Коппе. Так-так, фрау Зейдль, фрау Кирш. Что это тут у нас происходит?

Фрау Кирш. Ничего, герр Ломанн. Просто конфета упала.

Коппе. И что же, фрау Кирш, как мы с ней поступим? Положим в упаковку или выкинем?

Фрау Кирш. Я полагаю, выкинем, герр Ломанн?

Коппе. Выкинем. Прекрасно. Выкинем одну, выкинем другую, это же не наше имущество, а имущество фирмы, так ведь? А можно и сунуть конфетку тайком за щеку, а потом сказать, что она упала и ее пришлось выкинуть, а, фрау Зейдль?

Фрау Зейдль. Вовсе нет! Это было только раз…

Голос ведущего новостей. Хотя считалось, что Коппе скрывается в Латинской Америке, выяснилось, что после войны он вернулся в родной Бонн, где возглавил фабрику по производству шоколада фирмы «Sarotti», взяв фамилию своей жены – Ломанн. С окончания войны прошло уже пятнадцать лет, но нашли его только сейчас… Но вернемся к главной новости. Президент Кеннеди пообещал сделать все возможное для освобождения из советского плена летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, находившегося за штурвалом сбитого самолета U2.

Йосеф выключает телевизор, поднимается со своего места, подходит к буфету, достает бутылку, наливает себе стопку, опрокидывает. Наливает еще.

Йосеф. Итак, мальчики! Добро пожаловать в святая святых адвокатской конторы «Едрашевский и партнеры»! Вот тут в рабочее время заседает лично легендарный пан Едрашевский, мой начальник, вот тут – пан Каминский, а тут – я.

Герман. Ты специально так далеко от окошка сидишь?

Йосеф. Зато близко к папкам с делами!

Герман. А это тут лежит то самое жутко важное дело, Любомирский против Любомирского? Которое ты защищал?

Йосеф. Тут, да. Я не защищал, я помогал готовить. Суды мне пока не доверяют, но…

Вольф. А можно подержать какую-нибудь папку?

Йосеф. На вот эту.

Герман (читает). «Качиньский против водоканала города Лодзь». А! То самое!

Вольф. Пап! А вот «Едрашевский и партнеры», да? А партнеры – это кто? Ты тоже?

Йосеф. Ну нет, какое там! Я еще работник. До партнера дорасти надо!

Вольф. А когда мы сделаем свою адвокатскую контору, как она будет называться?

Герман. Давай «Кауфман, Кауфман и Кауфман».

Вольф. Почему конторы так скучно называются? Пусть будет «Атлантида»!

Йосеф. При детях! При детях, понимаешь? Конечно, я не выдержал! Мы им тут рассказываем о том, что все люди равны, а этот гад…

Йосеф. Что вы тут торчите?! Почему никто не тушит пожар?!

Румковский. Стой. Не вздумай!

Йосеф. Почему?! Откуда огонь? Поляки подожгли?

Румковский. Немцы. Немецкие солдаты. Вон, оцепляют ее. Узнаешь форму? Не суйся туда, пристрелят, и все тут.

Йосеф. Как? Не может быть, чтобы немцы! Зачем им жечь нашу синагогу?!

Румковский. Слишком маячит.

Йосеф. Я бы понял, если поляки… Но немцы… немцы… Как они могли?

Иппе начинает рыдать. На сцену поднимается эсэсовец Герберт Ланге, вслед за ним шагает Вильгельм Коппе в форме старшего офицера. Ланге направляет автомат на сгрудившихся зевак, те пятятся назад.

Коппе. Как, вы говорите, называется это место, Ланге?

Ланге. Хелмно, герр группенфюрер. Язык сломать можно. Наши зовут его Кульмхоф.

Коппе. Да уж, Кульмхоф как-то поприятней звучит. Ну, лес славный, густой. От дороги ничего не видно. Так, значит, железнодорожная станция близко? Сколько времени в пути от Литцманнштадта?

Ланге. Полтора часа чистого времени по железной дороге.

Коппе. Полтора часа… Это, допустим, один состав может делать по восемь маршрутов за сутки. Там же, я полагаю, одноколейка?

Ланге. Так точно. Это хозяйственная ветка, для товарных составов…

Коппе. Ну, товарные мы и пустим. Вагоны для зерна вполне подойдут. Для скотины. Рассчитайте пропускную способность состава. Если ехать стоя.

Ланге. Я посоветуюсь с железнодорожниками и представлю расчет на этой неделе.

Коппе. До чего такая простая штука, как железная дорога, делает логистику более эффективной. О какой продуктивности можно было бы без нее говорить!

Ланге. Совершенно согласен.

Коппе. А в Кульмхофе… не помню, как это по-польски… есть подходящие строения?

Ланге. Так точно. Там есть так называемый замок с огороженной территорией и удобными подвальными помещениями.

Коппе. Ну и наконец, айнзатцвагены. Это уже моя забота. Французы трудятся в поте лица. Три опытных образца должны скоро прибыть сюда. Это для начала.

Ланге. Я могу уточнить… характеристики автомобилей?

Коппе. Ну, кузов у «Рено» четыре метра в длину, два двадцать в ширину. Скамейки внутри по обоим бортам. Человек по десять машина сможет перевозить однозначно.

Ланге. А время? Время проведения медицинской процедуры?

Коппе. Обещают пятнадцать минут.

Ланге. То есть, зная французов, вряд ли меньше, чем полчаса.

Коппе (усмехается). Допустим. Полчаса на рейс по десять человек. Умножить на три машины – тридцать. Ну и еще полчаса на разгрузку, очистку кузова от выделений, возврат на базу. Час. Тридцать умножить на двадцать четыре часа…

Ланге. Семьсот двадцать.

Коппе. М-да. (Недовольно.) Семьсот двадцать! У нас тут своеобразное бутылочное горлышко образуется. Пропускная способность на этапе транспортировки будет на достаточно высоком уровне, допустим, до десяти тысяч в сутки. Но в Кульмхофе на этапе специальной обработки все упрется в низкие мощности.

Ланге. Основные потери времени происходят из-за сути медицинской процедуры. Выхлопные газы действуют небыстро. К тому же мы пока не можем прогнозировать их поведение. Нельзя исключить попытки сопротивления…

Коппе. Сопротивляться они будут, если будут заранее знать свою судьбу, Ланге. Давайте-ка еще раз. Значит, их доставляют вот сюда, да, в замок Кульмхоф, так вы сказали? И там что?

Ланге. Там они должны будут раздеться. И после этого грузиться в айнзатцвагены.

Коппе. Вот. Раздеться как будто для дезинфекции. Они и сами будут рады, в гетто, говорят, от вшей спасения нет. Вы там были, в этом замке? Что это за помещения?

Ланге. Сыро, темно. Холодно. Подвал как он есть, герр группенфюрер.

Коппе. Там должно быть тепло. Распорядитесь, чтобы там обязательно топили.

Ланге. Топили? Но ведь это довольно затратно. Имеет ли смысл?

Коппе. У нас нет проблемы нехватки дров, Ланге. У нас есть проблема пропускной способности лагеря. Они рассуждать будут именно как вы – если это последний этап, к чему топить? Они всегда должны надеяться на лучшее и никогда не должны видеть дальше своего носа. На каждом из этапов. Наша задача просто не мешать им верить в то, во что они хотят верить и сами. Так весь процесс пойдет куда быстрей.

Ланге. Я понимаю. В таком случае… возможно… имело бы смысл замаскировать айнзатцвагены? Чтобы они не вызывали подозрений?

Коппе. Возможно. Попрошу технический отдел оформить их как… ну, допустим как грузовики какой-нибудь мебельной фирмы.

Ланге. С вашего позволения… Может показаться смешным, что мы, офицеры отборных частей, решаем тут задачи не боевые, а производственные. Но ведь именно здесь, несмотря на всю кажущуюся неприглядность нашего фронта, куется победа Рейха в важнейшем, поистине судьбоносном вопросе! И ведь от нас требуется не меньшее присутствие духа, несгибаемости, чем от тех, кто сейчас несет службу в боевых частях, как вы считаете, герр группенфюрер?

Коппе. Господи, да оставьте уже вы свою патетику, Ланге. Мы просто делаем то, что должны делать, и стараемся делать это так хорошо, насколько это возможно.

Старый Йехезкель. Вот тебе твои немчики-то, а? Мама у него австрийка, вишь.

Ривка. Я не хочу тут больше оставаться. Давай уедем?

Йосеф. Уедем! Да у нас и паспортов нету. Кто же думал, что это все так покатится…

Старый Йехезкель. Да бросьте вы! Что, это первая сожженная синагога?

Йосеф. Во Францию мы точно не попадем. Не пустят.

Ривка. Да куда угодно. Хоть в Америку.

Йосеф. Есть дорога в Палестину. Организация эта… «Мосад ле-Алия Бет». Вывозит наших из Гданьска. А потом оттуда уже… в Америку.

Ривка встает, достает из-под кровати чемодан, раскрывает его: тот набит детскими игрушками.

Ривка. Тут какой-то хлам. Все чемоданы забиты каким-то хламом.

Вольф. Это не хлам! Там наши игрушки старые! Они все очень ценные!

Йосеф. У пана Едрашевского был чиновник прикормленный… Если замириться с ним, может, получится через него поскорей выправить…

Старый Йехезкель. Да, выправьте мне паспорт, я им подотрусь! Слышал, Герман? Твой отец собрался во Францию!

Герман. А мне можно с тобой, пап?

Йосеф. Не вижу тут ничего смешного! Они весь Юденрат расстреляли!

Старый Йехезкель. Жидковат ты оказался. Ничего! В ту войну такое было, что громили нас, Мазепа когда восставал – тоже громили, каждый раз такое, и каждый раз Господь сберегал. Сейчас навоюется твоя немчура и забудет о нас. Верить просто надо тверже.

Йосеф (раздраженно). Сидеть тут на жопе и ждать чудес?

Ривка. Йосеф! Не при детях!

Старый Йехезкель. Послушай, дочка. Не подумай, что я вас тут хочу удержать. Пакуй чемоданы, езжайте с богом!

Ривка. Что ты такое говоришь? Мы никуда не поедем без тебя!

Старый Йехезкель. Я до ветру сходить без помощи не могу, а ты меня в Палестину! Ты мое мнение знаешь, Ривка. Я в этом гетто всю жизнь прожил. На Веселой улице родился, на Веселой и в землю лягу. Не переживай за меня, люди не дадут пропасть. Пришлешь мне карточку со Святой земли!

Ривка. Папа! Прекрати!

Йосеф. Ты слышишь? Он уже в землю собрался! Простите, папаша, я вам моих детей загубить не позволю. Мальчики… подумайте пока, что возьмете с собой. Каждый может взять по одной игрушке.

Вольф. Я возьму паровозик. Нет, всю железную дорогу. Это же считается как одна игрушка.

Герман. А я возьму кавалериста на коне. (Пауза.) Нет, мишку. (Пауза.) Пап, ну почему можно брать только по одной, это нечестно!

Старый Йехезкель. Если б я с вами ехал, мне пришлось бы выбирать между судном и костылями. Ой нет, костылей-то уже два! Хорошо, что я остаюсь. Идите ко мне, детки, давайте прощаться.

Вольф. А мы надолго уезжаем?

Старый Йехезкель. Навсегда. Так что прощаться надо будет как следует.

Герман, который ворошил разбросанные игрушки, бросает их.

Ривка. Вольф, перестань вертеться! Бери с Германа пример. И хватит улыбаться, это фото на документы! А когда ждать карточки?

Фотограф. Через неделю.

Йосеф. Ну и отлично, нам как раз будет. А они-то с этими чертовыми паспортами затянули. Но теперь точно уж обещают.

Женщина. Пан Румковский! Люди говорят, местечки под Лодзью пустые стоят! Ни живых, ни мертвых в них! Куда люди делись?

Мужчина. Неужели все деньги немцам отдать надо, пан Румковский? Как жить-то тогда, на что?

Румковский. Тихо! Тихо! Дайте сказать! Это нас всех касается! Ну?!

Вольф. Дедуль, ты чего картошку не ешь?

Старый Йехезкель. Вам оставил. Вам нужней. Вам жить еще, расти.

Герман. Тебе тоже жить.

Старый Йехезкель. Ну я и без картошки проживу. Я горб свой буду проедать, как верблюд. Мне еще надолго хватит. Ешьте-ка. Я же слышу, как у вас в животах урчит!

Вольф. Это у Германа.

Ривка. Папа, одну картофелину съесть ты просто обязан. Ты мне обещал.

Старый Йехезкель. Не хочу, Ривка. Нет настроения. Пусть мальчики едят. Или Йосеф вон. Вам работать еще, а я тут просто место зря занимаю.

Йосеф. Работать… Никто теперь даже завещаний оформлять не хочет. Боятся, что, если заикнутся при посторонних про оставшееся добро, на них тут же донесут в Красный дом, и конец. Кому нужны адвокаты, когда законов больше никаких нету…

Ривка. Тебя никто ни в чем не винит, Йосеф.

Йосеф. Этот старый черт развернул все дело так, что другой работы в этом городе, кроме работы на него, нету. Уж юристу-то точно. И что теперь? Идти унижаться?

Ривка. Не нужно. У меня есть еще кое-какие заказы. Шоша просила перешить материно платье под себя, и там еще…

Йосеф. А его прихвостни эти продуктовые карточки, которые сами же и печатают, потом в подворотне людям за золото толкают.

Иппе. А вот и пан адвокат. Пан Кауфман, пан Кауфман! Позвольте на минутку.

Шоша. Пан Кауфман, а вы же можете, если придется, передачу жилья оформить?

Йосеф. Разумеется! И недорого.

Шоша. Ну вот, Иппе. Комнату оформишь на брата, и езжай себе с богом.

Йосеф. Куда это вы собрались, пани Шмойль?

Иппе. Говорят, немцы разрешат желающим уехать. Румковский давеча сказал.

Йосеф. Ого! Не слышал!

Шоша. Было, было. Будут целые поезда подавать к станции Радегаст. И прямо оттуда на восток. Там, говорят, большие земли освобождаются. Которые немцы у русских отвоевали. Некому работать на них. Это тут мы как сардины в банке!

Иппе. Вот я покумекала и решила – заберу дочку, мать, да и поедем.

Йосеф. Интересно. Это в газете писали или речь была? Я бы сам почитал.

Иппе. Листовку дали. Поможете комнату на брата переписать? А то подселят еще чужих! Вон, опять моравских евреев пригнали, да еще и цыган.

Йосеф. Конечно! Заходите к нам хоть сегодня вечером!

Йосеф. Надо нам будет сделать эти желтые звезды на одежду.

Ривка. Зачем? Мы же говорили, что… Что произошло, Йосеф? На тебе лица нет.

Йосеф (тихо). Шошу Коган немцы застрелили за то, что звезду не носила.

Ривка. Господи, какой кошмар.

Хаим Румковский. Так-то вот, братишка. Видела бы нас наша мама.

Йосеф Румковский. Да, Хаим. Хорошо, что не дожила. Хоть и грех так говорить.

Полицай Мордке. Пан Румковский, тут посетительница к вам. Говорит, назначено.

Румковский. Не помню такого. Что это вы выдумываете, пани?

Старый Йехезкель. Бася, Басенька… А нет ли у тебя краковской колбаски?

Герман. Нету у нас колбасы, деда. Воды хочешь?

Вольф. Он тебя не слышит. Он какую-то свою Басю только слышит.

Старый Йехезкель. Колбаски бы, с чесночком. И ничего, что не кошерная. Господь простит. Отрежешь? Не пожалеешь?

Герман. У меня от этой его колбасы аж живот разболелся.

Ривка (взволнованно). А ты как ходишь? Не жидко?

Герман. Никак.

Йосеф. Может, поехать все-таки на восток? Там хоть какая-то надежда есть.

Ривка. Брось, Йосеф. Посмотри на отца. Третий день в себя не приходит. Не знаю, на чем там в нем жизнь держится, на какой ниточке. Дорога его сразу доконает.

Йосеф. Надо было ехать в Гданьск, не дожидаясь паспортов.

Ривка. Надо было, наверное. Но кто же знал.

Герман. Пойдем с ребятами в мяч, Вольфле?

Вольф. Я не хочу. Хочу лежать.

Ривка. Господи, Йосеф! У тебя лоб – кипяток! Дети! К отцу не подходить! Ложись тут пока, я сбегаю за доктором! Я же говорила, говорила тебе! И месяца не продержался!

Ривка. Меня не подпускают больше к нему.

Иппе. Да не бойся ты. Скажу ему просто, что ухожу, а вместо себя вон тебя привела. А ты спрячься тут, обожди.

Ривка. Ты точно решила, Иппе? На восток ехать?

Иппе. Не могу тут больше. И тиф еще гуляет… А там, может, на земле поработать дадут. Если на земле работать дадут, я всех своих накормлю.

Ривка (тихо). А то, что говорят… что это поезда в один конец?

Иппе. Да ну-ка хоть, брось! Не верю.

Ривка пожимает плечами. Молчат.

Йосеф. Брось, только псих может в это поверить! Как ты себе это представляешь?

Ривка. Я никак не хочу себе это представлять.

Йосеф. Ну ладно еще стрелять людей за ослушание. В конце концов, тут у нас не курорт, да и время военное. Тут трудовой лагерь, нужен порядок. Немцы строги, поблажек не дают. Но чтобы целыми поездами уничтожать народ! На такое немцы не способны, да и никакие люди на такое не способны!

Ривка. Куда бы они их ни везли, я им отца не отдам, и точка!

Йосеф (через паузу). Об этом никто не говорит…

Ривка. Садись, папа, надо поесть. Я тебе картофельного супчика сварила.

Ривка. А вы видели, тут на некоторых подушках имена есть?

Первая работница. Ну и что такого?

Ривка. Зачем на своей подушке имя писать?

Вторая работница. Чтоб не сперли.

Ривка. Тут вот написано – «Мойше Кац».

Вторая работница. Значит, это подушка Каца. Понятно, что у кого-то ее немцы отобрали. А может, умер человек. Мало ли. Не отлынивай, Ривка. Норму не сделаем.

Ривка. Это не старый ли Мойше Кац с Балутов, который столяр?

Первая работница. Почему сразу он? Вон, Кацев еще из Берлина подвезли! А немецкие евреи, они ж хлипкие… Был человек, стала подушка.

Ривка. Мне тот Мойше расписку давал. У него почерк такой смешной… Похож на этот. Его на станцию забрали, на поезд. Который на восток ехал. Я его видела, он сам идти не мог, совсем плох был, его на телегу посадили.

Вторая работница. Может, по пути на восток и преставился, раз плох был.

Ривка. А подушку назад прислали, нам? С востока?

Первая работница. Всякое может быть. Ты будешь работать или нет?

Ривка. Видел бы ты эту церковь, Йосеф. Перьев там до потолка. Как будто всех ангелов на небе ощипали, прежде чем в суп кинуть.

Йосеф. Неужели целыми составами… Ужас…

Ривка. Обними меня, Йосеф. Обними крепче. Пожалуйста.

Йосеф. Цукерман говорит, немцы в России встряли. (Шепотом.) У него приемник есть, он русские сводки потихоньку слушает. Скоро их обратно погонят. А там и до нас недалеко. Лишь бы нам дотянуть до этого. Главное – не сдаваться, Ривка!

Ривка. Да. Да. Спасибо тебе, Йосеф.

Йосеф. Завтра на работу выйду. Будет двойная норма, совсем другая песня заиграет.

Пауза.

Йосеф. Куда ты? Мы не решили, как нам быть. Что, если полиция нагрянет?

Ривка. Я добегу до Румковского. Попрошу за отца.

Йосеф. Станет он тебя слушать. Царь Хаим! Будь реалистом, Ривка!

Ривка. Может, и станет.

Йосеф (подозрительно). Как? С какой стати?

Ривка. Какая разница, Йосеф? Отстань. Я знаю, что делаю.

Йосеф. Я тебя не отпущу к нему одну. Я с тобой пойду!

Ривка. Не надо со мной ходить никуда! Ты еле на ногах стоишь!

Йосеф. Нет, я пойду! Слышишь меня?! Не вздумай… не вздумай ничего с ним делать!

Йосеф пытается задержать ее, но Ривка вырывается и выбегает из дома, Йосеф выскакивает за ней. Некоторое время стоит тишина.

Вольф. Почему мама плакала?

Старый Йехезкель. Кто тут? Ривка?

Вольф. Это я, Вольф.

Старый Йехезкель. А где родители?

Вольф. Ушли. Пошли просить, чтобы тебя немцам не отдавали.

Герман. Они ругаются из-за тебя.

Старый Йехезкель. Значит, не послышалось. Ох-хо… Вольф… А поможешь мне, Вольфле? Хочу, знаешь, принарядиться.

Герман. Куда тебе, деда?

Старый Йехезкель. Да никуда, так, для хорошего настроения.

Вольф. А как принарядиться?

Старый Йехезкель. Да вот пиджак у меня был и галстук. Помнишь, фотографировались когда? В шифоньере вроде лежали. Отыщете?

Вольф. Я погляжу.

Ривка. Вот, жуйте. Помяните дедушку. Сегодня месяц, как его не стало.

Вольф. Я его и вчера тоже вспоминал. И позавчера. Я по нему соскучился.

Герман. И я.

Вольф. Пап, а ты?

Йосеф. И я тоже.

Вольф. Он от нас к бабушке ушел? Потому что скучал по ней?

Йосеф. Он ушел, потому что устал быть стареньким и болеть.

Ривка (резко). Он ушел, потому что хотел нас защитить, Вольфле.

Йосеф. Ты так говоришь, как будто я не хочу вас защитить, Ривка.

Ривка. Я не говорила этого.

Йосеф. По-своему я тоже его любил.

Ривка. Давай не будем об этом.

Йосеф. Почему мы об этом не будем? Ты со мной месяц разговариваешь через губу, Ривка! Надо уже поговорить об этом и обо всем!

Герман. А можно за дедушку еще кусочек хлеба?

Вольф. Я не хочу, чтобы он был мертвый. (Начинает плакать.) Я хочу, чтобы он с нами был! Зачем он умер?

Герман. Хватит плакать, а то я сам сейчас заплачу!

Румковский. Добрый день, пан Кауфман.

Йосеф. Добрый день, пан Румковский.

Ланге. Эй! Что ты встал? Иди сюда!

Ривка (в окно). Йосеф?

Соседка (за сценой). Ишь, Кауфмана живым отпустили.

Ривка. Дети! Папа домой идет!

Вольф. Папа! Папа!

Румковский. Гетто нанесен тяжелый удар. Вчера днем они дали мне приказ: выслать более двадцати тысяч евреев из гетто, а если я не подчинюсь – они сделают это сами. Возник вопрос: принять ли нам приказ и самим осуществить его – или позволить сделать это другим? Но нас должна тут вести не мысль «Скольких мы потеряем?», а вопрос «Скольких мы сможем спасти?».

Женщина. Двадцать тысяч!

Мужчина. И кто же должен ехать?!

Румковский. Они требуют от нас того, что нам наиболее дорого, – детей и стариков. Я никогда не мог представить себе, что мне придется принести на алтарь такую жертву. Что мне придется протягивать к вам свои руки и молить: братья и сестры, отдайте их мне! Отцы и матери, отдайте мне своих детей!

Мужчина. Не вздумай!! Только попробуйте их тронуть!

Женщина. Умоляем, пан Румковский! Защитите нас от них!

Румковский (набирая силы). И мы пришли к выводу – мои ближайшие сподвижники и я, – что, как бы сложно это ни было, мы должны сами выполнить этот указ. Я, я должен сам осуществить эту тяжелую и кровавую операцию, я должен отрезать ноги и руки – чтобы сберечь тело! Я должен забрать у вас ваших детей, потому что, если я не сделаю этого, других, не дай бог, заберут тоже…

Женщина. Вы не посмеете!

Вольф (шепотом). Герман! Герман, ты спишь?

Герман (шепотом). Не сплю.

Вольф. Ты сказал кому-нибудь, что папа сказал? Что немцы будут детей забирать.

Герман. Папа же сказал, что это секрет и никому болтать нельзя.

Вольф. Я рыжему Ареле сказал и Ицку.

Герман (вздыхает). Ну, я Сарке сказал, которая цаца. Которая красивая.

Вольф. А вдруг их все равно заберут?

Герман. А что мы можем тут? Ничего!

Вольф. Мы можем Голема на немцев спустить! Он же должен наших защищать!

Герман. Чего? Ты что, дурачок, что ли?

Вольф. Сам ты дурачок! Дед же говорил, что в маленькой синагоге может быть Голем спрятан! Может, он там на чердаке сидит, ждет, пока его разбудят!

Герман. Дед бредил же!

Вольф. Он то бредил, то не бредил! Надо проверить! А если его оживить, он пойдет тогда и всех немцев победит, понял? Он же неубиваемый! Пойдешь со мной?

Герман. Папа запретил выходить! И там темно сейчас.

Вольф. А днем будет светло. И нас тогда точно поймают. Я до новой синагоги дорогу знаю. А ты, если ты такой бздун, сиди тут. Сам старше, а бздит!

Герман. Сам ты бздун!

Вольф. Папа вон – в полицию пошел работать, бандитов ловить, а сын бздун!

Герман. Я тебе сейчас врежу!

Вольф. Идешь или нет?

Герман. Только за тобой присмотреть. А то мне мама потом голову за тебя оторвет.

Полицай Шломо. Ordnungdienst! Полиция гетто! Открывайте!

Йосеф. Ordnungdienst! Открывайте!

Йосеф. Как ты могла их проспать?! Как?!

Ривка. Не знаю, что со мной… Как будто в омут провалилась…

Йосеф. Почему именно сейчас?! После всего, что… на что нам пришлось пойти…

Ривка. Я пойду их искать. Я с ума сойду! Куда они могли пойти? Надо подумать…

Йосеф. Сиди! Не смей никуда…

Ланге откупоривает флягу, делает глоток. Йосеф смотрит на него, тоже достает фляжку, прикладывается. Оба нетрезвы.

Ривка. Что это?

Йосеф. Колбаска краковская. Нам в конторе премию выдали. Мальчики, налетайте!

Хаим Румковский. Итак, это вот наше отделение почты. Расскажи, братец! Это мой младший брат тут верховодит, с вашего позволения.

Йосеф Румковский. Да… Большая честь. Почтовый оборот очень оживленный. Тут он было снизился, но потом, с прибытием новых жителей, снова подрос.

Ланге. Куда они пишут? Кому?

Йосеф Румковский. Друг другу. За пределы гетто наша почта, увы, пока не доставляет.

Румковский. Герр обергруппенфюрер… Моего родного брата…

Коппе. Мы депортируем всех по спискам. Он был в списках. У меня приказ.

Румковский. Он выполняет очень важную работу!

Коппе. Его отправляют в Освенцим, Румковский. Замените его кем-нибудь.

Румковский. Мы снабжаем вермахт… Флот! Сто пятьдесят мастерских…

Коппе. Да. Вы тут неплохо обустроились. Но приказ есть приказ. Ваше гетто должно быть немедленно ликвидировано.

Румковский. Но мы столько еще можем сделать! Верните моего брата! Умоляю!

Коппе (к Ланге). Я не понимаю, почему вы сваливаете это на меня.

Жена Йосефа. Джо! Джозеф Кауфман! Ты меня слышишь?

Йосеф. Что? А? Пора вставать?

Ривка. Надо скорей бежать, пока их поезд не ушел!

Йосеф. Куда бежать?

Ривка. На станцию! К Вольфу, к Герману!

Йосеф. Ты не сможешь их оттуда выручить, Ривка! Это невозможно!

Ривка. Какая разница?! Нельзя их там сейчас оставить одних, Йозеф!

Йосеф. Ривка… Если мы будем в этом отряде… мы сможем продержаться…

Ривка. Им сейчас очень страшно, Йозеф! Ты можешь себе представить, как им сейчас страшно там без нас?!

Йосеф. Ты… Если мы уйдем туда, мы пропадем все!

Ланге. Что вы можете сказать в свое оправдание, Кауфман?

Йосеф. Что?! Какое право вы имеете сравнивать нас?! Он палач, а я, может, и стал его подручным, но только чтобы не быть жертвой! Я просто делал все возможное, чтобы уцелеть, чтобы спасти семью!

Коппе. У меня даже голова разболелась… Послушайте, Кауфман. Это были такие времена. Определим их как времена всеобщего помутнения, природного катаклизма. Кого вы вините, когда ураган ломает ваш дом? В обычной нашей жизни ни вы, ни я не стали бы предпринимать ничего подобного.

Йосеф. Меня никто не заставит в это поверить!

Коппе. Я не собираюсь вас заставлять, Кауфман. Я просто говорю вам, во что вам следует поверить, а уж сама непростая работа по убеждению лежит на вас самом.

Ланге. Господин Коппе, вы сожалеете о своей роли в этих прискорбных событиях?

Коппе. Не признавая себя виновным, я тем не менее сожалею о том, что оказался, как и господин Кауфман, жертвой этих ужасных обстоятельств… Быть может, нам, немцам и евреям, стоило бы создать некую… комиссию по примирению, что ли. Я бы с удовольствием взял на себя такую общественную нагрузку, ваша честь.

Ланге. Суд готов рассмотреть ваше заявление как шаг к деятельному раскаянию.

Йосеф. О какой справедливости может идти речь, если вы тут все заодно!

Старый Йехезкель. Господин Кауфман, верно ли я понимаю, что у вас есть юридическое образование? Вы ведь были одним из первых еврейских выпускников факультета права Варшавского университета?

Йосеф. Именно так, но какое это имеет отношение к делу?