил Берт.

Элли призадумалась.

– С Дэйвом управишься, Ноэль?

– Не одновременно.

– Я имею в виду, во вторую ходку, – улыбнулась Элли.

– А, вполне.

– Хорошо. Берт, приглядишь за аборигенами? А то вдруг бузить начнут.

Здоровяк улыбнулся:

– С нашим удовольствием.

Ноэль убедился, что винтовка на предохранителе, и одарил Шарлотту самой душевной улыбкой:

– Хорошо, милая. Пожарный лифт, да?

Шарлотта кивнула и даже слабо улыбнулась в ответ. Если понадобится, Ноэль умел покорять сердца. Он подхватил Шарлотту, взвалил на плечо, распахнул дверь настежь и вышел на фермерский двор.

– Не знаю, на что ты рассчитывала, – сказала Элли Лиз, – но на этот раз вы доигрались.

Лиз лишь улыбнулась в ответ, и пусть рядом с Элли стоял Берт Эннейбл, ей в этот момент больше всего на свете захотелось уйти. Лиз отнюдь не дура. Тут что-то другое. Возможно, безумие. Или (снова эта уверенность!) Лиз Харпер знает что-то, чего не знает Элли.

Ноэль вернулся, прошел в гостиную и помог Дэйву Чэпплу дойти до двери. Дэйв был закутан в одеяло; когда Ноэль взвалил его на плечо, Элли увидела трусы бедолаги и поняла, в чем дело: на них красовались несколько пятен, которые Ноэлю не улыбалось отстирывать потом с пальто.

Ноэль выскользнул за дверь, и в доме снова остались только Элли, Берт и Харперы.

– Все сделано? – спросил Берт.

– Да, – сказала Элли. – Иди первым.

– Элли…

– Берт, ничего со мной не случится. Иди уже.

– Лады.

Берт вышел во двор. Теперь Элли осталась одна с ружьем, упертым в живот Лиз, а Лиз по-прежнему лыбилась. На лестнице Фрэнк украдкой поглядывал на свой дробовик. Через плечо Лиз Элли увидела, как Пол тоже бочком-бочком подбирается к винтовке.

– Стой где стоишь, Пол, – бросила она. – Что насчет Йоды и Барбары, Лиз? Что насчет Гранта и Сэлли? Где они?

– Здесь вы их не найдете, – ответила Лиз. – Не пытайся повесить это на нас, Элли. Это не наша работа.

– Тогда чья?

Лиз не ответила, знай себе ухмылялась.

– Ты осталась одна, Элли, – проговорила она. – Нервишки пошаливают?

Элли оттеснила Лиз слишком далеко в коридор; теперь, отступив к двери, она окажется достаточно далеко от нее, чтобы Фрэнк или Пол рискнули открыть огонь. Особенно если Лиз кинется на пол или в гостиную. Она могла бы схватить Лиз за свитер и потянуть за собой, но это означало бы к ней приблизиться, а этого Элли делать не хотела. Не нравилась ей эта ухмылка. Ей вообще ничего не нравилось ни в Лиз Харпер, ни в Курганном подворье, но эта ухмылка из ряда вон.

Элли отступила назад, держа палец на спусковом крючке и надеясь, что ни Фрэнк, ни Пол не настолько дурные, чтобы нарываться на заряд картечи. Но она уже видела, как Фрэнк потянулся за своим ружьем. И Лиз тоже надвигалась на нее, все с той же проклятой усмешкой.

– Больше не свидимся, констебль Читэм, – промурлыкала она. – Думаешь, это мы плохие? Ты понятия не имеешь, что вас ждет.

Элли сохраняла зрительный контакт и продолжала медленно пятиться, шаря каблуком по ковру в коридоре, чтобы не запнуться о порог. Меньше всего ей хотелось растянуться на полу, тем более что Лиз приближалась.

– Что это, Лиз? Просвети меня. И что там за символы? Что они означают? В «Колоколе», в Воскресенском… – Лицо Лиз напряглось, но улыбочка не сошла с губ, и ответа не последовало. – А твой Тони? – сделала выпад Элли. – Как насчет его символа? Что это такое?

– Сама увидишь, – сказала Лиз. Элли чуть не споткнулась, задев каблуком порог. Лиз гоготнула. Элли осторожно переступила через порог. – Не хочу испортить сюрприз, Элли, но ты увидишь. Вы все увидите. Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами.

Элли сделала еще один шаг назад, и Лиз, по-прежнему ухмыляясь, захлопнула дверь перед ее носом. Умно. Возможно, безумная ухмылка была притворством, чтобы отпугнуть Элли и наглухо запереться в доме, чтобы ей пришлось или прорываться обратно с боем, или оставить Харперов в покое. Зря тогда старалась: получив то, за чем пришла, Элли охотно подождет помощи из Мэтлока, прежде чем снова заглянет на Курганное подворье.

– Чисто! – крикнула она. – Все чисто!

Снова повалил снег. Мгновение спустя послышались приглушенные голоса и шаги: Эрни Штазёлек и остальные обходили дом с тыльной стороны. Сердце Элли колотилось, она задыхалась, но улыбалась. Адреналин. Пусть даже в глубине души теплилось разочарование, легкая досада – ей не представилось возможности ранить кого-нибудь из Харперов. Или еще хуже.

Сейчас не до того. Главное, они получили то, за чем пришли, и никто не пострадал. С остальным она может смириться.

Снег валил стеной. Элли отвернулась и сделала шаг к «Лендроверу».

Она так и не узнала, на что наступила, – что бы там ни было, она споткнулась. В ту же секунду что-то ощутимо зацепило макушку. Она зашаталась, потеряв равновесие, и уже падая, увидела, как ее шапка-ушанка покатилась по снегу с куском меха, вырванным из макушки.

И лишь потом услышала выстрел.

Второй выстрел грянул, когда до «Лендровера» оставалось пять-шесть футов, и она невольно вскрикнула – ну вот, Элли, тебе хана, – запоздало сообразив, что стрелявший промахнулся: в противном случае никакого выстрела она бы уже не услышала. Еще она поняла, что это был не звонкий треск винтовки – стреляли откуда-то спереди, – а потом наверху позади нее кто-то истошно заверещал.

Ноэль поймал ее за руку и затащил в машину. Берт Эннейбл тоже влез на заднее сиденье «Лендровера», запихнув туда перед этим Шарлотту с Дэйвом (Дэйв испуганно взвизгнул, не исключено, что опять обдувшись), и Элли заметила, что стволы Бертова дробовика дымятся.

Из фермерского дома доносились яростные крики.

– Валить бы нахрен отсюдова, – проговорил Берт, переломив двустволку.

Он был прав. С ними дети, кто-то в нее стрелял, Берт стрелял в ответ, и одному Богу известно, что сейчас начнется. Элли схватила с приборной панели радиомикрофон, включила динамики и закричала:

– Всем выйти! Всем выйти! В машины и по домам!

Эрни Штазёлек пронесся через двор, за ним по пятам бежали Крис Брейлсфорд и Фил Робинсон. Берт перезарядил ружье и высунулся из окна, целясь в дом. Он выстрелил сначала из одного ствола, потом из другого, над головами Эрни и остальных. Выстрел прозвучал тише, чем в первый раз. Должно быть, тогда Берт пальнул дуплетом.

Двигатели взревели, колеса рванули по грязной земле. Элли повернула ключ в замке зажигания. Что-то звонко влепилось в лобовое стекло. В углу разбежалась белая паутинка трещин.

– Всем пригнуться! – рявкнула Элли, переключая «Лендровер» на задний ход и давя на газ, – второй раз за последние сутки она делала это на переднем дворе Курганного подворья.

Она заметила еще пару вспышек в щели между досками на окне гостиной и почувствовала, как что-то ударило в кузов «Лендровера». Маленькая пулька, как и предыдущая, – большая пробила бы лобовуху насквозь и оставила дырку гораздо больше. А тут пукалка двадцать второго калибра. Пол Харпер.

«Лендровер» понесся задом к разбитым воротам; Элли нажала на тормоз, чтобы не подрезать другую машину из деревни, и двигатель заглох.

– Блядство. Блядство.

– Вытащите нас отсюда! Вытащите нас отсюда! – орал Дэйв Чэппл, пока она снова и снова поворачивала ключ в зажигании. Двигатель закашлялся, заурчал. Заводись, сволочь, заводись. Из дома донесся еще один звук выстрела – опять двадцать второй калибр, будто ветка треснула. На втором этаже с одного из окон сорвали доску, и в щель просунулся ствол дробовика.

Двигатель завелся, когда последняя машина из Барсолла выехала задним ходом на фермерскую дорогу и развернулась. Элли тоже дала задний ход, после того как последний автомобиль вылетел на дорогу в сторону Копьевой насыпи; рявкнул дробовик, и она рефлекторно пригнулась. Что-то сильно ударило в крыло «Лендровера»; машина вздрогнула, но не остановилась. Они вырулили на дорогу; сквозь снег Элли разглядела удаляющиеся проблесковые огни других машин.

Выехав со двора фермы, Элли пришлось резко сбросить скорость; все машины ползли теперь черепашьим ходом, поскольку Харперов в качестве главной угрозы сменил снегопад.

Они оставили главные ворота («ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ – ВАЛИТЕ К ЧЕРТЯМ») открытыми, но там до сих пор стояла очередь из машин, сворачивающих на Копьевую насыпь. Элли не слишком ожидала погони, но поймала себя на том, что поглядывает в зеркало заднего вида. Берт Эннейбл еще раз перезарядил дробовик, глядя в заднее окно.

– Их не видать, – доложил он.

«Думаешь, это мы плохие? Ты понятия не имеешь, что вас ждет». Так сказала Лиз. Словно ожидала, что вместо Харперов с Элли разберется кто-то еще. Или что-то. Нет, это вздор. «Ты увидишь. Вы все увидите. Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами».

Значит, у Лиз Харпер вконец сорвало крышу. Только и всего. В чем еще может быть дело?

Но если даже и сорвало, то по какой причине? Все вертится вокруг этих угольных знаков. Хоть бы намек какой, что они означают…

Машина впереди тронулась с места. Элли направила «Лендровер» следом, с радостью свернула на Копьевую насыпь и последовала за процессией сквозь снегопад.

Подъем в гору был медленным и мучительным, но наконец он закончился, и они выехали на Колодезный тракт, приближаясь к окраине Барсолла. Когда въехали в деревню и достигли кольцевой развязки, Элли увидела БМВ Тома Грэма, припаркованный у Соборной церкви, и еще пару-тройку авто. Несколько человек стояли снаружи; увидев возвращающиеся машины, они помахали руками. Один из них сбегал обратно в церковь, и люди повалили на улицу. Среди них Элли узнала Джули Робинсон.

Большинство машин тут и остановились – «отряд» (Элли улыбнулась этому слову) воссоединялся со своими близкими, дабы подтвердить, что все вернулись из экспедиции целыми и невредимыми.

Элли остановила «Лендровер» и повернулась к Берту.

– Хочешь сойти здесь? Я поеду к Милли.

– Я сойду, коли ты не против, – сказал Берт.

– Конечно. – Элли притормозила. – Спасибо за сегодняшний день.

– Без проблем.

– И спасибо за… спасибо за то, что было раньше.

Он хохотнул.

– Всегда рад помочь.

– Ноэль?

– Я останусь с тобой.

– Уверен? Держу пари, Милли будет в бешенстве.

– Лучше огрести сейчас, чем потом.

Элли посмотрела на Шарлотту и Дэйва в зеркало заднего вида.

– Мы сейчас поедем к доктору Эммануэль, пусть она вас осмотрит.

– Я слышала, – сказала Шарлотта с ноткой прежней язвительности. Элли спрятала улыбку, радуясь, что к девушке отчасти вернулось присутствие духа.

– Шарлотта, послушай, мне нужно спросить на случай, если… ну, на случай, если будут предъявлены новые обвинения. Они… на вас нападали?

– В смысле сексуально? – Она произнесла это спокойно. – Нет. – Ее голос дрогнул. – Хотя ему чертовски хотелось.

Элли не нужно было спрашивать, кому «ему».

– Все хорошо, милая, – сказала она, снова заводя «Лендровер». Справа от нее Берт Эннейбл шагал по Вышней улице в сторону церкви. Лора Кэддик, шедшая рядом с ним, обернулась и помахала Элли рукой. Элли помахала в ответ. Она и забыла, что Лора была с ними; ладно, теперь не нужно беспокоиться на этот счет.

– Я тоже не пострадал, – сказал Дэйв, когда они проезжали каменный мост через Рощин ручей. – Знаете, мне почему-то казалось, что вы хотели спросить.

– Ладно, извини.

– А то, знаете, с мужиками такое тоже случается. Я смотрел «Избавление»[6].

Ноэль поперхнулся смехом, а Элли прикусила щеку, чтобы сохранить невозмутимый вид. Дэйв говорил по делу, но в присущей ему манере стремился перетянуть все внимание на себя.

– О, – сказал Ноэль. – Кажется, это твое.

Он поднял меховую шапку и положил в выемку между сиденьями. Элли увидела почерневшую вмятину на макушке, где ее зацепила пуля. Оторвав от шапки взгляд, снова уставилась на дорогу. Сейчас не время об этом думать.

– Элли? – подала сзади голос Шарлотта. Элли не могла припомнить, когда девчонка последний раз звала ее по имени. Либо «констебль», либо «констебль Читэм», ну или «шериф», если она была в хорошем настроении.

– Да, милочка?

– Что с мамой и папой?

Элли вздохнула.

– Я не знаю, милая. Не нашла в пабе никаких следов. Понятия не имею, где они. Но мы обязательно их найдем.

Шарлотта с покривившимся лицом отвернулась. Дэйв даже не попытался ее утешить. Дрянцо такое. Не слишком-то хорошо так думать, тем более что ему сегодня тоже досталось. Но все равно – дрянцо.

Элли свернула с Колодезного тракта и остановилась перед зданием хирургии в Падубовом ряду.

– Сейчас вернусь, – сказала она, вылезла из машины и подошла к двери. Заперто. Элли постучалась. Через несколько мгновений послышались шаги, в замке повернулся ключ, и Милли открыла дверь. Она гневно воззрилась на Элли, потом на машину.

– С ним все хорошо, – сказала Элли. – С нами обоими. Все вернулись в добром здравии.

Взгляд Милли переместился на треснувшее ветровое стекло. Потом она выдохнула:

– Ну, слава богу. Нашли их?

– Шарлотту и Дэйва – да. А больше никого.

Глаза Милли заблестели, она покачала головой. Она хорошо знала Йоду по церкви, а Барбару – как пациентку.

– Ладно, – наконец сказала она. – Тащите их сюда.

Ноэль ввел Дэйва Чэппла, Элли взяла Шарлотту на руки, захлопнула дверцу машины и отнесла девушку в хирургию. Милли закрыла за ними дверь.

– В смотровую номер один, – сказала она. – Живо.

Смотровых кабинетов было два: хотя Милли была единственным постоянным терапевтом, приходил еще врач-совместитель, работающий на полставки.

– Обоих? – спросила Элли.

Милли закатила глаза.

– Да, обоих. – Она понизила голос. – В другом сидит Кэтлин Бек.

– Черт. Проклятье. – Воскресенское подворье уже казалось Элли делом давнего прошлого.

– Сюда, – сказала Милли. – Ладно, Шарлотта, ты на диванчик. Дэйв, пока присядь, голубчик, на этот стул. А вы двое посидите в приемной. С вами после разберусь.

Это не сулило ничего хорошего, но какого черта? Элли и Ноэль вернулись в приемную и сели, прислушиваясь к тихому голосу Милли, доносившемуся из кабинета. Тяжело вздохнув, Ноэль осмотрел свои руки.

– Ты в порядке? – спросила Элли.

Он кивнул.

– Как будто. – Он выдавил улыбку. – Столько треволнений для меня слегка уже перебор. – Его валлийский акцент проявился сильнее обычного, что случалось в моменты душевного волнения.

Руки Элли были холодными. Она попробовала потереть их друг о друга и поняла, что они дрожат. Копать-колотить. Второй раз за последние двадцать четыре часа она пожалела, что не курит. Сейчас бы не помешало.

Больше всего ей запомнился легкий щелчок по макушке и как полетела с головы шапка. Винтовочная пуля, предназначенная для нее. Парой бы дюймов ниже…

Элли доводилось видеть огнестрельные раны – в Манчестере и пару раз здесь, – но это были случайные ранения. Случайные выстрелы, шальные пули. А тут специально целились. И это не был двадцать второй калибр Пола Харпера или один из дробовиков. Элли слышала треск выстрела; вероятно, винтовка на оленей, триста третьего или триста восьмого калибра. Парой дюймов ниже, и она бы уже ничего не услышала.

– Блядство, – вырвалось у нее. Горло и желудок сжались; она с трудом могла дышать, и вдохи были судорожными, неглубокими. Сердце… Господи, оно колотилось с удвоенной скоростью.

– Эль? – Рука на плече. Личико Милли, похожее на сердечко. Нахмуренное. Встревоженное. – Эль, что такое?

– Думаю… просто… – Она не могла вымолвить ни слова.

– С ней все в порядке? – спросил Ноэль.

– Да. Ну, нет, но… кажется, я поняла, в чем дело. – Опустившись на колени, Милли взяла ее за руки. – Элли, милая, послушай. У тебя паническая атака.

– Запоздалая реакция? – спросил Ноэль.

– Вероятно. Что там случилось?

– Кто-то стрелял в нее, когда она возвращалась к машине. Шапку сбили.

– Что, бля? Вот мрази. Ладно. – Милли сжала руки Элли. – Ладно, милая. Теперь ты в безопасности, ну? С тобой все будет хорошо.

«Ты увидишь. Вы все увидите. Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами». Элли помотала головой.

– Элли, все хорошо. Теперь меня послушай. У тебя гипервентиляция. Это не дело. Поэтому я хочу, чтобы ты глубоко вдохнула, медленно… ме-едленно, как только можешь. Пока вдыхаешь, считай до семи, затем выдохни на счет «одиннадцать».

Элли попыталась, но уже на счет «три» набрала полную грудь воздуха и столь же быстро выдохнула, продолжая хрипеть и задыхаться. Но Милли заставила ее повторять попытки снова и снова, и постепенно дыхание выровнялось. Элли не могла разобрать половину из того, что говорила подруга, но ее мягкий голос успокаивал. Отличная манера, док. Одна из причин, почему Милли так любили в Барсолле.

По мере того как дыхание восстанавливалось, Элли успокаивалась, и страх потихоньку улетучивался.

– Вот умница, – сказала Милли и обняла ее. – Джонс? Тащи сюда блядский заварник. Кофе, да побольше сахару. Без кофеина. – Она ткнула Элли кулаком под ребра. – Только кофеина тебе сейчас не хватало.

Элли выдавила улыбку.

– Они в порядке?

– Шарлотта и Ушлепище? – Как и большинство взрослых жителей Барсолла, Милли не была поклонницей Дэйва Чэппла. – Никаких необратимых травм, во всяком случае, физических. Разве что перепугались до усрачки, в его случае – буквально.

– А как же врачебная тайна?

– Запашок-то не утаишь. Не забудь почистить заднее сиденье, прежде чем устраивать шурум-бурум с очередным хахалем.

– Да иди ты. – У Элли сто лет уже не водилось ни хахалей, ни шурумов с бурумами. Милли частенько поддразнивала, что Элли путает профессиональные обязанности: она коп, а не монашка.

– Как самочувствие?

– Лучше. – Элли начала вставать. – Ну, я побегу.

– Ну-ка села. – Милли толкнула ее обратно в кресло. – Прежде всего ты выпьешь кофе.

– Милли, у меня тут завал.

– Да, и ты его разгребешь. Но нужно подумать и о себе. Ясно? – Подруга вздохнула. – Да твою ж мать. Я, когда сюда переехала, думала, такой херни больше не будет.

– И я, детка, и я.

– Все готово. – Ноэль вернулся с тремя дымящимися кружками на подносе.

– Я смотрю, ты себя не забыл, – заметила Милли.

– И тебе тоже приготовил.

– Чертов жополиз.

Ноэль поцеловал Милли в макушку.

Элли побыстрее допила кофе и поехала обратно в Соборную церковь. БМВ Тома по-прежнему стоял снаружи, и впервые его вид вызвал у нее чувство сродни облегчению.

Церковь была переполнена. Как только Элли вошла, большинство присутствующих поднялись на ноги. Несколько человек захлопали, а кто-то даже издал одобрительный клич, но они смущенно умолкли, когда к ним никто не присоединился.

Первым, кто подошел и поприветствовал ее, был Рон Чэппл – вот радость-то, черт возьми, – пробиравшийся к алтарю.

– Констебль Читэм? Где мой сын? Что с ним?

– Дэйв сейчас в хирургии, – сказала она.

– В хирургии? Что?..

– Я пытался ему сказать, – начал Берт Эннейбл, – но…

– Да заткнись ты. – Рон снова повернулся к Элли. – Ну?

– С ним все будет в порядке, – сказала Элли. – Просто шок. Никаких физических травм. Он сильно испугался, вот и все.

– Натурально до усрачки, – пробормотал Крис Брейлсфорд, вызвав взрыв хохота. Рон в бешенстве развернулся; Элли поймала его за локоть, но он вырвался, занеся руку. Нелепость происходящего снова вызвала смех, впрочем, более нервный и быстро оборвавшийся; неужели самый почтенный житель чуть было не врезал местному констеблю? Элли впервые испытала к Рону что-то похожее на сочувствие. Его сын был в опасности, неудивительно, что он зол и напуган.

– Рон, – сказала она. – С Дэйвом все будет хорошо. Он сейчас в хирургии. Милли только что закончила осматривать его и Шарлотту. Можешь пойти к нему, если хочешь.

Гнев Чэппла несколько поутих. Опустив глаза, он кивнул.

– Спасибо, – пробормотал он наконец. – За то, что вернули его. – И поспешно вышел из церкви, опустив голову.

– Небось чуть не лопнул, говоря это, – заметил Берт Эннейбл. – Ты в порядке, Элли? Ты была на волоске.

Она кивнула.

– Я в порядке. В порядке. – «Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами». Она заметила в толпе Джули. – Есть новости по Мэтлоку? Скорее бы уже пришло подкрепление…

– Боюсь, не повезло. – Том Грэм (все еще в форме, отметила Элли) вышел вперед. – Джули занимается этим беспрерывно. Думаю, раз уж мы вернули «Лендровер», можно съездить на Верхотуру, вдруг там что-нибудь получится.

Элли кивнула. Иногда это помогает – проверено.

– Попытка не пытка. – Она протянула ключи. – Спасибо, Том.

Том как будто собирался что-то еще добавить, но то ли не захотел, то ли не смог.

– Не стоит благодарности… – Он передал ей ключи от своей машины. – На всякий случай, – пробормотал он. – Если что получится, я сообщу.

Берт Эннейбл повернулся к Элли:

– Ну ладно. Что теперь?

В самом деле, что?

«Сама увидишь. Вы все увидите».

– Ну, – сказала она, – мне нужно написать отчет, так что я пошла домой писать. Если кому-то понадоблюсь, обращайтесь.

Несколько человек похлопали ее по спине, когда она проходила мимо, и Элли выдавила улыбку. Героиня часа. Она безуспешно пыталась не думать о словах Лиз и о том, что может произойти дальше.

Перед тем как Том уехал, Элли забрала из «Лендровера» дробовик и отправилась домой, для чего ей понадобилось всего лишь перейти дорогу.

Она закрыла за собой дверь, прислонила ружье к письменному столу в углу комнаты, сходила за ноутбуком и поборола искушение налить себе большую порцию скотча; конечно, самое время, но кто его знает, какие еще сюрпризы заготовил этот день.

Поэтому она сварила еще чашку горячего сладкого кофе, включила ноутбук и села заполнять очередной отчет. Пару раз ее снова начинало трясти, но она вспоминала о дыхании и упражнялась с ним, пока дрожь не проходила.

Ей следует взять себя в руки и быть во всеоружии. «Вы все увидите. Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами». Как бы ни хотелось ей отмахнуться от слов Лиз Харпер, окончательно слетевшей с катушек, Элли знала, что не сможет; она не сомневалась, что худшее еще впереди.

Она пролистала отчет и сохранила его; разумеется, доступа в интернет по-прежнему не было. Замечательно.

Элли встала, потянулась – и зацепилась за что-то ногой. Она вспомнила о дробовике, лишь увидев, что он падает, и чудом успела его подхватить. Господи. Ружье даже не стояло на предохранителе. Если бы упало, то вполне могло и пальнуть. С ее везением она рисковала остаться без ноги. Элли передернула затвор, выбрасывая патроны, подобрала их и положила на стол.

Давненько ей не приходилось иметь дело с чем-то серьезным. Ну, как давненько – Харперы стабильно мешали Барсоллу стать пасторальной сельской гаванью, – но стоило делу принять серьезный оборот, как они делались тише воды, ниже травы. Однако не сегодня.

Правила изменились. Эта фраза крутилась у нее в голове вместе со словами Лиз. «Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами». Харперам не страшна полиция, их пугает что-то другое. Настолько, что Тони Харпер замерз насмерть в снегу чуть ли не под собственной дверью.

Элли зевнула. Она страшно вымоталась, и больше всего на свете ей хотелось забраться под одеяло и укрыться с головой. Но это не вариант, особенно сейчас. Поэтому она отправилась на кухню и приготовила еще кофе, вбухав туда совсем уж неприличное количество сахара. Иногда нужно просто себя побаловать, и плевать на последствия.

Когда она возвращалась в гостиную, в дверь постучали. Ексель-моксель! Ни сна, ни отдыха измученной душе, наша служба и опасна, и трудна, и все такое прочее. Она пошла и открыла дверь.

– Миль.

– Эль. – Секундное молчание. Снег оседал на плечах и волосах Милли. – Я зайду? Или мне тут сиськи отморозить?

– Извини. Заходи. Прошу. – Элли закрыла за подругой дверь. – Пиво будешь?

– Будь любезна. – Милли последовала за Элли на кухню. – Ты в порядке?

– Более или менее. Немножко еще пошатывает. Просто усталость.

– Да, это ожидаемо. Я бы посоветовала не напрягаться, но это не вариант, верно?

– Чертовски верно. Как пациенты?

Милли села за кухонный стол, потирая глаза.

– Они в порядке. Джонс там за ними приглядывает. Рон Чэппл, лорд Песьезалупский, явился за Золотым Мальчиком, так что остались одни девчонки.

– Как Шарлотта?

– А ты как думаешь? Благо хоть заснула.

– Небось накачала всех наркотой? Подкинь и мне таблеточку, а?

– Иди нах. Ничего я ей не давала. Она сама отрубилась. Денек тяжелый выдался. По-прежнему не знаешь, куда делись Йода и Барбара?

– Ни единой зацепки. Впрочем, у меня с утра не было ни минутки, чтобы провести нормально расследование. Господи, бедная девочка…

– Да обе они бедные, коли на то пошло.

– И то правда. – Кэтлин Бек была в том же положении, что и Шарлотта, и неважно, что Элли знала ее намного меньше. – Что бы там ни случилось, Харперов это напрягает намного больше, чем копы.

– Знают больше, чем говорят?

– А разве бывало иначе?

– И то правда. – Милли откашлялась. – В общем, девочка Беков пришла в себя. Я спросила ее, готова ли она с тобой пообщаться, – говорит, что да. Думала, ты захочешь…

– Совершенно верно. – Элли встала и прошла в гостиную. По дороге она остановилась и взяла со стола дробовик.

– Бля, это у тебя методы допроса такие?

– Прости, Миль. – Она знала, как Милли ненавидит любое оружие. – Держу под рукой, пока мы не поймем, с чем имеем дело.

Милли сердито выдохнула, но понурилась и кивнула.

– Отлично. Тогда пойдем.

Они доехали до Падубового ряда на машине Тома, и Милли отперла дверь. Ноэль кемарил в одном из кресел в комнате ожидания, уронив подбородок на грудь. Милли пнула его по подошве.

– Подъем, Джонс, проклятый засоня!

– М-м. Виноват. – Он зевнул. – Кажется, меня сморило.

– Смотри, чтобы с ними все было в порядке, – сказала Милли, направляясь в ближайшую смотровую. – Иначе…

– Доктор Эммануэль? – позвал голос из-за двери. – Что происходит?

– Это ты, Кэтлин? Не бойся, все хорошо. Секундочку. – Открыв дверь другой смотровой, Милли заглянула.

– А Шарлотта? – спросила Элли.

– По-прежнему в глухой отключке. – Милли жестом пригласила ее в первую смотровую. – Заходи. Джонс, постарайся хоть сейчас не заснуть.

– Хорошо. Прости.

Элли последовала за Милли, захватив с собой дробовик, но, когда они вошли, поставила его на предохранитель и пристроила в углу кабинета, чтобы он не был виден.

Диван был обнесен ширмой.

– Кэтлин, милая? – позвала Милли.

– Я в порядке. – Кейт Бек отодвинула ширму и слабо улыбнулась. – Привет.

– И снова здравствуй, – сказала Элли. – Как ты себя чувствуешь?

– Как и следовало ожидать, я полагаю. – Девушка присела на ближайший стул. Ее левая рука висела на перевязи, на предплечье была наложена шина. Лицо белее мела, взгляд отрешенный: Милли, несомненно, накачала ее самыми сильными обезболивающими.

Кейт ничего больше не говорила, и через несколько секунд Элли прочистила горло:

– Кэтлин…

– Кейт. Наверное, так лучше. – Снова эта улыбка. – Кэтлин – это немного не то. Так меня… – На мгновение ее спокойное лицо дрогнуло, как гладь пруда, потревоженная рябью; затем она опять успокоилась. – Так меня называют мои друзья.

– Хорошо. Кейт. Не против поговорить со мной?

– Ну, я же сейчас это делаю, нет? – Это было сказано без ехидства; девушка опять улыбнулась. Элли улыбнулась в ответ.

– Справедливо. Но речь о том, что случилось ночью у тебя дома.

– Хм. – Кейт кивнула. – Да. Я поняла. Хм. Да. Все правильно. Я постараюсь.

– Если станет слишком тяжко, – сказала Милли, – я рядом, милая, только скажи. Мы можем остановиться в любой момент и вернуться к этому, когда ты будешь готова.

Конечно, она была права, и все же Элли раздражало, что Милли вмешивается. Ночь скоро наступит. «Сегодня ночью Они придут за тобой». До наступления темноты нужно выяснить, что произошло: вдруг оно повторится? Вдруг? Нет, никакого «вдруг». Почему ты так решила? Потому, что не знаешь, что произошло. Заколдованный круг получается.

– Спасибо, – сказала Кейт.

Элли достала свой телефон:

– Я бы хотела записать. Можно?

Кейт кивнула. Элли поставила телефон на запись и положила рядом с собой.

– Допрос свидетеля Кэтлин Бек, – начала она, – проведен констеблем Элеонорой Читэм 19 декабря. Также присутствует доктор Миллисента Эммануэль. – Милли поморщилась: ей никогда не нравилось ее полное имя.

Элли посмотрела на Кейт:

– Как только будешь готова.

Кейт облизала губы:

– Хм. Можно стакан воды?

– Конечно, милая. – Милли наполнила бумажный стаканчик из-под крана и подала ей.

– Спасибо. – Кейт сделала глоток и несколько секунд держала стаканчик в руках, потупившись. Неловкое молчание затянулось; как раз когда Элли собиралась легонько подтолкнуть ее, девушка подняла голову и заговорила.

– Мама с папой спать ушли, – проговорила она. – Мы с Риком остались. – Элли снова улыбнулась. – Немножко побыть наедине, понимаете? Мы поставили кино и устроились на диване. Мы. – Она остановилась. Ее взгляд затуманился. Когда она снова отпила воды, ее рука задрожала. – Простите. Ну. Мы лежали на диване. А потом мы что-то услышали. Как будто скребутся. В окно.

– Конечно, милая. – Милли наполнила еще один стаканчик и забрала у Кейт пустой.

Девушка посмотрела на Элли.

– Я не спятила. Я не…

– Никто не говорит, что ты спятила.

– Ага. – На этот раз улыбка выглядела скорее как усмешка. Горькая такая. – Поглядим, как вы запоете через минуту. Я-то знаю, как это звучит. Я уже пробовала рассказать самой себе. Чтобы и вы мне поверили. Не получается. Просто это звучит как бред, как бы я ни… – Она остановилась, вздрогнула, глотнула еще воды.

– Мы не подумаем, что ты сошла с ума, милая, – сказала Милли. – Просто расскажи нам, что ты видела. Что произошло.

– А вы не…

– Что?

– Вы меня не упрячете?

– За что?

– За то, что я спятила.

– Нет. Так больше не делают, милая. Только если ты представляешь угрозу для себя или окружающих. А какая ты угроза? Ты похожа на того, кто пережил нечто ужасное и может почувствовать себя лучше, если расскажет об этом.

Элли встревожилась, не слишком ли Милли давит, но Кейт кивнула и сделала еще глоток.

– Сначала мы пытались не обращать внимания. Звук был как ветки. В окно скребут. Но деревьев так близко к дому нет. А он все громче. Тогда Рик пошел посмотреть. Я на диване лежу. Он отдернул шторы и… – Она покачала головой. – Я ничего не увидела. Тогда. А он как заорет – и назад шарахнулся. Занавеска упала на место. Поэтому я не увидела. Тогда. Рик побелел. Ну, вы же видели его вчера. Он всегда был немного мягкотелым. – Голос ее сорвался, слезы хлынули из глаз. Кейт вытерла глаза рукавом. – Но он выглядел перепуганным до смерти. Говорит: надо позвать папу. И тут что-то как в дверь забарабанит.

«Что-то». Не «кто-то».

– Рик заорал, – продолжала Кейт. Она заговорила быстрее: – Слышу, папа наверху ходит. Он спустился в халате. Рик говорил с ним, бормотал что-то. Папа подошел к двери, но Рик схватил его и такой: «Не надо, не надо». А царапанье продолжается. В смысле, в окно. Только громче. Быстрее. Прямо слышно. Сквозь стук в дверь. Папа такой: вот, мол, людям делать больше нефиг. – Улыбка. И опять другая. Как у маленькой девочки. – Папа подошел к окну и раздвинул шторы. Он что-то стал кричать, но сразу осекся. Он увидел их. Я. Я. Я тогда их тоже увидела.

Милли протянула ей салфетку.

– Спасибо, – прошептала Кейт.

Она допила остатки воды.

– Еще?

– Пожалуйста. – Кейт опустила взгляд на другую руку, лежащую на колене. Тонкие белые пальцы царапали и мяли ногу, то сжимаясь в кулак, то разжимаясь снова. Милли дала ей третий стакан.

– Спасибо, – снова прошептала девушка и одним глотком выпила половину.

– Кэтлин? – подала голос Элли.

– Кейт. Я же сказала, зовите меня Кейт. – Пауза. – Пожалуйста.

– Хорошо. Кейт. Что ты видела? Как они выглядели?

Кейт покачала головой.

– Ужасно, – сказала она. – Ужасно. Ужасно. Они были ужасны. Самые ужасные твари, каких я видела в жизни.

Элли гнула свое:

– Ты кого-нибудь узнала? Или могла бы потом опознать?

– Они не люди. Я же сказала. Почему вы не слушаете? Это были… я не знаю, кто это был. Не люди. Твари. Не знаю какие. – Кейт покачала головой. – А теперь вы мне не верите. Думаете, я спятила. Я же говорила…

– Никто не думает, что ты спятила, милая, – сказала Милли.

– Нет, вы так думаете. Вы думаете.

– Милая, мы здесь, чтобы тебя выслушать, – сказала Милли. – Ты там была. Мы – нет.

– Пожалуйста, – добавила Элли, выждав мгновение; если все будут говорить одновременно, девочка может растеряться. – Доктор Эммануэль все правильно сказала. Ты там была, а мы нет. Никто тебя ни в чем не обвиняет. Никто не думает, что ты ненормальная. – Она поморщилась и мысленно обругала себя, но слово не воробей. – Пожалуйста, просто расскажи нам, что ты видела.

Кейт допила воду до конца и смяла стаканчик в руке. Милли принесла ей еще один и положила рядом с ней на стул упаковку салфеток.

– Вдруг понадобятся, – сказала она. Губы Кейт шевельнулись, но она не издала ни звука.

Часы на стене тикали; Элли заставляла себя не смотреть ни на них, ни на телефон. Не дави на свидетельницу, не заставляй ее чувствовать давление. Она уже раздумывала, не предложить ли ей прервать допрос, когда Кейт заговорила.

– Ужасные, – повторила она и покачала головой. – Простите. Заладила как попугай. Они… они были… – Пауза, потом глубокий вдох. Она заговорила уже спокойнее, стараясь как можно точнее описать увиденное. – Очень… бледные. Как черви или опарыши. Понимаете? Каких можно найти под камнем. Тощие-претощие. Кости торчат напоказ. Они походили капельку на людей, но стояли на четвереньках, а их руки и ноги…

Она прервалась и сделала несколько глубоких, медленных вдохов.

– Они были очень длинные, – сказала Кейт. – Руки и ноги были очень длинные. То есть до смешного. Они выглядели бы глупо, если бы не стояли у нас под окнами, пытаясь забраться в дом… – Она опять умолкла.

– Может, сделаем перерыв? – предложила Элли.

Кейт покачала головой.

– Нет, – наконец сказала она. – Итак, смотрите. Бледные-пребледные. Худые-прехудые. Безумно длинные руки и ноги. Они ходили на четвереньках. Их пальцы… они скреблись ими в окно. Ужасные пальцы. Наверное, почти фут длиной. А их лица…

Она снова покачала головой.

– О. И они носили… они все кутались в какую-то ткань. Типа больших простыней. Как плащ, или… накидка, или что-то типа того. Я знаю, как это звучит. Я знаю, как это звучит.

Элли не проронила ни слова, Милли тоже. Кейт высморкалась, вытерла глаза и уставилась на комок бумаги, поворачивая его то так, то эдак.

– У них не было глаз, – добавила она. Спокойно так, как бы между прочим. – Вообще никаких. Просто… – Она провела рукой по глазам. – Гладко. Знаете, как… как лоб? Никаких следов глазниц. Просто гладко. И морды, и… и зубы. Как у крыс. Большие острые желтые зубы. А потом… – Вдох. Глубокий. – Потом погас свет.

Кейт положила скомканную салфетку на стул и потерла ладонью бедро.

– Один из них пробил рукой окно, – сказала она. – Крови не было, или я не видела. Он как будто даже не порезался. Папа крикнул, чтобы мы из гостиной бежали в коридор. Тут я смотрю, а входная дверь… она уже на соплях держится. Потом слышу – стекло наверху разбилось. Мама. Кричала. Папа крикнул нам уходить с черного хода. Мы – на кухню, Рик и я, но я увидела в окне еще одного. А потом вылетела входная дверь. Ее просто вышибли. Она угодила в папу. Он – в крик. В смысле, от боли. А потом появилась одна из этих тварей. Эдакий огромный и ужасный, мать его, паучище. И давай башкой вращать, типа прислушивается. Или принюхивается. Может быть, и то и другое. А папа все ор… кричал. – Элли поняла: она хотела сказать «орал», но язык не повернулся; ей была противна мысль, что ее папа мог орать. Орут маленькие дети. Истерички. Люди, потерявшие от ужаса всякое самообладание. – Его голова… повернулась. – Она сама изобразила это движение, не переставая говорить: повертела головой и резко остановилась. Механически, будто робот. – А потом оно кинулось на него. И папа… папа. – Кейт умолкла, покачав головой. – Он орал, – проговорила она наконец.

Настенные часы тикали; Элли снова поборола искушение на них взглянуть. Мгновения шли, а Кейт молчала. Элли прочистила горло.

– Что произошло дальше?

– Больше деваться было некуда, – сказала Кейт. И вдруг затянула: – Некуда бежать, детка, негде скрыться[7]… – Осеклась, зажав рот ладонью. На глаза опять навернулись слезы. Она глубоко вздохнула, вытерла их и продолжила как ни в чем не бывало: – Только в кладовку. На двери засов. Я подумала, может… Я затащила Рика внутрь и закрыла дверь. Я подумала, что они могут… – Она снова прикрыла рот, потом убрала руку. – Они могли бы… маму и папу. А потом оставить нас в покое.

Элли подумала, не сказать ли девочке, что она ничего не могла сделать, что с ее родителями к тому времени уже было покончено, и единственное, на что она могла надеяться, – что описанные ею невозможные налетчики удовлетворятся добычей, а их не тронут; что Грант и Сэлли хотели бы, чтобы она выжила. Но никакая логика не избавит Кейт от чувства вины.

– Что произошло потом? – спросила Элли.

– Сами знаете. – Опустив глаза, девушка продолжила: – Они начали колотить в дверь. Дерево трещало. Дверь была хлипкая. Дешманское барахло, папа купил в «Икее». Или в “B&Q”? – Она улыбнулась, но улыбка дрогнула, и Кейт снова расплакалась.

– Может, тебе отдохнуть, милая? – мягко сказала Милли.

Кейт покачала головой.

– Покончим с этим. – Она подняла глаза на Элли. – И вам нужно все узнать, не так ли? – Девушка говорила очень спокойно и вдруг показалась старше. У Элли мелькнула мысль о женщине, которой Кейт станет через пару десятков лет. Потом все исчезло, и она снова стала дрожащей, травмированной девочкой.

– Рик плакал, – рассказывала она. – Он был до смерти напуган. Они могут нас учуять, вот что он твердил все время. А они могли. Ну, или услышать, мы не сидели как мышки, сами понимаете. – Добрая, дрожащая улыбка. – А потом я вспомнила о подполе. Люк в полу. Вы его видели.

– Да, видела.

– Вот, я подняла его и сказала Рику, чтоб залазил. Но он заладил, мол, они знают, что мы здесь. Они чувствуют наш запах. Я схватила его и…

– Что случилось, Кейт?

– Он сам схватил меня, и мы сцепились. Я не поняла, в чем дело. Что он вытворяет. Думала, у него истерика. Смешно. Это девушкам пристало, не так ли? А потом он залепил мне пощечину! Он залепил мне пощечину. Я… ну, я малость обалдела. – В ее голос вернулось странное хрупкое спокойствие; она говорила как благовоспитанная светская дама, обсуждающая какой-нибудь местный скандальчик за чаем и бутербродами с огурцом. – Просто обалдела. А потом он втолкнул меня в люк. – Она указала на свою руку в шине. – Вот так оно и вышло. Потом он вернул люк на место. А потом дверь распахнулась, и… – Она покачала головой. – Он спас меня, – проговорила она. – Он спас меня… – Ее лицо сморщилось.

Кейт достаточно успокоилась, чтобы рассказать остальное, а осталось не так уж много. Она слышала, как Рик кричал, но потом его крики стихли, как и крики ее родителей. Потом она лежала в темноте и холоде, казалось, целую вечность, страдая от боли в сломанной руке и слушая, как наверху бесчинствуют налетчики, громя ее дом. А потом наконец наступила тишина, лишь ветер с воем гулял по дому.

Она то теряла сознание, то приходила в себя, уверенная, что налетчики все еще подстерегают ее: они знали, что она здесь, и ждали, когда она решится вылезти. Поутру, полуживая от боли и ужаса, она приняла Элли и Берта за вернувшихся чудовищ; когда они подняли люк, она могла лишь молить о пощаде, на которую не рассчитывала.

– Вроде бы это все, – заключила Кейт. – Ничего, если я прилягу? Я ужасно устала. – Хрупкое самообладание вернулось к ней.

– Приляг, милая, приляг, – сказала Милли. – Ты умничка.

Кейт благодарно улыбнулась, легла на диван и свернулась калачиком, повернувшись к ним спиной. И почти сразу же захрапела.

– Наверняка у нее искривление носовой перегородки. – Милли закрыла дверь смотровой. – Звук такой, будто свинья поросится. Чайку?

– С удовольствием.

Они чаевничали в комнате ожидания.

– Ну? – спросила наконец Милли.

– Что «ну»?

– Что думаешь?

– О чем?

– О том, что девочка рассказала.

– А что я должна думать? Безглазые чудища с руками и ногами как… – Элли развела руками. – Посмотрела бы я на лица ребят из Мэтлока, когда они получат мое донесение.

– Это мог быть какой-то маскарад. Маски, плащи, все такое. Бедная девочка в шоке, ей больно, она только что потеряла всю семью.

– Но мы по-прежнему не знаем, кто это.

– Может, какой-то культ? Дьяволопоклонники или еще кто?

– Серьезно?

Одной из немногих вещей, в которых Милли и Элли расходились во взглядах, была религия: Элли и в лучшие времена была агностиком, а Милли, выросшая в баптистской церкви, – убежденной христианкой, пусть даже максимально приземленной и человечной. За годы дружбы они редко поднимали эту тему, и всякий раз Элли чувствовала себя неловко, осознавая, какая пропасть лежит между их убеждениями.

Милли фыркнула.

– Ну, скажи мне, кто еще на такое способен? А?

В ее словах был резон: люди верят во всякий вздор и чепуху и поступают соответственно.

– Если какие-то сектанты отлавливают людей, чтобы приносить в жертву сатане, то где они? Нет, ну я, конечно, понимаю, что если вам охота приносить в жертву коз и танцевать голышом, чтоб никто не видел, то лучше места для переезда не придумаешь, но уж мы-то новоселов наверняка бы заметили.

– А почему обязательно новоселов?

– Что?

– Послушай. – Милли наклонилась вперед, потягивая чай. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь о кучке полоумных хиппи, которые приезжают и покупают какую-нибудь развалюху. Но ведь культы не всегда такие, правильно? Иногда они находятся прямо у вас под носом, и никто не замечает, пока они что-нибудь не выкинут – вот такое, например.

Элли чуть не лопнула от смеха.

– Ты про наших, что ли, про барсолльских?

– Почему бы и нет? Подумай об этом.

Элли хотела что-то сказать, но остановилась. Тут не было ничего невозможного. За закрытыми дверями чего только ни делается – домашнее насилие, наркотики, токсичные отношения. Иногда имеются признаки, задним числом вполне очевидные, но на тот момент кажущиеся ерундой. А порою все всплывает на поверхность, когда становится уже слишком поздно. Она вспомнила один из самых вопиющих случаев, с которым ей довелось работать в Манчестере. Всего в паре улиц от нее жила семья; с отцом Элли несколько раз сталкивалась в магазине на углу, махала матери, когда та спешила с детьми в школу. Отец был вполне приятный человек – веселый, дружелюбный. Управляющий банком. И вот однажды Элли отправили к ним с проверкой, потому что родители неделю не показывались на работе, а дети – в школе.

На дворе лето[8]. Машина на подъездной дорожке. Шторы задернуты. Дверь никто не открывает. Делать нечего – Элли разбила окно во внутреннем дворике и проникла на территорию.

Сад зарос буддлеей; первый знак беды, как стало ясно потом. Уже месяц ее никто не трогал. Буддлея – сущий кошмар для садовода, если позволить ей укорениться, а они позволили. До того как разбить окно, Элли чувствовала лишь ее сладкий, медвяный аромат; от запаха, который она ощутила потом, ее чуть не вывернуло. Смрад, струившийся из разбитого окна, перекрыл благоухание.

Муженек страдал игровой зависимостью и совершал растраты, чтобы выплачивать долги. Пытаясь выгадать время, он перекидывал деньги со счета на счет, и с каждым разом ему требовался все больший выигрыш, дабы покрыть недостачи. Втайне от жены он заложил дом, но тайное вот-вот грозило стать явным. Элли даже пожалела бы его, поступи он иначе.

Никаких следов борьбы; в чашках нашли недопитое какао, сдобренное гамма-оксимасляной кислотой. Задушив жену и детей, муж лег рядом с ними и перерезал себе глотку строительным ножом.

Домик стоял в тупичке в ряду одинаковых новостроек. Чистенький, нетронутый и опрятный, лишь задернутые шторы в то утро отличали его от остальных. С тех пор Элли не могла смотреть на подобные дома, не задаваясь вопросом, что происходит за их дверьми. От этого собственная терраса девятнадцатого века была ее сердцу еще милее.

О да. За закрытыми дверями могло происходить что угодно. Курганное подворье – еще один наглядный пример.

– А как насчет Харперов? – спросила Милли. Великие умы мыслят одинаково. – Ты сама сказала, что они шизу включили.

Элли не удержалась от смеха:

Шизу включили, доктор?

Милли тоже засмеялась:

– Хорошо сказано, да?

– Воистину. – Элли наконец подавила смех. – Шизу включили, – повторила она. – Но судя по тому, что говорила Лиз… не похоже, что это они. Она все твердила: «Ночью Они придут за тобой».

– Может, имела в виду своих сыновей. Или они, ну, понимаешь, надевают свои прикиды и перестают быть самими собой. Вроде как альтер-эго. Джекилл и Хайд.

– Возможно. – Это было наиболее рациональное объяснение, однако интуиция не принимала его. Но если это не Харперы, то кто? – Эти чертовы знаки, – проговорила Элли. – Они что-то значат.

– Ну да, – закатила глаза Милли. – Это же знаки. Им положено что-то значить. – Она поджала губы. – Я скажу, с кем тебе надо поговорить.

– С кем же?

– С пастором Мэттом.

– С Мэттом Уильямсом? Зачем?

– Даже если ты не веришь в дьявола, некоторые в него верят. Ты не веришь в Бога, но люди почитают Его. Так что не обязательно верить в дьявола, чтобы верить в дьяволопоклонников, правильно?

– Ну допустим.

– Ну и?

Элли попыталась представить лицо Тома Грэма, если бы он услышал этот разговор («Слишком богатое воображение, Элли, копу только вредит!»), но не смогла. На дворе смеркалось, скоро стемнеет. А ночью верить в дьявола намного, намного легче.

Позже, сильно позже, когда Джоэль затих и задремал у нее на руках, Джесс осторожно уложила его в колыбельку и потихоньку-полегоньку отодвинула комод от двери, после каждого толчка прислушиваясь, не услышал ли кто. Открыв дверь, сняла туфли, в одних чулках прокралась на площадку и стала осторожно спускаться по лестнице.

Она знала дом, каждую его скрипучую доску, знала, куда можно ступать, а куда нельзя, если не хочешь, чтобы тебя услышали; знала, какие звуки издает ее родня и что они означают. Пол напевал – глухое немелодичное мычание безошибочно свидетельствовало, что он пьян в стельку. Стало быть, сегодня к ней уже не полезет. Остальные переговаривались, заглушая мычание Пола. Джесс на цыпочках спустилась по лестнице на следующую площадку, прислушиваясь.

– …эта сука Элли Читэм, – говорила маманя. – В каждой бочке, блядь, затычка.

– Они и до нее доберутся, – отвечал Фрэнк. – Разве нет?

– Да уж по-любасу. А коли даже и не сегодня, так завтра…

– Ух, бля, я б поглядела, – вставила Кира. – То-то она обосрется, когда Они ее схватят…

– Да, да, Кира, все верно ты говоришь. А теперь смени нахрен пластинку, Христа ради. Она блядская легашка и у всех нас вот уже где сидит, но ей все равно хана. О ней беспокоиться нечего. Я думаю о нас.

– О нас? А нам-то че стрематься? – в голосе Киры звучала паника. – Лиз, ты ж говорила, мы сделали все, что могли…

– Да сделали, сделали, тупая кляча. Все, что могли. Я беспокоюсь о завтрашнем дне. Мы отдали бы им Фаму-Как-Там-Дальше и Дэйва Мудилу Чэппла, но Элли, падла, Читэм смешала нам все карты, чего непонятного? Все, что мы теперь можем Им дать, – это клятые свиньи да овцы.

– Ну мы ж их давали раньше.

– Так то, Кирочка, было раньше. Они всю ночь резвились в Барсолле, так? Поди свинки да овечки сраные им уже приелись.

– Дык можно… – Кира осеклась. Повисло долгое молчание.

– Дык можно что, Кира Лукас? – осведомилась маманя.

– Не бери в голову.

– Выкладывай, не стесняйся.

– Да я чисто тут подумала… раз ты считаешь, что деваться некуда… всегда есть Джесс. А еще лучше – ее щенок. Один хрен он урод… да и дебил, наверное.

Последовало молчание, но отнюдь не гневное. Джесс знала тишину в этом доме не хуже, чем шум; маманя не онемела от самой идеи, она обдумывает.

Джесс взлетела наверх, уже не заботясь о том, слышно ее или нет. Даже не стала ждать, что ответит маманя, не это самое страшное. Нет, хуже всего другое: когда Джесс, забеременев, заикнулась о том, чтобы не оставлять ребенка, то от затрещины улетела на середину комнаты; а теперь, когда она прошла через все муки вынашивания и вынянчивания, у Киры повернулся язык предложить на съедение малютку Джоэля, не говоря уже о самой Джесс… и маманя над этим всерьез задумалась.

Попробуйте, ублюдки. Только, сука, попробуйте!

Оказавшись в комнате, Джесс закрыла дверь, заперла на засов и задвинула комод на место. Вспомнив еще кое-что, она выдвинула ящик и стала рыться в нем, пока не нашла то, что искала: один из патронных ножей Тони. Она открыла его и села на кровать, положив руку на колыбельку Джоэля.

На какое-то время она впала в оцепенение.

А потом чувства вернулись.

Сначала гнев.

Потом ненависть.

И наконец – медленно, нерешительно, но неуклонно, потому что ненависть прочистила Джесс мозги и впервые в жизни пробудила в ней желание сделать кому-то больно, – она начала составлять план.

Несмотря на работающий обогреватель, холод все равно проникал в салон «Лендровера», и Том Грэм был рад, что укутался потеплее. Вязаная шапчонка казалась ужасно тонкой и ни на что не годной; жаль, что Элли не забыла в машине свою кагэбэшную ушанку.

Над Верхотурой хмурилось небо, и лишь приглушенный вой ветра да шипение радиопомех нарушали тишину: сигнала не было даже здесь. Еще не наступили сумерки, но об этом нельзя было догадаться: тучи и снегопад отрезали последние лучи света. Ветер достиг уже штормовой силы, а снег валил стеной, налипая на лобовое стекло быстрее, чем дворники успевали его сметать.

Элли была права насчет Мэтлока; при одной мысли о том, что придется ехать обратно в Барсолл, у Тома вспотели ладони, а попытка добраться до Курганного подворья, промедли они достаточно, была бы равносильна подвигу камикадзе.

Они вытащили детей, и это главное. Элли и остальные. Одна дырка в ее меховой шапке – вот и весь ущерб, хотя Берт Эннейбл устроил пальбу, так что одному Богу известно, что случится, когда Харперы обратятся с жалобой к первому медику «скорой», который до них доберется.

Ладно, официально Том находился дома по состоянию здоровья, а рейд организовала Элли – со всеми вытекающими, хорошими и плохими. И все-таки он тут, на Верхотуре, с нерабочей рацией – от почтового голубя было бы больше толку! – вносит свою лепту.

Пожалуй, пора бы в самом деле завязывать. В позапрошлом году пятьдесят пять стукнуло, на пенсию наработал. Уйди он на покой прямо сейчас, платить будут меньше, но здоровье-то не купишь, верно?

Барсолл всегда был тихой гаванью. Простая жизнь. Если не считать Харперов. Только нынче они совсем распоясались. Чуть не устроили перестрелку в стиле Дикого Запада. Может, Пол Харпер варит мет? От него у людей крышу сносит. Эдак тут будет Америка – психи с пушками на каждом шагу. Нет уж, благодарю покорно. Он уйдет на пенсию и вместе с Тельмой будет жить-поживать, по возможности подальше от всего этого бедлама. Насколько это вообще возможно в наши ублюдские дни.

Что ж, он обсудит это с миссис, когда все закончится. А пока он остается копом. Может, и не из лучших (о, он знал, что о нем думает Элли, равно как и остальные: что он всего лишь калиф на час, не видящий дальше своего носа, – и возможно, они правы), но это все же его работа, а халтурить Том не привык. Сколько раз он в такую же погоду шатался по вересковым пустошам в поисках заплутавших туристов. Помогал им добраться до дому, извлекал замерзшие трупы. Сколько раз такое бывало! Каждую чертову зиму какой-нибудь бедолага окочурится… И ладно бы одни туристы, так беда не обходила стороной и местных вроде Тони Харпера. Рано или поздно они допекают, все эти смерти. Въедаются в душу. Но он не трус и не халтурщик. Он взял королевский шиллинг[9] и поставил свою подпись. Контракт, сделка, клятва – называйте как хотите.

Так что он внесет свой вклад. Поторчит здесь еще немного – и обратно в Барсолл. Поглядеть, какие игры затеет Элли на этот раз.

И поддержать ее. У него нет выбора. Она предложила ему выход, и он им воспользовался, но это был выход для трусов, и Том это знал. Он вернется и поможет как сумеет. Если им предъявят что-то за Курганное подворье, он примет это, потому что это зона его ответственности. Он возьмет все на себя, а Элли пусть принимает все похвалы и награды. Она их заслужила.

Еще пять минут, и пора в обратный путь. Он уже достаточно долго проторчал здесь, не услышав даже шепота в ответ. Еще пару раз – и шабаш.

– Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием. Мэтлок из Сьерра-четыре-пять, срочный вызов, прием.

Ничего. Только шум помех, такой же смутный и неясный, как снежная мгла.

К черту эти пять минут, хорошенького понемножку. Он повернул ключ в зажигании, и фары вспыхнули.

Впереди что-то зашевелилось.

Том не разглядел толком, что это; существо отпрянуло от света обратно в темноту, но ему показалось, что оно было худющее, с длинными-предлинными конечностями. Прямо какой-то чертов паучище.

Снег клубился и мельтешил в свете фар.

Нет. Ничегошеньки он не видел: тени и снег, выхваченные светом из мглы. Вот и все. Ему мерещатся закономерности там, где их нет. Как Элли. Слишком богатое воображение. Смех и грех. Он буквально слышал фырканье Тельмы: «Как тебя-то угораздило, Том Грэм?» И все-таки он видел силуэт в метели, на границе света и тьмы.

Один из столиков для пикника, вот и все. Только вот формы неправильной, слишком высокий и тонкий. Ладно, свет сыграл с ним злую шутку, да и снег, ложась на предметы, может исказить их очертания до неузнаваемости.

Но за столько лет Том давно запомнил, что тут, прямо перед тем местом, где сейчас стояла машина, никакого столика не было.

Ну напутал, с кем не бывает. Припарковался не там, где думал. Да и не двигалась она, эта штука. Стояла себе смирненько.

До тех пор, пока он не включил фары.

– Ну его в болото, – пробормотал Том вслух. Все равно ведь собирался назад ехать, разве нет? Ну вот, если это не знак того, что пора закругляться, то…

Он включил заднюю передачу и поднял голову, чтобы глянуть в зеркало заднего вида.

Ветер взметнул снежную завесу, явив три тощие, скрюченные фигуры на краю занесенной снегом площадки для пикника, рядом с дорогой.

Том Грэм не привык выражаться хлеще чем «черт возьми» и «ну его в болото» (если когда-то и мог ввернуть крепкое словцо, Тельма давным-давно отучила), но тут он совершенно отчетливо услышал, как произносит «Едрить твою налево», да к тому же дав позорного петуха.

Они не двигались. Так и замерли на границе света. Он вспомнил, как первая тварь, если ему не показалось – а он уже понял, что не показалось, – метнулась прочь, когда зажглись фары. Им не по нраву свет. Если быстро дать задний ход, они могут разбежаться от задних фар.

Хотя они светят не так ярко, как передние. Вдобавок свет мог просто застать первую тварь врасплох, а не испугать на самом деле.

Том посмотрел через лобовое стекло. Никаких сомнений: еще один тощий силуэт скрючился перед машиной. А уже через мгновение их стало несколько.

Рвануть задним ходом на полной скорости к дороге – вот что казалось наилучшим решением. Тем не менее он по привычке поглядел направо-налево, только чтобы увидеть, что их на самом деле больше. И те, что окружали машину с боков, находились гораздо ближе.

Том хотел переключить передачу на задний ход; в этот момент что-то ударило в «Лендровер» сзади, зазвенело битое стекло. Оглянувшись, Том увидел, что одна из задних фар потухла, тьма позади машины сгустилась, а тощие твари надвигаются.

Затем что-то ударило в переднюю часть машины, и одна из передних фар тоже погасла.

Посмотрев вперед, он увидел, как скорчившиеся тени по-паучьи зашевелились. Том переключился на задний ход, но в этот момент тонкая конечность дернулась, и третий удар пришелся по передней части «Лендровера». Снова зазвенело битое стекло, и последний луч света, рассекавший тьму перед «Лендровером», потонул в метельной круговерти. В то же мгновение орда бледных фигур хлынула со всех сторон и поглотила машину.

Когда Элли пришла в Соборную церковь, та практически пустовала: лишь несколько прихожан предпочли свет и тепло перспективе идти домой в метель. Мэтт находился наверху, в своем кабинете с видом на Колодезный тракт. Это было ей только на руку: раз уж придется обсуждать поклонение дьяволу, лучше это делать с глазу на глаз.

– Привет, Элли. – Пастор улыбнулся, напустив на себя самый дружелюбный вид, но Элли уловила в его словах отчетливое «Хосспади, ну что там еще». Пусть Милли считала, что солнце светит из задницы Мэтта Уильямса, Элли он никогда не нравился. В нем сквозила некая податливость – не столько отсутствие пламенного фанатизма, сколько духовная пустота. – Чем могу помочь?

– Хотела кое о чем спросить вас наедине.

– О. Хорошо. – Вид у Мэтта сделался еще более кислый, насколько такое было возможно. – Чашечку чая?

– Не сейчас. – Элли достала телефон. – Милли решила, что мне стоит с вами поговорить.

– О? – Он слегка оживился, вероятно увидев возможное пополнение своей паствы. – Что я могу?..

– Что вы знаете о сатанизме?

Мэтт моргнул.

– В каком смысле? – Возможно, он решил, что она хочет примкнуть к оппозиции и надеется, что у него есть их контактные данные.

Элли пролистала фотографии в своем телефоне.

– Как я уже сказала, это конфиденциально.

– Хорошо.

– На месте преступления были знаки. Какие-то символы, которые я не узнаю. Милли подумала, что они могут иметь какое-то оккультное значение.

– Хорошо. Разрешите взглянуть?

Элли показала ему знак, обнаруженный рядом с телом Тони Харпера. Мэтт нахмурился.

– Хм. Нет. Не узнаю. Белиберда какая-то.

– А как насчет этого? – Элли пролистала другие снимки до символа с фермы Беков.

– Простите. Могу посмотреть в Сети, когда интернет восстановят. У церкви есть материалы на эту тему, а некоторые из моих коллег осведомлены получше меня. – Мэтт помедлил, покусывая губу. – Знаете, кто бы мог помочь?

Кабы знала, не обратилась бы к тебе, верно, болван?

– Кто же?

– Преподобная Лоу в церкви Святого Алкмунда.

А много еще преподобных Лоу в Барсолле? Элли снова смогла удержать язык за зубами. От усталости и дневной нервотрепки она была зла как черт, но Мэтт не заслуживал, чтобы на нем срывались.

– Мэдлин Лоу?

– Да. Она прекрасно разбирается в эзотерике. Это ее хобби. Странноватое для христианки, если хотите знать мое мнение… – Мэтт кашлянул, заметив, что Элли не собирается продолжать разговор.

– Спасибо. – Она убрала телефон в карман. – Спасибо за помощь, Мэтт. Я ценю это.

– Рад был помочь. Что-нибудь слышно о Йоде и Барбаре?

– К сожалению, нет.

– Я помолюсь за них. Как Шарлотта?

– Последний раз, когда я ее видела, она спала как убитая. Милли дала ей что-то, чтобы помочь уснуть.

– «Сон, распускающий клубок заботы, купель трудов, смерть каждодневной жизни…»[10] – Мэтт вздохнул. – Извините. Это Шекспир. Театр всегда был для меня чем-то вроде страсти. Знаете, в молодости я мечтал стать актером. Пожалуй, некоторые скажут, что и эта должность в своем роде лицедейство.

Элли понятия не имела, что на это ответить, и почла за лучшее промолчать.

– Не могу решить, стоит ли мне навестить Шарлотту. Возможно, когда она поправится. А может, и сейчас. Иногда молитва помогает.

– Спросите у Милли. – Пастор он или нет, Элли знала, что подруга всегда ставит на первое место благополучие пациентов. – У вас есть телефон?

– Конечно. Но сейчас от него мало толку.

– Если она при вас проснется и начнет говорить, обязательно достаньте его и все запишите. Нам нужна любая информация, какую мы можем получить на данный момент.

Если работа в полиции чему-то и учит, так это тому, что большинство людей живут привычками; ритуалы и шаблоны обеспечивают спокойствие и постоянство в мире, где все меньше остается и того и другого. Мэдлин Лоу не была исключением: каждый день после обеда она позволяла себе небольшой перерыв в служении и, независимо от погоды, отправлялась в паб «Роща». В отличие от «Приюта усталого возчика», который пару лет назад перешел во владение сети «Столовые ложки» и теперь щеголял той же бездушной отделкой, что и другие «Ложки» по всей стране, «Роща» оставалась семейным пабом елизаветинской эпохи – по сути, самым старым зданием в Барсолле. Тяжелые дубовые брусья подпирали низкий потолок – слава богу, сейчас в пабах нельзя курить, иначе там было бы не продохнуть, – а в камине, как и в «Колоколе», трещал полешками настоящий огонь. Барменша Сэлли Купит улыбнулась и кивнула вошедшей Элли; больше никто не обратил на нее внимания. Немногочисленные посетители, в основном мужички преклонного возраста, казались почти такими же сонными, как собаки, дремавшие у их ног, – еще одна причина, по которой Элли предпочитала этот паб «Возчику». Она и сама давно подумывала завести собаку. Общение с безгранично преданным существом (не в пример иным мужикам) доставило бы ей радость, но она с утра до ночи пропадает на службе, так что бедной животинке пришлось бы постоянно тосковать в одиночестве, а это несправедливо.

У Мэдлин Лоу была та же история: незадолго до того, как она перебралась в Барсолл десять лет назад, ее муженек сделал ноги, и она не выказывала ни малейшего желания найти ему замену, даром что несколько местных мужчин проявляли к ней интерес. Впрочем, трудовой день у нее был куда более щадящим и, во всяком случае, допускал работу на дому. В углу паба находились три кабинки; Мэдлин по своему обыкновению расположилась в последней с бокалом красного вина под рукой и очками для чтения на носу, уткнувшись в мистический любовный романчик.

Это была худенькая женщина за сороковник с растрепанными черными волосами до плеч, тонким бледным лицом и дивно голубыми глазами; джинсы и толстый свитер придавали ей вид «соседской девчонки». Лишь самый внимательный взор заметил бы пасторский воротничок, выглядывавший из горловины свитера.

Седеющая черная лабрадорша по имени Шона дремала на полу рядом с ее скамьей, а джек-рассел-терьер по кличке не то Задавака, не то Забияка свернулся калачиком у нее на коленях. Мэдлин, похоже, была поглощена страданиями женщины, влюбленной в леопарда-оборотня (если верить обложке), и собаки не предупредили ее о присутствии Элли. Шона ревниво посмотрела на новоприбывшую, моргнула и снова закрыла глаза, поэтому Элли прочистила горло, и викарий Барсолла вскинула голову.

– Элли! Прости, дружок, зачиталась. В чем дело?

– Привет, Мэдлин. Да вот, надеюсь, ты мне подсобишь в одном деле.

– С удовольствием, если смогу. Садись на скамью. Ну-ка, Рубен, подвинься.

Посмотрев на скамью напротив Мэдлин, Элли обнаружила развалившегося кверху пузом бедлингтон-терьера. Он (поза не оставляла никаких сомнений в его половой принадлежности) сучил лапами по воздуху, видимо гоняя во сне кроликов, и на команду Мэдлин отозвался раза, наверное, с третьего. Песик вскочил заморгав, переместился на край скамьи, смерил взглядом севшую рядом Элли, обнюхал, потом лизнул руку и пристроил голову ей на колени.

– Ты ему понравилась, – заметила Мэдлин.

– Новенький, я смотрю?

– Ага. Взяла из приюта в Дерби. Можешь себе представить, что кто-то отказался от такого симпатяги, а? – Мэдлин загнула уголок страницы, отложила книгу и сняла очки. – Итак, чем могу помочь?

Снимая ушанку (если Мэдлин и заметила дырку от пули, то промолчала) и перчатки, Элли бросила взгляд на бокал вина и пожалела, что не заказала что-нибудь и себе, прежде чем сесть за стол. Впрочем, не стоит: она все-таки на службе.

– Полагаю, ты слыхала о недавней драме?

– Какой именно? – Мэдлин глотнула вина и криво улыбнулась. – Прости, не следовало шутить. На ум приходят три, и ни одна не смешная.

– Воскресенское подворье, «Колокол» и…

– А что только что произошло в Курганном? Да, кстати, ты в порядке?

– Жить буду.

Мэдлин перевела взгляд на шапку, и Элли тоже посмотрела. Она впервые обратила должное внимание на след от пули – опаленную черную прореху рядом с серпасто-молоткастым значком. Стены комнаты закружились перед глазами, когда все пережитое вновь навалилось на нее. Она смутно сознавала, что Мэдлин что-то говорит, слышала шаги, видела, как Сэлли Купит подходит и что-то ставит на стол. Чья-то рука коснулась ее руки.

– Элли?

Она подняла глаза. Мэдлин наклонилась вперед, нахмурившись.

– Ты в порядке?

– Я… – Элли по-прежнему сжимала ушанку в руках. Она положила ее рядом с перчатками. – Извини. Что-то меня накрыло. Старею, наверное.

– Я тебе покажу «старею», – возмутилась Мэдлин. – Ты всего на несколько лет меня старше, а мне, черт возьми, в богадельню рано еще. В любом случае вот «крэгганмор». – Она кивнула на стол, и Элли увидела бокал виски. – Извини, запамятовала, какой тебе больше нравится.

– Мэдлин, ну я же на службе! Мне нельзя…

– Тебе и на службу выходить нельзя после такого-то, однако ты здесь.

К черту. От одного бокальчика вреда не будет.

– Спасибо, – пробормотала Элли и с наслаждением пригубила виски. – В общем…

– В общем, речь идет о «драме», я правильно поняла? – Мэдлин усмехнулась. – Дай угадаю, дело в тех символах над дверью в Воскресенском?

– Ты об этом слышала?

– Здесь-то? Да ладно, слухами земля полнится. Главное, воспринимать с долей скепсиса, а то «испорченный телефон» получается. С перевернутыми крестами и хвалой Сатане.

– Так прямо и говорят?

– Ну, примерно.

– Хорошо. Я поговорила с Мэттом Уильямсом, и он направил меня к тебе.

– Клянусь, он считает меня тайной язычницей, – пробормотала Мэдлин.

– Он просто считает, что ты получше разбираешься в оккультизме, сатанизме и тому подобной ерунде.

Мэдлин возвела очи горе:

– Да ексель-моксель… Ладно, помогу, чем смогу.

Элли понизила голос.

– Ты тоже слышала о Тони Харпере?

Мэдлин кивнула. Как всегда, молва расходилась быстро.

– А слышала, что рядом с его телом тоже был странный знак?

Брови Мэдлин поползли вверх.

– Вот этого я не знала. Тот же или другой?

– Другой, но стиль тот же. Судя по всему, рисовали углем.

– Так ты хочешь, чтобы я глянула? Валяй. – Мэдлин достала блокнот и карандаш. – Никогда не знаешь, когда посетит идея для проповеди, – пояснила она. – Или когда придется набросать памятку, что пора докупить кексов.

Элли пролистала галерею изображений, пока не нашла знак над телом Тони. Нахмурившись, Мэдлин скопировала его в свой блокнот.

– Ясно-понятно, – сказала она. – Дальше?

Элли пролистала до снимков с Воскресенского подворья.

– Похоже, один и тот же символ повторяется снова и снова. Дай мне знать, если что-то еще всплывет.

Мэдлин набросала в блокноте второй символ. Постукивая ручкой по странице, она прокручивала фотографии с Воскресенского подворья и из «Колокола». Наконец положила телефон и сделала глоток вина.

– Я не узнаю ритуала, – произнесла она, – но символы знакомые.

– И чьи же они? Сатанистские?

– Финикийские.

– Чьи-чьи?

– Финикийские. Это семитский язык – собственно, это самый древний письменный алфавит из всех, что нам известны. Греческий, латинский, иврит, арабский – все эти алфавиты произошли от него.

– Семитский? Так это что, Ближний Восток?

– Изначально – да. Финикийцы были мореплавателями, торговцами и купцами, но сомневаюсь, чтобы они догребли аж до Дербишира. – Мэдлин откинулась на спинку скамьи. – Мэтт Уильямс не отличит свою задницу от локтя… Сравнение религий – это мой конек. Мне нравится обращаться к истокам – откуда что пошло, что общего у разных верований, в чем они перекликаются. Здесь, конечно, богатый выбор, потому как много языческих пережитков и суеверий. Но я люблю заглядывать и дальше. И если интересует именно религия, то лучше места, чем Ближний Восток, не найти. Извини, – Мэдлин покачала бокалом с вином, – я немного увлеклась.

– Нет, все в порядке. – Элли отхлебнула свой «крэгганмор», стараясь насладиться вкусом. – Значит, ты не видишь в них никакого смысла?

– Ну почему не вижу. Как я уже сказала, здесь несомненно совершается некий ритуал, просто мне он незнаком.

– То есть это что-то новое?

– Ну или очень-очень хорошо забытое старое, – опять усмехнулась Мэдлин. – Так что сообщи, если все окажется правдой. Может, это меня прославит, чем черт не шутит? А что до символов, я могу тебе кое-что о них рассказать.

– Давай.

– Финикийские буквы образуют алфавит, но каждая из них сама по себе также может что-то означать, вроде иероглифа. – Мэдлин постучала по второму знаку, который Элли нашла на Воскресенском подворье и в «Колоколе». – Этот, например, называется “gīml”. Полагают, что он обозначает метательную палку или посох-пращу.

– То есть… оружие? Типа, кто-то наносит удар?

– Возможно. Это соответствует древнееврейскому символу “gimel”, который, в свою очередь, связан с термином “gemul”. “Gemul” означает «заслуженная награда, воздаяние», что в зависимости от контекста может означать и наказание. Например, когда кого-то настигло возмездие, люди говорят, что он «получил по заслугам», верно? Полагаю, в нашей ситуации это следует понимать именно так.

– Значит, это месть? За что? Что могли сделать Фамуйива и Беки?

– Месть или правосудие – то есть для тех, кто его вершил, конечно. А за что, это уж тебе разбираться. Может, за то, что обе семьи не местные? Приехали в Барсолл из других краев?

– Да, но много лет назад. Таких сейчас половина деревни. – Это не слишком обнадеживало, поскольку близилась ночь. «Ты все увидишь. Сегодня ночью они придут за тобой».

– Включая и нас с тобою, – заметила Мэдлин. – Веселенькая мысль, да?

– А как насчет другого символа?

– Этого? – Викарий постучала пальцем по знаку, обнаруженному на месте гибели Тони Харпера. – Этот называется “hē”. У него два значения: «окно» и «ликование».

– То есть сперва ликуют, а потом мстят?

– Может, ликуют из-за того, что собираются отомстить? Или что смогут? А может, все дело в «окне»? Типа, окно возможностей? Не знаю.

– А как насчет иврита? Ты говорила о том, другом…

– Да иврит здесь нам не поможет. Не соответствует ивритской букве “hei”. “Hei” может быть предлогом, а если используется в качестве префикса, то означает, что высказывание является вопросом. А если это суффикс, то он означает «в направлении». Весело, да? – Мэдлин пожевала губу. – Ну, и еще приходит на ум, что “hei” иногда применяют в религиозном смысле как сокращение от “Hashem”.

– Что означает?..

– Буквально – «Имя». В иудаизме используется как способ обозначить Бога, не поминая Его всуе.

– То есть это означает либо «Бог», либо «окно», либо «йи-хаа!»?

Мэдлин подняла свой бокал.

– Добро пожаловать в мой мир.

Элли снова пролистала фотографии в телефоне.

– Меня больше беспокоит ИХ чертов мир, кем бы они ни были.

Тут дверь паба распахнулась, и кто-то окликнул Элли по имени.

– Элли Читэм. Рада видеть, что вы работаете не покладая рук.

Тельма Грэм не потрудилась закрыть за собой дверь паба; один из посетителей встал, смерил ее недовольным взглядом, который Тельма благополучно проигнорировала, и закрыл дверь.

– Я кое о чем советуюсь с преподобной Лоу, – сказала Элли, досадуя, что вынуждена оправдываться.

Тельма обратила пристальный взор на стакан виски в ее руке.

– То-то я смотрю.

Элли сказала бы ей пару ласковых, но это кончилось бы склокой, если не хуже.

– Чем могу помочь, Тельма?

– Мне просто интересно, смогу ли я когда-нибудь получить назад своего мужа. Видите ли, он нездоров, сегодня жаловался на самочувствие, но вы все равно отправили его с каким-то дурацким поручением на…

Элли прервала Тельмины разглагольствования:

– Том добровольно вызвался съездить на Верхотуру и попробовать оттуда связаться с Мэтлоком.

– И давно ли?

– А он что, до сих пор не вернулся?

Тельма театрально вздохнула.

– Если б он вернулся, я бы здесь стояла?

Элли не повелась на провокацию.

– Поеду поищу его.

Тельма принюхалась и еще раз внимательно посмотрела на ее бокал:

– Вы уверены, что можете сесть за руль?

– Абсолютно, – отрезала Элли. – Спасибо за помощь, Мэдлин.

– Не за что. Если что, обращайся.

Элли взяла телефон и взъерошила шерсть бедлингтона, вызвав у Тельмы страдальческую гримасу и громкий вздох. Мэдлин закатила глаза.

– Я видела это, преподобная Лоу, – сказала Тельма. – Мне казалось, уж вы-то, как никто другой, стремитесь соблюдать общественные приличия. Я подниму этот вопрос на следующем заседании приходского совета…

Мэдлин склонилась над джек-расселом, делая вид, что возится со спящей собакой.

– Утекай, Элли, пока не поздно, – прошептала она. – Спасайся.

Элли взяла шапку и перчатки и направилась к двери, умудряясь сохранить серьезную мину. Ей было неловко бросать Мэдлин на произвол судьбы, но она утешила себя тем, что викарий, возможно, натаскала джек-рассела по команде трахать ногу обидчика.

Элли поспешила обратно к Соборной церкви на Вышней улице. Как сумела очистила Томов БМВ от снежной корки, завела двигатель, включила дворники, потом мигалку и поехала мимо кольцевой развязки в сторону Колодезного тракта.

Большинство дорог вокруг Барсолла, даже длинные отрезки Северной дороги, не были освещены. Уличные фонари немного улучшали видимость, но как только Элли миновала последний из них, ей оставалось полагаться лишь на фары, и мир превратился в клубящийся туннель из подсвеченного снега.

Элли снизила скорость до двадцати миль в час, потом до десяти. Она не ожидала никого встретить, кроме Тома, возвращающегося на базу, чтобы попасть под раздачу мадам Слушаю-и-Повинуюсь (как он порой за глаза называл Тельму), но на дороге мог быть гололед.

От Барсолла до Верхотуры было чуть меньше мили. Колодезный тракт шел под гору, огибая склон, слева от Элли высился известняковый утес, справа находился отбойник, а за ним – отвесный обрыв. Элли забрала поближе к утесу, стараясь в него не врезаться. Попеременно сняла руки с руля, чтобы вытереть взмокшие ладони, и горько пожалела о трех глотках виски, которые пропустила в пабе.

Впереди дорога делала поворот. Там же начиналась и Верхотура, но утес больше не защищал машину от ветра, а стало быть, буран вот-вот обрушится с новой силой.

Да там не так уж и далеко, убеждала себя Элли. Совсем недалеко.

Вдруг откуда ни возьмись ее захлестнула волна боли и одиночества. Как некстати, ошеломленно подумала она. Впервые за долгие годы ей ужасно захотелось не просто оказаться дома, а чтобы рядом был кто-то, кто обнимет ее, приготовит ужин и заверит, что все-все будет хорошо. Впервые она почувствовала, что работа уже не удовлетворяет ее. Как чертовски вовремя.

В такую погоду легче легкого перевернуться на машине. Разбить ее и замерзнуть насмерть. А то и хуже. Рука Элли непроизвольно потянулась к дробовику. Вспомнились нож в руке Тони Харпера, погром в «Колоколе» и на Воскресенском подворье, а больше всего – слова Лиз Харпер: «Ты увидишь. Сегодня ночью Они придут за тобой».

Довольно. Если у нее кризис, его можно преодолеть и дома, заперев двери и накачиваясь виски. А сейчас она доедет до Верхотуры, найдет Тома, и они вдвоем вернутся в Барсолл.

Но когда она добралась до Верхотуры и медленно въехала на площадку для пикников, света не было, лишь сине-желтые клетки баттенбергской разметки[11] на борту «Лендровера» сверкнули в сиянии фар. Что-то казалось неправильным. Мгновение спустя Элли поняла, что именно: «Лендровер» был перевернут и лежал на крыше с выбитыми стеклами.

– Черт, – пробормотала она и включила фары на полную мощность. Салон перевернутой машины по-прежнему был частично погружен в темноту, но внутри не просматривалось ни Тома, ни каких-либо признаков жизни. В свете фар тоже ничего не наблюдалось.

Том всегда держал в пассажирском отсеке БМВ тяжелый полицейский фонарик – один из запасных, сохранившихся от прежнего участка; Элли взяла его и вылезла из машины, мимоходом сунув ключи в карман. В машине была установлена система “Runlock”, поэтому двигатель продолжал работать, а фары оставались включенными.

Хотя расположение Верхотуры делало ее наилучшим местом, чтобы ловить пропадающий сигнал, она принимала на себя все удары стихии, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Вздрогнув от жалящих хлопьев и ледяного холода, Элли направилась к «Лендроверу».

Снег покрыл днище машины слоем в несколько дюймов и проник в окна. Элли попыталась прикинуть, как долго она так лежит. Минут десять? Двадцать? Но если вы ранены или без сознания, этого более чем достаточно.

Она присела на корточки у задней части перевернутой машины и посветила фонариком. Не только заднее стекло, но и фары были разбиты. Элли враскорячку переместилась к пассажирскому окну и посветила фонариком в салон, но первое впечатление оказалось верным: внутри никого не было. Все стекла были высажены – не просто разбиты, а выбиты с такой тщательностью, что остались лишь тоненькие кромки стекла по краям.

– Том? – крикнула Элли, чувствуя, что все усилия тщетны. – Том!

Ответа не было. Он мог лежать всего в паре метров от нее, уже наполовину погребенный под снегом. Элли посветила фонариком по сторонам в поисках любых неровностей на белом покрове. Столики для пикников и мусорные баки были занесены снегом, но их ни с чем нельзя было спутать; то, что она искала, должно быть намного ниже, всего лишь холмик в снегу.

Она ничего не нашла. Но луч фонарика проникал не слишком-то далеко, тем более в такую метель. Придется искать дальше. Прочесать всю территорию. И как можно скорее. Что бы ни случилось с Томом, переохлаждение – это не шутки. Если он еще жив, конечно.

Нету его в живых. Ты давно это поняла. Он мертв, как и все остальные. Ради бога, посмотри, что с «лендровером». Те, кто сделал такое с машиной, тем более полицейской, никого не отпустят живым.

Его могли похитить, как Шарлотту и Дэйва. Харперы отомстили, возможно решив, что в машине Элли. Он может находиться на Курганном подворье – избитый, в синяках, но живой.

Ты в это не веришь. Как и в то, что Харперы разгромили «Колокол» и Воскресенское подворье. Это сделали те, из-за кого Лиз Харпер высрала тонну кирпичей. «Сегодня ночью Они придут за вами», помнишь? Разуй зенки, Элли. Ночь уже наступила.

Луч фонарика скользнул в метели и наткнулся на что-то бледное и сгорбленное – кто-то сидит на корточках? Но когда Элли снова направила туда луч, то никого не увидела. Обман зрения. Это не мог быть Том. Силуэт слишком тонкий.

Ладно. Думай. Держи себя в руках. Работай быстро. Будь Том жив…

Это не так, Элли, сама подумай. Признай это и убирайся отсюда.

Нет. Ничего она не знает, во всяком случае, на все сто. «Индюк тоже думал, да сдох», как говаривал старший сержант, обучавший ее, и сию премудрость Элли зарубила себе на носу. А как иначе? Он вбил ей в голову эту пословицу после того, как они посетили промзону, где троица вооруженных грабителей бросила свое авто и скрылась. Элли считала, что их давно и след простыл, так что вовсе не обязательно проверять, например, открытую дверь склада, мимо которого она проходила. Как потом выяснилось, один из преступников был ранен, заполз в эту самую дверь, где и отрубился от кровопотери. Сержант Басра не уставал напоминать Элли, как ей дьявольски повезло: будь бандит в сознании, ничем хорошим для нее дело бы не кончилось.

Так что Элли решила не думать, а действовать. Она обогнула «Лендровер» и посветила фонариком вокруг в поисках хоть каких-нибудь следов Тома.

Он мог лежать прямо здесь, в зоне для пикников. Всего в паре метров, за пределами видимости. А она бы и не узнала.

Если б работали хоть одна рация или телефон, можно было бы вызвать помощь. А так оставалось либо прочесывать местность в одиночку, либо возвращаться за подмогой в Барсолл. Но сколько времени уйдет, сколько еще Тому, раненому, возможно оглушенному, придется лежать на холоде? И самое главное, сколько он еще протянет?

Он уже мертв, Элли. Ты это знаешь. Как Йода и Барбара, как Сэлли, Грант и тот бедный мальчик, Ричард. Рик. Ричард. Нет! Не время думать о Ричарде: дело превыше всего. Как бы там ни было, он мертв, как и все они, и ты это знаешь.

Нет. Никаких предположений. Она должна…

Проверь-ка борта.

Угольный знак обнаружился на стороне водителя, поверх баттенбергской разметки на дверце. Gīml. Воздаяние. Наказание. Месть.

Наказание за что? За что, черт возьми?

Неважно, во всяком случае сейчас. Важно, что ты поняла: Тому Грэму уже не помочь. Сейчас самое главное – вернуть свою задницу в Барсолл.

На миг ее охватило смятение: навалились разом бремя ответственности, страх перед Тельмой Грэм и отчаянное желание перевалить весь этот головняк на кого-то другого. Следом пришло понимание, что: а) именно так всегда и поступал Том, и б) никто за нее работать не будет.

Если происходит именно то, чем грозила Лиз Харпер (а уверенность в этом лежала на сердце камнем), то сейчас самое главное – вернуться в деревню и предупредить жителей. При всех своих недостатках Том был полицейским: он бы все понял.

Элли ползком забралась в перевернутый «Лендровер»; там оставалось необходимое снаряжение. Первым делом она подумала о рации, хотя от нее и не было толку. Рация покоилась на перевернутом потолке. Корпус был расколот и смят в лепешку, электронная начинка извлечена и разбита с той же злобной, методичной тщательностью, какую Элли отметила на кухне у Беков.

Остальное снаряжение лежало в багажнике: дорожные знаки и конусы, огнетушитель, спасательный круг. Нераспечатанная коробка с припасами на случай чрезвычайных ситуаций: фольгированные одеяла, энергетические батончики, коробка с сигнальными шашками. Элли вытащила все это из машины и обернулась, внезапно уверившись, что за ее спиной кто-то стоит.

Никого. Лишь заснеженная земля, освещенная фарами, да снежинки пляшут на свету.

Снова возник вопрос: а вдруг Том лежит в паре метров, просто вне поля зрения? Если она ошиблась и завтра найдут его замерзший труп, ей придется столкнуться с последствиями и жить с чувством вины.

Элли сделала шаг к БМВ и остановилась.

Там, в метели, что-то было.

Оно было тонким и узким – мглистая серая тень, едва различимая в свете фар. Оно стояло неподвижно, то проступая, то растворяясь в белой круговерти. Элли показалось, что у этой фигуры очень длинные руки и ноги и что вокруг нее полощется какая-то ткань; вспомнился силуэт, попавшийся на глаза пару минут назад. Элли посветила фонариком в его сторону, и силуэт снова погрузился во мрак, пропав из виду.

По спине поползли мурашки. Фонарик дрожал в руке, луч ходил ходуном. Обернувшись, Элли увидела еще несколько тонких фигур. Они цепочкой тянулись через площадку для пикников и исчезали за разбитым «Лендровером». Вторая шеренга выстроилась от перевернутой машины до самого БМВ, огибая его сзади. Стоило лучу фонарика коснуться их, они вновь отпрянули из виду, но едва он скользнул дальше, как размытые фигуры, перебирая костлявыми конечностями, вернулись на исходные позиции, отрезав Элли путь к дороге.

Если бы только она могла добраться до машины! Двигатель включен, так что захлопни дверцу, переключи передачу – и по газам. Наблюдатели, эти тощие твари (люди, они должны быть людьми, не так ли?), несомненно разбегутся с пути мчащейся машины.

Дробовик тоже в машине. В машине, а не в руках.

Три секунды, чтобы добраться до машины. Еще две, если повезет – Элли нащупала ключи, – чтобы закрыть и заблокировать двери, хотя Тома они не больно-то защитили. А потом дать задний ход. Как быстро могут двигаться наблюдатели? Что они могут сделать?

Несмотря на холод, по спине Элли ручьями струился пот.

Ты все узнаешь на собственной шкуре, если будешь и дальше стоять столбом. Действуй.

Элли шагнула к машине. И тогда бледные твари набросились.

Что-то пронеслось буквально в дюйме от ее лица, и Элли рефлекторно сделала шаг назад. В следующий миг другой предмет огрел ее по запястью; она взвизгнула, разжав руку, и фонарик упал в снег.

В ответ на ее крик посыпался град снарядов; Элли вскинула руки, защищая лицо. Еще один снаряд угодил в оброненный фонарик. Со стороны кузова БМВ раздался треск, за ним еще и еще.

Элли подобрала один из упавших снарядов; он был белым, твердым и обжигающе ледяным даже сквозь перчатки. Снег, спрессованный в лед.

Мигалка разлетелась вдребезги, ее синий свет погас. Элли пригнулась; ни одна из самодельных градин не попала в нее, но две стукнули по корпусу фонарика. Еще больше угодило в БМВ; треснула фара. Но сами наблюдатели не приближались, хотя их было десятка два против одной Элли.

Снова зазвенело бьющееся стекло, и фонарик потух. Серые силуэты разом приблизились – то ли шагнули вперед, то ли просто наклонились. Этого Элли хватило, чтобы уловить связь: и «Колокол», и Воскресенское подворье были обесточены, и Кэтлин утверждала, что чудовища ворвались в дом именно после того, как погас свет.

Чудовища. Услышав их описание, Элли не знала, чему верить, но оно уже не казалось столь фантастичным. Она по-прежнему не могла толком разглядеть их в метели, тем более что они держались в темноте, но смутные силуэты казались слишком долговязыми для людей.

Зазвенело разбившееся стекло. Одна из задних фар.

Костюмы, убеждала себя Элли. Маски. Сектанты, как и говорила Милли: языческий культ, сохранившийся до наших дней или заново возрожденный, возможно, Харперами или каким-то неизвестным отшельничьим кланом. Звучало нелепо, но какое еще может быть объяснение?

Сейчас это совершенно все равно. Кем или чем бы они ни были, ее первейшая задача – спастись.

Разбилась и погасла очередная фара. По снегу слева разлилась тьма, и сидящие на корточках фигуры зашевелились – быстрые, юркие, точно пауки-великаны. Их внимание, казалось, было приковано не к Элли, а к самому свету. По крайней мере пока… Как только он погаснет, все может измениться.

Тогда садись в машину и поехали.

Элли двинулась вперед, под ногами захрупал снег. Головы существ дружно повернулись в ее сторону.

До БМВ всего метра три. Но что случится, как только она сдвинется с места? Почему они избегают света? Он для них вреден? Или это часть ритуала – погасить его перед атакой? Во втором случае для них наверняка важнее остановить Элли, чем неукоснительно соблюдать религиозный обряд.

В задней части БМВ разбилось очередное стекло. Осталась одна фара; когда и она кокнется, они нападут.

И тут Элли вспомнила. Присев рядом с коробкой, захваченной из «Лендровера», она сорвала крышку. Головы тварей дернулись на звук, и Элли замерла. Но градины продолжали рикошетить от БМВ, разбивая все больше стекол.

Если оставшаяся фара вылетит – ей конец. Элли потянулась к коробке, выхватила сигнальную шашку и принялась возиться с бумажной оберткой. Пальцы в перчатках были толстыми и неуклюжими. Элли стянула одну из них зубами и разорвала бумагу, обнажив картонный колпачок.

Звонко треснуло стекло, но свет никуда не делся. Возможно, снаряды бьют окна или раскалывают стеклянный колпак фонаря.

Но это недолго. У них осталась всего одна мишень.

Элли сдернула колпачок. На одном конце находился металлический боек, удар по которому должен запалить шашку. Все равно как чиркнуть спичкой. Должен-то должен, однако зависит от срока хранения. Сколько лет уже этим шашкам? А у нее ни зажигалки, ни спичек…

Но со второго удара шашка вспыхнула, рассыпая искры в дыму. Ряды существ дрогнули, когда красные отблески разлились по снегу, и Элли метнула шашку. Та зашипела, ударившись оземь, но продолжала извергать дым и свет. Развернув длинные паучьи ноги, тонкие серые фигуры прянули назад.

Мимо Элли пролетел ледяной снаряд, еще один отскочил от борта БМВ, но большинство посыпались туда, где упала шашка, взметнув клубы снега. Элли схватила еще одну шашку: ко второму разу она наловчилась, и шашка запылала с первого удара колпачком. Элли подхватила левой рукой коробку под днище, подняла шашку правой и побежала к машине.

Фигуры слева от нее попятились. Шеренга справа раскачивалась взад-вперед: твари не хотели подпустить Элли к машине, но отшатывались от света. Подбежав к БМВ, она замешкалась, пытаясь освободить руку, чтобы открыть дверцу. Послышалось шуршание, и Элли краем глаза увидела, что существа спешат к ней.

Развернувшись, она выставила перед собой сигнальную шашку. Двое существ уже надвигались; одно резко отвернулось, другое отпрянуло. Элли разглядела конечности почти в ее рост длиной, серые истощенные тела, окутанные полупрозрачной белесой тканью, и полускрытые ею морды, безглазые и клыкастые. Когда твари отступили, она запустила в них шашкой, а сама рывком распахнула дверцу.

Заползая на сиденье, она запихнула коробку в пассажирскую нишу для ног и тут же развернулась, чтобы захлопнуть дверцу. В салон ворвалась рука, длиннющие пальцы вцепились Элли в запястье. Они могли быть такими длинными из-за каких-то насадок, но рука казалась невозможно, невероятно тонкой. А еще невероятно сильной, но именно тонкость в первую очередь бросалась в глаза: немыслимо, чтобы такая рука принадлежала человеку. Белесая полупрозрачная ткань висела на ней складками.

Элли нашаривала дверцу. Дверную ручку. Пожалуйста, только бы найти ручку! Наконец пальцы сомкнулись на ней, и Элли рванула дверцу на себя, врезав по тонкому, как палка, запястью – раз, другой. Рука разжалась – без крика, без стона – и отдернулась. Третий удар защемил пальцы. Они торчали из щели между дверью и косяком – тонкие белые веточки. Затем они дернулись и утянулись в щель. Машину тряхнуло, дверца распахнулась.

Элли снова захлопнула ее. Вырванный кусок белесой ткани повис в щели. Ключи. Ключи. В любой момент начнется следующая атака. Сигнальные шашки отвлекали их, но разбить единственную фару легче легкого, а без нее придется ехать вслепую, пока твари будут спокойно рассекать сквозь метель.

Пассажирское окно взорвалось ливнем осколков, пробитое градиной. Элли всадила ключ в замок зажигания, завела мотор и перевела БМВ на задний ход. Машина покатилась назад и во что-то врезалась: Элли увидела, как бледное пятно отлетело в метельную тьму, молотя конечностями. И опять ни крика, ни стона. Абсолютное безмолвие.

Элли вывела машину на дорогу, включила переднюю передачу и вдавила педаль газа в пол. Машина рванулась вперед; снег кружился, мелькая в свете единственной фары. Элли перестроилась в правый ряд, двигаясь по встречке; лучше врезаться в утес, чем резко свернуть влево и вылететь за ограждение.

Впереди что-то мелькнуло в свете фары. Что-то бледное и проворное. Один из них.

Как быстро она едет? Элли не смела даже взглянуть на спидометр: во всяком случае, быстрее, чем когда-либо, вопреки безопасности. Тем не менее она все равно прибавила скорости, нащупала ремень и пристегнулась. Шапка сползла на глаза, и Элли скинула ее на пол.

Она должна сосредоточиться на дороге. Должна вернуться в Барсолл. Предупредить там всех. Включив свет, они будут в безопасности. Не поразбивают же эти твари все лампы. Разве только отключится электричество…

И думать не смей. Ты, главное, вернись. Веди машину. Следи за дорогой. Но она не удержалась: глянула в зеркало заднего вида и обнаружила, что твари по-прежнему висят на хвосте. Краем глаза она видела, как они мчатся по дороге в погоне за машиной.

И они догоняли.

Дробовик лежал на заднем сиденье, но Элли с тем же успехом могла оставить его дома, все больше проку. Мысль рассмешила ее, и Элли расхохоталась визгливым дрожащим смехом, столь истеричным, столь непохожим на ее обычный смех, что сразу же осеклась.

Ну ведь в самом деле глупость. Что прикажете делать, палить одной рукой в собственное заднее стекло (скорее, в заднее стекло Тельмы Грэм, и разве Элли не придется за него отвечать, когда или если она вернется?), а другой рулить вслепую? С тем же успехом можно засунуть ствол в рот и спустить курок: и быстрее, и проще.

Существа неслись быстро, невероятно быстро. Сколько она уже проехала? Поворот, где он? Дорога будто удлинилась с тех пор, как Элли в последний раз спускалась по ней. Если пропустить поворот, если гнать слишком быстро и не успеть свернуть, то машина пролетит сквозь отбойник, как сквозь бумагу. Впрочем, лучше разбиться (при условии, что сразу насмерть), чем угодить в лапы к этим тварям – от одного их вида, от одной мысли о них по всему телу ползли мурашки.

Она представила себя застрявшей в разбитой машине – беспомощную, возможно парализованную, а твари приближаются к ней и раздирают металл, чтобы добраться до нее, словно дети, разворачивающие подарок. Картина была столь же красочной, сколь и ужасающей. И некому тогда будет предостеречь барсолльцев. Кто-то должен это сделать, а кроме нее некому. Она полицейский, напоминала себе Элли. Она присягу давала. «Я буду, насколько это в моих силах, поддерживать и сохранять мир и предотвращать все преступления против личности и имущества…» Уже хотя бы поэтому она должна вернуться.

А еще должна следить за дорогой и хоть ненадолго забыть о тварях. Нельзя пропустить поворот, иначе он прикончит ее так же наверняка, как прикончили бы они.

Элли стиснула зубы и чуть приподняла ногу с педали газа, снижая скорость. Она не смотрела в зеркало заднего вида на тех, кто мог догонять машину, – не могла, не должна была. Она наклонилась вперед, щурясь сквозь ветровое стекло.

Они приближались – и в любой момент могли наброситься…

Внезапно ветер притих, совсем немного, но этого хватило. Машина достигла поворота, где утес частично защищал ее от порывов. Видимость сразу улучшилась, и Элли увидела, что отбойник несется ей навстречу.

Она вывернула руль вправо, и БМВ занесло; на какой-то безумный, пугающий миг ей показалось, что задняя часть машины развернется слишком далеко влево, пробьет ограждение – и она слетит со склона. Вместо этого БМВ чиркнул по отбойнику бортом, и его развернуло вправо. Левое крыло машины врезалось в ограждение. Оно прогнулось, однако выдержало. Но тут раздался треск бьющегося стекла, и уцелевшая фара погасла.

А следом заглох и двигатель.

Блядство.

Элли рванулась через заднее сиденье за дробовиком, вытащила его и бросила на пассажирское кресло, другой рукой поворачивая ключ в замке зажигания. Наш пострел везде поспел!

Двигатель заработал, и она дала задний ход.

БМВ врезался во что-то твердое, но податливое, отшвырнул назад. Элли переключилась на переднюю передачу, и в тот же миг водительское окно разлетелось вдребезги.

Элли откачнулась, спасаясь от осколков. Когда снова выпрямилась, огромный белый паук распростер лапы прямо перед ее лицом, метнулся вперед и вцепился ей в голову.

Элли поняла, что визжит. Одной рукой она вывернула руль вправо, разворачивая машину подальше от обрыва, а другой потянулась через пассажирское сиденье в поисках дробовика. Нащупав предохранитель, щелкнула им. Теперь скорее ухватиться за рукоятку. В патроннике есть патрон – хватит неосторожного толчка, чтобы ружье выстрелило. Ни зги не видно. Того гляди разобьешься.

Дробовик был длинным и громоздким, но Элли удалось вслепую просунуть ствол в разбитое окно. Он уперся во что-то твердое, и она вспомнила, как несколько часов назад вдавила его в живот Лиз Харпер. «Я тебя пополам разорву», – пригрозила она тогда. А Лиз в ответ пообещала: «Сегодня ночью Они придут за тобой. За всеми вами».

Элли нажала на спуск. В салоне грянуло так, будто у нее над головой ударили парой медных тарелок. Тоненькое «ииииииииииии» вонзилось в уши; она ощущала гул мотора, посылающего вибрации сквозь машину и ее тело, но не слышала его – вообще ничего не слышала, кроме этого истошного писка. Зато хватка на ее лице разжалась, позволив снова дышать и видеть. Элли повернула руль влево, чтобы не врезаться в утес, потом вправо, избегая отбойника; бросила ружье на колени, перехватила руль второй рукой и, невзирая на темноту, дала по газам.

Несколько ужасных мгновений она мчалась в кромешной темноте; лишь благодаря тому, что ветер поутих и метель ослабла, Элли хоть смутно могла различить, что происходит вокруг. Но вот она преодолела крутой поворот до конца – здесь должна быть шутка про «вот-это-поворот», – и впереди возникли огни Барсолла. Дальше уже по прямой.

Элли прибавила скорости. Краем глаза она увидела бледный силуэт, который мчался рядом с БМВ, словно истощенный облезлый пес. Оборзевшая борзая из Преисподней. Он повернулся к ней; ее первым порывом было свернуть от него подальше, то есть влево, но так недолго проломить ограждение и загреметь с обрыва, хрен вам.

А кроме того, эта тварь – и она, и ее собратья – в ответе за Тома. А еще за Йоду и Барбару, за Гранта и Сэлли Бек. И да, даже за Тони Харпера, который при всех своих недостатках не заслуживал околеть в снегу, как собака. Так что Элли свернула вправо, твари навстречу, и наподдала ее бортом. Машина содрогнулась от удара, даром что с виду этот доходяга казался легоньким, как перышко. Сквозь писк в ушах пробился гулкий стук. Если тварь и вскрикнула, отлетая, то Элли этого не услышала. Существо кануло в метель, и больше Элли его не видела.

БМВ занесло влево, к отбойнику. Вопреки инстинкту, Элли повела машину юзом, потом снова вправо. Визгливый скрежет полоснул по ушам, и она увидела сноп искр, которые крыло внедорожника высекло из ограждения. Затем БМВ, вильнув, вернулся на середину дороги. Скорость падала. Мотор глохнет. Мотор глохнет!

Без паники, мать твою. Держи себя в руках. Не разгоняйся слишком резко, не то зальешь двигатель, и он в самом деле заглохнет. Вот так. А теперь газуй. Не оглядывайся.

БМВ рванул вперед.

Что-то ударило в борт, и машина вильнула. С трудом восстановив управление, Элли еще прибавила газу. Огни мерцали прямо впереди, но какого черта они не становятся ближе?

Что-то царапнуло водительское окно в дюйме от ее головы. Не смотри. Нельзя смотреть.

Стекло треснуло прямо над ухом.

Нельзя смотреть. На дорогу гляди. На свет. Эти гады его не любят. Бегут как черти от ладана.

А может, темнота для них просто предпочтительнее. Может, когда припрет, они и света не побоятся.

Но она вот-вот окажется на Вышней улице. Среди людей. Она будет не одна.

Как и тварь, прицепившаяся к машине.

Окно взорвалось внутрь. Элли вздрогнула, когда стеклянное крошево осыпало щеку, словно кристаллики льда. Что-то вцепилось в лицо и волосы.

Заорав благим матом – не от ужаса, или, во всяком случае, не столько от ужаса, сколько от ярости, – Элли вывернула руль вправо, готовая к столкновению. БМВ впечатался бортом в склон; дробовик слетел с колен, угодив точнехонько в нишу для ног – Элли снова вздрогнула, но он так и не выстрелил, – и тонкие пальцы на ее лице обмякли.

Двигатель зачихал и сдох.

Она повернула ключ в зажигании. Двигатель кашлял и стонал. Огни были не так уж и далеко, но по-прежнему далековато. Может, грохот услышали в Барсолле? Да что толку, если и услышали?

Двигатель снова закашлял и застонал. На кузов БМВ обрушились глухие удары. Элли услышала скрежет металла. Твари стучали и ломились. Они облепили машину и терзали ее, пытаясь разодрать на части.

Мотор завелся, и Элли снова нажала на газ. БМВ рванулся, но с большим трудом, облепленный тварями. Элли вильнула справа налево и обратно; один из непрошеных пассажиров сорвался. БМВ набирал скорость. Свалилась еще одна тварь, и автомобиль стрелой полетел вперед. Еще одно существо по-прежнему висело на правом крыле, отчего машина кренилась набок. Первый нападающий, которого Элли раздавила. Даже мертвый, он не отпускал. Она рискнула наконец оглянуться. Его голова безвольно моталась за окном. Внезапно она поднялась и повернулась к Элли. На безобразной морде не было глаз, только зубы, длинные, желтые, как у крысы.

– Да сдохни, блин, уже! – взвизгнула Элли и на скорости рванула вправо, проехавшись бортом по склону. Тварь вскинулась, замотала башкой, а потом начала сползать. Оттолкнувшись от утеса, Элли изо всех сил вдавила педаль газа в пол. БМВ снова ринулся вперед, а бледная поганка наконец свалилась.

Но теперь ее преследовали другие. Еще один поравнялся с машиной… а нет, этих ублюдков двое. Они норовили подобраться поближе, но Элли не отрывала глаз от огней впереди и всем весом давила несчастную педаль газа. Гололед или какое-нибудь неожиданное препятствие в расчет больше не принимались.

Мотор БМВ глухо застучал.

– Нет! – вскричала Элли. – Не смей, сволочь, не смей, не смей!

Она рискнула глянуть в зеркало заднего вида. Раздавленная белая гадина распласталась на дороге. Мимо нее пронеслись еще несколько бледных фигур. Во всяком случае, одного скинула, а другой подох. Но пока Элли смотрела, существо зашевелилось и снова поднялось на четвереньки.

Мотор поперхнулся, завелся и опять застучал. На последнем издыхании. Того гляди накроется…

Справа от нее из мглы вынырнул белый указатель: «Добро пожаловать в Барсолл». Хохоча на грани истерики, Элли изо всех сил ударила по клаксону. Под его истошный вой она влетела в теплое сияние первого из уличных фонарей Барсолла.

Двигатель заглох – ирония судьбы! – как раз в тот момент, когда она проезжала мимо собственного дома. Вместо того, чтоб остановиться, БМВ по инерции понесся дальше, по направлению к перекрестку и военному мемориалу. Элли изо всех сил давила на клаксон, одновременно топча тормоз и выжимая сцепление.

Машина въехала на мемориальный постамент и преодолела первые две или три круговые ступени у подножия стелы. Приподнялась еще немного, словно пытаясь забраться повыше, потом с тяжелым вздохом умирающей гидравлики подалась назад и наконец-то остановилась.

Наступил момент блаженного спокойствия, когда Элли слышала только шипение и тиканье остывающего мотора. Потом, вспомнив о тварях, она распахнула дверцу, выхватила дробовик из салона и на слабых, подкашивающихся ногах заковыляла вперед, чуть не свалившись с неровных ступеней.

К машине бежали люди. Милли, где же ты?

Кто-то окликнул ее по имени, но Элли лишь отмахнулась, устремив взгляд вдоль Вышней улицы. Она приподняла дробовик, положив руку на затвор, чтобы дослать в патронник еще один бесполезный патрон. Именно бесполезный: она видела, какое воздействие произвел заряд на одного из нападавших. Никакого, ноль, ни хрена. А ведь их там целая армия. Ну ладно, не армия, это уж перебор. Придерживайся фактов, Элли: что ты видела? А видела она не меньше дюжины и не больше двадцати тварей. Впрочем, если ни картечь, ни удар машиной их не берут, двадцати за глаза хватит.

Дальше по дороге, на границе света уличных фонарей, обнаружилось скопище бледных пятен. Они не двигались; замерли и наблюдали. Выжидали. Рассчитывали. А потом зашевелились и исчезли в темноте.

– Элли? – Стоящий рядом Вазончик опасливо косился на дробовик. – Элли, ты в порядке?

– Лучше не бывает, Энди, – процедила она сквозь зубы. Они выбивали чечетку. Элли кое-что вспомнила. Поставив дробовик на предохранитель, она положила его в багажник, после чего полезла в машину. Чья-то рука вцепилась в куртку, но Элли стряхнула ее.

Она пошарила в кармане в поисках пакетика для улик; когда извлекла один, на пол выпали еще несколько. Вообще-то следовало надеть латексные перчатки на обе руки, а не полицейскую на одну – вторую она сняла, чтобы сорвать колпачок с сигнальной шашки. Ладно, к черту. Хрен пойми, что тут происходит, но одно можно сказать совершенно точно: дежурство выдалось не обычное.

Лоскут белесой ткани так и висел в щели между пассажирской дверцей и рамой. Элли взяла его двумя пальцами в перчатке, не желая прикасаться голой рукой, и открыла дверцу, чтобы высвободить. Ее пробила дрожь: запоздалая реакция, шок. Мало ей было веселухи в Курганном подворье.

Выбравшись из салона, Элли покачнулась и присела на ступеньки мемориала. Вазончик глядел на нее сверху вниз. Были и другие знакомые лица: пастор Мэтт, Робинсоны, Крис Брейлсфорд. Сквозь толпу протиснулся Ноэль.

– Элли?

– Дай минуту, – проговорила она. – Улики. – Пакетик никак не хотел открываться. – Черт.

Ноэль присел рядом.

– Дай я. – Он осторожно забрал у нее пакетик, открыл и держал, пока она опускала внутрь клочок материи. – Это что за хрень?

– Улика. – Элли сунула пакетик в карман и застегнула молнию. – Что за хрень – не знаю, но они были покрыты ею.

– Они?

Она указала на машину. Что-то красное блеснуло на водительском сиденье: значок с серпом и молотом на ушанке. Элли выхватила шапку из салона и крепко сжала, прежде чем та успела выскользнуть из дрожащих пальцев.

– Пропустите. Да пропустите же! – Сквозь толпу пробилась Тельма Грэм. – Ради всего святого, что с моей машиной?

Нахер мужа, что с машиной? Элли не смогла сдержать истерический хохоток, чем еще больше возмутила Тельму.

– Вы что, напились? – осведомилась она. – Она же лыка не вяжет! Я сегодня видела ее в пабе, она пьянствовала.

– Бросьте, Тельма, – сказал Ноэль.

– О, не сомневаюсь, вы бы рады заткнуть мне рот, вы с дружками все тут заодно, да? Знаю я, что вы думаете о Томе, как вы его полощете у него за спиной… – Тельма осеклась, наконец вспомнив о супруге. – А кстати, где он? Элли Читэм, где мой чертов муж?

– Он погиб! – Элли не собиралась кричать, но из-за пережитого потрясения ей было трудно найти слова, а когда наконец удалось, она чуть не ударилась в рев. – Я добралась до Верхотуры, его машина была разбита, а его самого и след простыл. А потом…

– С чего ты взяла, что он погиб, раз его там не было? Надо было проверить, это же твоя работа…

– Я сама еле ноги унесла! – огрызнулась Элли. – Полюбуйся. – Она указала на БМВ.

Тельма принюхалась.

– Закусывать надо, – изрекла она.

Элли чуть на нее не кинулась, спасибо Ноэль удержал рукой за плечи.

– Довольно, – сказал он. – Я отведу ее к Милли. Элли, идти сможешь?

– Думаю, да. – Она встала. Ноги подкосились. – А может быть, и нет.

– Возьмем мою машину.

– Подожди. – Она указала в салон БМВ, на коробку, которую забрала из «Лендровера». – Прихвати это.

– Хорошо.

Он взял коробку под мышку и повел Элли сквозь толпу. Тельма преградила дорогу. Ноэль попытался обойти ее, но она снова заступила им путь. Джули Робинсон, поймав ее за локоть, что-то проговорила, и Тельма посторонилась. Что ей сказала Джули? Она на стороне Элли или нет?

Не время заморачиваться. Когда они с Ноэлем выбрались из толпы, Элли тронула его за руку и обернулась.

– Всем разойтись по домам, – произнесла она. – На улицу ни ногой. Заприте двери. Закройте ставни на засов. И главное: что бы вы ни делали, не вздумайте гасить свет.

– Наркотики, – донесся до нее голос Тельмы, но Элли решила не обращать внимания. На нее напал такой колотун, что она едва держалась на ногах и буквально повалилась в машину Ноэля. Он помог ей втянуть ноги, сел за руль и поехал на Падубовый ряд.

Несмотря на указания, Элли увидела огни, следующие за ними по Падубовому ряду, пока Ноэль помогал ей вылезти из машины у входа в хирургию. Поднимаясь с его помощью на крыльцо, она услышала голос Тельмы Грэм. Хлопали дверцы машин. Милли открыла дверь и ахнула.

– Что за херня?

– Долго рассказывать, – буркнула Элли.

– Осторожно, – добавил Ноэль. – У нас на хвосте толпа с вилами.

– Заебись. Веди ее в приемную.

У Элли скрутило живот. Она кинулась в туалет, захлопнув за собой дверь. Проблевавшись, вымыла руки холодной водой и сполоснула лицо.

В дверь забарабанили кулаки. Они ворвались. Сейчас набросятся. Нет, это стучат не в дверь уборной. Это где-то дальше. В дверь хирургии.

– Где она? – выкрикнул кто-то. Элли узнала голос. – Нам нужно поговорить с ней, немедленно! Я хочу знать, что она сделала с моим мужем!

Тельма, стервозина. Кто же еще. Гнев пробился сквозь оцепенение и усталость, придав сил. Спустив воду, Элли вернулась в приемную, жестом велела Милли отойти от двери и распахнула ее настежь.

– Тельма, какого хрена вы здесь забыли?

Тельма попятилась.

– Я хочу знать, что случилось с Томом.

– Я вам уже сказала.

– Правду!

Элли стоило больших трудов говорить спокойно.

– Я добралась до Верхотуры. Машина была разбита. Тома в ней не было.

– Так вы даже не искали его? – Тельма обернулась к толпе. – Она была в пабе, напиваясь с викарием! Пьянствовала!

– Ноэль?

Он уже стоял рядом.

– Элли?

– Коробка в машине. Там есть алкотестер. Я проведу тест прямо сейчас.

– Вы пили, – твердила Тельма.

– Стаканчик виски, Тельма. Да и тот едва пригубила, пока вы не заявились. После того, что случилось в Курганном, имела право.

– Ай, у тебя на все готов ответ, – заявила Тельма. – Я жена полицейского, думаешь, я не знаю, как обманывают алкотестер?

– Слушай, Тельма, – вмешалась Милли, – втяни уже язык в жопу.

– Мой муж пропал без вести. Ты меня не заткнешь.

Элли решила не обращать на Тельму внимания. Этой дамочке что в лоб, что по лбу. А Элли – сотрудник полиции, облеченный властью, и должна ее отстаивать. Она посмотрела мимо Тельмы на толпу.

– Сержант Грэм добровольно вызвался съездить на Верхотуру и наладить связь с Мэтлоком. Когда он не вернулся, я отправилась на разведку. Машина лежала на площадке для пикников, перевернутая. Стекла разбиты. Никаких следов сержанта. Не исключено, что он все еще там – видимость была очень плохой.

– Вы даже не выполнили свою чертову работу… – снова заладила Тельма.

– На меня напали. Кто или что, я так и не поняла.

– Как это «не поняла»? Кто или что? О чем вы говорите?

– Нападавших было несколько. Судя по их поведению, я подозреваю, что они ответственны за недавние инциденты на Воскресенском подворье и в «Колоколе». – И за гибель Тони Харпера, подумала Элли. – По какой-то причине они избегают освещенных мест. На ферме и в пабе они отключили электричество и пытались разбить фары на машине. В деревню они за мной не последовали, так что, пока горят фонари, все должно быть в порядке. Мне нужны добровольцы, которые будут следить за периметром деревни – я имею в виду границы тех участков, где есть уличное освещение. Всем остальным лучше всего оставаться дома и не выключать свет.

– Смешно, – фыркнула Тельма, и Элли, к великому огорчению, заметила, что несколько лиц в толпе исполнены сомнения.

– Я соберу добровольцев, – сказал Ноэль, отдавая Милли ушанку. – А ты займись Элли.

– Иди-иди, Джонс, – сказала Милли и вытолкала его на улицу. Закрыв дверь, она провела подругу в приемную.

– Ну что, давай посмотрим.

Элли сняла куртку и бронежилет. На пол посыпалось битое стекло.

– Черт.

– С этим после разберемся.

– Милли, подожди, там…

– Завали, – отрезала Милли, светя ей в глаза фонариком. – Ну? – спросила она наконец, не обнаружив ничего серьезнее пары крошечных порезов, которых Элли даже не заметила.

Она рассказала о случившемся во всех подробностях. Милли вздрогнула и коснулась золотого крестика на груди.

– Возможно, Судный день настал.

– Милли.

– Элли, я понимаю, что ты неверующая, но… брось, ты же не хочешь сказать, что такая хрень в порядке вещей?

– Хрень – это одно, а Армагеддон – совсем другое. – Элли вспомнила про пакетик с уликой. – Вот.

Милли подняла его к свету, скривившись.

– Что это за пакость?

– Вот и я хочу знать. Они это носили. Заворачивались, как мумии или типа того.

Милли прикусила губу.

– Сделаю что смогу, но ты же знаешь, что я не криминалист.

Элли последовала за ней в смотровую. Шарлотта спала на диване.

– Дрыхнет без задних ног, бедняжка. – Милли взяла металлическую подставку. – Наверное, оно и к лучшему. – Надев латексные перчатки, она взяла пинцетом белесую ткань и расправила ее. – Странно. – Она взяла лоскут в руки и подняла на свет. – О господи, – наконец произнесла она. – Боже мой.

Она вернула ткань в пакетик и сняла перчатки.

– Что это?

Милли жестом пригласила Элли обратно в приемную.

– Боже, убила бы за сигарету.

– А еще врач.

– Не делай вид, что тебе самой никогда ничего не хочется. И я не имею в виду тело Джонса. – Милли молитвенно сложила ладошки. – Это кожа.

– Что?

– Думаю, это верхний слой, эпидермис. По-видимому, ее чем-то обработали, например консервантом. Чтобы была крепче.

– Под кожей ты подразумеваешь…

Милли слегка потряхивало.

– Я не на сто процентов уверена, так, на глазок, не определишь, но… да, боюсь, она человеческая.

Элли обмякла в кресле.

– Если б только мне удалось связаться с Мэтлоком…

Милли снова прикусила губу.

– Что?

– Не знаю. – Она опять коснулась крестика. – Просто подумала, что у них могут быть свои проблемы.

– В смысле?

– Почему дороги не расчищены, Эль? В такую погоду по Северной дороге всегда ездят снегоуборщик и грузовик с песком. Видела их сегодня?

– Знаешь, Милли, мне было как-то не до того.

– Держу пари, ее не расчистили. Может, это… ну, понимаешь, что бы это ни было… может, оно происходит не только здесь.

– Мы опять вернулись к Судному дню? Милли, перестань. Нам и так забот хватает, ты тут еще…

Милли скрестила руки:

– Что я?

– Извини. Послушай. – Элли беспомощно развела руками. – Сейчас нам нужно… разобраться с тем, что здесь, черт возьми, происходит. И мне только не хватает, чтобы ты всем вещала о конце света. Я отвечаю за этих людей. За Барсолл. Понимаешь? И мне нужна твоя помощь.

– Прекрасно.

– Милли, я не собираюсь нападать на твою веру.

– А звучит именно так.

– Слушай, если ты права, то все это уже не важно. Но пока я не увижу обратного, это здешняя проблема, и моя задача – уладить ее. Я не хочу больше никого терять, понимаешь? – Собственные слова напомнили ей о Томе, и, хотя он частенько выводил ее из себя, глаза Элли наполнились слезами. Она вытерла их рукавом. А еще был Йода. Йода ей нравился. И Барбара, которая заслуживала умереть спокойно. Грант и Сэлли Бек. И тот мальчик Ричард, Рик, чьим последним поступком в жизни было затолкать Кейт Бек в подпол и накрыть крышкой, чтобы чудовища не добрались до нее. И Тони Харпер. Каково это, когда идешь себе домой, никого не трогая, а тут из метели появляется эта нечисть? Они гнали его, как собаки овцу, по подножию холма. Каково ему было вскарабкаться на этот уступ, в надежде выбраться на дорогу, и обнаружить, что они поджидают уже и там, глядя на него сверху? Так все и было; Элли буквально видела это. Тони забился в угол, съежившись на уступе с ножом в руке, надеясь измотать их ожиданием. Но они тоже ждали, и холод их не беспокоил.

– Все в порядке. – Милли коснулась ее руки. – И что теперь?

– Честно говоря, хрен его знает. Просто попробуем пережить эту ночь. Посмотрим, что будет утром. Если распогодится, кто-нибудь сможет пойти за помощью. Даже если будет как сегодня, придется рискнуть.

– Думаешь, сегодня все обойдется?

– Может быть. Вся деревня освещена, это должно помочь. Похоже, кроме света их ничто не берет. Я шарахнула в одного с двенадцатого калибра в упор, а он снова встал. Другого пыталась расплющить о стену, и… – Элли покачала головой: снова нахлынули воспоминания о гонке в Барсолл. – Свет, – повторила она. – Не знаю, действительно ли он им вредит или они просто предпочитают темноту. Но в «Колоколе» отключили все электричество. И ты слышала рассказ Кейт Бек: то же самое произошло в Воскресенском подворье перед тем, как они туда ворвались. Возможно, на них потому и напали первыми – они жили на окраине. Изолированные. Более уязвимые. Более легкая… Ч-черт.

– Не думала, что после такой ночки тебя что-то может еще напрячь. – Милли усмехнулась, а Элли – нет. – Эль? Что?

– Берт. – Она встала. Ноги, к счастью, держали.

– Он вернулся домой.

– Черт. Одолжишь ключи от машины?

– Эль, я не думаю, что тебе стоит садиться за руль в таком состоянии.

– Да, верно.

– Я попрошу Джонса съездить посмотреть.

– Нет. – Если что-нибудь случится, если Ноэль не вернется, Милли будет винить Элли, или себя, или их обеих. Хватит. Лучше поехать ей. В конце концов, кто по ней скучать будет? – Я справлюсь.

Милли, казалось, хотела возразить, но потом вздохнула и покачала головой.

– Хорошо. Но есть шанс, что ты сможешь вернуть ее в целости и сохранности?

– Постараюсь. – Тут можно было пошутить насчет страховки Милли от Божьего промысла, но Элли решила не рисковать.

Милли посмотрела сквозь жалюзи на толпу на улице и полезла в карман джинсов за ключами.

– Вот, пожалуйста. Она в переулке за домом.

– Спасибо. – Элли взяла дробовик. Поколебавшись, дослала новый патрон. Может, толку от него нет, но ведь помогло же. Немножко. Она прихватила из коробки с полдюжины сигнальных шашек, надела бронежилет и куртку и наконец потянулась за шапкой; почему-то ей показалось, что надеть ее – все равно что осенить себя крестом. Милли открыла дверь черного хода, и Элли вышла в переулок.

Элли забралась в розовый «Ауди» Милли и задним ходом выехала из переулка на Падубовый ряд, положив ружье на колени, а сигнальные шашки – на пассажирское сиденье. Не успела толпа у здания хирургии опомниться, как она уже выехала на Колодезный тракт, крутанула руль и направила «Ауди» на Блэкфилдскую рощу. Снег уже не валил каскадами, а мелко сеял в отблесках уличных фонарей. Не считая собравшихся возле хирургии, на улице не было ни души.

Она свернула на Кладбищенский проезд, держа путь вдоль Блэкфилдского парка, где царила почти кромешная темнота. Элли не смотрела в ту сторону: слишком легко было увериться, что видишь белых тварей, крадущихся во тьме, а она не могла позволить воображению разгуляться.

Кладбищенский проезд вел из Барсолла через вершину Пологого холма. Дома терялись далеко позади; полдюжины уличных фонарей вели к границе деревни, а дальше оставалась лишь дорога через поля, то черные, как ночь, то снежно-белые.

Ладони Элли, лежавшие на руле, вспотели; она снова очутилась в темноте. На периферии зрения мелькали серые силуэты – тощие, как борзые собаки, они спешили за «Ауди» на тонких паучьих ногах. Она не сводила глаз с дороги, стараясь думать, что это лишь игра света.

Хотя метель улеглась, видимость по-прежнему была паршивой. Но до фермы Эннейбла ближе, чем до Верхотуры, и путь туда безопаснее. Вершина Пологого холма плоская и широкая; если машина слетит с дороги, то в худшем случае угодит в канаву. Хотя в нынешних условиях и это весьма хреново, даже без тварей, рыщущих в ночи.

Но что еще лучше, ферма Эннейбла ярко освещена. В прошлом Берт хлебнул лиха с нарушителями границ, поэтому установил прожекторы, камеры слежения и датчики движения – недешево, но он мог себе это позволить. Из-за снегопада датчики все время срабатывали, так что свет горел постоянно. Если только Берт не выключил его ради экономии, решив, что в такую погоду не найдется дураков высунуть нос из дому.

Или если кто-то еще не вырубит электричество.

Элли сосредоточилась на своем дыхании: медленные, ровные вдохи и выдохи. Дыхание и машина – вот все, что она могла сейчас контролировать. Больше ей ничего делать не приходилось: дорога всего одна, и ведет она прямиком к ферме. Элли смотрела вперед: если глядеть на плоские пустые поля по обе стороны дороги, ничего хорошего не увидишь.

Не свет ли там впереди? Она приглушила фары. Да. Слабая светящаяся дымка. Но потом свечение словно померкло. Может, оно удалялось? Может, это другая машина? На повороте Элли прибавила скорость, и свечение проступило четче.

Это действительно была ферма Эннейблов: каменное здание, построенное несколько столетий назад, и более новые амбары и силосные башни. По одной с каждой стороны дома. Но только в тех, что справа, все еще горел свет. Остальные были погружены в темноту.

Полетел предохранитель, оборвался провод, датчики движения отказали…

Но фары «Ауди» осветили ворота и то, что к ним прицепилось. Как только свет фар упал на него, оно задергалось, развернув безглазую голову к Элли затылком, точно сова. Тварь соскочила с ворот и метнулась в сторону. Она была не одна: оглядевшись, Элли увидела еще несколько существ, рассевшихся на заборах вокруг участка, и бледные фигуры, крадущиеся во тьме, окутавшей половину фермы.

Прожекторы на подъездной дорожке погасли, погрузив ее во тьму. Твари следовали за Элли. На этот раз сомнений не было: все больше чудовищ окружало дом.

Оставшиеся прожекторы замигали. Твари примостились на изгородях, притаились у дороги, по-кошачьи выгнув спины и обратив к Элли безглазые закутанные головы. У нее снова мелькнула мысль: коль скоро они не видят света, но боятся его, то, возможно, он просто причиняет им боль.

Может, это оружие против них? Однако трудно вообразить, что автомобильные фары помогут там, где не помог двенадцатый калибр. Кроме того, ее фары не могут тягаться с прожекторами на ферме, а их почти все погасили.

Мигнув, отключился последний прожектор: теперь лишь в окнах фермерского дома горел свет. Твари подбирались к нему. Сколько же их тут? На Верхотуре Элли насчитала от дюжины до пары десятков, но здесь их было вдвое, если не втрое больше. Твари не обращали на нее внимания. При других условиях они, конечно, атаковали бы машину, как было с Томом. Они забрали бы все и вся в Барсолле, если б только сумели отключить свет. Но сейчас их интересовала лишь ферма Эннейбла; если им не мешать, не нападут.

Свет в доме замигал.

Вот что произошло на Воскресенском подворье и в «Колоколе»: окружили, отключили свет – и вломились. Берт жил один; несомненно, он держал под рукой дробовик, который никак ему не поможет. Как только они окажутся внутри, все будет кончено в считаные минуты, если не секунды.

Элли перевела взгляд на дорогу. Сколько там до фермерского дома – сто ярдов, двести? Она вспомнила, как мчалась обратно с Верхотуры. На этот раз тварей будет больше. Ей придется остановить машину, что позволит разбить ей фары, Берт выбежит из дома и откроет дверцу машины, подвергая их обоих прямой атаке, а потом надо будет гнать обратно через вершину Пологого холма. Там и ехать-то всего ничего, но они окажутся в кромешной тьме, а вся орда будет висеть у них на хвосте.

Окна снова замерцали.

Шансов не было. Ни единого. Если бы она приехала на каких-то пару минут позже, все бы уже закончилось, не пришлось бы делать тяжкий выбор, и она могла бы с чистой совестью ехать обратно.

Но она приехала вовремя, не могла уехать и не могла помочь.

Делай свою долбаную работу.

Но свет погаснет через несколько секунд, а Берта не станет раньше, чем она доберется до дома. А если он и будет жив, что дальше? Она снова прокрутила в голове план спасения: даже если Берт доберется до машины, обратная дорога их доконает. До ворот им не добраться.

Ей нужно думать и обо всех остальных в Барсолле, так, во всяком случае, она себе говорила. Но она знала правду: ты боишься, Элли Читэм, слишком боишься, чтобы рискнуть.

Существа отвернулись от нее, словно угадали ее выбор. Это чуть не заставило Элли протаранить ворота и все-таки попробовать спасти Берта, но не успела она это сделать, как свет в доме погас, и бледная безмолвная орда ринулась вперед. Одни окружили первый этаж, другие, как ящерицы, карабкались по стенам. Стекла разбивались, дерево трещало и раскалывалось под ударами.

Действуй. Поезжай. Сделай хоть что-нибудь, мать твою.

Но она ничего не сделала. Не могла. Она уже поняла, что нет никаких шансов, что Берт Эннейбл все равно покойник.

В доме рявкнул дробовик. Снегопад прекратился, ветер утих, а твари двигались совершенно бесшумно, поэтому грохот разлетелся над вершиной холма. Второй выстрел, третий – и все. Элли показалось, что до нее донесся крик. Далее слышались лишь приглушенные звуки погрома.

Несколько существ остались сидеть на заборах. Еще одно возникло в поле зрения у ворот, за пределами света фар, и все они смотрели на нее. Они не приближались. Пока нет. Уходи, трусишка. Поживи еще чуток, пока мы не явимся и за тобой.

Отъезжая от ворот, Элли обнаружила, что бормочет, прося у Берта прощения. Она глянула в зеркало заднего вида: дорога была пуста.

Задний ход. Разворот. Прибавить газу.

Позади нее у ворот собралось еще больше бледных фигур, чтобы полюбоваться, как трусиха уносит ноги.

Она не трусиха. Ничего подобного. Она ничего не смогла бы сделать. Она должна предупредить деревню. Организовать хоть какую-то оборону. Так она себе говорила. Возможно, так оно и было, но в глубине души она этому не верила.

Впрочем, это неважно. В настоящий момент ей нужно вести машину.

А в полях по обе стороны Кладбищенского проезда рядом с машиной бежали тонкие белые силуэты.

Твари преследовали ее на обратном пути с холма, но в деревню войти не осмелились. Как только «Ауди» миновал знак «Добро пожаловать в Барсолл», озаренный сиянием уличных фонарей, они отступились; глянув в зеркало заднего вида, Элли увидела, что твари присели на дороге и смотрят ей вслед… или что они там делали без глаз – возможно, вдыхали удаляющийся запах страха.

Проезжая мимо Блэкфилдского парка, она посмотрела налево, но, к ее ужасу, белые фигуры, которые она там видела, не превратились в пятна снега. Их было видимо-невидимо – ряд за рядом, уходящие в темноту. Элли предпочла бы верить, что ей померещилось, но из окон домов на Храмовой набережной, выходящих на парк, высовывались люди и смотрели на что-то внизу.

Каким-то образом существа уже проникли в деревню. Как им это удалось, сейчас не имело значения. По крайней мере, свет сдерживал их; ближайшая шеренга тварей стояла прямо у парковой ограды, касаясь тротуара кончиками длинных пальцев. К счастью, не нашлось дураков, чтобы перейти на ту сторону улицы, но на тротуаре напротив, разинув рты, собралась толпа зевак.

Элли поборола искушение крикнуть из окна, чтобы все разошлись по домам. Ей нужно было подумать. Нельзя просто кричать о монстрах на всех переулках: неизвестно, что наговорила о ней Тельма Грэм и кто мог ее слушать.

Берт. Это не укладывалось в голове. Элли пыталась убедить себя, что он, возможно, нашел укрытие, как Кейт Бек, но она знала, что это не так. Кроме того, он жил один; твари наверняка знали, что в доме кто-то есть, и не остановились бы, пока не нашли его. К тому же она слышала выстрелы. Нет. Он пал в бою.

Только сегодня утром он постучал в ее дверь и вытащил ее из постели. Он был рядом с ней на Курганном подворье, паля дуплетом в невидимого снайпера. Он был рядом с ней, а где была она, когда он так в ней нуждался?

Она ничего не могла сделать, разве что пожертвовать жизнью… Берт бы все понял. Но старый хрыч ей нравился; он был тихим и спокойным, с тем язвительным чувством юмора, которое всегда привлекало Элли. Они не были близки, но он всегда находился рядом, незыблемый, как часть обстановки или архитектурный элемент. А теперь его не стало. Эти мрази забрали его, а она ничего не сделала, чтобы им помешать.

Ну, что там было за старое высказывание? «Не оплакивать нужно, а сплачиваться». Где она его слышала? Вероятно, от Ноэля – это были слова американского профсоюзного активиста, которого подставили и убили копы[12]. Забавный источник вдохновения для британской «бобби». Зато в самую точку. Перед ней стоит задача. И еще нужно убедить людей.

Почти на автопилоте она свернула сперва к Блэкфилдской роще, а после – в Падубовый ряд. Фары «Ауди» осветили толпу, по-прежнему стоящую у здания хирургии. Господи, им что, пойти больше некуда?

Она припарковалась в Падубовом ряду, слишком поздно сообразив, что между ней и хирургией стоит толпа, – та сразу хлынула к машине. Над толпой мелькала завивка Тельмы Грэм, словно ее отрубленную голову несли в качестве трофея. Непруха так непруха.

Элли решила снова завести машину и выехать задним ходом в переулок, но было уже поздно: толпа окружила «Ауди». Не было никакой возможности маневрировать, чтобы не сбить кого-нибудь. Нужно сохранять спокойствие. Это прежде всего. Она должна убедить народ.

Убедить, что они окружены монстрами? Ну что ж, удачи.

В водительское окно забарабанили кулаком. Тельма, кто же еще? Элли слышала, как она что-то выкрикивает, но слова звучали приглушенно и невнятно (ирония судьбы: звуки с фермы Эннейбла Элли слышала с ужасающей ясностью).

К черту. Она отперла дверцу, положила руку на дубинку (на всякий случай) и вылезла из машины.

– Явилась – не запылилась, – процедила Тельма. – Что, Элли Читэм, надоело от людей прятаться?

Нельзя поддаваться на провокации. На ней ответственность. Население в опасности. Но мысли не желали подчиняться, словно орда кошек, рвущихся на свободу.

– А теперь все послушайте меня…

– Где мой муж? – Голос Тельмы горестно дрожал, глаза покраснели, и в этот момент Элли питала к ней лишь сочувствие. – Что вы с ним сделали?

– Сержант Грэм пропал, – отчеканила Элли как можно более властным тоном, – и мне жаль, Тельма, но мы вынуждены предполагать худшее. У меня есть основания думать, что это дело рук тех же людей, которые ответственны за… – Нападения? Исчезновения? Убийства? Нельзя колебаться, надо было отрепетировать речь заранее! – …за инциденты в…

– Ври больше! – выкрикнула Тельма. – Ты пьянствовала в пабе, когда…

– Я ничего такого не… – Не отвлекайся. Сосредоточься. – У меня есть основания полагать, что вся деревня в опасности. Я вынуждена попросить вас всех…

– В опасности? Что еще за опасность?

– …разойтись…

– Что ты сказки нам тут рассказываешь?

– …и вернуться в свои дома…

– Ради бога, выслушайте ее! – Сквозь толпу протиснулась Мэдлин Лоу. – Она говорит правду. – Мэдлин повернулась к Элли. – Я тут провела дома небольшое исследование…

– Не слушайте ее! – заорала Тельма. – Они заодно!

– Перестань! – Джули Робинсон встала на сторону Элли. – Вы все знаете Элли. Разве она когда-то…

– Еще одна подпевала, – провозгласила Тельма. – Вы все против моего Тома… – Она была на грани срыва.

Элли видела, что настрой толпы, слава богу, переменился. Позади них приоткрылась дверь хирургии; в образовавшуюся щель Элли увидела, как Милли покусывает губу, раздумывая, вмешаться ей или не стоит.

Ситуация менялась, и Элли уже не была в одиночестве. Она открыла рот, собираясь говорить дальше, но тут раздался громовой топот: дюжина людей во главе с Эрни Штазёлеком выбежала на Падубовый ряд. Черт возьми, ну что там еще?

– Беда! – Эрни держал на сгибе руки переломленный дробовик. – В парке полно… не знаю, что это за черти. – Штазёлеки живут на Блэкфилдском тракте, вспомнила Элли, у дальней оконечности парка. – И на Кладбищенском проезде кто-то есть, фонари все поколотили, гады…

Началось. Элли полезла в машину, достала дробовик и коробку с сигнальными шашками.

– Слушайте все сюда! – гаркнула она. – Мы не знаем, с чем столкнулись, но ясно одно: почему-то они не выносят яркого света! Поэтому лучшая защита сейчас – зайти в дом, запереться на все замки и не выключать свет. – Но разве это не укажет тварям их цели? Хоть бы несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Но у нее их нет. – Пока горит свет, мы в безопасности.

Словно в ответ, замигали все огни в Падубовом ряду – уличные фонари, окна домов. Со стороны Блэкфилдского парка и Кладбищенского проезда послышались крики; в толпе, окружавшей Элли, – тоже.

Она подумала о линиях электропередач, что тянулись через Воскресенский кряж и Фендмурскую пустошь. Настоящие громадины, но всего лишь стальные каркасы, слишком уязвимые для достаточно настойчивого врага. Легко представить, как они раскачиваются и кренятся, извергая трескучее синее пламя, а потом наконец рушатся…

– Все по домам! – рявкнула Элли как можно суровее, дабы показать, что не паникует и держит все под контролем. – Ищите источники света – факелы, свечи, все, что сможете…

Свет снова замигал. На сей раз это длилось дольше, и промежутки темноты между вспышками тоже затягивались. Снова раздались крики и звон бьющегося стекла.

– Элли! – Послышался скрежет: стоя у входа в хирургию, Милли опускала стальные жалюзи. Когда свет снова загорелся, она опустила еще одни жалюзи над входной дверью и заперла их. – Пошли, обойдем сзади…

И тут свет погас окончательно.

Свет погас и на Курганном подворье, и Джесс тихонько взвизгнула. Кира гадливо фыркнула на нее в темноте, а маманя хмыкнула – полудосадливо, полунасмешливо. Джесс забилась в свой угол кухни.

– Фрэнк, Пол, к генератору! – гаркнула маманя. – Живо! – На кухне замелькали фонарики. – Живо! Пошевеливайтесь, мать вашу!

Луч фонарика осветил дверь подвала. Фрэнк с грохотом распахнул ее. Пол светил на лестницу, пока Фрэнк топал вниз, постепенно скрываясь из виду. Пол подошел к двери, его тощий силуэт маячил в проеме, обрисованный светом фонарика снизу. Джесс могла бы подбежать и толкнуть его в спину, спустить с лестницы башкою вниз, чтоб свернул, скотина, шею…

Но вдруг не получится? А если и получится, что будет дальше, если она помешает починить генератор? Они придут, и тогда конец Харперам. Оно бы и ладно – Фрэнк, Пол и Кира с маманей пускай летят ко всем чертям, в самом буквальном смысле. Но вот Дома, как и ее, держат в семье за говно, а он такую жизнь не выбирал. Разве он заслуживает смерти? А еще малютка Джоэль… Джоэль, да, Джоэль, никакой не гребаный Стивен, как хочу, так и зову, мать вашу, кому не нравится – идите в жопу! Они обдерут бедного малютку в пару секунд, а останки засолят… Нет, малютка Джоэль заслужил лучшей участи.

Так что Джесс пока ничего не предпринимала.

Бестолочь Джесс, называли ее они, никчемная Джесс, никакого от нее проку, только ни черта она не бестолочь – уж всяко не такая, как о ней думают. Она выполнит свой план! То-то они все охренеют, вся семейка ее сраная… но это будет потом. Чуть попозже.

Пол затопал вниз по лестнице. Джоэль захныкал у Джесс на руках. Она прошептала «Ш-ш-ш» и стала его укачивать. Он поймал ее палец своей раздвоенной лапкой и крепко сжал. Внизу, в подвале, кашлянул и зарычал генератор, лампочки замигали. Наконец генератор с ревом ожил, и свет опять зажегся.

Щелкнула маманина зажигалка, и Джесс почуяла свежий сигаретный дымок, едва заметный в общем чаду, потому как старая сука накурить успела – хоть топор вешай. Да, сука. Обе они суки, что маманя, что Кира. Называют Джесс бестолочью! На Фрэнка поглядите, вот у кого мозги поросячьи, а что до Пола, то Джесс охотно перерезала бы ему глотку – плевать, что брат. С нее довольно; никчемную маленькую бестолочь все наконец достало.

– Хорошо, – сказала маманя. – Осталось только до утра перекантоваться. Думаю, справимся.

– Точно все будет в порядке, а, Лиз? – Кира тоже боялась, хоть и старалась не подавать виду. Хорошо.

– А то, – усмехнулась маманя. – Ты прислушайся, прислушайся. У них там работенки невпроворот. Коли повезет, то и крики услышим.

Элли Читэм кричит. Доктор Эммануэль кричит. Она хорошая, доктор Эммануэль. Джесс помнила ее добрые темные глаза и ласковый голос, когда она говорила, что может помочь, договориться с кем-нибудь из приюта или прервать беременность, если Джесс хочет. А Джесс хотела, но не осмелилась. Привлечь к семье внимание внешнего мира? Этого бы ей никогда не простили, впрочем, как и аборта. Но если бы она согласилась, то сейчас у нее была бы своя квартирка где-нибудь далеко отсюда. А может, и работа. Настоящая жизнь. Вдали от мамани, Киры и Пола. Тогда она и вякнуть побоялась – одна лишь мысль о жизни без семьи ужасала ее. А сейчас? Сейчас другое дело.

Но что стало бы с ней сейчас, если бы удалось сбежать? Может, и ничего: может, это происходит только здесь, а в Мэтлоке или Дерби ей бы ничего не угрожало. А может, маманя права, что это начало конца, и сейчас Они сдирали бы с Джесс кожу. Но она прожила бы несколько свободных месяцев, веря, что у нее есть будущее. Она почти видела это будущее: впервые в жизни Джесс смогла представить, как бы все обернулось, если б ей тогда хватило решимости. А теперь этот шанс потерян, и какое будущее ждет ее? Жизнь на Курганном подворье, маманины понукания, Кирины насмешки, и чтобы Пол пользовал ее, потому что больше некого? А ему будет некого, если маманины россказни окажутся правдой.

Джесс хотелось разреветься, но она понимала, что не стоит. Они решат, что ей страшно, станут насмехаться, не понимая, что она плачет не от страха – от гнева. А если поймут – если узнают, как она их ненавидит и как мечтает от них избавиться, – помоги ей Бог.

– Я пойду наверх, – сказала Кира. – В мансарду. Прислушивайтесь. – Она ухмыльнулась. – Авось услышим.

– Оставь окна закрытыми, – велела маманя. – И в мансарде тоже. Не вздумай открывать. Пусть свет горит, но его не будет видно. Помнишь?

– Ага, – снова ухмыльнулась Кира и затянула:

– Умница, – сказала Лиз, и Кирина ухмылка расползлась до ушей. Кира боялась – от нее буквально разило страхом, – но и ликовала. Потому как если россказни Лиз окажутся правдой, ничьи законы, кроме собственных, больше для них не писаны.

Пол сидел за кухонным столом и нервно курил. Он до сих пор не верил – во всяком случае, не до конца. Что бы он ни увидел в «Колоколе», его на тот момент заботила лишь возможность наложить лапы на Шарлотту Фамуйива.

Джесс знала, что за упущенный им шанс расплатиться придется ей. Маманя будет винить Элли Читэм за то, что та приехала и все испортила, или Шарлотту за то, что Пол от нее завелся. Раньше Джесс могла бы в это поверить, но те времена давно прошли.

Как я вас всех ненавижу, подумала она и обняла покрепче малютку Джоэля. Кроме тебя, милый. И еще, пожалуй, Дома. А остальных? Маманю и Пола, Киру и Фрэнка? Да пошли они все нахуй. Забавно: казалось бы, теперь, когда мир летит к чертям, самое время цепляться за родных. Но чем провести остаток жизни с ними, лучше сдохнуть. Найти Элли Читэм, которая никогда не обижала ее, и доктора Эммануэль – возможно, единственного человека, который был к ней по-настоящему добр. И погибнуть вместе с ними, если они уже не погибли.

Впрочем, ей не хватит смелости. Выйти сейчас в ночь, с ребенком? Если ты Харпер, это еще не гарантирует безопасности: Они ведь не пощадили Тони…

С другой стороны, шанс остается, не так ли? Шанс, что сегодняшняя ночь не для всех станет последней. Маманя говорила, что будет еще один день, а ночью свершится Пляска. Так что всех, глядишь, и не заберут; может, Они даже пощадят несколько человек, как кошки, мучающие мышей. И если завтра в Барсолле останутся выжившие, то среди них наверняка будет Элли Читэм. А тогда…

…тогда у Джесс есть для нее кое-что.

Потому что у Джесс была идея.

Пол попыхивал цигаркой, сжимая ее в дрожащих пальцах. Кира бок о бок с Фрэнком поднялись по лестнице. Маманя села за стол и тоже закурила, не глядя на Пола. Дом щемился в углу, обнимая своих собак и что-то нашептывая им. Ему с ними было хорошо и спокойно. Джесс была предоставлена самой себе.

Она проскользнула по коридору в гостиную. Малютка Джоэль залепетал, и Джесс расстегнула рубашку, предлагая ему грудь; он присосался и затих. Неужели сквозь разбитое и заколоченное окно она действительно слышит звуки с Пологого холма на другой стороне долины? Джесс убедила себя, что не слышит. Сидя на диване и нянча ребенка, она обдумывала планы на утро.

Огни даже не мигали: только что был свет, а через миг пала тьма. Первые крики прозвучали от испуга и замешательства. Затем со стороны Блэкфилдского парка покатилась новая волна криков, в которых слышались ужас и боль. Они звучали все громче. Все ближе. Что-то надвигалось.

Милли схватила Элли за руку.

– Пойдем.

– Я…

– Элли, сейчас же! – Милли потащила ее в переулок. – Мы никого не спасем, если…

– Сюда! – крикнула Элли. Мэдлин спешила рядом, а вот Эрни Штазёлек прирос к месту: его семья осталась там, откуда он только что пришел, и никто по доброй воле не пошел бы с ним обратно.

– Эрни! – Он обернулся, растерянно моргая. – Эрни, сюда! Джули! Фил! – Милли явно была не в восторге, и Элли понимала причину: им не нужна давка в переулке. Но она бросила Берта на произвол судьбы и больше так не поступит. – Тельма!

Но Тельма Грэм застыла столбом. Медлить было нельзя, и Элли наконец позволила подруге утащить себя в переулок, не оглядываясь, чтобы посмотреть, кто последовал за ними, а кто остался.

Когда они бежали по узкому проходу между домами, до Элли донесся страшный крик Тельмы.

Милли заперла калитку на висячий замок, задвинула засов (впрочем, Элли сомневалась, что он продержится дольше пары секунд) и бросилась к двери черного хода.

– С дороги! – рявкнула она, и люди прянули в разные стороны.

Крики с улицы и из других районов буквально обрушились на Элли со всех сторон, сводя с ума. Они доносились со всех концов Барсолла.

– Давайте-давайте! – в панике орал Фил Робинсон. – Открывайте…

– Тихо! – шикнула Элли через плечо и шагнула к калитке. Что там движется в переулке? Она не могла понять, оглушенная криками, треском раскалываемого дерева, звоном бьющегося стекла, скрежетом раздираемого металла и грохотом обваливающихся камней. Крики людей сливались с шумом погрома, когда их вместе со всем добром рвали на части. Сами твари при этом не издавали ни звука.

Дверь черного хода наконец распахнулась.

– Заходите, – прошептала Милли. – Эль, ты тоже.

Элли попятилась к двери. Каблук зацепился за расшатанный булыжник брусчатки. Милли подхватила ее и вместе с нею переступила через порог.

Милли получила практику в Падубовом ряду шесть лет назад, когда доктор Да Сильва, пожилой врач-индиец, ушел на пенсию. Перед этим, напуганный попыткой взлома – одним из немногих серьезных преступлений в новейшей истории Барсолла, к которым не приложил руку никто из Харперов, – Да Сильва раскошелился на безопасность, в том числе стальные жалюзи. Когда Милли стала его младшим партнером, он вбил ей в голову, что нужно запирать окна и двери на ночь. Эта привычка оказалась как нельзя кстати.

Окна кухоньки в задней части клиники и так обычно были закрыты ставнями (чтобы полюбоваться невзрачным задним двориком, пришлось бы приложить немало усилий), поэтому, оказавшись внутри, Милли оставалось лишь опустить жалюзи на задней двери. Пока она запирала их на висячий замок и закрывала дверь, что-то заколотилось в калитку. Элли положила сигнальные шашки и дробовик и помогла Милли запереть дверь на засов.

– Что происходит? – раздался испуганный голос из смотровой. Фил Робинсон сдавленно вскрикнул от неожиданности, а Джули буркнула:

– Черт.

– Всем тихо, – скомандовал Эрни. Милли пронеслась мимо него к смотровым, Элли последовала за ней, включив фонарик на телефоне. Одна из дверей открылась, выпустив чей-то размытый силуэт. Свет упал на лицо Шарлотты Фамуйива; девушка открыла рот, чтобы закричать, но Элли зажала его рукой.

– Это я. Шарлотта, это Элли Читэм. Не шуми. Что бы ты ни делала, ты должна молчать.

Из другого кабинета вышла Милли вместе с Кейт Бек и указала в сторону комнаты ожидания. Элли кивнула, велела Шарлотте следовать за Милли и Кейт, а сама отправилась за остальными.

Милли нашла свечи и пару фонариков и установила их на полу посреди комнаты ожидания. Восемь выживших сидели вокруг них, прислушиваясь к крикам и звукам погрома, доносившимся с улицы и из-за стен хирургии: очевидно, твари прорывались в прилегающие дома.

Наконец эти звуки стихли, лишь все более отдаленные крики еще звучали снаружи. Отопление вышло из строя вместе со светом, и в здании становилось все холоднее. У Кейт стучали зубы, у Элли – тоже.

Милли встала. Элли открыла рот, но подруга поднесла палец к губам и скрылась в кухоньке. Чем-то тихо там пощелкала – и через пару секунд вернулась.

– Простите, – прошептала она. – Просто проверяла, работают ли конфорки.

Элли уставилась на нее.

– Ты не нашла лучше времени почаевничать?

Милли пожала плечами.

– Не знаю, заметила ли ты, Эль, но тут пиздецкий дубак, а у нас люди в шоке.

Справедливое замечание. Признаться, чашка крепкого чая показалась вдруг весьма заманчивой. Или кофе с четвертью фунта сахара.

– Плитка работает?

Милли покачала головой.

– Газ тоже отключили.

Элли кивнула. Вполне логично. Газ дает тепло и свет, так что нападающие наверняка постарались лишить жертв и того и другого. Милли похлопала ее по плечу.

– Не волнуйся, есть идея.

Она скользнула в смотровую и вернулась с охапкой одеял. Выжившие завернулись в них покрепче и сгрудились вокруг тускнеющих фонариков, прижавшись друг к другу: хоть какое-то тепло… Впрочем, сегодня ночью им грозила опасность и пострашнее холода.

Шарлотта до сих пор была в нижнем белье, но в хирургии проводился благотворительный сбор ненужной одежды, и Милли нашла для нее джинсы, сапожки, футболку и свитер. По сравнению с обычными нарядами Шарлотты – жалкое барахло, но сегодня ее и это радовало.

Звуки снаружи то затихали, то нарастали; всякий раз, когда Элли казалось, что они вот-вот совсем стихнут, они раздавались снова. Она сидела сложа руки, а за окном погибал Барсолл, ее соседи, ее друзья. Она же полицейский, ее долг – следить за порядком…

Ну так выйди. Ты прекрасно знаешь, что никуда не пойдешь. Знаешь, что не двинешься с места.

Элли попыталась придумать альтернативу, но не смогла. Вместо этого она открыла коробку и пересчитала сигнальные шашки: двадцать штук. Она стала сдирать бумажную обертку, чтобы в случае необходимости их можно было быстрее применить. Обрывки распихала по карманам куртки: они быстро загорятся. Раз свет враждебен тварям, значит, огонь – ее друг.

Между делом она гнала посторонние мысли, искала какие-нибудь светлые воспоминания. Но мысли не подчинялись ей. Она вызвала несколько воспоминаний о Барсолле, о тишине и покое, царивших среди гор, но настоящее отравляло их. А кроме того, ей вспомнились Ричард и Стэн; она цеплялась за лучшие времена, но мысли упорно возвращались к тому, чем все закончилось.

Тогда, отпахав долгую смену, она обнаружила, что телефон полон пропущенных звонков и сообщений: сначала из школы, потом от Стэна. Ричард упал в обморок на игровой площадке. С Элли пытались связаться, но не смогли. Стэн в больнице. Ричард в реанимации. А потом другие голосовые сообщения:

«Элли, где ты?»

«Элли, позвони мне».

«Элли, как только получишь это сообщение, позвони».

И наконец: «Элли, это Стэн. – Долгое молчание, а потом: – Позвони мне». Ничего больше, ведь не доверишь автоответчику сообщение для жены, что ваш с ней ребенок умер. И, что хуже всего, винить некого. Аневризма, врожденное отклонение: ничье действие или бездействие не сыграло роли, никакого злого умысла или ошибки. Никакой халатности со стороны школы, парамедиков или больницы. Кто бы что ни предпринял, исход был предрешен.

Винить некого, если только вы не верите в Бога. Милли никогда не навязывала Элли свою веру, поэтому они редко обсуждали эту тему, но однажды ночью, порядком перебрав, она предложила Милли найти оправдания Богу, который позволил семилетнему ребенку умереть от бомбы замедленного действия, заложенной в его череп еще при зачатии. Какой в этом смысл? Какой цели это служит? К чему такая нелепая жестокость? И Милли, глядя на нее глазами, полными грусти и сострадания, промолвила: «Элли, милая, наш мир порочен». Мир порочен. Объяснение не хуже любого другого.

Элли глянула в телефон: прошло два часа. Даже удивительно, что чудовищам понадобилось столько времени на расправу. Оружие их не берет, только свет как будто сдерживает. Возможно, у кого-то еще оставались источники света, и тварям приходилось каким-то образом их гасить – либо ждать, пока свечи догорят, а батарейки сядут. А может, они куражатся над жертвами, как кошки над мышами: затягивают мучения забавы ради.

Огонь сгодится как защита или оружие, но как использовать его здесь, в помещении? Пока что оставалось только ждать.

Прошел еще час. Робинсоны прижались друг к другу, сцепив руки; Эрни Штазёлек постукивал кулаком по бедру, с тоскою глядя на дверь. Иные мужчины давно выскочили бы на улицу, чтобы вернуться домой, поставив под угрозу себя и окружающих; Эрни хотя бы хватало ума понять, что мертвый он семье никак не поможет. Мажена Штазёлек, такая же стойкая и уравновешенная, как и ее муж, не пожалела бы жизни, чтобы защитить своих детей. Лучше всего было пережить эту ночь и надеяться найти их, когда станет безопасно. Но даже в этом случае оставалось лишь мучиться в беспомощном ожидании, пока соседи кричали снаружи – кричали и в конце концов замолкали.

Эрни был не одинок: Милли тоже молчала, прикрывая руками рот, но взгляд горел надеждой, и Элли знала, что сейчас ее лучше не трогать: Милли готова цепляться за любую соломинку, а Ноэль где-то там, в ночи, вполне возможно, кричит вместе с остальными.

Кейт Бек раскачивалась взад-вперед, закусив кулак, чтобы не завопить. Несомненно, она переживала события вчерашней ночи. Шарлотта, только что очнувшаяся от медикаментозного сна, неподвижно сидела с ошалелым видом.

Мэдлин Лоу тихонько молилась в сцепленные руки. Наконец она закончила, открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут загремели жалюзи на задней двери, и она только охнула.

Элли не слышала, чтобы ломали калитку; очевидно, твари перелезли через заднюю стену. Она подняла дробовик. Эрни Штазёлек, бледный как смерть, загнал в двустволку два патрона.

Жалюзи опять загремели. Элли встала на колени и прицелилась в дверь, пот струился по спине. Звук не повторился, но она стояла так до тех пор, пока не заболели руки; наконец Элли опустила ружье и села на место.

Джули Робинсон слабо засмеялась; смех то нарастал, близясь к истерике, то затихал. Она что-то пробормотала себе под нос.

Мэдлин подняла глаза и спросила:

– Что ты сказала?

Джули покачала головой.

– Ничего.

– Это был стишок? Мне показалось…

– Так моя прабабушка говаривала.

– Как?

Джули явно не горела желанием публично выступить, но в конце концов она прошептала:

– Забей окно, пусть свет горит, покуда Живодер творит в ночи свой суд…

– Интересно.

– Да ладно! – сказала Милли. – Вот сейчас тебе интересно?

– Я наткнулась на нечто подобное, когда просматривала материалы в приходском доме, – сказала Мэдлин. – Потому и пришла.

– Из-за старого стишка? – прошептал Фил.

Мэдлин кивнула.

– Я просматривала приходские записи в поисках чего-нибудь похожего на то, что показала мне Элли.

– Финикийская хрень? – спросила та.

– Да. Заодно хотела узнать, не случалось ли подобное раньше.

Кейт Бек вздрогнула от особенно громкого крика снаружи и посмотрела в сторону закрытого окна.

– Думаю, мы бы запомнили. О таком в записях не умалчивают.

– Живодеры, – пробормотала Элли, обращаясь больше к самой себе. Она вспомнила увиденное на Верхотуре, руку, вцепившуюся в дверцу БМВ, кусок белесой ткани и слова Милли о том, на что он похож. Посмотрев на Милли в тусклом свете фонарика, она увидела, что подругу посетила та же догадка.

Мэдлин покачала головой.

– Не в таких масштабах, конечно, и не в наше время. Но…

Что-то ударилось в закрытую входную дверь.

– Чш-ш! – шикнула Элли. «Не обращай внимания, и они отстанут» – дурацкий, совершенно бесполезный совет, который учителя дают всем жертвам школьных хулиганов. Подобные утырки упиваются страданиями, как пиявки, и настолько не терпят чужой радости, что готовы загасить ее любой ценой. Будут измываться до первой крови, и единственный способ избавления – выбить из этой сволочи все дерьмо, чтоб и сунуться не смели, либо сделать так, чтобы они уже никому никогда не смогли причинить вреда.

Ни один из этих вариантов в данном случае невозможен.

Милли нащупала свечи и задула одну за другой. Еще один удар пришелся по жалюзи на входной двери, потом затрещали жалюзи на окне. Твари с самого начала знали, что мы здесь, поняла Элли. Просто сперва выбирали жертв подоступнее.

Все смотрели на нее, блестя глазами в свете фонариков. Что нам теперь делать, констебль? Расскажите. Покажите. Сделайте что-нибудь. Пожалуйста.

Жалюзи на кухне дребезжали все громче. Потом грянуло, будто ударили в тарелки, и шум разнесся по всему дому. Вскрикнув, Кейт зажала рот ладонью. Все стихло, потянулись томительные ледяные секунды. А потом затряслись, затрещали жалюзи на фасаде, и панорамное окно треснуло, когда металл, покрывающий его, прогнулся.

– О черт, – проговорила Джули.

На кухне разбилось стекло. Жалюзи там тоже прогибались. Все больше тварей прорывались внутрь, точно акулы, почуявшие кровь. Панорамное окно взорвалось, окатив людей ливнем осколков. Кейт закусила губу, чтобы снова не вскрикнуть. Милли издала сдавленный звук. Тонкие белые пальцы пробирались сквозь смятые стальные пластины, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Элли открыла коробку с сигнальными шашками.

– Всем взять по две штуки. Ну! – Люди суетливо зашарили в коробке. – А теперь наверх, живо!

– Элли…

– Все хорошо, Миль. Я знаю, что делаю. Отведи их на чердак. – Милли в ответ нахмурилась. – Давай, быстрее.

Милли по-прежнему колебалась, но остальные уже поднимались по лестнице. Побольше уверенности в голосе – и люди выполнят все, что им скажешь: один из первых уроков, усвоенных ею на службе. С перепугу никто больше и не пытался вести себя тихо, и твари, заслышав топот на лестнице, с утроенным рвением принялись ломать жалюзи. Милли попятилась.

– Шевелись, – процедила Элли. Милли стрелой метнулась в коридор и взлетела по лестнице в тот момент, как дверь треснула сверху донизу.

В коробке оставались четыре шашки; Элли сунула три за пояс, сорвала колпачок с четвертой, поставила дробовик на предохранитель и повесила за спину. Прихватив с пола пару одеял, она бросилась к лестнице.

Она почти уже добежала, когда треснувшая дверь раскололась, в коридор ворвалась тонкая белая рука и вцепилась в нее стальной хваткой.

Элли закричала скорее от омерзения, чем от страха или боли. Когти твари вонзились в одеяла на плече и пробили куртку; только бронежилет не позволил им впиться в кожу.

Тварь протискивала туловище в дыру, ее слепая морда в капюшоне из краденой кожи поворачивалась из стороны в сторону, пока не уставилась прямо на Элли. Живодер. Тупое, на пулю похожее рыло скрежетало желтыми крысиными клыками. Элли метнулась к лестнице, вырываясь из цепкой хватки, и начала бить металлическим колпачком по кончику сигнальной шашки.

Жалюзи в передней комнате разлетелись на части – Элли успела увидеть это в меркнущем свете фонариков, прежде чем они погасли, – длинное тощее тело второго чудовища корчилось, раздирая когтями ковровую плитку.

На кухне раскололась дверь черного хода. Элли по-прежнему пыталась высечь огонь.

Первый нападающий просунул в пролом другую руку и стал подтягиваться к Элли, раздирая когтями стену. За его спиной роились остальные белые силуэты.

Шашка взорвалась дымом, искрами и ослепительным красным светом. Тварь отпрянула, разжав руку. Элли бросилась вперед и, прежде чем существо успело выбраться через разбитую дверь, сунула шашку ему в лицо.

Доселе твари хранили гробовое молчание, не издавали ни звука, даже когда в них стреляли или давили их, но тут чудовище закричало – дико, истошно, словно раненый ребенок, словно бешеный зверь, словно гвоздями царапали доску и скребли вилами сталь – и отпустило ее руку. Элли увернулась, когда тварь полоснула когтями, и чудовище рванулось наружу – то ли от боли, то ли от ужаса, то ли от того и другого сразу.

Тот, что лез в окно, тоже шарахнулся назад. В этот момент Элли поняла, что по всему дому воцарилась тишина; звуки трескающегося дерева и прогибающегося металла как отрезало.

Элли стянула с плеча одеяло и прикоснулась тканью к шипящей, искрящейся шашке. Поначалу ничего не происходило. Элли отступила к лестнице – скоро они возобновят атаку, если уже не возобновили: чудовища могли давно быть на кухне и бесшумно красться по коридору. Но ткань тлела: в ней вспыхивали и разгорались искры, крошечные зернышки света, переходящие в пламя.

Огонь лизнул свисающие складки. Пламя коснулось руки Элли, и она взвизгнула, едва не выронив одеяло. Вместо этого она с размаху хлестнула им о стену рядом с лестницей, поджигая обои, и перебросила одеяло через перила в коридор. Когда она поднималась по лестнице, вокруг клубился дым. Элли кашляла и задыхалась, глаза слезились, зато коридор перегородило пламя. Когда она вышла на площадку, снизу раздался еще один вопль – бешеный и пронзительный, словно кричали ей прямо в уши.

Огонь быстро распространялся. Внизу снова послышался металлический лязг, но Элли была уверена, что это не наступление, а отступление. Площадку затянуло дымом; она едва могла видеть, и каждый вдох вызывал приступ кашля.

– Милли? – крикнула она.

– Сюда!

Спуская лестницу из люка в потолке, Милли чуть не угодила Элли по голове. Оказывается, она втянула ее за собой. Разумно: к чему облегчать тварям задачу? Элли забралась на темный тесный чердак. Эрни вытащил ее из люка, затем помог Милли втянуть лестницу обратно и задвинуть крышку, пока Элли кашляла и вытирала глаза.

Здесь воздух был чище, и ее кашель утих. Впрочем, это ненадолго: пламя трещало все громче, а дым уже просачивался в щели между перекрытиями.

– Срать-копать, Элли, – проговорила Милли. – Ты что наделала?

– Оказывается… – Элли сплюнула мокроту. – Оказывается, они не любят огонь.

– Ну ни хера себе.

Рев пламени становился все громче. Элли изучала остальных в свете шашки; Шарлотта и Кейт дрожали, Фил Робинсон выглядел немногим лучше. Джули и Мэдлин казались более спокойными, а Эрни оставался безучастным.

– И что теперь? – спросила Милли.

– На крышу, – сказал Эрни, опередив Элли с ответом, – куда же еще? А там разберемся. – Он кивнул самому себе, губы тронула тень улыбки. – Огонь их задержит.

– Мы замерзнем, – проговорила Кейт Бек. – Уж как я ни околела вчера в подполе, а тут вообще под открытым небом, и…

– У нас есть обогрев, – сказал Эрни.

– Он прав. – Мэдлин потащила лестницу через чердак, поглядывая на потолочные брусья. – Подсобите маленько, а?

Элли пробиралась по балкам, высоко подняв сигнальную шашку. Они прислонили лестницу к балке и подперли так, чтобы она доставала до потолка: Элли держала ее ровно, пока Мэдлин горстями сдирала крепеж и долбила обрешетку дубинкой Элли. Элли вздрогнула, когда первый лист шифера с грохотом скатился с крыши на улицу, но темноту снаружи рассеивал свет пожарища, который должен был отпугнуть тварей, даже если пламя поглотит здание. Эрни подошел к Элли и, протянув руку, раздвинул шифер, расширяя дыру вокруг центральной балки.

– Тут становится чертовски жарко, – сообщила Шарлотта.

Что верно, то верно; Элли уже вся взмокла, а лица Эрни и Мэдлин лоснились от пота. Джули схватила Фила за руку, чтобы поддержать его.

– Помочь? – спросила Милли.

Эрни покачал головой.

– Лишние руки будут только мешаться. – Он крякнул, выбив еще пару сланцев. – Главное, действуйте по команде.

Эрни сосредоточился на одной стороне центральной балки, Мэдлин – на другой. Элли вытерла лоб рукавом: на чердаке уже было настоящее пекло, и дым все гуще клубился между балками. У нее заслезились глаза. Шарлотта раскашлялась, за нею Фил, потом Кейт.

– Вроде готово! – крикнул Эрни. Отдав Элли свой дробовик, он вскарабкался наверх и выглянул в дыру, прежде чем протиснуть в нее туловище. Его плечи напряглись, мышцы на спине заиграли, и Эрни выбрался наружу. Его ботинки зацепились за край дыры, выбили еще пару сланцев и исчезли наверху. Через несколько секунд его лицо возникло в дыре, на этот раз перевернутое.

– Порядочек. Идемте.

– Шарлотта! – позвала Элли (та переносила дым хуже всех выживших). Элли подвела ее к лестнице; Мэдлин помогла вскарабкаться наверх, а Эрни протянул руки, чтобы подхватить ее. Впервые с момента атаки поляк-здоровяк улыбнулся.

– Все будет хорошо, – вымолвил он. Элли не расслышала, что он еще сказал, но девушку это явно успокоило.

Шарлотта пролезла через дыру и поползла, цепляясь руками и ногами за центральную балку, пока не оказалась на крыше.

– Следующий, – позвал Эрни.

Элли подняла руку:

– Джули, ты следующая. Затем Милли, потом Мэдлин. Затем ты, Фил, а потом Кейт. Эрни, пригляди за ней. Ей понадобится помощь. Я иду последней.

Джули Робинсон сделала глубокий вдох и полезла наверх, поморщившись, когда лестница заскрипела под ее весом. Из всей группы она была наименее прыткой, но добралась до крыши без происшествий. Милли всю дорогу наверх что-то бормотала себе под нос – наверняка молитву.

– Дай его лучше мне, – предложила Мэдлин, протянув руку к одному из дробовиков, которые держала Элли. – Тебе понадобится хотя бы одна свободная рука.

Элли почти забыла, что у нее дробовики и шашка.

– Ты права. Держи.

Они с Филом и Кейт мучительно кашляли и уже почти ослепли от дыма. Пол на чердаке раскалился, а настил уже начал тлеть. Элли сжала руку Фила; он выдохнул и выдавил улыбку. Кейт смотрела на дыру в крыше, лицо ее в перерывах между приступами кашля было почти безмятежно спокойным.

– Фил? – окликнула Элли. – Иди. – Фил повиновался, кряхтя и бормоча «Вот черт, вот черт». Она повернулась к Кейт. – Все в порядке, милая? – Кейт кашлянула, почти деликатно. – Тогда иди.

Элли подержала ей лестницу. Дым уже струился сквозь дыру в крыше. Сигнальная шашка заливала пространство чердака багряным сиянием, но теперь к нему прибавилось янтарное зарево пожара. Густой дым налился тусклым светом, и Элли не могла нормально дышать. Она поставила ногу на перекладину. Где бы там ни возилась Кейт, нужно лезть наверх; она не продержится и полминуты.

Элли закрыла глаза и карабкалась, пока наконец не высунулась в дыру. Запрокинув голову подальше от дыма, она вдохнула холодный ночной воздух.

– Элли! Ну давай же. Времени в обрез.

Эрни был прав. Она слышала, как внизу что-то трещит. Элли бросила сигнальную шашку и протиснулась в отверстие, цепляясь за шифер и центральную балку. Эрни схватил ее за плечи и поддержал, после чего помог ей выбраться наружу.

– Всем двигаться задом, – скомандовал он. – Я скажу, если будет препятствие.

Пока они карабкались наверх, стропила затрещали и провалились, взметнув в небо столб пламени и тучу искр.

Взобравшись на конек крыши, они потащились вдоль него: черепица была слишком скользкой от льда и снега. Обойти печные трубы можно было единственным способом – неуклюже обнять каменную кладку, словно партнера в танце, и поворачиваться, пока не очутишься с другой стороны. В таких условиях спешить не стоит.

Элли не смела глянуть ни вправо, ни влево. Не хотела видеть, что ждет ее на земле. Или что стало с ее деревней… Она до сих пор чуяла запах дыма – возможно, пахло от ее волос и одежды.

– На следующей крыше сделаем остановку, – объявил Эрни. – Переведем дух. Осторожнее, там спуск.

Элли поняла, почему Эрни выбрал для остановки именно следующую крышу. Один из жителей Падубового ряда, Стэнли Ригготт, порядочный сумасброд, взялся перестраивать чердак своего дома, но потом расширил его до полноценного третьего этажа с плоской крышей. Для этого ему пришлось год выбивать разрешение на строительство и терпеть нападки соседей, не говоря уже о том, что местные окрестили результат его трудов «Ригготтовой Блажью» (еще чаще звучали слова «Чертово бельмо на глазу»).

Элли разделяла эту точку зрения и едва могла понять Стэнли Ригготта (к чему превращать свой дом в каменную коробку с плоским верхом?), но сегодня она была от души благодарна ему за то, что он обеспечил их маленькой группе столь необходимую передышку. Разница в высоте между крышами, о которой предупреждал Эрни, составляла всего пару футов: плоская крыша находилась чуть ниже. Элли спустилась на нее и выпрямилась, разминая ноющую спину.

Там, где крыша хирургии полностью обрушилась, танцевали языки пламени; Элли не могла определить, насколько распространился пожар, но его зарева вполне хватало, чтобы осветить все вокруг, включая крышу Ригготтовой Блажи и большую часть Падубового ряда. Дальняя сторона дороги была погружена во мрак, и в нем неподвижно скрючились знакомые фигуры, наблюдая за происходящим. Или что они там делали, не имея глаз.

Элли присела рядом с остальными.

– Нам нужно вести себя как можно тише, – проговорила она, вспомнив, как эти безглазые головы поворачивались на самый тихий хруст снега под ногами. От дыма ее голос сел. – Насколько я поняла, они ищут добычу по звуку. Если нам повезло, они потеряли наш след.

Никто не проронил ни слова; лишь вялые кивки были ей ответом. Элли по-прежнему слышала крики, но они звучали все реже и реже, затихая в ночи. Трескучее пламя разгоралось все больше. А во тьме на самой границе огненного зарева бледные оборванные фигуры терпеливо ждали, когда оно погаснет.

Ни луны, ни звезд. Участок Падубового ряда, озаренный огнем, был островком в море черноты. Три других пожара – один уже догорал – мерцали во мраке. Элли попыталась определить, где они находятся, но в полной темноте это было невозможно.

Кроме них, она не видела ни одного огонька, даже вдалеке: очевидно, твари каким-то образом вырубили электричество, но на какой территории? Как заметила Милли, с утра никто не расчищал Северную дорогу; возможно, Беки и Фамуйива были не единственными жертвами прошлой ночи, а Барсолл – не единственным местом, подвергшимся нападению.

То же самое могло происходить по всему округу. По всей стране. По всему миру, коли на то пошло.

Элли сделала глубокий вдох: горло саднило, и от холодного воздуха она закашлялась. Прикрыла рот, чтобы заглушить кашель. Сейчас неважно, что происходит в Мэтлоке, Манчестере или Момбасе. Это может подождать до утра. Главное – пережить эту ночь. Оставалось лишь надеяться, что на рассвете твари уберутся, ведь они не выносят света. Но живые существа умеют приспосабливаться, вполне возможно, что и эти со временем привыкнут. Если же дневной свет принесет передышку, пусть даже кратковременную, у Элли сотоварищи будет время, чтобы разобраться в ситуации и придумать что-то… если, конечно, к утру в Барсолле или вообще где-либо еще останется хоть кто-то живой.

Пережить ночь. На данный момент это главное.

Треск пламени напоминал хруст разгрызаемых костей.

– Что теперь? – спросил Эрни. – Мы не можем здесь торчать.

Он был прав. Крыша уже начала нагреваться снизу. Благо хоть вместе с электричеством твари отключили и газ. Стряхнув оцепенение и усталость, Элли резко распрямилась.

– Ладно. Нам понадобится какое-нибудь укрытие до рассвета. И свет. А еще лучше – огонь.

– Особенно огонь, – добавила Милли. – А то, если до нас не доберутся твари, переохлаждение доконает как миленькое.

Мэдлин поднялась на ноги.

– Как думаете, что они сделали? Вырубили одну из опор?

Эрни пожал плечами.

– Похоже на то.

– Ни тепла, ни света, – промолвила Мэдлин. – Вот так. В это время года ночи долгие и холодные. И мы беспомощны против обоих врагов. Холода и… против них. – Она повернулась к Элли. – Я тут кое о чем вспомнила.

– Да?

– Как я уже говорила, я просматривала приходские записи, искала что-нибудь похожее. Нашла кое-что о…

Громкий, тревожный треск, приглушенный хлопок – и в небо взметнулись искры. Пламя перекинулось на дом рядом с хирургией.

– Не обижайся, Мэд, но это подождет. Нам нужно уходить.

– Я все понимаю, но подожди секундочку. Вот.

Мэдлин приподняла свитер и вытащила из-за пояса пачку бумаг в прозрачной пластиковой папке.

– Как раз перед выходом распечатала. В общем, если со мной что-нибудь случится…

– Поняла. – Элли запихнула папку во внутренний карман и застегнула молнию на куртке, чувствуя волны жара, исходящие от огня. – Нам нужны тепло и свет, – сказала она. – Поскольку электричества нет, дома нас не спасут. Нам нужен охрененно большой пожар, чтобы не замерзнуть и не подпустить этих гадов. В доме его не устроишь – не сгорим, так задохнемся. Самые большие шансы у нас на открытом пространстве. Разведем костер там.

– На это нужно время, – заметил Эрни.

– У нас есть сигнальные шашки, – вмешалась Шарлотта. – Они не любят свет, так? Шашки немножко их задержат.

– Вот именно что немножко, – буркнул Фил.

Джули сжала его руку.

– Будем надеяться, что достаточно. Так куда мы пойдем? В Падубовый лес?

От конца квартала до лесной опушки было около двадцати метров – по такой темноте достаточно далеко, причем пришлось бы отгонять тварей сигнальными шашками и факелами, разводя костер из мокрого валежника.

– Держу пари, хотя бы в одном из дворов найдется костровище, – сказала Элли. – В таком случае все, что нам нужно – топливо и прочее, – мы найдем ближе к дому.

– Но каким образом? – спросил Эрни. – Спустимся и будем проверять в каждом сарае?

– Сегодня ночь авантюр. – Элли вытащила телефон.

– Сигнала нет, – сообщила Милли. – Я уже проверяла.

– Я время хочу узнать. Почти одиннадцать. Когда рассвет? Около восьми?

– Да.

– Значит, через девять часов.

И все эти девять часов тьма будет обитаема… Элли покачала головой. Если загадывать слишком далеко, недолго и опустить руки. Том Грэм всегда говорил, что избыток воображения вреден для копа; в кои-то веки он, пожалуй, оказался прав.

Через несколько домов от них что-то глухо рвануло.

– Направляемся в конец квартала, – скомандовала она. – У всех остались сигнальные шашки, верно? Когда я скажу, зажгите их. Но не раньше.

Глаза Милли покраснели – от дыма, от траура по Ноэлю, как бы она ни старалась о нем не думать, – но лицо оставалось спокойным.

– Мы готовы.

Кряхтя, Элли вылезла на крышу дома рядом с Ригготтовой Блажью, отгоняя мысли о том, где сейчас сам Стэнли Ригготт. Милли вскарабкалась следом. За ними, пыхтя и отдуваясь, последовали Шарлотта и Робинсоны.

– Че-ерт, – испуганно пролепетала Кейт. Оглянувшись, Элли увидела, что девушка поскользнулась, следуя за Филом Робинсоном. Эрни Штазёлек подхватил ее и помог удержать равновесие. Перехватив взгляд Элли, Кейт выдавила улыбку. – Все хорошо. Я в порядке.

Она поползла дальше. Эрни последовал за ней, держась на некотором расстоянии.

– Все на месте! – крикнул он.

Милли ткнула Элли под ребра:

– Шевелись, размазня.

Элли вяло хохотнула и поползла дальше. Впереди, все еще в магическом круге света от пожарища, маячила очередная труба. Элли сосредоточилась пока на ней. Бледные твари внизу не издавали ни звука.

Для некоторых лазить по крышам оказалось легче, чем для остальных. Мэдлин, длинноногая и жилистая, с обезьяньей ловкостью преодолевала дымовые трубы, в то время как для бедной Милли с ее короткими ногами каждая труба была кошмарным испытанием, грозящим смертью, а Кейт с ее сломанной рукой приходилось полагаться на помощь товарищей.

Элли лишь разок глянула вниз: одного взгляда на тощие зыбкие силуэты, цепляющиеся, как пауки, за стену дома внизу, хватило, чтобы она больше туда не смотрела. Разболелись бедра и руки; скоро понадобится еще одна передышка.

С трудом обогнув третью трубу и ползком преодолев половину конька крыши, она остановилась. Не только от усталости, хотя и это сыграло роль. Свет пожара, и без того слабый, падал на черепицу не дальше шести футов впереди. А в темноте за ним шевелились белые твари, скаля желтые крысиные зубы.

Существа, как обычно, держались в темноте, поэтому подсчитать их было сложно, но Элли догадывалась, что на скатах и гребнях крыш впереди их не меньше дюжины. Она подняла руку, чтобы остановить товарищей.

– Две минуты на передышку. – Посмотрев вниз, она увидела еще больше тварей, облепивших стены; одна висела даже на водосточной трубе. Элли посмотрела в другую сторону: та же картина. – Когда я дам команду, зажигайте шашки, не раньше. Потом спокойно движемся дальше. Они могут гореть до часа, и у всех есть запасные, так что никто не паникует и не торопится. Это сейчас опаснее всего. Свет удержит их на расстоянии.

Позади них ухнул взрыв; Элли схватилась за конек, чтобы не упасть. Огонь вспыхнул ярче, и бледные силуэты на соседней крыше прыснули во все стороны.

Кейт чуть не потеряла равновесие; Эрни вовремя поддержал ее.

– Бляха… – произнесла она самым будничным, чеканным голосом, будто и не испугалась вовсе, что едва ли соответствовало действительности, – …муха.

– Все хорошо, – сказал Эрни. – Я тебя держу.

– Нужно двигаться дальше, – проговорил Фил. – Пока весь этот чертов квартал не взлетел на воздух.

– Мог бы взлететь – давно бы уже взлетел, – возразил Эрни. – Они же с электроникой и газ вырубили, забыл?

Фил кивнул, облизнув пересохшие губы.

– Да. Простите, ребята, – проговорил он пристыженно. В критической ситуации все надеются быть героями, а не трусами, чье паникерство ставит под удар остальных.

– Фил, дружище, все нормально, – сказала Элли. – Мы тут все напуганы. Как я уже говорила, чем больше света, тем лучше, заодно и шашки доставать пока не придется, видишь?

Она обвела рукой улицу. Зарево пожарищ теперь заливало обе стороны Падубового ряда, полностью очистив улицу от тварей – за исключением самого ее конца, погруженного в темноту. Вдобавок пламя выхватывало из темноты просторные сады, разбитые позади домов. За домом, по крыше которого они как раз пробирались, находились оранжерея и подстриженная лужайка, где, несомненно, и зимою и летом устраивались вечеринки на свежем воздухе. Потому что там было…

– Вон там! – Элли указала пальцем. – Милли, ты видишь то же, что и я? Эрни?

– Что я должен видеть? Ну сад, сарай…

– Нет! – перебила Милли. – Эрни, смотри. Рядом с сараем, на лужайке.

– Что там? Яма, что ль, какая-то?

– Костровище, – сказала Элли. – Прямо на лужайке. О чем мы только что говорили?

– Думаешь, в сарае и дрова найдутся?

– Должны быть, – сказала Элли. – Хоть что-нибудь да найдется.

При условии, что хозяева не израсходовали запасы топлива или не перестали пользоваться костровищем. Но это гораздо ближе, чем лес. Если в сарае найдутся дрова и растопка, огонь можно поддерживать до утра.

Но что будет с самим домом, если пожар продолжит распространяться вдоль улицы? Элли прикинула расстояние между домом и костровищем, которое находилось в дальнем конце лужайки, окаймленном рядом сосен.

– Место вроде подходящее, – проговорила она. – Все зависит от того, что в сарае.

Зарево потускнело; пожарище окуталось тучами черного дыма. Должно быть, пламя добралось до чего-то не слишком горючего. Лужайка начала исчезать из виду, и бледные силуэты, больше не сдерживаемые светом, стали окружать ее.

– Что же нам делать? – воскликнула Джули.

Сигнальная шашка с шипением вспыхнула, испуская дым и красный свет. Элли подалась вперед, примериваясь для броска: слишком далеко – и она промахнется мимо крыши оранжереи; недостаточно далеко – и шашка упадет в пластиковый водосток.

Элли уронила шашку; та закувыркалась по черепице. У Элли перехватило дыхание, но шашка приземлилась на крышу оранжереи в паре дюймов от края, разливая красное сияние.

– Ладно, – пробормотала Элли. – Поехали.

Она понятия не имела, прожжет ли шашка стеклянную крышу и как быстро. Но и торопиться нельзя, иначе вместо оранжереи она приземлится на задний двор, где уже поджидают твари.

Элли перекинула вторую ногу через конек крыши, цепляясь за него обеими руками. Ей показалось, что она видит дымок, курящийся из-под кровли соседнего дома (именно так огонь и распространялся, перекидываясь с крыши на крышу), но она не была уверена. Разжав руки, она заскользила ногами вниз к оранжерее, прижимаясь к скату крыши. Несколько кровельных плиток задели ее щеку. Сапоги зацепились за водосток, остановив спуск. Элли покачнулась, чуть не потеряв равновесие, но, к счастью, успела вновь распластаться на черепице.

Расстояние между водостоком и крышей оранжереи составляло меньше фута; Элли перебралась на нее, подхватила шашку и вытянула ее над краем оранжереи, чтобы осветить лужайку. Твари были тут как тут, поджидали в темноте. Свет шашки лизнул края костровища, отчего по набившемуся внутрь снегу заметались тени, и достиг сарая.

Сарая, на который была вся надежда…

Спуститься будет нелегко; Элли сомневалась, что водосточная труба выдержит ее вес. Вместо этого она присела на корточки и прыгнула, подогнув колени при приземлении. Удар отдался во всем теле, но она тотчас перекатилась и вскочила на подгибающиеся ноги.

Получилось! У нее получилось!

Подожди.

Шашка… где шашка?

Она тлела на заснеженной траве в нескольких футах поодаль. Две бледные паукообразные фигуры метнулись к Элли; она схватила шашку, и те остановились.

Не забудь проверить за спиной.

Элли развернулась, описав шашкой дугу. По всей лужайке расселись на корточках белые силуэты, но кроме тех двоих никто вроде не двигался с места. Пока что. И никто, слава богу, не преграждал ей путь к сараю.

А если в сарае пусто – хоть шаром покати? Что тогда, Элли? Как ты тогда к остальным вернешься?

Не стоит ломать над этим голову. Что-нибудь да придумают.

Или бросят тебя. Меньше риску.

– Похер, – буркнула она.

Белые твари не двигались с места. Те двое, что сунулись было к ней, снова приняли знакомую скрюченную позу.

Набрав в грудь побольше воздуха, Элли кинулась к сараю.

Она не видела и не слышала, что делают твари у нее за спиной, но понимала, что сидеть сложа руки они не будут. Те, что были перед нею, не сдвинулись с места, но их пальцы растопырились, зачерпывая снег, а потом сжались в кулаки. Один поднял руку.

Элли поняла, что происходит, за мгновение до того, как снаряд, пущенный ей в спину, просвистел мимо уха. Еще один пребольно саданул в плечо; она пошатнулась, когда третий угодил в затылок. Тварь впереди с размаху метнула очередной снаряд; ледышка ударила Элли в плечо, и ее рука разжалась, уронив шашку. Как только Элли метнулась за ней, на нее обрушился град снарядов. Один отскочил от щеки, другой задел лоб. Неужели в глаза метят? Боковым зрением она увидела, что твари приближаются, и зажмурилась, нашаривая шашку.

Пока она искала ее, в лицо летел рыхлый снег. Твари забрасывали им шашку, точно собаки, чтобы добраться до добычи. Элли выдернула из-за пояса еще одну шашку, сорвала колпачок и чиркнула по нему; слава богу, шашка зажглась с первой попытки. Размахивая ею, Элли сломя голову бросилась к сараю, левой рукой защищая лицо.

Удивительно, что они не сделали этого раньше. Горящая терраса давала свет; могут ли слепые существа отличить его от намного меньшего сияния шашки по боли, который он причиняет? Не обратят ли они теперь внимание на крыши, догадавшись, что Элли пришла оттуда? Если так, то Милли и остальных ждет такой же обстрел. А они уже находятся в темноте, совершенно беззащитные, и увертываться не могут; если они не удержат шашки в руках, бледные полчища вмиг накинутся на них.

Стало быть, найти топливо – вопрос жизни и смерти. До сарая оставалось всего ничего; Элли чуть не протаранила головой дверь и зашарила по ней левой рукой, пока ледышки барабанили ее по спине. Пожалуйста, пусть там будет не замок, а засов. Не замок, а засов. Не замок, а засов…

Он и был; простая деревянная щеколда, а под ней выемка. Элли сдвинула ее, подцепила выемку пальцем и потянула дверь на себя. Ледяной град обрушился с новой силой, но она пролезла внутрь и захлопнула дверь. А шашка все еще горела.

В сарае было плексигласовое окошко. Одна из тварей грызла его, царапая резцами пластик. Элли сунула ей под нос шашку, и тварь убралась. Хотя бы на время.

Ну и как потом выбраться? Как нам выбраться? Как мне выбраться?

Сарай. Проверь сарай.

Элли повернулась, подняв шашку над головой, – и расхохоталась.

В задней части сарая были сложены аккуратно нарубленные дрова и коробки с растопкой. Были и банка с керосином, и мощный фонарик. Достаточно для костра, да еще и дополнительный источник света.

– Есть топливо! – выкрикнула Элли. – У нас есть топливо…

Сарай покачнулся: что-то врезалось в него сбоку. Дерево треснуло. Хлипкая постройка накренилась. Одно из существ пыталось ее опрокинуть.

Дверь распахнулась. Длинные руки потянулись к Элли. Она взмахнула шашкой, очертив перед собою дугу, и они снова скрылись из виду. В щель просунулась клыкастая безглазая морда, и Элли сунула в нее шашку. Предвкушая победу, тварь чересчур обнаглела: Элли почувствовала, как шашка ткнулась во что-то твердое, и чудовище отшатнулось, едва не оглушив ее своим полудетским, полузвериным криком.

Хрен вам, гады, еще повоюем. Но тонкие деревянные доски трещали и раскалывались. Сарай, конечно, легонький, но, если он обрушится, твари навалятся всем скопом, погасят свет и задавят ее.

Элли махнула шашкой от двери к окну, а затем ткнула ею в тонкие белые пальцы, протиснувшиеся в щель между досками. Вот смеху будет, если твари и впрямь разнесут сарай и раздавят банку с керосином, а тот загорится – мало гадам не покажется.

Тебе, впрочем, тоже.

Сарай зашатался, стены накренились. Они складывались, точно карточный домик. Элли не удержалась от крика, и он словно послужил сигналом тварям: те с новой силой кинулись в атаку. Они врезались в боковую стену, и все строение опрокинулось набок. Дерево разлетелось в щепки, дальняя стена обрушилась на Элли, а крыша провалилась; Элли попыталась устоять на ногах, но потеряла равновесие и рухнула под тяжестью обломков. В ту же секунду твари насели сверху.

Они придавили ее своим весом; на мгновение тяжесть ослабла, после чего на живот сквозь расколотые доски обрушился второй удар, чуть не выбивший из Элли дух. Эти гады на ней скачут!

Шашка. Куда подевалась шашка? Элли видела лишь темноту. В правом кулаке ничего не было. Сигнальная шашка либо погасла, либо засыпана обломками; теперь она точно бесполезна против тварей. Элли зашарила по земле; тяжесть снова обрушилась на нее, но длинные руки не пытались ее схватить. Твари, естественно, и не думали разгребать обломки: зачем рисковать, вдруг ракета еще горит? Для них это все равно что убить ядовитого паука: и хочется, и прикасаться нельзя. Вот и пытаются затоптать.

Тяжесть снова обрушилась на Элли, на этот раз на верхнюю часть туловища. Очевидно, следующий прыжок придется по голове. Элли брыкалась и корчилась, хватая любой твердый предмет, какой попадался под руку – гаечный ключ, молоток, обломок доски, – и отбрасывая в сторону. Даже если ей не удастся найти шашку, даже если она выберется из-под обломков лишь для того, чтобы ее разорвали на части, лучше уж так, чем быть затоптанной. До нее смутно доносились крики: это ее спутники там, на крыше. Может, поняли, что, разделавшись с Элли, твари их тоже забросают снарядами? А может, уже и забрасывают – чтобы прикончить ее, много тварей не надо.

Но рокового удара, сокрушающего череп, так и не последовало, а тяжесть вдруг исчезла. Элли забарахталась, разбрасывая куски толевой крыши, и наконец выбралась из-под обломков.

– Назад! – кричал кто-то.

Шашка. Где шашка? Элли снова просунула голову и плечи под обломки, но так и не обнаружила ее. Вероятно, затоптали: пожалуй, оно и к лучшему, если банка с керосином действительно лопнула. Впрочем, сгореть заживо лучше, чем стать жертвой этих тварей.

Еще одна шашка горела на крыше оранжереи, но уже еле теплилась. Им положено гореть дольше. Бракованная, наверное. Бледные твари отползали прочь от Элли, в сторону тускнеющего свечения.

– Изыдите! Именем Господа Иисуса Христа повелеваю вам!

Элли никогда не считала Мэдлин Лоу оголтелой фанатичкой, но в голосе викария определенно слышался вулверхэмптонский[13] акцент, что придавало происходящему толику абсурда. Молодец, Мэд, самое время вознести хвалу Иисусу и изгнать этих ублюдков крестом и молитвою.

Элли нашарила на поясе еще одну сигнальную шашку и отвинтила колпачок. Существа окружили Мэдлин неровным полукругом, позабыв на время об Элли. Мэдлин выставила перед собой деревянное распятие, ее вытянутое лицо было бледным и решительным. Красный свет с крыши освещал ее спутников, которые оцепенело глядели вниз, будто парализованные.

Элли стукнула металлическим колпачком по запалу. Ничего не произошло. Со второй попытки она высекла одинокую искру, в третий раз к искре добавился завиток дыма. Ну давай же, паскуда!

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа повелеваю вам: изыдите. – Мэдлин больше не кричала; ее голос звучал низко, ровно и очень твердо.

На мгновение Элли сама чуть было не уверовала. Казалось, что эта хрупкая фигурка и ее вера удерживают тварей на расстоянии, а то и вот-вот обратят в бегство. Но в лучшем случае ими двигало любопытство, и оно было быстро удовлетворено: как только Мэдлин открыла рот, чтобы заговорить снова, твари бросились вперед.

– Вот срань, – сказала Мэдлин, а потом они навалились на нее.

Элли снова ударила колпачком по сигнальной шашке, та наконец загорелась, вспыхнув ярким светом, и Элли ринулась вперед. Твари, стоявшие ближе всех, отпрянули с ее пути, те, что склонились над Мэдлин – она кричала, Элли слышала ее крик, – развернулись к новому источнику боли. Элли вроде бы разглядела Мэдлин, скорчившуюся под тощими, как у прокаженных, бледными фигурами, и запустила шашкой прямо в нее.

На третьем или четвертом свидании Элли со Стэном ходили в боулинг. Чудесный выдался вечер. Они были влюблены; ни один из них еще не осмеливался сделать признание, но она уже знала, что испытывает к нему нечто особенное, и позже он признался, что это было взаимно. Перед нею открывались все дороги, в его глазах она ощущала себя первой красавицей и королевой бала, а вишенкой на торте, свидетельством, что она хороша во всем, стали десять очков из десяти, которые Элли выбивала раз за разом вместе со всеми кеглями. Славное ощущение, давно утраченное под грузом прожитых лет, горя и антидепрессантов, почти забытое. Но на кратчайшие доли секунды Элли вновь ощутила триумф, когда шашка приземлилась на скопище тварей и буквально разметала их по лужайке.

Мэдлин ничком лежала в сугробе рядом с еще горящей шашкой, кровь пропитала снег вокруг нее. На ее спину сыпались снежные хлопья: твари забрасывали факел снегом, пытаясь потушить.

Элли бросилась вперед – к подруге, к свету. У нее не было никакого плана. Под градом снежных снарядов она нырнула вперед, упала рядом с Мэдлин, схватила шашку и поднялась, выставив ее перед собой, как Мэдлин выставляла крест.

Мэдлин мучительно застонала, слабо загребая ногами снег. Еще жива, пока, во всяком случае. Но тут существа окружили Элли, отрезав ее и от оранжереи, и от сарая. Двое уже разгребали обломки. Она не знала, насколько они умны, понимают ли, как добывается огонь и что означает запах керосина. Несомненно, они разбросают или уничтожат все, что посчитают для себя угрозой.

Положение казалось безвыходным, а сигнальная шашка не будет гореть слишком долго. Твари сидели на корточках и молча ждали. Больше им ничего и не требовалось. Так же они, несомненно, поступили с Тони Харпером, только им не придется ждать, пока Элли умрет от холода. Шашка уже как будто потускнела.

– Вперед! – проревел кто-то. Элли обернулась и увидела, как Эрни Штазёлек спрыгнул с оранжереи, размахивая шашкой. Джули и Фил Робинсон один за другим спускались за ним по скатам крыши; не успели они спуститься, как Шарлотта Фамуйива приземлилась на крышу оранжереи и с грацией танцовщицы спрыгнула, приземлившись на корточки в паре футов от Эрни.

– Получайте, сволочи! – закричала она, размахивая перед собой сигнальной шашкой. – Попробуйте отнимите! Что, мать вашу, ручонки коротки?

Сияние нескольких шашек озарило большую часть лужайки, вынудив тварей попятиться. Эрни с Джули бросились к разрушенному сараю; Фил упал на колени возле кострища и пригоршнями вычерпывал снег.

– Шарлотта! – крикнула Элли, пригнувшись, так что еще один снаряд просвистел у нее над головой. – Шарлотта! Следи за той стороной. Я займусь этой. Не подпускай ублюдков.

Девушка кивнула.

– Хорошо.

На крыше Милли и Кейт Бек переместились вперед, чтобы оказаться над оранжереей; Милли развернулась лицом к Кейт.

Расчистив кострище, Фил побежал к Эрни и Джули. Очередной снаряд задел Элли по плечу; на этот раз не ледяшка, а обломок доски. Пожалуй, даже костер не обеспечит спасения; твари могут просто забросать их всем, что под руку подвернется. Впрочем, они могли это сделать еще на Верхотуре – там хватало тяжелых предметов, которыми можно убить или покалечить, – но не сделали.

Может, ты нужна им живой и невредимой. Вспомни, во что они наряжаются.

Ткань, в которую кутались твари, трепетала на ветру. Элли затошнило.

Кейт забросила шашку на крышу оранжереи, а Милли поддерживала девушку, пока та слезала с конька. Затем Кейт неуклюже соскользнула по скату.

Кусок кирпича чуть не угодил Элли в голову. Фил и Эрни уже сидели на корточках у кострища, раскладывая дрова и растопку. Джули сбегала обратно к сараю, где оставила горящую шашку, воткнутую в землю; она вернулась с двумя охапками дров и керосином.

– Поехали, – сказал Фил. От полешек потянулся дымок, затрепетали первые язычки пламени.

– Эрни, – сказала Элли. Он поднял глаза. – Подмени меня. – Она бросилась к оранжерее, где Милли пыталась спуститься с крыши, болтая своими коротенькими ножками. – Держись, Миль. Я здесь. – Она бросила сигнальную шашку на землю и помогла подруге слезть. Они вдвоем протянули руки, чтобы помочь Кейт.

Пламя с треском рвануло к небу, разлив вокруг оранжевое зарево. Оно быстро поутихло, но теперь горело ровно. Джули слабо улыбнулась и поставила банку.

Град снарядов прекратился; твари больше ничего не могли сделать, чтобы погасить огонь. Элли подобрала шашку и вместе с Милли отвела Кейт под защиту костра.

Они сгрудились у огня: без одеял лишь костер мог спасти от замерзания. Элли смотрела на поленья и обломки досок, которые принесла Джули, надеясь, что их хватит до утра.

– Давайте посмотрим. – Свернув пуховик, Милли подложила его Мэдлин под голову, после чего сняла с нее разорванные куртку и свитер. – О боже…

Удивительно, но кроме царапин Мэдлин получила всего одну серьезную рану, однако эта рана ужасала: глубокий разрез тянулся от затылка до поясницы, обнажая кость.

– Придется действовать быстро, – проговорила Милли. – Мэдлин? Милая? Ты меня слышишь?

Мэдлин издала какой-то слабый звук; Элли склонилась к ней, так что их лица почти соприкасались. Мэдлин побледнела от шока, лицо осунулось, взгляд блуждал.

– Мэд? Ты как? – Дурацкий вопрос. – Мэдлин?

Мэдлин сосредоточила затуманенный взор:

– Собаки.

Элли нашла ее руку и крепко сжала.

– Мэдлин? – повторила Милли. – Слышишь меня, милая? – Мэдлин слабо кивнула.

– Она тебя слышит, – сказала Элли.

– У тебя там прескверный порез, моя дорогая, – проговорила Милли. – Его необходимо промыть и зашить. Сейчас я дам тебе что-нибудь обезболивающее, хорошо?

– Дай, пожалуйста, – слабым голосом попросила Мэдлин.

Милли расстегнула сумку на поясе. Эту сумку, набитую медикаментами, она всегда носила с собой на работу на случай непредвиденных обстоятельств. Она вколола лидокаин по всей длине разреза, затем смочила спиртом несколько ватных тампонов и начала протирать края раны. Мэдлин слабо застонала; либо лидокаин притупил адскую боль, либо викарий слишком ослабела, чтобы кричать. Ее глаза закрылись.

Милли не поднимала головы.

– Присмотри за ней, Эль. Кто-нибудь еще пострадал?

– Ничего нового, – сказала Кейт Бек, морщась и придвигаясь поближе к огню.

– Все хорошо, – сказал Эрни. – Шарлотта? – Девушка кивнула.

– У нас все в порядке, – сказал Фил. Они с Джули прижались друг к другу, держась за руки.

– Эль?

– Пара синяков: эти твари из меня батут сделали. Я могу чем-то помочь?

– Подержи, пожалуйста, Мэд. Чтоб не дергалась, пока я буду ее штопать. И вытри кровь, чтоб я видела, что, бля, делаю. Такую глубокую рану нужно зашивать послойно.

Мэдлин издавала слабый горловой стон, пока Милли накладывала шов на рану; к тому времени, как она закончила, викарий отключилась – вероятно, к лучшему. Милли обрезала и завязала нитку, напоследок промокнула рану и залепила по всей длине пластырем.

– Укройте ее и держите в тепле.

– С ней все хорошо? – спросила Шарлотта.

– Отлично, милая, – отозвалась Милли. – Паршиво, – прошептала она Элли. – Потеряла уйму крови.

Мэдлин приподняла голову.

– Элли, – прошептала она.

Элли склонилась к ней.

– Мэдлин, какого хрена ты там устроила? Тебе жить надоело?

– Проверяла теорию.

– Какую? Как лучше самоубиться? Поздравляю, тебе почти удалось.

Слабая улыбка:

– Надо было попробовать. Понимаешь… Если эти твари не демоны, тогда кто они? А? – Ее глаза закрылись, потом открылись снова. – Элли… те записи, что я дала тебе. Прочти их.

– Я прочту. Обещаю.

– Давай. – Глаза Мэдлин снова закрылись, и она уснула.

Несмотря на свое обещание, Элли не стала доставать записи Мэдлин: она и сама была близка к отключке. Дважды она и в самом деле задремывала – и оба раза, проснувшись, обнаруживала, что ее голова покоится на плече у Эрни Штазёлека. Он будто даже не замечал Элли: так и смотрел в огонь, несомненно думая о Мажене и детях.

Джули и Фил сидели молча. Они радовались, что остались вместе, но не хотели выставлять свою радость напоказ, когда столько людей вокруг разлучены со своими близкими. Шарлотта и Кейт, объединенные общей потерей, тихо переговаривались между собой; Милли занималась Мэдлин. А что было у Элли? За неимением родных и близких ей хотя бы не о ком беспокоиться, пусть это и не повод для гордости.

У нее была работа и… в общем-то, и все. Служить и защищать, как говорят американцы. Да и то сейчас она только и могла, что поддерживать огонь до рассвета. Рассвет положит этому конец. Дай-то Бог.

До завтрашней ночи.

К тому времени придет подмога.

А чего ж она сегодня не пришла?

Помощь придет. Обязательно.

Сквозь треск пламени до Элли донеслись крики, отдаленные и затихающие.

Возможно, это были последние люди в Барсолле, помимо них восьмерых. Возможно, скоро останется семеро.

Милли прикрыла Мэдлин обрывками куртки и свитера, встала и направилась к развалинам сарая, озаренным светом костра. Порывшись среди обломков, она притащила пару пластиковых листов и накрыла одним Мэдлин.

– Не очень много, – сказала она. – Но хоть что-то.

А что толку? Если Мэдлин и выживет, предстоит пережить еще один день, пока не придет помощь. А она может и не прийти. Тогда день уйдет на сбор ресурсов, чтобы пережить еще одну ночь. И так каждый последующий день, пока они не сожгут все, что горит. Тогда отгонять чудовищ станет нечем.

Элли покачала головой. Уж кто-кто, а она не имеет права на такие мысли. Пока что они в относительной безопасности. У нее есть обязанности. Долг, который нужно выполнить. Не перед каким-нибудь монархом или государством, а перед теми, чьи жизни до сих пор от нее зависят.

– Ты в порядке, Эль? – спросила Милли.

– Просто устала.

Том Грэм был в чем-то прав, говоря об опасности воображения. Сейчас Элли точно не могла на него положиться. Слишком много неясностей, слишком много пробелов. Если заполнять их всякими домыслами, станет только хуже. Нужно сосредоточиться на том, что известно, и на ближайшем будущем. Пережить эту ночь. А при свете дня – холодного во всех смыслах, сколько людей могли спастись от тварей, чтобы замерзнуть насмерть? – можно проанализировать все имеющиеся факты и сделать выводы. Она сделает все, что сможет, все, что должна. Завтра, при свете солнца.

А пока – пережить ночь.

– О чем задумалась? – спросила Милли.

– Ни о чем.

Милли просто смотрела на нее. Элли огляделась. Джули и Фил обнимали друг друга; Кейт Бек крепко обнимала Шарлотту, плачущую у нее на плече. Эрни Штазёлек с ледяной ненавистью смотрел на тварей, сидящих в темноте. Что он там увидел? Может, ему показалось, что они насмехаются над ним? Может, его мучила совесть за то, что он не пошел к семье? Без помощи Эрни Элли сотоварищи вряд ли продержались бы так долго. Если остальные увидят его сломленным, это будет все равно что разрушить фундамент здания. А им нельзя падать духом. Она обратилась к Милли, понизив голос до шепота:

– Мне тут пришло в голову… помнишь, мы постоянно говорили, что каждую чертову зиму здесь замерзает до смерти хотя бы один бедолага?

– Как Тони Харпер?

– Да. Интересно, как наша статистика соотносится с остальной областью…

– Однако эти знаки новые.

– Да. Или очень старые. – Милли нахмурилась, и Элли покачала головой. – Прости. Стараюсь не давать волю воображению. И не загадывать наперед.

– Я понимаю, – глаза Милли наполнились слезами. – Я стараюсь не думать о Джонсе. Он где-то там, или был, то есть…

Ее голос сорвался. Что могла сказать ей Элли? «Не волнуйся, все с ним будет хорошо»? Такие банальности мог сейчас выдать только идиот. Ничего тут не скажешь, иногда лучше это признать. Она взяла Милли за руку и сжала ее. Милли сжала ее ладонь в ответ, пытаясь улыбнуться. Элли потянулась ее обнять, но Милли покачала головой:

– Не надо, Эль, а то совсем расклеюсь.

Костер выплюнул сноп искр. Существа по-прежнему таились в темноте. Их плащи из человеческой кожи шелестели; Элли подумала о том единственном разрезе на теле Мэдлин, точно вдоль позвоночника, и понадеялась, что Кейт и Шарлотта не сделали выводов. Еще подумала, не взглянуть ли на телефон, но не решилась. Она боялась увидеть, как далеко еще до рассвета.

– Собаки, – прошептала Мэдлин.

Милли наклонилась к ней.

– Как дела, милая?

– Собаки. – Мэдлин подняла взгляд на Элли. – Мои собаки. Я оставила их. В приходском доме. Думала, на пару минут выбегу.

Элли сжала ее руку. Мэдлин моргнула, глядя на нее.

– Что угодно может случиться. Со мной, в смысле. Завтра. Сможешь сходить туда, Элли? Прошу. Убедись, что с ними все хорошо. Кроме них у меня больше никого нет. – Она перевела взгляд на Милли. – Прости.

– За что, милая?

– Я понимаю. Ноэль там где-то… А я за собак волнуюсь. Глупо. Прости.

Милли взяла Мэдлин за руку:

– И вовсе не глупо, милая.

– Я помолюсь за него.

– Я проверю собак, – сказала Элли. – Обещаю.

Мэдлин закрыла глаза. Ее губы зашевелились – должно быть, в молитве.

Костер потрескивал. Больше ничто не нарушало тишины, даже крики стихли. В какой-то мере это стало облегчением, но неужели они остались в этой тишине совсем одни?

Впрочем, это вдруг показалось чем-то несущественным; Элли ничего больше не волновало. Вся энергия, помогавшая ей пережить эту ночь, иссякла. Она едва могла держать глаза открытыми, не говоря уже о том, чтобы двигаться.

А ей нельзя спать. Твари все еще могут напасть. Нельзя забывать о бдительности. Но глаза не открывались. Как же она устала, просто вымоталась. Можно и отдохнуть минутку – вреда от этого не будет, правда?

Элли закрыла глаза.

Джесс не была бестолочью, что бы там маманя с Кирой ни думали. Она все тщательно спланировала и держала в уме. Наверное, проще было бы набросать план на бумаге, но имелся риск: Пол мог перерыть комнату в поисках каких-нибудь ее секретов, и как знать, что может выкинуть Кира чисто по злобе?

План Джесс был достаточно труден, имел кучу изъянов, особенно если кто-то обратит на нее внимание. Пусть она и не такая дура, какой ее считают, но, покинув с малюткой Джоэлем Курганное подворье, ей придется преодолеть тяжелейший путь, опасный и в лучшие времена. Слишком много испытаний ждет ее, слишком много подводных камней.

По-хорошему малютку Джоэля следовало оставить дома. В такую стужу легко попасть в беду, а то и просто замерзнуть, недооценив убийственной силы холода. А малыш особенно уязвим, да к тому же порядком задержит Джесс. Возможно, безопаснее было бы его оставить: пускай Пол меняет ему подгузники. Джесс чуть не расхохоталась, представив, как Пол, пытаясь не заблевать всю кухню, держит в руках обосранный памперс.

Да только не станет он. А кто станет? Маманя? Кира? Так они давеча обсуждали, не отдать ли Джоэля Им. С тем же успехом можно кинуть малютку в садок с крокодилами. Нетушки. Он может замерзнуть, но оставить его здесь куда более жестоко. Лучше рискнуть.

У Джесс был мобильник – допотопная «Нокия» с функцией будильника, тяжелая, как половинка кирпича; Джесс положила его под подушку, прямо под голову – так, чтобы услышать сигнал, но чтобы при этом его не услышали другие (во всяком случае, она надеялась, что не услышат). В итоге битый час провалялась без сна, пока будильник не запиликал.

Она поспешно отключила его. Джоэль захныкал в колыбельке; Джесс подошла и утихомирила малыша, потом раздвинула шторы и выглянула в щель между досками. Над заснеженным двором брезжил серый рассвет: только начало светать.

Внизу послышалось какое-то движение. Джесс стояла у окна, выглядывая во двор, прислушиваясь к шагам на лестнице и косясь на забаррикадированную дверь.

Хлопнула дверь черного хода, и маманя зашагала по снегу. Она скрылась из виду, но Джесс продолжала наблюдать, и через несколько минут Лиз вернулась, держа в одной руке трость, а в другой – связанного брыкающегося ягненка. Стало быть, хотя бы пока решила отказаться от плана Киры.

Лиз побрела прочь в направлении Тирсова дола. Как только она скрылась из виду, Джесс начала действовать.

Она переоделась еще ночью. Свитер, штаны – в несколько слоев. Под кроватью лежали пальто, ботинки, шерстяная шапочка с помпоном, пакет с детскими вещами и рюкзак.

Бросив последний взгляд на Джоэля в колыбельке, Джесс отодвинула от двери комод, на цыпочках прокралась на лестничную площадку и добралась до комнаты в конце коридора.

Комната была не заперта. На двери имелся замок, но маманя им никогда не пользовалась. Все понимали: это маманин кабинет, так что совать туда нос себе дороже.

А Джесс вот сунула.

На старом маманином столе стоял допотопный компьютер. Рядом лежали бухгалтерские книги, в которых мама вела учет, несколько потертых и обтрепанных книжек в мягкой обложке и семейная Библия.

Это был большущий томина, прямо ужас какой огромный! Джесс чуть не передумала, осознав, что придется тащить его до самого Барсолла. Потом подумала о Поле, мамане и Кире, о том, как она их всех ненавидит, но главное – о Джоэле.

Если Джоэль вырастет здесь, кто сделает из ее малютки настоящего мужчину? В лучшем случае – Фрэнк. В худшем – Пол. Даже Джесс понимала, что не все мужики такие, как в ее семье; Джоэль точно не такой. Пока не такой. Но если он вырастет здесь, то они его испортят.

Вероятно, это было самое яркое озарение в ее юной жизни; как ни странно, оно натолкнуло ее на мысль, что и она сама, пожалуй, заслуживает лучшей доли.

Мама говорила, что в Барсолле могло никого не остаться в живых. Но кто-то мог и выжить. Элли Читэм, например, и доктор Эммануэль. Хорошо бы. Доктор Эммануэль добрая, а Элли крутая. И храбрая. С ней малютка Джоэль будет как за каменной стеной.

Если они с Джесс доберутся живыми.

Ладно, за дело. Джесс взяла Библию. Переплет был из толстых деревянных досок с окованными уголками, страницы с потертым золоченым обрезом. Пришлось повозиться, запихивая ее в рюкзак, но в конце концов поместилась. Джесс застегнула молнию и на цыпочках вернулась в свою комнату.

Вчера утром она не засекала, сколько времени мамани не было, но знала, куда та ходила, и могла прикинуть. У Джесс есть время, есть шанс. Нужно только немного удачи.

Она натянула ботинки и зашнуровала их, потом достала пластиковый пакет. Первым делом вытащила переноску для малыша, пристегнув ее поверх свитера. Джесс частенько приходилось ее носить – несмотря на ребенка, от работы по дому ее никто не освобождал. Затем одела Джоэля – шерстяная шапочка, толстый шерстяной комбинезончик. Потом сама надела пальто, специально подобранное на пару размеров больше, чтобы можно было застегнуть молнию и оставить открытой только голову Джоэля.

Натягивая рюкзак, она чуть не свалилась под его весом, искривленная спина протестующе заныла. Она будет страдать от боли, когда… если… когда доберется до Барсолла. Но это потом.

Закусив губу, Джесс вышла на лестничную площадку. Как и в прошлый раз, маманя велела дежурить посменно всю ночь. Но с рассветом они смогут отдохнуть: заслужили. Не придется выходить на расчистку дорог, как вчера: некому больше их расчищать, никого не надо убеждать в том, что написано в семейной Библии. Теперь они всё поняли, все уверовали. Сегодня можно расслабиться. Приберечь силы для вечера.

Однако жизнь на ферме приучила всех вставать спозаранку. Джесс стала спускаться – медленно, спокойно, стараясь не потревожить ни одной расшатанной ступеньки. Дом делил дежурство с маманей, но даже с верхней площадки Джесс слышала его храп. Она спустилась по лестнице, опираясь на перила; груз на спине и груди норовил свалить ее с ног.

Выбравшись в коридор, она посмотрела на входную дверь, жалея, что не умеет водить машину. Все, кроме нее (даже Дом), обучались этому чуть не с пеленок, а сейчас учиться поздно. Если она накосячит, то покалечится или убьется. А с нею пострадает и Джоэль. И план побега пойдет насмарку. Нет уж, лучше пешком.

Дом растянулся на диване в гостиной, запрокинув голову. Дрых без задних ног. Если бы Джесс предложила, он, возможно, пошел бы с ней. А может быть, и нет. Кто знает? Рисковать нельзя. Прости, братишка.

Она на цыпочках прокралась по коридору.

На кухне никого не было. Из кружки на столе все еще поднимался пар; тонкая струйка дыма змеилась над пепельницей, в которой маманя неудачно затушила окурок.

Джесс погладила Джоэля по голове. Своего малыша, вынужденного вдыхать этот запах, а еще сырость и затхлый смрад дерьма и гнили. Внезапно она разозлилась, вспомнив хирургию в Падубовом ряду и доктора Эммануэль. Там-то все дышало чистотой. Она не понимала, насколько паршивый воздух у нее дома, пока туда не вернулась. Чистый воздух был как мальчики из ее альбома для вырезок: прекрасный, но не для таких, как она.

Ладно, насчет мальчиков еще поглядим, но она наконец-то покидает дом, посылая маманю и остальных на три буквы. Перед нею открывается новый мир, и как знать, что ждет ее там. Уж воздух там точно будет другим. Даже если она не заслужила чистого воздуха, его заслужил Джоэль.

На столе тускло поблескивал вороненой сталью пистолет, рядом лежали полный запасной магазин и коробка патронов.

Девочка колебалась. Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь хватится бестолковой Джесс или мамане вздумается снова заглянуть в семейную Библию? Джесс не знала. И не знала, заметят ли они пропажу пистолета.

Зато с пушкой она сможет не даться им снова в руки. Тем или иным способом. Если не будет другого выхода.

Но сможет ли она стрелять в собственных родных? В мать, братьев, даже в Киру? Или в себя, чтобы не достаться им живой? А как же Джоэль? Оставить его в их руках или…

Джесс покачала головой. Нет. Чего проще – положить ствол в карман пальто, но риск того не стоит, а она и так чересчур нагрузилась.

Она отворила дверь. На этот раз маманя не озаботилась ее запереть: пока не стемнеет, запираться больше не от кого.

Холодный ветер дохнул в лицо, запорошив снегом.

Джесс вышла на двор и тихонько прикрыла за собой дверь. От холода Джоэль снова захныкал.

– Тише, мыши, – прошептала она, укачивая его. – Кот на крыше. – Плач, зарождающийся в его горлышке, стих.

Джесс зашагала по маманиным следам, пока фермерские постройки не остались позади. Следы вели через поля: маманя успела миновать большое поле за домом и закрыла за собой ворота, а сейчас направлялась к следующему. Ее путь лежал через весь Тирсов дол, к Курганному лесу.

Джесс подумала, не подождать ли, пока маманя скроется среди деревьев; стоит ей оглянуться, и она увидит беглянку. Но маманя не задержится в Пустотах и наверняка поймет, что Джесс ушла, как только войдет в дом. Джесс предстояло пробираться по глубокому снегу, а у них есть тракторы, чтобы пуститься в погоню.

Она сошла с ума, раз решилась на эту авантюру. Надо было взять пушку. А теперь уже поздно. Девочка свернула направо и пересекла поля, направляясь к рощице у подножия Пологого холма. К тому времени, как она перелезла через каменную стену и стала пробираться между деревьями, спину ломило зверски, но Джесс лишь стиснула зубы и продолжала идти. Со своими короткими ногами она постоянно не поспевала за остальными, поэтому привыкла ходить быстро и все делать через не могу.

На деревьях вдоль тропинки трепетали обрывки сигнальной ленты; должно быть, именно здесь обнаружили Тони. Джесс подняла взгляд на дорогу, на уступ под отбойником. Там виднелся знак: один черный вертикальный штрих с тремя поперечинами.

Эти сволочи убили ее брата. Единственного, на кого ей было не наплевать. Кроме, может быть, Дома. Прости, братишка, снова подумала Джесс и свернула налево, к концу межевой дорожки. Там начиналась пологая извилистая тропинка, что вела на Верхотуру.

Даже после того, как усталость взяла верх над страхом и людей одного за другим сморил сон, Милли Эммануэль продолжала сидеть, глядя в костер. А заодно и поддерживая его, что было важнее всего. Он не должен потухнуть. Тьму необходимо удерживать на расстоянии.

Элли отрубилась первой, за нею – Шарлотта и Кейт, сестры по несчастью, прижавшиеся друг к дружке, чтобы согреться; и наконец, Фил и Джули. Эрни Штазёлек, как и Милли, не спал всю ночь, лишь изредка отрывая взгляд от огня, пока и его в конце концов не сморило. Несомненно, он видел в огне Мажену и детей, как Милли видела Ноэля.

Интересно, Эрни верит в Бога? Она никогда не встречала его в своей церкви, но в Барсолле есть еще две. А может, он католик, и тогда одному Богу и ведомо, где он молится.

Ну, Богу, конечно, ведомо.

Если Эрни верующий, то насколько вера поддерживает его сегодня? Милли, конечно, молилась, – а что еще остается, когда все посильное уже сделано? – но впервые в жизни у нее возникло чувство, что ее никто не слышит. Такого с ней еще не бывало. Она всегда знала, что ее видят, принимают и любят – со всеми грехами и недостатками. Но сегодня вечером это знакомое чувство покинуло ее.

Она сказала себе, что все дело в шоке – она потрясена и растеряна – и страхе потерять Ноэля. Она не хотела признать, что это могло случиться, убеждала себя, что Господь не допустит, но трагедии вроде смерти Эллиного сынишки случаются каждый день. Потому что, как она сама говорила Элли, мир порочен.

Ее вера подвергается испытанию. Так и нужно об этом думать. Мир греховен и жесток; жизнь жестока. Вера не освобождает от этого. Другие люди пережили такую же потерю, а то и хуже. Значит, и она обязана выстоять. Выдержать. Надеяться. Верить. И жить по вере своей: творить добро и любить ближнего.

Так она себе говорила, но в душу все равно закрадывался страх: а вдруг она не ощущает присутствия Бога потому, что и ощущать-то нечего?

Не в том смысле, что атеисты оказались правы, в это она ни за что не поверит. Нет, этот страх был еще хуже. Она боялась, что Бога больше не существует, а мир передан во власть чему-то другому. Либо Он отвернулся, отдав мир – или конкретно этот уголок его – на потеху демонам (а кем еще могут быть эти твари?), либо, что намного ужаснее, силы зла способны Его одолеть.

Поверить в это было бы кощунством. Милли и не верила; во всяком случае, твердила себе, что не верит. Но именно этого она и боялась.

И все-таки она продолжала молиться, уповая на ответ, всю эту ужасную, одинокую ночь. Молиться и подпитывать огонь, чтобы горел ярко, потому что только свет сдерживал чудовищ. Крест не помогал: Милли видела, как Мэдлин попробовала и потерпела неудачу. Может, вера ее оказалась слаба? А может, Господь покинул их или был от них изгнан?

Ясно, что сказала бы ей Элли: сколь бы кошмарными и неестественными ни казались эти твари, они не что иное, как существа из плоти и крови, так что крест и Христово имя страшны им не больше, чем голодным волкам. Но с другой стороны, с ними можно сражаться и убивать их. В кои-то веки Милли надеялась, что Элли права, а она ошибается.

Впрочем, в данный момент это не имело значения. Милли поняла это в самые темные часы перед рассветом, когда даже Эрни заснул. Она подняла глаза и увидела тварей, столпившихся на лужайке. Они подобрались вплотную к самой границе света от костра и стояли плечом к плечу, ряд за рядом. Их было несколько десятков. Возможно, даже сотни.

Утром, при свете дня, она будет помогать всем, кто остался в живых. Она поймет, что нужно делать, и все сделает как должно. А до тех пор будет защищать тех, кто спит у этого костра. Ее друзей, ее соседей.

Поэтому она смотрела в огонь, а не на тварей, его окруживших, и молилась, сомневаясь как никогда в жизни, что молитвы будут услышаны.

Время от времени Милли проверяла Мэдлин Лоу, но она уже сделала для викария все возможное. Сейчас Мэдлин боролась с травматическим шоком, кровопотерей и холодом. Если она со всем этим справится, у нее неплохие шансы – при условии, что обойдется без заражения крови; дай-то Бог, чтобы антисептиков оказалось достаточно.

– Милли?

Она вскинула голову: чуть не заснула! Эрни Штазёлек сел, протирая глаза. Он посмотрел на свои наручные часы:

– Ты что, не спала все время? Приляг, я подежурю.

Милли чуть было не отказалась. Она почти убедила себя в том, что Господь сохранит Ноэлю жизнь, если она не уснет до рассвета, но Господь не торгуется. Все в мире происходит по воле Его. А если это уже не так, она сама не пойдет на сделку с тем, что Его заменило.

– Спасибо, – сказала Милли и улеглась на боковую.

Серым холодным утром она проснулась первой. К этому времени костер почти догорел, лишь янтарные угольки мерцали в кострище. Опустевшая голая лужайка блестела: снег растаял, а потом схватился ледяной коркой. Зато твари убрались, во всяком случае, пока.

Ночью дом сгорел. Милли смутно помнила исходившие от него жар и чад. Но теперь дым тянулся прямо в небо, и на том спасибо. Оконные рамы почернели, обугленный остов оранжереи торчал из кучи пепла и растекшегося пластика. Пожар на этом закончился: два последних дома в Падубовом ряду уцелели, хоть и зияли выбитыми окнами и дверьми. Милли сомневалась, что внутри остался кто-то живой, но там могут найтись хотя бы продукты или медикаменты.

Она аккуратно подложила в костер пару полешек – тепло-то все равно нужно, – подползла к Мэдлин, проверила температуру и пощупала пульс на горле: слабый, но ровный.

Милли подумала, не разбудить ли остальных, но решила, что не стоит. Пусть отдохнут, а она пока насладится тишиной. Ей всегда нравилась тишина. Обычно Милли вставала задолго до Ноэля: посидит немного с книгой – и на прогулку. Блэкфилдский парк и Падубовый лес подходят для этого как нельзя лучше. Или подходили…

Закоченев от холода и сна на голой земле, Милли с минуту потопала на месте, разминая затекшие мышцы, после чего направилась к одному из уцелевших домов.

– Ау-у? – позвала она, не ожидая ответа и не получив его. Обнаружив пятна крови на ковре в гостиной, рядом с опрокинутой кружкой и подсохшим пятном от кофе, она наспех помолилась за жильцов, где бы они сейчас ни были, и переключилась на насущные проблемы. Она собрала все постельные принадлежности и одеяла, какие смогла найти, и сложила на кухне. Еще она отыскала чай, кофе, сахар, сухое молоко и, что самое приятное – чайник на плите. Проверив кран на кухне, она с удивлением обнаружила, что вода все еще идет. Впрочем, у тварей нет причин перекрывать воду. Если они собрались вернуться сегодня ночью, вряд ли кто-то в Барсолле проживет достаточно долго, чтобы страдать от жажды.

Милли вынесла одеяла на улицу, укрыла товарищей, поставила чайник кипятиться среди углей и вернулась в дом за кружками и чайными пакетиками. Заваривать чай перед концом света. Абсурд. Но что еще ей остается?

Когда она вернулась, Элли уже сидела и терла глаза.

– Привет.

– Доброе утро, ранняя пташка. Чайку?

Пожилые супруги, жившие в другом уцелевшем доме, были постоянными пациентами Милли, оба хроники. От них не осталось никаких следов, даже крови, но Милли не сомневалась, что они находились дома и у них не было ни единого шанса, когда твари к ним вломились. Муж страдал травмой колена, которая то обострялась, то проходила; Милли нашла таблетки кодеина, а также инвалидное кресло, которое он использовал во время обострений, – и то и другое пригодится Мэдлин. Что еще лучше, в гостиной была дровяная печь, так что группа могла перебраться в дом. С выбитыми дверьми и окнами все равно жутко холодно, зато безопаснее, чем на лужайке.

Эрни с благодарностью выхлебал чай, а затем поднял ружье.

– Мне пора.

Милли, конечно, знала, куда он идет.

– Хочешь, кто-нибудь пойдет с тобой? – Эрни покачал головой. – Надеюсь, с ними все хорошо.

Кивнув, Эрни прошел через коридор и вышел через выбитую входную дверь.

– Ну что, какие планы? – спросила Шарлотта.

С мгновение Элли казалась растерянной и беспомощной, но быстро взяла себя в руки.

– Мы обыщем деревню. Найдем выживших. После этого… – Она умолкла, задумавшись. – Вариантов два. Первый: все, что здесь происходит, локализовано, а значит, помощь где-то рядом, надо лишь до нее добраться. Второй…

– Мы одни, – закончила Кейт. Шарлотта сжала ее руку.

– Да. А это значит, что придется позаботиться о себе самим. В основном нам понадобятся еда и топливо.

– И вот это вот все. – Шарлотта поплотнее закуталась в одеяло.

– Этого добра точно хватит, – заверила Милли. – Бог знает, остался ли еще кто-нибудь. – Нельзя так думать. Они не могут быть единственными выжившими. Должны быть и другие. Ноэль. Она даже не могла вспомнить, что сказала ему в последний раз. Наверняка что-нибудь легкомысленное. Даже не «береги себя» и уж тем более не «я тебя люблю».

– Самое главное, – сказала Элли, – мы должны подготовиться к наступлению ночи. Не знаю, как вы, но я уверена, что они вернутся.

– О, они вернутся, – заявила Кейт Бек. – Упорства им не занимать.

– Ну ладно. – Милли встала. – Нам лучше поспешить, не так ли? Посмотрим, кому еще удалось выжить.

А кому не удалось, подумала она, несмотря на все попытки отогнать эту мысль.

На этот раз ягненок; разнообразить меню не повредит, раз уж не удалось принести Им человеческую жертву, как планировалось. Опять Элли чертова Читэм, в каждой бочке затычка; если повезет, она, во всяком случае, больше не будет помехой.

Лиз пошла по левой тропинке через Курганный лес, то и дело останавливаясь, чтобы проверить, как там ягненок. В отличие от вчерашнего порося, он не сопротивлялся; если сдохнет у нее на руках, придется чесать обратно на ферму. Хотя Лиз и так уже подумывала вернуться и взять сразу несколько животин, дабы Они точно остались довольны.

Но прошлой ночью Они наелись до отвала, причем своим любимым мясом; после этого сколько угодно свинины или баранины покажется легкой закуской. Важно символическое значение жертвы: мы Вас помним и воздаем Вам должное. Лиз надеялась, что этого будет достаточно. Возможно, стоит смотаться в Барсолл да изловить пару-тройку выживших. Все равно никто не переживет грядущую ночь: бедолаги так или иначе пойдут Им на корм.

А если ничего не получится, оставалась Кирина вчерашняя идея. Лиз тогда наложила на нее вето, но если покажется, что свиньи или ягненка Им недостаточно, то за неимением лучшего сгодится и малыш. Джесс – деваха молодая, наплодит еще.

У самых Пустот, пробравшись сквозь расщелину, Лиз обнаружила, что знак на розовом камне изменился: вторую вертикальную линию стерли, оставив лишь черный мазок.

Вторая ночь миновала. Сегодня последний день: нынче ночью будет Пляска. А потом…

Ладно. Потом суп с котом. Авось семья заслужила свою награду: выживание. За что они и боролись всю жизнь.

Когда она приблизилась к дыре, ягненок наконец зашевелился, заблеял, задергал связанными ножками. Живой, стало быть. Лиз подняла его над головой, произнесла что положено и швырнула вниз, отвернувшись, чтобы не слышать звуков, эхом разнесшихся по шахте.

По пути через задний двор она почувствовала запах жареного бекона, но не услышала перебранки: во всяком случае, день начался лучше, чем вчера. В животе заурчало. Многие, даже бывалые фермеры, напрочь лишились бы аппетита, услышав, как ягненка рвут на куски, но Лиз была слеплена из крутого теста.

Кира стояла у кухонной стойки, остальные члены семьи – кроме Джесс и ее отпрыска – сидели за столом; Пол занимал обычное место Лиз. Кира выдавила улыбку, но лицо ее под пластырями выглядело бледным и осунувшимся.

– Лиз, будешь чай? Сэндвич?

Лиз кивнула.

– Спасибо, девочка. – Кира справлялась не хуже любого из ее мальчиков и уж всяко лучше, чем Джесс. С Лиз не убудет, если она оценит ее старания.

Открытая упаковка с беконом лежала рядом с плитой, остальное шкворчало на сковородке. Кира протянула Лиз тарелку с парой сэндвичей, после чего бросила в шипящий жир еще несколько ломтиков бекона и снова наполнила чайник. Лиз пнула Пола по лодыжке. Он посмотрел на нее, хлопая глазками, потом, нахмурившись, встал и посторонился. Лиз села и впилась зубами в сэндвич.

– Все хорошо поспали? – осведомилась она с набитым ртом.

– Не, – буркнул Пол.

– Хорошо, – сказала Кира. Они с Фрэнком засмеялись; он коснулся ее руки. Кто-то вчера знатно покуролесил. Чем не способ вынести происходящее? Лиз не собиралась их за это винить.

Дом выдавил кислую улыбку, вяло хохотнул и снова уткнулся в тарелку под взглядом Киры.

– А Джесс нету? – спросила Лиз.

– До сих пор в постели, – ответила Кира. – Я звала-звала, но без толку. Небось дуется.

Лиз хмыкнула. У девчонки, видать, месячные. Она подумывала устроить ей головомойку или отрядить для этого Киру – а та и рада будет, – но решила, что не стоит. От Джесс и в лучшие дни никакого проку, вот пускай и не мешается под ногами. Отдохнет немного – хоть на что-то сгодится.

Лиз прикончила сэндвич с беконом и взялась за второй, пока Кира ставила перед ней кружку с чаем.

– Вот, держи, – сказала девушка, и Лиз почувствовала прилив искренней нежности. Вот дочь, которой она заслуживала.

– Спасибо, милая, – сказала она. Улыбнулась, когда землистые Кирины щеки порозовели от удовольствия, и отсалютовала ей сэндвичем. – А теперь гони добавку. – Размякать тоже не следует. Она глотнула чая и откусила еще кусок сэндвича, а Кира поспешила обратно к плите.

Они оставили Мэдлин, Шарлотту и Кейт сгрудившимися вокруг дровяной печи. Мэдлин заснула, рука Кейт болела, и забота о них отвлекла Шарлотту от ее собственных потерь.

Элли догадывалась, что Милли испытывает сейчас то же самое. Если Ноэля поймали на улице твари, от него не осталось и следа, не получится даже узнать, как он умер, к тому же, насколько им известно, твари утаскивают своих жертв, чтобы поглумиться на досуге. Впрочем, судя по тому, что они сделали с Мэдлин, Элли сомневалась, что кто-то долго выдержит их внимание.

Несколько сгоревших домов до сих пор тлели, среди них Ригготтова Блажь, чья необычная конструкция не уберегла ее от пожара. Небо к этому времени прояснилось до голубизны утиного яйца, обесцвеченное клубами дыма от догорающих пожаров. А возможно, и от новых костров, на что Элли очень надеялась: это значит, что еще кто-то выжил.

У входа в переулок лежала перевернутая «Ауди» Милли: фары и стекла разбиты, панели всмятку. Машина была расплющена почти в лепешку – твари обрушили на нее всю свою ярость. Едко пахло бензином.

На дороге и тротуаре стояли другие разбитые машины. В Падубовом ряду уцелевшие дома выглядели такими же безлюдными, как и повсюду, и над каждым зияющим дверным проемом красовался знак, который Мэдлин называла “gīml”.

– Ау! – выкликала Элли. – Есть кто живой? Ау-у!

В ответ – тишина. Тем не менее выжившие, разбившись на пары, обошли все дома, чтобы удостовериться. Добравшись до Колодезного тракта, они обнаружили тамошние дома в том же состоянии: выбитые двери и окна, знаки над косяками. Элли почти не чувствовала холода, несмотря на ветерок, который с шуршанием ворошил на тротуаре обломки – битое стекло, куски металла и пластика.

Обломки. Все, что осталось. Никогда в жизни Элли не слышала столь безрадостного звука, и что-то дрогнуло у нее внутри, словно она стояла на краю пропасти. У нее опускались руки. Что тут можно сделать? Все исчезли. Все умерли. Мир опустел. Только они и остались, и то лишь до вечера, когда твари вернутся.

Она покачала головой.

Милли коснулась ее ладони.

– Эль?

Элли сжала руку подруги.

– Со мной все в порядке, милая. Просто… – Она обвела рукой окрестности. Милли кивнула. Она понимала, еще как понимала.

Вдохни поглубже. Легче всего опустить руки, но Элли этого не сделает. Отступи от края пропасти. Продолжай. Работай. У тебя есть дело.

– Ладно. Шаг первый: ищем уцелевших.

Ветер ворошил обломки, словно старые высохшие кости. Будто насмехался: вот, мол, все, что вы найдете.

– Откуда вообще начнем? – Голос Фила звучал тихо и безнадежно, почти по-детски.

Элли призадумалась. Насущные вопросы. Лучше они, чем беспредельный вкрадчивый ужас перед тем, во что превратился мир и во что снова превратится сегодня ночью.

– Вы с Джули отправляйтесь туда, – произнесла она, указав в сторону Блэкфилдской рощи. – Попробуйте кого-нибудь отыскать. Где-то в тех краях как раз Эрни находится. – Хотя одному Богу известно, в каком состоянии; Элли вдруг осознала, что с тех пор, как он отправился искать Мажену и детей, она боится услышать выстрел. Впрочем, она не слышала и других звуков: ни смеха, ни возгласов облегчения, хотя бы усталых и приглушенных. А ведь есть и другие, более тихие способы свести счеты с жизнью. – Проверьте Блэкфилд и весь парк, потом Кузнечный переулок. Мы пока пройдемся по Колодезному и Вышней. Встречаемся на Храмовой.

– А если мы кого-нибудь найдем?

Элли прищурилась, пытаясь определить источник дыма на Колодезном тракте.

– Если они смогут двигаться, скажи, чтобы шли к Соборной церкви или к любому зданию поблизости. – Она посмотрела на Милли. – Помоги людям чем сможешь, ладно?

Кивнув, Милли выдавила улыбку:

– Если они не смогут ходить, запишите, где они, и я найду их. Если кому-то совсем плохо – скажем, человек при смерти, – бегите за мной. Договорились?

Элли достала свой телефон и набрала номер Джули.

– Попытка не пытка, – пробормотала она. «НЕТ СИГНАЛА». Она со вздохом сунула телефон обратно в карман. – Ладно, с этой идеей можно распрощаться. Начнем, пожалуй.

Это была медленная, тягостная работа – ходить от двери к двери, звать людей и осматривать каждую комнату, чтобы обнаружить то же зрелище, что Элли видела вчера на Воскресенском подворье и в «Колоколе». Но когда она повернулась, чтобы покинуть очередную разоренную кухню, из тумбочки под раковиной донеслось слабое хныканье. Там лежал мальчонка лет шести-семи. Элли взяла его на руки и вынесла на улицу.

– Где мама и папа? – спросил он.

– Я не знаю, милый. Мы их найдем. Не волнуйся.

– Они сказали мне спрятаться и молчать. Кто-то ломился в дом.

Его голос сорвался. Элли покачала его на руках.

– Мы найдем их, милый. Обязательно найдем. – Что еще она могла сказать, по крайней мере прямо сейчас? Правда подождет, никуда не денется.

На Колодезном тракте обнаружилось восемь выживших. Казалось бы, огромное число, учитывая, насколько безлюдной выглядела деревня, однако Элли понимала, что это капля в море. В Барсолле проживали более семисот человек, а остались только они.

По дороге Элли слушала их истории. Четверо выживших – семья Купер: мама, папа, старший брат и младшая сестренка – забрались на чердак, заперли дверь и тихонько просидели всю ночь, пока твари хозяйничали внизу. Джош Пидкок, одинокий холостяк тридцати лет от роду, играл в компьютерные игры у себя в комнате, когда отключилось электричество, а выглянув в окно, обнаружил чудовищ в саду. Услышав, что они ломятся в дом, он заперся в спальне и спрятался в углу под одеялами; одна из тварей разбила окно и стала бродить по комнате, остановившись в паре дюймов от Джоша, после чего, видимо, потеряла интерес и убралась обратно на улицу. Он тоже умудрился не издать ни звука, чем, несомненно, спас себе жизнь: очевидно, его гость спешил, боясь пропустить все веселье. Пожилые супруги Джон и Виктория Кеннард убежали на кухню, окружили себя керосиновыми лампами и сидели в невыносимом ужасе (Джон не сомневался, что его сердце в конце концов откажет), пока с десяток тварей рыскали в коридоре и толпились на пороге кухни, сдерживаемые лишь светом ламп. Они не пытались разбить лампы, хотя это не составило бы труда, лишь сидели на корточках битый час, прежде чем убраться восвояси.

– Наверное, мы для них слишком старые и жесткие, – заметила Виктория Кеннард. Судя по тому, что Элли знала, старушка не ошибалась.

К тому времени, как они добрались до военного мемориала, Элли совсем вымоталась; было что-то особенно гнетущее в том, чтобы видеть деревню, ставшую ей домом, такой заброшенной и пустой. Голубое небо и яркое зимнее солнце после бесконечных бурь и снегопадов лишь подчеркивали безлюдье.

– Передохнем? – предложила Элли.

Милли кивнула. Она явно вымоталась не меньше, да и остальные выжившие выглядели не лучше. Она посмотрела вдоль Вышней улицы, в сторону Соборной церкви, сделала шаг вперед и остановилась.

– О нет, – проговорила она, вернулась к мемориалу и опустилась на одну из его круговых ступеней.

Проследив за ее взглядом, Элли увидела, что Соборная церковь находится в том же плачевном состоянии, что и другие здания, мимо которых они проходили, вплоть до угольного знака над дверью. Вряд ли Милли питала иллюзии, что религиозные символы имеют какую-либо власть над тварями, но Элли все равно могла представить, какой удар это нанесло подруге. Жизнь Милли держалась на трех китах – вера, работа и Ноэль, пусть она и шпыняла его как могла: Ноэля почти наверняка не стало, вера пошатнулась. Благо хоть осталась работа, хотя Милли нечего было лечить, кроме шока и переохлаждения. Мэдлин еще повезло; вряд ли еще кому-то из тех, кто вчера ночью угодил к чудовищам в когти, удалось спастись.

Пока Милли плакала, Элли обнимала ее за плечи. Один за другим остальные выжившие рассаживались вокруг мемориала. Машина Тома Грэма, отброшенная от монумента, лежала на боку, частично вылетев на тротуар. Куперы присматривали за мальчиком из-под раковины, Кеннарды держались за руки, Джош Пидкок с потерянным видом огляделся и тоже сел.

Милли рыдала, не в силах говорить, уткнувшись лицом в ладони. Элли не знала, что сказать, и лишь обняла ее покрепче, глядя на то, что осталось от Барсолла, и пытаясь осмыслить случившееся. Скольких людей она никогда больше не увидит! Их просто… не стало.

– Милли? – окликнул кто-то.

Элли вскрикнула от неожиданности: голос доносился с Вышней улицы, по которой к мемориалу приближались три фигуры, причем одна – очень знакомая.

– Милли. – Элли потрясла ее за плечо. – Смотри. Смотри!

Милли протерла глаза и сосредоточилась на приближающейся троице.

– Джонс? – Вскочив на ноги, она кинулась ему навстречу.

Они крепко обнялись; спутниками Ноэля оказались Эми и Кевин Ли, владельцы китайского ресторанчика.

– Привет, – сказала Элли.

– Здравствуй, Элли, – отозвалась Эми, выдавив улыбку. Кевин молча поднял руку в знак приветствия.

– Мне чертовски повезло, что я был здесь, когда это все началось. – Ноэль покачал головой. – Они заполонили Вышнюю за считаные секунды. У большинства людей не было ни шанса…

Он вытер ладонью рот.

– Мне повезло, что ресторан оказался рядом. Эми с Кевином провели меня внутрь. В конце зала у них морозилка. Со стальной дверью. Там мы и заперлись.

Поцеловав Милли в макушку, он огляделся.

– Чертовски повезло…

– Джонс? – пробормотала она ему в грудь.

– Да, любимая?

– Заткнись.

Хохотнув, Ноэль встретился взглядом с Элли и подмигнул ей.

– Да, любимая.

Словно по секретному сигналу, вдоль Вышней улицы стало появляться все больше выживших – гораздо больше, чем на Колодезном тракте. Вероятно, они спаслись, укрывшись в подсобках многочисленных магазинов.

Элли с облегчением увидела знакомые лица, в том числе Брэйлсфордов, Лору и Тару Кэддик… Лора держала в руке дробовик; против тварей он не поможет, но Элли все равно обрадовалась. Лора стойкая и выносливая, видит Бог, сейчас такие люди очень нужны. А главное, теперь не придется медленно и печально обыскивать дом за домом, как на Колодезном тракте.

Несколько человек получили травмы, когда искали укрытие, а одна женщина, долго прижимавшаяся к дровяной печи, свет которой отгонял тварей, заработала сильные ожоги. Этого хватило, чтобы на некоторое время обеспечить Милли работой. Элли уже не так беспокоилась за подругу, благо Ноэль выжил.

В Соборной церкви обустроили импровизированный госпиталь: твари уничтожили всю технику, какую смогли найти, разнесли в щепки кафедру пастора Мэтта и раскидали стулья, но обошлось без серьезных разрушений. Мэтт Уильямс числился среди пропавших. Интересно, искал он защиты в вере, как Мэдлин? Элли откровенно сомневалась, что такая мысль вообще пришла ему в голову, но Милли она об этом ни за что не скажет.

Твари оставили на стенах знакомые угольные знаки, и Милли заставила пару выживших их соскребать, что было непросто без горячей воды. Однако Милли, посещавшая эту церковь, хотела, чтобы все следы тварей были уничтожены. Другие выжившие тем временем ухаживали за ранеными, третьи прочесывали деревню со списком провизии.

Глядя на эту маленькую, решительную фигурку, занятую своим делом, Элли почувствовала прилив умиления и гордости. Это моя подруга! Она покачала головой. Хорошо, что никто не знает, какой ты бываешь невыносимой стервозой. Но у всего в мире есть положительные стороны, главное – не забывать об этом.

Обходя дома на Вышней в поисках выживших, Лора Кэддик столкнулась с Робинсонами, Эрни Штазёлеком и теми, кого они нашли в Блэкфилдской роще и Кузнечном переулке. Эрни, ссутулившись, плелся к церкви один, его ввалившиеся глаза покраснели. Элли хотелось бы сейчас верить в Бога, может, Он посоветовал бы ей, что сказать. Иногда размышления о Нем приводили ее в ужас, иногда успокаивали, как сегодня утром. Хотя, как и в случае со смертью Ричарда, вставал вопрос о том, как Бог допустил такое. И единственный ответ однажды дала ей Милли: Элли, милая, наш мир порочен. Мир порочен.

Элли сжала плечо Эрни, сама чуть не разрыдавшись. К счастью, это прошло. У нее еще много дел.

– Мне жаль, дружище.

– Я вернулся домой, – проговорил Эрни. – Двери и окна выбиты. Знаки эти повсюду. Маж, дети… – Он беспомощно развел руками. – Их как не бывало.

– Эрни, мне страшно жаль.

Гримаса боли исказила его лицо, но он все же овладел собой.

– Что бы тебе ни понадобилось для борьбы с ними… Скажешь мне, ладно?

Элли кивнула и сказала, обводя взглядом церковь:

– Нам нужно подготовиться к вечеру.

– Тогда понадобится костер. Много костров. И больших, чтоб на всю ночь хватило.

– И чтобы всем было тепло. Один в поле не воин. – Элли снова оглядела церковь, прикидывая, сколько выживших они найдут на Храмовой улице. Тут ей кое-что пришло в голову. – Я тебя потом догоню.

– Ты куда?

– Мне нужно выполнить одно обещание.

Дома на Храмовой в основном были больше и располагались друг от друга подальше. Один сгорел, остальные в основном пустовали. Элли нашла семью из трех человек, которым повезло вовремя унести ноги, и женщину, от шока почти впавшую в ступор – хуже, чем было у Кейт Бек, когда Элли с Бертом нашли ее. Элли старалась не думать о Берте.

Она передала травмированную женщину под опеку выжившей семьи, направила их в Соборную церковь и пошла дальше. Еще через два пустующих дома находились церковь Святого Алкмунда и приходской дом.

Открыв ворота, Элли прошла через церковный двор, стараясь не обращать внимания на разбитые и опрокинутые надгробья и состояние самой церкви; ей хотелось насладиться несколькими минутами покоя и тишины.

Они со Стэном венчались в храме, как две капли воды похожем на церковь Святого Алкмунда, и точно так же в безоблачном небе сияло солнце. Зимняя свадьба: Элли вполне устроила бы скромная церемония в ЗАГСе, но мать Стэна хотела, чтобы все было честь по чести, и его семья оплатила все расходы. В любом случае хороший был день, и Элли была счастлива, хоть и смотрелась в свадебном платье как чертова зефирка – сплошь оборки да кружева, чем она только думала? Ричард уже рос в ней, хотя она об этом еще не знала. Элли мучил постоянный вопрос: не тогда ли в мозге ее сына зародился изъян, эдакая бомба замедленного действия. Да, хороший был день, но смерть Ричарда перечеркнула воспоминания, словно кадры из фильма о смеющемся малыше, который через пару секунд подорвется на мине.

Элли присела на скамейку у дорожки, усталость застигла ее врасплох. Она вытерла взмокшее лицо, страстно желая выкурить сигаретку. Самое время вернуться к дурной привычке. Надо было заглянуть в один из пустующих домов, может, там нашлась бы пачка. Положим, такие мысли попахивают откровенным мародерством, а она вообще-то полицейский, но пачка B&H, когда другие обыскивают дома в поисках медикаментов и топлива, – сущая безделица.

Веки слипались. Так и заснуть недолго. А нельзя. Ни в коем случае. Столько еще предстоит сделать… Однако желание урвать хоть минутку отдыха было почти непреодолимым. Нужно сопротивляться: жители Барсолла нуждаются в помощи, а она на службе.

Элли встала и направилась к церкви. Окна, разумеется, были разбиты, а тяжелые входные двери сорваны; одна створка валялась в траве у ступеней. Над дверным проемом красовался знакомый знак “gīml”, а рядом – символ, который она обнаружила рядом с Тони Харпером: “hē”, то бишь «ликование».

Хотя вера Мэдлин не остановила чудовищ, они каким-то образом без труда распознали храм Божий, несмотря на слепоту, и от души поглумились: в каменной кладке зияли выбоины и трещины – твари выкорчевывали надгробья и разбивали об стену. Элли видала картины и похуже, чем сумрачный интерьер разгромленной церкви, но не так уж часто. Наверное, стоит потом заглянуть туда, но только если позволит время – дел и так навалом, а солнце скоро начнет клониться к закату.

А сейчас она сдержит обещание, данное Мэдлин Лоу.

Снаружи приходской дом пострадал меньше, чем храм, не считая выбитых дверей и окон и уже привычного знака “gīml”. Внутри, однако, разрушений было больше. Как и ожидалось, в гостиной было разбито и свалено в кучу все, что имело отношение к технике, а все книги, какие смогли найти внизу, чудовища разорвали в клочья. Среди них хватало дешевого чтива в мягких обложках, которое тоннами поглощала Мэдлин, но большинство книг были религиозного содержания или касались местной истории и фольклора. Впрочем, Элли припоминала, что основную библиотеку Мэдлин хранит у себя в кабинете.

Элли осмотрела первый этаж, безуспешно подзывая собак, потом поднялась по лестнице. На площадке между этажами, где лестница делала поворот, большой темной кучей лежала лабрадор Шона. Широко раскрытые глаза старушки остекленели; Элли присела рядом и положила руку ей на голову, поглаживая холодную шею и холку. Все, о чем она могла думать, – это седина на морде Шоны. Сколько Элли помнила, лабрадорша жила у Мэдлин, но всех своих собак викарий спасла из приюта. Неизвестно, сколько Шона намыкалась, прежде чем нашла дом.

Оставлять ее на лестнице было неправильно. Элли взяла Шону на руки. Ран не было видно, но голова собаки жутко болталась. Очевидно, сломали шею: Элли понадеялась, что все случилось быстро и не мучительно, но кто знает, что пережила Шона в тот момент, когда твари ворвались в дом.

Элли уложила собаку на площадку: потом решит, что с ней делать. Глупость, конечно, когда столько людей погибло, но это был единственный труп, который оставили убийцы. И чего бы вам ни пришлось навидаться в жизни, жестокость к животным всегда производит какое-то особое впечатление.

Элли снова позвала, осознав, что ее голос звучит сдавленно. Ей послышалось поскуливанье в кабинете Мэдлин. Надо проверить.

Кабинет ожидаемо оказался разгромлен. Разбитый на куски ноутбук валялся на полу под ворохом рваных бумаг, растерзанных кожаных переплетов и поломанных досок. Интересно, это от религиозной ненависти – или они боялись, что в комнате есть какая-то информация, которую можно использовать против них? Придется расспросить Мэдлин, когда та будет в состоянии разговаривать. Тут Элли вспомнила о бумагах во внутреннем кармане куртки и поняла, что, возможно, разговора и не понадобится.

Снова послышалось слабое поскуливанье.

– Ау-у? – Элли оглядела комнату. Развороченные полки, разбитый письменный стол. В углу стоял старый шкаф. На всякий случай взявшись за дубинку, Элли распахнула дверцу.

Она тут же шарахнулась назад, пытаясь вытащить дубинку, а маленький бедлингтон залился лаем, скаля зубы и выгнув дугою спину.

– Рубен? – Элли отняла руку от дубинки. – Рубен? Эй, Рубен. – Он зарычал, но уже не так яростно, и Элли протянула к нему другую руку. Может, он узнает ее запах, если она не слишком провоняла дымом. «Ты ему понравилась», – сказала ей Мэдлин вчера, целую вечность назад.

Рычание Рубена стихло – то ли он узнал Элли, то ли просто понял, что она не из этих тварей, хотя, судя по рассказу Мэдлин, у него не было особой причины любить людей. Потянувшись носиком, он обнюхал руку Элли и лизнул пальцы. Опустившись на колени, она погладила его.

В углу шкафа лежал белый с подпалинами сверток. Элли перегнулась через Рубена и коснулась свертка, ощутив холодную шкурку под гладкой шерстью. Она подняла тельце. Это был маленький джек-рассел – Забияка, или Задавака, или как там его звали. Как и у лабрадора, его голова болталась, только ему вдобавок раздавили череп. Элли не могла на это смотреть без тошноты.

Она вынесла джек-рассела на площадку и уложила на левый бок рядом с Шоной, чтобы не видеть самые страшные увечья. Теперь нужно вернуться в кабинет и поискать улики, но она не смогла: усталость, которую она почувствовала на церковном дворе, печаль, которую она испытала, найдя Шону, – все навалилось с новой силой, и Элли опустилась на ступеньку. Посмотрела на двух собак. Одна большая, другая совсем малютка. Сволочи! Элли поймала себя на том, что плачет.

Не только по собакам, хотя и это ужасно. Она плакала по Тому Грэму… и да, по Тельме тоже; по Берту Эннейблу; по Мажене Штазёлек и ее ребятишкам; по пастору Мэтту; по Йоде и Барбаре; по Гранту и Сэлли Бек; по Ричарду, чьей фамилии она так и не узнала; наверное, и по своему Ричарду тоже – она часто оплакивала его в прошлом, но эти слезы никогда не иссякнут; и по многим другим.

Бедлингтон лизнул Элли в лицо, и она обняла его. «Ты ему понравилась». Она погладила его, и он прижался к ней, а потом положил голову на колени и закрыл глаза.

– Да, – пробормотала Элли. – Приляг, малыш. Одному из нас это необходимо.

Слезы по-прежнему душили ее, но худшее было позади. Элли вытерла глаза рукавом и выдохнула: обещание выполнено. Как все-таки быть с Шоной и джек-расселом? Земля промерзла; чтобы похоронить их, потребуется время, а ей еще нужно позаботиться о живых.

Но не сейчас.

Вспомнив о распечатках, она расстегнула куртку. Бумаги были сложены пополам и помялись; разгладить их оказалось нелегко, но она справилась. Рубен завозился у нее на коленях и снова успокоился.

Элли глубоко вздохнула и принялась за чтение.

Владельцы углового магазинчика на Вышней улице, который, вопреки названию, находился вовсе не на углу[14], сгинули, но Вазончик с семьей уцелели и отправились на Вышнюю, чтобы раздобыть все необходимое для Милли. Хотя поблизости находился «Кооператив», магазинчик каким-то образом удерживался на плаву. В нем хватало зимних товаров, в том числе одеял и грелок, что для Милли было очень кстати, поскольку сейчас ее главными противниками были шок и переохлаждение. Еще там торговали походными печурками и чайниками (настоящая находка: в Соборной церкви все чайники были электрическими, а значит, бесполезными) и всевозможными напитками, что едва не рассмешило Милли. У нас тут, по-видимому, Судный день намечается, так чего изволите: чай, кофе, горячий шоколад? Может, супчику? Вот курочка есть, хвосты бычьи, овощи по-деревенски и минестроне. Нет, я понятия не имею, подходят ли овощи по-деревенски для веганов и есть ли в них глютен…

Скоро понадобится нормальное отопление. И нормальная горячая пища. Пока что лучшее, что они могут сварганить, – лапша быстрого приготовления; такими темпами все чайники скоро расплавятся, а в походных печках закончится газ.

Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Лечи страждущих, накорми и приюти кого сможешь. А там решишь, как быть дальше. Поговори с Элли, когда вернется (Господи, скорее бы уже, помощь ох как нужна).

– Милли? – Крис Брейлсфорд толкнул ее локтем. – По-моему, тебе это нужно. – «Этим» оказались пачка “John Player Special” и одноразовая зажигалка.

– Отойди от меня, сатана, – буркнула Милли, но все равно взяла и то и другое. – Спасибо, дружок.

Вдоль всей Вышней улицы стояли скамейки, причем одна – почти прямо напротив церкви; Милли села, содрала с сигаретной пачки обертку и сунула в карман куртки. Она никогда не мусорила и не видела смысла начинать сейчас. Ее снова чуть не разобрал смех: у нас тут Армагеддон, пожалуйста, не сорите! Но мелочи имели значение даже сейчас. Уж такая она есть, такой и останется, всем смертям назло.

Она зажгла сигарету. Пальцы дрожали от усталости, от табачного дыма закружилась голова, и Милли откинулась на спинку скамейки. Подымила пару минут, потом затушила недокуренную сигарету и вернула в пачку. Сложив руки на коленях, она склонила голову и попыталась помолиться.

О чем ей попросить? Если это действительно конец, то время молитв прошло. Милли покачала головой. Опять она за свое: если Богу и недостаточно молитв, уже поздно менять привычки. А она даже не уверена, что это действительно конец света. В Книге Откровений о подобных тварях ни слова, да и крест Мэдлин Лоу не защитил ее. Пока будем считать, что эти существа – стихийное бедствие вроде наводнения или землетрясения. Помогай ближним по мере возможностей и молись. О силе, чтобы преодолеть испытания, и о милосердии к живым и мертвым.

Итак, она помолилась, откинулась на спинку скамейки и снова закурила недокуренную сигарету. Сейчас докурю – и обратно.

– Какого хрена? – воскликнула Лора Кэддик.

Милли обернулась. Лора вскочила, подавшись вперед, как охотничья собака. Она смотрела в сторону военного мемориала, за которым крошечная фигурка, закутанная в ворох одежды, маленькая, худенькая, но с огромным рюкзачищем на спине, решительно топала мимо дома Элли Читэм. Под цветастой шапчонкой с помпоном белело искаженное болью личико Джесс Харпер.

– Какого хрена она тут делает? – спросила Лора, шагнув вперед. Сидевший на скамейке мужчина тоже поднялся.

Черт. Вскочив, Милли поспешила на дорогу, чтобы встретить Джесс раньше остальных.

– Какого хрена тебе надо? – рявкнула Лора, как только Джесс добралась до мемориала. – Какого хрена тебе здесь надо, я спрашиваю?

– Э, э! – Милли перешла на рысь. – Полегче. Джесс?

Девочка заморгала, потом сосредоточила взгляд на ней.

– Доктор Эммануэль?

– Полегче?! – Лора повернулась к Милли. – Это ж паскудина харперовская! Одна из тех, кто…

– Это Джесс Харпер, – отрезала Милли. Когда бедная девочка подковыляла поближе, Милли увидела, что по ее лицу градом катится пот, а из-под оттопыренного на груди пальто выглядывает еще одна шапочка, под которой угадывается еще одно бледное личико. Стало быть, Джесс взяла с собой своего малыша. – Ты, блин, хоть представляешь, что ей приходится выносить в этом доме? Думаешь, откуда у нее ребенок? Думаешь, ей этого хотелось? По-твоему, у нее был выбор? А? Кто, по-твоему, папаша?

– Это не он! – заверещала Джесс, да так, что все попятились, даже Лора. Девочка разрыдалась. – Это не Пол. Нет. Это не он.

Гнев на лице Лоры ослабел и угас. Джесс дрожала от холода и изнеможения. Бог знает, что с ребенком; Милли молилась, чтобы бедный кроха был еще жив.

– Все хорошо, милая, – сказала она. – Давай тебя посмотрим.

Тут к ним присоединилась и Лора Кэддик. Она потянула за лямку рюкзака.

– Давай понесу? – Джесс покачала головой. – Ну ладно. – Лора взяла Джесс за свободную руку. – Пойдем, малышка.

Они с Милли повели девочку к церкви.

Распечатки Мэдлин представляли собой выдержки из дневников четырех бывших викариев церкви Святого Алкмунда. Трое из них упоминали об исчезновениях в округе, в частности об опустевших домах. Были жилища, которые просто пришли в негодность, владельцы других сбежали от долгов, но в нескольких домах обнаружились подозрительные следы. На стене одного из пустующих зданий нашли языческие и сатанинские символы – Элли догадывалась, что это были за символы, – а еще один дом провалился в подземную воронку.

Значит, эти твари колобродили здесь и раньше, пусть и не с таким размахом.

Четвертая подборка, наиболее основательная, относилась ко времени служения преподобного доктора Бейлисса, которое пришлось на начало и середину 1860-х годов. Превосходно образованный человек, Бейлисс получил ученую степень в Оксфорде; вероятно, он впал в немилость у какого-нибудь влиятельного лица, за что его сослали в Барсолл викарием; а может, он сам принял такое решение. Не все честолюбивы, некоторые готовы довольствоваться малым.

Бейлиссу, безусловно, было не занимать энергии и напористости: увлеченный проповедник, он всячески помогал нуждающимся селянам и терпеливо обучал свою паству грамоте. Помимо этого, он проявил большой интерес к фольклору и археологии, особенно к истокам христианства в своем приходе и более древним религиям, которые оно вытеснило.

Циник мог бы заподозрить, что Бейлисс совершал различные благодеяния исключительно с целью завоевать доверие местных жителей, но в любом случае он улучшил многим жизнь и собрал материал для ряда монографий – к сожалению, в основном неопубликованных.

Большинство материалов не могли удивить современного читателя: ничего такого, что Элли за пять минут не нагуглила бы, будь у нее интернет. Например, народные гадания на суженого вроде «в полночь на День Всех Святых съешь яблоко и смотри в зеркало не отрываясь» или «положи перед сном под подушку веточку розмарина и кривой шестипенсовик». Само собой, байки о привидениях вроде безголовой женщины, что блуждала по дороге между Дронфилдом и Колд-Астоном, или о жертве убийства, которая по ночам посещала дом возле Стоуни-Миддлтона, чтобы понавертеть дырок в хлебе.

Но были и другие истории, куда более мрачные: о маленьком народце, о людоедах, населявших долины, о затерянном городе Кирк-Флоктон, что некогда стоял посреди Фендмура, пока однажды ночью земля не поглотила его – то ли из-за землетрясений и наводнений, превративших почву в смертоносную хлябь, то ли сам дьявол покарал нечестивых жителей. Наконец, там говорилось о старом дербиширском кургане Хоба Херста. «То есть „Хоба из Херста”, – писал Бейлисс, – однако слово сие может проистекать от англо-саксонского “thurs” или “thyrs”: “великан, чудовище”…»

“Thurs”, отметила Элли. Терсдэйл?

«Нынешняя церковь не является подлинной, – писал Бейлисс, – она была построена почти полвека назад. Первоначальный храм Святого Алкмунда находился на дальнем краю деревни Барсолл, где сейчас лежит Блэкфилдский луг. Досель мне не удалось узнать, что сталось со старой церковью и отчего ее не возвели снова на прежнем месте.

Сам Блэкфилдский луг, несомненно, заслуживает дальнейшего изучения: здесь находится так называемый “святой колодец” – как и повсюду в здешних краях, жители Барсолла каждый год “наряжают” его, украшая цветами, дабы задобрить местных духов или, возможно, “маленький народец” из подземелий. Ибо в легендах Дербишира мы раз за разом встречаем рассказы о духах и феях, обитающих под землей или в глубоких пещерах.

Образованному читателю, разумеется, ведомо, что многие христианские церкви были возведены на древних языческих капищах. Сие одновременно знаменовало превосходство новой веры над старой и в то же время примиряло их. Я полагаю, что старая церковь Святого Алкмунда была одним из примеров подобного. Я полагаю также, что название подворья, близ которого она стояла – Луговая роща, – относится к одной из священных рощ язычников.

Что еще более любопытно, в некоторых старых рассказах (я должен завоевать доверие моих прихожан, дабы узнать больше!) есть намеки на то, что на Блэкфилдском лугу некогда располагался длинный курган[15]. Старый Фред Эннейбл показал мне кремневый наконечник стрелы, каковой он мальчишкой нашел на лугу. Сии древние усыпальницы иногда сами по себе почитались святынями, так что курган, возможно, служил местом поклонения с самых ранних дней заселения сего края, еще до появления друидов и им подобных. Вероятно, в окрестностях Пологого холма найдется даже второй курган; действительно, в соседнем Тирсовом доле есть место под названием Курганный лес! Однако Марта Вудторп с Курганного подворья (обратите внимание на название фермы!) – особа до крайности нелюдимая и сварливая и не привечает даже служителей Господа…»

Блэкфилдский луг, Блэкфилдский парк. Которые вчера ночью кишели тварями. И Тирсов дол, и Курганное подворье. Не хватало Харперов – но ведь девичья фамилия у Лиз вроде другая? Насколько Элли слышала, на Курганном подворье всегда заправляли женщины, так что фамилии легко могли сменяться из поколения в поколение, а семейка оставалась прежней…

«Я должен получить доступ в Курганный лес, – так заканчивались записи Бейлисса, – не мытьем, так катаньем. Не сомневаюсь, что мне предстоят важнейшие открытия».

Согласно приписке Мэдлин, преподобный доктор Бейлисс вскоре после этого утонул в ближайшей реке (во всяком случае, такой вывод сделали, обнаружив его вещи на берегу; тело так и не нашли).

– Отлично, – пробормотала Элли. – Чертовы Харперы. – Она надеялась отложить общение с ними в долгий ящик (а в том, что они и теперь живее всех живых, сомнений у нее не было). Но очередной визит на Курганное подворье напрашивался все больше – при условии, что снова удастся собрать достаточно добровольцев.

Эрни, вероятно, будет не против, как и Лора Кэддик; можно рассчитывать и на Ноэля. Берт Эннейбл тоже наверняка бы поехал, но Берта больше нет. Она могла спасти его, но сбежала.

У тебя не было выбора. Все равно ничего бы не получилось. Тебе надо было вернуться и предупредить остальных. Что бы случилось, если б тебя с ними не было?

Могли бы и сами справиться, не дураки же. Не вернись она в деревню, Эрни Штазёлек был бы со своей семьей в тот момент, когда погас свет.

Ну и что бы это дало? Он бы просто погиб вместе с детьми и Маженой.

Или нашел бы способ их спасти…

Элли тряхнула головой. Рубен зашевелился, поднял голову и посмотрел на нее, моргая. Погладив его, Элли сунула распечатки во внутренний карман. Несколько новых зацепок, но немногим больше, чем было утром: есть чудовища, сегодня ночью они вернутся, а Харперы знают больше, чем готовы рассказать.

– Пойдем, – сказала она Рубену. – Дела не ждут.

Она завернула Шону и Задаваку-или-Забияку в одеяло, отнесла обоих вниз, а потом отыскала поводок для Рубена. Почти на автомате попробовала позвонить с телефона Мэдлин, собственного мобильника и рации – она и забыла, что до сих пор таскает ее с собой, – но, как и ожидалось, безрезультатно.

Элли собрала все, что могло пригодиться – еду, одеяла, топливо, – в старый рюкзак, найденный под лестницей, взвалила его на спину, взяла поводок Рубена и вернулась на Храмовую улицу.

На Курганном подворье никто не хлопотал по хозяйству, поскольку такого дня Лиз еще не помнила. Существа заявили о себе так, как не заявляли сотни и даже тысячи лет.

Конечно, еще ничего не кончено – сегодня ночью должна состояться Пляска, после которой произойдут последние и величайшие перемены, – но утреннее солнце взошло над уже совершенно новым миром. Барсолл лежал в руинах. Весь его лоск уничтожен, все те, кто смотрел на семью Лиз свысока, сгинули.

Ну, может, еще не все. Пока еще не все.

Она сидела за кухонным столом; последний кусок бекона съеден, последняя кружка чая выпита, ни капли, ни кусочка больше не влезет. Дом жался в углу со своими драгоценными шавками, Пол храпел на стуле на другом конце стола – а ведь нет еще и полудня, вот лентяй! Впрочем, предыдущие две ночи выдались тяжелыми, и сегодняшняя будет не легче. Как бы ни старалась семья Их задобрить, стоит допустить хоть одну промашку, хоть одну ошибку, хоть что-нибудь упустить… и тогда помоги им Бог.

Только хрен поможет Боженька, потому как нету Его. А если когда и был, то время Его прошло. Этот никчемный прощелыга Мэтт Уильямс, эта тупая корова Мэдлин Лоу – о, Лиз бы с удовольствием поглядела на их рожи, когда они поняли, что их ждет. Молитвы, кресты и Библии никого больше не спасут. Во всяком случае, не их Библии; только одна Библия может помочь, а она принадлежит Лиз.

Дом в углу. Пол дрыхнет за столом. Кира с Фрэнком улизнули в гостиную… или вроде Лиз слышала их шаги на лестнице? (Признаться, она сама ненадолго задремала…) Не иначе опять проверяют койку на прочность. Лиз усмехнулась. Ничего плохого; может, еще ребеночка спроворят. Если будущее и принадлежит кому-то, кроме Них, то исключительно Харперам.

По-прежнему не видать Джесс. Небось тупая телка так и сидит наверху, жалея себя. Она всегда была никчемной. Но сегодня Лиз не против. Сегодня им нужно отдохнуть, подготовиться к последней ночи, которая наступит совсем скоро: сегодня солнцестояние, самый короткий день и самая длинная ночь в году. Что может быть лучше для Пляски? Пускай дуреха торчит в своей комнате; хоть не будет путаться под ногами.

Который час? Лиз посмотрела на наручные часы и хмыкнула. Уже одиннадцать. К четырем солнце начнет клониться к закату, к половине пятого окончательно стемнеет, а если пойдет снег и небо заволокут тучи, то намного раньше. Лучше быть наготове.

Впрочем, особых дел сейчас все равно нет. Ничего важного они как будто не пропустили. Но лучше убедиться. Свериться с Библией.

Лиз потянулась за тростью, кряхтя поднялась на ноги. Пол заморгал на нее спросонок, на губах блестели слюни. Она покачала головой и махнула рукой: мол, беспокоиться не о чем. Он опять закрыл глаза.

Лиз захромала по коридору. Фрэнка и Киры в гостиной не оказалось, значит, шаги на лестнице ей не послышались. Сверху не доносилось никаких скрипов; ясно, накувыркались и заснули.

Поднявшись на верхний этаж, Лиз задержалась у спальни Джесс. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука, а ведь из-за кривой спины девка обычно храпела, как поросенок. Ее отродье тоже не отличалось спокойствием. Может, сдохло ночью? Пожалуй, это к лучшему. Или нет. Даже если оно окажется таким же хлипким, как мамаша, им нужна новая кровь, чтобы унаследовать Землю. Или чтобы пролить ее в качестве жертвоприношения, если понадобится.

Впрочем, сейчас у Лиз имелись заботы поважнее. Она прошла мимо комнаты Джесс и открыла дверь своего кабинета.

Куда она положила чертову Библию? Лиз точно помнила, что книга лежала на столе, но ее там не оказалось. Небось на полку сунула. Или, может, под стол? Нет, она бы так не сглупила – еще мыши поточат. Семейная Библия – слишком большая ценность.

Лиз крепче стиснула трость. Нет, никаких сомнений: она оставила Библию на столе. И ни один член семьи – ни один! – не посмел бы без разрешения сунуть нос в ее кабинет. Никто и никогда.

Но ведь кто-то же это сделал. Кто и зачем? Фрэнку на такое мозгов не хватит. Кира могла бы – не из предательских побуждений, а чтобы узнать, что делать, если с Лиз случится беда. Да только не похоже: Кира спросила бы разрешения, в крайнем случае намекнула бы. Дом и читать-то нихера не умеет, а Пола не интересует ничего, что нельзя трахнуть.

Тогда кто это мог сделать? Собаки, что ли?

Лиз вышла на площадку, набрала в грудь побольше воздуха, чтобы заорать, но вдруг замерла.

Слева от нее находилась комната Джесс.

А в комнате царила необыкновенная тишина. Ни храпа, ни детского ора.

Мелкая дрянь не могла. Она бы не посмела. Но…

Лиз распахнула дверь.

В кровати – никого, в колыбели – никого, в комнате – никого.

Лиз остолбенела, только глазами хлопала, слыша собственное сопение, хриплое, прерывистое. Сердце зашлось. Она навалилась на трость, чтобы не упасть. Только удара сейчас не хватало. Спокойно. Спокойно.

Вот только открывшаяся ей картина оставалась неизменной.

Развернувшись, Лиз пересекла площадку и скатилась по лестнице. Пусть только посмеет… Дрянь, мелкая дрянь!

– Фрэнк! Кира! Пол! А ну быстро, блядь, вставайте!

Дрянь, мелкая подлая дрянь.

– Джесс! – Она сорвалась на визг. – Джесс Харпер, а ну покажись, паскудина!

Но как раз этот призыв остался без ответа.

Они прочесали ферму, но ничего не нашли. Зато выяснилось, что пальто и рюкзак Лиз тоже пропали.

– Куда она могла съебать? – вопрошал Фрэнк.

Со двора вернулась на кухню Кира.

– Как куда? В Барсолл рванула, прошмандовка, больше некуда. К Элли блядской Читэм и этой сучке-доброхотке Милли Эммануэль.

– Она не могла. – Однако голос Фрэнка прозвучал неуверенно.

– Она, блядь, именно это и сделала, – заявила Кира. – Я смотрела на улице. Через задний двор смылась. Видела ее следы – она прошла через поля к холму.

Все-таки Кира умница. Вот дочь, которую Лиз заслуживала.

– Что будешь делать, Лиз? – осведомилась Кира. – По мне, так невелика потеря.

– Так-то оно так, – проговорила Лиз, – но семейная Библия – другое дело. Ее нужно вернуть, причем до темноты. – Она открыла один из кухонных ящиков; внутри лежал полицейский бронежилет. Тони притащил его домой как-то вечером – уверял, что спер его в старом участке, но скорее всего просто купил у какого-нибудь собутыльника. Лиз надела жилет под свитер, подошла к кухонному столу и надела пальто, сунула в карман спортивный пистолет и взяла дробовик.

– Вооружайтесь, – скомандовала она, – мы едем в Барсолл!

Когда Элли вывела Рубена из дома, пришлось тащить его за поводок. В конце концов она сдалась и взяла песика на руки. На середине Храмовой улицы – к счастью, дорога шла в гору – он начал извиваться в руках, Элли опустила его, и он практически волоком потащил ее вверх по склону.

На Вышней песик то и дело останавливался, нюхал землю – и тут же отшатывался, несомненно учуяв следы тварей. Но едва подошли к военному мемориалу, как Рубен натянул поводок, скребя когтями по асфальту. У Соборной церкви Элли увидела Шарлотту Фамуйива и Кейт Бек; Шарлотта толкала инвалидное кресло, в котором сидела знакомая фигура.

– Привет, Мэдлин, – сказала Элли.

Викарий подняла на нее глаза и слабо улыбнулась. Бледная как смерть, лоб в испарине; ее била дрожь.

– Эль. Рубен.

Пес рванул вперед и положил передние лапы ей на колени; Мэдлин погладила его по голове.

– А Шона? – спросила она наконец. – Закаляка?

Закаляка, вот как звали джек-рассела. Элли покачала головой. Мэдлин зажмурилась и скривилась, откинувшись на спинку кресла, на лице отразилось страшное изнеможение.

– Боже всемогущий, – сказала Элли. – Завозите ее.

Кейт кивнула на поводок.

– Давайте возьму?

– Будь любезна. А это? – Элли стряхнула с плеч рюкзак. – Надеюсь, ты не против, Мэд, я там твои шкафы немножко обчистила.

– Дай сюда, – протянула руки Мэдлин. – Сама предложить хотела.

Прижав рюкзак к груди, она опустила голову и нахмурилась. Элли посмотрела на девочек.

– Эрни не видели?

– Кажется, он в Луговой роще, – ответила Шарлотта.

Элли сжала плечо Мэдлин:

– Береги себя, подруга. Я вас догоню.

Мэдлин устало кивнула. Шарлотта вкатила ее в церковь, Кейт с собакой шла следом. Неизвестно, как на это посмотрит Милли, но Элли не стала задерживаться, чтобы выяснить. Прибавив шагу, она направилась вдоль Колодезного тракта.

Прямо перед мостом через Рощин ручей от тракта ответвлялась пешеходная дорожка, которая петляла через поля за Святым колодцем в Блэкфилдском парке. Элли шла Блэкфилдской рощей, которая занимала большую часть территории внутри участка, ограниченного собственно рощей и главными дорогами Барсолла: Вышней улицей, Кузнечным переулком и Колодезным трактом. Луговое подворье, расположенное на углу луга, принадлежало старому хрычу по имени Эрик Лорн, который постоянно угрожал расправой туристам, гулявшим по его земле. Элли много раз приходилось вразумлять его, однако сейчас, глядя на почерневший остов фермы, она усомнилась, что ей еще когда-нибудь придется говорить с Эриком. Очевидно, здесь был один из пожаров, что они видели прошлой ночью. От второго остался сгоревший дом на Храмовой улице, а третий, вероятно, произошел где-то в Кузнечном переулке.

За фермерским домом, примерно в центре луга, возвышалась груда дров. По втоптанной в грязь траве сновали люди, поднося охапки хвороста и другого топлива, в основном обломков мебели; еще с полдюжины человек разбирали груду на более мелкие и аккуратные кучки. За работой, смоля сигарету, следил Эрни Штазёлек.

– Эрни, – позвала Элли. Обернувшись, он помахал рукой, а когда она подошла, протянул пачку “Lucky Strike”.

– С каких пор? – спросила Элли, никогда не видевшая, чтобы Эрни курил.

Он пожал плечами, не глядя ей в глаза. Элли поняла, что он бросил ради Маж и детей.

– Спасибо, – поспешно сказала она, чтобы скрыть смущение, и взяла сигарету. Эрни дал прикурить. Элли закашлялась, когда дым попал в горло.

– Не за что. – Мрачная полуулыбка тронула губы Эрни. – Думаю, нынче утром многие развязали.

«Нынче утром», а ведь уже почти полдень… Сколько осталось до темноты? Три часа, четыре, ну, максимум пять. Элли кивнула на кучу дров:

– Уже и место подобрали?

– Ага. Подальше от ручья, чтоб посуше. К тому же русло довольно глубокое. Ночью там будет темень даже с костром, вот я и решил, что лучше от него держаться подальше. – Эрни затянулся сигаретой. – Нужно убедиться, что нам хватит воды, – рассеянно добавил он. – В смысле, бутилированной. Что-то я не доверяю воде из ручья.

Элли понятия не имела, сколько бутилированной воды осталось в Барсолле, но подозревала, что ее нехватка – наименьшая из их бед.

– Думаешь, костер будет достаточно большим?

– Думаю, да. Я слыхал, нас осталось человек шестьдесят… может, семьдесят.

Девяносто процентов населения Барсолла истребили за ночь. А впереди еще одна.

– На этот раз мы встретим их подготовленными, – сказала Элли.

– Как скажешь. – Эрни отнюдь не выглядел убежденным. Элли и сама разделяла его сомнения.

– Привет, Элли. – Лора Кэддик топталась рядом, навьюченная связкой ножек от стульев, столов и прочей меблировки. – Слыхала о нашей гостье?

– Гостье? – Элли посмотрела на Эрни, но тот лишь пожал плечами.

– Девчонка Харперов.

– Джесс?

Лора кивнула:

– Я на нее накинулась, как увидела. Зря, конечно. Бедный маленький заморыш. Если хоть половина того, что я слышала, – правда…

– Она здесь?

– В Соборной. До костей продрогла, бедняжка, и этот ее малыш… – Лора взяла у Эрни сигарету. Элли не могла вспомнить, курила ли она раньше.

– Да?

– Говорит, разговор есть. Больше ни с кем не хочет, даже с Милли.

Удача за удачей.

– Надо бы сходить и… – Элли осеклась; Лора с Эрни тоже оцепенели, глядя мимо нее. Тишина расползлась по полю, мужчины и женщины, собиравшие топливо, один за другим останавливались и замолкали. В наступившей тишине шум, который они услышали, сделался громче: это был отдаленный рокот моторов.

Джесс не отличалась крепким сном даже до того, как Пол сделал свое грязное дело: поди угадай, когда вспыхнет очередная склока с мордобоем или маманя с ноги распахнет дверь спальни, чтобы вытащить Джесс из постели и вздрючить за какую-нибудь оплошность. Неудивительно, что Джесс постоянно страдала от усталости.

Когда она добралась до деревни, то едва не валилась с ног и почти не чувствовала пальцев от холода. Вдобавок натерпелась страху, столкнувшись с миссис Кэддик: Джесс знала ее в лицо, знала, что та ненавидит всех Харперов, и знала, за что. Взгляд женщины напугал ее. Но тут появилась доктор Эммануэль, что-то сказала – и прямо у Джесс на глазах выражение лица миссис Кэддик изменилось. В нем появилась жалость. Все лучше, чем ненависть.

Вдвоем они провели ее в церковь через толпу выживших – дрожащих, с затравленными глазами. В самый дальний угол. Подальше от остальных. Она не одна из них и никогда не будет. Ладно, лишь бы не трогали.

– Давай-ка это снимем. – Доктор Эммануэль помогла Джесс избавиться от рюкзака. – Ептыть, да он весит тонну. Что там за херовина?

Она матюгалась не хуже Киры, но все равно по-другому. Кирины ругательства были острые, как стекло, твердые, как камни, она и бросалась ими – особенно в Джесс – как камнями, чтобы ранить и причинять боль. В словах доктора Эммануэль не было ни жестокости, ни злобы. Они были как кусочки цветной бумаги, которыми забрасывают молодоженов, Джесс такое в фильмах видела. От ругательств Киры она вздрагивала и съеживалась в комочек, а тут хотелось улыбаться.

– Библия, – сказала она.

– Библия?

– Семейная Библия. – Джесс взяла доктора за руку. – Надо Элли показать. Она должна увидеть. Это поможет.

Если вообще что-то поможет.

– Хорошо, присядь. – Доктор Эммануэль закутала ее в несколько одеял.

– Джоэль, – проговорила Джесс, осознав, что в какой-то момент малыша у нее забрали. – Малютка Джоэль…

– Он в порядке, милая. – Доктор Эммануэль погладила ее по волосам. – Ты хорошо его согревала. Мы о нем позаботимся. А тебе сейчас нужно позаботиться о себе.

С ним все в порядке. Доктор Эммануэль сказала, что с ним все хорошо. Кто-то подошел и что-то передал доктору Эммануэль. Кружку.

– Вот, милая, попей.

Чай. Горячий. Сладкий. Обжигающий.

– Доктор Эммануэль.

– Милая, ну я же просила: Милли.

– Милли.

– Да?

– Библия, – повторила Джесс.

– Я тебя услышала, милая. Я покажу ей, как только встречу.

– Хорошо.

Кто-то окликнул доктора Эммануэль; Милли оглянулась и скорчила гримасу.

– Долг зовет, – пробормотала она. – Тара?

Подошла девочка: примерно ровесница Джесс, плюс-минус год. Немножко выше ростом, но почти такая же худая. Правда, по-другому: стройная, жилистая, крепкая. Почему-то она казалась знакомой. На кого она похожа?

– Присмотри за ней, ладно? – сказала Милли. – Если что-то случится, сообщи.

– Обязательно. – Девочка смотрела на Джесс с непроницаемым видом. Это лицо, оно похоже на…

– Спасибо, Тара. – Милли встала. – Скоро увидимся, Джесс, милая.

Тара. Услышав это имя во второй раз, Джесс сразу поняла, что к чему. Девочка походила на мать – лицо более юное, более нежное, но без сомнения это была дочь Лоры Кэддик. Она смотрела на Джесс без всякого выражения, а по глазам ничего нельзя было прочесть. Что должна сказать Джесс? «Мне жаль»? «Я знаю, каково это, со мной было то же самое»?

Так она ничего и не сказала, и оказалось, что в этом нет нужды.

– С тобой все будет хорошо, – заверила Тара Кэддик. – Успокойся. Я за тобой присмотрю. Никто тебя не обидит.

– Спасибо, – прошептала Джесс чуть не плача. Маманя годами вдалбливала ей, как все вокруг ненавидят Харперов. Для них мы все отбросы, потому что остаемся самими собой. Все, что у тебя есть, Джесс Харпер, это твоя семья, заруби на носу. Там, во внешнем мире, все готовы тебя прирезать при первом удобном случае. Оказалось, не все. Закрывая глаза, Джесс подумала, что все это может быть уловкой: ничто не мешает Таре перерезать ей во сне глотку, – вот только не верилось в это ни капельки.

Закрыв глаза, девочка устроилась поудобнее, насколько позволяла сгорбленная спина. Шевеля губами, она стала молиться любому богу, готовому внимать таким, как она, чтобы ей ничего не снилось.

Джесс действительно ничего не приснилось, но и поспать ей толком не дали. Она заморгала в своем коконе из одеял, разбуженная звуком моторов. И гомоном. Люди в церкви переговаривались – недоуменно, с надеждой, встревоженно.

Шум приближался. В реве одного из моторов слышалось эдакое поперхиванье, слишком хорошо знакомое Джесс.

Лиз поставила трактор на нейтралку и заглушила мотор. Жители деревни оцепенело стояли на улице перед Соборной церковью, которая была в том же состоянии, что и остальные здания: разгромлена, разграблена, над дверью – Знак. Вся богомольная херня оказалась бесполезна: когда ночью пришли Они, Иисус и молитвы ничего не дали.

Лиз выбралась из кабины, потом полезла обратно и достала из-под сиденья дробовик. Кира тоже слезла, отстегнула винтовку и сняла с предохранителя, задыхаясь от возбуждения.

Лиз подозревала, что до поездки в Барсолл девчонка не совсем еще избавилась от сомнений. Потом они увидели на Верхотуре легаший «Лэнди», опрокинутый вверх дном, разбитый и смятый, как фольга, а кругом – битое стекло. И брешь в рядах марширующих опор на Фендмуре, оборванные провода на одной из поваленных вышек. Кира тогда восторженно ахнула; даже Лиз не смогла сдержать улыбки. Девчонка небось чувствует себя сегодня владычицей мира.

Позади, скрежетнув тормозами, остановился второй трактор. Его двигатель тоже заглох, и наступила тишина.

Едва заслышав гул тракторов, Ноэль Джонс бросился в кабинет наверху, винтовка подпрыгивала у него на спине. Армейская выучка: занимай высокую позицию. Возможно, обойдется без неприятностей, но никогда не загадывай: индюк тоже думал, да сдох. Так, по словам Элли, говаривал ее старый сержант. И Ноэль был с ним согласен.

Он недолго прослужил в армии. Тогда он был достаточно молод, чтобы это показалось ему хорошей идеей, но достаточно зрел, чтобы вскоре понять, каким человеком он стал. И решить, что быть таким ему не хочется.

Его считали одним из самых способных бойцов. Коммуникации и информационные технологии были его коньком; перенеся навыки на гражданку, он создал бизнес, который теперь вел из дома. Но и с винтовкой он управлялся мастерски: «Лучший стрелок в роте, – расхваливал его старшина, – а то и во всем полку». Ноэль не сильно задирал нос по этому поводу, но в здешних краях это было кстати, когда требовалось добыть какую-нибудь мелкую дичь для походного котелка.

Ноэль никогда не убивал людей, один раз побывал под обстрелом – и только. В основном он находился вдали от горячих точек, за что благодарил Бога в своей методистской церкви. Но навыки не пропьешь.

Он с первого взгляда узнал эти побитые тракторы – еще до того, как Лиз Харпер вылезла из кабины. Ноэль открыл окно кабинета, смахнул бумаги с маленького приставного столика и поднял его; самое то что надо.

Барсолльцы! Поглядите на них теперь! Заносчивые мрази, смотревшие на Лиз и ее родных как на говно; теперь их чистенькие шмотки превратились в отрепье, волосы дыбом, морды чумазые. Ни тебе горячего душа, ни дорогущих кремов для дамочек, ни мюсли на завтрак для мужиков. Спали они плохо и беспокойно, а проснулись в новом мире, где их жизни не стоят ломаного гроша. Вот теперь они, измученные и продрогшие, смотрят на ее семью со страхом, а не с презрением. Со страхом и – в кои-то, блядь, веки! – с уважением.

– Мы ищем мою дочь, – произнесла Лиз. – Она кое-что украла у нас. Мы хотим это вернуть.

«Это», не «ее»: специально подчеркнула для Киры. Сейчас важнее всего вернуть похищенное. Для Джесс после такого обратной дороги уже не будет. Отныне девчонка – предательница, заслужившая наказание, и кто лучше приведет приговор в исполнение, как не единственная истинная дочь Курганного подворья? Но сначала – Библия.

– Мы знаем, что она пришла сюда, – продолжала Лиз. – Видели ее следы на снегу. Ну и где она?

Все в ответ лишь глаза пялили.

– Слышь, – крикнула Кира, – тупорылые! Вам, блядь, задали вопрос. Где она?

Некоторые переминались с ноги на ногу, но никто не отвечал.

Джесс села. Семья пришла за ней… или, скорее, за Библией. А может, и за Джоэлем, чтобы вырастить его самим или скормить чудищам. Что до самой Джесс, то Кира будет лезть из кожи вон, чтобы с ней расправиться, а маманя наверняка больше не станет ее удерживать. Возможно, передаст Джоэля Фрэнку и Кире, если его все-таки пощадят.

При этой мысли Джесс затрясло от ярости. Она выпуталась из одеял и поднялась на дрожащие ноги.

– Эй. – Тара тоже встала, протянув руку. – Успокойся.

– Это они. Они пришли за мной.

Нет, не за ней. За Библией. За Библией и Джоэлем.

С улицы доносился голос Киры, резкий и визгливый.

– Опять двадцать пять, – заявила Кира. – У этих обоссанного снега зимой не выпросишь. Думают, они лучше нас. – Ее ухмылка стала шире, дикая и сладострастная. – Не боись, мамочка медведица. Ща уладим.

Кира вышла вперед и стала переводить взгляд с одного лица на другое, пока не дошла до Сэлли Купит, барменши из «Рощи». Лиз припоминала, что Сэлли вроде бы запретила Кире там появляться.

– Начнем, – сказала Кира, вскинула винтовку к плечу и выстрелила. С такого расстояния можно было и не целиться, а Кира была лучшим стрелком на ферме. Грянули вопли. Завитые локоны Сэлли всплеснулись, словно от порыва ветра, разлетелись алые брызги, что-то звучно забарабанило по асфальту у нее за спиной. Сэлли повалилась, точно пальто, сорвавшееся с вешалки, и растянулась навзничь, разинув рот и таращась в небо уцелевшим глазом.

Кира передернула затвор: клик-клак! Звякнула оземь пустая гильза. Девушка снова передернула затвор, досылая в патронник следующую пулю.

Даже Лиз такого не ожидала. Однако новому миру – новые правила, а Харперы в нем хозяева, так почему бы и нет? Отныне они вольны делать что заблагорассудится, особенно чтобы вернуть свое.

Ухмыляясь, Кира снова вскинула винтовку.

– Следующий! – гаркнула она.

Элли услышала выстрел, когда они добрались до моста через Рощин ручей, и со всех ног бросилась по Колодезному тракту. Лора и Эрни не отставали от нее, пока она сдергивала с плеча дробовик и прижимала к груди. Она поскользнулась на льду, вскрикнув от неожиданности, но удержала равновесие и понеслась дальше. Ружье стояло на предохранителе – не хватало только грохнуться и отстрелить себе лицо, – но палец Элли лежал на рычажке, готовый взвести курки. Нужно держать ружье наготове: догадаться, кто стрелял, не составляло труда. Ублюдочные Харперы; ну конечно же, они выжили. В конце концов, они знают, что происходит (ну, как минимум осведомлены лучше всех остальных).

Ноэль услышал выстрел. Господи! Он бросился к окну, но все уже было кончено: Сэлли Купит лежала посреди улицы, а вокруг ее головы расплывалась лужа крови. Даже Лиз Харпер явно обалдела. Он услышал щелчок винтовочного затвора, отчетливо и звонко прозвучавший в холодном воздухе, а затем голос Киры Лукас.

Но саму ее он не видел, только ствол винтовки: мешал отвал трактора.

Ноэль поставил стол, затем придвинул стул. Сел, опираясь локтями и грудью на столешницу. Не нужно даже высовывать ствол из окна: их можно взять на прицел и отсюда…

Ну, по крайней мере Лиз: оптический прицел не поможет, пока Кира укрывается за отвалом трактора.

– Спрячь книгу, – сказала Джесс Таре. Теперь она успокоилась. Отчасти из-за Джоэля, но помогла ей не столько любовь, сколько ненависть: слишком долго с ней обходились как с дерьмом. Теперь они за все ей ответят. – Библия. Не дай им ее найти. И моего ребенка. Скажи им, что я взяла их с собой.

– Что ты имеешь в виду?

– Черный ход есть? – Тара кивнула. – Показывай.

Кира переводила дуло винтовки с одного лица на другое. Из дула и казенника до сих пор курился прозрачный дымок, остро пахнущий серой в чистом зимнем воздухе. Кира по-прежнему улыбалась, и Лиз слышала, как она бормочет:

– Эне, бене, раба…

– Она там! – выпалил один из лавочников с Вышней улицы. Лицо его было цвета свежего творога, что Лиз нисколько не удивило: он тоже выставил Киру из своего магазина.

– Пол, – сказала Лиз. – Фрэнк.

Но, как только мальчики припустили к церкви, с другой стороны улицы тоже донесся топот бегущих ног. Отведя взгляд от толпы, Лиз увидела, что к ним мчится Элли Читэм, а рядом с нею – стерва Кэддик и Эрни Штазёлек. Кира уже прицеливалась, когда Лиз вскинула дробовик.

За Соборной церковью находился садик с плакучими ивами, садом камней, скамейками и прудом. Джесс пару раз сиживала в нем, когда остальные брали ее с собой в Барсолл и ей удавалось ускользнуть. Тут было красиво даже зимой.

Она молилась здесь – ведь это место, по словам пастора Мэтта, предназначалось для молитв, раздумий, наставлений. Она молилась, когда вынашивала малютку Джоэля, но если Господь и отвечал ей, то слишком тихо, совсем неслышно.

Теперь она быстро пересекла садик и подошла к кованым воротам в дальнем его конце. К счастью, они были заперты на простую задвижку. Выскользнув за ворота, Джесс закрыла их за собой и вернула задвижку на место. Авось не просекут, что она здесь проходила.

Не просекут, как же… Куда еще она могла податься? Впрочем, это сейчас неважно, лишь бы уберечь малютку Джоэля. Библию – тоже, но главное – Джоэля.

И тут грянули выстрелы.

Ноэль видел, как Фрэнк с Полом подбегают ко входу в церковь, слышал, как с грохотом распахнулась дверь; внизу раздались крики. Милли. Что, все бросить и бежать разбираться с новой угрозой? Но тут прибежала Элли в сопровождении Эрни и Лоры. Она пригнулась – они все пригнулись, – и снова треснула винтовка.

Лиз Харпер открыла огонь из дробовика и с проклятиями увернулась, когда Лора Кэддик выстрелила в ответ. Лиз метнулась за отвал, но с той стороны, что была открыта для Ноэля.

– Всем лечь! – гаркнула Элли и сама грохнулась на асфальт, при падении выпустив из рук ружье. Мгновением позже ударил выстрел, хотя пуля, вероятно, пролетела над нею раньше.

Кира возилась с затвором винтовки. Элли потянулась за дробовиком, но охотничья винтовка уже нацелилась на нее. Облепленная пластырями Кирина рожа ухмылялась в оптический прицел. Должно быть, это она вчера пыталась прикончить Элли на Курганном подворье, наверняка ее рук дело. В тот раз Берт Эннейбл испортил ей всю малину, но Берта больше нет, и на этот раз Кире трудно будет промазать.

Дробовик Лиз Харпер рявкнул три раза подряд: тот самый, укороченный, с увеличенным магазином. Надо было забрать его, Элли, а не оставлять Лиз во всеоружии. Впрочем, это не Лиз сейчас прикончит ее. Элли отхаркнулась и плюнула в Киру, хоть и знала, что не достанет.

Выстрел из винтовки прозвучал как щелчок бича.

Ноэль уже собирался перевести прицел винтовки на Лиз Харпер, чтобы разобраться хотя бы с ней, но тут Кира подалась вперед. Совсем чуть-чуть – он все еще не мог видеть ее как следует, – но ее винтовка открылась полностью, и с такого расстояния попасть в нее не составит труда. Он прицелился в деревянное цевье и нажал на спуск.

Дерево разлетелось в щепки; винтовка вылетела из рук Киры и стукнулась об асфальт. С окровавленным лицом Кира повалилась наземь, вереща и зажимая рукою глаз. Ноэль оттянул затвор, но тут Лиз развернулась и пальнула в окно. Брызнули осколки и щепки. Он пригнулся, затем снова выпрямился, передергивая затвор, а снова заглянув в прицел, успел только увидеть, как Лиз подбегает к церкви и исчезает под его окном.

Чтобы взять ее на мушку, придется высунуться в окно, только Лиз снесет ему голову, не успеет он нажать на крючок. Снизу по-прежнему доносились крики и визг. Лиз могла быть уже в церкви, а если и не она, то ее парни точно.

Милли.

Ноэль бросился к лестнице. На улице снова громыхнул дробовик.

Лиз выстрелила сперва в Элли, потом в Эрни и Лору; теперь она снова прицелилась в Элли, но в этот момент кирпичная кладка возле ее головы разлетелась в пыль от Лориного выстрела. Лиз развернулась к новой угрозе, а Элли подняла дробовик. Лиз отвлеклась на нее, на секунду замешкавшись, – и этого хватило. Эрни выстрелил дуплетом, а следом, быстро передернув затвор, разрядила ружье Лора Кэддик. Побитое молью пальто Лиз разлетелось кровавыми клочьями, она ударилась спиной о стену церкви и сползла по ней, окрасив ее кровью.

Эрни переломил дробовик, чтобы перезарядить, а Лора встала, вгоняя свежие патроны. Втроем с Элли они направились к церкви.

Когда Лора и Эрни подошли к двери, Элли услышала, как по асфальту шаркнул сапог, и обернулась. За отвалом трактора Кира Лукас целилась в нее из дробовика, обрезанного так коротко, что стволы напоминали пеньки. Она щерилась, один глаз превратился в рваную рану, другой сверкал ненавистью. Элли снова кинулась наземь, приземлившись на бок, когда первый ствол изрыгнул огонь. В ответ она нажала на курок своего ружья, и Кира снова отшатнулась за отвал; картечь высекла из лезвия и корпуса сноп искр.

– Элли? – крикнул Эрни. – Ты…

– Иди за Полом и Фрэнком! – крикнула Элли. Лежа на земле, она могла заглянуть под днище трактора. Она увидела ноги Киры: девица ковыляла к задней части машины. Обходила, направляясь в сторону церкви.

Туда, где лежала Лиз. Лиз и ее пушки.

Элли метнулась наперерез; Эрни и Лора тем временем скрылись в церкви, Кира обогнула трактор и бросилась к Лиз.

Добежав до последнего лестничного пролета, Ноэль увидел Лору Кэддик и Эрни Штазёлека. Эрни поднял голову и кивнул ему. Они двигались медленно, рассредоточиваясь. Ноэль достиг подножия лестницы и выглянул из-за угла.

Пол и Фрэнк Харпер отступали к кухне в задней части церкви; Пол держал за горло Тару Кэддик, прижимая ее к себе, как щит. Лора молча стиснула зубы.

Винтовка была взведена и заряжена; Ноэль выглянул из-за угла, целясь в голову Полу.

Элли подняла дробовик, но ей пришлось уклониться, когда Кира выстрелила из второго ствола. Элли тотчас развернулась, чтобы поймать ее на мушку, но Кира уже с ухмылкой стояла на коленях возле Лиз, держа в руках ее здоровенную «Итаку».

Усмешка переросла в злорадный хохот. Кира нажала на спуск, но дробовик отозвался щелчком. Кира в бешенстве завопила, потянула затвор, выбросив пустую гильзу, передернула. Не успела Элли поднять собственное ружье, как девица уже нажала на спуск.

«Итака» рявкнула, Элли отпрыгнула назад, за отвал, и дробины разлетелись о стальной кузов. Она высунула ствол из-за борта трактора и выстрелила в ответ, но услышала лишь треск картечи, угодившей в стену. Кира передернула затвор «Итаки», выстрелила, передернула снова.

Элли затаилась, выжидая. Сквозь гул в ушах она слышала хрипы и сопение Киры, стук падающих гильз. Перезаряжается.

Элли так и не поняла, что побудило ее сдвинуться с места, но она рванула влево, к дальнему краю трактора, в ту же секунду, когда Кира выстрелила под машину. Дробь с грохотом разлетелась по асфальту, и что-то ударило Элли по правой лодыжке; она споткнулась, чуть не потеряв равновесие, но сумела удержаться на ногах.

Грянул еще один залп. Элли бросилась к кабине. «Итака» взревела; очередной сноп картечи пронесся под трактором. Элли забралась в кабину и увидела одноглазую, окровавленную рожу Киры, скрючившейся рядом с Лиз. Она что-то крикнула Элли, передернула затвор и снова выстрелила.

Ноэль, должно быть, дернулся слишком резко, потому что Пол Харпер увидел его с винтовкой и заставил Тару привстать на цыпочки, а сам пригнул голову, чтобы Ноэль не мог в него попасть.

– Не валяй дурака, пошли! – рявкнул Фрэнк. Пол попятился на кухню. Добравшись до двери черного хода, он оттолкнул Тару и выскочил вслед за братом.

Лора бросилась вперед, выкрикивая имя дочери. Эрни влетел на кухню с дробовиком наперевес. Ноэль снова поставил винтовку на предохранитель и последовал за ними.

Лора опустилась на колени рядом с дочерью.

– Милая?

– Я в порядке, мам. Я в порядке.

Позади церкви загремели выстрелы.

– Джесс, – проговорила Тара.

Кивнув, Лора поднялась на ноги. Ноэль последовал за ней через кухню и успел увидеть, как братья Харперы исчезают за калиткой в конце сада. Эрни перезарядил ружье, захлопнул стволы и кивнул Ноэлю. Лора пронеслась мимо него и бросилась через сад. Ноэль снова поспешил следом.

Элли по-пластунски рванулась через сиденья. Вокруг нее, осыпаясь ливнем, рвалось стекло, что-то сбило с головы ушанку. Отстреливайся, мать твою, отстреливайся! Она неуклюже выставила вперед двустволку и пальнула вслепую. Именно в тот момент, когда Кира передергивала затвор.

Залп угодил Кире в грудь, отшвырнув спиной на стену. «Итака» со стуком отлетела в сторону; Кира сползла по стене, кашляя кровавой пеной из разорванных легких.

Элли пробралась через кабину и спрыгнула на дорогу. Кира с налившимся кровью лицом хрипела, сражаясь за каждый вдох, обеими руками судорожно царапая грудь и живот. Задыхается, подумала Элли, но тут рука Киры потянулась к поясу и выхватила пистолет.

Элли припала на одно колено, передергивая затвор. Пистолет выстрелил, и что-то вспороло куртку у нее на плече. Ствол качнулся по дуге в ее сторону; Элли передернула наконец затвор и снова нажала на спуск. Половина Кириного лица разлетелась вдребезги, забрызгав стену; пистолет в ее руке разразился бешеным огнем, пули отскакивали от асфальта и кузова.

Кира повалилась набок, сипло клокоча горлом: она никак не могла испустить дух. Когда Элли двинулась к ней, она всхрапнула и попыталась прицелиться, но не смогла приподнять пистолет от земли больше чем на дюйм. Да это бы и не помогло: затвор заклинило, магазин опустел. Кира в последний раз захрипела, на губах ее запузырилась кровь. Уцелевший глаз перестал моргать и застыл. Больше она не двигалась.

Из ее раздробленного черепа поднимался пар. Красное, белое, розовато-серое: кровь, кости, мозги.

К горлу Элли подкатила тошнота, но она подавила рвотный позыв. Она не станет блевать на труп, даже на этот. Сколько раз она мечтала расквасить Кире физиономию, но теперь не испытывала триумфа.

Она выхватила пистолет из Кириной руки. Рядом с убитой скорчилась у стены Лиз Харпер, глаза ее были закрыты, а рот приоткрыт, словно она хотела завыть от гнева на несправедливую свою долюшку.

– Ну что сказать, девочки? – бросила Элли. – Всем нелегко.

Ее начало потряхивать. Из кармана Лиз торчала пачка самокруток, невесть как уцелевшая. Элли вытащила их. По праву победителя. Села на церковном крылечке, сунула папироску в рот, обнаружила, что прикурить нечем, и захохотала, срываясь на рыдания.

– Милая. – Милли обняла ее рукой за плечи и дала прикурить от пластиковой зажигалки. – Вот.

Элли прислонилась к подруге. Улица уже возвращалась к жизни, и живые выходили из домов, собираясь вокруг мертвецов.

Отступив от ворот, Джесс повернулась.

Смотреть было, в общем-то, не на что. Выбеленные снегом поля тянулись по склону Пологого холма до самого Фендмура. На фоне белой земли и голубого неба торчали опоры, кроме одной, которая лежала клубком покореженной стали. На открытой местности не спрячешься.

Джесс побежала по тропинке за домами. Дворы и сады были огорожены заборами с калитками, чтобы не пускать диких зверей. Ни одна калитка не сдвинулась с места, когда Джесс колотила в них.

Со стороны церкви доносились шум и крики. Нужно срочно найти укрытие. Если Кира или мама увидят ее, пальнут в спину не задумываясь. Уж Кира-то случая не упустит. Фрэнк может колебаться, но в конце концов поступит, как велела маманя: раньше, когда они оба были моложе, он заступался за нее, но уже много лет этого не делал, даже перед Полом. Только Тони защищал ее. Дом пару раз попробовал, получил люлей, разревелся и больше не возникал.

Джесс задыхалась, в глазах плыло. Она перестала ломиться в калитки. Большинство из них были из цельного дерева; пробегая мимо, она просто ударяла по ним ладонью. Ни одна не поддалась.

Пол не станет ее убивать, если сможет. Она нужна ему живой, чтоб натешиться напоследок. Эта мысль так подстегнула Джесс, что она смогла пробежать намного дальше и быстрее, чем рассчитывала, особенно после тяжелого утреннего похода.

Пробегая мимо особенно высокой каменной стены, ощетинившейся поверху осколками стекла, она слабо хлопнула ладонью по тяжелой деревянной калитке. К тому времени девочка настолько вымоталась, что не сразу заметила, как калитка отворилась, и пробежала мимо.

Джесс остановилась как вкопанная и заковыляла обратно; за забором находились захламленный задний двор и дом с разбитыми окнами. Задняя дверь была выбита, над проемом чернел угольный знак. Джесс закрыла за собой калитку, но засова не обнаружила: должно быть, Они выбили его, чтобы не лезть через стену, утыканную битым стеклом.

Джесс вбежала в заднюю дверь и пронеслась через кухню. Спину ломило, девочка едва могла дышать.

Братья улепетывали дворами, а Эрни с Лорой преследовали их. Ошибка, подумал Ноэль; можно было обстрелять гадов из-под прикрытия садовой арки. Сам он вполне мог вести оттуда прицельный огонь; его винтовка была достаточно дальнобойной.

Эрни пальнул по братьям; Пол начал отстреливаться из своей винтовки, и Лора бросилась на землю. Эрни выругался, пригнувшись, и выстрелил из второго ствола своего ружья двенадцатого калибра. Братья исчезли за воротами; как только Эрни переломил двустволку, чтобы перезарядиться, сквозь прутья выглянуло ружейное дуло.

– Эрни, ложись! – заорал Ноэль.

Дважды грохнул дробовик; Эрни упал с криком. Ноэль нырнул обратно в арку, когда заряд картечи влепился в каменную кладку, снова выглянул, когда дробовик рявкнул в третий раз, и увидел, как снег взметнулся в паре дюймов от Лоры Кэддик.

Эрни лежал на дорожке, свернувшись калачиком, и стонал. Кровь обагрила снег. Впереди громоздкая фигура в бейсболке на лысой голове целилась из-за столба ворот.

Лора отстреливалась из своего дробовика, а Ноэль вышел на дорожку и лег в снег, прижав приклад винтовки к плечу и отлаживая прицел, пока розовое пятно не превратилось в лицо Фрэнка Харпера. Дробовик Фрэнка полыхнул громовой вспышкой; над головой Ноэля просвистела картечь. Лора выстрелила снова, Фрэнк ответил мощным залпом, взметнув еще один снежный шлейф, и скрылся из виду.

Пригнувшись, Лора на полусогнутых ногах припустила вперед. Когда Ноэль навел прицел на ворота, Фрэнк откинулся назад, поднимая дробовик.

Выстрел в голову был бы надежнее, да уж больно мелкая мишень, легко промазать. Ноэль сместил перекрестье прицела на середину груди Фрэнка Харпера, положил палец на спусковой крючок и нажал.

Приклад винтовки толкнул его в плечо; треск выстрела эхом раскатился над Пологим холмом и Фендмуром. Фрэнка отбросило назад, к столбу. На его лице не было боли, только растерянность и удивление. Он выпрямился, шагнув из ворот, уронил ружье, упал лицом в снег и судорожно пополз по дорожке.

Ноэль почти на автопилоте возился с затвором винтовки; тело действовало будто само по себе, пальцы дрожали. Лора побежала к воротам, перемахнула через Фрэнка и пропала из виду.

Ноэль опустился на колени рядом с Эрни. Тот морщился от боли, держась за левое бедро, но в остальном как будто не пострадал.

– Я в порядке, – проговорил он. – Все со мной нормально. – Он кивнул в сторону ворот. – Иди!

Ноэль повиновался и добежал до калитки, успев увидеть, как Лора скрылась в доме. Фрэнк Харпер перестал ползти и лежал неподвижно. Темно-красная кровь расплылась по снегу вокруг него солнечным нимбом.

– Ау, Джесси?

Голос Пола раздавался всего в нескольких футах от нее. Джесс видела его тень на замусоренном полу.

Даже спрятавшись за угол дивана, она могла видеть Вышнюю улицу через разбитое окно гостиной. Девочка подумала, не выскочить ли на улицу (забежав в дом, она обнаружила, что входная дверь на месте и, что еще хуже, заперта), но вдруг снаружи поджидают маманя с Кирой? Поэтому она решила спрятаться, как всегда делала, однако Пола не проведешь.

Еще секунда – и он найдет ее, у нее не будет ни единого шанса. Она никогда не могла с ним справиться.

Но то было раньше. Тогда она не смела защищаться всерьез, с ножом или пистолетом. Маманя всегда принимала его сторону. А сейчас все иначе.

Рукоять ножа, сделанная из гильзы, была скользкой от пота. Против винтовки Пола он казался соломинкой. Джесс переложила нож в другую руку и вытерла ладонь о брюки.

Пол возник в поле зрения, ухмыляясь ей сверху вниз.

– Дже-есси-и, – проворковал он, и левой рукой потянулся к ней, держа ее на мушке.

Повезло, что Джесс сжимала нож в левой руке. Это дало ей преимущество: иначе Пол увидел бы и заставил бросить. Когда он схватил ее за плечо, она переложила нож в правую руку, чтобы он торчал из кулака острием вниз. Пол потянул ее к себе, и она с криком кинулась на него. Винтовка выстрелила, пуля вонзилась в стену, а Джесс хватила брата ножом по лицу. Первый удар вспорол ему щеку, второй – рассек губы, выбив пару зубов. На мгновение лезвие застряло; ей показалось, что клинок сломается, но тут он выскочил.

Пол с воплем схватил ее за волосы. Джесс снова ударила ножом, и брат отпустил ее, отшатнувшись через всю комнату. Вытерев слезы, она увидела, что из груди Пола торчит зеленая гильза. От боли и гнева его глаза сделались совершенно дикими; он поднял винтовку.

– Харпер! – гаркнул кто-то.

Пол обернулся. Дробовик выстрелил, в замкнутом пространстве грохот прозвучал оглушительно. Пол врезался в стену, суча паучьими руками и ногами, отлепился от нее и заковылял вперед, паля из винтовки. Плоть с его плеча и шеи была сорвана, половина лица свисала с костей. Тут Лора Кэддик всадила заряд картечи ему в пах, и Пол с отчаянным визгом скорчился пополам.

Лора Кэддик, бледная как смерть, снова передернула затвор дробовика. Джесс увидела на ее куртке кровь и поняла, что в нее тоже попали, но лицо Лоры не выражало ни злости, ни испуга, ни боли: стоя над Полом и целясь ему в голову, она выглядела спокойной и собранной. Решительной. Словно унитаз собралась прочистить или крысу прибить в крысоловке: противно, но надо.

Когда она нажала на спуск, Джесс отвернулась. Что-то горячее и липкое брызнуло ей в лицо, а когда она снова посмотрела, то увидела, что изумрудно-золотые обои в гостиной забрызганы тем же самым.

Лора Кэддик рухнула в кресло у окна.

– Этот готов, – сказала она.

В ушах Джесс до сих пор гудело от выстрелов. Где-то лаяла собака. Через разбитое окно гостиной доносился женский голос. В остальном – тишина.

Дружок доктора Эммануэль вошел в гостиную, обалдело завертел головой, глядя на кровь, на Пола, на Лору… Когда он открыл рот, чтобы заговорить, Джесс закрыла глаза.

Элли высмолила три-четыре самокрутки, одну за другой. К тому времени бедную Сэлли Купит отнесли в «Кооператив» и уложили в морозильнике рядом с Тони Харпером. Твари не поживились его трупом: либо не смогли выломать дверь, либо предпочитали живую добычу. Остальных Харперов оставили валяться там, где они упали: кто-то накрыл Лиз и Киру пластиковой шторкой, не желая тратить на них одеяла. Пластик облепил тела, покраснев от крови.

Пол Харпер попал Лоре Кэддик в грудь, но пулька мелкого калибра угодила в ребро. От боли Лора стала еще ворчливее прежнего, но в остальном не пострадала. Эрни Штазёлек получил пару дробин в ляжку и после их удаления остался лежать на импровизированной койке с крайне угрюмой миной; Элли подозревала, что он встанет на ноги, стоит Милли отвернуться. Робинсоны и Брейлсфорды разводили костры в Луговой роще и собирали припасы на ночь, причем Крис Брейлсфорд вломился в аптеку на Вышней улице в поисках медикаментов из списка Милли.

Элли нашла Ноэля на церковной кухне с сигаретой. Похоже, в последнее время курили все.

– Привет, – сказала она.

– Здорово.

– Ты в порядке?

– Не совсем. – Он издал дрожащий смешок. – За пять лет в армии мне так и не пришлось никого убить.

– Понимаю, дружище. Та же фигня. Ну, не в армии, но… – Ее голос дрогнул.

– Так и стоит перед глазами, проклятый. Я про Фрэнка Харпера. Как его отбросило назад. А он еще пытался ползти.

– Да, – сказала Элли, вспоминая последние секунды жизни Киры. Как бы она ни ненавидела эту девицу, трудно спокойно смотреть, как человек умирает, даже если он пытается застрелить тебя из разряженного пистолета. Лицо Киры так и стояло перед глазами: половина головы состоит из крови, костей и развороченных мозгов. В тот момент Элли замутило; потом тошнота прошла, и она подумала, как хорошо наконец избавиться от этой суки, а затем опять стало тошно – из-за того, что это ее рук дело. Она не знала, что это: черствость или честность. С ней что-то не так или она просто нормальный человек? Казниться, Элли, будешь в свободное время. Сейчас есть дела поважнее.

Вот только она не знала, чем заняться. Дела налаживались, оставляя ее в тупике. Она так не уставала за все последние месяцы, вместе взятые.

– Пойду-ка я наверх, – сказала она. – Отдохну пару минут.

Ноэль кивнул. Элли почувствовала себя неловко, будто ей следовало сказать ему что-то еще. Ты коп, а не соцработник, подумала она и улыбнулась про себя этому клише.

– Что смешного?

В самом деле, что? Уже из головы вылетело. Как же она устала.

– Не знаю. Неважно. Если я кому-то понадоблюсь…

– Ты наверху.

– Да.

Элли повернулась, чтобы уйти.

Снаружи послышались крики и возгласы, а потом взревел мотор.

Лиз очнулась с испуганным хрипом, словно пробудившись от кошмара. Может, так оно и было. Только она не могла вспомнить, что ей приснилось. Как оно почти всегда и бывало.

Боль терзала ее, но голова работала ясно. Лиз всегда просыпалась быстро: вот она крепко спит, а через мгновение уже готова к труду и обороне. Никакой зыбкой полудремы.

Она лежала под провонявшей плесенью пластиковой шторкой, а к ней привалилась Кира. Эти мудаки даже не удостоверились, что она мертва. Впрочем, Лиз буквально купалась в крови: горячая и ужасно липкая, она ручьем струилась под разорванным в лоскуты жилетом, промочила штаны. Левая рука и правая ляжка пульсировали болью.

Но она была жива под пластиковой шторкой, а Кира мертва – еще бы, ей полбашки снесло.

А мальчики?

Рядом слышались голоса. Не Фрэнка и не Пола. Возможно, они захватили Библию и съебали, решив, что мамке кранты. Коли так, она скажет им пару ласковых, как только доберется до фермы, особенно Полу – наверняка его идея.

Но Фрэнк, Фрэнк бы проверил. Во что бы то ни стало. Почему же он этого не сделал?

Страх сдавил нутро ледяными пальцами.

– Бога ради, Лора, просто ляг.

– Я в порядке.

– Лора, ты только что получила пулю в грудь. – Милли Эммануэль. Лиз скрипнула зубами и сжала кулаки. Начистить бы рыло этой святоше, да недосуг.

– Херня, второй калибр. – А это уже Лора Кэддик, грымза с вечно кислой рожей и дочкой-оторвой. – Он вечно рисовался с этой хренью, будто Рэмбо, но из нее и бельчонка сердитого не уложишь.

Она говорит о Поле с его дурацкой мелкашкой. Причем в прошедшем времени. Стало быть, Пола больше нет. Ладно, хоть и сын, но он всегда был обузой, мелким засранцем и прохиндеем, которого нельзя оставить наедине ни с одной дыркой.

– Лора, ну бляха-муха! Пуля есть пуля.

– Ты сама сказала, что она попала в ребро.

– Ну да. Но…

– У нас есть проблемы посерьезнее пары сломанных ребер, верно?

Милли Эммануэль вздохнула.

– Ладно.

– А Фрэнк, что с Фрэнком? – спросил тоненький голосок.

– К счастью, из-за этого отребья можно больше не беспокоиться, – сказала Лора. Пауза. – Извини.

– Да ничего, – отозвался голосок.

Джесс.

Долбаная предательница, подумала Лиз, паскудная маленькая Иуда. А потом смысл Лориных слов дошел до нее. Убит не только Пол, Фрэнк тоже. Завыть бы, но Лиз ничем не выдала себя. Она беззащитна, у нее забрали оружие.

Шаги приблизились.

– Хочешь посмотреть? – спросила Лора Кэддик.

Долгое молчание, потом слабый вздох.

– Нет, – сказала Джесс. Шаги удалились.

Иуда. Иуда Джесс.

Лиз подождала, пока не убедилась, что они ушли, сунула руку в карман и стала искать ключи. Достала – от крови они стали липкими – и посмотрела на связку в поисках ключа от трактора. Обнаружив, сжала в руке. У нее всего один шанс, и придется действовать быстро. Она слегка пошевелила ногами. Было больно, но они двигались.

Глубокий вдох.

Потом досчитать до трех и…

Лиз откинула шторку, с трудом подавив крик, когда разряд боли саданул в шею и белой вспышкой отдался в глазу, уперлась ногами в тротуар и начала по стеночке подниматься. Раздался женский визг (какая-то заносчивая корова обмарала штанишки, решив, что теперь придется иметь дело еще и с ожившими покойниками), а Лиз враскачку кинулась к трактору, нашаривая дверную раму. Сапоги хрустели по битому стеклу; когда она рухнула на сиденье, осколки впились в бедра и задницу.

– Держи ее! – вопил кто-то. Лиз сунула ключ в зажигание. – Остановите ее!

Двигатель взревел, и тут какой-то мужичок полез в кабину. Лиз в бешенстве заорала – ее погибшие сыновья, ее паскудная дочь-предательница, ее мертвая невестка Кира, стоившая десятка Иуд Джесс! – и зарядила ему кулаком в глаз, как молотом. Мужичок упал, треснувшись башкой о тротуар; хорошо бы насмерть.

Она погнала трактор вперед, не переставая вопить. Люди на Вышней улице кинулись врассыпную, тоже крича. Бараны ебучие. Когда она дала задний ход, из Соборной церкви выскочила Элли-мразь-ебучая-Читэм, держа в руках (да она совсем охуела!) Лизину «Итаку». При виде легашки Лиз опять заорала благим матом, перекрикивая рев двигателя, и погнала бы трактор прямо на нее, размазав, как падаль дорожную, да вовремя спохватилась. Даже если удастся, через пару секунд ее прикончат, а она не хотела даровать им победу. Кроме того, тут еще кое за кем должок, например, за Иудой-ебаной-Джесс.

Лиз развернула трактор, разворотив отвалом витрину магазина, и нажала на газ. Свернула, чтобы объехать военный мемориал, и понеслась по Колодезному тракту. Ни одна сволочь не последовала за ней, на свое же счастье. Раненая или нет (бронежилет спас ей жизнь, но залп картечью все равно разорвал и пробил его в нескольких местах), за своих погибших детей Лиз голыми руками порвала бы любого.

Теперь ей осталась только месть. Пусть свершится Пляска, Спящие пробудятся и перевернут старый мир с ног на голову.

С той ненавистью, какую Лиз испытывала сейчас – не менее великой и ужасной, чем любая любовь, что она когда-либо переживала, – только это удовлетворит ее.

Лиз Харпер улизнула, ничего не поделаешь. Вскоре придется иметь дело с тварями и похуже. А усталость по-прежнему давала о себе знать, так что Элли повернулась и потащилась по ступенькам обратно в церковь.

Который час? Она забыла посмотреть на настенные часы, если они, конечно, вообще уцелели. Можно глянуть в телефоне – он показывает время и без сигнала, – но она не стала. Не было сил. Ты коп, а не соцработник.

Вот почему она тогда улыбнулась. Она потом скажет Ноэлю. Если не забудет.

Наверху она нашла каморку без окон. Усталость была просто невероятная. Наверное, реакция на перестрелку и минувшую ночь. Элли села, привалившись спиной к стене. Хоть пару минут отдыха…

Существо подползало, приподнимая изодранный капюшон. У этой твари было лицо, а не безглазая морда. Или, точнее, половина лица Киры Лукас, полусодранного, кровавого. «Ты коп, а не соцработник», – прошептала тварь и потянулась к ней. Ее рука вцепилась в руку Элли; та заорала и принялась отбиваться.

– Э-эй! Элли, бляха-муха…

– Милли? – Элли моргнула: реальность постепенно обретала четкость по мере того, как кошмар рассеивался. Каморка в церкви. У стены напротив сидит Милли, глядя на нее. Тут же вспомнилось и все остальное. Чудовища. Минувшая ночь. Кира Лукас, которой оторвало полголовы, жалкая и даже вызывающая некоторое сострадание.

– О черт, – проговорила Элли. – Господи Иисусе.

– Эй. – Милли ткнула ее носком ботинка. – Не кощунствуй. Ты в порядке?

Элли была не в порядке, но все равно кивнула.

– Бывали деньки и получше, – сказала она неохотно. – Извини. Нужно было передохнуть.

– Ничего удивительного. Чуток адреналина, а?

– Ага. – Элли слабо улыбнулась. – Долго я?..

– Полчаса, если не больше. Прости, Эль. Ни сна, ни отдыха измученной душе. В общем, я решила, что ты захочешь проснуться. – Милли кивнула на лестницу. Там, с чрезвычайно торжественным видом, стояла Джесс Харпер в обнимку с огромной Библией в кожаном переплете, размером чуть не с нее саму. Рядом, поддерживаемая Шарлоттой и Кейт, стояла Мэдлин Лоу.

Услышав какой-то цокот, Элли подскочила; из-под ног у женщин вывернулся мохнатый серый клубок, подбежал к ней и принялся лизать в лицо.

– Брысь, – буркнула она. Рубен моргнул, радостно пыхтя. Элли со вздохом погладила его и посмотрела на остальных. – А где малыш?

– Внизу, – сказала Джесс.

– За ним Тара присматривает, – проговорила Милли. – А теперь подвинься.

Придерживая одеяло, Элли отползла через всю каморку, пока не уперлась в другую стену. Рубен положил голову ей на колени. Милли села рядом, скрестив ноги, а девушки усадили Мэдлин. Кейт Бек вполне неплохо управлялась одной рукой, а вот Мэдлин выглядела неважно. Ее бледное лицо снова блестело испариной. Элли надеялась, что Крис Брейлсфорд нашел для Милли хорошее обезболивающее.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Держусь на крови, кишках и рояльных струнах, – хмыкнула Мэдлин. – Спасибо доброму доктору Айболиту. Только нормальной наркоты не дает, зараза.

Милли закатила глаза.

– Дала ей парацетамол и дигидрокодеин, – сообщила она Элли. – Есть и трамадол, но я пока придерживаю его: он может вызвать проблемы с дыханием. Правда, она хоть ныть тогда перестанет.

Мэдлин издала губами неприличный звук.

– Так что вы хотели? – спросила Элли.

– Это… – Джесс протянула тяжелую Библию. – Вот из-за этого они меня преследовали. Из-за меня или Джоэля не стали бы париться.

– Это семейная Библия, – пояснила Милли. – Очень необычная…

– Я просмотрела ее, – добавила Мэдлин. – По-моему, только ее нам и не хватало для полноты картины. В ней полно старых документов, пергаментов… наш друг доктор Бейлисс отдал бы за нее собственные зубы. Может, поэтому он и «утонул».

– Доктор кто? – спросила Шарлотта.

– Не Доктор Кто, – усмехнулась Мэдлин, – а доктор Бейлисс.

– Забодала, – простонала Милли и бросила в нее скомканную салфетку.

– Долго объяснять, – сказала Элли. – Так что это?

– Тайная история, – ответила Джесс. – Так ее мама называла. – В глазах у нее не было ни слезинки. Если она и горевала по своим братьям и невестке, Элли не видела ни намека. – Она хранила ее у себя в кабинете. Когда погиб Тони… – а тут голос девочки все-таки дрогнул, – она велела мне принести ее. Прочитала от корки до корки. Вообще-то, она и так все это знала – ее Ба ей рассказывала. Так она сказала. Но сомневаюсь, чтоб она в это верила до того, что случилось с Тони. Однажды она сказала, что могла бы продать ее и получить кучу денег, но есть вещи поважнее. – Джесс фыркнула. – Я впервые такое от нее слышала.

Мэдлин листала книгу.

– Итак, – сказала Элли, – что тут у нас?

Все посмотрели на Мэдлин. Викарий поменяла позу, зашипев от боли, когда натянулись швы.

– Прошу прощения. Ну-с, приступим. Больше всего это похоже на старые легенды. В основном саксонские и норвежские. Только это было раньше. Для начала – курганы.

– Как на Курганном подворье? – спросила Элли. – И в Курганном лесу?

Мэдлин кивнула.

– И под старой церковью Святого Алкмунда в Блэкфилдском парке. Бейлисс очень хотел провести настоящие раскопки в любом из этих мест. Но местные жители были против. Душегубцы…

– Кто?

Рубен зашевелился, опять заморгал на Элли и снова улегся.

– Семья, владевшая Луговым подворьем, – ответила Мэдлин. – Это было еще до Лорнов…

– А почему они душегубцы?

– Так у них фамилия была такая.

– Держу пари, с ними никто не знался, – пробормотала Шарлотта.

– Как бы там ни было, – продолжала Мэдлин, – Душегубцы владели Луговым подворьем и Блэкфилдом – выкупили его у церкви, когда выяснилось, что Блэкфилд не годится для нового собора Святого Алкмунда. Бейлисс хотел там копать, но ему не разрешили. – Слабая, тонкая улыбка. – Либо по сельскохозяйственным соображениям, либо по суеверным. Возможно, и то и другое, а может быть, и третье. Так или иначе, Бейлисс был уверен, что на этом месте находился длинный курган. Знаете о таких?

– Типа курган, только длинный? – сказала Кейт.

– Типа. Это, пожалуй, самый ранний вид официального захоронения, о котором мы знаем. Восходит к эпохе неолита, то есть к концу каменного века. Обычно там хоронили вождей, уважаемых воинов, жрецов. Такого рода людей. Но иногда курганы служили и местами поклонения. Поэтому их могли строить на определенном месте.

– Вчера ночью Блэкфилдский парк кишел теми тварями. – Милли коснулась крестика на шее. – А курган для того, чтоб не вылезли?

– Думаю, да, – проговорила Мэдлин. – Видите ли, Бейлисс считал, что в Тирсовом доле есть другой курган, поновее.

– Который, как я полагаю, стал основным, – заметила Элли. – Или эти твари вообще перестали пользоваться первым.

– Или то, или другое. – Мэдлин пролистала Библию. – Хотелось бы знать, откуда взялись некоторые из этих документов. Может, из старого храма Святого Алкмунда, пока он не сгорел. В общем, эта книга – настоящая сокровищница. Здесь есть отрывок, похоже, средневекового документа. В нем говорится, что группа датчан-викингов пришла разграбить курган в Тирсовом долу. Вернулся только один, и тот был не в себе. Сказал, что под землей спят великаны и что оттуда начнется Фимбульвинтер.

– Чего? – переспросила Шарлотта.

– Фимбульвинтер, – повторила Кейт, и все посмотрели на нее. – В норвежской мифологии это зима перед концом света. Великаны проснутся и… – Кашлянув, девушка пожала плечами. – У меня на первом курсе парень был из Норвегии, он в таких вещах шарил.

Шарлотта покачала головой.

– Великаны? Что, серьезно?

– «Датчанин по имени Флоки, – процитировала Мэдлин книгу, – испросил немедленно покреститься; и, дозволение получивши, поселился в Красножарье, дабы сторожить проклятое место, и возвел там церковь». Так вот, «Кирк» на древненорвежском означает «церковь», а «Флоктон» – ну, «тон» означает усадьбу, или подворье, а «Флок»…

– Вероятно, Флоки, – закончила Кейт. – А Красножарье, я так понимаю, это старое название Фендмура?

– До того, как в него погрузился Кирк-Флоктон, – добавила Элли.

– Похоже на то. – Мэдлин хмыкнула, продолжая листать книгу. – Жаль, что это все, что у нас есть о тех днях. Хотелось бы узнать, что рассказывали о Злой зиме.

– О чем? – спросила Джесс.

– Была такая зима, почти всю деревню выкосила, – ответила Элли.

– Холодом и голодом, – добавила Мэдлин. – Во всяком случае, так я всегда полагала. Но у вас наверняка возникли смутные сомнения, да? Мол, не случалось ли и раньше чего-то подобного. Твари эти, по-видимому, лезут из-под земли. Вполне логично, если подумать. Там ведь нет света.

– Допустим, но… великаны?

– Саксонское слово thyrs может означать «великан», но также «чудовище» или «демон». Видите ли, тирсы умели менять как размер, так и форму.

– Тирсы? – повторила Милли. – Как Тирсов дол?

– Возможно. Во всяком случае, насколько я могу судить, все это довольно серьезно воспринимали вплоть до Средневековья, а то и позже. И похоже, больше беспокоились из-за Тирсова дола – очевидно, Блэкфилдский курган к тому времени считался безопасным. Видимо, так и было – вокруг него, в сущности, деревня построена.

– А может, изначально это был как бы наблюдательный пост, – заметила Кейт.

– Вполне возможно, – кивнула Мэдлин. – Но если так, то со временем внимание переключилось на новый курган в Тирсовом долу. Очевидно, за ним наблюдали долгие годы и отдавали усадьбу в долине самым храбрым воинам, готовым первыми вступить в бой и предупредить об опасности остальных. Так возникло Курганное подворье.

– Так мама нам рассказывала, – вмешалась Джесс. – Она говорила, что женщины важнее всех. Именно они поддерживали ферму и семью, даже если менялась фамилия.

– Логично, – снова кивнула Мэдлин. – Судя по всему, смертность была довольно высокой, немногие мужчины оставались в живых, чтобы продолжить род. По-видимому, несколько раз ферму пришлось заселять заново. Затем, после Нормандского завоевания, все изменилось. Большинство старых саксонских дворян после вторжения были заменены норманнами. Новый землевладелец, очевидно, счел все это ерундой и не пожелал тратить на Тирсов дол хороших бойцов. Так эта работа из почетной превратилась в своего рода наказание. Ферму отдавали людям, которых в противном случае сослали бы или казнили, – словом, отщепенцам.

– Расходный материал, – пробормотала Джесс. Впервые с момента гибели ее родных на глаза девочки навернулись слезы. – Отбросы. Так мама всех вокруг называла. Но всегда добавляла, что они первые начали.

И она была права; Элли сама думала о Харперах бог весть что. Только сейчас ей пришло в голову, что, если человека без конца называть свиньей, он захрюкает. Слишком поздно, чтобы это понимание что-то дало.

– Все ожидали, что они положат жизнь на защиту деревни, – проговорила она. – Наверное, они почти никого не видели из Барсолла, а когда видели…

– На них смотрели как на говно, – произнесла Джесс тоненьким голоском.

Милли сжала ее руку и ласково сказала:

– Мне очень жаль, милая. Но с тобой все будет иначе.

– Правда? – И Джесс разревелась.

Только теперь до нее дошло, насколько она одинока. Нет, Джесс не стала меньше ненавидеть маманю и остальных, особенно Пола, но она видела, как на нее смотрят. Не только Лора Кэддик – хотя она смягчилась, несмотря на то, что сделал Пол, и Тара была добра к ней. И доктор Эммануэль, и Элли, но остальные, остальные…

Те же самые взгляды, какие она видела всякий раз, приезжая с семьей в Барсолл: холодные, осуждающие. Шваль. Паразиты. А что она им сделала, кроме того, что родилась в семье Харперов? Маманя всегда говорила, какие здесь все заносчивые мрази, и уверяла, что однажды их постигнет расплата. Возможно, она была права насчет них – ведь на Джесс смотрели с презрением даже сейчас, когда она сбежала от семьи, чтобы помочь им. Паразитка. Шваль. Эти люди даже не знают ее. Она никому из них не причинила вреда. Самое худшее – разок что-то неудачно стырила в «Кооперативе», и то лишь для того, чтобы маманю порадовать. Не тут-то было, маманя задала ей трепку – не за воровство, а за то, что попалась, потому как семью потом пару месяцев не пускали в магазин. Но и эта история не дает им права так на нее смотреть!

Она ненавидела маманю. По-прежнему ненавидела. Пола и Киру тоже. Не хотела думать о Фрэнке и Доме. Но куда она теперь, среди всех этих богачей с их деньгами, красивыми домами и хорошей работой? Дура, какая дура! Теперь она стала никем.

Она ревела и ненавидела себя за это, потому что выглядела бестолочью, какой ее всегда считали. Небось решили, что она маманю оплакивает и Пола с Кирой, а это неправда, неправда! Она плачет потому, что оказалась такой дурой. Возможно, маманя когда-то хотела поступить так же, как она, но наткнулась на такое же отношение: раз ты Харпер – значит, замаран.

Может, если уехать подальше, в другой город, другое графство, то все будет по-другому. А может, это как клеймо, которое все увидят, куда ни сунься.

Джесс вытерла глаза. Все равно она никуда не поедет. Никто не знает, когда это все закончится, если вообще закончится. А обратной дороги нет. Она в одной лодке с Элли и остальными, что бы там о ней ни думали. Некоторые к ней вполне нормально относятся. Не все ее ненавидят. А большего, наверное, и не надо.

Она сжала руку Милли в ответ. Викарий между тем продолжала свой рассказ.

– …Вероятно, они больше времени сражались с этими существами, чем общались с людьми. Похоже, твари не унялись даже после нашествия норманнов. Но обитатели фермы далеко не сразу решились перейти на сторону противника.

– И это мама говорила, – вставила Джесс. – Она про это рассказывала. Типа как сказки на ночь. Как завоевать Их доверие, не сглупить, подарки Им делать. Животных. Людей.

– Жертвоприношения, – пробормотала Шарлотта. – Как они хотели поступить со мной и Дэйвом. – Она прикрыла рот ладошкой. – О черт. Дэйв… Дэйв и его папа… кто-нибудь их видел? В смысле, если их видели…

Первой молчание нарушила Элли:

– Они жили на Храмовой, верно?

Шарлотта покачала головой:

– Там его папа жил. У Дэйва есть квартира в Кузнечном.

– Он поехал домой с папой, милая, – мягко проговорила Милли. Джесс вспомнила, как Милли его величала – Рон Чэппл, лорд Песьезалупский, – и закусила губу, чтобы не засмеяться. – Они оба должны были находиться на Храмовой.

Шарлотта с мольбой взглянула на Элли.

Та покачала головой и произнесла:

– Я нашла на Храмовой только трех выживших. Прости.

Лицо Шарлотты сморщилось. Ее семья пропала, а теперь и дружок тоже. Джесс хотела взять ее за руку, но не осмелилась.

– Сочувствую, – выдавила она наконец.

Шарлотта бросила на нее непонятный взгляд и потупилась.

– Я даже не вспомнила о нем, – проговорила она. – За весь день.

Элли посмотрела на Мэдлин, желая, чтобы та продолжала. Викарий поймала ее взгляд и кивнула.

– Итак, – сказала она, – по-видимому, на ферме разработали ритуалы и все такое, чтобы держать существ в узде, а то и ублажать, дабы обезопасить себя, даже если остальные будут в опасности. И в какой-то момент они начали все записывать. Или кто-то делал это за них. Они наверняка справлялись сами, ведь мы знаем, что ферму пришлось полностью заселять как минимум дважды, то есть они не могли полностью положиться на устную традицию. В общем, вот такая предыстория.

Мэдлин выглядела бледной и уставшей. Она была тяжело ранена, потеряла много крови. Несмотря на это, Элли придется поговорить с Милли позже.

– В общем, задружились. Судя по всему, настоящую угрозу представляют не эти твари. Они просто… прислуживают чему-то еще.

– Чему же?

– Спящим, – сказала Джесс. – Так их маманя называла. Спящие под холмом. Там еще стишок был, который она нам читала. – Девочка наморщила лоб. – Во тьме безмолвной под холмом Они уснули мертвым сном…

– Это где-то здесь. – Мэдлин перевернула пару страниц. – Ага, вот:

В наступившей тишине Милли так стиснула крестик, что костяшки побелели.

– Боже правый.

Кейт издала дрожащий смешок:

– Да уж, не Сильвия Плат.

– Две ночи, а на третью Пляска, – проговорила Джесс. – Так мама без конца твердила.

– И что это значит? – спросила Шарлотта. Мэдлин нахмурилась и перевернула еще несколько страниц.

– Первая ночь – это когда жертвой стал Тони? – спросила Элли.

– Нет, – сказала Джесс. – Это когда все только начиналось. Они оставили знак. Понимаете… – Она нахмурилась, вспоминая. – Мама говорила, что Они время от времени выходят по ночам на охоту. Но не чтоб пожрать или ободрать кого-нибудь – знаки ищут.

– В том, как умирают их жертвы, – добавила Мэдлин. – Что-то вроде гадания. Вот что значил для них Тони.

– Как ты и предполагала, – сказала Милли. – Помнишь? Держу пари, ты была права. Если подсчитать все случаи смерти от переохлаждения в Тирсовом долу, на Воскресенском кряже, Фендмурской пустоши и Пологом холме, то окажется, что их в разы больше, чем в других регионах.

– Каждую зиму некоторые из них просыпаются, – сказала Мэдлин. – Они поднимаются на поверхность, загоняют кого-нибудь и смотрят, как он умирает от холода. Высматривают какой-то знак. И в этом году они его увидели.

– И забрали наших родных. – Голос Кейт дрожал. Она глянула на Шарлотту.

– И начали с окраин, – добавила Шарлотта. – Вдали от самой деревни. Для разминки. Верно?

– Итак, это и была первая ночь, – сказала Элли. – Вчера была вторая. А сегодня…

– Третья, – сказала Джесс. – Ночь Пляски. Так маманя говорила. Когда великаны пробудятся.

– И как это остановить? – спросила Шарлотта. – Ну, это ведь как-то можно предотвратить, верно?

Ее вопрос повис в воздухе.

– Я поищу, конечно, – сказала наконец Мэдлин. – Но непохоже, чтобы жители фермы хотели что-то предотвращать. Для них это все равно что для нас с Милли – Судный день и второе пришествие. – Она поморщилась. – Не скажу, что сама хотела бы дожить до этих событий.

– Если что-то и делать, то нужно успеть до темноты, – заявила Элли. – Мэд, там еще что-нибудь говорится об этих… созданиях? Какие-нибудь способы навредить им? Бороться с ними?

Мэдлин снова поморщилась.

– Товарищи, которые все это записывали, скорее рассчитывали с ними закорешиться. Хотя для этого им все равно нужно было как-то обеспечить себе защиту. Так что об этом они позаботились. Но скорее всего, эту сволоту ничего не берет, кроме света. От огня, от солнца – любого света. Что вполне логично. Порождения ночи, и все такое. Тролли при свете дня превращались в камень, помните?

– Тролли? – переспросила Шарлотта.

– Тролли, гоблины, маленький народец… Уж не отсюда ли пошли эти истории? Во всяком случае, некоторые из них. Но да, пока я знаю только насчет света.

– Словом, ничего нового.

– Все лучше, чем совсем ничего.

– А свет может их убить? – спросила Элли.

– Почему бы и нет? Если они живые, значит, могут и умереть, верно?

– Черт, будем надеяться. – Поморщившись, Элли поднялась на ноги. Рубен потянулся и потерся о ее лодыжку. – И давайте начнем готовиться.

– Ты смотри, что натворил. Тупой уебок.

– Прости, мамань.

– Кончай ныть. А теперь дай мне это и проваливай. И неча пялиться на мои сиськи.

– Я не…

– Да, да. Господи. Каждый раз одно и то же. А теперь пшел вон. И это забери! Выльешь в раковину.

Дом выскользнул из ванной с миской кровавой воды; застегивая лифчик, Лиз изучала себя в зеркале. Бинты и хирургическая лента крест-накрест пересекали ее торс, отмечая места, куда угодила дробь. Всего семь, включая левую руку и правую ногу. Вряд ли это можно назвать счастливым числом, но все равно на удивление мало. А вот ощущения были куда хуже. Лиз повытаскивала дробины пинцетом, и теперь они лежали на тарелке, облепленные крошками от тоста.

Раны по-прежнему болели зверски, несмотря на ибупрофен. В доме были еще таблетки с кодеином, но от них Лиз всегда вырубалась, а сейчас она не могла себе этого позволить.

В одном грязном исподнем она прошла в спальню и стала рыться в комоде. Вельветовые брюки, чистая рубашка, новый свитер. Старая одежка и изрешеченный жилет валялись кучей в углу. Сжечь их можно и потом. А пока у нее есть дело.

Спустившись вниз, она надела новое пальто и осмотрела оставшееся оружие. Был помповый дробовик, но из разрешенных законом – всего три патрона, и еще один в патроннике. Тем не менее Лиз взяла его и обрез, а затем набила карманы патронами. Взяв из шкафа непромокаемую простыню и фольгированное одеяло, она сунула их под мышку, нашла трость и прошла на кухню.

Там сидел Дом в обнимку с двумя собаками.

– Запри за мной дверь, – велела Лиз. – И не выключай свет.

– Да, мам.

Тяжело дыша, Лиз зашагала через двор. Скоро стемнеет, Они снова выйдут, и тогда помоги Господь Элли чертовой Читэм, Милли Эммануэль, Кэддикам и прочей сволочи. Помоги Господь и Джесс, этой вероломной маленькой шлюхе, Иуде проклятой. А пока ей предстояло сослужить последнюю службу.

Она понятия не имела, чем Они могут воздать ей за старания, чего ей вообще хочется. Все ее дети умерли, кроме бестолкового Дома и Иуды Джесс, а она слишком стара, чтобы завести новых. Ничего, потом разберется, стоит ли еще ради чего-то жить. Если нет, она без колебаний покончит с собой. Сейчас это не имеет значения. Лишь бы Пляска состоялась и Спящие пробудились. Это и будет ее местью Джесс, Читэм и всему сволочному миру. А остальное приложится.

Лиз направилась в Курганный лес, но в этот раз обходным путем, чтоб ее не нашли по следу. Она покараулит до темноты, потом пойдет домой и запрется на ночь. А там посмотрит, что принесет новый день – если он вообще наступит.

На лугу уцелевшие собрали запасы еды и топлива: каждую щепку, каждую каплю бензина, а также палатки, постельные принадлежности, все лекарства и перевязочные материалы, какие удалось вытащить из аптеки. Развели костерки, чтобы согреться; большие костры разожгут после наступления темноты.

Ноэль обходил периметр с винтовкой наперевес в компании Элли. Рубен рысил за ней по пятам. Ноэль молчал; возможно, ему не давало покоя содеянное. А может быть, и нет: как ни потрясло Элли поначалу убийство Киры, она уже почти и думать о ней забыла. У нее сейчас были проблемы поважнее: люди обращались к ней за советом. Они ждали, что Милли позаботится о них, а Элли подскажет, что делать. Вполне справедливо. Это ее работа, ее обязанность, и Элли искренне радовалась этому: слишком часто она ощущала страшную опустошенность, словно все пережитое вынуло из нее душу. Она все равно что воздушный шарик (Элли почти рассмешило это сравнение): дряблая, пустая оболочка, которая сдуется, если постоянно чем-нибудь не подкачивать.

У нее нет ни семьи, ни веры. Ничего, кроме работы. Нет даже собаки – хотя Рубен, похоже, удочерил ее. Ты ему понравилась, говорила Мэдлин. Маленький негодник, похоже, теперь больше тянулся к Элли, чем к законной хозяйке. Элли оглянулась на лагерь, но не смогла разглядеть Мэдлин в толпе; единственной узнаваемой фигурой была Милли, снующая от палатки к палатке в своем розовом пуховике.

Возможно, Рубен учуял на Мэдлин следы тварей: она до сих пор страдала от ран и держалась исключительно на таблетках. В каком-то смысле чудовища и на ней оставили свою метку. У всех остальных травмы были вызваны шоком, обморожением и несчастными случаями: обычно тем, до кого добирались твари, никакая помощь уже не была нужна.

Изучив семейную Библию Харперов, викарий растеряла всю энергию. Скорее всего, от усталости и травм, но Элли опасалась, что тут нечто похуже. Милли под завязку накачала Мэдлин антибиотиками, но они пока что не помогли.

Элли с Ноэлем завершили обход. Вокруг инвалидного кресла Мэдлин собралась толпа: бледная и измученная, викарий как могла старалась подарить своей пастве надежду. Заметив в толпе Милли, Элли протиснулась к ней.

– Господь не забыл нас, – говорила Мэдлин. – Он по-прежнему здесь, по-прежнему смотрит на нас. Я не претендую на то, чтобы знать Его волю, почему это случилось и будет ли этому конец. Возможно, нас еще помилуют. Но мы должны верить. Я не имею в виду фундаментализм. Последнее, что нам сейчас нужно, – это ополчиться друг на друга и начать выискивать мнимых грешников. Мы все грешники, помните? Но мы также любимы Богом. Это и есть наша вера. Как друг в друга, так и в Него. В то, что мы не брошены. Что все не безнадежно. Если мы дадим друг другу силу и утешение, защитим друг друга, то сможем пройти через это.

Она была бледнее обычного, ее лоб лоснился от пота.

– Как она? – прошептала Элли.

Милли пожала плечами.

– У нее жар. Даю парацетамол и дигидрокодеин от боли. Нужно проверить повязки, когда она закончит проповедовать. – Милли прикусила губу. – Не нравится мне эта рана.

– Заражение?

– Вполне возможно. Хрен знает, что у этих тварей под когтями и где они ими ковыряются. Не уверена, что антибиотики тут помогут.

Толпа заволновалась: Мэдлин начала раскачиваться в кресле.

– Из глубин да воспрянут, – бормотала она. Ее глаза закатились, видны были лишь белки. – В глубинах дремлют за веком век. Тьма кромешная – их ковчег. Разгар зимы, на излете год; быть может, солнце уж не взойдет? Последнее солнцестояние. Тьма древняя, тьма предвечная. Гиннунгагап. Тоху-ва-боху. Бездна. Пустота. Прорва. Хаос. Из глубин предвечной тьмы восстанет Тиамат, призывая Абзу вернуться к жизни. Ее дети: Эребус, Никс. Левиафан и Бегемот следуют за ними, и Джагганатхи у них в услужении. Предвечная ночь. Предвечная ночь. На что уповать? На что уповать? Свет мира. Свет мира…

Руки Мэдлин заполошно взметнулись, кресло покачнулось и опрокинулось. Послышались встревоженные возгласы, и люди бросились к ней.

– Блядство, – проговорила Милли.

Мэдлин отнесли в палатку. С ее лица градом катился пот, лоб пылал. Милли выгнала почти всех, кроме Элли и Кейт, после чего сняла с Мэдлин куртку и свитер.

Мэдлин по-прежнему закатывала глаза. Она была в сознании, но ни на что не реагировала и ничего, кроме боли, как будто не замечала. Что-то пропитало рубашку у нее на спине. От нее неприятно пахло, и запах усилился, когда Милли отлепила ткань. Повязки на спине промокли и обесцветились, из-под них сочилась густая желто-коричневая жижа.

– Черт, – сказала Милли. – Плохо дело.

Когда она сняла повязки, зловоние стало невыносимым. Кожа вокруг раны побагровела и покрылась тонкими прожилками, а сам порез вспух крокодильим гребнем, словно Мэдлин превращалась в рептилию. Элли покачала головой; называется, не было печали. Швы натянулись, склеились и покрылись гнойной коркой.

– Заражение? – спросила Элли.

– Блядь, Эль, сама-то как думаешь? Кейт, подашь рюкзак? И воды горячей.

– Что мы можем сделать? – спросила Элли. – Есть варианты?

Милли покачала головой.

– Антибиотики, обезболивающее, обильное питье и тепло. Ну и еще молитвы. Эта срань распространяется чертовски быстро.

Кейт принесла рюкзак; Милли порылась в нем и достала упаковку таблеток.

– Это самое сильное, что у нас есть. – Она уныло посмотрела на рану Мэдлин. – А я-то думала, что нам стоит беспокоиться только о новых микробах.

– А?

– Устойчивость к антибиотикам, – сказала Милли. – Мы наблюдаем все больше и больше штаммов бактерий, устойчивых к антибиотикам, а новые антибиотики не разрабатывали уже годами. Больше всего мы опасаемся, что один из штаммов вызовет эпидемию. Какими бы микробами ни заразили ее эти твари, я думаю, они очень древние. И судя по виду, столь же паршивые. – Она отложила упаковку.

Кейт вернулась с Ноэлем, который нес пышущий паром кувшин. Милли опрыскала руки дезинфицирующим гелем.

– Поехали.

Она промыла и очистила рану Мэдлин. Викарий стонала от ее прикосновений, потея сильнее прежнего; спутанные пряди волос облепили ей лоб и щеки. Даже промытая, рана выглядела немногим лучше – по-прежнему ужасно опухшая и красная. Милли наложила мазь, затем новую повязку.

– Усадите ее, – сказала она.

Ноэль приподнял Мэдлин за плечи, обернув ее одеялом. Она дрожала, глаза были полузакрыты, голова запрокинулась.

– Мэд? Открывай ротик, как сказал епископ актриске… – Милли криво усмехнулась. – Мэд?

Мэдлин заморгала и наконец посмотрела на нее.

– Вот умница. Ма-ла-дец! У нас есть обезболивающие и антибиотики, нужно их принять, ладно?

– Fiat lux,[17] – проговорила Мэдлин.

– А? Мэдлин, ты меня понимаешь?

– Ах, да. Милли?

– Она самая. Итак, сперва обезболивающее.

Милли держала в рюкзаке еще пару баночек газировки – то ли для себя, то ли для пациентов. Она открыла одну из них.

– Надеюсь, ты любишь вишневую колу.

– Ненавижу пиздец как, – пробормотала Мэдлин.

Элли не смогла сдержать смех.

– Ладно, подруга, считай, что это лекарство. Опять же, там сахар. А тебе нужны углеводы. Вот.

Заставив Мэдлин проглотить таблетки, Милли помогла ей улечься набок.

– Как себя чувствуешь?

Стуча зубами, Мэдлин проговорила:

– Х-хуево.

Милли подоткнула ей одеяло, потом нашла еще одно.

– Тут где-то лежат бутылки с кипятком, – сказала она Кейт. – Принеси мне парочку. – Посмотрев на Элли, она пожала плечами. – Делаем, что в наших силах.

– De profundis, – прошептала Мэдлин. Ее глаза снова закатились. – De profundis, Domine. Fiat lux. Fiat lux.

– О чем это она? – спросила Элли.

– Я бы сказала, что она говорит на языках[18], – ответила Милли, – но по-моему, это латынь.

– Похоже на то. – Ноэль наклонился, открыл рот, но не успел ничего сказать, как Мэдлин снова заговорила, на этот раз громче:

– Внизу, во тьме, в предвечной тьме. В глубинах Хаоса вижу их шевеление. Великаны. Тирсы. Они восстанут! Восстанут! Из Гиннунгагапа, с трупного берега Настрёнда, Ймир и его отродье, Вёрнир и Сурт, Восуд и Хирроккин, переходят Черную реку в поисках ненавистного света. Они восстанут! Восстанут! Из Дубноса, из Дома Донна, явятся Йсбаддаден и Кантриг Бвт, Бендит-и-Мамау с грозными кораниаидами у них в свите! Из Ганзира и Иркаллы придут Абзу, Тиамат, Эребос и Никс с сонмами акрабуамелу, чей взгляд – сама смерть! Тоху ва-боху. Тоху ва-боху. Внизу, в пасти Хаоса, Апеп, Тифон, Эвримедон, Айгайон предчувствуют окончательную смерть солнца! Из Бездны поднимаются Чернобог, Уиро, Лотан, Тлальтекухтли! В глубинном предвечном мраке обитают Унхцегила, Туннану, Фалак, Иллуянка! Из древней ночи приходят Вритра, Амацу-Микабоши, Батара Кала, Ниргали, Раван и маршируют легионы Кравьяда. Они поднимаются! Они поднимаются! Старые боги просыпаются, солнце умирает. Вода и твердь погибнут, и предвечная ночь наступит навсегда. De profundis, Domine! De profundis! Fiat lux! Fiat lux!

Ее глаза закрылись. Она заснула.

– Это что сейчас было? – спросила Элли.

– Черт побери, если б я знал, – сказал Ноэль. – Последние слова были на латыни, и где-то в середине я услышал валлийский, но остальное…

Некоторое время все молчали. Сказать было нечего.

Выйдя из палатки, Элли почувствовала запах жарящегося бекона. Несмотря на стойкий запах от раны Мэдлин, в животе заурчало; она не могла вспомнить, когда в последний раз толком поела. Она проследила, откуда исходит запах, – от ряда побитых мангалов, которые установил Вазончик. Ешьте, пейте, веселитесь – нынче ночью все умрем.

Вазончик сунул ей половину багета с беконом, и Элли бродила по лагерю, хрустя им. Хлеб оказался черствым, бекон и близко не был таким хрустящим, как она любила, но сейчас это – пища богов. Не говоря уже о том, что это, возможно, последний сэндвич с беконом, который она съест: остались только консервы и сушеные продукты. Впрочем, не факт, что хоть кому-то суждено прожить достаточно долго, чтобы снова проголодаться.

Почувствовав у ног какую-то возню, она глянула вниз и увидела Рубена, который смотрел на нее с одухотворенным видом раннехристианского аскета, уморившего себя голодом за веру. Он изрядно подпортил впечатление, пару раз облизнувшись.

– Ты небось уже на половину своего веса налопался, мелкий засранец, – проворчала Элли, но оторвала ему кусок багета. Рубен, виляя хвостом, рысью побежал за ней.

– Элли?

Это была Джесс Харпер, с ребенком в слинге. Она тут же попятилась, словно ожидая, что ее прогонят.

– Да, милая?

«Милая». Лицо Джесс сразу просветлело.

– Привет, – сказала она. – Вы в порядке?

– Бывало и хуже, – ответила Элли.

Джесс кивнула. Помолчав немного, она заговорила:

– Викарий проснулась.

– Да?

– Доктор Эммануэль… то есть Милли… просила вам передать. Она проснулась и в сознании.

– В сознании?

– Да. В сознании. Хочет с вами поговорить.

– Милли?

– Викарий. Говорит, это очень важно.

Элли хотелось закурить, и она вспомнила о сигаретах в кармане. Что ж, с этим придется подождать… Она вздохнула.

– Ладно. Веди, Макдуф[19].

Джесс нахмурилась, не поняв шутки, но пожала плечами и направилась к палатке Мэдлин. Потирая глаза, Элли последовала за ней.

Джесс расстегнула молнию на пологе палатки и вошла внутрь, почти не пригибаясь. Элли, пригнувшись, последовала за ней. Внутри ее встретил теплый воздух и неприятный запах. Много лет назад, когда она навещала в больнице умирающую бабушку, у старушки на соседней кровати открылись пролежни, и ей приходилось регулярно менять повязки. Вонь при этом была очень похожа на ту, что Элли ощущала сейчас – запах инфекции и разложения, притаившейся рядом смерти, – но тут была какая-то особая, чужеродная горечь.

Малыш Джесс захныкал.

– Секундочку, – сказала та и вышла из палатки.

Милли усадила Мэдлин, прислонив к горе подушек и старых диванных валиков; лицо викария было цвета прокисшего молока, но на щеках проступил румянец и она больше не потела. Она смогла даже улыбнуться.

– Привет, подружка.

– Утречка.

– Есть закурить?

– Эй, – возмутилась Милли.

– Да ладно, док. Хуже уже не будет.

Милли потупилась. Мэдлин закатила глаза и пробурчала:

– Душнила чертова. – Она снова повернулась к Элли. – Ладно, нафиг. Пока я еще соображаю, нам нужно поговорить.

– Хорошо.

– Рубен?

– Он в порядке. Только что выцыганил у меня половину багета с беконом.

Мэдлин с усмешкой заметила:

– Он мастер изображать голодного сиротинушку.

В палатку вернулась Джесс.

– Тара посидит с Джоэлем.

– Отлично, – сказала Мэдлин. – Итак, что я там несла?

– В каком смысле?

– Милли говорит, что я немного загуляла с феями. Всякими-разными.

– Да.

– Я помню обрывочно, – сказала Мэдлин. – Наверное, все происходило во сне. Я была под холмом. С ними. Видела, где они живут. Где они спят и… всякое такое.

Элли поежилась. Ей стало не по себе.

– Как ты и говоришь, тебе приснился сон.

– Да. Но возможно, это был не просто сон. Во всяком случае, мне он показался чертовски реальным.

– Что? – неожиданно разозлилась Элли. – У тебя уже и видения? До этого дошло?

– Элли, – нахмурилась Милли. – Просто послушай. Вреда от этого не будет, верно?

Элли знала, что скажет подруга: что Господь, возможно, пытается спасти их, посылая видения Своему представителю на земле, чтобы указать им путь. Откровенно говоря, это ее бесило. Что дальше? Приносить в жертву цыплят и гадать по внутренностям? Разбрасывать кости животных и искать смысл в узорах? Но Милли и Мэд – ее подруги. И раньше к ним стоило прислушиваться. Что она теряет, если прислушается еще раз?

– Хорошо, – сказала она. – Продолжай.

– Там были туннели, – сказала Мэдлин. – Пещеры. Все затянуто паутиной. Много маленьких ниш. Именно там они спали и ждали. А далеко-далеко внизу была большая пещера. Огромная. Там и проходила Пляска. А когда она закончилась, Спящие проснулись.

– Ну и какие они?

– Боги и монстры, – сказала Мэдлин. – Описать бы поточнее, но… знаешь, как бывает, когда не можешь что-то вспомнить, потому что это был ужас-ужас, который разум отказывается принять? У меня сохранились какие-то обрывки. Впечатления. – На мгновение ее взор опять затуманился. – Фу. Ладно. Итак, что я говорила, пока была в отключке?

– Ты разговаривала на языках, – сказала Милли.

– На языках?

– Не на языках. – Во всяком случае, Элли так не показалось. – На латыни.

– На латыни?

– Это то, что распознал Ноэль.

– А где сейчас Ноэль?

– Спит, – сказала Милли. – Могу разбудить, если…

– Оставь беднягу, пусть спит, – перебила Элли. – Я сама могу вспомнить. Были две фразы на латыни.

– А именно?

– “De profundis, Domine”, – проговорила Элли. Без хорошей памяти копу не обойтись. – “De profundis, Domine” и “Fiat lux”.

Мэдлин слабо засмеялась:

– Ну конечно!

– Не поделишься шуткой?

– Сто тридцатый псалом. “De profundis clamavi ad te, Domine”: «Из глубины взываю к Тебе, Господи». – Мэдлин мрачно улыбнулась. – Это обращение к Богу с просьбой о милости и прощении. В иудаизме его традиционно произносят во время «общинных бедствий».

– Ну, у нас ситуация подходит.

– “De profundis” означает «из бездны». И что там было еще?

– “Fiat lux”, – сказала Элли. – На минутку я решила, что ты грезишь о новой тачке.

– Ха. – Мэдлин закатила глаза; Элли испугалась, что викарий снова впадает в отключку, потом поняла, что это от раздражения. – “Fiat lux”. Ну, это тоже просто. Это из Бытия. «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». И далее, стих третий: «И сказал Бог: да будет свет». Вот что означает “Fiat lux”: «Да будет свет». «Из бездны» и «Да будет свет». А остальное?

– Я разобрала урывками, – сказала Элли. – Что-то о старых богах. И о древней ночи, предвечной ночи… Ты все твердила про «предвечный мрак». И что-то о Бездне. Бездна. Какой-то Хаос.

– Ты говорила, что солнце умрет, – вставила Милли. – Наступит ночь, которая будет длиться вечно. Вода и твердь тоже погибнут.

– Стихотворение, – сказала Джесс. – Из семейной Библии. Помните? – Она продекламировала:

– Пропасть, – проговорила наконец Мэдлин. – Бездна. Это все наименования первозданного Хаоса. Существовавшего до того, как Бог сказал: “Fiat lux!” Многие дохристианские легенды повествуют о том, что мир был создан в результате войны с богами хаоса. Обычно это морские боги или хтонические божества…

– Какие-какие?

– Хтонические. Подземные, глубинные. Их требовалось победить, чтобы мир мог появиться на свет.

– Так вот что значит «предвечная ночь»? – спросила Джесс.

– Именно так.

Бледное личико Джесс порозовело.

– А знаете, что нам нужно сделать?

– Ну? – Элли душу бы продала, чтобы знать.

– Они спят под холмом, так? Под землей, так? Ну эти, конические?

– Хтонические, – поправила Мэдлин.

– Да пофиг, – скорчила рожицу Джесс. – Короче, они подземные, а эти твари хотят их разбудить. А когда разбудят, солнце погаснет, так? Потому что они чего не выносят?

– Света, – сказала Милли. – Только света.

– Вот! Понимаете? Потому что из бездны. Так дадим им свет. Вот что это значит. Спустимся туда и включим. Ну, огонь там разведем или типа того. Да будет свет! Дохлые они ведь уже не спляшут, так? – Она переводила взгляд с одной женщины на другую, ее глаза горели. – Спутаем гадам всю малину, чтоб неповадно было!

На какое-то время все онемели. Улыбка Джесс дрогнула: девочка испугалась, что сморозила глупость. Но тут Мэдлин улыбнулась.

– И малое дитя будет водить их, – сказала она.

В результате обыска в разгромленном полицейском участке удалось найти ракетницу, уцелевшую со Второй мировой, но оставшуюся в рабочем состоянии, а к ней – что еще важнее – большой запас патронов, подходящих к ружью двенадцатого калибра, если спилить чоки. Это означало, что Элли придется обработать ножовкой свою двустволку, но она готова была пойти на такую жертву. «Итака» Лиз Харпер уже была укорочена, поэтому Элли взяла ее, отдав свое ружье Шарлотте.

Едва узнав о плане, Шарлотта настояла на своем участии. Элли разделила с ней половину ракетных патронов, а другую половину отдала Ноэлю, Эрни Штазёлеку и Лоре Кэддик, которые остались защищать лагерь.

Элли, Шарлотта и Джесс надели по рюкзаку, в каждом из которых лежал десятикилограммовый баллон с пропаном. Мэдлин не могла носить такой из-за раненой спины, однако настояла на том, чтобы пойти с ними. Все оделись как можно теплее, но постарались выбрать одежду, не стеснявшую движений.

Как викарий держится на ногах – даже Милли не понимала.

– Не знаю, что она подцепила, – призналась она Элли, попыхивая сигаретой, – но по сравнению с этой заразой золотистый стафилококк покажется ангиной. Оно пожирает ее заживо.

– А как же антибиотики?

Милли покачала головой.

– Эль, она не жилец. – Ее голос дрогнул. – Я могу дать ей что-нибудь от боли, но и только. Ей и ходить-то не положено, но она ходит.

– Она знает?

Милли кивнула и прошептала:

– Я хотела ей сказать, но она остановила меня. Сама уже догадалась.

– Ты не можешь знать наверняка. В смысле, раз она на ногах…

– Вот этого я никак не могу понять. – Глаза Милли покраснели, и Элли ощутила ту же мучительную тоску. – Возможно, она держится исключительно Божьей помощью.

– Ты имеешь в виду ее веру?

– Я имею в виду Бога, Эль. Другого объяснения у меня нет.

Элли не нашлась с ответом. В лучшем случае подобные разговоры лишний раз напоминали ей о пропасти между их с Милли убеждениями, в худшем – порождали вопросы, на которые не было другого ответа, кроме того, что Милли дала ей давным-давно: Элли, милая, наш мир порочен.

Впрочем, сейчас нет времени на рассуждения. Они подождут до следующего дня, если, конечно, он наступит. А сейчас ей предстоят лишь огонь и бездна.

– Ты не против? – спросила Джесс.

– Не-а. – Тара коснулась пальцем щечки Джоэля. – Он славный.

Интересно, как бы она запела, если бы ей пришлось нянчиться с ним двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю? Впрочем, этого Джесс говорить не стала. Как бы тяжко ни приходилось, Джоэль – ее малютка. Без него она бы наверняка здесь не оказалась.

– Ты действительно туда спустишься? – спросила Тара.

– Придется, – вздохнула Джесс. – Это единственный шанс.

Для Джоэля. Для Тары. И для нее самой, если она рассчитывает прожить хоть подобие той жизни, какую хотела. При условии, что от знакомого мира хоть что-то останется.

Тара прикусила губу.

– Береги себя, – сказала она. И вдруг, к изумлению Джесс (а возможно, и собственному), неуклюже обняла ее свободной рукой.

Джесс не нашла ничего лучше, как похлопать ее по спине и пробормотать:

– И ты тоже.

Они неловко разомкнули объятия. Джесс ушла, не оглядываясь.

Они тронулись в путь гораздо позже, чем хотелось бы Элли, – ближе к трем часам. Сегодня было 21 декабря: зимнее солнцестояние, самая длинная ночь в году. Сегодня твари из-под холмов сильны как никогда. Неудивительно, что именно в этот день состоится Пляска. До захода солнца оставалось чуть больше часа, и к этому времени им необходимо достичь Курганного леса.

Элли и остальные вышли из деревни в зимние сумерки. Несколько человек кивнули им и пожелали удачи. Лора Кэддик подняла руку, когда они проходили мимо, встретила взгляд Элли и сдержанно кивнула: мол, ей-богу, рада бы с вами, да вот ранение… Стоявшая позади Лоры Тара, по-прежнему державшая малыша, помахала Джесс свободной рукой. Джесс с улыбкой помахала в ответ, и они пошли дальше.

Последних пациентов Милли отвели или перенесли к Луговой роще. То был настоящий парад хромых и увечных; бог знает, сколько из них переживут ночь, даже если твари не появятся. Второй трактор Харперов (по сути, единственную исправную машину, которая у них осталась) отогнали туда же; если к утру они останутся живы, кто-нибудь сможет поехать на нем за помощью. К тому же у трактора уцелели фары, а любой источник света нынче на вес золота.

Лора и Тара Кэддик (Милли до сих пор не привыкла видеть Тару с малышом Джесс Харпер на спине) помогали Ноэлю организовать оборону. Дробовики зарядили сигнальными ракетами, разожгли костры, изготовили коктейли Молотова, разлив по бутылкам бензин, смешанный с мылом: чтобы полученная смесь прилипала ко всему, на что прольется.

Напалм. Господи… Милли видела на фотографиях, что это вещество делало с вьетнамскими ребятишками. Подлая, жестокая мерзость, дьявольщина. Впрочем, для порождений предвечной ночи – самое то.

Уже порядком стемнело, в вышине клубились серо-черные тучи. Ледяные серые сумерки вымывали краски из травы и снега, одежд и лиц. Все стало серым, размытым, призрачным. Запылали факелы и костры – маленькие по границам, большие в центре, – чтобы теплым оранжево-желтым сиянием отогнать тьму. Свет и тепло помогут людям пережить холодную ночь и все, что в ней обитает.

Сейчас Милли была спокойна. Они сделали все, что могли. А она осталась самой собой: Миллисентой Эбигейл Эммануэль, врачевательницей. Сейчас имело значение только то, что было в ее силах. Скоро ее навыки вновь понадобятся. Теперь осталось лишь молиться: о помощи, о благословении, о милости – независимо от того, услышит ли ее кто-нибудь и будет ли от этого польза. А когда придут враги и начнется битва, она будет заботиться о раненых, сколько хватит сил. Независимо от того, взойдет солнце или нет.

Они с трудом спускались по горной дороге, Джесс возглавляла шествие. Местами дорога обледенела, так что идти по ней было рискованно; занесенная снегом Верхотура и каменистая почва Курганного подворья были бы безопаснее.

Когда они свернули с дороги на Верхотуру, Элли достала телефон. Остальные тем временем сметали снег со столиков, чтобы присесть и отдохнуть минутку-другую; она же прижалась к перилам на краю утеса.

Снег выбелил поля и дорогу, укутал саваном руины Воскресенского подворья и «Колокола». Тирсов дол, бледный и молчаливый, покоился в объятиях Пологого холма, Копьевой насыпи и Воскресенского кряжа, сужаясь к тропинке, что вела в Фендмур. Пятнисто-серые облака уходили в бесконечность; сквозь просветы на западе еще пробивались блеклые лучи солнца. Элли ждала, надеясь уловить шум машины или самолета, но не услышала ничего, кроме ветра.

Экран ее телефона был тусклым; в правом верхнем углу одинокий восклицательный знак предупреждал, что батарея почти разряжена. Даже если бы удалось позвонить, аппарат бы сдох, как только кто-нибудь взял бы трубку. Но сигнала все равно нет. Элли ничего другого и не ожидала, но попробовать стоило.

Ей захотелось выкинуть телефон, но вместо этого она сунула его в карман. Последняя связь с миром, который она знала до прошлой ночи.

Будут ли у нас когда-нибудь снова машины, электричество, телефоны? Услышим ли мы новости из внешнего мира за пределами пешей доступности? Все опять сводилось к мучительному вопросу: ограничено это безумие Барсоллом или распространилось дальше – возможно, по всему миру? Впрочем, полное отсутствие помощи извне намекало на последнее. Не стоит об этом думать: что толку? Все, что она знает и на что способна повлиять, находится здесь. Поэтому она сделает то, что сможет.

Среди всего прочего она поймала себя на мысли о Рубене. Их шансы выжить невелики; если они с Мэдлин предотвратят конец света ценой своих жизней, кто позаботится о песике? Наверное, Милли. Надо было попросить ее об этом, прежде чем тронуться в путь.

Бросив последний взгляд на мертвую долину и пустое небо, Элли повернулась, чтобы идти обратно, но потом остановилась и снова посмотрела. Черный дымок струился из трубы дома на Курганном подворье, а во дворе стоял потрепанный второй трактор. Элли еще раздумывала, стоит ли говорить об этом Джесс, когда девочка облокотилась на перила рядом с ней, посмотрела в сторону фермы и пробормотала:

– Видно, с мамой все в порядке.

– Да. – Элли наблюдала за реакцией Джесс, но ее не последовало.

– Надеюсь, с Домом тоже все хорошо, – проговорила девочка. – Он не такой уж плохой. Не как Пол. – Она сплюнула через перила, смачно так, от души, вложив в плевок всю ненависть и презрение к покойному братцу. Элли привыкла видеть в Джесс зашуганную тихоню, но последние двадцать четыре часа доказали, что внутри девчонка – кремень. А чему тут удивляться? В таком гадюшнике иначе не выжить.

– Фрэнк тоже был бы ничего, умей он думать своей головой, – продолжала Джесс. – Но он пернуть не мог без чужой подсказки. Маминой или Киры. – Она еще раз сплюнула, потом ее лицо смягчилось. – А все-таки лучшим из них был Тони. Только его мне не хватает.

Девочка шмыгнула носом, вздохнула, покачала головой.

– Ладно, погнали. – Она кивнула на меркнущее небо, на слабые лучи солнца, сменившие холодную белизну на тускло-оранжевый свет. – Скоро стемнеет.

Джесс подтащила рюкзак к перилам, крякнув и поморщившись, снова водрузила его на свою сгорбленную спину и решительно промаршировала мимо Элли, направляясь к тропе, словно ребенок, играющий в солдатиков. Ребенок, играющий во взрослого… или вынужденный повзрослеть слишком рано.

Тропинка, ведущая вниз, была длинной и извилистой, а уклон – пологим. В иной ситуации Элли порадовалась бы этому, особенно с баллоном пропана за спиной, но сегодня это лишь отнимало время. Когда они наконец достигли подножия холма, небо над головой сильно потемнело, а последние отблески солнца на горизонте померкли, словно догорающие угли.

Элли боялась даже подумать, скоро ли твари полезут наружу. Интересно, они просыпаются, когда совсем стемнеет, или уже наблюдают за угасающим светом у входа в туннель, дожидаясь, когда он погаснет окончательно?

Если они еще не проснулись, то вот-вот проснутся. Шансов на успех мало, а на выживание – и того меньше, но что еще остается? Ждать, пока они нападут на лагерь? Или дождаться Пляски и…

Эль, черт возьми, ты же не веришь в это всерьез? Каракули в старой Библии, оставленные кучкой вырожденцев, лихорадочные сны умирающего викария – ну какие это доказательства? Том Грэм глаза бы закатил. Слишком богатое воображение, Элли. Последнее, что нужно копу.

Да, она предпочла бы в это не верить, но не могла позволить себе такой роскоши. Пляска Пляской, но лучшим шансом спастись было атаковать сам источник угрозы. Так что делать нечего, придется лезть под землю.

Они гуськом последовали за Джесс через поле. Элли то и дело украдкой косилась на приземистую мрачную громаду Курганного подворья, на слепые глаза закрытых ставнями окон и черную полоску дыма из трубы, ища любой намек на движение или угрозу, но ничего не замечала. Возможно, у Лиз Харпер сейчас просто нет сил устроить очередную подлянку.

Единственным звуком был хруст снега под ногами путников, когда они шли нехожеными полями к голым черным зарослям, что заполоняли теснину и взбирались по склонам к Фендмуру, похожие во мраке на огромных черных пауков. Курганный лес.

Несмотря на свой крохотный рост, Джесс Харпер решительно вышагивала впереди группы; Элли пришлось рысью догонять ее, выдувая облачка пара. Студеный воздух обжигал легкие. Тусклая полоска багряного света отделила небо от земли кровоточащим разрезом.

В лесу сгущались сумерки, скрадывая краски и стирая линии, так что даже разница между белым снегом и черными остовами деревьев стала зыбкой. Несмотря на все это, Джесс уверенно пробиралась по узким тропинкам почти в полной темноте; ни Элли, ни остальные не рискнули включить фонарики. Девочка ориентировалась здесь лучше всех – кроме, возможно, Мэдлин, если ее лихорадочные видения имели какое-то отношение к реальности. Лучше положиться на Джесс, а свет, учитывая, как чувствительны к нему твари, стоит приберечь напоследок.

Тропинка была заросшей и коварной, и Элли морщилась от каждого хруста сухой ветки. Шарлотта охнула и чертыхнулась. Элли шикнула на нее и остановилась, высматривая среди деревьев какое-нибудь движение. Но лес оставался недвижим.

– Ничего страшного, – прошептала через плечо Джесс. – Они не вылезут.

Над головой шелестели голые деревья. Элли пару раз глянула наверх, но ничего не увидела.

– Вот и пришли, – наконец сказала Джесс.

Они вышли из-за деревьев в догорающий дневной свет. Впереди высился земляной вал с единственным проемом. Джесс провела их через него.

Полдюжины отверстий разного размера усеивали землю между ними и вторым земляным валом. Два из них поблескивали льдом. Элли посветила фонариком в одну из дыр: та была глубиной всего в несколько футов, заваленная землей и травой. Оглядевшись, она увидела, что два параллельных земляных вала соединены еще одним, более коротким, лежащим перпендикулярно, и образуют замкнутое пространство, разделенное лишь щелью, через которую они вошли.

– Вот оно, – сказала Мэдлин. – Бейлисс был прав. Еще один длинный курган… или то, что от него осталось.

– Здесь, – прошептала Джесс.

Она указала на отверстие под каменной плитой, вделанной в дальнюю насыпь. Мэдлин посветила фонариком, и стало видно, что плита розового цвета.

– Риолит, – сказала викарий.

– Вы геологом заделались? – прошептала Шарлотта.

– Ну что я могу сказать, лапушка? Слишком много свободного времени. И потом, никогда не знаешь, где придет в голову хорошая идея для проповеди. Надо же как-то заинтриговать слушателей.

Шарлотта вяло хохотнула.

– Риолит, – повторила Мэдлин. – Обычно в наших краях такого не встретишь. – Она посветила на угольный знак – угловатую, перевернутую букву “D” и смазанные черточки под ней.

– Они… – Джесс потянулась к черточкам, но в последний момент опустила руку. – Мама про них рассказывала. Сначала их было три. Они каждую ночь по одной стирали.

– «Две ночи, а на третью Пляс», – проговорила Шарлотта. – Слово в слово, да? Значит, в первую ночь… – Девушка замолчала, и Элли почти увидела рядом с ней Йоду и Барбару. Она указала на треугольный знак:

– А это вот что?

– Не знаю, – сказала Джесс. – Мэд?

– Думаю, это “dālet”, – сказала викарий.

– Тоже финикийский?

– Да. Он может означать «Бог», как и “gīml” или “hē”. Но еще он означает «дверь».

Элли заглянула в отверстие под плитой, но посветить туда фонариком не решилась.

– Я так понимаю, вход находится здесь.

– И выход тоже, – добавила Шарлотта. – Может быть, не только для них. Может, именно отсюда их божества вырвутся в наш мир. В смысле, когда эти гады сделают свое дело.

– Они, наверное, размером со всю долину, – заметила Мэдлин. – А может, с гору. Или еще больше. Мы не знаем, какого они размера и сколько их…

– Ну все. – Джесс протиснулась мимо них с мотком веревки на плече. – Не будем об этом думать, ладно? У нас дофига работы. А времени в обрез.

Элли вбила в землю крюк, чтобы закрепить веревку; Джесс бросила веревку в воронку. Что-то со звонким перестуком осыпалось внутри; эхо смолкло, и наступила тишина.

– Ну, кто первый? – осведомилась Шарлотта. Бравада, тонкая и хрупкая, как яичная скорлупа.

Никто не ответил. Элли запалила сигнальную шашку и бросила ее в шахту. Красное свечение залило пещеру, усыпанную какими-то белесыми обломками, и запах горящей шашки смешался с вонью разложения.

В сиянии шашки было видно, что пол пещеры устилали кости, образуя пригорок под входом в шахту. Одни были белые, другие пожелтели и побурели от времени. Элли заметила продолговатый череп коровы или лошади, а рядом – человеческий, слишком маленький, чтобы принадлежать взрослому. Шашка продолжала гореть; не считая ее мерцания, никакого другого движения внизу не наблюдалось.

– Ладно, – вздохнула Элли. – Поехали. – Ухватившись за веревку, она уперлась спиной в край отверстия, чтобы уменьшить вес, и начала спускаться.

Веревка скрипела и раскачивалась. При мысли о том, сколько потребуется усилий, Элли охватил ужас. Мэдлин точно не выдюжит. Как и Джесс, а то и Шарлотта… Веревка раскачивалась под ее весом и тяжестью рюкзака; Элли старалась не думать о крюке, который удерживал ее. Наконец ноги коснулись костяного пригорка; с трудом сохранив равновесие, Элли спустилась на пол, спотыкаясь на скользких, осыпающихся костях. Ребра и лопатки трещали и клацали по каменному полу.

Отвязав «Итаку», она обвела стволом пещеру, пока спутницы одна за другой спускались. Своды пещеры образовывали купол, серые известняковые стены почти почернели от угольных знаков. В большинстве своем это были знакомые символы “hē” и “gīml”; местами они были выбиты в скале.

На одной стороне пещеры сквозь черноту проглядывали другие цвета. Элли подошла ближе и увидела, что большую часть стены покрывает грубый рисунок, сделанный мелом и красной охрой. Она разглядела холмы и силуэт, нависший над ними. Трудно было разобрать детали – дальше по стене наслоения угля становились толще, – но по сравнению с окружающим ландшафтом существо было просто огромно. У его ног (если это были ноги) посреди красных пятен лежали бесчисленные человечки из палочек, некоторые были разорваны на части. Немногие уцелевшие, казалось, пресмыкаются перед гигантом.

Оборванные твари не могли нарисовать это, глаз-то у них нету. Это изображение на стене создали люди, мужчины и женщины – как напоминание, историю или предостережение. Или как напутствие потомкам: сим спасетесь. Падите на колени, и вас не тронут. Так в итоге и поступили Харперы.

Шарлотта и Джесс спустились и теперь поддерживали веревку для Мэдлин. Элли продолжила осматривать пещеру. В ней имелись три прохода, и все являли собой слепые черные дыры.

Мэдлин спустилась на удивление благополучно; похоже, она до сих пор была в состоянии ходячего привидения. Отпустив веревку, она зашаталась, но устояла на ногах и спустилась на пол.

– Куда теперь? – прошептала Шарлотта. – Джесс?

Джесс выглядела такой же растерянной, как и остальные. Вряд ли у кого-то из Харперов была причина приходить сюда. Возможно, в семейной Библии имелись какие-то указания, но Джесс до сегодняшнего дня в нее не заглядывала; только Лиз Харпер могла изучить ее секреты от корки до корки, а та не стала бы помогать им, даже будь она здесь.

В густых зарослях мертвого кустарника над риолитовой плитой Лиз Харпер вылезла из-под фольгированного одеяла, бранясь сквозь зубы.

Тупица. Растяпа. Умудрилась заснуть, – заснуть! – лежа в засаде. Пиздец. Чуть не упустила Иуду Джесс с ее паскудными новыми подруженциями и наверняка окочурилась бы от холода, кабы эти суки не подняли внизу шумную возню. Впрочем, околеть было бы еще удачей: когда Они хлынут наружу, то не станут разбираться, кто свой, а кто чужой.

Между тем почти стемнело. Если рвануть со всех ног, она, глядишь, и успеет добежать до Курганного подворья раньше, чем Они выйдут. Но может и не успеть. Как бы ей ни хотелось верить, что Элли Читэм не сможет остановить Пляску и все, что за ней последует, даже Они уязвимы. Иуда Джесс отдала врагам семейную Библию, сучка: Элли Читэм вполне могла что-нибудь нарыть.

Если поспешить, она еще успеет разобраться с Элли Читэм и ее подружками, выбраться наверх и со всех ног рвануть домой. До захода солнца осталось несколько минут, их вполне может хватить.

Лиз влезла на курган, подошла к веревке, свисающей с крюка, заглянула вниз и прислушалась. Кивнув самой себе, она повесила дробовик за спину.

Мэдлин заковыляла к крайнему входу справа и позвала их:

– Сюда.

– Откуда ты знаешь? – прошептала Шарлотта.

– Паутина.

– Что?

– Этот вход до сих пор затянут паутиной, – указала Мэдлин. – А остальные расчищены.

И точно: по краям двух других проходов свисали обрывки паутины, а третий был густо затянут ею от пола до потолка.

– И?.. – не поняла Шарлотта.

– Туннелем не пользовались, – пояснила Элли. – А нам только того и надо, если мы не хотим напороться на большую компанию. Лишь бы он куда-то вел.

– Ведет, – сказала Мэдлин, – не беспокойся. – Подойдя ко входу, она нагнулась, мучительно застонав, приподняла паутину толщиной в несколько дюймов (Элли чуть не стошнило) и исчезла за ней.

– Зашибись, – проворчала Элли, подобрала шипящую сигнальную шашку и последовала за Мэдлин. Паутина кишела высохшими насекомыми, крошечные белые паучки на тонких ножках, похожих на длинные светлые волоски, бросились врассыпную от незваных гостей. На мгновение Элли показалось, что она видит крошечные, зачаточные версии ночных чудовищ. Покачав головой, она нырнула под занавес и шагнула в темноту, освещая путь шашкой.

От увиденного Элли чуть не вскрикнула. Туннель был идеально круглым, с ребристыми стенами, словно огромный земляной червь пробурил скальную породу, как его маленькие сородичи – почву. Но напугало ее не это и не ряд арочных ниш, вырубленных в стенах через каждые пару футов, а то, что в каждой нише помещалась тощая бледная фигура, окутанная белесым плащом с капюшоном.

Существа вроде бы не двигались, не дышали, но никаких признаков мумификации или разложения тоже не наблюдалось. Не будь они затянуты паутиной, легко было бы представить, что они вот-вот оживут.

– Подвиньтесь, – прошептала Джесс, налетев на Элли сзади, и тут же добавила: – Ах ты ж ебаный ты нахуй.

– Угу. – Элли, увидев тварей, до сих пор не могла сдвинуться с места, и Мэдлин ушла вперед, почти скрывшись из виду. Элли поспешила за подругой, Джесс – за ней.

– Тушите свет! – прошипела Шарлотта у нее за спиной. – Они приближаются.

На каменном полу блестели ручейки воды; Элли бросила шашку в один из них и затоптала сапогом. Если свет даже издалека причиняет тварям боль, они сразу поймут, что к ним пожаловали гости. Тьма стиснула их холодным липким кулаком, и Элли вдруг остро осознала, что над ними – километры каменной толщи, древнего сооружения, в котором пробит туннель; сколько еще таких же? Она представила Тирсов дол и Пологий холм как огромный кусок швейцарского сыра, настолько изрытый пустотами, что от любого толчка может развалиться, как карточный домик.

Непонятно, как Шарлотта догадалась о приближении тварей, поскольку те не издавали ни звука. Даже сейчас, прислушиваясь в темноте, Элли ничего не слышала, но у нее возникло чувство, словно паучки с оставшейся позади паутины ползут по спине, и то же самое наверняка ощущала Шарлотта. Все замерли, не смея даже дышать. Малейший звук мог привлечь внимание тварей.

Со стороны пещеры донеслись перестук и клацанье осыпающихся костей. Поначалу отрывистый, звук нарастал – кости хрустели все громче и быстрее, когда твари (Элли представила это так явственно, будто наблюдала своими глазами) карабкались по ним, забираясь в шахту. Они поднимутся в Пустоты, лавиной пронесутся через Курганный лес и Тирсов дол, взберутся вверх по склону, как пауки по стене, и по Колодезному тракту устремятся к лугу, где собрались последние оставшиеся в живых. Чудовища окружат лагерь; кто сможет их остановить? Их сдержат только костры; тьма вокруг лагеря будет принадлежать им безраздельно.

Кости стучали, трещали, скрипели и клацали, осыпаясь на пол пещеры.

А потом наконец наступила тишина.

Остались лишь холод и дыхание тьмы.

– Что мы ищем?

– Черт возьми, Эрни, приляг уже. Ковыляешь, как Джон Сильвер из «Острова сокровищ».

Эрни Штазёлек перенес вес на раненую ногу и крякнул.

– Да нормально. Так что ищем-то?

– Поймем, когда увидим, – ответил Ноэль. – Проклятые твари наверняка появились где-то здесь. Может, там, где старая церковь стояла?

– Вполне вероятно.

Ноэль пересек лужайку, освещая себе путь фонариком, винтовка висела у него за спиной. Лучше чем-то занять себя; так легче не думать о Фрэнке Харпере, о том, как он пытался уползти от боли, словно дитя малое. Кроме того, людям сейчас нужно на кого-то положиться. Милли заботится о них, но только Элли всегда знает, что делать. Ведь это ее работа. Но сейчас Элли здесь нет, так что им с Эрни и Лорой придется взять ее обязанности на себя.

Они втроем шли вдоль сверкающего Лугового ручья по направлению к Блэкфилдскому парку. Сверху просматривался Храмовый берег; если вид разоренного дома и мучил Эрни, он этого не показывал. Ручей привел к колодцу, за которым находились реконструированные ворота старой церкви и ламинированная табличка со схемой первоначальной постройки.

Ни намека на длинный курган, но уже во времена доктора Бейлисса от него мало что осталось. Команда археологов за пару дней могла бы что-то найти, но у них была всего одна ночь, и это в лучшем случае. Впрочем, копать нет смысла, эти твари сами прорыли себе путь наверх.

Они прошли в ворота (глупость, учитывая, что те торчат посреди чистого поля) и начали осматриваться.

– Ребята! – позвала Лора, осветив свою находку. В дерне был вырезан неровный круг размером с крышку канализационного люка. Зазор составлял примерно дюйм, и Ноэль без труда просунул туда пальцы. Края дерна осыпались, но круг остался цел; под ним находилась нора чуть шире плеч Ноэля.

Снизу круг дерна был укреплен решеткой из каких-то белесых палочек, перехваченных кожаными шнурками. Отсюда следовало, что чудовища как минимум умеют пользоваться инструментами. Новость не радовала.

Вдобавок Ноэль понял, что это никакие не палочки. Он убеждал себя, что для человеческих косточки слишком тонкие. А шнурки, видать, из жил. Бережливые, черти… Изнутри стены норы прочерчивали узкие борозды; Ноэль представил, как длинные тонкие руки скребут почву, выгребая ее целыми пригоршнями.

– Вот оно как. – Подняв глаза, Эрни устремил взгляд на Храмовый берег, на руины своего дома. Постояв немного, он отошел и посветил фонариком вокруг. – А вон еще один.

Лора осмотрела стенки норы и заметила:

– На вид довольно свежая.

– Должно быть, тут долгое время было спокойно, – предположил Ноэль. Что бы ни предпринимали раньше строители кургана – христиане, саксонцы и норвежцы, – как минимум до недавнего времени это помогало. Может, они выяснили, чего еще боятся твари, помимо света? Или чудовища просто забросили этот выход после того, как их раз за разом загоняли обратно?

– Посмотрим, что тут еще есть, – проговорил он. – А там решим, что делать, когда эта сволочь наверх полезет.

– Я только за, – сказал Эрни.

Всего они обнаружили четыре дерновых люка; Лора и Эрни расставили вокруг них восемь канистр с бензином, а Ноэль, отыскав самое подходящее место внутри периметра, улегся на кусок брезента, глядя на канистры в оптический прицел винтовки. Защитный свет костра полз по тающему снегу в их сторону, угасая в паре метров от Лоры и Эрни.

– Лора, – прошептал Эрни. Когда она подняла голову, он указал рукой на ближайший люк, приложив ладонь к уху. Тут и Ноэль услышал слабое шебуршение, становящееся все громче.

Лора бросилась к лагерю, Эрни ковылял за ней. Кто-то плеснул керосина в несколько костров, и яркое пламя взметнулось в небо, рассыпая танцующие искры. В лицо Ноэлю пахнуло жаром, в горле пересохло, стало трудно дышать. Под защитой света тьма вокруг казалась еще непрогляднее.

Эрни перебрался в освещенную зону вслед за Лорой. Они в безопасности, ну, насколько это вообще возможно.

Кто-то вскрикнул, и Ноэль посмотрел в сторону церковной территории, но там уже ничего не было. Люди указывали в сторону Колодезного тракта, где на парапете моста через Луговой ручей скрючились бледные, оборванные силуэты. Мгновение спустя белые паукообразные фигуры соскользнули с дороги и поползли через луг.

С колотящимся сердцем Лиз Харпер ловила ртом воздух.

Последние тощие фигуры в лохмотьях перебегали пещеру, устремляясь вверх по шахте к Пустотам. Несколько существ пронеслись буквально в паре дюймов от устья туннеля, где она укрылась; Лиз хотела отпрянуть поглубже, но побоялась, что любое движение привлечет внимание чудовищ.

А кроме того, Иуда Джесс со своими подруженциями не могла уйти далеко. Если Лиз повезет, она наткнется на них. Коли у них в голове осталась хоть капля здравого смысла, они тоже сейчас затихарились.

Когда последний из Них скрылся наверху, она прислушалась и вскоре услышала другие звуки. Голоса, перешептывания. Лиз повернулась и вгляделась во мрак туннеля.

– Хорошо. – Щелчок, вспыхнул свет фонарика. – А теперь успокоились.

Облизнув губы, Лиз сняла с плеча дробовик и сняла с предохранителя.

– В туннеле их полно, но они либо дохлые, либо спят. – Произнеся это, Элли почувствовала, что искушает судьбу. – Включите свет и держите себя в руках, товарищи. Так, Мэдлин… – Ответа не последовало; Элли посветила фонариком по сторонам. – Мэдлин!

– Я здесь. Успокойся.

Луч фонарика Элли заметался по туннелю, выхватывая из темноты свернувшиеся в нишах силуэты страшилищ, пока наконец не осветил лицо Мэдлин.

– Туда, – скомандовала викарий.

Она продолжала двигаться в темноте, пока остальные стояли столбом, ожидая, когда орда покинет пещеры. Что руководило ею? Вера, лихорадка или что-то другое, непостижимое? Что бы это ни было, до сих пор оно неплохо ей помогало.

Джесс и Шарлотта гуськом последовали за Элли. Шарлотта со страхом и ненавистью косилась на стенные ниши. Наконец узкий туннель привел их еще в один куполообразный зал. Похожий на тот, что находился под Пустотами, но не в точности. Во-первых, разумеется, тут не было отверстия в потолке – тот представлял собой цельную каменную полусферу. Во-вторых, единственным выходом отсюда был очередной туннель, расположенный прямо по курсу. В-третьих, в стенах имелись ниши: как и в туннеле, в каждой покоилось по дохлой или спящей твари.

А в-четвертых…

– О нет, – проговорила Шарлотта. – Твою в бога душу, нет.

По обе стороны узкой тропинки, ведущей к противоположному входу, пол камеры был усеян ямами, каждая по два-три фута в поперечнике. Одна из ям пустовала, и, посветив в нее фонариком, Элли увидела, что глубиной она футов пятнадцать–двадцать. Другая была частично заполнена костями – бедренными, берцовыми, переплетениями ребер и черепами… без сомнения, человеческими. На всех виднелись следы зубов, все расколоты – очевидно, чтобы извлечь костный мозг. Элли замутило.

Две другие ямы были до краев наполнены белым кристаллическим порошком, который поначалу она приняла за снег. Но местами сквозь него проступали алые разводы, а кроме того, он не таял. Элли зачерпнула немного и пропустила сквозь пальцы. Кристаллики были твердыми.

– Соль.

– Соль, – эхом отозвалась Джесс, – чтобы сохранить… Блять, Шарлотта, отойди, не надо!..

– Пусти, пусти ме…

Шарлотта осеклась; посмотрев на нее, Элли увидела, что девушка вцепилась зубами в собственную ладонь. Когда она отняла руку, ее губы были в крови, а все тело сотрясали беззвучные рыдания. Она отвернулась, опустив голову.

Элли подошла к яме. Посреди белой поверхности темнело что-то черно-красное. Лицо. Вернее, то, что им было, пока с него не содрали кожу.

На костях оставалось мясо. Даже глаза сохранились.

Соль потребовалась, чтобы мясо не пропадало.

Опустившись на колени, Шарлотта разглядывала одну из запеленатых фигур. Не успела Элли остановить ее, как девушка раздвинула паутину, чтобы коснуться подола кожаного одеяния. Существо не шелохнулось: его сон был слишком глубок, чтобы столь незначительное вторжение могло его потревожить. Плащ был потрепанным, несимметричным, неравномерной окраски. Подойдя поближе, Элли увидела отдельные куски кожи, сшитые десятилетия или столетия назад, но каким-то образом сохранившие эластичность. На одном куске уцелел сосок, на другом – веки, ноздри и рот, все зашитые. У этих гадов ничего не пропадает.

Элли потянулась к Шарлотте, но девушка увернулась.

– Я в порядке, – проговорила она, вытерев кровь с прокушенной ладони. – Все нормально.

– Нам пора идти, – сказала Мэдлин, стоя у входа в дальний туннель. Несмотря на изможденное лицо и лихорадочный взор, она выглядела безмятежной, словно образ с православной иконы, которую Элли когда-то видела. – Времени у нас в обрез.

Никого не пришлось просить дважды; возникла даже небольшая заминка, когда Шарлотта с Элли попытались протиснуться в туннель одновременно. Шарлотта жестом пригласила ее идти первой, пробормотав:

– Сперва пожилые, потом красивые.

– Отвали, – сказала Элли, но все-таки пошла первой.

Когда последняя из них скрылась в туннеле, Лиз Харпер крадучись двинулась следом, едва взглянув на кости и соляные ямы. Никудышники. Вот кем была ее семья для этих людей на протяжении многих лет: изгоями, отбросами, расходным материалом. Как вам самим это нравится, чепушилы?

Она знала, что лежит в рюкзаках. Иуда Джесс не застегнула свой как следует, и Лиз увидела горлышко баллона с пропаном. Вот они, значит, чего удумали. Лиз закусила губу. Не исключено, что это сработает. Огня и света в нужном месте может оказаться вполне достаточно. Это единственное Их уязвимое место, но смертельно опасное. Потому-то Им и приходится нанести сокрушительный удар, пользуясь внезапностью и подавляющим перевесом. Лишить добычу света, а затем уничтожить до того, как она научится защищаться.

Лиз не была уверена, что выстрел из дробовика не подорвет пропановый баллон. Если даже взрыв не прервет Пляску и не разнесет на куски ее саму, он может пробудить чудовищ в нишах. И тогда…

Ну, коли так случится, всегда можно застрелиться самой. Если до этого дойдет. Все лучше, чем остальные варианты. А она хоть восторжествует напоследок, зная, что ее дети отомщены.

Лиз вошла в туннель, следуя за мерцанием фонарей впереди.

– Мэдлин? – прошептала Элли. – Ты знаешь, куда идти? Как туда попасть?

Мэдлин не ответила, даже не обернулась. За мгновение до того, как подруга остановилась, Элли поняла, что в этом туннеле, в отличие от предыдущего, нет ниш в стенах, а сами стены уже не каменные – просто круглая нора в земле. Почва, и ничего больше. И как только она это поняла, раздались грохот и шипение осыпающейся земли. Ручьи песка хлынули Элли на голову, запорошив лицо.

– Че-ерт! – взвизгнула Джесс. – Назад! Назад, мать ва…

Позади оглушительно громыхнуло; Элли обернулась, поднимая фонарик. Навстречу катились клубы пыли; Джесс попятилась, кашляя и отплевываясь. Впереди опять грохнуло, и Мэдлин исчезла в туче пыли. Когда та рассеялась и осела, покрыв их с ног до головы, отчего все стали похожи на привидения, Элли увидела, что викарий как ни в чем не бывало стоит перед стеной обвалившейся земли.

Земляной туннель, специально построенный для того, чтобы обрушиться. Ловушка. Эти твари хотели, чтобы мы спустились сюда. Есть еще охеренные идеи, Мэд? Неужели посланные ей видения были направлены лишь на то, чтобы избавиться от возможной угрозы? Или Мэдлин в те моменты вообще была на чужой стороне?

Лиз уткнулась лицом в рукав пальто и вцепилась в него зубами. Она была в ужасе, и в то же время ее разбирал истерический хохот.

Они знали. Ну конечно, Они знали – Они или Их хозяева. Глупо думать, что враг может проникнуть сюда незамеченным или что Они не подготовились к обороне. И пожалуйста: Иуда Джесс, Элли, мать ее, Читэм и остальные оказались в ловушке. Если им повезет, они вчетвером просто задохнутся или подохнут с голоду. Если нет, за ними придут Они… или что-нибудь похуже.

Впрочем, такая участь ожидает и Лиз – она тоже застряла в их маленькой гробнице, скрытая темнотой и оседающей пылью.

При желании она могла бы порешить себя прямо сейчас: быстрая, надежная смерть, а остальное дать на откуп ее богам. Но Элли Читэм – хитроумный, опасный противник, а кроме того, Лиз не допустит, чтобы дитя-предатель пережило ее, только не теперь, когда столько верных ей людей погибло. Например, Кира. Ах, если б ее родной дочкой была не Джесс, а Кира!

А кроме того, вдруг боги за эту последнюю службу проявят милосердие? Не исключено, что Лиз сможет выбраться, если разберется с Читэм и ее командой. Как знать? Может, они даже вернут ей хороших детей. Боги ведь, как-никак. А разве боги не всемогущи?

У Лиз руки чесались прикончить Джесс первой. Она предательница, ее Лиз ненавидит сейчас больше всех, – а чтобы обойти в этом Элли Читэм, нужно было ох как постараться. Да и как лучше доказать Им свою преданность, чем принести в жертву собственное дитя? Однако Элли-то опаснее. Сперва нужно грохнуть ее. А уж потом, если пропановый баллон не отправит всех прямиком в ад, Лиз займется Иудой Джесс.

Припав на одно колено, Лиз прицелилась Элли в спину.

Мэдлин повернулась и улыбнулась; зрелище прежуткое, поскольку пыль так густо облепила ее лицо, что оно напоминало потрескавшуюся церемониальную маску, сквозь которую виднелись только запавшие глаза и пожелтевшие зубы. О господи, неужели она свихнулась или нечто чуждое овладело ею?

Элли теперь могла поверить во что угодно; рациональность рассыпалась в этой древней тьме, особенно когда уже знаешь, что старые сказки о великанах, гоблинах и богах были правдой, и обращаешься за советом к видениям умирающей женщины. Если разум Мэдлин способен отыскать сокрытое в бездне, то и сокрытое может отыскать ее в ответ.

– Все в порядке, девочки, – произнесла Мэдлин и закашлялась, разгоняя ладонью пыль. – Это по-прежнему я. Все хорошо, Эль. Не беспокойтесь, друзья. Так и должно было случиться. Сейчас мы…

– Элли! – взвизгнула Джесс.

Что-то – кто-то! – врезалось в Элли, отшвырнув ее на стену туннеля. А потом сверкнула вспышка, ударил гром, и Джесс отлетела назад, ее лицо и грудь обагрились кровью.

Дробовик, поняла Элли. Луч фонарика выхватил из темноты Лиз Харпер, которая поднималась на ноги, оскалившись и со звериным воплем передергивая затвор дробовика, уже нацеленного на Элли. Та нащупала «Итаку», понимая, что все одно не успеет.

Но тут земля зарокотала пуще прежнего, и крошечный неперекрытый отрезок туннеля задрожал, точно камертон. Пыль, камни и старые корни посыпались градом; Лиз шарахнулась в сторону, а выстрел угодил в потолок.

Элли поняла, что дрожь, выворачивающая ей нутро, исходит откуда-то снизу. Земля не просто тряслась: она проседала. Проваливалась. Разверзалась.

Наступило мгновение тишины, и Элли осмелилась понадеяться, что все прекратилось.

– С нами все будет в порядке, – спокойно, четко и убежденно произнесла Мэдлин Лоу.

И тут Лиз Харпер с криком «Сдохните, паскудины!» еще раз передернула затвор дробовика.

А потом пол провалился, и Элли закричала в один голос с остальными, канув в черную пустоту, которой, казалось, не будет конца.

Рубен зарычал, залаял. Слева от Ноэля Эрни Штазёлек поднимал к плечу ружье Элли, справа Лора Кэддик прицеливалась из своего. Затем пес умолк, и в лагере воцарилась тишина. С тихим стуком распахнулся первый люк в дерне. Даже во мраке Ноэль разглядел, как длинные белесые конечности лезут наружу.

Снова послышался глухой стук, за ним еще один. Все больше длинных, похожих на личинки силуэтов поднималось из земли. Еще немного, и их будет такое скопище, что за ними не разглядишь канистры.

Прицелившись в ближайшую канистру, Ноэль нажал на спуск. Пуля угодила в цель со звонким лязгом, но его заглушил грохот Лориного дробовика. Еще одна канистра, развороченная выстрелом, подскочила и завертелась, расплескивая содержимое по земле.

Эрни держал ружье наготове, пока Лора с Ноэлем методично расстреливали канистры. Скрутив насадки, Лора выпустила широкий заряд картечи. Один из размытых белых силуэтов, крутанувшись, отпрянул, упал на четвереньки и снова ползком устремился к лагерю.

– Эрни! – крикнула Лора.

– Готов, – отозвался тот.

Белая оборванная орда хлынула вперед. Эрни выстрелил, одинокая точка красного света взметнулась на тонком пальце дыма. С мгновение она сияла, точно звезда, потом полетела вниз, затухая; к тому времени, как она упала среди извивающихся белых фигур на пропитанную бензином землю, от нее остался лишь тускло тлеющий уголек, но и этого хватило.

Полыхнула ослепительная вспышка, в лицо Ноэлю влажно ахнуло жаром, когда испарился снег. А потом грянули вопли.

Ноэлю вспомнились легенды о мандрагоре, чей корень при попытке его выкопать издавал такой душераздирающий вопль, что всякий услышавший его падал замертво. Быть может, эти создания, тощие и бледные, словно корни, породили и эти легенды, помимо историй о троллях и гоблинах.

Сколь бы ужасны ни были вопли, они означали победу, пусть и кратковременную. Тощие силуэты корчились и падали в пламени, и над лагерем поплыл запах, кислый, едкий и дурманящий. Он обжигал Ноэлю горло, щипал глаза и вызывал тошноту.

Отвернувшись от костра, Ноэль посмотрел через поле в сторону Колодезного тракта. Ослепленный вспышкой, он не сразу, но все-таки различил смутные бледные силуэты, движущиеся через луг. Они остановились… во всяком случае, пока.

Ту же картину он увидел к западу от Вышней улицы и к югу от Кузнечного переулка. Отовсюду надвигались полчища тварей – он предположил, что они поднялись по горной дороге из Тирсова дола и рассредоточились, чтобы окружить лагерь, – все они теперь остановились как вкопанные.

Ноэль решил бы, что они наблюдают, но на это твари, естественно, не способны; стало быть, они прислушиваются или принюхиваются. Видит Бог, запах гари трудно не учуять.

Вопли стихли. К счастью, утихла и дикая вонь от пожара – а может, она была до того ужасной, что Ноэлю просто отшибло нюх.

Бледные твари не шевелились. Насколько Милли могла различить их очертания, все они застыли в скрюченных позах. Может, с них довольно, раз они увидели, что жители деревни способны дать отпор?

Что же такое семейная Библия Харперов? Не Слово Божье, как в Библии, которую знала Милли: просто сборище слухов, полуправды и домыслов. Спящие под холмом, пророчества, Пляска, Фимбульвинтер – мифы, не более правдивые, чем «Златовласка и три медведя» или «Джек и бобовый стебель». Сколько бы ни содержалось в них истины, это еще не делает их Писанием…

Но едва Милли ухватилась за эту надежду, как та оборвалась, словно гнилая соломинка. Твари снова пришли в движение. Низкой, но неумолимой бледной волной покатились они со стороны Колодезного тракта, Кузнечного переулка и Вышней улицы. Медленно, но неуклонно они приближались к лагерю.

Элли успела разглядеть в шальном свете фонарика искаженное ужасом лицо Шарлотты, а потом вокруг осталась лишь бескрайняя чернота. Их, словно горстку пыли, швырнуло в бесконечную пустоту, разметав так далеко, что крики остальных звучали еле слышно. Они падали, падали целую вечность…

«Эффект Матрицы», вот как это называют: долгие, тягучие мгновения в момент угрозы или в бою, когда время замедляется для всего, кроме вашего взбудораженного сознания и рефлексов, так что вы принимаете решения и действуете за доли секунды. Вот только никто из них не мог ничего поделать.

Хотя падение казалось бесконечным, они явно провалились неглубоко, иначе расшиблись бы насмерть или переломали кости. От удара у Элли перехватило дыхание. На что она упала? Что-то ломкое и колючее, как хворост, а под ним вроде бы земля. Кто-то грохнулся рядом, вскрикнув от боли.

Послышался звук, словно пилили дерево; Элли поняла, что это дыхание. Ее собственное или чье-то еще. А еще был свет. Он горел в паре футов от нее – один из фонариков воткнулся в кучу, на которую они приземлились.

Кучу или груду. Нащупав фонарик, Элли поняла, на чем она лежит. Действительно сухое и ломкое, да только не хворост. Отнюдь не хворост.

Элли дрожащей рукой подняла фонарик.

– Все живы-здоровы? – спросила она и посветила вокруг себя.

Они еще не подохли!

Лиз Харпер лежала в нескольких метрах от дыры, поглотившей Элли и остальных, и вытирала рот рукавом пальто.

– Все в порядке? – снова долетел до нее голос Читэм. – Шарлотта? Мэд? Джесс?

Лиз надеялась, что шахта бездонная или хотя бы достаточно глубокая, чтобы они разбились в лепешку, но голоса доносились с глубины не больше трех метров.

В патроннике оставался один патрон, и Лиз дослала еще два. По крайней мере она достала Иуду Джесс, разнеся ей грудашку в клочья, – своими глазами видела. Осталось грохнуть еще троих.

Элли посветила фонариком на разбросанные останки. Шахта достигала семи-восьми футов в ширину, пол покрыт костями и землей. Тут и там валялись другие предметы – шахтерская лампа, туристский ботинок, сломанный ржавый меч. Они не первые, кто спустился сюда. И никто из тех бедняг не выбрался.

Мэдлин стонала, лежа на боку, лицо серое. Шарлотта помогла ей сесть.

– Все нормально, – проговорила викарий. – Все нормально. – В шахте стоял тяжелый запах, более густой и зловонный, чем от костей, вроде того, что исходил от умирающей старушки в больнице, только еще хуже. – Кажется, у меня лопнуло несколько швов.

Элли, Шарлотта, Мэдлин…

– Джесс? – позвала Элли.

– Джесс? – Шарлотта обернулась. – Ты к… ох, бля.

Джесс лежала, обмякнув, в дальнем конце шахты: глаза остекленели, рот открыт, на губах красная пена. Ее грудь была окровавлена и раздроблена, и теперь Элли слышала только ее дыхание – мучительное, хриплое.

– Да блядь! – Шарлотта разрыдалась. – Блядь, нет.

– Черт. Джесс. Джесс. – Элли подползла к девочке, вытерла рукавом окровавленное лицо. Если повреждены легкие, надо поднять ее, чтобы могла дышать, но вдруг ее нельзя двигать?

Она услышала шорох над головой за секунду до того, как Шарлотта выкрикнула предупреждение, и бросилась в сторону. Грохнул дробовик, поверхность костяной кучи взорвалась градом осколков. Наверху Лиз Харпер передергивала затвор, крича «Сдохни, паскудина!». Элли бросилась к «Итаке», но повторялась та же история, что в туннеле: застигнутая врасплох, она была недостаточно расторопна.

Со свистом взвилась ослепительная алая вспышка, озарив яму дрожащим багровым светом. Лиз закричала и выронила дробовик, когтя руками воздух. Из ее левого глаза повалили огонь и дым, лицо превратилось в светящуюся маску. Затем она перекувыркнулась через край ямы и грохнулась среди разбросанных костей.

Джесс откинулась назад, по-прежнему сжимая в ручонке ракетницу. Элли испугалась, что она умерла, пока не увидела, что на губах девочки еще пузырится свежая кровь. Шарлотта подползла к ней.

– Шарлотта, дай руку, – попросила Мэдлин. Элли услышала клацанье костей.

– Что? – Шарлотта обернулась к викарию. – Да помогите же нам!

– Нам нельзя здесь оставаться, – проговорила Мэдлин. – Нужно уходить, и немедленно.

– Что?

– Это не дно шахты, – сказала Мэдлин. Она стягивала со стены мотки паутины, открывая устье другого туннеля. – Это затор. За долгие годы сюда провалилось слишком много людей. Что-то застряло, а остальное наслоилось сверху. Эта шахта уходит гораздо дальше вниз.

Элли боялась спросить, откуда ей это известно, боялась даже посмотреть на кости и землю под собой: вдруг это нарушит чары, удерживающие их? Мэдлин передала фонарик Шарлотте, которая просунула его в устье туннеля, чтобы осветить себе путь.

– Идемте, – скомандовала викарий. – Пока не… – Она не договорила.

– Джесс, – сказала Шарлотта.

Элли колебалась. Какая-то часть ее души, жесткая, безжалостная, твердила, что ничего нельзя сделать, что девчонка уже не жилец, что у них нет ни времени, ни сил, чтобы нести кого-то в таком состоянии. Но если костяной пол провалится, Джесс с концами канет в бездну. А она заслужила лучшего. Элли скомандовала:

– Поднимите ее.

Шарлотта отстегнула рюкзак Джесс и подняла девочку в устье туннеля, где ее приняла Мэдлин. Пол затрещал и просел, посыпались струйки пыли.

– Поторапливайтесь, – сказала Элли. – Ну же.

Вслед за Шарлоттой она забралась в туннель. Оглянулась на рюкзак Джесс – единственное, что они бросили. Теперь у них меньше оружия; даже если рискнуть жизнью и вернуться за ним, никто все равно не сможет тащить двойную ношу. Элли отвернулась, но тут что-то вцепилось ей в лодыжку и потянуло назад.

Она взвизгнула и брыкнула ногой. Одна из тварей проснулась и напала на нее! Но, перекатившись на спину, Элли увидела только Лиз Харпер; половина ее лица превратилась в багрово-черное месиво, вместо глаза зияла дыра. Рыча сквозь зубы, та пыталась вытащить Элли из туннеля и забраться туда сама. Элли лягнула Лиз в обожженное лицо, но та не отпускала, а к звуку осыпающейся пыли прибавился треск костей. Пол просел посередине и обрушился, рюкзак Джесс провалился в дыру и исчез в темноте. В тот же миг Лиз всем весом повисла на ноге Элли, и та заскользила обратно из туннеля.

Шарлотта метнулась мимо нее и принялась лупить Лиз прикладом по голове, по изуродованному лицу, пока не раздался хруст. Хватка женщины ослабла, а сила тяжести довершила остальное. Лиз отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться, но было уже поздно, а тут еще Элли обеими ногами остервенело лягнула ее. Лиз Харпер опрокинулась навзничь и камнем полетела вниз, лишь ее вопль еще звенел в шахте, полный то ли ужаса, то ли ярости.

Какое-то время примерно половина затора оставалась на месте, удерживаемая сухой, слежавшейся землей, потом треснула и тоже осыпалась. Несколько кусков костей и комьев земли прилипли к краям шахты, но в остальном зияла лишь чернота. Посветив в шахту, Элли увидела длинную каменную горловину, показавшуюся ей бездонной.

– Господи Иисусе, – пробормотала Шарлотта.

– Надо спешить, – сказала Мэдлин. – Времени в обрез.

Она уже пробиралась по туннелю, освещая себе путь фонариком. Вдоль стен тянулись знакомые ниши, укрытые паутиной. Возможно, твари, с которыми они сражались до сих пор, – лишь часть армии, спящей здесь, внизу. А ведь это только передовые отряды, штурмовики. Настоящий враг, тяжелая артиллерия, тоже спит здесь, ожидая, когда его разбудят.

Шарлотта посмотрела на Джесс, потом на Мэдлин.

– Иди, – сказала Элли. – Я о ней позабочусь.

Джесс еще дышала, хотя и с трудом. Она выглядела крохотной и до смешного юной, даже моложе, чем на самом деле. Ее глаза были закрыты. На щеках, там, где Шарлотта стерла пену, виднелись пятна крови, но еще больше ее скопилось на губах. Элли стянула с себя одну из толстовок и разорвала на полоски, чтобы перевязать грудь Джесс, затем взяла ее на руки. Бедная девочка казалась легонькой, как пушинка.

С Джесс на руках, Элли последовала за остальными по туннелю, мимо ниш, где покоились еще не пробудившиеся мертвецы.

Лиз Харпер пыталась пошевелиться, но любое движение вызывало острые приступы боли.

Лицо пылало огнем, боль сверлила развороченную глазницу. Во всяком случае, хребет она не сломала. Зато, увы, наверняка переломала все остальное. Руки, ноги, ребра – при падении она колотилась о стенки шахты, чем ниже, тем более бугристые. От удара о каменный выступ ее таз раскололся, как старая фарфоровая раковина, но падение каким-то чудом не убило Лиз. Ее дрожащие пальцы (хоть что-то кроме позвоночника еще не сломано) наткнулись на обломки древних костей, которые от первого же прикосновения раскрошились в порошок. Очевидно, они и смягчили падение.

Благо хоть подохла Иуда Джесс. Наверняка подохла. Лиз попала мелкой крысятине прямо в грудь. Хотя бы это ей удалось. Но Элли Читэм и остальные не только уцелели, но и спаслись из ловушки.

Только ничего у них не выйдет. Будем верить, что ничего. Они позаботятся об Элли Читэм и ее подружках…

Кто-то двигался в темноте.

И этот кто-то был не один.

Далеко не один.

Только не ее. Только не ее. Она же Им служит! Она…

Но Они уже со всех сторон подкрадывались из темноты, по-паучьи перебирая лапами.

Это несправедливо, подумала она. Нихера не справедливо.

Но тонкие когтистые пальцы впились в нее, и одеяние из содранной кожи мазнуло Лиз по лицу.

Одеяния чудовищ хлопали и шелестели на ветру. Милли огляделась: не считая горстки смельчаков, все попрятались в палатках. В конце концов, что им оставалось, кроме как прижаться друг к другу и надеяться дожить до рассвета?

Рубен выскользнул из укрытия и лизнул ей пальцы. Милли пристроилась между Эрни и Ноэлем, которые стояли с ружьями наизготовку. Она до сих пор чувствовала жар пламени, но оно уже догорало. Как только пожар в Блэкфилдском парке потухнет, их окружат и с этой стороны.

Твари молчаливо подкрадывались. Господи, сколько их на этот раз? Видимо-невидимо. На мгновение ей показалось, что свет их не остановит, что они накатят волной на лагерь, затушат телами костры, позволяя остальной орде наброситься на выживших в темноте. Но чудовища резко замерли на границе света и тьмы и снова присели на корточки в ожидании; тени рябили в складках их одеяний. Пламя трепетало на ветру, раздувающем плащи и капюшоны. В остальном твари были неподвижны, как камни.

Они расположились в шесть-семь рядов, и если бы не костры, то за считаные секунды поглотили бы лагерь. Но пока они держались на расстоянии.

Ветер выл, ревело и трещало пламя. Милли боялась, что огонь погаснет, но ветер стих, и пламя разгорелось снова. Чудовища по-прежнему не двигались.

Жар на ее лице исчез. Милли бросила взгляд в сторону старой церкви: не считая пары тлеющих углей, пожар потух, и уже стекались с обеих сторон бледные силуэты, закрывая просвет.

На всяком шагу они ныне окружают нас: устремили глаза свои, чтобы низложить нас на землю; они подобны льву, жаждущему добычи[20]. Милли ждала: хоть они и не выносят света, коварства им не занимать. Но твари по-прежнему сидели на корточках неподвижно. Она даже понадеялась, что они струсили, если им вообще ведом страх.

Под порывами ветра пламя то затухало, то вспыхивало вновь. Ничто больше не двигалось.

А потом твари застонали хором. Поначалу стон доносился из темноты позади Милли, затем его подхватили твари по обе стороны лагеря, а потом и те, что находились впереди.

Этот хор – не человеческий, но и не звериный – то нарастал, то стихал в произвольном ритме. То был плач заблудших, истерзанных душ, стон испуганных, гибнущих в одиночестве, Богом забытых созданий. То был вой ветра среди скал и деревьев, скорбь всех усопших в мире. Кошмарный звук! Бежать бы от него со всех ног, заглушить, уничтожить, но Милли ничего не могла поделать. Только слушать.

Что-то в облике чудовищ неуловимо переменилось, и Милли шагнула вперед, поближе к границе света.

– Милли…

– Завали, Джонс, – прошептала она.

Чудовища не реагировали. Подойдя к границе освещенного пространства, Милли увидела, что их головы запрокинуты, а челюсти с двумя парами острых резцов распялены, словно на шарнирах. Твари не переводили дух, будто и не дышали вовсе: казалось, они лишь служат проводниками звука, доносящегося откуда-то еще, из глубин под горами и долами, а то и еще глубже – из самой Преисподней.

Милли находилась примерно в шести футах от ближайшего существа – как никогда близко. Оно будто не замечало ее; просто сидело на корточках, посылая в небо свой странный зов.

Звук дрожал у Милли в животе, от него по всему телу расходились волны дурноты и кое-чего похуже. Неожиданно ее охватил всепоглощающий страх: сердце заколотилось, стало трудно дышать. Так, наверное, Элли чувствовала себя во время приступов, но Милли понимала, что у ее страха есть какая-то одна, вполне конкретная причина. Которую она узнает, если продолжит слушать.

Отчасти ей самой этого хотелось – чтобы преодолеть самое худшее, надо знать о нем побольше, – и она поймала себя на том, что враскачку приближается к границе света. Но потом отпрянула, осознав, что правда может оказаться невыносимой. Вдруг она узрит великанов – а кем могут быть харперовские великаны, как не дьяволами! – и один их вид лишит ее жизни или рассудка? Но допустим, чем черт не шутит, ей откроется, с кем они имеют дело и как их одолеть…

– Милли! – Ноэль схватил ее за руку, и она отшатнулась. Лишь два-три фута отделяли ее от ближайшей твари: еще шаг, и Милли очутилась бы в темноте вместе с ними.

– Бля-а… – очумело выдохнула она. – Спасибо, Джонс.

– Боже, Милли. Не пугай меня так больше.

– Прости.

– Ты в порядке?

– Вроде бы.

Они отошли назад, присоединившись к Лоре и Эрни в центре лагеря. Эрни смотрел на чудищ, бледный, на лбу испарина. Милли тронула его за плечо.

– Ты в порядке?

Он отвел взгляд от тварей, вытирая рот.

– Думаю, да. Этот их звук. Он как-то влияет на мозги.

– Зашибись, – изрекла Лора. – Что-то новенькое, да? Вчера никто с таким не сталкивался?

Ноэль покачал головой.

– Вряд ли. Впрочем, вчера ночью они прекрасно обходились без секретного оружия, верно? У них и так был отличный улов.

– Походу, они усиливают натиск, – заключила Милли.

– Надо бы обойти лагерь, – проворчал Эрни. – Проверить всех. Не хватало только…

Кто-то завопил. Послышались встревоженные возгласы и топот бегущих ног. Кто-то крикнул «Держи его!» – и к Милли и ее спутникам выбежал какой-то человек. Он не видел их, глядя лишь на чудовищ во мраке. Это был Вазончик, но ужас и ярость так исказили его лицо, что Милли едва узнала его. Очертя голову мчался он навстречу своим мучителям, чтобы заглушить, кулаками забить эти ужасные стоны, от которых не было спасения и которых он не мог выносить больше ни секунды, хотя бы и пришлось умереть. Чего, конечно, твари и добивались: отогнать или выманить выживших подальше от света.

Впрочем, Фил Робинсон опередил его. Вазончик был выше ростом, зато Фил тяжелее. Он заступил Вазончику путь, присел и с разворота зарядил бегуну кулаком под дых. Согнувшись пополам, Вазончик перекувыркнулся через Филову спину и грохнулся наземь. Фил развернулся и навалился на него, схватив за руки и прижав к земле. Вазончик отбивался как бешеный, но тут Филу на подмогу подбежали еще несколько человек. Кто-то хлопнул его по плечу и буркнул:

– Порядочек, приятель. Мы поймали его.

Фил дрожа поднялся на ноги и, никого больше не слушая, поплелся прочь. Милли видела, как Джули обняла его, и Робинсоны скрылись в своей палатке.

Крис Брейлсфорд и его мама увели Вазончика. Бедолага, но его легко понять. Фил, конечно, молодец, что удивительно; Милли-то думала, что если кто и сорвется, так это будет он.

Впрочем, он еще может, если не прекратится это пение, насылающее галлюцинации, страх и панику. Или Энди Брейлсфорд…

Милли затянула гимн. Благо голосом Господь не обидел, у пастора Мэтта она пела в хоре. Теперь ее голос разнесся над лагерем:

Кейт Бек подхватила, к вящему удивлению Милли: она не замечала за девушкой особой религиозности. Но Кейт ведь на драматическом, она не упустит случая выступить. Впрочем, так думать нехорошо. Да и какая разница?

Теперь к ним присоединились и другие голоса, и голос Ноэля был среди них.

Милли уже едва слышала стенания тварей.

К этому моменту пели уже все. Половина хора тянула те отрывки, какие могла вспомнить, а в остальном что-то мычала, но это не имело значения.

Стенания заглохли.

Стихли звуки гимна, и снова лишь огонь потрескивал в тишине. Твари замерли во мраке, и черная эта мгла, окружающая лагерь, казалась абсолютной; у Милли закружилась голова, и она вдруг поняла, что они плывут, как на плоту, в чернильно-черном море. А плотишко-то на соплях держится – не опрокинется, так потонет. А море кишит акулами и тварями пострашнее. Чудищами из глубин.

Кто-то опять запел: Тара Кэддик с малышом Джесс на руках. Стыдливо потупившись, она, тем не менее, горланила во всю мощь своих легких. Милли подавила истерический хохот, узнав песню Кэти Перри. Но Лора подхватила, а за нею и остальные. Ноэль перехватил взгляд Милли и усмехнулся. И уже никакого значения не имели слова, а только музыка солидарности, отказ сдаваться. Радость и единение, как плевок в лицо всей этой нечисти.

В какой-то момент снова раздались стоны, но Милли едва обратила на это внимание. Когда Тара допела, запел кто-то еще; когда он закончил, на несколько мгновений воцарилась тишина, а потом начал кто-то другой. Ноэль завел “Calon Lân” – старый валлийский гимн. Милли не понимала ни слова, но поняла, что он прекрасен. Пел Ноэль, разумеется, в одиночку; после него старый Джон Кеннард, шахтер на пенсии, слишком хорошо помнивший забастовку 84-го года, решил, видать, что религии на сегодня хватит, и заголосил:

И так продолжалось до тех пор, пока в какой-то момент они не поняли, что стоны прекратились. Наступила тишина, и все стали ждать, что будет дальше.

Следующее нападение будет без дураков, Милли нутром чуяла. Оно будет безжалостным и не закончится до тех пор, пока не погаснет свет и не наступит кромешная тьма.

Она хотела помолиться, испросить прощения за ошибки, совершенные перед смертью, но ничего не получалось.

Предвечная ночь. Предвечная ночь. Так говорила Мэдлин. Древние боги пробудятся, солнце умрет, земная твердь и воды погибнут, и наступит вечная ночь. Сидя на ящике и вглядываясь в темноту, Милли коснулась крестика на шее. Даже говорить о старых богах кощунство – Бог един. Все остальное – от лукавого.

Но тогда кто или что вещало устами Мэдлин?

Рубен заскулил и лизнул ее руку. Милли взъерошила ему шерстку. Ничто уже не важно. Все предельно просто, есть лишь черное и белое – почти отрада в мире, полном полутонов. Никаких сложностей, никаких сделок с совестью, никаких заковыристых вопросов – нужно лишь стоять на своем, бросая вызов древней глубинной тьме.

Все это, конечно, здорово и героично, но Милли не была героиней. Будь у нее выбор, она бы предпочла не высовываться и пробираться по жизни как можно тише, а вера была тусклым факелом, освещающим ей путь. Но жизнь не предлагала такого выбора. Первые христиане в Риме тоже выбирали между черным и белым. Склониться и потерять свои души – или сохранить веру, хотя бы и ценой собственной жизни.

Все равно им всем конец, если только Элли не сотворит чуда. Милли даже не была уверена, стоит ли надеяться или молиться: если это Судный день, значит, такова воля Божья, и ожидать, что мужчина или женщина смогут ей воспротивиться, – кощунство.

Но опять же, это не походило ни на что из читанного ею в Откровениях. А Библию не всегда следует воспринимать буквально. Ну и ладно. Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святой да освящается еще[21]. Она такая, какой была, и такой пребудет – Миллисента Эбигейл Эммануэль, врач, целительница, христианка. Вся ее жизнь, все, что она в ней отстаивала, связано с любовью и добротой к ближнему. Неважно, вознаградит ли ее за это Господь и видит ли Он ее сейчас. Она такая, какой была, и такой пребудет.

Дыхание Джесс становилось все тише и тише, пока Элли несла ее по туннелю. Наконец оно оборвалось, и маленькая фигурка застыла в ее объятиях. Элли даже не попыталась положить девочку на землю, да и куда? В узком туннеле не было ни развилок, ни поворотов. Кроме того, Элли не стала бы укладывать Джесс здесь, под безглазым взглядом чудовищ.

Ей вообще не хотелось класть Джесс на пол; не хотелось признавать то, о чем говорило отсутствие дыхания. Она не знала, почему именно эта смерть кажется такой несправедливой, такой неправильной, но так оно и было. Всякий раз, закрывая глаза, она видела крошечную, но неукротимую фигурку, решительно шагающую по сугробам. Господи, да она сама сейчас ревет, как маленькая.

А ведь ей нельзя. Никак нельзя. Уж она-то обязана держать себя в руках. Но как же это чертовски несправедливо – пасть от руки суки-мамаши, от которой Джесс так стремилась сбежать. Небрежная, абсурдная жестокость случившегося была как последний плевок в лицо.

Помотав головой, Элли продолжала свой путь. Сколько они уже идут? По ощущениям – не один час, а на самом деле, возможно, всего несколько минут. А может, и то и другое верно: может, здесь, внизу, время течет иначе. Вспомнить хоть легенды о мужчинах и женщинах, которые погостили денек у подземного народца, а вернувшись, обнаружили, что все их родные состарились и умерли. Даже если они выберутся отсюда живыми, как знать, что ждет их наверху?

Хватит этих вопросов, эдак и рехнуться недолго. Да и что толку? Она ничего не сможет изменить. Мэдлин ведет их, и это прекрасно – переложить ношу на кого-то другого. Во всяком случае, ношу метафорическую – бремя лидерства и ответственности. Та, что у нее на руках, более чем настоящая, и нести ее еще долго-долго.

Но теперь оставалось лишь следовать за Мэдлин. Шаг за шагом среди ниш со спящими чудовищами. «Сон разума рождает чудовищ» – откуда это? Картина, что ли, какая-то? Гойя, точно. Что же породит сон самих чудовищ?

– Все правильно, – проговорила Мэдлин. Элли смутно отметила, что туннель расширился; они вошли в другой куполообразный зал, по-видимому не используемый: стенные ниши пустовали, а в полу зияли ямы.

Под ногами хрустели кости и соль. В одних ямах не было ничего, кроме кучек каменной соли, другие были заполнены обглоданными костями – как старыми и пожелтевшими, так и недавно очищенными от мяса. На полу вокруг ниш лежала сорванная паутина. Соль. Чтобы сохранить мясо. Те, кто спал здесь, проснулись и стали питаться.

– Элли. – Шарлотта коснулась ее руки. – Элли. Тут можно положить ее.

Элли не была уверена, что сможет; она так долго несла Джесс, что девочка стала восприниматься неотъемлемой частью ее самой, и положить ее было все равно что отсечь себе руку или ногу. Но она все-таки присела на корточки, опустила Джесс на пол (Элли не могла думать о ней как о мертвом теле). Да так и осталась стоять на коленях, не в силах унять рыдания. Но это было необходимо: дела не ждут.

– Успокойтесь. – Шарлотта была рядом, обнимая ее за плечи. – Элли, я понимаю. – Ее покрасневшие глаза были полны горя, а на щеках тоже блестели слезы. – Я все понимаю. Но у нас нет времени. Надо с этим покончить.

– Да. – Получилось какое-то карканье, и Элли повторила: – Да. – Она каким-то образом поднялась на ноги. Ощутила тяжесть пропанового баллона за спиной. Выдохнула. По щекам по-прежнему катились слезы, но она вытерла их рукавом. Ричард. О господи, зачем она вспомнила о нем сейчас? Нельзя расклеиваться. Не сейчас, когда конец близок. Будет еще время погоревать. Если только Пляска не разбудит великанов; тогда ни у кого не будет времени плакать. Только кричать.

Покачав головой, Элли снова выдохнула и попыталась изобразить спокойствие.

– Ладно, – проговорила она и заставила себя посмотреть на Джесс, которая лежала на спине, повернув голову набок, похожая на выброшенную куклу. Элли присела на корточки и подняла ее.

– Элли… – начала Шарлотта.

Элли усадила Джесс к стене. Девочка уронила подбородок на грудь. Ее короткие ножки торчали в стороны; из сапожек выглядывали обрывки газет, которыми Джесс набила их, чтоб не сваливались.

– Ладно, – повторила Элли. Джесс все еще сжимала в руке ракетницу; Элли забрала ее, перезарядила и сунула за пояс. – Прости. Ну что, пошли?

Послышалось тихое бормотание. Элли поняла: Мэдлин. Все это время она тихонько молилась.

– Аминь, – произнесла викарий, повернулась, пошатываясь, и оглядела зал. В отличие от предыдущего, здесь было два прохода, но ни один не выглядел заброшенным. – Думаю, нам сюда, – сказала она, указав на левый.

– Думаете? – язвительно спросила Шарлотта, но Мэдлин уже скрылась в туннеле. Шарлотта повернулась к Элли. – Думаете, стоит?..

– Есть идеи получше?

Шарлотта посмотрела на Джесс и прошептала:

– Последний раз, когда мы последовали за ней…

Из туннеля донесся голос Мэдлин:

– Мы не ошиблись. Сейчас мы на уровень ниже. Ближе к ним.

Шарлотта с мольбой взглянула на Элли. Но девушка была права: времени не осталось. Элли последовала за Мэдлин.

– Элли? – крикнула Шарлотта ей вслед. – Вот блин… Подожди!

И припустила вдогонку, хрустя сапожками по костям и соли.

– Будешь? – спросила Кейт Бек.

Милли заморгала: она не слышала, как девушка присела рядом на перевернутый пластмассовый ящик. В руке она держала самодельный поводок Рубена; песик подпрыгнул и положил грязные лапы Милли на ногу.

– Брысь, – сказала она. – Что там, милая?

– Сигарету? – Кейт протягивала пачку “Silk Cut”. Слабенькое курево, но пачка “B&H”, которую дал Милли Крис Брейлсфорд, давно закончилась. От никотина саднило в горле, но бросить она еще успеет, если, конечно, наступит завтра.

– Спасибо, детка. – Милли приняла сигарету и предложенную зажигалку. Кейт сунула зажигалку обратно в пачку, пачку спрятала в перевязь, загадочно улыбнулась и уставилась в густеющий мрак. Колодезный тракт уже едва просматривался.

Признаться, эта девчонка оставалась для Милли темной лошадкой: не считая момента, когда ее нашли в подвале у родителей, Кейт Бек сохраняла какое-то холодное спокойствие, подобно скованному льдом омуту. Она была вежлива, даже шутила, но все это было наносное, ненастоящее. Пожалуй, несправедливо, но Милли не испытывала к девушке ни доверия, ни симпатии, хотя та не сделала ей ничего плохого.

Однако сейчас маска, похоже, ненадолго спала.

– Теперь уже скоро, – сказала Кейт. Милли услышала в ее голосе нотку страха, – наконец-то что-то человеческое! – а с ним и другие чувства, трудно различимые. Гнев, ненависть, даже смирение; все это не укрылось от Милли, но лишь на мгновение. Потом Кейт повернулась и опять улыбнулась ей, снова нацепив маску. – Ладно, сделаем все, что сможем. Помощь нужна?

– Прямо сейчас – нет. Что могли, мы уже сделали.

– Резонно, – кивнула Кейт. – Давай тогда хоть накуримся напоследок.

– Ага.

Они сидели, курили и ждали.

Элли понятия не имела, как глубоко они забрались и сколько уже идут. Новый туннель шел под уклон более круто, чем первый, петлял медленной нисходящей спиралью, прежде чем наконец разветвиться. А потом еще раз. И еще.

Здесь постоянно встречались развилки и бесконечные боковые туннели, отходящие от главного, но Мэдлин, двигаясь быстрым шагом, делала поворот за поворотом, словно следуя за невидимой веревкой. Как Тесей в лабиринте, следующий по нити Ариадны, только их вели навстречу опасности, а не прочь от нее. Элли потеряла всякое представление о том, каким путем они пришли; оставалось надеяться, что викарий сможет найти обратный путь, если они выживут, и что Бог Мэдлин позаботится о них, как только они выполнят свою задачу. Или что Он вообще играет в этом хоть какую-то роль. Не исключено, что видения Мэдлин были всего лишь защитной реакцией от хаоса, воплощенного в кошмарных оборванцах. Возможно и другое: как только они выполнят свое предназначение, того, кто их направляет, их выживание будет заботить не больше, чем выживание пары кровяных телец заботило бы Элли.

Они быстро миновали бесконечные лабиринты с нишами в стенах – одни пустые, другие нет – и еще две куполообразные пещеры, прежде чем перед ними раскинулся такой простор, что у Элли закружилась голова. Далеко наверху, куда хватало света фонариков, щерились острия сталактитов.

– Блинский блин, – произнесла Шарлотта.

Они находились на плоском каменном уступе, который простирался вперед метров на двадцать и обрывался в пустоту. Напротив находился еще один уступ; он тоже торчал на вершине отвесной скалы.

Элли подошла к обрыву и посветила вниз, но луч фонаря не достигал дна: пропасть простиралась, насколько хватало глаз. Элли попыталась прикинуть ее размеры и не смогла. Невозможно, чтобы все это существовало под Пологим холмом и Тирсовым долом. Может, сейчас они под Фендмуром, Воскресенским кряжем или за его пределами… или очутились в каком-то ином, параллельном измерении, способном простираться на бесчисленные километры, а то и в бесконечность.

Не важно. Так или иначе, они здесь.

– Нам нужно перебраться, – сообщила Мэдлин.

– Каким образом? – осведомилась Шарлотта.

Мэдлин направилась к обрыву. Элли открыла рот, чтобы позвать ее обратно, но викарий посветила вперед, и луч фонарика сверкнул на каменной поверхности.

Сооружение походило на мост, однако настолько заросло известняком, капавшим со сталактитов, и сталагмитами, что, пожалуй, имело природное происхождение. Так или иначе, оно вело через пропасть. Мэдлин шагнула вперед; ступив на мост, она замешкалась, затем пошатнулась и ухватилась за приделанные перила.

– Мэд?

– Я в порядке. – С трудом выпрямившись, викарий улыбнулась Элли. Она выглядела ужасно: бледная, взмокшая, изможденная, словно отощала под землей, сжигаемая недугом. – Помираю только, а так ничего. Но это мы и так знаем, да, Эль?

Ответом ей было лишь журчание воды. Никто не произнес ни слова. Да и что тут скажешь? Мэдлин вздохнула.

– Ладно, не важно, – промолвила она и двинулась по мосту.

Элли последовала за ней, держась середины моста; он не отличался шириной, а перила едва доходили ей до бедра – так себе защита, когда с обеих сторон раскинулась бездонная пропасть. Порывы холодного зловонного ветра долетали из глубины. Смотреть вниз было безрассудством, но Элли все равно глянула. Зов бездны бывает неодолим.

Зазубренные края пропасти напоминали зубы, отчего Элли показалось, что она бредет над разверстой зубастой пастью. Как там Мэдлин говорила? «Внизу, во тьме, в предвечной тьме, в глубинах Хаоса вижу их шевеление». И верно, внизу что-то словно бы колыхалось, чуть светлее окружающей черноты. Элли не могла различить это нечто и не хотела светить на него, но в конце концов все же направила вниз луч фонарика.

– Не надо, Эль, – бросила Мэдлин не оборачиваясь. – Не стоит на это смотреть. Они и так вот-вот проснутся.

Элли снова посветила фонариком вперед, успев что-то заметить. Непонятно, что именно, – рог, коготь? – но пугающе огромное. Она постаралась убедить себя, что это всего лишь каменное образование необычного цвета.

– Вот это правильно, – промолвила Мэдлин. – Там внизу есть твари намного ужаснее.

Она не стала вдаваться в подробности, а Элли не стала спрашивать. Особенно когда поняла, что порывы ветра снизу уж больно похожи на чье-то размеренное дыхание.

– Чаю? – спросила Кейт Бек. В здоровой руке она как-то ухитрялась держать за ручки пару дымящихся оловянных кружек; Милли взяла одну и чуть не выронила, такая та была горячая. Девушка снова присела рядом, отсветы костра играли на бледном лице.

Рубен залаял на темноту, натянув поводок.

– Спокойно. Спокойно, – сказала Милли, потянув его за ошейник. – Ш-ш. Тихо.

Песик притих. Милли и Кейт вглядывались во мрак.

Привстав, Кейт склонила голову набок и шепнула:

– Прислушайся. Слышишь?..

Милли хотела ответить «нет», но тоже услышала скрежет и лязг металла, слабый стук камней и кирпичей. Шум нарастал – череда тяжелых, лязгающих ударов, потом снова скрип, скрежет и визг металла, раздираемого на куски.

– А это что еще за хуйня? – проговорила Милли. Но ответ напрашивался сам собой: боеприпасы. Разбитые машины, разрушенные здания. Металлические части. Кирпичная кладка.

Звуки доносились издалека, со стороны Колодезного тракта и прилегающих дорог. Но вперившись в темноту, Милли разглядела белые фигуры, подползающие все ближе.

– Черт! – Кейт вскочила. – Берегись! Сейчас они начнут…

Но они уже начали – покончив с Кейт. Милли успела заметить, как из темноты, словно в замедленной съемке, вылетел автомобильный двигатель. Он угодил девушке в лицо – и отшвырнул ее в сторону, точно сломанную куклу. Через мгновение Милли уже по-пластунски ползла по земле в несуществующее укрытие, а тем временем еще один снаряд обрушился в костер на границе, затушив его, и рой тощих белых существ хлынул вперед, чтобы занять наступившую тьму.

Мост казался бесконечным, но спустя какое-то время они все же вышли на другую сторону, словно выбрались из черного моря на пустынный пляж. Под ногами хрустели рыхлая осыпь, каменная крошка и раздробленные кости.

Отвесная скала впереди устремлялась кверху, пропадая из виду. На уровне пола через равные промежутки зиял ряд круглых входов, каждый около четырех-пяти метров в поперечнике.

Мэдлин провела по ним лучом фонарика.

– Куда теперь? – прошептала Элли, боясь нарушить тишину.

– Ш-ш. – Мэдлин подняла руку. – Слышите?

Элли прислушалась и действительно услышала слабый ритмичный шум. Может, это шумит подземная река? Нет, не река: звук был резче, четче, ровнее. Почти как…

– Это что, барабаны? – спросила Шарлотта.

Кивнув, Мэдлин снова провела лучом фонарика по входам.

– Туда, – сказала она и зашагала вперед. – Вроде бы.

Элли понадеялась, что это «вроде бы» сказано в шутку.

Новый туннель оказался хотя бы не таким тесным, как предыдущие. Элли старалась не думать, для какого существа он был построен. Бой барабанов стал громче; она определила, что их по меньшей мере два. Слышен был и другой шум: не то свист, не то вой, словно кто-то дудел. Как будто мелодия, но атональная и диссонирующая. Что-то в ней пробирало холодом до костей, точно жидкий азот.

Мэдлин остановилась и подняла руку.

– Здесь.

Туннель открывался в низкую пещеру с тремя другими входами. Как Мэдлин нашла сюда дорогу? Некое обострение сознания, порожденное лихорадочными видениями? Может, знание передалось ей с микробами или ядом, что сейчас убивал ее? Или ее вел Господь? Если так, случайно ли они так быстро угодили в ловушку, хотя в остальном их вели в обход любой опасности? Или, учитывая, как быстро Мэдлин провела их сюда из заваленной шахты, это тоже был способ сократить путь? Но тогда как объяснить то, что случилось с Джесс? Невезение? Сопутствующие потери? Жертвоприношение? Быть может, для Бога Мэдлин Джесс и вовсе ничего не значила, просто дурная кровь?

Элли напомнила себе, что не верит в Бога Мэдлин. Но все равно! Даже мертвой, Джесс не будет покоя. То, что ее тело останется здесь после того, как она так стремилась вырваться из черной дыры Курганного подворья, вдвойне несправедливо, вдвойне жестоко. Пусть даже у них и выбора-то не было. Ничего, если каким-то чудом они смогут выжить и найти обратный путь, Элли непременно заберет ее. Хотя бы мертвую вызволит из Тирсова дола.

– Гасите свет, – скомандовала Мэдлин.

– Что?

– Просто погасите. Доверьтесь мне.

Элли выключила фонарик, ожидая, что тьма обрушится на них, словно толща земли. Вместо этого появился свет, холодное серебристое сияние, какого Элли никогда не доводилось видеть, и в нем отчетливо обрисовались стены одного из туннелей. Свет исходил из-за поворота, где путь под углом уходил вниз.

Мэдлин снова включила фонарик, Элли и остальные последовали ее примеру.

– Почти пришли, – сообщила Мэдлин. – Будьте наготове.

Она направилась ко входу в туннель. Шарлотта сдернула с плеча дробовик и сняла его с предохранителя. Элли сделала то же самое, затем шагнула вперед и схватила Мэдлин за руку:

– Пойду-ка я первой, дорогуша.

– Как хочешь, Эль. Думаю, отсюда до цели уже рукой подать. Но живой щит из меня лучше. Я-то всяко не жилец.

И снова Элли встревожило, что Мэдлин так легко относится к своей смерти. Возможно, это побочный эффект бреда или обостренного сознания. Уж не Бог ли Мэдлин побудил ее выступить против чудовищ, вооруженную лишь распятием, чтобы, заразившись, она смогла дать настоящий отпор? Тоже сопутствующие потери? Свет жертвует своими пешками, чтобы получить преимущество перед Предвечной Тьмой?

– Я пойду первой, – заявила Элли. – Мало ли какие нас ждут сюрпризы…

Помимо прочего, она сомневалась, что они смогут найти обратный путь без помощи Мэдлин – при условии, что Бог викария будет хоть немного заинтересован в их судьбе после того, как они исполнят Его волю. Если им это вообще удастся: Элли понимала, что помешать тварям в шаге от их цели будет не легче, чем голыми руками остановить мчащийся локомотив.

Фонарик Элли был оснащен ремешком; она повесила его на плечо, перехватила «Итаку» второй рукой и стала пробираться по извилистому спуску.

Призрачное бледное сияние становилось все сильнее, все громче и громче стучали барабаны, все истошнее свиристели дудки. Вскоре стало так светло, что Элли выключила фонарик. Одна за другой ее спутницы сделали то же самое.

Холодное серебристое сияние, исходящее из-за последнего поворота, освещало туннель ясно, как утренний свет. Визг дудок и гром барабанов стали невыносимо громкими. Лицо Мэдлин было непроницаемо-спокойным, лишь бисеринки пота выдавали ее страдания. Шарлотта направила дробовик вниз и в сторону. Они стояли молча.

– Ну ладно, – произнесла Элли. – Пошли, что ли.

Туннель выходил на уступ в очередной отвесной скальной стене. В десяти–двенадцати метрах под ним лежал каменный пол; до потолка было больше полусотни метров. Трудно было определить точнее, хотя серебряный свет достигал самого верха: это было еще одно огромное, невозможное пространство.

Прямо напротив них находился источник таинственного света и этой странной, грозной мелодии. С минуту они смотрели на него, потом Шарлотта в полном отчаянии произнесла:

– Господи Иисусе.

И даже Мэдлин Лоу не нашлась с ответом.

Чернота накатывала приливной волной, и ядовитою пеной кипели в ней белые полчища. Милли пошатываясь попятилась от нее мимо неподвижной Кейт Бек. Ей была видна лишь нижняя половина туловища несчастной девушки; автомобильный двигатель впечатал остальное в грязь, точно колышек для палатки. Никаких следов Рубена – песик исчез в толпе.

Очередной снаряд упал с неба, пролетев в нескольких сантиметрах от Милли, врезался в землю, подскочил и покатился дальше. Заднее колесо от трактора, запущенное со страшной силой…

Милли бросилась наутек, а вдогонку ей летели новые снаряды. Слыша собственный топот по сырой земле, она вспомнила: чудовища слепы, они не могут видеть. Что-то еще просвистело в воздухе – большое, тяжелое, – и она ничком кинулась наземь. Фонарик вылетел из руки и откатился в сторону.

Кругом все кричали.

Автомобильное колесо пролетело над головой, угодив в очередной костер, и свет стал меркнуть. Милли хотела выпрямиться и поднять фонарик, но тут же замерла на четвереньках, обнаружив буквально в пяти метрах перед собой бледный силуэт, сгорбившийся на границе света и тьмы.

Ну же! Необходимо действовать. Чудовище не может ее увидеть, но вполне может унюхать. И точно услышит, как только она побежит, и кинется за ней, и непременно догонит.

Прилетел блок кирпичей. Раздался глухой удар, и световое пятно от костров еще сильней потускнело, уменьшаясь в размерах. Чернота подползала к Милли, и твари с шарканьем придвигались ближе. Просвистел очередной снаряд и угодил прямо в фонарик. Брызнули стекла, свет погас. Милли пришлось зажать рот ладонью, подавляя истерический хохот, когда она разглядела предмет из нержавейки: чудовища чуть не пришибли ее кухонной мойкой!

Милли поняла, что хотя снарядов и немного, но все они большие, увесистые и бьют целенаправленно: один угодил в толпу, где панические крики звучали громче (Милли поднялась и пригнулась, стараясь не двигаться и не шуметь), но большинство были нацелены на еще сохранявшиеся источники света.

И там, где гас свет, враг кидался в атаку. Звенели крики, страшные крики; отвернувшись от существа впереди, Милли огляделась и увидела несколько еще озаренных огнем участков; среди них, словно чудовищные насекомые, сновали и скакали бледные выродки, хватали людей, которых она знала, и, кричащих, утаскивали во тьму, где крики становились еще ужаснее… и к ним примешивался другой звук, будто со стен сдирали обои. Только там обдирали отнюдь не стены.

На полу пещеры у дальней стены покоилась огромная плита из такого же розоватого камня, как в насыпи над шахтой в Курганном лесу. Однако эта плита имела форму семиугольника, чьи неровные края были грубо обтесаны каменными инструментами. В середине была выдолблена грубая каменная чаша, в которой трепетало то самое невиданное бледное пламя. Оно сияло безрадостным серебряным светом и не давало ни малейшего тепла, хоть и было вполовину высоты потолка, а углубление, в котором оно горело, достигало почти двух метров в поперечнике. Во всяком случае, в пещере было холоднее, чем во всех предыдущих; Элли ощутила на лице обжигающий холод, который проникал сквозь одежду, вызывая озноб, словно от огня, вопреки всем законам физики, исходили волны холодного, почти ледяного воздуха. Но существа в пещере, казалось, не только не ощущали холода, но и активно тянулись к огню, точно люди в поисках тепла. Дюжины оборванных тварей, поднявшихся во весь рост, окружили костер, воздев свои кошмарные руки над головами, тощие тела извивались и раскачивались в такт звукам дудок и барабанов. А внутри круга находились музыканты.

Их было четверо – двое дударей и двое барабанщиков, каждый вдвое выше обычной твари: поднятые руки остальных едва дотягивались им до пояса. Их плащи и капюшоны из человеческой кожи были раскрашены красной охрой, белым мелом и черным-пречерным углем, каким твари оставляли свои метки. Их лица были скрыты за вроде бы деревянными масками с двумя парами глазных прорезей и ртами, искривленными в угрюмой гримасе. Глазные прорези для безглазых существ? Или они отличаются от собратьев не только ростом?

Ясное дело, они тут главные. Верховные Жрецы, управляющие обрядом. А что до самого обряда…

– Пляска, – проговорила Мэдлин. – Она началась.

Верховные Жрецы барабанили и дудели. Элли видела, что дудки сделаны из выдолбленных бедренных костей, слишком огромных, чтобы быть человеческими: такой человечище не уступил бы ростом самому Жрецу. Быть может, они принадлежали какой-нибудь древней зверюге, вымершей в конце ледникового периода, – пещерному медведю, мамонту, шерстистому носорогу, ирландскому лосю? Мослы, которыми лупили в барабаны, могли быть человеческими, но Элли понятия не имела, чьи кости послужили каркасом, а шкуры – кожей. Из чего бы они ни были, дудки и барабаны звучали все громче, так что эхо гуляло по всей пещере.

– Пляска? – прошептала Элли одними губами. Мэдлин кивнула. – Значит, если ее прервать… если у нас получится…

– Именно что «если». – Мэдлин привалилась к ближайшей стене, посерев лицом. – Но если получится, то, наверное, да.

Элли посмотрела через пещеру на Плясунов с Жрецами, серебряное пламя на алтаре-семиугольнике – и повернулась к Шарлотте.

– Готова?

– А какие идеи?

– А очень просто. – Элли указала на алтарь. – Закинем туда баллон и подорвем.

– И все? – приподняла брови Шарлотта. – Ну, это действительно просто, тут не поспоришь.

– Зато должно сработать. – Элли взглянула на Мэдлин. – Правда?

Мэдлин пожала плечами, прикрыв глаза. Она выглядела еще более больной, чем несколько секунд назад; какая бы сила ни двигала ею, похоже, та сходила на нет.

– Думаю, да, – хрипло проговорила она. – Свет. Огонь. Если что-то и поможет, то только это. “Fiat lux”, помните?

– “Fiat lux”. – Элли протянула Мэдлин ракетницу. – Вдруг понадобится.

Мэдлин кивнула; она едва могла держать глаза открытыми, но ракетницу взяла. Если викарий рухнет замертво, как им отыскать дорогу назад? Впрочем, этот вопрос может подождать.

Элли выглянула через край уступа. Под ним находился совсем пологий склон, усыпанный каменной крошкой и обглоданными костями. Элли посмотрела на колышущиеся фигуры вокруг алтаря и повернулась к Шарлотте, но та уже сняла рюкзак и столкнула его вниз по склону. Кости заклацали, забренчали; Элли не сводила глаз с чудовищ, но если те и услышали посторонний шум, то не придали ему значения. Дай-то бог, чтобы они впали в забытье, погрузившись в ритуальный транс.

Пробудить Спящих, подумала Элли. И что тогда? Вспомнилось увиденное в пропасти. «В глубинах Хаоса вижу их шевеление». О таком лучше не думать. Она сняла рюкзак.

– Оставь себе, – сказала она Мэдлин. – Если у нас не получится, сделай что сможешь.

Мэдлин слабо кивнула. Элли стала спускаться, покачиваясь, чтобы сохранить равновесие. Шарлотта пробиралась впереди, раскинув руки, но вдруг поскользнулась. Хрупкий от старости череп выскочил из-под ее ноги, скатился по склону и разлетелся об пол пещеры, как чайная чашка.

Шарлотта вытаращилась на Элли, разинув рот. Однако Плясуны продолжали свое занятие как ни в чем не бывало. Элли выдохнула, кивнула девушке, и они продолжили путь.

Они не оглядывались: Мэдлин была теперь так же далеко, как Милли, Ноэль и остальные, а значит, не могла помочь.

У подножия склона они подняли рюкзак. Элли сняла с плеча «Итаку», надела рюкзак и туго затянула лямки: она готова была рискнуть, чтобы у Шарлотты был шанс на спасение.

– Готовы? – одними губами спросила Шарлотта.

Это мне следовало спросить, подумала Элли. Ее так и подмывало покачать головой и сказать «нет» – не в последнюю очередь потому, что ни черта она не была готова. Да и как иначе? Как к такому вообще можно подготовиться? Но такова жизнь: череда потрясений, перемен и неожиданных поворотов к лучшему или худшему, какая уж там подготовка. Это всего лишь последний нежданчик.

Поэтому она кивнула, сняла дробовик с предохранителя, и они с Шарлоттой стали пробираться к столбу серебряного пламени.

Милли обернулась на очередной крик. Фил Робинсон сжимал в объятиях Джули, а та выгибалась и корчилась. Из ее груди торчало что-то длинное и тонкое. Железный штырь; твари метнули его в лагерь, пронзив Джули, как копьем.

Сволочи…

Очередной увесистый снаряд влепился в землю в полуметре от плеча Милли. Люди в панике вопили, чем лишь помогали чудовищам. Чем больший урон наносили твари, тем больше паники; чем больше паники, тем больше шума; чем больше шума, тем больше урон – и так по кругу, снова и снова…

Что-то рухнуло в костер, во все стороны брызнули горящие поленья и хворост. Свет перед Милли померк, и белые силуэты, словно пробудившись ото сна, подтянулись ближе.

В нескольких футах от Милли лежал кусок горящего дерева. Она пробралась к нему по грязи и схватила тот конец, который еще не горел. На ощупь он был горячим, но не обжигающим. Поднявшись на ноги, Милли бросилась навстречу надвигающимся белым фигурам. Она делала выпады, наносила удары, замахивалась; они отступали, но недалеко, расступались, пытаясь окружить ее. В любую секунду ей может прилететь по голове очередной снаряд – или одна из тварей обойдет ее со спины. Неужели они осмелели? Может, чудовища готовы терпеть боль, лишь бы заполучить добычу?

Холодный ветер дул ей в спину. Неужели никто даже не пытается вновь разжечь прибитый огонь? И как скоро в оставшиеся костры полетят новые снаряды? Спасительное укрытие превратилось в скотобойню. Но Милли не оборачивалась. Не осмеливалась. Возможно, только огонь в ее руке еще сдерживает врага.

– Милли, берегись!

Она пригнулась не оборачиваясь, припав на одно колено в грязь. Что-то пролетело над головой, но на этот раз из-за спины, запущенное в тварей. Оно горело и поблескивало стеклом – бутылка. Бутылка с…

Снаряд упал в толпу чудовищ и разорвался огненным шаром. Звуковая волна обрушилась на Милли – кошмарный пронзительный визг тварей, только многократно усиленный, – белый рой рассыпался, а Ноэль уже бежал к потухшему костру с пластиковой канистрой в руках. Эрни и Лора неслись за ним по пятам; запалив коктейли Молотова, они дружно метнули их в бледные ряды оборванцев.

Твари бросились врассыпную, но быстро перегруппировались, обстреливая лагерь кирпичом, бетоном и железом. Что-то просвистело у Милли над головой и глухо стукнулось оземь; через мгновение еще один источник света погас, и тьма поглотила ее.

На какой-то безумный миг она даже ощутила себя в безопасности: сработал первобытный инстинкт, побуждающий укрываться от врага в темноте. Вот только врагом являлась сама темнота; нужно было срочно выбраться на еще оставшийся свет. Но Милли не могла: она буквально оцепенела.

О черт, о бля, о господи…

Уже подползали из мрака белые твари, словно огромные бледные пауки с желтыми клыками. Их предводитель мигом настигнет ее.

Милли с трудом поднялась на ноги. Стряхнуть бы оцепенение, и она сможет броситься наутек. Шансов мало, но все лучше, чем ждать конца. Помоги мне, Господи… Но она не только не ощущала Его присутствия, а впервые в жизни усомнилась в самом Его существовании – и, пока твари приближались к ней, чувствовала себя ужасно одинокой.

Слишком поздно! Обернувшись в поисках ближайшего костра, она увидела, что монстры окружили ее. Присев на корточки, они неумолимо стягивали кольцо.

Ближайший уже почти нависал над ней. Острые зубы безжалостно скрежетали в пасти, словно ножи какого-то чудовищного механизма…

Милли Эммануэль искала своего Бога. Милли Эммануэль пыталась молиться.

А потом грянул выстрел, и безглазое лицо существа окуталось огнем и дымом. С ужасным воем оно отпрянуло и опрокинулось навзничь, молотя руками. Новый выстрел; еще одна тварь рухнула, из развороченного бока брызнули языки пламени, а за нею стоял Ноэль, перезаряжая дробовик.

– Милли! – крикнул он. Она кинулась к нему, петляя, чтобы не попасть под огонь. Ноэль снова нажал на спуск. Еще одна красная сигнальная ракета пронеслась мимо Милли, взметнув дымовое знамя, и еще одно страшилище закричало. Ноэль опустил дробовик, повисший на ремне, присел на корточки, а поднялся с очередной бутылкой зажигательной смеси в руке. Как только Милли подбежала к нему, он с размаху запустил коктейль Молотова в тварей, развернулся и побежал вместе с ней, на ходу перезаряжая ружье.

К тому времени луг почти целиком поглотила тьма. Разрозненные костерки там, куда попали зажигательные снаряды, уже затухали. Один, самый дальний, все еще горел. Раздались выстрелы. Взорвалась еще одна зажигательная бомба. Они держатся, но сколько им осталось? Их меньше, и оружия у них меньше.

Одна из тварей бросилась вперед, врезалась в Ноэля и сбила его с ног. Милли закричала – за него, за себя, за всех, – но тут грянул выстрел, тварь отпрянула и упала с визгом, охваченная огнем. Передернув затвор, Ноэль выстрелил ей в башку, подхватил Милли под руку, и они побежали дальше.

Когда они вбежали в свет последнего костра, прогрохотал дробовик – две вспышки, одна за другой. Лора Кэддик вручила его Таре, которая подала матери другое ружье, а сама принялась перезаряжать первое; висевший у нее на спине малыш Джесс заливался истошным визгом и плачем, его сморщенная рожица покраснела. Жено! Се дочь твоя, се матерь твоя![22] На лбу у Лоры кровоточил порез, и лицо, когда она поднимала ружье, выглядело бледнее обычного, но в остальном она не пострадала. Эрни Штазёлек спокойно и методично разряжал дробовик в наступающих тварей, чтобы тут же перезарядить вновь.

Опустившись на колени на взрыхленную землю, Милли смогла наконец просипеть:

– Спасибо.

– Сочтемся, – отозвалась Лора.

Эрни поднял дробовик и снова открыл огонь. Рядом с Милли Ноэль вставлял свежие патроны в помповое ружье. Лицо его было в крови. Милли вспомнила о ранах Мэдлин Лоу, о неостановимой, медленно убивающей инфекции.

– Джонс? – выдавила она. – Когда эта сволочь тебя схватила, она?..

Только не Джонс, Господи, только не Джонс, мало ей прошлой ночи, когда она была уверена, что потеряла его…

– Нет. – Он коснулся пореза на лбу. – Это они в меня чем-то бросили, милая. Ерунда, ссадина. Я в порядке. – Он оглядел свою порванную, продырявленную куртку. – Ну, вроде бы.

Пока Ноэль разглядывал дырки, проверяя, нет ли крови, тьма вскипела смертоносной белизной. Твари, что ближе всех находились к последнему костру, присели на корточки, перенеся вес тела на задние лапы; в передних они держали куски каменной кладки и стали.

Окружение не оставило людям ни единого шанса. Костер загасят в считаные секунды, а тех, кто еще жив, чудовища растерзают и освежуют. Некуда бежать. Ничего нельзя сделать. Милли пыталась вспомнить самую простенькую молитву, но не получалось. Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?[23]

– Все чисто, – сообщил Ноэль. – Хотя какая теперь разница…

Он приложил дробовик к плечу. Лора и Эрни заняли свои позиции, направив ружья в разные стороны, а Милли ожидала свершения приговора.

Пол пещеры покрывала пыль вперемешку с костяным крошевом; тут и там из него выглядывали части скелетов. С каждым шагом пропановый баллон на спине наливался тяжестью, сапоги по щиколотку тонули в пыли, отчего Элли передвигалась до одури медленно.

Во всяком случае, пыль приглушала шаги, хотя из-за какофонии дудок и барабанов, которая становилась все громче, твари прослушали бы даже марш кованых сапог по голому камню. Жрецы и Плясуны находились в экстазе, поглощенные заключительными этапами своего ритуала.

До алтаря оставалось каких-то пятнадцать метров, когда дудки смолкли; Элли замерла, выставив руку, чтобы удержать Шарлотту. Но барабанный бой продолжался, и по-прежнему раскачивались Плясуны.

Один из Дудочников повернулся к огню и наклонился вперед. Элли показалось, что его лицо приблизилось прямо к ней, лишь завеса серебристого пламени разделяла их. Маска находилась так близко, что Элли могла разглядеть швы, скрепляющие ее. Никакое это не дерево: вблизи материал напоминал задубевшую кожу или высохшее мясо. Ну конечно, это кожа, маска из кожи. Благо хоть в прорезях белела гладкая плоть: тварь не сможет их увидеть. Элли на всякий случай затаила дыхание.

Дудочник погрузил инструмент в серебряное пламя; изжелта-белая кость чернела и обугливалась. Второй Дудочник терпеливо ждал рядом. Барабанщики отбивали ритм. Раскачивались Плясуны.

Дудочник выпрямился и отвернулся. Элли выдохнула; от нехватки воздуха у нее уже гудело в голове. Она бросила взгляд на Шарлотту, и они снова двинулись вперед.

Первый Дудочник преклонил колени, протянув на ладонях дудку. Второй забрал ее, повернулся к стене и медленно, тщательно вывел на камне символ почерневшим концом. Треугольник, похожий на обращенную назад заглавную букву “D”: dālet, так его назвала Мэдлин. Дверь.

Пока Дудочник выводил второй символ, Элли с Шарлоттой проползли по-пластунски по костям и пыли. «На животе ползать ты будешь и всю жизнь прах будешь есть…»[24] Да, Элли, самое время вспомнить уроки в воскресной школе. Пыль оседала в горле. Кости. Люди. Она боролась со рвотой и кашлем. Рядом сдавленно чихнула Шарлотта. Элли покосилась на нее; Шарлотта, в ужасе вытаращив глаза, зажимала рот ладошкой. Когда Элли снова посмотрела на тварей, те по-прежнему были заняты ритуалом.

Дудочник закончил второй символ и начал рисовать третий. Второй символ Элли запомнила лучше всего: вертикальная линия с диагональю, направленной вниз и влево. Gīml. Заслуженное воздаяние; награда и возмездие.

До огня оставалось три-четыре метра; Элли начала возиться с застежкой, крепившей лямки рюкзака у нее на груди.

Дудочник завершил третий символ, и Элли нисколько не удивило, что это hē – вертикальная линия с тремя поперечными, наклоненными влево. Ликование. Тот, что они нашли на месте гибели Тони Харпера, тот, с которого все началось.

И на котором, возможно, все и закончится. До круга подать рукой. Только вот треклятые застежки не поддаются, будто нарочно пытаются помешать…

Дудочник прижал обугленный инструмент к стене пещеры под первым символом, прочертил на камне длинную горизонтальную линию и бросил остатки дудки в огонь. Его товарищ заиграл снова. Элли почувствовала, как мелодия вибрирует в ее теле, во внутренностях и костях. Пол задрожал, выпустив спиральные клубы пыли, с потолка посыпались тонкие струйки. В памяти всплыла еще одна цитата из Библии: «И будут глады, моры и землетрясения по местам»[25].

Задняя стена пещеры начала трескаться по угольной линии, прочерченной Дудочником. Трещина расползлась одновременно в обе стороны, а затем расширилась. Посыпались куски известняка.

– Твою мать, – простонала Шарлотта. А может, и прокричала, все равно Элли почти не слышала ее, как и твари, погруженные в экстаз. Новая часть стены обвалилась, клубы пыли вспухли и заволокли пещеру дымной завесой. Элли задыхалась и кашляла; на какое-то время она почти ослепла, но потом сквозь дым пробилось серебряное свечение.

Пыль оседала. Серебристое пламя превратилось в сияющий столб, достигнув потолка. Плясуны пали перед стеной на колени; Барабанщики с Дудочниками тоже, причем Барабанщики продолжали отбивать ритм.

Обвалилась почти вся стена, открыв за собой другую. Эта другая была покрыта коростой, а может, просто облеплена каменной крошкой. Поверхность была каменисто-серой, но не каменной и не металлической. Что же это такое?

Элли успела заметить что-то вроде шва, проходящего по второй стене примерно на том же уровне, что и угольная линия, проведенная Дудочником, – но лишь мельком. Потому что и эта стена треснула.

Трещина становилась все шире и шире, материал, из которого состояла вторая стена, собирался складками, сползая с блестящей поверхности. В ней мелькали проблески белизны, но в основном она отливала золотом. А посередине это самое золото толстой горизонтальной чертой прорезывала чернота.

Словно зрачок в овечьем или козьем глазу…

Щель сомкнулась, чтобы раскрыться вновь, шире прежнего. Веко поднялось, огромное око глянуло на Элли – сквозь Элли, – и мелодия Дудочников взвилась к потолку в исступленном восторге.

Под ликование пробудился первый из Спящих.

Рев, глухой удар и треск, затем – вспышка света. Отвал трактора врезался в существ, окружавших группу Милли. Некоторые твари попадали с ног, остальные с визгом бросились врассыпную от горящих фар.

– За мной! – крикнул кто-то сверху. – За мной! – Ошеломленная Милли поняла, что из кабины трактора высовывается Фил Робинсон. Второй трактор Харперов. Фил развернул машину и поехал через луг, включив задние фары.

Выжившие заковыляли за ним. Фил ехал не слишком быстро, и Милли поняла, что он пытается удержать ее и остальных в защитном сиянии огней. Однако ехать еще медленнее он не мог, иначе твари разобьют фары. А Милли со своими короткими ногами порядком отстала.

Ноэль обхватил ее за талию, оторвал от земли и побежал, стиснув зубы; когда они поравнялись с трактором, он ухватился за дверную раму, крикнул:

– Залазь!

Сама не зная как, Милли ухитрилась влезть в кабину. Фил, склонившийся над рулем, едва взглянул на нее, когда она плюхнулась на пассажирское сиденье. Она обернулась, ища Ноэля, но тот отпустил дверной косяк и исчез в толпе.

– Джонс! – заорала она. – Джонс!

Кто-то еще вскарабкался в кабину. Милли с надеждой обернулась, но это был Эрни Штазёлек с дробовиком в руках.

– Подвинься, – скомандовал он, и она безропотно повиновалась. Что-то садануло в лобовое стекло, и Эрни ответил выстрелом в темноту. Кто-то завыл от боли.

– Решил, что тебе не помешает помощь, – сказал Эрни Филу. Позади полыхнул огонь: бутылки с зажигательной смесью прикрывали отступление.

Фил не ответил; лишь бормотал что-то себе под нос, словно бы обращаясь к кому-то невидимому за окном. Милли вроде бы расслышала «Я займусь этим, Джуль», а потом он гаркнул «Держись!» и нажал на газ.

Трактор накренился и перевалил через дренажную канаву на краю Луговой рощи, зацепив отвалом ограду из колючей проволоки и выворотив ее из земли. Подскочив, он вырвался на дорогу. Милли испугалась, что он опрокинется, но трактор восстановил равновесие и помчался вперед, к перекрестку Вышней, Храмовой и Кузнечного. Не успей она схватить Эрни за ремень, его бы вышвырнуло из кабины.

Она слышала крики, видела испуганные лица бегущих и тощие белые силуэты, мчащиеся за трактором. Джош Пидкок споткнулся и упал; как только он очутился вне света, твари в кожаных плащах навалились на него. Эрни пальнул в них ракетой, но без толку. Джош и его крики затерялись в темноте.

Фил свернул на обочину, сделал круг и переключился на задний ход, направляя фары в поле. Чтобы выиграть время, хотя бы секунды.

С поля доносился шум. Крики и треск сдираемой кожи. Тех, кто, как Джош Пидкок, оказался недостаточно быстр или удачлив. Тех, кто отстал. Но некоторым удалось выжить. Правда, немногим. Неужели это все, кто остался? Милли показалось, что она видит Ноэля… а может, ей просто хотелось, чтобы это был он. Она не могла быть уверена.

– Церковь! – крикнул Фил. – Бегите в церковь!

Оставшиеся в живых побежали мимо трактора. Твари отпрянули от света фар, но в лобовое стекло угодил кирпич, забелив его паутиной трещин.

– Блядство, – буркнул Эрни, перезаряжая дробовик.

Теперь Милли ничего не оставалось, кроме как ждать, надеяться и молиться. Она коснулась крестика на шее, но слова не шли на ум. Трактор медленно двинулся задним ходом по Храмовой улице, прикрывая отступление выживших.

В пещере густо клубилась пыль. Шарлотта лежала, кашляя и задыхаясь, пытаясь протереть слезящиеся глаза, а Мэдлин со своего места ничего не могла разглядеть. Так что только Элли видела огромный козлиный глаз, сверкающий жутким золотом и глядящий сквозь пыль.

Сражаясь с ремешками и застежками, она каким-то образом смогла-таки снять рюкзак.

– Шарлотта. – Она схватила девушку за руку. – Шарлотта! – Та подняла голову, не переставая кашлять, посмотрела мимо Элли на стену пещеры, и у нее отвисла челюсть. Элли дернула ее за руку. – Шарлотта! – Девушка уставилась на нее, моргая. Элли указала на рюкзак. – Помоги. Быстрее.

Плясуны и остальные до сих пор были поглощены священнодействием. К тому же они слепы. Но стоит им услышать сквозь барабанный бой и содрогание земли хоть один звук, стоит Оку уловить угрозу и каким-то образом оповестить свою паству – ни у Элли, ни у Шарлотты не будет ни единого шанса.

У них оставались считаные секунды.

– В огонь! – крикнула Элли Шарлотте в ухо. Ухватившись за одну из лямок рюкзака, она наполовину оторвала его от земли. Шарлотта взялась за другую лямку, и они стали раскачивать его взад-вперед.

– По моей команде! – кричала Элли, вглядываясь в бесстрастное Око (видит ли оно их? Видит ли?). – Строго по моей команде!

Шарлотта дрожала, белая от пыли. Неужели Элли выглядит так же? Наверное. Два привидения в пещере, кишащей монстрами.

– Пли! – гаркнула Элли. И они отпустили рюкзак.

Милли увидела, как в лобовое стекло трактора врезался еще один кирпич. Теперь все впереди было как в тумане. Но это не имело значения, когда едешь задним ходом. Однако за лобовым стеклом яркий свет фар померк: одна из них была разбита. Фил вдавил педаль газа. Затем разбилась вторая фара, и остались только монстры и темнота. Эрни Штазёлек разрядил дробовик вхолостую и с проклятиями отшатнулся, когда мимо его головы пролетел булыжник.

– Приехали! Вылезай, живее!

Он вытащил из кабины Милли, затем Фила, который шатался, как зомби, уставившись в одну точку. Эрни втолкнул их в ворота, повернулся и метнул в трактор бутылку с зажигательной смесью. Она разлетелась о машину, и ту охватил огонь.

– Вперед! – крикнул Эрни.

Милли подхватила Фила под руку и потащила через церковный двор. Эрни шел следом, на ходу перезаряжая ружье, а позади них в черное небо взлетали вопли чудовищ, полные боли и ярости.

В церкви Милли рухнула на колени, задыхаясь, и услышала знакомый голос: Ноэль. Подняв глаза, она увидела его – взмокшего, черного, как трубочист, но живого. Он протянул руку, и Милли ползком бросилась к нему.

Между ним и столь же измученной Лорой Кэддик лежали Тара и малютка Джоэль; очевидно, остаток пути Ноэль и Лора практически несли их на руках. Но они добрались, они здесь. И это не могло не радовать.

В церкви не было больше ни дверей, ни окон, не было света, кроме фонариков у нескольких выживших да пары свечей с алтаря, которые сейчас кто-то лихорадочно пытался зажечь. От них не будет никакого толку.

Что-то маленькое и светлое влетело в церковь, и кто-то закричал, но это оказался всего лишь Рубен, волочивший за собой оборванный поводок. Он подбежал к Милли, и она крепко обняла их с Джонсом.

Эрни попятился в разбитый дверной проем, паля из дробовика, пока не кончились заряды. Он отступил в церковь, роясь в карманах в поисках новых. Но ничего не нашел.

Фил Робинсон сжался в комок и прижал колени к груди, бормоча что-то себе под нос и раскачиваясь взад-вперед. Тара Кэддик плакала, прижимая к себе малыша Джесс и что-то шепча ему. Малыш не плакал. Неужели умер? Наверное, оно и к лучшему: не попадет в когти тварей.

От усталости Милли трясло, в пересохшем горле бушевал пожар. Интересно, успеет ли она глотнуть вина для причастия, если оно, конечно, осталось? Забавно, какие вещи приходят в голову в последний час…

Вильнув несколько раз хвостом, Рубен метнулся к окнам, остановился в паре метров от них и залаял как бешеный. Лора с Ноэлем взялись за оружие, скорее по привычке; Эрни перевернул разряженный дробовик как дубинку, но тут же с криком выронил его – ствол раскалился. Эрни натянул рукава на ладони и снова поднял ружье.

В одну из пустых оконных рам забралась бледная паучья фигура. За ней еще одна, и еще. Что-то вползло в пустой дверной проем и застыло на корточках.

Все кончено, думала Милли. Все кончено.

А у нее нет ни дыхания, ни слов, чтобы помолиться.

Рюкзак полетел к алтарю. С мгновение казалось, что он упадет прямо в серебристый огонь, но рюкзак не долетел и приземлился на самом краю, грянувшись с оглушительным треском, который был слышен даже сквозь бой барабанов и гул земли.

Музыка оборвалась. Плясуны и Жрецы стали медленно оборачиваться на шум. Земля стонала и ревела, все окутывала пыль.

Разумеется, баллон покорежился от удара, но, если и случилась протечка, серебряное пламя не подожгло газ, хотя брезентовая ткань рюкзака уже чернела и расползалась.

– Пошли. – Элли подтолкнула Шарлотту. Девчонка ошалело посмотрела на нее. – Пошли! Бежим!

Плясуны поползли к краю алтаря. Жрецы в своих масках из дубленой кожи стояли безмолвно. А чернеющий рюкзак так и валялся возле огня.

Земля трещала и стонала. Элли услышала топот убегающей Шарлотты и медленно попятилась, держа «Итаку» на уровне бедра; взмокшие руки облепила пыль. Жми на спуск. Жми на проклятый спуск. Но выстрел привлечет тварей. Трусливая, предательская мыслишка: если не двигаться и не шуметь, они погонятся за Шарлоттой.

Жми на спуск, Элли. Но палец не двигался. Одна из тварей спрыгнула с алтаря и припустила по Шарлоттиным следам.

Давай. Давай.

Не могу. Это самоубийство. Надо. Не смею. Она досадливо хмыкнула, и это помогло: тварь замедлила свой ползучий бег и механическим движением повернула голову к Элли. Ту передернуло от этого зрелища, и наверное, именно поэтому палец на спусковом крючке пришел наконец в движение; во всяком случае, «Итака» дернулась в руках, глухо рявкнув, и огненный залп метнулся к рюкзаку.

Несмотря на обрезанный ствол, прицел оказался удачным; ракета угодила точно в рюкзак, и Элли ничком кинулась в пыль, приготовившись к взрыву. Но ни грохота, ни вспышки не последовало, а открыв глаза, Элли увидела, что клыкастое рыло чудовища тянется к ней.

Ее крик был защитной реакцией, рефлексом, который нельзя побороть, как нельзя остановить сердце, но в ту же секунду Элли поняла, что подписала себе приговор. Она отползала на спине по грязи, сражаясь с затвором дробовика, когда первая тварь бросилась к ней. Элли видела, как другие Плясуны спрыгивают с алтаря и бегут в ее сторону. А за ними навытяжку застыли Жрецы и взирало Око; Элли понятия не имела, видит ли оно ее, понимает ли, кто она такая.

Но затвор «Итаки» отошел наконец назад, и стреляная гильза выскочила из казенника. Элли передернула затвор, досылая новый патрон, и, как только страшные лапы потянулись к ней, ткнула ружьем в ненавистную морду и нажала на спуск. Дробовик рявкнул, толкнув отдачей. Сверкнула вспышка, полыхнул огонь, и тварь опрокинулась навзничь, молотя когтистыми лапами и вздымая пыльные вихри; Элли откатилась назад, чтобы избежать когтей. Сквозь пыль она увидела, как остальные Плясуны со страшной скоростью мчатся к ней.

Бежать или сражаться – итог один, но теперь она спокойна, паника отпустила. Элли передернула затвор, выстрелила в другую тварь, повернулась и снова выстрелила. Обе цели рухнули, корчась, извиваясь и крича от боли. Повсюду лежала пыль; Элли кашляла и задыхалась, натягивая шарф на рот и нос.

Серебристый свет пламени узкой полосой пробивался сквозь дымку раскрошенных костей. Если определить, где лежит рюкзак, возможно, в него удастся попасть очередным выстрелом. Но уже приближались другие Плясуны, а сколько в дробовике осталось зарядов? Сколько их изначально было? Шесть? Семь? Плюс один в патроннике?

Элли повернулась, чтобы бежать, уже зная, что не получится: что-то вцепилось ей в воротник пальто.

И тут баллон взорвался.

Вот и все, думала Милли, конец Барсоллу и ей заодно. Все ее надежды и чаяния погибнут здесь, вместе с человечеством и всем миром. Миллисента Эбигейл Эммануэль, вам каюк.

Их осталось человек двадцать, от силы тридцать. Вот Ноэль и Лора Кэддик; положив рядом с собой ружье, Лора обнимала Тару и малыша, беззвучно плача: ее слезы блестели в мерцании свечей. Рубен тоже притих; песик выгнул спину, припав на передние лапы, готовый кинуться на первого же неприятеля, который ворвется в церковь.

А вот Эми и Кевин Ли из китайского ресторана, которые приютили Ноэля в то первое ужасное нападение. Крис Брейлсфорд тоже здесь, но Вазончик с женой исчезли; Джона и Виктории Кеннард тоже нигде не видно. Если стариков не прибили снаряды, значит, твари схватили их при попытке бежать с Луговой рощи. Тут нужно было двигаться быстро, а проклятые выродки не щадили отставших.

Милли душили слезы; она слышала, как люди кричали, попав к тварям в лапы, как молили о помощи, а она ничем не могла помочь. Впрочем, как и остальные. Все, что они могли, это бежать дальше. Что еще она могла сделать? Да, им было страшно. Охренеть как страшно, само собой. Но, что еще хуже, у них не было выбора. Ни Милли, ни кто другой ничего не могли поделать. Никто. Ничего. Только бежать, оставляя несчастных позади – жить-то хочется, – и гнать мысли о тех, кому не смогли помочь.

Никаких следов семьи Куперов, как и мальчонки, которого они взяли на попечение. Милли надеялась, что они просто затерялись в толпе, но, оглядев церковь, поняла, что их действительно нет. Все, кто выжил на Колодезном тракте, сгинули, старания Элли пропали втуне.

Фил Робинсон находился здесь, но Милли практически не сомневалась, что лишь телом, но не душой. Он сидел молча, уставившись в одну точку; изредка улыбался, но как будто просто так, без повода.

А тем временем чудовища подбирались.

Ну вот и все. Против следующего нападения у них ни единого шанса. Их свет вот-вот погаснет, и тогда твари из-под холма соберут последний урожай кожи и плоти: шкуры, чтобы носить, и мясо, чтобы терзать его желтыми крысиными зубами.

Она видела, что они сделали с Мэдлин; слышала треск, будто обои срывали со стены, когда они сдирали кожу с мужчин, женщин и даже детей, как кожуру с апельсина, хотя эти звуки почти заглушались воплями. Милли пыталась представить себе их боль и не могла. Чего-то такого ожидаешь в Аду.

Такую кончину принял Святой Варфоломей, освежеванный заживо, но Милли сомневалась, что вынесет подобную муку. Она поняла, что тоже плачет, беззвучно, как Лора. Или пытается. Но тут у нее вырвался громкий, надрывный всхлип.

– Миль. – Ноэль притянул ее к себе. Она прижалась к нему, но внутри у нее зияла пустота, она была одинока. Отче, в руки Твои предаю дух мой![26]

Где Ты, Бог? Где Ты, Иисус? Где Ты, Господи? Теперь, когда вера ее пошатнулась, Милли как никогда нуждалась в ней. А что удивительного? Как раз в тот момент, когда вера грозит оказаться ложью или заблуждением, она нужнее всего.

Неизбежность страдания. Секунды или минуты Ада. Легко сказать, что все в жизни преходяще и мимолетно – мол, важно лишь то, что будет потом, – но при мысли об этих когтях, сдирающих со спины кожу, обо всех прочих истязаниях, что живописало услужливое воображение, трудно сохранять выдержку.

Поймет ли Господь, если она лишит себя жизни или попросит об этом Ноэля? У него дробовик и винтовка: одна пуля – и Живодерам она не достанется. Станет ли она после этого самоубийцей, а он – убийцей? Поплатятся ли они за это или Господь простит им?

Если она хочет спросить, то сейчас самое время.

– Я люблю тебя, – сказал Ноэль.

– Я тоже тебя люблю. – И это все упрощало. Такими и должны быть последние слова, сказанные любимому, не так ли? Уж точно не вопрос: «А теперь убьешь меня?»

Но боль, которую предстоит испытать…

Милли пыталась решиться, но не успела она спросить, как раздались крики.

В ушах у Элли звенело, она вся покрылась пылью.

Она открыла глаза. От пыли щипало в горле. На алтаре ревело пламя, но настоящее, обычное пламя. Серебристый огонь потух.

Плясуны лежали вповалку и слабо подергивались, объятые пламенем. Двое Жрецов рухнули; двое устоявших на ногах тоже пылали. Один повалился, как подрубленная деревянная башня; другой, шатаясь, сделал несколько шагов в сторону Элли и рухнул, окутавшись тучей пыли.

Fiat lux. Fiat, мать вашу, lux. По крайней мере, это положило конец Пляске. Другой вопрос, насколько вовремя, потому что Око осталось – огромное и золотистое, оно занимало всю стену пещеры.

Элли безуспешно пыталась представить себе размеры существа, которому оно принадлежало, и других существ, спящих в расщелине. «В глубинах Хаоса вижу их шевеление». Они способны менять и размер, и форму: сколько их под холмом?

Элли встала. Ноги дрожали. Око мерцало, но чудовищное кожистое веко вроде бы опускалось. Элли не смела в это поверить, но мало-помалу глаз закрывался; по-прежнему давясь прахом смолотых временем костей, Элли рассмеялась.

На этот раз Око, похоже, заметило ее присутствие. Оно сместилось совсем немного, но достаточно, чтобы Элли на мгновение ощутила его пристальный взор: крошечная частица времени, в течение которой она постигла его, а оно – ее. А потом веко опустилось, страшное золото погасло, и Око исчезло.

Элли рухнула на колени в пыль и повалилась бы в нее ничком, не схвати ее кто-то за руку. Кто-то что-то кричал в ухо. А потом грянул вопль, заглушивший все остальные звуки. Он звучал в отдалении, но состоял из бесчисленных голосов, ни один из которых не был человеческим, и, казалось, доносился отовсюду сразу. Это кричали твари: не в агонии, как при ожоге или попадании на свет, – то был вопль ужасной ярости и обманутых надежд. А кроме того, в нем, разумеется, звучала дикая жажда мести.

– Элли!

Этот крик перекрыл остальные, и Элли обернулась на него, пока ее подымали на ноги. На нее смотрело лицо – клоунская маска, выбеленная пылью, волосы торчат во все стороны, глаза красные. Зрелище показалось ей настолько чуждым, что она чуть не отшатнулась, но рот выкрикивал ее имя, и в слабом, еле слышном зове сквозил манчестерский акцент. Шарлотта. Шарлотта потянула ее за руку, и Элли заковыляла за ней. «Итаку» она потеряла, но сейчас это не имело значения. Элли закрыла глаза и позволила Шарлотте увлечь ее за собой, а бесчисленные вопли звенели и разносились эхом в ямах под миром.

На уступе над пещерой сознание Мэдлин Лоу перешло на другой уровень, и она увидела, как спящие под холмом сущности зашевелились, пробуждаясь. Но вдруг, наполовину проснувшись, они вновь начали погружаться во тьму. Обратно в Бездну, где останутся недвижимы.

Она ожидала, что тут и придет конец – ее труд завершен, цель достигнута; но боль и тошнота утихали, отступая, подобно отливу, и силы снова вливались в нее. Последнее одухотворение. Прикосновение Благодати: ты молодец, добрый и верный служитель. А может, это был дар – сила и ясность ума, чтобы спасти остальных.

Как и многие другие добрые и верные служители, Мэдлин подозревала, что ее удел – направлять других к спасению, которое ей не светит. Ничего страшного. Это она – ха-ха! – переживет. Она устала; она исполнила свой долг и была довольна. Осталось сделать совсем немного.

Она надела рюкзак. Ужасная тяжесть обрушилась на искалеченную спину, но боли не было, только ясность. Внизу загремели кости и камни – Элли и Шарлотта, обе покрытые пылью, карабкались по склону.

– Пойдемте, – сказала Мэдлин. Вопли эхом разносились по туннелям: твари бесновались от боли и ярости. – У нас мало времени, чтобы выбраться.

Элли посмотрела на нее красными, измученными глазами. Что она видела? Что узнала? Мэдлин хотелось поговорить с ней, по возможности успокоить, но на это не было времени.

– Пойдемте, – повторила она и повела их обратно через туннели.

Казалось, обратный путь занял намного меньше времени, но Элли, до сих пор пошатывающаяся, оцепеневшая, потрясенная увиденным в пещере, едва сознавала это. Словно в тумане мчалась она по широкому туннелю; ковыляла по каменному мосту над пропастью, глядя в черноту, куда погрузились бледные силуэты, мельком увиденные ею раньше. А потом пробиралась по бесконечным, еще более узким туннелям под холмом.

А затем размытый калейдоскоп впечатлений рассеялся сам собой, превратившись в подобие времени и реальности, некогда ей знакомых. Они с Шарлоттой и Мэдлин находились в куполообразной пещере, где зияли ямы, набитые разделанным мясом, а пол был устлан костями и усыпан солью. Твари по-прежнему неподвижно торчали в своих нишах, закутанные в плащи из рваной кожи, но теперь их головы запрокинулись, тупые морды скалились, исторгая горестный вой. Звук был ужасный; Элли зажала уши и слегка удивилась, что из них не струится кровь. Взгляд ее упал на маленькую знакомую фигурку, которая сидела в другом конце зала, привалившись к стене и раскинув ноги, а темные волосы крысиными хвостиками свисали ей на лицо.

Элли вырвала руку из пальцев Шарлотты и упала на колени подле Джесс Харпер. Шарлотта попыталась ее поднять.

– Элли, Элли!

– Секунду. – Элли просунула руки под Джесс, напряглась и приподняла ее. До нее вдруг дошло, что девочка застыла в той же судорожной позе, что и Тони, когда его нашли замерзшим в роще.

– Элли, она…

– Я знаю. – Протиснувшись мимо Шарлотты, она поспешила вслед за Мэдлин. – Обещание есть обещание.

Шарлотта не стала спрашивать, кому и что обещала Элли: времени не было, а впереди Мэдлин перешла на бег. Элли припустила за ней между рядами ниш, в которых бледные, оборванные сновидцы кричали в ярости и страдании, обманутые в час своего величайшего триумфа, но будто не замечали, что происходит у них под носом.

А потом она оглянулась и увидела, как первый из них зашевелился. Медленно, неуклюже, как старый заржавленный механизм, лишенный жуткой скорости и грации, присущей другим Живодерам. Но его длинные конечности разгибались, кожаный плащ трепетал вокруг тела, а голова рывками поворачивалась к Элли; при этом существо исторгало все тот же ужасный вой.

– Вот черт, – долетел до нее голос Шарлотты; она тоже остановилась, чтобы потянуть Элли за собой, и оглянулась. Еще несколько тварей зашевелились, выбираясь в зал.

– Давай быстрее! – крикнула девушка Элли в ухо, разрушив наваждение, и они побежали.

Элли следовала за Мэдлин. Вой тварей стал громче; она оглянулась, но увидела только Шарлотту с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Шарлотта опять оглянулась, развернулась и подняла дробовик.

Одно из чудовищ мчалось к ним по туннелю. Оно, только что пробужденное, еще двигалось скованно, рывками, иначе давно бы настигло их. Шарлотта пристроила приклад к плечу и выстрелила. Вспышка озарила безглазую морду и острые зубы Живодера, а потом тварь опрокинулась навзничь и завопила еще громче. Огонь распространялся; в считаные мгновения плащ и длинные машущие конечности охватило пламя. Но уже мчались на подмогу остальные, вздрагивая и отшатываясь от яркого света.

Шарлотта выстрелила еще раз, потом еще – и стала перезаряжать. Элли выкрикнула ее имя, но девушка помотала головой, подняла дробовик и опять выстрелила. Воздух наполнился едким зловонным дымом. Шарлотта попыталась еще раз перезарядить ружье, но патронов не осталось; отшвырнув дробовик, она заорала:

– Бежим!

Элли увидела, что туннель превратился в хаос из пылающих, бьющихся конечностей: раненые твари продолжали прибывать, напирая друг на друга, и образовали горящую баррикаду, сдерживающую остальных.

– Элли, мать твою, шевелись! – рявкнула Шарлотта, толкнув ее. Элли споткнулась, чуть не уронив Джесс, но устояла на ногах и подчинилась. Мэдлин терпеливо ждала, держась за стену туннеля; теперь она повернулась и снова бросилась бежать. Элли и Шарлотта следовали за ней.

Больше не было смысла оглядываться на тварей; Элли не сводила глаз с Мэдлин и старалась не вспоминать о том, что они провалились в заваленную шахту из обрушившегося туннеля, а значит, теперь, возвращаясь по своим следам, в итоге упрутся в тупик.

Но они свернули налево, направо, потом опять налево, зигзагами, и туннель пошел в гору, причем довольно круто. Уклон становился все сильнее, замедляя продвижение, а со всех сторон по-прежнему звенели вопли.

Элли скорее почувствовала, чем увидела, что впереди что-то изменилось. Миг спустя туннель окончился, и они спотыкаясь припустили по усыпанному костями полу к знакомому желто-белому холму. Луч Шарлоттиного фонарика осветил груду костей и дыру над ней, выхватив из темноты свисающую веревку.

Мэдлин остановилась, изнемогая от усталости; Элли вытащила у нее из-за пояса ракетницу и, сунув себе за пояс, опустилась на колени, чтобы обвязать веревку вокруг талии Джесс.

– Элли, какого хрена! – заверещала Шарлотта.

– Я вытащу ее, – просипела Элли.

– Бога ради, Элли, послушай! Они приближаются!

Элли подняла голову и прислушалась, продолжая возиться с узлами. Вопли становились все громче, особенно громким эхом отдаваясь в туннеле, откуда они только что выбрались. Видать, ублюдки пробились-таки через останки своих товарищей. Даже если их движения по-прежнему замедленны, они будут здесь с минуты на минуту.

– Все, – сказала Элли. Веревка надежно обхватывала талию Джесс. – Я обещала ей. Ладно. Давайте…

Но тут затрещали-забряцали кости, и на нее пала тень. Элли обернулась, нашаривая ракетницу, но ее пальцы были слишком толстыми, слишком неуклюжими. Получив в лицо прикладом, она отлетела назад, потеряла равновесие и рухнула на груду костей; неподвижное тело Джесс покачивалось у нее над головой.

Ухмыляясь кровавым ртом, Лиз Харпер подняла дробовик и дослала патрон в патронник. Половина ее лица превратилась в красно-черное месиво, уцелевший глаз дико сверкал.

– Не уйдешь теперь, сучара, – сказала она.

Лежа на полу шахты с переломанными костями, пока Их когти терзали ее одежду и кожу, Лиз чуть не сошла с ума от отчаяния. Служить так преданно, столь многим пожертвовать – и закончить вот так, освежеванной и покромсанной на солонину! Она бы завыла от ярости, да сил не было.

А потом боль неожиданно отступила, и когти больше не касались ее кожи. Она чувствовала, как Они отступают в темноту, оставляя ее одну.

Почти одну, но не совсем. С ней было что-то еще: Присутствие. Голос.

Это было неразборчивое бормотание, но Лиз нутром чувствовала его вибрацию. Ей не требовалось понимать слова: их значение переполняло ее. А потом к ней вернулась подвижность. Ее кости больше не были сломаны. Фонарик разбился, но и без него, пошарив в темноте минуту-другую, она отыскала дробовик.

Голос и сейчас пребывал с ней: Их голос, а может быть, Их владык – какая к черту разница. Главное, он указал ей путь, и Лиз пошла, спотыкаясь, бродить по туннелям. В темноте, шелестя одеяниями из человеческой кожи, сновали твари, но они беспрепятственно пропускали ее.

Наконец узкие стены расступились, а под ногами захрустели кости. Стены сочились слабым светом, и Лиз поняла, что находится в пещере под Пустотами, увидела свисающую веревку, пирамиду из раздробленных костей.

Она остановилась, присев на корточки перед огромной нарисованной фигурой на стене, и заползла за костяную пирамиду. Свечение потухло, и Лиз стала ждать возвращения Элли Читэм и остальных, если им вообще суждено вернуться…

А теперь они вернулись. До чего жалкое сборище! Мэдлин Лоу, бесполезная Христова прислужница, осунувшаяся, измученная, краше в гроб кладут. Шарлотта Фаму-Как-Там-Дальше, избалованная паршивка, никчемная глупая телка; Лиз не удостоила ее вниманием. Нет, плевать на них с высокой колокольни: Лиз слышала, как Они несутся по туннелю, вопя от голода и ярости. Они покончат с прислужницей и паршивкой. Нет, ей было дело только до Элли-паскуды-Читэм, стонавшей у подножия костяной пирамиды, и болтавшейся на веревке Иуды Джесс.

Стало быть, подохла-таки, сучонка. Славно. Лиз сожалела только о том, что не утопила бесполезную шалаву еще при рождении. Сколько горя удалось бы избежать! Кабы не Иуда Джесс, ее мальчики до сих пор были бы живы.

Элли, видать, решила вынести девку на поверхность, но Джесс принадлежит Тирсову долу и Пустотам. Она принадлежит Им. И пусть Их обвели вокруг пальца, тут Они своего не упустят.

А еще Они получат кровь той, кто Их облапошил: Элли-долбаной-прошмандовки-Читэм, которая, ошеломленная и безоружная, лежит у ее ног без надежды на спасение.

Лиз прицелилась, и ее палец на спусковом крючке напрягся.

Элли лежала, ошеломленная и завороженная, ожидая своей участи.

Лиз Харпер едва походила на человека. Ее разодранные и окровавленные лохмотья напоминали старую кожу, которую она вот-вот сбросит, а лицо, обгоревшее до костей, как будто уже наполовину прошло через этот процесс. В уцелевшем злобном глазу не было ни милости, ни разума – только ненависть, остервенелая жажда мести. А потом Лиз нажала на спуск…

Размытое пятно с криком взлетело на костяной холм и обрушилось на нее. Взвизгнув, Лиз рухнула навзничь; дробовик рявкнул, и обе фигуры исчезли за холмом из костей.

Шарлотта, поняла Элли. Это она кинулась на Лиз. Поднявшись на ноги, Элли заковыляла вокруг кучи, нашаривая ракетницу.

Но она не понадобилась. Обойдя костяной холм, Элли обнаружила, что лишь одна из фигур движется, а вторая лежит безмолвно и неподвижно. Шарлотта визжала и выкрикивала проклятия, а ее кулаки взлетали и опускались, взлетали и опускались, колошматя Лиз по лицу, по груди, по горлу. Лицо Лиз было залито кровью; второго глаза она тоже лишилась.

Элли оттащила Шарлотту. На пол брякнулся окровавленный нож с рукояткой из старой ружейной гильзы, какие мастерил Тони Харпер. Возможно, тот самый нож, которым Джесс защищалась от Пола.

Лиз перханула кровью. Ее разорванные губы зашевелились. Кровь струилась из носа и сквозь выбитые зубы.

– Тони, – просипела она (во всяком случае, Элли так показалось), потом содрогнулась и затихла.

Теперь Элли слышала лишь отчаянные стоны истерзанной земли внизу, плач тех, кто населял ее, и яростные вопли преследователей.

Элли помогла Шарлотте встать, и они спотыкаясь побрели к Мэдлин Лоу.

Мэдлин моргнула, выплыв из тьмы, в которую погружалась. Разве ее задача еще не выполнена? Она вывела их обратно, что еще от нее нужно?

– Мэдлин! – услышала она крик Элли. – Мэд! Давай рюкзак, быстрее!

Мэдлин сняла рюкзак и опустила на пол. Элли подтащила его к промежутку между двумя расчищенными проходами. Мэдлин услышала слабое шипение, резко запахло газом.

– Убирайтесь отсюда, обе, – скомандовала она.

Элли покачала головой.

– Пойдешь ты. Только вытащите заодно и Джесс.

– Что? – Шарлотта вылупилась на нее. Мэдлин заметила, что лицо и руки девушки забрызганы кровью. – Элли, не дури.

Пока они не смотрели, Мэдлин подобрала с пола увесистую толстую кость, возможно, лошадиную или коровью.

– Наверху еще не рассвело. Они за вами погонятся. А так наверняка. – Элли вытащила ракетницу. – У нас остался один выстрел. Ты только вытащи Мэд и…

Спорить не было времени, оставалось единственное решение. Мэдлин огрела подругу костью по голове, и Элли рухнула как подкошенная.

Мэдлин подобрала ракетницу.

– Вытащи ее, – сказала она Шарлотте. – И Джесс тоже.

– Мэдлин…

– Давай, мать твою. И скажи ей, чтобы позаботилась о Рубене.

– Позаботилась о…

Мэдлин улыбнулась.

– Она поймет.

Стая преследователей завизжала так, что можно было оглохнуть. Шарлотта открыла рот, чтобы возразить, но тут же опять закрыла. Она ненадолго сжала плечо Мэдлин, затем подбежала к Элли и обвязалась вместе с ней запасным мотком веревки.

Мэдлин направилась ко входу в туннель. Запах газа стал сильнее, от него кружилась голова и тошнило. Она взвела курок ракетницы. Еще немного, еще чуть-чуть.

Забряцали кости. Мэдлин оглянулась и увидела, как Шарлотта и Элли исчезают в дыре в потолке. Тело Джесс, лежавшее на куче костей, дернулось: так вот откуда этот звук. Затем Джесс зашевелилась и стала рывками подниматься наверх.

Мэдлин попятилась от проходов.

Она подпустит тварей поближе. Самый верный способ – завалить как можно больше за один раз. Газ будет просачиваться вниз по туннелям. Оставалось надеяться, что взрыв вызовет обвал и запечатает чудовищ хотя бы до рассвета. Когда Пляска прекращена, а Спящие погружаются обратно в Бездну, остальное уже неважно.

Твари были уже здесь: бледные силуэты сгорбились в устьях туннелей, выжидая. Возможно, их отпугивал запах. Они почуяли неладное, но не могли понять, что это.

Мэдлин подумала о Шоне и Закаляке, о Рубене, который по крайней мере остался жив и обретет новый дом, и улыбнулась. Nunc dimittis, подумала она: ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром.[27]

– Fiat, мать вашу, lux, падлы, – проговорила Мэдлин, и они хлынули вперед. Она подняла ракетницу и выстрелила.

Сверкнула багряная вспышка и разлилась вокруг оранжево-голубой волной. А потом остались лишь ослепительно-белый свет и поцелуй сияющей боли, за которым последовал раскат грома, унесший Мэдлин Лоу куда-то далеко-далеко, за пределы досягаемости.

Это была самая длинная и странная ночь на памяти Милли.

Когда безутешные вопли тварей – похожие на крики агонии, хотя их никто не трогал – наконец стихли, те, что цеплялись за оконные рамы, обмякли, повиснув на своих цепких конечностях. Остальные неподвижно сидели на корточках среди надгробий.

Она ждала нападения, но чудовища не шевелились; позже вдалеке ухнул мощный взрыв, от которого церковь вздрогнула, словно под ней что-то заворочалось и просело. Потом все снова затихло, и по мере того, как тянулась ночь, Милли испытала сперва надежду, а потом и уверенность, что нападения уже не будет.

Всю ночь твари не двигались и не издавали ни звука. Но все равно приходилось тяжко: мороз лютовал, а их немногочисленные фонари были жалкой защитой от темноты. Временами уверенность Милли в том, что они в безопасности, колебалась, а по рыданиям и вздохам вокруг она поняла, что у некоторых ее и вовсе нет. Но твари не двигались.

Когда в церкви начало светлеть, Милли не поверила своим глазам; должно быть, они отвыкли от света. Но вскоре она смогла разглядеть церковный двор более отчетливо, пейзаж начал вырисовываться в серебристо-сером свете, а чудовища по-прежнему не двигались и не издавали ни звука, даже когда с их тел заструился пар.

Разгоралась заря, солнце поднималось все выше, и мертвенный смрад заполнил церковь. Теперь пар валил клубами, кожа тварей сморщивалась, обвисала и отваливалась. Страшнее всего было безропотное молчание, с каким они принимали свою смерть от солнца. В конце концов Милли отвернулась. Один запах чего стоил! Рубен, поскуливая, отполз подальше и спрятался у нее за спиной.

Уткнувшись головой в грудь Ноэля, Милли подумала, не вздремнуть ли хотя бы минутку-другую. Запах постепенно улетучился; когда она подняла глаза, в разбитые окна церкви сияло солнце, и в его лучах таяли последние пряди дыма. За дверью лежали разбросанные кости, которые трескались и крошились у нее на глазах, а на траве пузырились лужи. Вскоре пар, вонь и кости исчезли, оставив на земле лишь белесую накипь.

Ноэль помог Милли встать. Она медленно подошла к двери и вышла на крыльцо. Зимний воздух был свеж, ясен и чист. Под ногами прохрустели останки тварей, а потом она очутилась на траве. За нею, волоча ноги, вышли остальные и остановились в свете дня, который не чаяли уже встретить.

Ночь в Курганном лесу выдалась долгой.

Оттащив Элли подальше от Пустот, Шарлотта вернулась за телом Джесс; раз уж Элли приложила столько усилий, чтобы вытащить бедняжку на поверхность, девушка не могла поступить иначе. Она едва успела проскочить через брешь в насыпи, как ударил взрыв, едва не сбивший ее с ног, из воронки позади нее хлынуло пламя, а земля задрожала и обвалилась.

Шарлотта перетащила Элли под сень деревьев. Не слишком далеко – лес был настоящим лабиринтом, а Джесс больше не укажет им путь. И кто знает, сколько еще чудовищ могут рыскать в лесной тьме… Джесс она тоже перетащила. Могла бы и оставить – они находились в стороне от туннелей, а мертвецы тварей не интересуют, – но это казалось неправильным.

Она боялась, что они замерзнут, но ей удалось разбить лагерь среди деревьев и развести костерок. Не очень большой, но он помог им пережить ночь.

В первую очередь Шарлотта беспокоилась из-за того, что Элли получила по голове; раз уж она вырубилась от удара, последствия могут быть довольно скверными. Обошлось вроде без сотрясения, но Шарлотта сомневалась, можно ли позволить Элли засыпать. Когда она растолкала подругу в третий раз, та любезно осведомилась, не желает ли барышня получить подсрачника.

Что ж, Элли Читэм как никто заслужила отдых. Они прижались друг к дружке, чтобы согреться; Элли крепко, как куклу, обняла тело Джесс. Она твердо решила не отпускать ее до тех пор, пока Джесс не окажется вдали от Тирсова дола.

Наконец наступило утро. Костер потух; солнечный свет струился сквозь ветви деревьев, и щебетали птицы, не улетевшие зимовать на юг. Все тело у Шарлотты мучительно затекло, а от одежды разило гарью, но это ерунда. Ей предстоит смириться с гораздо худшим. Для начала – со смертью родителей. И Дэйва тоже (хотя в глубине души она всегда понимала, чего он стоит), и много с чем еще, что пришлось ей вытерпеть от чудовищ, в том числе и в человеческом обличье. Но жизнь продолжается.

Жаль только, что не для Джесс Харпер. Бедная девочка лежала на сгибе руки Элли, прижавшись к ней. Что, если подумать, было довольно странно: разве ей не полагалось закоченеть? Повинуясь порыву, Шарлотта смахнула волосы с лица Джесс. Бледного, с кровью, запекшейся на губах…

Ее губы.

Шарлотта заморгала, наклонилась. Нет. Не может быть…

Склонившись ближе и приглядевшись, она увидела, как с губ Джесс сорвался завиток пара.

– Черт, – проговорила Шарлотта. – Не может быть.

Элли зашевелилась.

– Чего?

– Нужно скорей найти Милли, – выпалила Шарлотта.

– Что случилось?

– Джесс. По-моему, она дышит.

Элли вытаращила глаза.

– Не может она дышать.

– Знаю, но… посмотрите сами.

Учитывая, в каком состоянии была грудь Джесс, никто из них не хотел проверять сердцебиение, однако Шарлотта нащупала пульс у нее на горле: слабый, медленный, но он был. Элли подхватила Джесс на руки, и они тронулись в путь.

Из трубы на Курганном подворье не шел дым, но если бы и шел, то скорее бы Ад замерз, чем Элли вернулась бы туда, даже если, как говорила Джесс, Дом Харпер не так уж плох. Худших из Харперов, как и многих тварей, больше не было. Лиз, Кира, Пол, Фрэнк – никого не осталось. Но у Джесс еще есть шанс, надо лишь найти Милли, вот только найдут ли они в Барсолле хоть кого-то живого?

Миновав Тирсов дол, Элли с Шарлоттой поднялись по тропинке на Верхотуру. Как только они добрались до вершины, зазвонили колокола собора Святого Алкмунда.

Увидев разоренную Луговую рощу, Элли с Шарлоттой остолбенели, решив, что жестоко обманулись и никого не осталось в живых. Но колокольный звон не смолкал, и они пошли дальше: вверх по Вышней улице и вниз по Храмовой (Шарлотта решительно смотрела перед собой, когда они проходили мимо дома Чэпплов), к церкви и небольшой толпе у входа.

– Милли? – позвала Элли, протискиваясь сквозь ворота на погост.

– Эль! – Подбежавшая Милли горячо обняла ее, потом откашлялась и отступила назад. – Рада видеть тебя, детка!

– Взаимно. Примешь пациентку?

Эрни Штазёлек развел на церковном дворе несколько костерков – Шарлотта сомневалась, что Мэдлин была бы против, – и вокруг них кучковались выжившие. Никто пока не обращался к ним с расспросами; никому не хотелось слушать, что произошло под холмом. Возможно, боялись услышать, что ничего не кончено, – тогда впереди еще одна адская ночь.

Возможно, так оно и есть. Там, внизу, еще хватало тварей; раз уж их Пляску прервали, они могут жаждать мести. Но почему-то Шарлотта этого не боялась. Милли рассказала им, что случилось с тварями возле церкви. Как они просто сдались, позволив солнцу их истребить. Это звучало как конец.

Они с Элли присоединились к Эрни Штазёлеку, который развел собственный маленький костерок, разделили несколько оставшихся сигарет и выкурили одну за другой. Шарлотта обвела взглядом церковный двор, посмотрела на других выживших. Знакомые и незнакомые лица. Некоторых не хватало, например Джули Робинсон. Или Кейт Бек. Шарлотте нравилась эта девушка, хотя она так толком и не узнала ее. Мэдлин тоже больше нет. Слишком тяжелая утрата, чтобы думать о ней сейчас, даже несмотря на собственные потери.

Подошла Тара Кэддик, держа в одной руке малютку Джоэля, а другой поддерживая мать.

– Эй, – сказала Лора.

Эрни выдавил улыбку и сказал:

– «Эй» зовут лошадей.

– Как малышка поживает? – спросила Лора, кивнув на церковь.

Шарлотта поняла, что она говорит о Джесс.

– Милли делает все возможное, но… – Она не договорила. Казалось немыслимым, что Джесс вообще не погибла на месте, не говоря уже о хоть каких-то шансах выжить. Опять же, Милли терапевт, а не хирург, и средств в ее распоряжении очень мало.

– Что там внизу случилось?

Элли хотела рассказать, но не смогла. Шарлотта вкратце поведала Кэддикам всю историю, включая то, что случилось с Джесс.

– Господи. – Отведя глаза, Лора шмыгнула носом. – Крепкая малявка, да?

– Да.

– И Мэдлин, – добавила Лора. – Она была славной. Я скучаю по ней.

– Мы все скучаем, – сказала Элли.

Милли вышла из церкви, вытирая руки тряпкой. Элли сделала глубокий вдох, приготовившись к худшему.

– Ну как она?

– Как огурчик.

– Что-о? – вскричала Шарлотта. Милли пожала плечами.

Элли покачала головой.

– Лиз с двенадцатого калибра ей в грудь шарахнула. Картечью.

– Ну что я могу сказать, детка? Видимо, патрон оказался бракованный. Или порох говно. Дробины пробили кожу, и она потеряла много крови. Может, пара ребер сломана. А так ничего.

– Но она кашляла кровью.

– Прокусила щеку. Головой стукнулась, у нее там охуенная шишка, потеряла сознание, но признаков сотрясения не вижу. Никаких серьезных повреждений.

– Но она не дышала, – проговорила Элли. – Я в этом уверена. И… Миль, я видела ее грудь…

– Видимо, обман зрения. А что касается остального – ну просто дышала неглубоко. А холод мог замедлить обмен веществ… – Милли осеклась, осознав, что натягивает сову на глобус. – Слушайте, вы бы предпочли, чтобы она умерла?

– Нет, – сказала Лора Кэддик.

– С хера ли! – возмутилась Тара. Мать бросила на нее строгий взгляд, а потом обе расхохотались.

– Ну а ты? – спросила Милли.

– Нет, конечно, – ответила Элли.

– Ну и ладушки. Главное, что с ней все в порядке. – Милли усмехнулась. – А может, это чудо, а? Время года подходящее.

– Ой все, – простонала Элли.

Проснувшись, Джесс решила, что ее похоронили. Кругом были темнота и каменная твердь: она умерла и лежала под землей.

Она вскрикнула; чья-то рука сжала ее плечо.

– Все хорошо, милая, – сказала Милли.

– Как?.. Я?.. Что?.. – Она вспомнила Пустоты, туннель, маманю, вспышку из дробовика и мощный удар, словно какой-то великан залепил ей в грудь кулаком. Как ребра треснули, будто хлебные палочки. Запах крови и медную горечь во рту, выстрел из ракетницы в оскаленную маманину рожу. И как она не могла дышать.

Грудь до сих пор болела, особенно при глубоких вдохах, но дышать она могла. Ошеломленно моргая, девочка посмотрела на Милли.

– Я умерла. Думала, что умерла.

– Ты была на волоске, – произнес еще кто-то. – Ну, судя по тому, что я слышала.

Джесс посмотрела направо и увидела, что на полу рядом с ней сидит Лора Кэддик, а рядом с ней – Тара с малюткой Джоэлем на руках. Джесс учуяла запах воска. Потолок был высокий и сводчатый. Зияли выбитые арочные окна.

– Где?..

– В церкви, – сказала Тара. – Пристанище последней надежды.

– Сесть хочешь? – спросила Милли.

Джесс кивнула; Милли и Тара помогли ей.

– Хочешь взять его? – Тара протянула ей малыша.

– Ну привет, – прошептала Джесс. Джоэль посмотрел на нее и радостно загукал, растянув в улыбке беззубый ротик; ей захотелось разреветься. Затем она увидела еще кое-кого.

– Привет, – сказала Элли Читэм. Рядом с ней сидел маленький серый песик. У него были теплые, ласковые глаза, совсем не такие, как у собак Дома.

– Привет.

– Рада, что с тобой все в порядке.

– Говори за себя. – Джесс выдавила слабый смешок, но он быстро угас. Шутки о жизни и смерти сейчас неуместны.

Бестолочь Джесс. Бестолочь.

– Нам нужно поговорить, – сказала Элли.

Что-то сжалось у Джесс внутри. Ну что еще?

– Мы полагаем, что все закончилось, – проговорила Элли. – Точно станет ясно не раньше ночи. Но Пляску мы остановили, а Мэдлин… – На мгновение она замолчала. – Мэдлин завалила пещеру, ту, в Пустотах. Перекрыла им путь наружу.

Разумеется, все понимали, что ничто не мешает Им найти другой путь, но Джесс промолчала.

– Мэдлин? – проговорила она. – Викарий? Она?..

Элли кивнула и погладила песика.

– Мне очень жаль. – Джесс сжалась в комок. Еще одна жертва, и все по ее вине – разве не так они подумают теперь, когда все закончилось и Джесс им больше не нужна? Она снова Харпер, изгой, которого нужно гнать взашей.

– Это была ее воля. Она… – Элли умолкла и покачала головой. – А, неважно. Если повезет, все закончится. Но они все еще там. Поэтому нам понадобятся люди, которые будут следить за ними.

– Ой. – Глаза Джесс защипало, щемящая тяжесть внутри усилилась, грозя снова повалить ее на пол. Ну вот, началось. Марш в свою конуру, харперовское отребье, где тебе и место. После всего, что случилось, они гонят ее обратно на Курганное подворье (при условии, что Дом вообще пустит ее на порог), чтобы разгребать дерьмо за них. Следить, не вернутся ли Они, и первой встать у Них на пути, первой принять смерть. Печаль и обида сменились гневом, кулаки сами собой сжались. Теперь она понимала маманю, ее горечь и озлобление на окружающий мир. Провались они все пропадом, есть только мы, даже если эти «мы» – Кира и Пол. Мы хотя бы держимся вместе. Хотя бы друг за друга стоим горой. Неужели им нужно, чтобы она стала как маманя?

– Нет, – сказала Элли, – речь не о тебе.

У нее что, все на лице написано? Впрочем, Джесс никогда не умела ничего скрывать.

– Эрни вызвался жить на Курганном подворье, – сообщила Элли. – Помогать с хозяйством. И Шарлотта тоже.

– Шарлотта Фамуйива будет вкалывать на ферме? – рассмеялась Милли. – Ну вот, Эль, а ты в чудеса не веришь.

– Я все слышала, – отозвался знакомый голос. Ухмыльнувшись, Милли послала в ту сторону воздушный поцелуй.

– Возможно, еще кто-нибудь, – сказала Элли. – Ты не обязана жить там дальше, милая. Но… остается Дом.

Джесс ждала.

– Мы не можем просто взять и подселить к нему незнакомцев, – продолжала Элли. – Поэтому…

– Вы хотите, чтобы я туда вернулась?

– Просто чтобы поговорить с ним. Объяснить, как теперь обстоят дела. Это по-прежнему его дом. Никто его на улицу не выгоняет. Это все, что нам от тебя нужно. Помоги… уладить дело. Договориться.

– А что потом?

А тебя, Джесс Харпер, на помойку. Никому ты здесь на хер не уперлась, так что проваливай к такой-то матери…

– Бог знает, где кто будет жить после всего этого и что там от деревни осталось, но… – Лора Кэддик посмотрела на Тару, потом на Джесс. – Мы тут потолковали, и… в общем, если хочешь, когда у нас снова будет дом, можешь жить у нас.

– Что, типа как прислуга?

– Ничего подобного! – возмутилась Тара. – Как член семьи. И Джоэль, само собой.

«Само собой». Это прозвучало так просто и естественно, что в голове не укладывалось; Джесс хотела что-то ответить и не осмеливалась, потому что не могло это быть правдой. Они не могли предлагать это всерьез. Дом. Пристанище. Не могли они предложить именно то, чего она так отчаянно желала. Они ведь даже не знают ее!

– Ты заслуживаешь лучшей доли, – сказала Лора. – Вот мы и решили, что самое время восстановить справедливость. Так что, если ты действительно этого хочешь, милости просим.

Они говорили всерьез. Джесс снова попыталась заговорить, но смогла лишь разреветься. Однако это были совсем другие слезы, нежели раньше.

Позже, когда Милли уже не могла найти себе занятие, она присела на надгробный камень у потухшего костра и закрыла глаза, радуясь, что ее хоть на мгновение оставили в покое.

– Вот, держи, любимая.

Она подняла голову и нахмурилась, но это был всего лишь Ноэль, протягивающий пачку “Craven ‘A’”, все еще в обертке.

– В рот мне ноги, Джонс, где ты их взял?

– У меня свои методы. – Ноэль обнял ее за плечи.

– Ладно, международный человек-загадка. Небось сам хочешь одну?

– Не откажусь.

Ноэль зажег сигареты, и Милли положила голову ему на плечо, глядя в небо.

– Знаешь что? – сказал он. – Кто-то нашел исправное радио.

Милли села.

– И?

– Там есть люди. Мы слышим их, хотя не можем разобрать, что они говорят. Надеюсь, рано или поздно к нам пожалуют гости. Бог знает, как мы им все это объясним.

– Может, и не придется ничего объяснять, – заметила Милли. – Насколько нам известно, такое происходило не только в Барсолле.

– Новый мир богов и монстров, – промолвил Ноэль, и это прозвучало как цитата откуда-то, хотя Милли понятия не имела, откуда именно.[28] – В таком мире будет очень страшно жить, не находишь?

Наш порочный мир всегда был таким, подумала Милли, но промолчала.

– Если бы это произошло только здесь, – сказал Ноэль. – Ведь такое уже случалось, не так ли? Или что-то подобное. И это замалчивалось.

– Думаешь, правильно?

– Честно говоря, не знаю, милая.

– Я тоже.

Милли крепче прижалась к нему.

В тот же день, когда рдеющее солнце уже клонилось к закату, Джесс, Эрни и Шарлотта поднялись по горной дороге, а потом спустились с Верхотуры к Курганному подворью. Тара опять присматривала за Джоэлем; Джесс займется им, когда вернется.

Грудь у нее до сих пор болела, но и только. Синяки и пара треснувших ребер, так сказала доктор Эммануэль. Джесс прекрасно знала, как и Элли с Шарлоттой, что изначально все было гораздо хуже. Никто не высказывался об этом вслух. Но все всё понимали.

Эрни хромал, опираясь на палку. Они перебрались через стену и пересекли заснеженные поля, все еще отмеченные следами Джесс и Шарлотты. Однако на этот раз вместо того, чтобы направиться в Курганный лес, они свернули к фермерскому дому. Сейчас у них не было никакого оружия. Это могло быть правильным решением, а могло и не быть, когда они столкнутся с Домом.

Из трубы в блеклое небо тянулся дымок. Когда они дошли до заднего двора, дверь распахнулась.

Эрни Штазёлек выдохнул сквозь зубы.

– Спокойно, – прошептала Шарлотта.

Джесс подняла руку и вышла вперед.

Дом вышел во двор, собаки стелились у его ног, а в руках он держал дробовик.

Джесс стояла, глядя на него.

Дом перевел взгляд с нее на остальных и обратно. Он смотрел на сестру не меньше минуты, а Джесс смотрела на него. А потом наконец Дом переломил стволы, улыбнулся робко и помахал рукой.

Элли Читэм удалось урвать пару часов беспокойного сна, а остаток дня она провела в приходском саду, взламывая киркой и лопатой мерзлую землю, пока не выкопала яму глубиной в пару футов. Туда она опустила холодные, закоченевшие тела двух собак, старушки лабрадора и малыша джек-рассела, забросала могилку землей и присыпала щебенкой. Рубен неотлучно сидел рядом, наблюдая.

Теперь, когда солнце село, Элли покинула деревню и направилась по обледенелой дороге к Верхотуре с пачкой сигарет в кармане – завтра она бросит курить, – а Рубен трусил по пятам.

Она взяла с собой фонарик, рацию и телефон, в котором еще оставалось немного заряда. Один вопрос остался без ответа… вернее, два, если учесть, что принесет эта ночь. Она подождет ответов здесь, вдали от остальных. Хватит с нее сражений, она сделала достаточно. Если нынче ночью Живодеры вернутся, все равно никому не будет спасения.

Было и еще кое-что; не вопрос, но откровение, которым она ни с кем не поделилась, а возможно, не поделится никогда. Зависит от того, кто захочет об этом узнать, если вообще кто-то захочет.

На Верхотуре она уселась на столик для пикников, предварительно очистив его от снега. В кармане куртки лежала пригоршня подушечек для собак; Элли скормила пару штук Рубену, погладив его по голове, и он положил голову ей на бедро. «Ты ему понравилась», – сказала Мэдлин.

Она не станет думать о Мэдлин, не сейчас. У нее будет достаточно времени для скорби.

Солнце превратилось в красную полоску и исчезло, небо почернело. Мириады звездочек, похожих на булавочные уколы, рассыпались по нему блескучей пылью. Внизу, в Тирсовом долу, светились окна Курганного подворья.

Рубен заскулил и потерся носом, поэтому Элли снова угостила его. Что ж, она уже давно подумывала завести собаку. Возможно, ей полезно наконец впустить кого-нибудь в свой дом и свое сердце.

Элли положила рацию и телефон на стол, раздумывая, что попробовать сначала. Впрочем, ни то ни другое ей не понадобилось: до ее ушей донесся ровный ритмичный стрекот. Она не решалась признать его, пока не увидела сигнальные огни вертолета, медленно приближающегося к Верхотуре.

Элли скормила Рубену еще одну подушечку.

– Сказать им? – проговорила она. – Или не стоит?

Рубен глядел на нее, вывалив язык и сияя глазами. Все, что его сейчас заботило, – это когда он получит очередную вкусняшку. Трудно не позавидовать.

Да и что она им скажет, кому угодно? Как Око заглянуло в нее, а она – в Него, и они поняли друг друга без слов? Как она поняла, что Оно закрывается не потому, что Пляску прервали, а потому, что попросту не пришло еще время? Живодеры могли хоть всю неделю отплясывать, но все текло бы своим чередом – месяц, год, век, тысячелетие. Вот что хуже всего. Все смерти, самопожертвование Мэдлин – все это не имело никакого значения. В следующую зиму, через год, другой, третий все может возобновиться, и год за годом будут находить в снегу замерзшие тела. И год, век, тысячелетие спустя рядом с одним из них обнаружится финикийская буква “hē”, выведенная углем.

Как жить, зная это? Зная, что все сущее до последнего клочочка дано нам взаймы, что в один прекрасный день в Бездне пробудятся Спящие и одним махом сотрут все в пыль?

Как жить, когда твой ребенок умер, твой муж ушел, когда в жизни не осталось любви и света? Просто нести свой крест, вот как. Нести, потому что так надо, как несет его она, радуясь тому, что имеет. И распахнуть все двери в своем сердце – все-все, кроме одной, за которой заперто ее знание, – и впустить в него весь мир, со всем добром и худом, доколе он будет существовать.

Рубен заскулил и лизнул ей ладонь.

– Мир не может быть так уж плох, – вздохнула Элли. – Во всяком случае, пока в нем есть собаки.

Она скормила Рубену еще подушечку, потом встала, включила фонарик и помахала им. Вертолет развернулся к ней, подмигивая огоньками и стрекоча лопастями, а за ним в вышине – во всяком случае, пока – сияли в небе добрые старые звезды.