А.М. Дмитриев-Мамонов. Художник Н.И. Аргунов, 1802

Из невероятной суммы в 92 820 000 рублей, которую Екатерина щедро раздала своим любовникам в течение тридцати четырех лет, Мамонов, чье фаворитство длилось всего двадцать шесть месяцев, получил лишь небольшую долю в 880 000, хотя и это было не мало. Один Потемкин получил более 50 000 000 рублей, а пятеро братьев Орловых – более 17 000 000, разделенных между ними. Такое неоправданное расточительство государственных доходов, сопровождаемое самой бесстыдной безнравственностью со стороны императрицы, должно было вызвать возмущение народа, но оно сдерживалось неконтролируемым и жестоким деспотизмом.

Когда мы вспоминаем, каким образом Екатерина взошла на трон, убив своего мужа, мы можем только справедливо удивляться тому, как она – со всеми ее талантами, почти гениальностью, с ее знанием людей, бдительностью, проницательностью и мудростью, осмелившаяся так открыто и щедро растрачивать национальные деньги, – все же избежала общественного негодования и после тридцатичетырехлетнего правления умерла естественной смертью.

Мамонов, несмотря на все благосклонности, какими он умело пользовался, оказался неверным фаворитом. Веские доказательства любви, которые Екатерина расточала ему, не могли завоевать его сердце, хотя она какое-то время льстила себе мыслью, что обладает им. Государыня наконец обнаружила, что княжна Щербатова стала объектом обожания Мамонова, и согласилась на их брак. Но месть терзала ее сердце, и она только ждала возможности или предлога. В конце концов она нанесла удар способом, столь недостойным ее пола, столь жестоким, что этот поступок оставил на ней клеймо позора, и вряд ли время сотрет его когда-либо. Рассказывали, что Мамонов передал секреты любовных бесед с Екатериной своей даме, а та разгласила их с легкомыслием, оскорбительным для государыни, за что княжне пришлось раскаяться в своей неосмотрительности. Однажды ночью, после того как она и ее муж удалились на покой, в их покои вошли начальник полиции и шестеро приставов, переодетых женщинами, схватили княжну, раздели ее и подвергли самым унизительным телесным наказаниям, невольным зрителем коих был Мамонов, вынужденный оставаться на коленях во время экзекуции. Уходя, полицейские сказали своим жертвам, что именно так императрица наказывает за первую неосторожность и что за второй последует ссылка в Сибирь[7].

Сам Мамонов был очень капризным человеком, особенно в преклонном возрасте, и так любил показуху, что даже когда он обедал в одиночестве, на стол ставили сорок или пятьдесят блюд. После смерти его состояние перешло к сыну, нынешнему графу, очень эксцентричному человеку. Во время недавнего вторжения французов в Россию, движимый духом патриотизма, который ему в полной мере позволило продемонстрировать большое состояние, он собрал и полностью снарядил тысячу солдат за свой счет, а затем предложил свои услуги государю. Честь командовать этим подразделением была ему предоставлена.

Но поскольку были допущены некоторые нарушения, графу было предложено уйти в отставку[8]. Для молодого и пылкого ума, жаждавшего военной славы, позор был невыносимым, он удалился в Дубровицы, где до сих пор живет в полном одиночестве. Все его распоряжения передаются управляющему в письменном виде, все блюда заказываются в записках, и когда они подаются на стол, слуги удаляются. Прогулки по саду совершаются в одиночестве, а когда он идет в церковь, то проходит по крытой аллее, куда никому не разрешается входить. Совершив молитву, Мамонов возвращается в свою комнату. На самом деле граф – отшельник в великолепном дворце. По рассказам, он пишет литературное произведение.

В семнадцати верстах от Подольска находится село Молоди, принадлежащее М.Я. Кротковой. Привлекает внимание здешняя церковь, внушительная, с яркими красками и росписями и не лишенная архитектурного изящества. Двухэтажный дом владельца расположен посреди прекрасных садов. По обе стороны дороги стоят многочисленные колонны, хотя в основном и в дурном вкусе. Одиннадцать деревянных изб крестьян радуют глаз, по крайней мере своим разнообразием.

Хотя я некоторое время жил недалеко от села Молоди, но никогда не слышал, чтобы его покойный хозяин, помещик Кротков, обвинялся в особой жестокости по отношению к своим крепостным, но одна из самых ярких картин угнетения, в которой доктор Кларк[9] представлял крестьян России в своем труде[10], была показана на примере этой деревни.

Я процитирую эти строки: «Крестьянин из деревни Молоди под Москвой, которому посчастливилось наскрести немного денег, пожелал выдать дочь замуж за городского торговца, для этого девушка должна была быть свободной. Отец предложил хозяину пятнадцать тысяч рублей за ее свободу, что гораздо больше суммы, какую люди его класса обычно платили. Тиран взял выкуп, а затем сказал отцу, что и девушка, и деньги принадлежат ему, и, следовательно, она останется его крепостной. Этот факт многое говорит о положении подданных в России! Таким образом, мы видим, что подданные огромной империи лишены всего и большинство из них находится в рабстве, становится жертвами тирании и пыток, горя и нищеты, болезней и голода».

Делать вид, что подобные случаи жестокости не случаются с другими представителями привилегированной, а порой и тираничной аристократии, было бы несправедливо. Везде, где избранные имеют власть над людьми, особенно когда нет ни малейшего шанса быть призванными к ответу, время от времени будут потворствовать худшим страстям, что приведет к самым позорным поступкам. В стране, где к слуге могут обратиться с ласковым эпитетом «мой голубок» или «дорогой» из уст господина и через момент получить пощечину или быть оттасканным за волосы капризным хозяином, трудно ожидать какого-либо человеческого обращения! Однако я ни в коем случае не хотел бы уверить читателя, что согласен с доктором Кларком в его суровом выводе, который он сделал из этого случая. У меня был некоторый опыт работы в России, и я никогда не встречал подобного. Судьба десятков миллионов людей, хотя и обреченных быть рабами, далеко не так тяжела, как представляют некоторые авторы. Я не согласен с его огульным порицанием русских, но и не отрицаю хорошо известные пороки и общий недостаток моральных принципов русских дворян.

После села Молоди дорога оставалась настолько извилистой, что удваивала или утраивала реальное расстояние до следующей станции. Примерно в тринадцати верстах от Сафонова одна из повозок серьезно застряла в одной из тех непроходимых трясин, которые весной затрудняют продвижение путешественника, особенно на дороге из Москвы в Серпухов. Беспорядочные усилия кучеров и почтальонов обоих экипажей были безрезультатны, они много шумели, но повозки оставались неподвижными. Только когда я сел на козлы и призвал людей приложить усилия одновременно с лошадьми, нам удалось снова привести экипаж в движение. Из всех видов транспорта телега лучше всего адаптирована для России. Скорость, с какой путешественники и особенно курьеры передвигаются в этом простом транспортном средстве, поистине поразительна.

Почтовая повозка. Художник Х.Г. Гейслер, 1801

После утомительного путешествия мы ночью добрались до Лопасни – деревни, расположенной по обе стороны одноименной реки. Эта река очень мелкая и маленькая летом, и, хотя она находится на большой дороге из Москвы на Украину, на ней нет даже наплавного моста. При этом переход вброд чрезвычайно труден, особенно на южной стороне, и экипажи часто получают серьезные повреждения или разбиваются вдребезги при переходе. Весной реку пересекают на плоту, а зимой – по льду.

Лопасня – очень большая деревня, состоящая из длинного ряда домов по обе стороны дороги и нескольких закоулков. Они построены в основном из дерева, хотя мы заметили несколько кирпичных домов, один из которых – кабак, или таверна, в те дни почти неизменный атрибут самой маленькой деревни в империи. В Лапасне есть несколько комнат для размещения путешественников. При выезде из Москвы такие комнаты обычно очень неудобные, но к тому времени, как путешественник преодолеет несколько тысяч верст российской территории, он будет радоваться перспективе провести в них ночь: это пустяки по сравнению с жильем, какое приходится терпеть в Крыму или на Кавказе. Жители Лопасни – в основном ямщики, это самые выдающиеся мошенники, с которыми я встречался на своем пути во время путешествия по России.

Я побывал на воскресном базаре, который обычно проводится здесь, когда возвращался от пациента летом 1821 года, и остановил свой экипаж среди его суеты и неразберихи. Плохо одетые крестьяне, мужчины и женщины, продавали и покупали всевозможные продукты. Грубая ткань, шубы из овечьих шкур, шерсть, мясо разных сортов, соль, фрукты, овощи, пряники, кондитерские изделия и арбузы были в изобилии. Глиняная и деревянная посуда, готовые окна, скобяные изделия, лапти и живые животные были сбиты в кучу в величайшем беспорядке. Но что произвело довольно неприятное впечатление, так это несколько гробов, раскрашенных и некрашеных, выставленных на видном месте на телеге и быстро распроданных. Эта картина дает довольно правильное представление о российском рынке в районных городах и селах по всей России.

К Лопасне примыкает загородный дом с обширными садами и развалинами суконной мануфактуры, принадлежащий одному из членов семьи Васильчиковых[11], которая владеет многими поместьями по соседству и которая приобрела особую известность благодаря храбрости генерала Васильчикова[12] во время кампании 1812–1814 годов.

Сменив лошадей, мы перешли вброд Лопасню, к счастью, без каких-либо происшествий, и миновали имение господина К.В. Васильчикова. Ее владелец – личность исключительная, большой охотник и, будучи очень преданный ботанике, собрал в своей оранжерее небольшую, но хорошо подобранную коллекцию растений. Он чрезвычайно гостеприимен и не стесняется, как сам говорит, «оказывать английские почести бутылке».

В семи верстах от Лопасни расположена деревня Сафоново, примечательная лишь небольшим столбом на ее северной окраине, указывающим путешественнику дорогу в Семеновское, одно из самых восхитительных поместий, какие я видел в России. В двенадцати верстах от Серпухова, сразу за деревней Московка, нашему взору предстали дворянский дом, элегантная церковь и гордые башни усадьбы с прекрасным пейзажем на переднем плане. Поскольку в России много деревень с названием «Семеновское», граф Владимир Орлов[13], благородный владелец поместья, счел нужным назвать свое имение Семеновское-Отрада. Я прожил восемь месяцев в этом очаровательном месте, но увы! обнаружил, что, хотя природа создала его земным раем, человек превратил его в хаос. Я посоветовал бы любому путешественнику сделать крюк в несколько верст, чтобы увидеть это прекрасное место, а затем отправиться по приятной дороге в Серпухов. Семеновское имеет восхитительные виды, и, если бы усилия человека по его благоустройству и управлению были соразмерны щедрости природы, оно имело бы все основания на название «Рай».

У меня не будет лучшей возможности проиллюстрировать национальный характер русских, чем сделав здесь небольшое отступление. Когда я жил в Петербурге весной 1820 года, ко мне зашел молодой человек с посланием от генерала Нащокина, который просил, чтобы я зашел к нему на следующее утро. Я так и сделал, и тот предложил мне стать его врачом и проживать в Семеновском. Он сообщил, что в этом поместье есть превосходные минеральные воды, их часто посещают около двадцати или тридцати семей каждое лето. Местный врач получал от приезжих доход в три, четыре или пять тысяч рублей, помимо жалованья и доходов от практики среди соседнего дворянства. Столь желанного положения, по его словам, не найдешь более нигде. Чтобы убедить меня в этом, он предложил четыре тысячи рублей на случай, если все, что я получу от приезжих на воды, отдам ему. Но когда я согласился на это, он извинился, сказав, что не хочет «обманывать и грабить меня, беря деньги, потому что, несомненно, я получил бы больше, чем четыре тысячи рублей». Генерал передал мне список всех лиц, кто, по его словам, приезжал на воды в Семеновское прошлым летом, большинство из них, как я узнал впоследствии, были родственники и соседи, которые провели день или два на его праздниках, улучшая здоровье. Затем он показал мне небольшую книгу под названием «Чудесное исцеление, или Путешествие к водам нашего Спасителя в деревне Рай-Семеновское, принадлежащей генералу Нащокину». Эта брошюра состояла из восьмидесяти страниц, а предисловие подписал Е.И., представившийся старым офицером-валетудинаристом[14], который повсюду искал исцеляющее место и, наконец, нашел его в Семеновском. На благо своих соотечественников он рассказывал о собственном случае, рекомендовал пить минеральные воды нашего Спасителя и давал подробный отчет о прославленной деревне генерала Нащокина.

А.П. Нащокин. Литография Н. Баранова, начало XIX века

Снова и снова он расточал похвалы владельцу, привел короткое стихотворение, сочиненное неизвестным в знак благодарности, и даже самым неподходящим образом одарил героя своего предисловия знаменитыми словами Екатерины II, посвященными графу Орлову[15]: «И Россия имеет таких сынов»[16].

Но вернемся к нашему разговору. Его превосходительство сообщил, что в его деревне работала аптека, причем официальная[17], что я до сих пор считаю правильным, потому что она имела право продавать лекарства и готовить их по рецептам врачей. В качестве дополнительной убедительности он заверил меня, что не только врач, но и аптекарь в Семеновском числились на государственной службе и получали все вытекающие из этого преимущества для получения различных привилегий. Затем Нащокин предложил мне годовое жалованье, якобы назначенное государством. В то время я не был знаком с характером генерала, как и никто из моих петербургских друзей. Наконец, все условия были окончательно согласованы, и так называемый бессрочный контракт, который мог быть расторгнут с уведомлением любой из сторон за три месяца, был составлен и подписан. Затем я написал и подписал петицию: по словам его превосходительства, она была абсолютно необходима, чтобы якобы предоставить мне вакантное место на государственной службе в Семеновском. Это ходатайство, как я впоследствии узнал, никогда не подавалось, а было составлено для того, чтобы лучше обмануть меня. Читатель, знакомый с современными комедиями, где генерал – главный персонаж, не будет удивлен описанным выше поведением дворянина, увешанного крестами, лентами и почестями.

Генерал Нащокин происходил из уважаемой семьи и получил то, что в России называют благородным образованием, под которым очень часто понимают сочетание французской вежливости и манер с национальной хитростью, а также способность говорить на двух, трех или более иностранных языках, особенно на французском. Он благоговел перед своим отцом, кто, по его словам, был хорошим человеком и обладал превосходными моральными и религиозными принципами. Он рано женился, и у него было несколько детей. После смерти отца генерал стал владельцем нескольких превосходных поместий и более 4000 крестьян, что было солидным, хотя и не колоссальным состоянием в России. При надлежащем поведении он мог бы быть одним из самых независимых и счастливых дворян в своей стране и превратить Семеновское в земной рай, но из-за извращенных принципов, дурных привычек и плохо организованного ума он только умножал проблемы. Его стремление к популярности поражало воображение и граничило с ребячеством, его суеверия не знали границ, его хитрость, притворство и коварство удивляли, а нарушения законов чести, добродетели и религии были печально известны. Он страстно любил светскую жизнь. Карты, балы, концерты, театры, маскарады, званые обеды и ужины, прогулки верхом и путешествия занимали боˆльшую часть его времени, а остальное было посвящено написанию уклончивых ответов многочисленным кредиторам и инструкций агентам по поводу судебных процессов. Проведя несколько лет при дворе во время правления Павла, Нащокин заразился самыми экстравагантными идеями и хотел сам воплотить их в жизнь, несмотря на свою некомпетентность, недостаточность средств и непосильный груз долгов. Развлечения и расточительность погубили его состояние и, скорее всего, разрушили его моральный и религиозный облик.

Подобно многим представителям русской знати, проживавшим в своих поместьях, он устраивал еженедельный ужин для своих друзей и соседей, за чем следовало всевозможное веселье. Никто и никогда не проявлял большего беспокойства по поводу организации вечеринок по воскресеньям. Нащокин рассылал приглашения всем представителям дворянства в радиусе двадцати или тридцати миль от Семеновского. Воскресенье начиналось с одевания, питья чая или кофе и бесед с некоторыми соседями. Гости начинали собираться, те кто прибывал к одиннадцати часам, обычно сопровождал его превосходительство в церковь, которая находилась всего в сорока ярдах от дома. Тем не менее в хорошую погоду большая линейка (что-то вроде длинного полуоткрытого экипажа, в котором могла разместиться дюжина или более человек), с четырьмя лошадьми и парой лакеев, помимо дрожек, всегда находилась наготове и обычно использовалась для перевозки тех, кто был не в состоянии самостоятельно передвигаться. Церковная служба продолжалась примерно до двенадцати часов, и во время ее прохождения генерал поражал своей сосредоточенностью и набожностью. Сев в экипажи, компания катилась к дому, где тем временем собралось еще несколько гостей.

Угощение состояло из хлеба, масла, соленой сельди, маринованной рыбы, икры и т. д. и т. п. со стаканом сладкой водки и занимало следующие полчаса. После этого участники вечеринки разбивались на группы для разговоров, прогулок, игры в карты и других развлечений. Обед подавался в три часа и, как правило, включал в себя ряд превосходных блюд, приготовленных во французском стиле, а также некоторых национальных. Каждому гостю предлагалось несколько бокалов отличного вина, и часто разных сортов. Когда гости вставали из-за стола, по кругу раздавался кофе. После этого все были предоставлены самим себе. Кто-то играл в карты, кто-то отправлялся гулять, кто-то катался верхом, а остальные устраивали сиесту, летом нередко вся компания падала в объятия Морфея. Между шестью и семью часами снова проводился общий сбор, и пили чай в доме или саду. Кто оставался, переходил в театр или бальный зал, там их угощали лимонадом, грогом и негусом[18]. Около одиннадцати или двенадцати часов день завершался хорошим ужином, а под утро гости либо возвращались домой, либо удалялись в свои комнаты для отдыха. При отъезде гостей сердечно благодарили за компанию и благословляли.

Такова довольно общая картина того, как дворяне Российской империи проводят воскресный день. Те, кто богат, становятся хозяевами, а кто беден – гостями. Немногие из них пьянеют от вина или крепких напитков, но все – от веселья и безрассудства. Они бездумно и экстравагантно тратят свои деньги и залезают в долги. Несмотря на это, они продолжают так жить из года в год, пока им помогает фортуна, и когда они умирают, их дела, как правило, находятся в плачевном состоянии. Страсть к развлечениям у русской знати настолько сильна, что, если бы можно было найти средства для приема гостей каждый день, они так бы и делали. Кстати, некоторые из самых богатых людей держат открытый стол в течение всего года.

Примерно в 1810 году были открыты минеральные воды Семеновского месторождения, профессор Рейсс[19] из Московского университета был нанят для их анализа в 1812 или 1813 году. Генерал Нащокин впоследствии нанял профессора, чтобы тот проводил с ним каникулы и выполнял обязанности врача, что он и делал в течение двух летних месяцев. Был опубликован анализ воды, а также подробный отчет о заболеваниях, при каких она будет целебной. Объявления постоянно появлялись в газетах, одним словом, было приложено немало усилий, чтобы привлечь к ним внимание. В определенной степени план удался. Несколько больных приехали в Семеновское, и генерал был в восторге от своего успеха, желая сделать воды источником дохода. Теперь был нанят постоянный врач и построено несколько домов для размещения больных и всех, кто приходил просто ради удовольствия. Каждый сезон врача меняли из-за постоянных ссор с хозяином. В то же время число приезжих ежегодно уменьшалось, и, к несчастью для генерала, он объяснил это отсутствием надлежащих помещений. Прекрасный лес был немедленно вырублен, и было построено не менее пятнадцати домов, каждый из которых мог вместить семью. Внезапно возникла новая улица с театром, больницей, аптекой и гостиницей. Ряд крестьянских изб были основательно отремонтированы и приспособлены для проживания более бедных слоев населения. Были куплены экипажи всех видов и верховые лошади, устроены залы для развлечения гостей. В деревне был назначен начальник полиции, помимо других своих обязанностей он заботился и о пожарной машине. Семеновское приобрело вид города и было украшено прекрасным бульваром и китайским храмом. Две улицы заканчивались заграждениями с парой колонн, подобных тем, какие мы видим во всех главных городах России.

Но все эти новшества были сделаны напрасно. Дело в том, что генерал разрушил собственный план своим язвительным языком, капризным поведением и подлыми действиями. Те, кого угощали роскошными обедами и ужинами, не успевали перейти в другую комнату, как его превосходительство с наслаждением сплетничал о них с другими. Посетители вскоре поняли, что все они были объектом острого языка генерала, как метко выразился один из них. Друзей и родственников постигла та же участь.

Продолжим свое путешествие. Перед нами открылся приятный вид на усадьбу семьи Гурьевых[20]: элегантная приходская церковь, дворянский особняк и деревня, возвышавшиеся среди пышных деревьев, зеленых полей и пасущихся стад. Дорога в десять верст по лесам, чередующимся с холмистой местностью, с красивыми и разнообразными пейзажами, привела нас в Серпухов.

Серпухов – главный город одноименного округа Московской области, расположенный всего в 93 верстах от древней столицы. Его расположение возвышенно и романтично, откуда открывается прекрасный вид на Оку. Он находится главным образом на склоне холма или, скорее, на нескольких холмах, с глубокими впадинами между ними, придающими ему необычный вид. Нара, небольшая река, протекает через город и в четырех верстах от него впадает в Оку. По многочисленным шпилям церквей, которые мы увидели при приближении к Серпухову, мы ожидали гораздо более густонаселенный город, чем нашли его в действительности. Тем не менее это один из самых красивых маленьких городов Российской империи. По словам доктора Кларка, «он напоминает Ньюмаркет[21] по расположению, внешнему виду и окружающим пейзажам». Город разделен на три части рекой Нара и речушкой Серпейка. В «Географическом словаре России» сказано, что он содержит пятьдесят восемь улиц и перекрестков, но хотя я прожил там несколько месяцев, не насчитал больше дюжины достойных этого названия. Большинство домов построены из дерева, другие – из камня. Церкви, около восемнадцати, и пара монастырей из-за их удачного расположения, ярких красок и золотых куполов придают этому городу особую красоту. Внимание незнакомца привлекает центральная площадь, достаточно большая, окруженная магазинами, где можно найти всевозможные товары. В рыночные дни она заполнена толпами людей, лошадей и крупного рогатого скота, а также телегами, нагруженными продуктами, особенно зерном, лесом и дровами. Большое здание, похожее на особняк, в котором находятся суд и государственные учреждения округа, вполне заслуживает посещения любознательного путешественника, стремящегося получить представление о том, в каком режиме осуществляется гражданское управление в городах России.

Древняя крепость[22], расположенная на отдельном холме и окруженная высокими стенами из песчаника, хотя и приходит в упадок, имеет достаточно почтенный вид и добавляет разнообразия городу. Она построена в 1556 году[23] для защиты от набегов татар, затем, в 1598-м, была серьезно укреплена, когда все силы России были собраны в Серпухове под командованием Бориса Годунова, чтобы противостоять полчищам татар из Крыма.

Древний Серпухов.

Художник А. Васнецов, 1920

Серпухов – оживленный и трудолюбивый город, и для того, чтобы показать, какие производства процветают в окрестностях Москвы, достаточно сказать, что там работают семь мануфактур по производству парусины, восемь кожевенных заводов, девять пивоваренных, две суконные мануфактуры, две ситцевые и ситцево-набивные и одна сальная. Серпуховские купцы ведут обширную торговлю хлебом с соседними уездами и Орловской губернией по Оке. Зимой они перевозят его в Москву по санным дорогам, такая перевозка стоит довольно дешево. Они также торгуют рогатым скотом, который покупают на Украине и везут в Москву и Петербург, а также рыбой, медом, воском, салом, кожей, пенькой, грубым льном и лесом.

Население Серпухова, как говорят, составляет от 5000 до 6000 человек, но оно всегда значительно больше за счет расформированных там войск. Летом сообщение через Нару проходит по деревянному мосту.

Весной, перед тем как лед растает, на него кладут телеги с камнями, чтобы его не унесло разливом, который полностью его затопляет. Затем устанавливается плот, и очень забавно видеть, как мужчины, женщины и лошади по колено в грязи перебираются на другой берег. В Британии мы имеем слабое представление о трудностях путешествия по России: много опасных бродов и сложных мостов.

Прогуливаясь по улицам Серпухова, я видел изображения Христа, Девы Марии и святых русско-греческой церкви, многие из них в рамах, над воротами большинства домов, что, насколько я знаю, не распространено во многих городах России.

В этом городе существует еще один любопытный обычай. Женщины не ходят в церковь ни в будние дни, ни даже по воскресеньям, за исключением больших праздников, до тех пор, пока не выйдут замуж. Я поинтересовался у одного купца, почему его две дочери всегда остаются дома, в то время как жена и невестка почти ежедневно посещают божественную службу. Все ответы были истинно русскими: «Я не знаю, таков обычай, поступать иначе считается неправильным».

Позавтракав в Серпухове 11-го числа в хорошей гостинице, мы продолжили наше путешествие. Вскоре после прохождения заставы мы заметили каменную колонну, подобие которой мы впоследствии увидели на южном берегу Оки. Эта река образует границу между Московской и Тульской областями и является одной из крупнейших рек Европейской России. Весной эта огромная река подходит почти к городской черте, летом она намного меньше, но никогда не теряет своего величественного вида. С ее берегов открываются прекрасные виды, а на южной стороне находится одна из лучших суконных мануфактур России. Зимой Оку пересекают по льду, а весной, во время таяния льда, всякое сообщение для экипажей прекращается на несколько дней. Для перевозки почты образуется плавучая дорога из бочек и деревянных досок, и люди на руках несут сумки. Как только лед растает, используются плоты до середины мая, а потом переходят через отличный плавучий мост.

Переправившись через реку на плоту, нашим лошадям было настолько трудно тащить повозки по вязкому песку, что нам пришлось идти пешком. Потом мы проехали несколько верст вдоль берегов Оки, любуясь обширными богатыми лугами, орошаемыми весенним половодьем и дающими большие урожаи без особого труда земледельцев. После этого мы повернули на юг и продолжили наш путь к Заводи, следующей почтовой станции. Дорога проходила по приятной и холмистой местности, хотя и в значительной степени лишенной леса с глинистой почвой. В 13 верстах от Заводи мы столкнулись с несчастным случаем, нередким в путешествиях по России: одна из наших лошадей упала и испустила дух. Затем нам рассказали, что ямщик прибыл в Заводь из Серпухова с тяжелой повозкой всего за два часа до нас, и поскольку на этой станции не было других лошадей, смотритель приказал ему поехать с нами. День был очень знойный, и, хотя лошади явно устали, мы не ожидали такого печального исхода. Поторговавшись с несколькими жителями, которые требовали непомерную цену, нам наконец удалось получить четырех лошадей из соседней деревни за десятирублевую банкноту, что при таких обстоятельствах считалось умеренной суммой.

Заводь – большая деревня, с крытыми соломой домами, расположенная в лощине, с новым и элегантным почтовым домиком. Как только мы переправились через Оку, дорога стала прекрасной, без всяких препятствий для продвижения. Поездка в Волоть была быстрой и восхитительной, в деревне была прекрасная почтовая станция. Местность казалась плодородной, усеянной поселками, но слишком безлесой. Мы прибыли в Волоть вечером и планировали только сменить там лошадей и поужинать уже в Туле, пусть и поздно вечером. Но смотритель, прибегнув к одной из уловок, свойственных его собратьям, не дал нам лошадей, так как у него были комнаты и он очень хотел, чтобы мы провели ночь под его кровом. Ни уговоры, ни угрозы не возымели никакого действия, хотя я был совершенно уверен, что на станции почтовые лошади были. Наконец, он запросил 15 рублей и сказал, что немедленно наймет для нас крестьянских лошадей. Смотритель зарегистрировал нашу подорожную, количество взятых нами лошадей и плату за них в размере шести рублей. Я заплатил шесть рублей и добавил: «Я перешлю девять рублей из Тулы». Добравшись до этого города, я написал ему записку на русском языке вместо денег, напомнил о его мошенничестве, пригрозил пожаловаться на него губернатору и сообщил, что если у него есть какие-либо претензии к нам, то он найдет нас в гостинице «Санкт-Петербург» в Туле. Больше мы о нем ничего не слышали.

На последней станции, пройдя примерно половину расстояния, мы впервые использовали тяговую цепь для спуска с крутого холма. На нас опустилась темнота, но в 11 часов вечера мы с комфортом разместились в вышеупомянутой гостинице.

Мы провели два дня в Туле, и очень активно. Это один из самых интересных городов в провинциальной России и заслуживает особого описания. Это главный областной город, расположенный по обе стороны реки Упа на расстоянии 900 верст от Петербурга и 185 – от Москвы. Предполагается, что это очень древний город, построенный первыми жителями соседних регионов, но дата его основания не может быть установлена с точностью. Одно из самых ранних упоминаний о нем есть в «Истории Российского государства» Штриттера[24], где он писал, что Святослав Ольгович прошел через него в 1147 году. Древняя Тула, однако, занимала не совсем то положение, что нынешний город, а располагалась на правом берегу Упы, в устье Тулицы, но от нее сейчас не видно никаких следов. Современная Тула была основана в 1509 году и окружена рвом и валом. Большое значение этого города, расположенного на дороге, по которой татары и поляки вторгались в Россию, побудило великого князя Василия Иоанновича построить кремль, строительство которого было начато в 1514 году и завершено через семь лет. Эта крепость существует до сих пор и образует продолговатый квадрат огромных размеров с башнями по углам и воротами в центре. Внутри стоит Успенский собор, деревянный дом и несколько соляных складов.

Тула часто была театром военных действий, когда в Россию вторглись враги, ее жители вели себя решительно и мужественно. Несмотря на это, в 1605 году они с одобрением встретили изменника Лжедмитрия и сражались на его стороне, а в 1608-м присоединились к восстанию другого самозванца, который называл себя «царевичем Петром, сыном царя Федора Ивановича»[25]. Они дали ему убежище и не только защищали его, но и совершали успешные вылазки. В 1613 году, когда поляки вторглись в Россию, Тула была разрушена и сожжена. При мудром правлении царя Михаила Федоровича город восстановил свое былое процветание и, несмотря на несколько крупных пожаров, особенно в 1779 и 1781 годах, до настоящего времени остается одним из самых густонаселенных и процветающих городов Российской империи.

Вид города Тулы от оружейного завода. Гравюра Х. Пастухова (1801) по рисунку П. Болотова (1792)

Нынешняя Тула занимает оба берега Упы и состоит из трех больших частей. Первая, на левом берегу реки, вокруг кремля, называется Посадская сторона; вторая, на ее правом берегу – Зарецкая сторона, а третья, на том же берегу, напротив крепости, – Чулкова слобода. Все они составляют четыре квартала, один из которых называется «Оружейная сторона» из-за его близости к оружейной фабрике.

Два пригорода, заселенные почтовыми ямщиками, находятся недалеко от города. Связь между всеми частями Тулы поддерживается через реку Упа несколькими деревянными и каменными мостами, ни один из них не отличается чем-либо особенным. Число домов в Туле может быть исчислено в 5000, а число жителей – в 30 000–35 000, исключительно из-за войск, всегда размещенных в городе. Там есть мужской и женский монастыри, 26 церквей, все построенные из камня. Здания, которые в первую очередь привлекают внимание приезжего, – это Оружейная мануфактура, гимназия, Александровское дворянское училище, открытое в 1801 году для обучения молодежи, больница для подкидышей, которая является аналогом Московской, исправительный дом, острог, или тюрьма, арсенал, базары, насчитывающие 7000 или 8000 человек, особенно интересны скобяные и мясные лавки. Некоторые посетители найдут развлечение в осмотре шелковых и шляпных фабрик, а также кожевенных заводов. Говорят, что в Туле насчитывается 106 улиц, лишь немногие из них можно назвать красивыми. В этом городе перемежаются деревянные и каменные дома, но улицы Киевская и Большая Миллионная с обеих сторон застроены каменными домами, многие из которых величественные и построены с хорошим вкусом.

Оружейная мануфактура долгое время была объектом, привлекавшим наибольшее внимание путешественников в Туле, и мы решили детально изучить ее. Краткий очерк ее происхождения и развития может предшествовать моим замечаниям относительно нынешнего состояния завода. Примерно в конце XVI века богатые железные рудники в окрестностях Тулы, по-видимому, привели к тому, что в одном из ее пригородов под названием «Кузнецкая слобода», или «Кузница», собралось около 30 кузнецов. Они пользовались особыми привилегиями и занимались изготовлением огнестрельного и стрелкового оружия. Их число постепенно увеличилось за 1686–1707 годы, и хотя это заведение находилось под защитой и покровительством царя Федора Алексеевича, все же можно с полным основанием сказать, что оно было основано Петром Великим. В 1712, 1713 и 1723 годах по императорскому приказу было сделано много усовершенствований, а в 1728-м завод был полностью обновлен. В 1737–1742 годах были внесены различные дополнения и изменения. Мануфактура была усовершенствована в 1785-м по приказу Екатерины II, находилась под покровительством императора Павла I и с начала царствования Александра I до настоящего момента пользуется величайшим вниманием.

Представление о постепенном прогрессе этой мануфактуры можно составить по количеству рабочих, занятых на ней в разное время. Как уже упоминалось, в конце XVI века их было 30, в 1704 году – 664, в 1724-м – 2056, в 1737 году – 1688, в 1762-м – 4443, во времена царствования Екатерины II – 5159 и в настоящее время – 7000. Однако только половина из этого числа фактически занята, поскольку в мирное время большого спроса на оружие нет. Работники фабрики по-прежнему пользуются особыми правами и привилегиями, они образуют особое сообщество, и судьи избираются из их числа. Те, кто не имеет работы на фабрике, получают паспорта, едут в другие города и ищут работу разного рода. За эту свободу они платят оброк, или дань, в казну мануфактуры. Рабочие делятся на пять профессий: изготовители стволов, замков, инвентаря, одежды, фурнитуры и производители стрелкового оружия. Изготовители стволов, замков и стрелкового оружия образуют 20 артелей; а заготовители и мебельщики – 10. Помимо оружия, рабочие изготавливают математические и физические инструменты.

До 1782 года оружие производилось в зависимости от необходимости, так что рабочие иногда оставались без работы и еды, а в другое время были вынуждены трудиться день и ночь. Впоследствии стали ежегодно производить огнестрельное и стрелковое оружие в 15 000 единиц. В 1797 году было изготовлено 24 438 единиц огнестрельного оружия, в 1798-м – 45 438, в 1799 году – 43 388. В настоящее время оружейная мануфактура легко производит 50 000 единиц оружия в год, а в случае необходимости – даже 100 000, но, конечно, они уже не могут быть такого же хорошего качества.

В развитие оружейной мануфактуры внес большой вклад мой соотечественник мистер Джонс из Бирмингема[26]. Этот джентльмен реорганизовал весь цех по изготовлению оружия и научил русского мастера в совершенстве владеть своим делом. Он также внес усовершенствования в формование большинства деталей с помощью штампов – огромная экономия труда по сравнению со старым методом формования их молотком.

Все железо, используемое в Туле, привозится из Сибири. Доктор Макмайкл[27] писал неправильно: «Изделия, среди которых главными являются стволы, штыки, сабли и мушкеты, изготавливаются из железной руды, найденной по соседству». Достопочтенный мистер Стрэнджвейс заявляет правильно: «На Императорском заводе в Туле используется исключительно сибирское железо». Посмотрите очень интересную статью этого джентльмена о величайших препятствиях, с которыми долгое время сталкивалась фабрика, из-за незнания, как закалять качественную сталь. Но в этом отношении, говорят, самые большие улучшения в последнее время были сделаны Джонсом. Но скорее всего он не станет сразу раскрывать свои планы и давать какие-либо преждевременные обещания. Как правительство, так и отдельные дворяне отличаются в России своими экстравагантными и соблазнительными обещаниями, а также либеральными и расточительными поступками, когда они преследуют какую-то цель или выгоду, реальную или воображаемую. В тот момент, когда они не зависят от услуг человека, то относятся к нему с пренебрежением, а если они видят, что его чувства задеты, иногда добавляют презрение. Кроме того, они иногда действуют довольно подло и несправедливо, что плохо согласуется с их положением в обществе, этого устыдился бы самый простой механик или торговец в Британии. Но стыд мало известен в России, как будто холодный климат оказал на них физическое воздействие, «розовый румянец» совести редко проявляется.

Конечно, не надо сравнивать огнестрельное оружие из Тулы с изделиями из Шеффилда или Бирмингема, превосходство последних было бы очевидным. Справедливости ради, однако, следует признать, что очень красивое и высококачественное огнестрельное оружие, а также разнообразные изделия из столовых приборов и скобяных изделий в настоящее время изготавливаются как на оружейной фабрике, так и в городе. Возможно, будущий путешественник сможет рассказать о процветании оружейной мануфактуры под присмотром мистера Джонса. России повезло с ее чугунолитейными и оружейными заводами, так как там работали Чарльз Гаскойн[28], Чарльз Берд[29], Матвей Кларк[30], Джон Джонс и другие. Она воспользовалась их талантом и предприимчивостью.

Орел – главный город одноименной губернии, расположен на берегу рек Оки и Орлика, сливавшихся в городе, на расстоянии 367 верст от Москвы. Считается, что свое название он получил от орла, будто эта птица указала, где должен быть построен город. Это напомнило нам об орле, который, как говорили, парил над головой князя Кутузова перед памятной Бородинской битвой и предвещал победу. Но я полагаю, что орла изображали только в книгах, и если он действительно прилетал, это скорее предвещало поражение, ибо хотя русские мужественно оборонялись, но впоследствии были вынуждены отступить[34]. Название «Орел», очевидно, происходит от Орлика.

Дата возникновения Орла неизвестна. Он был почти полностью разрушен литовцами в начале XVII века и часто подвергался разграблению как поляками, так и крымскими татарами. Город простирается вдоль берегов Оки и Орлика, главным образом на обширной равнине, среди пологих холмов, почти лишенных деревьев, поэтому они имеют унылый вид. Орел разделен на три части: Московская, Кромская и Заорлицкая[35]. Улица, где стоят дворец губернатора, дом вице-губернатора, почтовое отделение, резиденция главнокомандующего и острог, занимает господствующее положение и является главным украшением города. На сегодняшний день боˆльшая часть домов построена из дерева, но в то же время имеется значительное количество каменных зданий, и их число с каждым днем увеличивается. Нехватка дерева в этой части Российской империи способствует улучшению архитектуры, поскольку вынуждает жителей использовать камень. Немногие улицы в Орле заслуживают внимания. В городе есть 18 церквей и два женских монастыря, школа и муниципальные учреждения, но они заслуживают лишь одного взгляда путешественника. В 1805 году число жителей было примерно 770 человек, а в 1813-м господин Всеволожский[36] записал 15 000, и на тот момент он, вероятно, был точен.

Искусство изготовления книг, а также существование недобросовестных книготорговцев и издателей не является чем-то неизвестным в Москве и Питере. Примеры этого можно легко привести, но я ограничусь одним случаем, поскольку он очень примечателен.

В 1813 году в Москве был издан «Русский биографический словарь» господина Всеволожского, статского советника, кавалера ордена Святого Георгия, который в течение многих лет имел большую типографию в этом городе и является нынешним губернатором Твери. Этот словарь считается главным образом сокращением большого и полезнейшего труда, появившегося в Москве между 1801–1809 годами в семи томах, под названием «Географический словарь Российского государства». Два тома Всеволожского были весьма полезными для путешественников и иностранцев, хотя было много ошибок и некоторых важных упущений, но все же я склонен смягчить недостатки этого издания и отдать его составителю значительную заслугу за труды. Основная часть тиража этой работы продавалась в России, остальные экземпляры были отправлены на продажу в Германию. Четыре года назад экземпляр словаря г-на Всеволожского нельзя было купить, кроме как за непомерную цену, ни в одной из столиц империи, но еще через год он был выставлен во всех книготорговых магазинах по первоначальной цене в 16 рублей. Когда я выразил свое удивление этим обстоятельством продавцу книг, он ответил: «Большинство экземпляров, которые были отправлены в Германию, но не были проданы, возвращены в Москву, и теперь они находятся в нашем распоряжении». Прошлой весной в газетах было объявлено о новом издании этого словаря, но я прочитал объявление со смешанным чувством удивления и подозрения в мошенничестве. Дело в том, что никакого второго издания напечатано не было.

Почва вокруг Орла черная и дает самые обильные урожаи. Этот город можно считать центром торговли между Россией, Малороссией и Крымом, а также основным хранилищем кукурузы, как своей собственной, так и соседних областей. Главными предметами торговли являются зерно, конопля, сало, масло, щетина, кожа, мед, воск, сукно, рогатый скот и т. д., торгуют вином, привезенным из Малороссии, Крыма и с Дона.

Боˆльшая часть товаров перевозится по Оке в Петербург, многочисленные мануфактуры, подобные тем, что мы перечислили в Серпухове, также существуют в Орле и его окрестностях. Жители этой губернии в целом трудолюбивы и богаты.

Пообедав в девять часов вечера, мы выехали из Орла и были в пути всю ночь и следующий день. В 5 часов вечера 15-го дня мы прибыли в Севск. От Орла до этого города простираются обширные черноземы и встречается много деревень. Немногие из тех мест, что мы видели, заслуживают внимания. Кромы – уездный город Орловской губернии, построенный при слиянии рек Недны и Кромы. Его население составляет около 5000 человек. Он был основан в 1594 году для защиты приграничных провинций. Дмитровск – тоже районный город той же губернии и стоит на реке Общерица. Это всего лишь маленькое селение, и его украшают лишь три церкви. Это был один из первых городов, поднявших знамя восстания в пользу Лжедмитрия. Это было много лет спустя, когда Петр Великий подарил его господарю Молдавии, Орловской губернии. Он занимает левый берег реки Сев, от которой и получил свое название. Его население было заявлено в 4500 человек. Даже с десятью церквями он имеет жалкий вид. В древние времена он был окружен деревянной стеной с башнями по бокам и рвом, как и большинство пограничных городов вблизи Польши.

Некоторые из нашей компании были удивлены, что кузнец, за кем мы послали, не взялся за пустяковый ремонт одного из экипажей, поскольку было уже шесть часов вечера в субботу, а в это время начинается русское воскресенье. Действительно, субботний вечер часто считается одинаково священным с воскресеньем, если не больше. Привязав детали веревками, мы отправились из Севска поздно вечером и ехали всю ночь. Утром 16-го, в версте за Толстодубовым и в 195 верстах от Орла, мы заметили деревянный столб с надписью и императорский гербом, указывающий на начало Украины, или Малороссии, и Черниговской губернии. Иностранцы часто жалуются на отсутствие жилья даже по дороге из Петербурга в Москву, где расположены, безусловно, лучшие деревни в России. Но на дороге, по которой мы ехали, можно было потерять всякое терпение. Большинство деревень имеют убогий внешний вид и покрыты соломой, где вы не найдете печи с дымоходом, поэтому избы полностью заполнены дымом по утрам, дверь и дыра в стене, если она открыта, – единственное средство спасения. Потолок и верхняя часть стен покрыты сажей. Нечистоплотность русских крестьян особенно заметна на границе с Украиной, так как бросается в глаза разница между их привычками и манерами и обычаями малороссов. Первая станция, в которую мы приехали на Украине, – это Эсман, и, хотя она находится всего в 19 верстах от отмеченного выше столба, казалось, что мы перенеслись в другую страну. Дома, в отличие от русских, с фронтонами выходят окнами на дорогу, а их фасад побелен. Даже небольшие дома разделены на кухню, комнату и спальню. Комнаты обставлены столами, стульями и кроватями из некрашеного елового дерева, а на кроватях мы заметили белые покрывала. На почте мы увидели смотрителя и его жену, чистых и опрятных. Они были очень удивлены, когда мы подробно осмотрели их дом. Одним словом, и снаружи, и внутри царила приятная атмосфера порядка и чистоты. Хотя я склонен думать, что холодный климат России вынуждает боˆльшую часть крестьян проживать всей семьей в одной комнате, что создает трудности в поддержании чистоты, все же кажется очевидным, что у них, должно быть, наследственное отсутствие стремления к порядку, чтобы объяснить столь разительное отличие между русскими и малороссами, когда их разделяют всего несколько миль и климат не оказывает никакого влияния. Но чистота – один из плодов цивилизации, а цивилизация следует за свободой, поэтому, по моему мнению, чистоплотность малороссов можно объяснить только тем, что они не крепостные и лелеют независимость духа.

Чуть более чем за пару часов мы были доставлены в Глухов, удивительно приятный и оживленный маленький городок, расположенный на холмистой местности, на берегу небольшого озера. Прямые улицы, главная из них не длинная, но имеет арочные ворота в начале и конце, как бы указывая выход в Москву и Киев. Дома выходят фасадами на улицу и почти все побелены. В городе расположены семь или восемь церквей и два женских монастыря. Раньше это был большой город, но был почти весь уничтожен пожаром в 1782 году, и до сих пор одна из церквей и несколько домов стоят в руинах, что свидетельствует о том, что его бывшее процветание не вернулось. Считается, что это очень древнее поселение. После измены Мазепы и разорения Батурина[37] он стал резиденцией гетмана Украины. Некоторое время он был резиденцией генерал-губернатора Малороссии, но сейчас это всего лишь уездный город.

От Глухова до Тулиголовы дорога ровная, а местность покрыта лесом. Мы проезжали мимо толп крестьян, разбивших лагерь на обочине дороги и весело вкушавших свою общую трапезу, в то время как их распряженные волы и лошади паслись рядом. В отличие от русских, малороссы прикрывают свои дома крышей, проявляя больше старания: насыпают на крышу большое количество соломы и закрепляют ее с помощью молодых берез, уложенных поверх нее во всех направлениях. Если не закреплять солому, последствия в грозовые и ветреные ночи ужасны, особенно если это происходит зимой. Целые деревни остаются без крыш. Но опыт не учит россиян, они продолжают покрывать свои жилища таким образом, хотя одного несчастного случая должно было бы быть достаточно. От Тулиголовы до Кролевца дорога идет песчаная и тяжелая, с обеих сторон ее окаймляют высокие старые ивы, так что она кажется бесконечной аллеей. Кролевец расположен на речушке под названием Добрая Вода. Говорят, что вместе с некоторыми прилегающими деревнями там проживает 10 000 человек, но он имеет очень жалкий вид. От Кролевца до Алтыновки дорога проходит через лес, песчаная, тяжелая, и очень напоминает многие участки между Петербургом и Москвой. В других местах она расширяется и с каждой стороны обрамлена высокими и почтенными ивами. Эти южные дороги, возможно, натолкнули императора Александра украшать все основные дороги в России подобным образом. За время этой поездки мы увидели много лесов, часто разделявших огромные кукурузные поля, множество небольших озер и прудов.

В трех верстах от следующей станции, выехав из леса величественных сосен, перед нами внезапно возник город Батурин. Дворец последнего и покойного гетмана Украины графа Разумовского[38] расположен на вершине холма, рядом прилегает элегантная церковь, а вокруг многочис^{ленные крестьянские дома.} К.Г. Разумовский с гетманской булавой. Сейм в это время года больше^{Художник Л. Токке, 1758}похож на озеро с многочисленными островами, чем на реку. Перед нами предстала впечатляющая картина. Вскоре после таяния льда переправа через Сейм – нелегкое дело. Мы прошли сначала по воде, а потом по деревянному мосту, выбрались на сушу, переплыли еще один участок воды на плоту, высадились на остров, перешли по еще одному деревянному мосту и вскоре добрались до почтового отделения в городе Батурин. Здесь мы нашли хорошую гостиницу и, заказав ужин, отправились осматривать город и дворец.

Батурин расположен в Нежинском районе Черниговской губернии. Он считается городом, но поразил нас своим видом неправильно построенной деревни. В нем всего несколько хороших домов, два или три из которых напомнили нам английские. Там расположены женский монастырь и четыре приходские церкви. Он находится на расстоянии 215 верст от Киева и был основан Баторием, назвавшим его в свою честь, когда был королем Польши и когда вся соседняя страна была подчинена его власти. В 1654 году он перешел во владение России. Когда-то это было, по-видимому, местом определенной силы, Батурин имел достаточно сильные укрепления, а с 1669 года стал резиденцией гетманов Украины. Известный предатель, гетман Мазепа выбрал его для своего пребывания в 1708 году, в результате чего Петр Великий приказал стереть город с лица земли[39]. Впоследствии он снова отстроился, и императрица Елизавета подарила его и все владения вокруг с населением 9 259 душ последнему гетману Украины графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому – еще один из примеров расточительства, с каким монархи России растрачивали государственные деньги на своих фаворитов. Это не ограничилось Екатериной II, цари и императоры щедро распоряжались собственностью, которая им не принадлежала, так как абсолютный деспотизм позволял им делать это без сопротивления и порицания.

Батурин теперь принадлежит графу Андрею Кирилловичу Разумовскому[40], одному из сыновей покойного гетмана, у него здесь большая и известная мануфактура восковых свечей и две суконные фабрики. Мне говорили, что население города и его окрестностей значительно увеличилось с тех пор, как город перешел во владение семьи Разумовских, и теперь исчисляется 1500 душами, среди них около 700 казаков.

По пути к дворцу мы пересекли обширные сады. Это красивое здание с фасадом, украшенным дорическими колоннами. Особняк был построен гетманом Разумовским, но долгое время там никто не жил, и он пришел в упадок из-за отсутствия ремонта.

Мы так много слышали о необыкновенной красоте Батурина, что были несколько разочарованы, увидев его. Это было первое место, где у нас была возможность изучить особенности внешности и одежды малороссов, послушать их язык, существенно отличавшийся от русского[41]. По своему внешнему виду они больше похожи на татар, чем на русских, и считают себя, как я полагаю, намного превосходящими обоих.

Один из моих близких друзей провел много лет в Батурине, и поскольку его случай хорошо иллюстрирует безрассудную природу поведения аристократической знати, не контролируемой общественным мнением, я приведу его здесь. Доктор Хант, достойный и почтенный человек, почти восьмидесятилетнего возраста, был врачом знаменитого графа Разумовского, о котором говорилось выше, с кем он прожил много лет в Батурине и Москве. После смерти старого графа доктор Хант поступил на службу к одному из его сыновей, графу Льву Кирилловичу Разумовскому, на тех же условиях, какие он имел у гетмана, и жил с ним в большой дружбе до самой его смерти. Граф оставил большое наследство как своей жене, так и детям. Но возник спор о законности брака, и следствием этого начался судебный процесс. Тем временем графиня, объясняя тем, что она не уверена в результате упомянутого процесса, сообщила, что больше не может держать доктора Ханта у себя на службе. Таким образом, этот старик, проработавший в семье Разумовских более двадцати пяти лет, в одно мгновение лишился годового дохода почти в десять тысяч рублей. Ее светлость не поговорила с ним лично, а послала посыльного с новостью об отставке. Она не сказала, что если процесс будет решен в ее пользу, то сделает все, чтобы жизнь доктора была комфортной. Даже получив благоприятное решение, графиня так и не предложила ему ни малейшей любезности. К счастью, в России таких случаев не так уж много.

К чести некоторых представителей высшей знати, следует отметить, что такое бесчеловечное поведение не обошлось без сурового порицания. Если бы доктор Хант относился бы к низшему слою общества, то смог бы легче пережить такую перемену от состоятельной жизни дворянина к глубочайшей бедности. Доктор вскоре умер, и, наверное, графиня щедро делится своими мирскими благами с молодым врачом, который лечит ее животным магнетизмом, в настоящее время столь популярным как в России, так и в Германии.

Мы выехали из Батурина вечером, сменили лошадей в Борзне, маленьком городке, полном церквей, и направились в большую деревню Комаровку. Мы въехали в нее с большим стадом, состоящим из пестрого сборища коров, телят, овец, коз и особенно свиней. Нас очень позабавило, когда мы увидели, как малоросские женщины выбегают из своих домов, кричат, бьют, пытаются отделить от общего стада свою скотину и гонят ее домой, в то время как ленивый пастух сел отдохнуть, выполнив свой долг.

Быстрая поездка по приятной местности привела нас в Нежин, который считается самым красивым городом в Малороссии и заслуживает большого внимания. Этот районный город расположен в семидесяти четырех верстах к юго-востоку от Чернигова и занимает левый берег Остёра. Многочисленные улицы перемежаются с большими садами с фруктовыми деревьями различных видов, в то время они были в самом цвету. Некоторые дома построены из дерева, но большинство – из камня или дерева, снаружи покрытых глиной вместо штукатурки и побеленных. Главная улица, по которой пролегал наш путь, в отличие от того, что мы обычно видим в России, оказалась чрезвычайно узкой, имела вполне европейский вид, застроена магазинами и заполнена людьми. Нежин окружен земляным валом, а берега реки аккуратно засажены деревьями. В городе насчитывается около 1000 домов, два женских монастыря и шестнадцать церквей, все из них, кажется, построены по образцу московских соборов и имеют множество крестов на своих куполах. Кроме русских и казаков, в городе много греческих семей, пользующихся большими привилегиями, а также армяне, в общем население составляет 12 000 душ. Греки и армяне, в руках которых находится наибольшая доля процветающей торговли Нежина, имеют связи с Турцией, Польшей и Силезией.

Нежинский лицей высших наук князя А.А. Безбородко. Акварель О. Визеля, 1830-е годы

Из всех объектов в Нежине больше всего внимания заслуживает великолепный лицей Безбородко[42]. Это очень красивое здание, украшенное двенадцатью ионическими колоннами, окруженное высокими деревьями, имеет поистине благородный вид. Он был учрежден несколько лет назад графом Безбородко для обучения молодых дворян и мещан и отличался высоким уровнем образования.

Не имея возможности достать почтовых лошадей в Нежине и не желая задерживаться, мы предпочли нанять их и были вынуждены сделать то же самое и на следующей станции. Дорога из Нежина в Носовку была ровная, местами песчаная и окружена огромными кукурузными полями и обширными пастбищами, перемежавшимися с лесом, иногда с канавами по обе стороны, иногда с рядами ив. Как это часто бывает на юге России, мы пересекали множество перелесков, болот и низменных мест по деревянным мостам, а иногда переходили реки вброд, тогда экипажи едва тащились. В других местах дорога была тяжелой, и так как лошади могли идти только пешим шагом, у меня было время рассмотреть растения по дороге.

Из деревни Носовки, хотя у нас, как обычно, было всего четыре лошади в каждой повозке, мы за сорок пять минут на полном скаку добрались до Козари, преодолев расстояние почти в десять миль. Излишне говорить, что лошади были превосходными, таких же мы получили и на следующих этапах, в отличие от перегруженных и полуголодных почтовых лошадей, которых часто дают вблизи столиц.

Козари – это станица казаков. Чрезвычайно аккуратный дом почтового смотрителя побудил нас войти в него. Дом был хорошо обставлен, опрятный и чистый, что поразило нас. Затем мы осмотрели конюшни, где увидели более дюжины красивых сильных лошадей в хорошем состоянии. Причина такого процветания объяснялась тем, что все лошади принадлежали смотрителю, который все силы и время посвящал своему делу. Здесь нам посоветовали взять по шесть лошадей для каждого экипажа, и мы заподозрили, что предстоящие трудности преувеличены с целью навязать их нам. Впоследствии мы были очень рады, что последовали совету, потому что после быстрой езды в двенадцать верст нам пришлось преодолеть еще двенадцать по глубокому песку, многочисленным болотам и плохим мостам, прежде чем достигли станции Козелец, уездного города Черниговской губернии, где находится очень красивая церковь, единственный объект, привлекающий внимание.

Дорога в Семиполки проходила по открытой местности и была очень хорошей, мы прибыли туда за полтора часа, преодолев расстояние более шести с половиной миль. В Семиполках, убогой деревне, наша дорога влилась в ту, которая ведет в Петербург, и нам пришлось платить по восемь копеек за версту за каждую лошадь, вместо пяти, как раньше. Мы добрались до Броваров и намеревались прибыть в Киев к вечеру, поэтому хотели продолжить путь с шестью лошадями в каждой повозке, рассчитывая пересечь Днепр до наступления темноты. Почтмейстер и хозяин превосходного постоялого двора объяснили нам опасность и невозможность осуществления такого путешествия в столь поздний час, когда уже стемнело. Мы согласились последовать их совету и подождать до утра, хотя и подозревали, что между ними существует сговор с целью поживиться за наш счет.

Навязывание и обман настолько распространены среди людей их профессии, что путешественники редко верят каким-либо их утверждениям, пока сами не убедятся. Это был именно наш случай, на следующий день мы поняли, как они были правы. Мы разбудили весь дом, хозяин (немец), хозяйка и слуги были в полной готовности, был приготовлен хороший обед, которому мы отдали должное, потому что с тех пор, как мы завтракали в Нежине, съели только кусочек хлеба. После хорошего ночного отдыха и раннего завтрака мы выехали из Броваров с тем же количеством лошадей. Дорога, хотя и почти ровная, была грязная и тяжелая. Мы ехали через множество густых и прекрасных лесов. В прежние времена вся страна представляла собой огромный лес, где хозяйничали бандиты, нападали и грабили проходивших путников. Чтобы предотвратить это, правительство распорядилось вырубить часть лесов, особенно по обочинам дороги, чтобы не давать бандитам возможности укрыться и напасть на проезжающих.

Днепр еще не вернулся в свое русло после весеннего половодья, и нам пришлось переходить вброд между островами, прежде чем достигли место причала и переправились на отличном плоту через большую реку. Примерно в двух верстах от Броваров в поле зрения появился один из киевских шпилей, а вскоре и сам город. Виды Киева, открывшиеся перед нами, были необыкновенно красивыми. Город возвышался на высоком холме, образуя как бы амфитеатр над величественным Днепром, изрезанные берега которого, поросшие лесом, спускались пологими склонами к кромке воды. Высокие берега и склоны покрыты многочисленными монастырями и церквями, золотые купола которых отражали лучи яркого солнца и создавали совершенно чарующее зрелище. Но это великолепие только усилило разочарование, испытанное нами при въезде в город.

Добравшись до места высадки, в то время как наши экипажи делали крюк по проезжей дороге, мы поднялись напрямик на крутой холм и имели возможность лицезреть самые очаровательные виды на окружающую местность. При въезде в город часовые должным образом потребовали объяснений, которые были даны вместе с документами. Во время нашего путешествия я понял, что полезно соблюдать некоторые правила, и поскольку это может быть полезно будущим путешественникам в России, представлю здесь некоторые из них.

Вид Киева. Гравюра, Германия, начало XIX века

Есть два ключа к сердцу россиян: молчаливое согласие высших чинов и взяточничество низших. С помощью первого я получил много информации, а вторым я никогда не пользовался. Прошло немало времени после моего приезда в Россию, прежде чем я понял, что можно получить любую информацию, если правильно себя вести. Я проиллюстрирую это утверждение несколькими историями. Я был в компании с одним джентльменом, когда он резко оборвал тему нашего разговора следующим восклицанием:

– Доктор, я совершенно измучен судебным процессом, который длится уже десять лет и стоил мне огромных денег, помимо нескольких лошадей с моего конного завода и других подарков. И теперь, когда я ожидал благоприятного решения, мои адвокаты снова говорят, что я все равно должен внести большую сумму денег, иначе обязательно проиграю. У меня кончилось всякое терпение. Ах, какие жулики сидят у нас в судах! Ничего нельзя сделать без взятки. Можно потратить целое состояние для благоприятного решения важного дела.

Я ответил:

– Что тут скажешь? Я считаю ваше негодование совершенно справедливым. Ваши суды находятся в плачевном состоянии, несмотря на реформы Петра Великого и Екатерины II. Человек бедный или без звания ничего не может добиться, да и богатому приходится сталкиваться с немалыми трудностями и терпеть многочисленные препоны, прежде чем получит благоприятное решение, не говоря уже о суммах, которые он потратит. Ваши суды осквернены взяточничеством и коррумпированностью, и правосудие почти изгнано из их стен. Можно предположить, что ваш вопрос мог быть решен за десять дней, нет, за десять часов, вместо десяти лет. Я не говорю, что наши суды в Англии совершенны, но было бы хорошо, чтобы ваше дело было рассмотрено в нашей стране!

Услышав мои последние слова, джентльмен разволновался и произнес целую тираду:

– Что?! В Британии?! Нет-нет! Я был в Англии, ваше законодательное собрание тоже несовершенно. Не знаю, как избираются члены вашего парламента?! Ваши законы так же извращаются, как и наши! И каков ваш широко известный и хваленый суд присяжных?! Дюжина невежественных людей, часто подобранных на улицах, решают важные вопросы, даже о жизни и смерти. Слава богу, у нас нет суда присяжных. В этом отношении мы находимся в гораздо лучшем положении, чем вы, ибо в важных уголовных делах мы, по крайней мере, знаем, что судьбу будут решать профессиональные люди. Не говорите мне о Британии. Закон везде один и тот же: он не знает справедливости – это тень, лишенная субстанции.

Я собирался возразить, но он прервал меня словами:

– Когда я волнуюсь, у меня болит голова. Пожалуйста, давайте сегодня больше не будем говорить о законе.

Говоря о жалком состоянии судов в России, я действовал в соответствии со своими убеждениями, но при этом унизил соотечественников моего оппонента, пробудил его патриотические чувства и в то же время закрыл дверь для информации. Поэтому я решил в будущем извлечь пользу из только что полученного урока.

Несколько дней спустя тот же дворянин обратился ко мне:

– Сэр, я был очень занят этим утром, только посмотрите на количество писем, которые я написал сам, не считая пакета, подготовленного моим секретарем.

– Хорошо, – сказал я, – если они касаются приятных дел.

– Приятных?! – воскликнул он. – На самом деле все они касаются бесконечного судебного процесса. В России нет правосудия, какая коррупция в наших судах! Я должен снова послать еще лошадей, так как у меня нет свободных денег.

Его прервал слуга:

– Ваше превосходительство, лошади перед окном.

Приближаясь к окну, джентльмен продолжил:

– Ах, доктор, посмотрите на этих лошадей, это одни из лучших, что у меня есть. У меня нет лишних денег, поэтому я должен расстаться с ними. Как вы думаете, куда я их отправляю? В подарок моему агенту в столице, думаю, они будут хорошо смотреться с его черной каретой. Мне не хочется расставаться с ними, но нет выбора, чтобы не проиграть дела.

– Действительно, ваш случай очень трудный, – спокойно ответил я.

– Ничего не поделаешь, мой дорогой доктор. Василий, положи эти письма в свой мешок и немедленно отправляйся. Скажи слуге, чтобы он следовал за тобою с лошадьми, и позаботься о том, чтобы они не пострадали в дороге. Сейчас у меня нет наличных денег, но когда я выиграю дело, то не забуду своих верных друзей.

Отослав слугу, он снова повернулся ко мне и продолжил:

– Действительно, трудно расставаться с такими лошадьми. С начала суда я подарил много лошадей, помимо нескольких тысяч рублей, и все еще не выиграл дела, и бог знает, каким может быть результат. Если бы я мог сразу дать большую сумму денег, решение было бы принято, но их у меня сейчас нет, а занимать мне нелегко.

Он сделал паузу, ожидая моего ответа.

– В самом деле, сэр, я думаю, они должны были решить ваше дело как можно раньше, раз вы были так добры к ним.

– Они могут принять решение в мою пользу, – сказал он, – но тогда мои оппоненты перенесут дело в более высокий суд, и мне придется подкупать других судей, так что невозможно сказать, когда будет принято окончательное благоприятное решение, если это вообще когда-либо произойдет, и сколько мне еще придется платить, прежде чем я достигну своей цели. Разве это не тяжелый случай?

– Действительно тяжелый, – сказал я, а он продолжил:

– Что ж, поскольку я уже так много потратил, то полон решимости бороться и делать всевозможные подарки, пока это будет в моих силах.

На это я ответил:

– Я надеюсь, что ваше превосходительство в конечном итоге добьется успеха.

Мой собеседник вдруг сменил тему:

– Вы слышали новости?

– Какие новости?

– Что все неаполитанские мятежники подавлены[43].

Общаясь с русскими военными офицерами, которые наделены открытыми щедрыми сердцами, тоже можно много узнать и понять. Нет никаких сомнений, что либеральные настроения пускают глубокие корни среди русского дворянства и особенно среди офицеров армии. Кампания 1812–1814 годов оказала самое мощное влияние на просвещение умов, что, вероятно, будет ощущаться следующими поколениями. Я был удивлен и очень рад услышать, как некоторые из этих джентльменов высказывают прогрессивные суждения. Либеральные взгляды продолжают распространяться в России, несмотря на противодействие, и, несомненно, все закончится свержением самодержавия, хотя до этого еще далеко. Но можно ожидать, что нынешнюю Российскую империю ждут большие потрясения.

Киев – древняя столица великих князей Российских, расположен на западном берегу Днепра и удален от Москвы, согласно нашему маршруту, на 878 верст, а от Петербурга по прямой дороге – на 1286. У него было много названий на разных языках, которые собрал воедино Богуш-Сестренцевич[44]. Несмотря на то что основание Киева неизвестно, оно относится к периоду, задолго предшествовавшему христианской эре. С большой долей правдоподобия В.Н. Татищев[45] предполагает, что Киев, возможно, был построен сарматами, самыми древними жителями страны.

В XI веке Киев, видимо, был городом значительных размеров, поскольку, как говорят, там уже располагалось 400 церквей, которые были величайшим украшением России. Мы видели множество церквей в России и пришли к выводу, что в ранние времена невежественный, суеверный и безграничный энтузиазм людей в пользу христианской религии привел к возведению бесчисленных храмов как наилучшего способа обеспечить себе вечное блаженство. Поскольку это мнение преобладает в России даже в наш сравнительно просвещенный век, мы можем легко представить, как места поклонения в изобилии возникали в каждом городе, в каждой деревне и на каждой улице по всей империи.

В 1169 году, после долгой осады, Киев был взят, разграблен и сожжен войсками князя Боголюбского и его союзниками, а в 1174-м захвачен Святославом Всеволодовичем, князем Черниговским. Великий князь передал княжество из Киева Владимиру, первый полностью утратил свое величие, становился с каждым днем слабее и так часто менял хозяев во время гражданских войн в России, что, наконец, князья литовские и поляки вступили во владение им в 1205 году. На княжение в Киеве был выбран Коломан, сын короля Венгрии, но он недолго оставался там, ибо Мстислав, наследный принц Галлии, захватил город и взял Коломана в плен. В 1235 году Киев был взят Исяславом с помощью половцев и при поддержке черниговского князя Михаила.

В 1239-м Киев взял хан Батый, город был почти полностью разрушен и разграблен. Восемьдесят лет Киев оставался под властью татар, а в 1320 году был захвачен литовцами. В 1481-м он был взят ханом Менгли-Гиреем, разрушен и разграблен, а жители вместе с литовскими воеводами были уведены в плен.

Во времена польского правительства в Киеве у католиков был не только епископ, коллегия иезуитов[46] и монастырь, но и несколько церквей, которые впоследствии были преобразованы в греческие церкви. Все попытки объединить две формы религии в одну, как в прежние времена, оказались безуспешными. В 1654 году царь Алексей Михайлович отнял Киев у Яна II Казимира, короля Польши. По Андрусовскому перемирию город был оставлен на некоторое время русским, но в 1686-м был полностью передан им. В 1708 году при разделении Российской империи на губернии появилась и Киевская губерния, и его губернаторы командовали полками, созданными в Чернигове, Нежине, Переславле, а также на границах с Польшей, Турцией и в Крыму. В 1782 году вся Малороссия была разделена на три губернии: Киевская, Черниговская и Новгород-Северская. Согласно последнему преобразованию в 1796-м, Киев стал столицей Малороссии, а города, присоединенные к его юрисдикции, почти все лежали на правом берегу Днепра и были недавно отвоеваны у Польши.

Люди с разными интересами могут удовлетворить себя в Kиеве. Любитель красоты отправится в крепость и на берега Днепра, верующий человек замурует себя в святых пещерах с нетленными останками святых и в церквях, военные пойдут в арсенал, любитель древностей придет в восторг от старого Киева и его окрестностей, архитектор заинтересуется церковными строениями, а историка, в определенной степени, заинтересуют все эти объекты.

По прибытии в Киев, осмотрев различные постоялые дворы, в основном принадлежавшие евреям, мы поселились в одном из них, очень маленьком доме, но с помпезным названием «Отель де Лондон». Нас разместили с комфортом, и настроение было лучше, чем можно было ожидать. Четыре дня, которые мы провели в этом городе, были наиболее насыщенными. Воспользовавшись нашими рекомендательными письмами, мы познакомились с комендантом, генералом Аракчеевым[47], и губернатором Бухариным[48], с кем мы обедали на следующий день после прибытия в Киев. Там мы встретились с графом Олизаром[49], он тоже пригласил нас на ужин. Мы были приятно удивлены, обнаружив такой хороший вкус у польской и русской знати, проживавшей в этом городе. Боˆльшая часть общества, с которой мы встречались, была такой, какую можно найти в самых изысканных кругах европейских столиц, но следует признать, что мы видели самый цвет этого общества. У Олизара мы встретились с генерал-майором Орловым[50], только что оставившим командование в Молдавии, и от него мы узнали, что русские войска с тревогой ждали объявления войны между Россией и Турцией. Он пригласил нас поужинать у его тестя, генерала Раевского[51], чья доблесть и военные таланты были ярко продемонстрированы в кампании 1812 года, особенно при обороне Смоленска против превосходящих сил французов.

У генерала Раевского нас познакомили с польским дворянином, графом Ходкевичем, у которого были фарфоровые фабрики в окрестностях Киева. Он слыл большим любителем химии и сторонником животного магнетизма и, вероятно, сомнамбулизма, о чем и состоялся оживленный разговор, дамы тоже горячо в нем участвовали. За последние десять лет животный магнетизм стал модным в России, и с его помощью многие врачи сколотили себе приличные состояния, поэтому я не удивился, когда захотели узнать мое мнение по этому поводу. Сочтя увертки бесполезными, я откровенно заявил, что в течение нескольких лет после того, как животный магнетизм распространился в Петербурге и Москве, я был одним из его решительных противников и использовал все возможности, чтобы высмеять этот способ лечения, несмотря на то, что некоторые из моих друзей, чьи таланты я уважал, были его серьезными последователями и что я получил несколько любопытных историй от несомненного авторитета и был свидетелем некоторых экспериментов, которые меня поразили. Я до сих пор не могу понять, было ли это чудесным исцелением или просто счастливым совпадением, плодом воображения или результатом действия хваленой магнитной жидкости. С величайшим трудом мне удавалось сохранять нейтралитет между противниками и покровителями магнетизма, который слишком часто становился источником величайших злоупотреблений и самого аморального поведения, особенно в Германии. Там действительно это привело к позору некоторых известных личностей и к поруганию чести некоторых семей.

Н.Н. Раевский. Художник Д. Доу, 1828

На званом обеде мы познакомились с джентльменом, который был одет в широкую темно-пурпурную тунику и работал в одном из судов Киева. Город был скорее польским, чем русским, и в судах было достаточно много поляков, поэтому я ожидал, что найду правительственные учреждения в состоянии большей чистоты и достоинства, чем в других губернских городах России, но был разочарован. Это лишь подтвердило мое мнение, какое уже изложил в книге «Характеры русских». Некоторые говорили, что мои неприязненные высказывания на эту тему более суровы, чем того требовала правда. Несколько фактов, иллюстрирующих это, не станут здесь лишними и предоставят читателю интересующую информацию.

Следующий случай был печально известен в Москве и Петербурге, да и вообще среди торгового мира по всей России. Семь лет назад американский джентльмен, обосновавшийся в Архангельске, отправил российскому торговцу, проживавшему в Москве, партию хлопка стоимостью около 300 000 рублей с целью продажи на комиссионных. Вскоре после этого он получил информацию, что весь хлопок был продан некоему господину Филиппову по цене намного ниже рыночной. Джентльмен был удивлен подобной сделкой, его подозрение в нечестности все более подтверждалось, и он отправился в Москву. Там он пошел к покупателю, действительно купившему хлопок, и попросил показать ему свои книги, поскольку в них была запись этой сделки. Тот любезно выполнил эту просьбу и даже позволил джентльмену скопировать любые документы, относившиеся к делу. Затем американец обратился к своему агенту, который пустился в долгие объяснения и показал свои книги, где было имя Филиппова и его место жительства. Американец тогда сказал, что не было такого человека, а хлопок купил господин Рахманов. Когда его удивленный агент попытался позабавить его очередной ложью, он предъявил копию сделки из книг Рахманова. Все было очевидно, и немедленно начался судебный процесс. Дело рассматривалось более пяти лет, а затем, по совету тех, кто был хорошо расположен к американцу, было передано на решение в арбитраж. Это дело длилось бы пять или пятнадцать лет, если бы нынешний губернатор Москвы не заинтересовался им и не предпринял необходимые шаги, чтобы правосудие восторжествовало. К чести его имени да будет сказано это. Но хотя пострадавшему джентльмену в конечном счете удалось добиться справедливого решения, когда он покинул Москву около года назад, у его друзей были большие сомнения, что он восстановит какие-либо свои деньги, так как русский купец использовал все свои средства, чтобы лишить его этого. Все опасались, что он совершит банкротство и, таким образом, добавит мошенничество к обману. Если это произойдет, мистер Уилл не только потеряет боˆльшую часть своего капитала, но и пять лучших лет своей жизни, прошедших в тревогах и неприятностях и закончившихся разочарованием.

На мой взгляд, состояние гражданского управления в России нельзя представлять только в черных красках. Но что касается Сибири, то коррупция, продажность и притеснение законодательной власти в последнее время были самыми прискорбными и невероятными. Достаточным подтверждением этого служит тот факт, что, когда последний губернатор этой части российской территории, генерал Сперанский[52], вступил на этот пост, огромное количество чиновников были отданы под суд и брошены в тюрьму, потому что этот благородный человек, настоящий друг своей страны, разоблачил их гнусную практику и поведение[53]. Он получил одобрение императора Александра, который в знак своего уважения назначил его сенатором. Тут мы вынуждены признать заботу Его Императорского Величества о благополучии даже самых отдаленных его подданных.

Генерал Сперанский мог бы поплатиться жизнью за свое рвение во имя своей страны. Возможно, судьба доктора Бутатца ускорила его отъезд. Этот джентльмен был назначен медицинским инспектором Сибири, перевез свою семью в Екатеринбург, у подножия Уральских гор, и отправился в путешествие с целью осмотреть больницы, аптеки и т. п. Переезжая с места на место, он обнаружил и разоблачил самые грубые нарушения и воровство, что создало ему много врагов. В Иркутске смерть была наградой за его усердие и честность. Говорят, что он был отравлен и пал жертвой немыслимого варварства.

Вне всякого сомнения, недалек тот момент, когда Его Императорское Величество будет в равной степени заинтересован в исправлении злоупотреблений и в общем улучшении гражданского общества. Как бы сильно Александр ни был недоволен моим нежеланным изложением фактов, все же он должен осознавать правдивость нарисованных мною картин. Его действия еще могут предотвратить это. Кроткому, доброму и великодушному Александру приходится не только учитывать настроение своих придворных, министров, генералов и всей знати, но и (как я был уверен) угождать им, действовать вопреки велению собственного сердца. Кто бы позавидовал жизни такого государя, со всем его восточным великолепием и большими способностями?! Тени Петра III и Павла должны иногда тревожить полуночный сон всех их преемников на российском престоле.

Император Александр I. Художник Д. Доу, 1812

Один мой соотечественник собирался поступить на службу к адмиралу, человеку либеральных взглядов, отличавшемуся приятными манерами и щедростью, имевшему несколько поместий на юге Российской империи. Когда условия соглашения были согласованы, шотландец спросил его, не следует ли заключить контракт. Адмирал ответил такими замечательными словами, которые, увы, не соответствовали действительности: «Что касается меня, то у меня нет желания заключать с вами какой-либо контракт, потому что если вы захотите покинуть меня, то я не хотел бы удерживать кого-либо на своей службе поневоле. Если я захочу избавиться от вас, то без труда добьюсь своей цели. Я достаточно долго прожил в России и знаю, что в случае возникновения между нами какого-либо спора контракт не принесет реальной пользы ни мне, ни вам. Это может стать причиной ваших расходов в суде, но не решит проблемы».

Эта непреднамеренная критика, возможно, слишком сурова. Хотя в словах адмирала много правды, все же письменные контракты очень полезны в России. Они являются неизменным свидетельством намерений договаривающихся сторон и тем более необходимы, так как русские очень уклончивы. Действительно, они так мало верят устным соглашениям, что деловые люди заносят самые незначительные мелочи на страницы своих ежедневных отчетов. Поэтому нам не стоит удивляться русской пословице: «Что написано пером, не вырубить топором».

Покидая Россию в 1823 году, я решил взять с собой русскую прислугу, которая некоторое время жила в нашей семье, занимаясь детьми. Она была свободной женщиной, ее брат заплатил 700 рублей за ее освобождение. От мирового судьи Москвы женщина получила годовой паспорт, благодаря которому могла служить в любом выбранном ею месте Российской империи. Чтобы покинуть страну, необходимо было иметь специальный паспорт. Я подал заявление в департамент, и чиновники сказали, что паспорт можно получить за день или два, при условии, что я дам им тридцать рублей, в то время как реальная цена не превышала пяти или шести. На вопрос, зачем нужно столько денег, они ответили, что им приходится обращаться в разные отделы департамента, где служащие требуют вознаграждения небольшими суммами. Я отказался подчиниться и потратил целых два часа на то, чтобы самому пройти через бесчисленные переговоры. Из различных отделов было получено не менее пяти свидетельств, каждое из которых было подписано двадцатью, двадцатью пятью или тридцатью именами. Наконец, паспорт был получен, но все равно он обошелся мне более пятнадцати рублей. Сама печать была поставлена на паспорт только тогда, когда за нее заплатили. Взятки просились открыто, и, казалось, подаркам, как говорят русские, не было конца.

Медики, даже если они были профессорами в другой стране, не имеют права практиковать в России до тех пор, пока они не сдадут экзамен в одном из университетов или академии и не получат специальную лицензию. Конечно, мне пришлось подчиниться этому правилу. Двум британцам недавно было отказано, и мне посоветовали щедро подкупать профессоров, как самый надежный способ продемонстрировать мастерство в своей профессии. Поскольку я не последовал данному совету, то не могу судить по личному опыту, но знакомые заверили меня, что некоторые российские профессора получают взятки от кандидатов. Один молодой человек, в правдивости которого у меня не было причин сомневаться, прямо сказал, что он дал взятки некоторым джентльменам, если они заслуживают этого названия, представляющим самые известные учреждения в России. Если это так, я уверен, что есть и другие, которые совершенно не способны на такое поведение и чьи чувства были бы серьезно задеты одной попыткой такого обвинения.

Женщина ужасно кричала и стонала. Казалось, что она потеряла сознание, ее положили на землю, а затем накрыли накидкой из овечьей шкуры. Затем наказание плетью получили двое мальчиков и женщина. По очереди их частично раздели, уложили плашмя лицами на землю, а несколько помощников крепко держали. Палач, стоявший с правой стороны, наносил определенное количество ударов, а затем столько же – слева. Все страдальцы горько плакали, и действительно, этот способ наказания был чрезвычайно суровым, такое может существовать только в варварских странах. Всех заключенных снова препроводили в тюрьму, и мы вернулись в наши жилища.

Собственно говоря, Киев состоит из трех основных частей, а именно: Печерская крепость с пригородом, древний Киев и Подол, каждая из которых имеет свое особое укрепление, окружена земляным валом и имеет гарнизон, находящийся в ведении коменданта города. Крепость занимает красивый и высокий холм на западном берегу Днепра, его благородные воды протекают примерно в 300 футах внизу. Он окружен рвом и высокими земляными валами, с многочисленными бастионами, всё в отличном состоянии. Для обычного человека, который не занимается поиском древностей, это самая интересная часть Киева. Повсюду стоят многочисленные памятники Петру Великому. Этот государь присутствовал на церемонии, предшествовавшей основанию крепости в 1706 году, которую он впоследствии заложил с соблюдением обычных формальностей[54].

Из объектов, находившихся в пределах крепости, первое наше внимание привлек Арсенал. Он был основан Екатериной II и бесспорно был самым прекрасным зданием в Киеве. Он построен в форме квадрата из белого кирпича, изготовленного по соседству, и имеет два огромных этажа в высоту, с прекрасными арочными окнами. В центре двора находятся высокие и красивые ворота. Прогулка вокруг этого здания занимает всего полверсты. Интерьер нижнего этажа представляет собой прекрасное зрелище. Очень высокий потолок разделен на три равные части, в каждой из которых расположены пушки, мортиры, гаубицы, повозки с боеприпасами, конская упряжь и т. п., одним словом, всевозможные военные запасы, и всё в наилучшем порядке. Превосходное качество пушек, пушечных лафетов и фургонов с боеприпасами привело нас в восторг. На верхнем этаже мы увидели 44 000 стендов с оружием, некоторые из них были среднего, а другие – очень низкого качества. Арсенал способен вместить 80 000 или даже 100 000 человек. В некоторых местах мы заметили несколько небольших пушек на лафетах, что несколько удивило нас, пока нам не показали наклонную плоскость для их подъема.

Затем мы посетили приют для мальчиков, который примыкал к Арсеналу. Количество детей составляло 1800, и почти все они, кого мы видели, имели болезненный вид. Особенно были распространены болезни глаз и кожи головы, а 302 человека находились в военном госпитале, что говорило о серьезном недостатке в управлении благотворительностью. Это вызвало наши вопросы. Сырые кровати, или, скорее, деревянные доски, прислоненные к сырым стенам барака, грязь и недостаток качественной пищи были причинами плачевного состояния детей. Как сказал один офицер, всего несколько недель назад управление было передано в новые руки, и все надеялись на немедленное улучшение. Сирот здесь обучали чтению, письму, арифметике и геометрии по ланкастерской системе[55], которая тогда процветала. Они получали образование, позволявшее им выполнять обязанности младших офицеров, клерков и т. д. в регулярной армии. В Арсенал нас сопровождал генерал Аракчеев, при входе в сад сиротского приюта его приветствовала многочисленная группа музыкантов, состоявшая из старших учеников, которые выступали на удивление хорошо.

В пределах крепости также были расположены интендантство, дом коменданта, казармы гарнизона, многочисленные военные склады, несколько зданий, занятых военными и гражданскими, несколько церквей и восстановленный Печерский монастырь. Среди церквей наиболее примечательны церковь Святого Николая на Аскольдовой могиле, построенная на холме, недалеко от берегов Днепра по приказу княгини Ольги после принятия христианства, и Преображенский собор, воздвигнутый святым Владимиром, но в каком году или по какому поводу, неизвестно.

Печерский монастырь с Успенским собором, некоторыми другими церквями, типографией, домом митрополита Киевского и кельями монахов окружен, как крепость, высокой каменной стеной с башнями по углам. Собор был основан Феодосием Печерским в 1073 году, но поскольку он часто обновлялся, теперь он напоминал Московский собор. Семь золотых куполов и колокольня, возвышавшиеся над холмом на высоте около 300 футов, производили великолепный эффект и сразу приковывали внимание. Колокольня считается шедевром русской архитектуры. Его нижний этаж выполнен в деревенском стиле, второй украшен тридцатью двумя дорическими колоннами, третий – шестнадцатью ионическими, а четвертый – двадцатью четырьмя пилястрами, расположенными в три ряда, коринфского ордера. Это работа итальянского архитектора. К собору примыкала библиотека, которая, как говорят, богата рукописями, особенно греческими.

Печерский монастырь был хорошо описан Джеймсом, и поэтому я приведу только некоторые подробности. После своего основания в XI веке он был назван Печерским, потому что монахи сначала населяли две пещеры, которые они вырыли на холме, где и был построен монастырь. Эти пещеры находятся за монастырем, между ними пролегает глубокий овраг и тянется к Днепру. Они представляют собой подземные сводчатые лабиринты с различными ответвлениями, многочисленными кельями и часовнями, там покоятся нетленные мощи святых, мучеников и праведных мужей. Одна из них называется Ближняя пещера, или пещера Антония, по имени ее первого настоятеля, который умер в 1073 году, а другая – Дальняя, или пещера Феодосия, по имени второго настоятеля.

Вид Успенского собора и Соборной площади.

Офорт И.А. Соколова по рисунку Э. Гриммеля, 1744

Во время посещения пещер Киева нас сопровождал монах. Глубоко верующие проводят там часы, и дни, и недели. Тела, или, скорее, формы тел, похожи на египетские мумии и находятся по бокам пещер, в часовнях и маленьких кельях. Если судить по многочисленным останкам, которые мы видели здесь, почти все святые – люди низкого роста. Их имена указаны на табличках над камерами или прикреплены к могилам. Их число составляет более 150. В соборе также хранится голова великого князя Владимира.

Мы все были очень довольны осмотром пещеры Антония и не испытывали ни малейшего желания засвидетельствовать свое почтение Феодосию. Насладившись прекрасным видом с балкона в нижней части лабиринта, воздав должное монаху и оставив нашу милость в часовне, мы направились обратно через длинную крытую деревянную галерею, где собрались бедные, хромые и слепые, просившие милостыню.

Пригород крепости, как его называют, имеет значительную протяженность. Там находится администрация власти – здание в два этажа, с высоким цоколем, украшенное лестничным пролетом, шестью дорическими колоннами и фронтоном с императорским гербом, какой можно увидеть по всей империи на правительственных зданиях. Там же находился царский дворец – деревянное сооружение, которое сгорело в 1809 году, сохранились только его фундамент и крылья. По одну сторону от них мы нашли восхитительный бульвар, с другой – императорские сады, соединенные между собой террасами и лестничными пролетами. Вечером они образуют модную набережную, и мало найдется мест более очаровательных.

Мы посетили военный госпиталь, расположенный на некотором расстоянии от монастыря. Он состоял из четырех одноэтажных деревянных зданий, хорошо устроенных. Число заболевших в целом составляло 735 человек.

Тюрьма, или острог, – аккуратное небольшое здание, и «Дом для инвалидов князя Прозоровского[56]» – значительных размеров, оба расположены недалеко от дороги, ведущей на юг, и заслуживают посещения.

Старый Киев расположен на другом холме, его укрепления сейчас находятся в руинах. От Печерского квартала до Подола дорога ведет вниз по склону очень крутого холма. В последние годы он был значительно усовершенствован, но все же мы увидели большое количество дрожек, которые можно взять напрокат в Киеве, с парой лошадей, так как приходится постоянно подниматься и спускаться с горы. Справа, в красивом и романтичном месте, возвышается Крещатик с высокой колонной, увенчанной крестом. Он был построен над фонтаном, где крестили детей великого князя Владимира Святославовича. Слева нас поразило необычное расположение многочисленных маленьких домиков вдоль гребня холма с видом на Подол. Трудность доступа и недостаток воды, как мы думали, должны были удержать любого человека от выбора такого места для своего жилища. Улицы в Подоле не очень правильные, несколько домов хорошие, но деревянный берег реки приходит в упадок, и все это имеет убогий вид. Он частично затапливается во время весеннего половодья Днепра. На реке стояло великое множество плоскодонных барж. Набережная открывала несколько приятных видов и являла собой единственное место большой активности и трудолюбия, что привлекло наше внимание. Подол переполнен церквями и монастырями, а также там находятся академия, духовная школа и почтовое отделение.

Улицы в городе чрезвычайно неровные и по большей части немощеные или покрытые досками. На некоторых из них стоят плохие деревянные конюшни. Там насчитывается тридцать две церкви, не считая тех, что находятся в женских монастырях, а также полдюжины обительских приютов, в каждом из которых по две, три и более церквей. Предполагаю, что общее количество мест отправления культа достигает восьмидесяти. В городе около 4OOO домов, не считая различные мануфактуры. Его внутренний облик плохо соответствует представлениям о великолепии, которое ожидалось при въезде. В 1813 и 1823 годах его население, по словам Всеволожского, составляло 30 000 человек, но я сомневаюсь, не завышена ли его оценка. Думаю, реально было 20 000 душ, среди них очень много евреев, меньше поляков и малороссов, а основная масса жителей – русские.

21 апреля мы выехали из Киева, местность до Василькова была холмистая, унылая, покрытая подлеском, мало кукурузных полей, а почва глинистая и песчаная. Во многих местах дорога проходила по глубокому песку, но превосходный и богатый суглинок приобрел черный цвет близ Василькова, небольшого живописного городка на речке Стугна, в тридцати пяти верстах от Киева. До присоединения польских провинций к России это был пограничный пункт, теперь это главный город округа, которому он дал свое название. Однако, говоря о городах в большинстве районов России, необходимо предостеречь читателя, чтобы он не обманывался и не ожидал большего, чем есть на самом деле, поскольку многие из них – просто деревни. Васильков является показательным примером, ибо, хотя он и уездный город, его население не превышает 2500 душ, и мне сообщили, что в нем едва ли найдется хоть один купец, если только не называют этим словом мелких торговцев.

Здесь у нас произошла неожиданная задержка. У нас было шесть лошадей, по три на каждый экипаж, хотя мы всегда брали восемь и платили за них. Когда мы вручили наши документы местному смотрителю, он сказал, что лошадей нет. После того как я изучил записи, где регистрировались все подорожные, и нашел нужное количество лошадей, то пригрозил написать жалобу. Тогда он без всякого смущения предложил запрячь по шесть лошадей в каждый наш экипаж, потому что дорога плохая. Мы сказали, что он может запрячь по двадцать лошадей в каждый экипаж, если пожелает, но деньги получит за восемь, то есть на две лошади больше, чем у нас указано подорожной. Но чиновник пригрозил, что если мы не возьмем по шесть лошадей на каждый экипаж и не заплатим за них, то он даст шесть лошадей и посадит всех в один экипаж, как будто был вправе сделать это. Нам пришлось отправиться в дом городничего и посчастливилось застать его дома. Услышав нашу жалобу, он немедленно сопроводил нас на почту. По дороге туда он говорил о небольших доходах, поскольку в городе почти не было торговцев, о большой семье, и добавил, что у него чахотка. Я ответил, что, без сомнения, ему было бы лучше в большом городе, так как торговцы постоянно делают большие подарки лицам его ранга, и пожелал, чтобы он всегда находил достаточно средств для содержания своей семьи. Что касается болезни, то у меня есть аптечка и я был бы рад дать ему совет и лекарства бесплатно. Когда я начал серьезно расспрашивать его о симптомах, он воскликнул: «Ах, доктор, вы меня неправильно поняли. Моя болезнь – “чахотка в кармане“[57], повсюду распространенная эпидемия». На почте разыгралось долгое объяснение и настоящий фарс. Городничий ругался и приказывал запрячь лошадей, но смотритель отстаивал свое поведение. Под предлогом благодарности за беспокойство я пожал ему руку и оставил пятирублевую купюру, что возымело желаемый эффект. Через несколько минут лошади были запряжены, и мы тронулись в путь. Правда, смотритель ничего не получил, если только они не разделили взятку. Мы добились своего, но нас задержали на два часа, в то время как за гораздо меньшую сумму, данную вовремя, можно было все уладить. Путешественник, который жалуется городничему на смотрителя в большом городе и в сельской местности, может, и добьется своего, но это выйдет дороже. Небольшая взятка обычно удовлетворит смотрителя и обеспечит лошадей, в то время как городничий, который, возможно, и поможет разрешить конфликт, потребует большее вознаграждение.

Мы ехали всю ночь. Дорога была холмистая посреди огромных кукурузных полей, покрытых черноземом. Многочисленные рощицы и высокие разбросанные деревья делали пейзаж очень приятным. Три первые станции от Киева до Гребёнок стоили восемь копеек за версту на каждую лошадь, до Умани – всего пять. Богуслав – небольшой уездный городок, который всегда принадлежал Киевскому княжеству и заселен в основном евреями. Он окружен лесами и возделанными полями. Через него протекает река Рось, и берега имеют те романтические черты, которые распространены в Британии, но редко встречаются в России, за исключением Кавказа и Сибири. Часть города относится к Российской империи, а большие владения в его окрестностях принадлежат графине Браницкой[58]. От Москаленок пейзажи становились более разнообразными и очень красивыми до Корсуни, маленькой деревни в живописной местности. Между Корсунью и Ольшаной почва чрезвычайно плодородна, вокруг пастбища, кукурузные поля, леса и небольшие озера с разбросанными деревнями по берегам. Дорога была широкая и превосходная, мы ехали во весь опор. По пути мы встретили стадо волов и оказались в самой гуще, прежде чем кучера успели остановить лошадей. Один из волов упал, но лошади перепрыгнули через него и мы продолжили наше путешествие. К счастью, ни одно из животных не пострадало. Вид шести волов и трех человек за каждым плугом сильно поразило нас. Ольшана – деревня значительных размеров, но мало что было интересного, привлек внимание только ряд примерно из двадцати двух побеленных домов, и у каждого – свой сад. Оживленный вид этой части села сильно контрастировал с двумя старыми мрачными деревянными церквями, очень распространенными на Украине. Стиль архитектуры точно такой же, как и в России.

Мы почти добрались до той части Российской империи, которая населена главным образом евреями и поляками. Все говорят по-русски неправильно, а у евреев был особый говор – смесь польского, русского и немецкого языков, на нем они разговаривают с иностранцами всех национальностей.

Быстрая поездка по очаровательной местности привела нас в Звенигородку, маленький захудалый провинциальный городок Киевской губернии, расположенный на речке Гнилой Тикич. Тут мы натолкнулись на мошенничество евреев: они были непомерны в своих требованиях и отказывались давать нам лошадей. Пообедав в этом городе и увидев, что они не соглашаются на разумные условия, нам пришлось снова обратиться к городничему. Тот оказался достаточно любезным и послал солдата с приказом и угрозами. Только после этого почтовые лошади были запряжены, и мы снова продолжили путь.

Почти все евреи, которых мы видели во время нашего путешествия, за исключением Киева, являли собой картину великой деградации, убожества и обмана. Граф Сакен[59], главнокомандующий 1-й русской армией, в письме князю Д.В. Голицыну[60], генерал-губернатору Москвы, датированном 12 апреля 1822 года, описав природу Малороссии и улучшение уровня сельского хозяйства, откровенно и правдиво заметил, что крестьяне со своими семьями повсюду просят милостыню на дороге, а все занятие состоит в перегонке спиртных напитков, которая находится в руках евреев, «в руках народа, к позору человечества, живущего в праздности, мошенничестве и грязи». Это описание можно применить к их собратьям в областях Киева, Херсона, Екатеринославля и Крыма.

Поскольку правительство монополизировало продажу спиртных напитков во всех европейских владениях империи, евреи, как и все остальные, обязаны поставлять с каждой винокурни определенное количество напитков определенной крепости и по фиксированной цене на государственные склады или в магазины. Следовательно, чем больше продано спиртных напитков, тем больше выгода для правительства. Эта безнравственная политика получения дохода от порока, ценой здоровья и жизни крестьян, которые являются главными потребителями спиртных напитков, не осуждается. Более того, отдельные производители продают фальсифицированную и вредную жидкость, и в конечном счете в проигрыше оказываются бедные крестьяне, «которые получают спирт, намного ниже нормы», его «разбавляют дважды и трижды». Процветает мошенничество между вице-губернаторами, главными производителями и чиновниками, чьи «огромные доходы» идут от фальсифицированной водки.

Поскольку евреи не владеют землей, некоторые из них покупают сельскохозяйственные продукты, особенно пшеницу, у владельцев и перевозят их в Одессу и другие порты Черного моря. Но где бы мы их ни встречали, за редким исключением, они имели уже описанный ранее внешний вид и обладали тем же характером. Действительно, во время нашего визита на юг России мы повсюду слышали жалобы на их мошенничество и контрабанду. Говорили, что приближается какой-то переворот в их судьбе. Некоторые говорили о «колонизации евреев», но никто не знал, что подразумевается под этими словами. Тайна наконец раскрылась: указом императора России, датированным 29 августа 1824 года, всем евреям, кто не является врачом или официальным торговцем, предписывается к 1825 году отказаться от мелкой торговли, которой они до сих пор занимались, и вернуться к занятиям своих предков, то есть возделывать землю. С этой целью правительство выделит им земли в умеренном климате европейской части России, обеспечит их всем необходимым для начала сельскохозяйственной деятельности, создаст новые поселения и освободит от налогов на несколько лет, если они последуют высшей воле Его Величества. У них не было выбора, кроме как уйти из России и Польши. Как и следовало ожидать, публикация этого указа вызвала большой переполох среди многочисленного еврейского населения.

Во время путешествия по югу России наше внимание привлекла необычная традиция, которая преобладала среди евреев. К высоким столбам прикреплялись многочисленные веревки и натягивались в разных направлениях через улицы городов и деревень, где они жили, как будто соединяли дома друг с другом. Наш еврейский хозяин объяснил: «До тех пор, пока эти веревки натянуты, разрешается свободно общаться с соседями, но, если они сняты, например в субботу, еврею это запрещено. Если кто-то выйдет из дома, то в кармане не должно быть ничего лишнего, даже табакерки или носового платка».

Ночью мы ехали по прекрасным и плодородным местам, но там было мало загородных домов, больших и цветущих деревень. Мы проехали через Екатеринополь, маленький городок на берегах Гнилого Тикича, и в 8 часов утра 23 апреля по хорошей дороге добрались до Умани. Все наши знакомые в Киеве говорили о Софиевке, прилегавшей к Умани, как об одном из объектов, наиболее достойных посещения, и о военных поселениях в Вознесенске, как очень интересных для путешественников. Поэтому мы последовали по этому маршруту.

Умань была местом значительной важности во времена почти непрерывных войн между крымскими татарами, поляками и русскими, а также из-за ее близости к запорожским казакам. В 1655 году хан Магомед-Гирей присоединился к польскому генералу Потоцкому[61], и их объединенные силы осадили Умань, которую защищали 30 000 человек. Поляки считали этот город оплотом казаков и желали его падения, а татары с радостью сровняли бы его с землей, потому что он был большим препятствием для их вторжений в Польшу. Атака была ужасной, и первый вал из трех был взят, но осажденные, учтя свои ошибки, предприняли атаку, и татары были отбиты.

Умань получила свое название от реки Уманки, на берегу которой она лежит. Теперь это окружной город губернии, в 302 верстах от Киева. Ранее он принадлежал графу Потоцкому[62], польскому дворянину, хорошо известному своим меценатством в области литературы и науки. Это маленький городок, и, хотя в нем есть несколько церквей, большинство из них очень запущены и нуждаются в ремонте. В Умани нет ни одного здания, заслуживающего внимания, а жилище покойного графа Потоцкого, маленькое и очень невзрачного вида, больше похоже на загородный дом, чем на дворец. Население города насчитывает от 300 до 500 душ, главным образом евреев, немного поляков и русских. Гимназия привлекла наше внимание. Она была построена покойным графом для детей обедневших польских дворян. 360 человек получают там образование бесплатно. В Умани и ее окрестностях расквартировано несколько полков, а для обучения детей военных учреждена ланкастерская школа. Здесь же находится небольшой спортивный зал для военных. Тюрьмы оказались чрезвычайно грязными, плохо проветриваемыми и больше походили на приют для собак, чем для людей.

С.Щ. Потоцкий. Художник И. фон Лампи-Старший, 1794

Когда мы приехали, Умань была переполнена людьми, так как в это время там проходила большая ярмарка. Мы сняли комнату в гостинице, которую держал еврей, и, чтобы не быть обманутыми, назначили цену за день. Князь Сергей Волконский[63], находившийся здесь со своим полком и кому мы отправили письма еще из Киева, зашел к нам, пригласил на обед и предложил показать город. Он угостил нас превосходным обедом в аккуратном побеленном доме и развлек умной беседой. Князь с энтузиазмом рассказывал нам о климате юга Российской империи в сравнении с окрестностями Петербурга, где он провел боˆльшую часть своей жизни и где проживали почти все его родственники. Отнесшись к нам с величайшим гостеприимством и вниманием, он снабдил нас письмами для графа де Витта[64] в Вознесенске, а также для полковника Терпелевского в Константиновке и помог нам договориться с евреями, чтобы они доставили нас в Богополь на двенадцати лошадях по цене двенадцать копеек за версту на каждую лошадь.

Мы посетили Софиевку, главный объект нашего внимания в Умани. Можно сказать, что это место было построено чрезвычайно богатым графом Потоцким. Говорили, что у него было 80 000 крестьян, помимо денег и движимого имущества. После смерти несколько лет назад он оставил значительное состояние. Графиня была романтическим персонажем[65], чья красота, обаяние и кокетство завоевали множество поклонников. Рассказывали, что среди женщин при дворе Екатерины II была знаменитая дама из Греции, мадам де Витт, которая была любимицей князя Потемкина[66] и могла вырвать его из толпы красавиц, претендовавших на его благосклонность. Из своего пристрастия к ней князь передал управление Херсоном ее мужу, полковнику де Витту. Это не помешало мадам изменять влюбленному князю. Под предлогом посещения матери она отправилась в Константинополь с графиней Мнишек[67], и там Шуазёль-Гуфье[68] предоставил ей комнату в Hotel de France.

Парк Софиевка. Гравюра, начало XIX века

После смерти Потемкина мадам де Витт некоторое время следила за состоянием графа Потоцкого, но по просьбе семьи императрица приказала заточить ее в монастырь[69].

Из изложенного выше становится совершенно ясно, что полковник де Витт был вознагражден князем Потемкиным за неверность его жены или, сказать точнее, как часто случалось в России, он молчаливо потворствовал ее связи с князем и пожинал плоды от ее безнравственности. Поэтому можно легко поверить, что граф Потоцкий полностью выкупил мадам де Витт у ее мужа и дал за это огромную сумму. Однако эта дама, потеряв одного мужа, сразу обрела другого, хотя граф пользовался ее благосклонностью до брака и она родила ему детей. Все же он поступил очень благородно, сделав ее своей графиней и добившись императорского указа, по которому их дети были узаконены.

Хорошо известен следующий любопытный факт. Когда Измаил был осажден русскими в течение семи месяцев, Потемкин начал терять терпение, хотя жил в лагере среди роскоши и в окружении толпы придворных и женщин, которые прилагали все усилия, чтобы развлечь его. Мадам де Витт, одна из них, гадая на картах, предсказала, что он возьмет город через три недели. Князь Потемкин, улыбаясь, ответил, что у него есть способ предсказания гораздо более безошибочный, и тотчас же послал своих людей к Суворову с приказом, чтобы тот взял крепость в течение трех дней. Храбрый, но беспощадный герой в точности повиновался приказу и после ужасной резни сумел стать хозяином города[70].

Графиня Потоцкая была хорошо известна в России и в течение долгого времени слыла достойной соперницей Екатерины II в области сладострастия и распутства. Но богатые часто ослепляют поэтов, которые придают блеск их добродетелям, какими они никогда не обладали, и прикрывают недостатки и порочность. Но как бы то ни было, людей не обманешь. Польский поэт Трембецкий[71] воспел прелести Софиевки и добродетели графини Потоцкой в чарующих стихах и лестью и усердием заручился покровительством своей героини, но тем самым обрек свои произведения на эфемерное существование.

Графиня проводила бо́льшую часть времени в Петербурге и Софиевке, но ее любимой резиденцией был Тульчин, где находился дворец и великолепные сады, достойные царицы, и где она жила с поистине королевской роскошью. В своем дневнике Джеймс[72] дал очень забавное и интересное описание его посещения Тульчина в 1806 году, после смерти графа Потоцкого. Он писал об «атмосфере феодального государства», которая там царила. «Вычурное богатство и показное гостеприимство» Москвы сменила элегантность более простого и естественного вида, но было слишком очевидно, что великолепие сильно контрастировало с низостью.

София Потоцкая. Художник И. фон Лампи-Старший, 1790-е годы

Окрестности Умани были настолько лишены леса и романтичной красоты, что мы не могли себе представить, где находится Софиевка. При нашем приближении к ней открылась лесистая лощина, где мы впоследствии обнаружили сады, украшенные широкими аллеями, террасами, беседками, цветниками и статуями, с каналом между холмами, покрытыми камнями, по которым время от времени катились пенящиеся струи воды.

На почти безграничной равнине открывались величественные природные пейзажи, поэтому не стоит удивляться, что русские и поляки говорили о Софиевке как о заколдованном месте и как о редкости на земле славян. Хотя мы были очень довольны, но все же почувствовали небольшое разочарование, так как наши ожидания были слишком завышенными из-за рассказов наших друзей, а также из-за стихотворения Трембецкого под названием «Софиевка». Сады оказались не настолько большими, чтобы называть их великими, каскады можно было увидеть только тогда, когда открывался шлюз и впускалась вода с более высокой плотины. Никакое описание не может сравниться с изяществом, гармонией и величием природного пейзажа. Тем не менее следует признать, что Софиевка – очаровательное место. Красота природы в сочетании с музыкой военного оркестра и тишиной восхитительного вечера вызвали у нас чувства гармонии и покоя.

Софиевка была подходящим местом для такого созерцательного поэта, как Трембецкий, который здесь провел последние годы жизни в «созерцании человеческого существования», воплощая свои мысли в «простых и плавных стихах – очарование в высокой степени, присущее его романтической поэзии». Поэма «Софиевка» была переведена на французский язык графом де Лагардом, великолепно напечатана в Риме с польским оригиналом и украшена великолепными видами садов. Ранние годы Трембецкий провел в преклонении перед великими, кому он расточал незаслуженные похвалы, облаченные в одежды чарующих стихов. Оказавшись по воле судьбы в богатой обстановке и среди великолепной природы, соответствующих страстям его сердца, можно было бы предположить, что он был счастливым человеком. Но, как и у многих других, в нем сочетались поэтический талант, особая чувствительность и болезненное телосложение. Последний этап жизни он провел в уединении и мизантропии. Его единственным спутником был мальчик-казачок, с кем он играл в шахматы и кто подбадривал его песнями под аккомпанемент торбана, своего рода древнего украинского инструмента, похожего на гитару. Летом в комнате, где он жил, ласточки и воробьи безмятежно вили свои гнезда, и говорят, что их гостеприимный хозяин знал генеалогию своих пернатых обитателей.

В заключение можно отметить, что графиня Потоцкая недавно умерла, путешествуя по Польше или Германии, и имущество, которое она оставила, переходит в собственность двум ее сыновьям и двум дочерям.

Когда мы приготовились выехать из Умани, лошадей не прислали в соответствии с договоренностью, и я был вынужден искать их. Владелец-еврей отказался дать их, пока не получит всю плату за проезд заранее. Насмотревшись на еврейское коварство, мы отказались отдать всю сумму и предложили часть денег. Он отказался и забрал лошадей. До этого мы познакомились с городничим – греком, давно проживавшим в России, и теперь, хотя было уже поздно вечером, я пошел к нему домой и пожаловался на еврея. Был немедленно послан приказ запрячь лошадей, что было неохотно выполнено, и в середине ночи мы покинули город, ехали всю ночь и утром 24 апреля прибыли в Головинскую, расстояние составляло почти сорок верст. При свете луны мы могли видеть красивую и разнообразную природу, но не такую прекрасную, какую мы проезжали два дня назад.

Головинская – убогая деревня, почти полностью населенная евреями, чей внешний вид и рваная одежда свидетельствовали о бедности и нужде. Мы намеревались остаться здесь только на завтрак, но нас задержала на полдня глупость русского кузнеца, который взялся закрепить разболтавшееся кольцо в одном колесе экипажа. Он взял колесо с собой, но вместо того, чтобы закрепить кольцо, испортил его. Затем он сделал новое кольцо, которое оказалось слишком маленьким, и, распиливая дерево, чтобы пропустить второе, он сделал отверстие слишком большим. Дефект он исправил паклей и сделал клейстер из земли и дегтя, чем и заделал дырки и замазал все дефекты. Мы заплатили ему за труды и от души посмеялись над его изобретательностью.

Вскоре после Головинской мы выехали на равнину, где не было видно ни деревень, ни деревьев, ни животных, ни людей. Как мы и предвидели, починенное кузнецом колесо снова зашаталось, к счастью, это не привело к неприятностям. Недалеко от Богополя, из-за сильного рывка лошадей при пересечении канавы, была сломана опора у одной из карет. Мы были недалеко от деревни и послали слугу верхом на лошади, чтобы найти какой-нибудь шест или кусок дерева, который был куплен за пять рублей. Пока мы договаривались с поляком, к нам подошел граф Озеровский и вежливо спросил, что случилось, затем он вступил в разговор и в результате пригласил нас переночевать в доме графини Потоцкой в Богополе, так как там не было хорошей гостиницы. Мы были любезно приняты управляющим графини, получили чай, ужин и удобное жилье на ночь. Он казался настоящим хозяином этого места, и, вероятно, у него было больше влияния, чем у его покойной работодательницы.

В русской Польше, как и в самой России, управляющие часто получают полное господство над собственностью своих господ и ухитряются, прямыми или косвенными способами, обеспечить себе собственное состояние, даже если они находились на своих местах короткое время. Я писал в своей предыдущей книге, что управляющие русского дворянства, по большей части, представляют собой группу недостойных людей, злодеев и грабителей, ни в какой степени не уступающих купцам в их склонности к обману. Они одинаково лишены добродетели, как и стыда, подвержены разврату и аморальности. Часто случается, что в то время, как их повелители приходят к бедности, они наслаждаются весельем, песнями и танцами. Я бы сказал, что найти хорошего, честного и умного управляющего в России – дело весьма трудное, отсюда существует поговорка: «Не покупай деревню, а купи себе управляющего». В настоящее время боˆльшая их часть являются крепостными, и, как правило, они развращены и безнравственны. У некоторых более богатых дворян есть свободные управляющие, и обычно это великие злодеи. Конечно, среди них есть и известные своей честностью и порядочностью. Те же упреки можно было бы применить и к польским управляющим. Но все это не относится к графине Потоцкой, которая, напротив, обладала превосходным характером.

Русские дворяне, конечно, знают о злоупотреблениях своих управляющих. Было много случаев, когда родственники или друзья дворянина указывали на многочисленные очевидные случаи грубого обмана. Но обычно ответ был таков: «Я хорошо знаю, что мой управляющий обманывает меня, и натурой, и деньгами, богатеет за мой счет, но что я могу сделать?! По тем же причинам я неоднократно менял управляющих, и следующий оказывался таким же плохим или еще хуже. По правде говоря, нынешний управляющий более умерен в своих пристрастиях, чем его предшественники. Я могу уволить его сегодня, а завтра мне будет еще хуже, я буду страдать от всех неудобств, какие неизбежно влечет за собой каждый такой обмен». Несколько историй послужат иллюстрацией этому.

Когда покойный граф Платов[73] узнал от родственников, что его управляющий получал доходов больше, чем он сам, и открыто приобрел значительную собственность, он ответил с хладнокровием русской пословицей: «”Не всякое лыко в строку”. Вы думаете, я не вижу? Оставьте его в покое, пусть он будет доволен и богатеет за свои труды, при условии, если мои крестьяне будут счастливы и спокойны».

Дворянин, у которого я был врачом, был хорошо всем известен как плохой плательщик, в конце концов он совсем потерял авторитет как в столице, так и в некоторых маленьких городках. В уездном городе он был в долгу у всех купцов, и никто не хотел посылать товары его превосходительству в кредит. Но, как ни странно, все отдали бы значительную сумму его управляющему, который был его крепостным. Торговцы отказывали в чае и сахаре хозяину, но немедленно отправляли товар в его поместье, если управляющий ставил свою подпись на клочке бумаги. Это означало, что он лично обязался заплатить за него в полном объеме.

В 1815 году я прибыл в Авчурино в Калужской губернии вместе с господином Полтарацким. Этот дворянин много лет назад сделал одного из крепостных, получившего специальное образование, своим управляющим в этом поместье. Он вел себя так неподобающе и был виновен в таком мошенничестве, что его хозяин уволил его, вернул в прежнее состояние и, как крестьянин, он был снова нанят. Благодаря покорности, усердию и очевидному раскаянию, через два или три года тот искупил свою вину, и мистер П., взяв обещание быть честным, восстановил его в должности управляющего. Короткое время тот вел себя должным образом, но впоследствии снова был уличен в расточительности и вопиющей нечестности. В день нашего приезда управляющий неоднократно наносил вежливые визиты и был хорошо принят, его хозяин не выказывал ни малейшего признака неудовольствия или какого-либо знания о его поведении. Мало кто представлял себе, что будет дальше. За несколько недель до этого господин П. отправил одного офицера пожить в его доме в Авчурине и понаблюдать. Он был энергичным молодым человеком и в соответствии с планом между ними приготовил пару связок прутьев, а затем разместил двух сильных мужчин в комнате в одном из крыльев дома, проинструктировав их относительно дела, какое они должны были выполнить. Управляющего, непринужденно слонявшегося без дела в своем собственном доме, попросили прийти и поговорить с господином Полтарацким. Он пришел, но ему приказали идти во флигель. Тот поспешил туда и был несколько удивлен, когда вместо хозяина встретил офицера, пригласившего его в другую комнату. Когда они вошли, офицер безапелляционно приказал ему снять одежду, и мужчины мгновенно встали наготове с розгами. Управляющий попытался убежать, но его поймали, сорвали одежду, и он подвергся жестокому бичеванию. Должен признаться, я нисколько не сожалел о его наказании, ибо он вполне заслужил его, но такой способ наказания и искусные маневры мистера П. одновременно удивили и позабавили меня. Хозяин не уволил его, но пригрозил, что за следующий проступок удары будут нанесены с большей жестокостью или его отдадут в солдаты, что считается самым суровым испытанием в России, возможно, даже страшнее, чем ссылка в Сибирь.

Меня удивляет восторженный и героический патриотизм русских крестьян, так высокую степень добродетели можно найти в столь деспотичной стране даже среди многих представителей привилегированной аристократии. Когда происходит новый набор рекрутов, каждая деревня, община или дворянин получают уведомление о количестве новобранцев, которые должны быть предоставлены. Среди тех, кого отдадут в солдаты, иногда это определяется путем голосования, обязательно будут все бесполезные или опасные люди. Дворяне часто с глубоким сожалением вынуждены расставаться с людьми, которых ценят, потому что они овладели какой-либо профессией или ремеслом, как музыканты, портные, кучера, сапожники и т. п. Некоторые работают в поместьях, иногда им предоставляют паспорт, позволяющий заниматься предпринимательством. Стоимость таких людей при продаже вдвое или втрое превышает цену простого крестьянина. Хозяева продают или отдают в солдаты плохих крепостных, если те не исправят свое плохое поведение, и не всегда угроза реализуется. Я видел новобранцев на телегах и санях, окруженных родственниками и друзьями, которые горько оплакивали их судьбу, в то время как рекруты, подавленные и оглушенные горем, сидели как статуи или лежали вытянувшись, подобно мертвецам. Посторонний человек, несомненно, подумал бы, что видит похоронную процессию и слышит причитания и заунывные плачи, какими в России провожают умерших. Действительно, разница была бы небольшой, крестьяне навсегда прощаются со своими детьми, братьями, родственниками, друзьями и рассматривают поступление в армию как моральную смерть. У них нет надежды увидеть или услышать их снова, особенно в отдаленных губерниях империи, и слишком часто их ожидания оказываются верными. Российским солдатам предоставляется мало отпусков, из-за больших расстояний они не могут навещать родных, и редко удается поддерживать связь тем, кто не умеет ни читать, ни писать. Шансы погибнуть в бою или умереть естественной смертью до истечения двадцати пяти лет представляются сомнительными, и солдат понимает, что никогда больше не увидит свой родной дом, что объясняет горе и стенания его родных.

Русский крестьянин. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Богополь – маленький городок чрезвычайно убогого вида. Он расположен при слиянии рек Синюха и Южный Буг и населен поляками, русскими и евреями. Ольвиополь, на противоположной стороне Буга, является уездным городом Херсонской губернии, по внешнему виду и населению похож на Богополь. Когда-то это был пограничный город Турции, теперь же ее границы выходят за пределы Бессарабии.

Позавтракав с хозяйкой, мы стали обдумывать, как проложить свой маршрут. Расстояние до Богополя наши еврейские кучера посчитали в девяносто верст, и им заплатили за это полностью, хотя мы все были убеждены в их мошенничестве. Нам уже хотелось переправиться через Буг и проследовать в Вознесенск, но не было лошадей. Мы никак не могли прийти к какому-либо соглашению с евреями и были вынуждены принять предложения тех же вымогателей, которые вывезли нас из Умани. У них хватило наглости попросить семьдесят шесть рублей за тридцать три версты, но после долгих торгов нам пришлось согласиться на это непомерное требование. Опыт последних двух дней заставил нас принять решение никогда больше не сходить с почтовой дороги и конечно же не иметь дело с евреями. От Богополя, после пересечения Синюхи, шла хорошая дорога до небольшой деревни Холта, виды были мрачными и унылыми, деревни лежали в основном в ложбинах и на берегах рек. Мы проехали через Романовку и Зверниву, две небольшие деревни, и снова добрались до Буга, который пересекли на пароме. Поднявшись на холм, нас поразил скальный пейзаж в русле этой реки, наслаждаясь видом, мы подъехали к дому полковника Терпелевского в Константиновке – первом военном поселении в этом направлении. Первоначально это была маленькая и убогая деревня, но ее улицы, дома и сады были отремонтированы и благоустроены, возведено множество новых зданий, таких как просторные конюшни для лошадей всего региона, деревянный манеж приемлемых размеров для тренировки кавалерии, склады, помещения для офицеров, кроме дома их командира. Деревня была преобразована в военное поселение около трех лет назад и с тех пор поддерживалась в наилучшем виде.

Мы предоставили наши рекомендательные письма и были очень любезно приняты полковником Терпелевским и его супругой. Но поскольку они говорили только на русском языке, мне пришлось выступать в качестве переводчика. Обстановка дома полковника с садом за ним, простиравшимся до берегов Буга, была приятной и романтичной. После прогулки по саду и осмотра великолепных жеребцов полковника, любителя лошадей, был объявлен обед. Несколько офицеров, некоторые из них, к счастью, говорили по-французски, приняли участие в прекрасной трапезе.

После обеда нам показали почти сотню кавалерийских лошадей, которые поразили нас своим внешним видом, размерами и отличным состоянием, особенно предназначавшиеся для младших офицеров. Еще больше мы удивлялись, когда спрашивали стоимость лошадей и в ответ слышали одно – двести рублей. Дело в том, что на покупку каждой лошади правительство выделяет всего двести рублей, в то время как некоторые из них стоили тысячу, другие – две тысячи рублей, но ни за одну не заплатили больше двухсот рублей. На вопрос, кто предоставил дополнительные деньги, нам ответили, что это был полковник Терпелевский, и этим все объяснялось.

Годовое жалованье полковников и других офицеров российской армии составляет сущую мелочь, однако большинство из них, независимо от того, имеют ли они личное состояние или нет, поддерживают высокое положение в обществе и имеют экипажи. Дело в том, что каждому полку выплачивается ежегодное пособие на его содержание и износ, если использовать вульгарное выражение. Когда контракты заключаются полковником или офицерами, они получают косвенную прибыль. Когда контракты заключаются главнокомандующим армией, у них все еще есть возможности для получения дополнительного дохода. Они дают ложные отчеты по количеству и качеству изделий, что часто приносит неплохие деньги. Кавалерийские полки особенно востребованы офицерами, потому что заключаются контракты не только на людей, но и на лошадей. Помимо того, у них есть возможность сэкономить. У полковника обычно есть выбор: получать пособие для своего полка деньгами или натурой. Если он служит в одном из южных регионов России, где кукурузы и сена в избытке, то получает денежное содержание, заключает самые дешевые контракты на необходимые поставки и кладет излишки в свой карман. Когда же офицер расквартирован в регионе, где кукуруза и сено дороги, он берет их натурой и покрывает потери. Обладая этими преимуществами, офицер обогащает себя и обеспечивает семью. Однако время от времени случается, что повышение в звании приводит к гибели человека, потому что полковник, получив полк от своего предшественника, обязан принять его инвентарь, лошадей и амуницию по фиксированной цене. Если они ниже стоимости, тем хуже для него, потому что к моменту проверки полка должны быть закуплены хорошие лошади, прочная сбруя и т. п. Иначе могут все отобрать. Если он богат, то может позволить себе это сделать, но кто беден – стрелялись от отчаяния и неизбежного разорения.

Купание лошадей. Рисунок Д.О. Аткинсона,

Весной 1821 года, когда слухи о немедленной войне между Турцией и Россией распространились по всей стране и когда вероятность такого события была подтверждена приказами различным пехотным полкам быть готовыми к маршу в течение шести дней, а кавалерийским и артиллерийским полкам пополнить количество лошадей в течение двух недель, один офицер, находившийся в провинциальном городке, пришел в ужас. Однажды вечером я нашел его в саду стоявшим неподвижно, как статуя, и с выражением полного отчаяния на лице.

Наконец, он ответил на мое приветствие, а затем сказал, что был готов перерезать себе горло. За десять дней до этого он получил приказ укомплектовать некоторое количество лошадей в заданный короткий срок. Эта задача была не из легких, поскольку сумма, выделенная правительством, оказалась совершенно недостаточной для закупки необходимых животных. Повсюду были посланы солдаты, и почти все лошади были куплены по непомерной цене, каждая из них стоила на пятьдесят, шестьдесят или восемьдесят рублей больше, чем полагалось. Как раз в тот момент, когда офицер собирался заключить сделку на последних шесть лошадей, до него дошло сообщение, в котором было сказано не покупать ни одной. Теперь ему было нужно избавиться от всех лошадей, что, как он меня заверил, нанесет большой ущерб именно ему, а не государству. Это и было причиной его отчаяния. Я подбодрил его и со смехом сказал: «Дорогой друг, то, что ты потеряешь сегодня, сможешь получить завтра. Вы знаете способы, как это можно сделать в российской армии». Он с улыбкой согласился и, подумав минуту, воскликнул: «Вы правы, не стоит больше об этом думать».

Мы уже собирались выезжать из Константиновки, когда к нам подошел один из кучеров-евреев. Примерно на полпути от Богополя одна из его лошадей, казалось, заболела, и он выпряг ее из кареты, перочинным ножом пустил ей кровь из носа и оставил на попечение проводника, которого управляющий графини Потоцкой любезно отправил с нами. Еврей заявил, что один человек, проезжавший по той же дороге, только что добрался до Константиновки и сообщил, что лошадь умерла. Он плакал и умолял нас о помощи. Подозревая, что это, во-первых, уловка еврея, а, во-вторых, если слух вообще был правдив, старое усталое животное при жизни представляло малую ценность, мы отпустили его с пятирублевой банкнотой.

Из Константиновки мы ехали на военных лошадях, принадлежавших поселению, по восемь копеек за версту, каретами управляли солдаты в форме кучеров и почтальонов. Поскольку в каждом экипаже было по шесть лошадей, дорога – гладкой, а возницы – мастера своего дела, мы быстро добрались до Александровки, еще одной военной станции. Наш маршрут пролегал через холмы, вокруг простиралась голая унылая местность, на обширных пастбищах паслось больше скота, чем мы видели между Уманью и Богополем. Когда мы прибыли на станцию, военный смотритель заказал лошадей и вписал наши имена. К тому времени, когда мы прогулялись, чтобы осмотреть станцию, экипажи были готовы к нашему отъезду.

Александровка – небольшая деревня, благоустроенная, как и Константиновка, имела опрятный вид, с оживленным зеленым центром, где несколько неуклюже стояла небольшая церковь. От Александровки до Вознесенска дорога была почти такой же, как и до последней станции, и кучера были такими же ловкими, поэтому мы развили большую скорость и прибыли туда около 9 часов вечера.

Вознесенск расположен на берегах Буга, был незначительным городом с крепостью Соколец и получил свое название во времена царствования Екатерины II. По приказу государыни была построена церковь, посвященная Вознесению. При новом разделении Российской империи в 1793 году он стал главным городом наместничества и дал ему свое название, впоследствии оно было упразднено. Кастельно[74] так описывал этот город: «Вознесенск, который должен быть резиденцией наместничества, является лишь главным местом проживания казаков на Буге. Это маленькое воинственное поселение из шести или семи тысяч душ образует множество полков. Они являются потомками молдаван и арнаутов, воевавших на стороне России в войнах против турок. У них такие же военные порядки, как и у казаков Дона. Хотя ими руководит атаман, тем не менее они подчиняются губернатору Малороссии».

Вознесенск сейчас – одно из крупнейших южных военных поселений. Это резиденция графа Ивана Осиповича де Витта, который занят обучением солдат и обустройством этого гарнизона, чтобы он служил образцом для других. Он намерен вскоре перенести свою штаб-квартиру в Елизаветград, уездный город той же губернии, населенный в основном старообрядцами или их приверженцами.

Вознесенск в последнее время полностью преобразился. Теперь здесь несколько широких улиц, вдоль которых выстроены новые здания.

Почти все старые дома отремонтированы и побелены. Есть временная деревянная школа верховой езды, прекрасная большая новая каменная школа верховой езды, школа для молодых солдат, построенная по ланкастерской системе, еще одна школа для девочек под руководством графини де Витт; военные магазины, многочисленные дома для офицеров и военный госпиталь с обширным садом вокруг него – все это привлекло наше внимание. Многие из зданий построены из известняка, наполненного ракушками, подобно тем, какие мы впоследствии увидели в Одессе и в изобилии встречаются на значительной территории страны. Дата превращения Вознесенска в военное поселение отмечена надписью на столбе напротив школы: «24 декабря 1817 года н. э.», – этот день жители ежегодно вспоминают с глубоким сожалением и скорбью[75].

После отличного обеда с большой группой офицеров у графини де Витт мы увидели смотр кавалерии в манеже и много прекрасных лошадей, а затем нас пригласили посмотреть на упражнения и маневры роты из 200 кантонистов[76]. Поскольку все подробности системы военных поселений содержатся в недавно опубликованной брошюре, я не буду здесь глубоко вдаваться в тему. Я могу, однако, заметить, что главной особенностью этой системы является организация армии из числа крестьян, которые должны быть заняты в сельском хозяйстве в мирное время и составлять почти все сухопутные силы империи во время войны.

Все было готово, и в час ночи 26 апреля мы выехали из Вознесенска в Одессу, расстояние 125 верст. Дорога была превосходной, и мы двигались очень быстро, но на станциях нас задерживали из-за того, что лошади паслись на некотором расстоянии, что очень распространено на юге России. По прибытии экипажей отправляли человека верхом на полверсты, версту или даже две и приводили нужное число лошадей. Как бы неприятна ни была задержка в течение часа или даже двух, путешественнику ничего не оставалось делать, как терпеть. Особенно это касается Кавказа. Когда граф де Витт путешествует, аванкурьер заранее готовит для него лошадей на каждой станции, и тот продвигается с большой скоростью. Он проделывал путь от Вознесенска до Одессы за шесть или шесть с половиной часов. Ровные дороги через степную местность России в сухую погоду гладкие и благоприятные для быстрой езды, и на многих станциях содержатся отличные лошади.

Но главным препятствием для быстрого путешествия являются задержки на станциях и постоянные остановки кучеров, чтобы поправить плохо закрепленную конскую сбрую или веревки. Курьеры, которые путешествуют в телегах (как уже отмечалось, это самый легкий и лучше всего приспособленный транспорт в России), продвигаются с невероятной скоростью. Они часто преодолевают расстояние из Одессы в Петербург в 1876 верст (1251 миля) за шесть или семь дней, а мистер Йимз, британский консул, рассказывал нам, что однажды он отправил посыльного из Одессы в столицу и получил ответ через тринадцать дней. Господин Клемент заверил нас, что он прибыл в Моздок из Петербурга, преодолев расстояние в 2425 верст (1617 миль) с курьером за девять дней. Но когда он добрался до почтового отделения, то не мог выйти из экипажа, так как совсем потерял способность двигать своими ногами, и его отнесли туда вместе с депешами. Однако продолжительная русская баня с березовыми вениками и двухдневный отдых вернули ему обычное состояние. Я слышал о многих подобных случаях, но не только на юге и по ровным дорогам можно развивать большую скорость. Хорошо заплатив, путешественник, если найдет лошадей на станциях, может сделать то же самое почти везде в России, особенно между Петербургом и Москвой. Давным-давно Петр Великий совершил путешествие между этими столицами зимой за сорок шесть часов, расстояние – 728 верст, или почти 486 миль. Когда возводился город Херсон, князь Потемкин вел работы с невероятной активностью, и «часто видели, как он отправлялся в Петербург с берегов Днепра и появлялся на берегах Невы за меньшее время, чем потребовалось бы обычному человеку, чтобы совершить путешествие в Москву»[77].

Император Александр, однако, превзошел всех своих предшественников в быстроте своих передвижений. Он не раз проезжал в открытых санях и в суровую погоду из Петербурга в Москву за сорок два часа. Думаю, что те, кто сопровождал Его Величество, не имеют ни малейшего желания повторять этот эксперимент. Действительно, в России довольно часто можно преодолеть более 200 миль за двадцать четыре часа, включая не только задержки на станциях, но и необходимые остановки. В среднем это около восьми и одной трети мили в час, так как потерянное время можно наверстать галопом, как показано на картинке в начале главы.

Весь тракт между Вознесенском и Одессой представляет мало интереса. Местность по большей части ровная, в нескольких местах холмистая, оживленная несколькими деревнями. Примерно в двадцати пяти верстах от Одессы кукурузные поля и поместья привлекли наше внимание. Чем ближе мы продвигались к городу, тем количество населения пропорционально возрастало. На расстоянии десяти верст мы впервые увидели город и Черное море с заливом и небольшим соленым озером справа. Наш путь лежал по голым скалам и через тяжелые пески, вокруг залива. Наконец, мы въехали в пригород Одессы и остановились перед шлагбаумом. Здесь стоял казак-охранник, который забрал подорожные и внес наши имена в реестр. Поездка через пригород, называемый Пересыпь, привела нас к довольно крутому холму, куда мы поднялись между двумя колоннами и въехали в город. В Одессе есть несколько постоялых дворов, но мы хорошо устроились в отеле под названием «Английский клуб».

Летняя кибитка с курьером. Рисунок Д.О. Аткинсона,

По Кайнарджийскому договору[80] 1774 года и конвенции 1799-го российским судам было разрешено плавать по Черному морю, и для них был открыт проход через Дарданеллы. С целью установления торговли и морского флота в 1778 году Екатерина II основала город Херсон на правом берегу Днепра, в семидесяти двух верстах от его устья. Много привилегий было предоставлено этому новому городу императрицей, что привлекло к нему множество иностранных торговцев. Но вскоре выяснилось, что Херсон, как бы хорошо он ни был расположен, все же имел некоторые неудобства. Во-первых, пороги Днепра сильно затрудняли водное сообщение с внутренними районами, товары приходилось выгружать, перевозить около семидесяти верст по суше, а затем вновь загружать, чтобы доставить в Херсон. Во-вторых, все суда, набравшие более шести футов воды, должны были оставаться в тридцати верстах ниже города. В-третьих, с октября месяца Днепр покрывался льдом и часто оставался таким до марта. В-четвертых, таяние льда было очень опасным, поэтому торговля не могла вестись безопасно более семи месяцев в году. В-пятых, воздух Херсона нездоровый. Необходимо было выбрать более подходящее место, но в то время это было невозможно, потому что граница между Турцией и Россией тогда проходила по Бугу.

Торговля Херсона, несмотря на все препятствия, продолжала расширяться с каждым днем, более 200 австрийских и русских судов поддерживали отношения Галиции с русскими поселениями по Дунаю, с Херсоном – по Днепру и даже с Кафой, поскольку Крым перешел в состав России в 1788 году. Но война между Портой, Россией и Австрией в 1787 году[81] парализовала эту растущую торговлю. Договор, заключенный между Портой и Австрией в 1790 году, в некоторой степени возродил ее, но только после заключения мира между Портой и Россией в 1792-м она полностью восстановила свое процветание. Согласно этому соглашению, Россия расширила свои границы от Буга до Днестра, а в следующем году, путем раздела Польши, приобрела ее провинции, расположенные вблизи Черного моря. Неудобства Херсона были теперь еще более ощутимы, и требовался другой порт. Гавань Хаджибей, татарская деревня, состоявшая из нескольких хижин и небольшой крепости, с незапамятных времен служила убежищем зимой или во время штормов для судов, плававших по Эвксинскому морю, и служила для погрузки зерна и товаров, которые Константинополь получал из соседних регионов. С точки зрения расположения эта деревня была хорошо приспособлена для выполнения двойной задачи, упомянутой выше.

В 1796 году императрица назвала новый город Одессой и даровала ему различные привилегии, которые привлекли туда значительное население и торговлю. Там была поселена колония греков и назначен мэр – адмирал Рибас[82], который участвовал в сражении с турками за Хаджибей. Отметив все преимущества расположения города, он предложил сделать его торговым портом, а также местом укрытия для военных судов. Эти планы были одобрены, и необходимые работы начались. Но из-за нехватки необходимых строительных материалов или по другим причинам многие миллионы рублей были потрачены на строительство крепости, казарм и других общественных учреждений. Судя по сообщениям некоторых авторов, часть государственных денег была израсходована не по назначению, и порт остался недостроенным. Иностранцы и русские, кого предлагаемые преимущества побудили поселиться в Одессе, опасаясь, что город не будет достроен, и боясь рисковать своими капиталами, построили лишь небольшие временные жилища, несмотря на то что адмирал подал хороший пример и возвел для себя большой дом. С самого начала Одесса стала убежищем для худших членов общества из соседних стран. Там обосновалось более 300 еврейских семей, большинство из Галлии, а также большое количество рабочих. Император Павел, обманутый данными ему обещаниями, попытался ввести магистрат, как в Риге и Ревеле, но вскоре оказалось необходимым восстановить прежнюю систему[83]. К концу своего правления этот государь оказал Одессе значительные милости: он даровал ей право заниматься производством спиртных напитков, а также освободил от всех налогов и предоставил солдатские помещения на двадцать пять лет. Он также одолжил городу 25 000 рублей без процентов на тот же срок и подарил все материалы, которые были собраны для строительства порта для военных судов.

Несмотря на все привилегии Павла, Одесса потеряла позиции во время его правления. Люневильский мирный договор[84] только что восстановил мир на континенте, когда Александр I взошел на трон. Вскоре после этого были улажены серьезные разногласия между Англией и Россией, и торговые отношения Франции с последней страной были восстановлены. Эта памятная эпоха освободила Черное море от господства турок, а Одесса оказалась важным объединяющим пунктом всех этих государств. Торговля 1802 года была очень успешной, из Константинополя и Средиземноморья прибыло 280 судов, было экспортировано более 300 000 центнеров кукурузы, несколько торговых домов создали свои представительства. В настоящее время численность населения может достигать 7000 или 8000 человек, из которых едва ли треть составляли женщины. Почти 500 семей из этого числа, однако, проживают на небольшом расстоянии от Одессы. Правительство с особой заботой пеклось об интересах России и поощряло торговлю Одессы, в то время как она продолжала взимать двадцатипятипроцентные таможенные пошлины на въезд и выезд по приказу Екатерины II, что ранее было предоставлено всем портам Черного моря. Растущее значение Одессы побудило императора Александра I назначить герцога Ришельё[85] ее генерал-губернатором и предоставить ему очень широкие полномочия. Герцог вскоре изменил положение дел, укрепил общественное доверие и подготовил планы, быстрое исполнение которых было тем более примечательным в стороне, столь малонаселенной. В этом году девятьсот судов вышли в Черное море, из них 536 прибыли в Одессу. Некоторые из них пришли из Испании, Франции, Италии и Леванта[86]. Все они вернулись, нагруженные зерном, которое было тогда почти единственным востребованным товаром.

Кукурузу привозили из Подолии, Киева и Херсона: сначала по суше, потом на лихтерах[87], которые спускались по Днепру и входили в порт Одессы. Господин Сикар[88] подсчитал, что в том году стоимость экспортированной кукурузы составила 4 995 000 рублей, но, думаю, это преувеличено. Хотя в 1803 году там жило около 8 000 человек, все же город был едва населен, там было всего несколько домов, маленьких, плохо построенных и неудобных для жизни, общественные учреждения отсутствовали, единственный мол плохо защищал суда от юго-восточных ветров. Окрестности были необработанными и пустынными почти 80–90 верст вокруг, торговые связи страдали от изолированного положения, жители города нуждались в фруктах, травах и многочисленных предметах роскоши, даже хорошей воды не хватало, по крайней мере для многочисленных животных, перевозивших кукурузу в Одессу. Правительство, осведомленное о трудностях, пыталось помочь городу: к пошлинам на спиртные напитки была добавлена десятая часть всех сборов таможни и переданы дополнительные средства для покрытия необходимых расходов. Кроме того, в распоряжение комитета по управлению городом была выделена денежная сумма для предоставления займов жителям, желавшим построить дома, по ставке 6 % годовых.

Успехи торговли и вышеупомянутые преимущества привели к появлению огромного количества частных зданий, гораздо лучше построенных и более удобных, чем первые. Город, со своей стороны, начал формировать более просторный и безопасный порт, заложил фундаменты русско-греческого собора, римско-католической церкви, гимназии, больницы, театра и всех тех заведений, которые ставят Одессу в один ряд с другими городами Европы. Также в окрестностях города было основано много колоний болгар, венгров, славян и немцев, добровольно покинувших свою страну. Война, внезапно возобновившаяся между Францией и Великобританией в 1803 году, еще больше активизировала торговлю Одессы. Войны в Италии, беспорядки в Египте, запрет на зерно в Венгрии, истощение или закрытие зернохранилищ привели к тому, что Европа могла удовлетворять свои потребности только через Одессу. В этом году отправилось 449 судов с зерном, жители начали пользоваться преимуществами разумного управления, город был снабжен необходимыми ремесленниками, окружающие районы возделывались – это все обещало будущее процветание. Поскольку интересы города были тесно связаны с интересами всей России, император назначил герцога де Ришельё генерал-губернатором Екатеринослава, Тавриды, Крыма и Херсона.

В 1804–1805 годах торговля процветала, в Одессу прибыло 643 судна. В 1806-м политические обстоятельства стали неблагоприятными для плавания нейтральных судов и оказали большое влияние на торговые отношения Одессы с Европой. В этом году прибыло всего 279 судов, но сообщение с Левантом было расширено, и купцы Востока нашли значительный рынок для своих товаров. Ближе к концу того же года произошел разрыв между Турцией и Россией, что конечно же привело к приостановке связей между ними. Тильзитский договор привел к перемирию между этими державами, вследствие чего в сентябре 1807 года различные суда, груженные зерном и другими товарами, были отправлены из Одессы в Константинополь и путем импорта были получены нужные изделия. Война и приостановка торговли между двумя государствами вызвали большие взаимные потребности. Турция лишилась свиного сала, масла и зерна, которые прежде поставлялись из Молдавии и Валахии, а зерно из-за Дарданелл больше не могло поступать в Константинополь. Египет почти не имел связи со столицей, а Анатолия находилась в состоянии анархии. Эти причины вернули Константинополь, Смирну и другие территории Леванта к их единственному ресурсу – побережью России на Эвксине и, таким образом, привели к поразительному росту торговли в 1808 году. В этом году Одесса отправила из своего порта 399 судов, которые перевозили товары для России из Леванта на сумму почти 6 миллионов рублей и транзит на сумму около 10 миллионов. Экспортировались российские продукты, такие как кукуруза, свиное сало, масло, икра и т. п., на сумму почти шесть миллионов рублей. Через Одессу открыли транзит хлопка и других товаров из Европы в Броуди, Вену и другие места, а также транзит импорта в обратную сторону.

Одесса, въезд в город. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Господин Сикар справедливо говорил, будто Одесса в то время так быстро развивалась, что человек, который жил в ней пять лет назад, не узнал бы ее. Однако имелись два очень серьезных препятствия для торговли и роста этого города – отсутствие судоходной реки и запасов воды для жизненных целей, к этому можно добавить большую нехватку топлива, дрова были настолько ценными, что бедняки топили печи сухими сорняками, кустарником и навозом. Было предпринято много попыток добыть воду путем рытья бесчисленных колодцев в городе, но все, за исключением примерно полудюжины, оказались безуспешными. Крестьяне, привозившие летом зерно с юга, иногда рисковали потерять своих быков, хотя специально для них был устроен водопой. Главный источник водоснабжения Одессы находится на расстоянии 3–4 верст к югу от города, и когда мы рассматриваем гигантские начинания герцога де Ришельё, мы искренне удивляемся, что он не создал водохранилище, к которому в изобилии подавали бы воду для фонтана, а потом провели бы по трубам в каждое жилище. Без сомнения, это потребует значительных затрат, потому что источник находится значительно ниже уровня города и воду необходимо поднимать с помощью гидравлических машин. Но если Одесса будет процветать, это жизненно необходимо. Фонтан расположен на берегу моря, и быстрый спуск к нему, вероятно, составляет не менее 140 или 160 футов. Над источником возведено небольшое здание, охраняемое тремя казаками, они живут там и поочередно несут караул. Вода непрерывно вытекает из известняковых пород. Хотя она и кажется чистой, но сильно пропитывается породой и становится очень жесткой. Ею наполняют бочки и перевозят в город либо на тележках, либо на лодках. Подъем на холм – серьезная нагрузка для лошадей, что увеличивает цену на воду, каждая маленькая бочка стоит от рубля до полутора, в зависимости от расстояния до фонтана. Один мой друг рассказывал мне, что его скромное содержание обходилось в восемь или десять рублей в неделю, а некоторые люди платили вдвое больше за воду – немалый налог на одно из самых необходимых условий жизни.

Одесса входит в состав Херсонской губернии, на расстоянии 1876 верст от Петербурга, 1402 – от Москвы и 164 – от Херсона, в 40 верстах к западу от Днепра и в 51 версте к востоку от Днестра.

С точки зрения архитектуры Одессу можно назвать Петербургом в миниатюре. Известные архитекторы, главным образом итальянские и французские, внесли большой вклад в ее украшение. Как и в других случаях, благодаря просвещенной политике Россия в значительной степени воспользовалась трудами, наукой и общими знаниями своих соседей. Петербург, обновленная Москва, Одесса, Херсон, Николаев, Таганрог, Новочеркасск в изобилии свидетельствуют о неустанных усилиях монархов по возведению городов и поселков, которые вызывают удивление и восхищение путешественников из самых изысканных стран. Если бы государственные деньги не тратились так расточительно некоторыми из государей России, а были бы направлены на аналогичные цели, сколько бы еще цветущих городов и деревень могли бы претендовать на место в дневниках путешественников, даже в неплодородных регионах.

Все улицы Одессы прямые, просторные, пересекаются друг с другом под прямым углом. Некоторые из них достигают мили в длину, многие украшены рядами деревьев с каждой стороны. Они все еще немощеные и, как нам рассказывали, неописуемо грязные осенью и весной после сильного дождя. Поговаривали даже, что иногда для того, чтобы перейти улицу, необходимо было заказывать экипаж. Перед нашим приездом некоторое время не было дождя, но во многих местах главные улицы были грязными и полными воды. Тротуары не очень хорошие, и мы были удивлены, обнаружив глубокие не засыпанные канавы по обе стороны улиц. На многих из них дома примыкают друг к другу, на других – разделены дворами и садами. Все здания каменные, как правило, оштукатуренные и выкрашенные в разные цвета. Крыши покрыты досками или листами железа, ярко раскрашенными, иногда черепицей или крымским шифером. Одесса построена из известняка, и в целом ее можно назвать скоплением ракушек, которые очень быстро приходят в упадок. От внимания зрителя не может ускользнуть тот факт, что каждое строение, простоявшее несколько лет, имеет многочисленные дефекты на фасадах, камни либо полностью, либо частично вырезаны из неуплотненных слоев породы. Среди других интересных наблюдений доктора Кларка, касавшихся известняка, мы читаем следующее: «Он находится в полузатвердевшем состоянии, но, подобно кеттонскому камню[89], используемому для архитектурных целей, затвердевает под воздействием атмосферы. При внимательном рассмотрении он имеет вид скопления маленьких ракушек, одинакового размера, совершенных по форме, но крошащихся в руке и окрашенных желтым или красным оксидом железа». Однако, как и известковый туф Москвы, хотя он затвердевает в течение определенного периода, впоследствии рассыпается и требует постоянного обновления, особенно в основаниях зданий или не оштукатуренный.

У меня была отличная возможность увидеть на разработках часть скалы, когда ее срезали. Почти перпендикулярный склон холма представлял собой десять или двенадцать футов желтовато-коричневой почвы, перемежавшейся со скоплениями окаменевших раковин, промежутки между ними были заполнены землей, потом слой более плотный, снова слой раковин, но без земли и еще более твердый. Следующий слой, наиболее плотный, все равно был не очень твердым, так что рабочие с легкостью разрезали его на одинаковые, правильной формы куски с помощью пил. Многочисленные образцы, которые я собрал для Англии, были испорчены из-за того, что слуга поставил коробку, где они находились, на подножку кареты. Когда я открыл ее в Николаеве, то обнаружил в ней лишь порошок.

Тот же вид известняка встречается в Вознесенске и даже дальше на север империи. Я с вниманием осмотрел морское побережье и в целом отметил, что слой известняка был горизонтальным. В некоторых местах линия побережья, казалось, опускалась с севера на юг. Я подозреваю, что вследствие некоторого смещения большие массы упали, изменили свое естественное положение и привели к вышеупомянутым особенностям. Вероятно, весь пласт в этот период занимал почти горизонтальное положение.

На морском берегу и в море я собрал множество морских водорослей, а на известняковой отмели и прилегающих полях – много растений, перечисление которых может заинтересовать только ботаника. По всему побережью морская вода исключительно солоноватая.

Общественные сады, расположенные в центре, – прекрасное украшение города и источник удовольствия для жителей Одессы. Военный оркестр оживляет прогулки, иногда генерал-губернатор посещает их. Сады не очень большие, но содержатся в хорошем порядке, правда, дорожки слишком узкие.

Ряд загородных домов и садов к югу от Одессы, на морском побережье, принадлежавших генералу Кобле[90], мистеру Рено[91] и другими, занимали очаровательное положение. Бесчисленные городские сады Потоцкого были открыты для публики. В Одессе есть несколько постоялых дворов, и все они очень дорогие. Мы жили в так называемом Клубе и платили двадцать рублей в день за четыре комнаты и помещение для прислуги. Обеды были неоправданно дорогими. Недавно в этой гостинице был организован Английский клуб, или читальный зал, где можно почитать лондонские газеты и британские журналы и куда допускаются лица только после регистрации их имен одним из его членов.

На протяжении многих лет российские газеты постоянно сообщали о успехах Ришельевского лицея[92], поэтому я отметил его в своем плане Одессы, но был в немалой степени разочарован, обнаружив, что это учреждение, расположенное в самом центре города, находилось в весьма плачевном состоянии. Здание очень большое и имеет форму прямоугольника, разделенного посередине. Там нет сада, но есть небольшой дворик для упражнений и развлечений учеников.

Два фасада выходят на разные улицы. Поскольку тротуар проходит рядом, чтобы не мешать ученикам, окна почти полностью закрыли, так что лишь немного света проникает через небольшие проемы. Номера на верхнем этаже отличные. В общежитиях нет вентиляции, и я думаю, нет необходимости закрывать все окна, кроме самых верхних. У каждого ученика своя хорошо обустроенная спальня.

Одесса, вид бульвара с памятником герцогу Ришельё.

Художник К. Боссоли, 1840–1842

Лицей Ришельё много лет находился в самом процветающем состоянии. Его положение в прекрасном и здоровом климате вместе с преимуществами образования принесло ему известность, далеко превосходившую любое учебное учреждение Российской империи. Следствием этого было то, что дворяне Петербурга и Москвы и даже отдаленных губерний посылали туда своих сыновей на обучение. Однако боˆльшая часть его славы зависела от герцога де Ришельё, его основателя и ревностного опекуна, и его директора аббата Николя[93], кто всем сердцем поддерживал взгляды герцога. К сожалению, Дюк покинул Одессу в 1814 году, а аббат – примерно в 1820-м из-за многочисленных нарушений, которые он не мог ни исправить, ни контролировать. Его отставка привела к упадку заведения и, следует опасаться, стала предвестником роспуска лицея. После его отъезда от 200 до 300 воспитанников из лучших семей России попрощались с лицеем. Бывший помощник теперь стал его преемником, и, хотя я слышал о нем как о человеке талантливом и трудолюбивом, он не смог руководить таким учреждением. В Одессу прибыл педагог из Риги, и ожидалось, что под его руководством лицей восстановит свою репутацию. В прежние времена воспитанниками лицея были 300–400 учеников, а в 1822 году – всего 103 пансионера, которые платили ежегодно по 1200 рублей каждый, и 100 дневных стипендиатов, получавших образование бесплатно. Здесь преподают такие дисциплины, как религия, языки, художественная литература, риторика, философия, история, география, математические и физические науки, военные науки и искусство политеса. Император платит за десять русских учеников и недавно отправил столько же греков получать образование за свой счет. Класс состоит из двадцати четырех учеников, их обучают для того, чтобы они стали руководителями школ в разных частях России. Каждый профессор получает дом, дрова, свечи, стол, 1500 рублей наличными и, кроме того, долю прибыли, получаемой от пансионеров, в целом сейчас это составляет около 4000–5000 рублей в год. Учреждение принадлежит государству и помимо оплаты учащихся получает следующие доходы: от правительства 37 000 рублей ежегодно, от герцога де Ришельё – 3360 долларов и переменную сумму, две с половиной копейки серебром (т. е. десять копеек медью), с каждой четверти экспортируемого зерна из Одессы.

В городе тщательно заботятся об образовании женщин, ряд школ-интернатов, помимо государственных семинарий, находятся в ведении различных лиц. Мы с интересом посетили Институт благородных девиц, который раньше был связан с лицеем Ришельё. Сейчас это частное учреждение, но находится под защитой вдовствующей императрицы. Он расположен в большом доме недалеко от садов графини Потоцкой и морского берега. Институт на удивление хорошо организован, там учатся шестьдесят три ученицы, каждая из которых платит ежегодно по 1000 рублей за обучение. Видно, что это учебное заведение процветает.

Затем мы посмотрели районную школу для девочек, находившуюся на попечении вдовы полковника, которая не говорила ни на одном языке, кроме русского. Сотни девочек, включая дворянок, простолюдинок и подкидышей, бесплатно обучаются здесь русскому языку, письму, арифметике, шитью и т. п. Они не живут в школе, а посещают ее с восьми часов утра до полудня и с двух до шести вечера. Мы были очень довольны посещением этого нужного и полезного учреждения.

Городская больница, один из самых заметных объектов в Одессе, находится на возвышенности. Это прекрасное здание с колоннами в два этажа, но оно странно изуродовано многочисленными вентиляционными трубами в стенах. На нижнем этаже располагались грязная кухня, наполовину заполненная сухими сорняками для топлива, бани, аптекарская лавка, кладовые, зал заседаний и комнаты врачей. Все пациенты размещались на верхнем этаже, и в день нашего визита их число составило 264. Помимо гражданских пациентов, также принимались заключенные и дезертиры, которые находились под охраной, а одна комната была отведена для подкидышей. Прекрасные коридоры проходили вдоль обоих этажей, но палаты были не очень хорошо организованы для больницы общего профиля: потолки слишком высокие, а окна закрыты внутренним зданием на высоту около семи футов от пола. Хотя вентиляция была установлена в стенах как над окнами, так и под ними, мы обнаружили, что воздух очень плохо подавался. Правда в том, что было опасно открывать нижние вентиляционные трубы, расположенные на уровне кроватей пациентов, а верхние находились так высоко и были настолько малы, что их было совершенно недостаточно, особенно в тихую летнюю погоду. Как унылы оказались эти подземелья для больных, особенно для выздоравливающих, и как плохо они были рассчитаны для лечения многочисленных болезней! Когда мы попросили объяснить это необычное сооружение, нам сказали, что директор, кто там работал, придерживался мнения, что свет оказывает вредное воздействие на больных и что в лихорадочном бреду люди могут выброситься из открытых окон. Странная была теория у этого сына Эскулапа, тем более что в Петербурге и Москве существуют как гражданские, так и военные госпитали, которые могли бы послужить образцом для всего мира. Плохие запахи и грязь встречали нас на каждом шагу, и мы были рады сбежать из столь плохо устроенного заведения. Должно быть, оно сильно изменилось с тех пор, так как Кастельно несколько лет назад говорил о нем с восхищением. Похоже, архитектор был не виноват, его план был изменен по совету горе-врача.

Побеленное здание, украшенное колоннами и с зеленой крышей, стоявшее рядом с собором, имело внушительный вид и вызвало наш интерес. Нам сказали, что это полицейское управление, но на самом деле одна его часть была занята полицией, а другая – тюрьмой. Какой же контраст представлял его интерьер с внешним видом! Там содержались 264 заключенных, мужчин и женщин, чья судьба была плачевной. Повсюду царила неописуемая грязь. «Какое свинство!» – воскликнули мы, убежав от этих отвратительных и опасных испарений. Ничто не может так глубоко ранить чувства филантропа, как инспекция тюрем в России, за исключением тюрем в Петербурге и Москве.

С расширением Одессы и притоком населения также усилилось желание наслаждаться удовольствиями изысканного общества. Временный театр, в котором проходили представления на русском, польском и немецком языках, возник почти сразу, но несколько лет назад он был перестроен в элегантный каменный театр по плану Ж.-Ф. Томона[94]. Его фасад сделан перистилем с колоннами. Там проходили русские, польские и немецкие пьесы, а также итальянские оперы. Вскоре после нашего прибытия в Одессу нам в руки попала афиша, анонсировавшая одну из пьес Коцебу[95] на русском языке и итальянскую оперу для вечернего представления. Интерьер театра был хорошо обставлен и не лишен изящества, но плохо освещен. Мы не могли похвалить выступления ни русских актеров, ни итальянских гастролеров, ни оркестра, хотя они были выше ожидаемого. 2 мая мы присутствовали на представлении оперы «Турок в Италии»[96], где главную партию пела мадам Каталани, родственница знаменитого композитора[97]. Мы были очень довольны этим выступлением. У певицы была приятная внешность, но слишком большой вес не делал ее фигуру привлекательной.

Хотя голос был не каталонским, все же она оказалась хорошей певицей и неплохой актрисой. В Одессе очень любят итальянскую оперу, чему не стоит удивляться, поскольку многие говорят на итальянском языке.

Труппа пользовалась большим покровительством графа Ланжерона[98], генерал-губернатора Новороссии.

Одесса, театр. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Чтобы одесситы могли разнообразно развлекаться, много лет назад господин Рено построил Ассамблею, и мы поняли, что она активно посещалась. Большой овальный зал, окруженный галереей с многочисленными колоннами, использовался для двойной цели – бального зала и биржи, где торговцы иногда вели свои дела, хотя обычно предпочитали кафе при гостинице, где мы остановились. Оно было заполнено с утра до ночи, особенно евреями, занятыми больше едой, питьем и игрой в разные игры, чем торговыми сделками.

Среди общественных зданий Одессы наиболее заметен Кафедральный собор, в честь, как я полагаю, святого Николая. Он прекрасно расположен в центре города, посреди большой площади, окруженной деревьями и балюстрадой с четырьмя воротами, соответствующими четырем сторонам света. Эта церковь значительных размеров построена в форме креста и увенчана большим куполом. Два ее фасада представляют собой изящные портики, каждый с рядом колонн. Интерьер очень целомудрен, просторен и элегантен, а пол выложен белым и серым мрамором. Мы отметили некоторые другие греческие церкви, а также римско-католическую, церковь раскольников, или схизматиков, и еврейскую синагогу.

Осмотрев собор, 12 мая после раннего обеда мы отправились на гонки, и можно было подумать, что нас перевезли в Англию. Были разбиты многочисленные палатки, трасса была натянута канатом, и огромное количество людей всех сословий пришло пешком или приехало сюда в разных немецких, французских, польских, русских и даже английских экипажах. Английские джентльмены, одетые в яркие ливреи жокеев, ездили на своих собственных лошадях, девять из которых стартовали, а четыре прошли дистанцию в первом заезде. Во время третьего заезда казак, верхом на старом полуголодном черном пони, сопровождал первую лошадь и вместе с ней пересек победный столб, к большому удовольствию зрителей. Нам сказали, что это было репетицией ежегодного проведения английских гонок в Одессе.

Восхитительным вечером мы отправились в Императорский сельскохозяйственный институт, который находился на небольшом расстоянии от города и был основан в 1819 году, по сути, это питомник фруктовых и лесных деревьев. Он занимал семьдесят пять десятин земли, окруженных оградами, и мы могли судить о его процветании по рассказам, что там росло 600 000 молодых деревьев и кустарников. На юге России, где мало деревьев, это заведение может оказаться чрезвычайно важным, поскольку занимается разведением декоративных посадок и лесов для заготовки древесины. Император ежегодно выделяет на его содержание 10 000 рублей, город также щедро жертвует, и, кроме того, у него есть своя прибыль от продаж. Нам сказали, что на этот питомник уже было потрачено более 200 000 рублей – сумма кажется мне слишком большой, чтобы быть правдой.

Одесса поддерживает торговлю с Францией, Испанией, Италией, Левантом, Анатолией, Венгрией, Германией, Англией, Молдавией, Валахией, Румелией[99] и т. д. В целом в Россию импортируются вина, хлопчатобумажные изделия, парфюмерия, шали, масло, специи, табак, сухофрукты, ликеры, сера, сыр пармезан, фарфор, ткани, гравюры, бумага и т. п. В течение некоторого времени после основания Одессы единственным экспортируемым товаром было зерно. Но за последние десять или двенадцать лет разнообразие товаров на экспорт увеличилось – фасоль, горох и другие бобовые, сливочное масло, икра, свиное сало, свечи, карты, железные прутья, кожа, шкуры, меха, лен, скобяные изделия (особенно из Тулы), мел, конопля, пух, деготь, воск, восковые свечи, конский волос, конопляное и льняное масло, рыбий жир, мед, поташ, ревень, мыло, щетина, соленая говядина и свинина, ягоды можжевельника, циновки, древесина и т. д. В результате экспорт стал значительно превышать импорт, поэтому многие суда ежегодно прибывали в порт.

Я не знаю точно, в какой степени обманывают государство в Одессе, но у меня есть основания полагать, что продажность ее таможни так же велика, как и в других портовых городах России. Хорошо известно, что коррупция и мошенничество выходят за рамки приличия. Но контрабандные товары попадают в Россию не только через морские порты. На границах Польши в течение некоторого времени осуществлялась подобная торговля в значительных размерах. Подделывались штампы государственных таможен, и товары поступали в Москву, а оттуда расходились по всей империи. Это объясняет тот факт, что в течение последних нескольких лет рынок Петербурга был перенасыщен британскими изделиями, а в Москве продавались модные муслины пейсли[100] из Манчестера и Глазго по удивительно низким ценам.

Сравнительная статистика, хотя она и не всегда соответствует действительности, все же позволит нам проследить за растущим населением Одессы, но следует помнить, что стремительный рост был вызван главным образом иммиграцией.

Из разных национальностей, составляющих население Одессы, греки наиболее многочисленны, и обычно это розничные торговцы и рабочие. Русских купцов немного, как правило, это слуги, извозчики, кучера и рабочие. Среди поляков почти нет торговцев, но множество лиц, находящихся в услужении. Итальянцы основали множество торговых домов, и среди них есть несколько розничных торговцев и ремесленников. Французы, немцы, испанцы и англичане немногочисленны, но они, безусловно, самые богатые и влиятельные граждане. Евреев много, некоторые из них – розничные торговцы, владельцы таверн, ремесленники или пекари, а другие – ростовщики. В Одессе и ее окрестностях также живут армяне, караимы, татары и молдаване. Окрестности города представляют собой приятное зрелище. Бывшая засушливая степь теперь покрыта деревнями, фермами и возделанными полями, которые вблизи города перемешаны с поместьями, питомниками, общественными и частными садами. Некоторые подсчитали, что население на расстоянии ста верст от Одессы составляет 30–40 тысяч и занимает 50–60 деревень, что кажется довольно преувеличенным утверждением. Предместье теперь снабжает город не только фруктами, зеленью и т. п., но и различными изделиями.

Зеленщик. Художник Х.Г. Гейслер, 1801

Население Одессы, безусловно, увеличилось в 1820 году в результате иммиграции многих греков, но это не привело ее к процветанию. В 1822 году торговля была почти остановлена. Возможность войны между Турцией и Россией и возникший тогда вопрос о том, должен ли город оставаться свободным портом или нет, парализовал коммерческую деятельность. Казалось, что увеличение населения, торговли и богатства, которое отличало правление покойного герцога де Ришельё, ушло в прошлое.

Теперь я должен упомянуть об одном важном обстоятельстве. В 1817 году было принято решение о превращении Одессы в свободный порт, о чем давно настаивал герцог де Ришельё. Указ[101] императора Александра I от 27 августа был отпразднован пиршеством и ликованием, а также вызвал энтузиазм предпринимателей. Но радость вскоре сменилась недоумением, ибо по прошествии трех лет началась агитация за отмену привилегии, хотя она была гарантирована на четырнадцать лет. Незадолго до нашего приезда в Одессу все взоры были устремлены на господина Рибопьера[102], директора банка в Петербурге, который был направлен правительством для оказания помощи комитету в решении жизненно важного вопроса, должна ли Одесса оставаться свободным портом или нет. Последовавшее решение дало мало стимулов для торговли в течение последних восемнадцати месяцев, она находится в очень тяжелом состоянии. Вероломная политика, позволившая поднять вопрос о том, останется ли Одесса свободным портом или нет, станет смертельным ударом по ее интересам, если только правительство не будет более дальновидным и либеральным. Кто теперь рискнет своим капиталом, полагаясь на веру российского правительства? К счастью, и император, и правительство, похоже, в достаточной степени осознают, какие большие интересы поставлены на карту.

В сообщении из Санкт-Петербурга, датированном 27 августа 1824 года, подтверждается, что управляющий сенат на общем собрании в Москве обнародовал указ от 9 июля о различных дополнительных статьях (двадцать девять), регулирующих торговлю в Одессе, который был одобрен императором. Назначение графа Воронцова[103] генерал-губернатором Новороссии вместо графа Ланжерона представляется весьма разумным. Последний, я полагаю, превосходный генерал, но он больше подходит для поля битвы, чем для управления гражданскими делами. Во время пребывания в Одессе мы получали от него самое вежливое внимание и частые приглашения на ужин. Я полагаю, что именно с ним были связаны две следующие истории.

Несколько лет назад, когда Его Императорское Величество Александр I был с визитом на юге России, он ненадолго остановился в одном из главных городов, где на посту губернатора состоял выдающийся генерал, отличавшийся рассеянностью. Император, войдя с ним в кабинет, сел подписывать какие-то бумаги, а губернатор ходил по комнате. Наконец, он вышел из нее, закрыл дверь, запер ее на ключ и вышел из дома. Один из адъютантов государя, последовавший за ним, указал на его ошибку. Это вызвало всеобщий смех, в чем монарх, кому была не чужда странность такого поведения, сердечно участвовал.

Этот же господин, будучи в Петербурге, был допущен в кабинет императора вместе с некоторыми другими генералами. Он положил свою треуголку на стул, где лежала другая шляпа. Он поговорил с государем о делах, но пока Александр беседовал с другим офицером, надел на голову свою треуголку, а чужую шляпу сунул под мышку. Генерал попрощался с Его Величеством, который сохранял всю серьезность, затем откланялся и удалился. Выйдя на улицу, он попытался надеть на голову шляпу, но обнаружил, что она уже занята. Шляпа, что он унес под мышкой, принадлежала императору. Говорят, что государь был очень удивлен и позабавлен этим приключением.

Важное изменение, которое только что произошло в отношениях между Турцией и Россией, вероятно, будет очень полезно для Одессы. 29 августа прошлого года император направил в Министерство иностранных дел Великобритании письмо о назначении тайного советника Рибопьера чрезвычайным послом при Оттоманской Порте. Господин Рибопьер – человек талантливый, обладает большими познаниями в дипломатии и, будучи директором банка в Петербурге, хорошо знаком с коммерческими интересами России и особенно Одессы, поэтому я ожидаю положительных перемен.

4 мая мы выехали из Одессы с графом де Виттом в Федоровку, с радостью воспользовавшись возможностью детально изучить систему военных поселений с главнокомандующим на юге России. Мы снова миновали Херсонскую заставу, через которую въехали в город. Дорога через пригород Пересыпь была чрезвычайно плохой, пока мы не достигли лимана, где повернули на восток и затем поехали вдоль моря. По пути к первой станции мы проехали три неглубоких озера, заметили лишь несколько домов, так что появление хорошей деревни Александровка, принадлежавшей графине Потоцкой, было приятным облегчением от унылого однообразия окружавшего пейзажа. Продвигаясь дальше, мы двигались вдоль берега моря, пересекая пустыни и пробираясь через глубокие пески. Медленная езда позволила мне рассмотреть растения на обочине. Примерно в полверсты от станции находился небольшой дом генерала Кобле, расположенный на берегу озера и окруженный садом. К нему примыкала церковь на возвышенности и очень оживляла пустынную местность. Генерал Кобле долго служил в России и, приобретя кое-какую собственность, теперь проводил время либо здесь, либо в Одессе. Нам рассказывали, что он необыкновенный человек, говорит на многих языках, но не на одном из них хорошо.

Соседняя станция имеет разные названия, которые могут сбить с толку путешественника. Это место называют: Тилигул, по названию лимана и реки, протекавшей через него; Троицкое – от церкви; и чаще Кобле – по фамилии генерала. Если человек задумает посетить Очаков, столь знаменитый в истории русско-турецкой войны, или Ольвию[104], он должен съехать с почтовой дороги либо в Тилигуле, либо на следующей станции. На протяжении многих лет Ольвия была богатой добычей для любителей древностей, судя по работам Палласа[105], Кларка, Гатри[106], Кастельно и других, где даны многочисленные описания и изображения найденных там предметов и надписей.

На следующей станции мы съехали с почтовой дороги и прибыли в Козяны, где нас ждали свежие лошади, которые быстро доставили нас на берег Буга. Несмотря на то, что было чрезвычайно темно и очень ветрено и что река здесь, включая озера по обе стороны, имеет ширину почти с версту, мы высадились, после немалых опасений благополучно перебрались на другой берег и нашли убежище в доме фермера. По приказу графа де Витта, опередившего нас, полковник Ласич отправил свой экипаж ожидать нашего прибытия, чем мы и воспользовались и, проехав семь верст, достигли Федоровки в два часа ночи, поужинали и легли спать. После короткого отдыха и раннего завтрака мы приступили к детальному осмотру Федоровки, но, к сожалению, шел сильный дождь. Мы посетили общественные здания и школу. Старательность мальчиков на уроках и их здоровый вид было приятным зрелищем. Хотя дорога была чрезвычайно плохой и скользкой, все же полк кавалерии провел тренировку с большой быстротой и ловкостью. Другой полк маневрировал пешим строем, а затем несколько кавалеристов на полном скаку один за другим выполняли упражнения с пикой и мечом с удивительной точностью. Использование казацкой пики при нападении и преследовании на полном скаку было поразительным, но их искусство подбрасывать пику в воздух, а затем ловить и вертеть ею в разных направлениях поразило нас. Мы изумились, узнав, что некоторые из этих солдат совсем недавно были простыми крестьянами и умели обращаться только с лопатой или плугом.

Мы попрощались с нашими гостеприимными хозяевами и снова тронулись в путь. Дорога была извилистой и вела через обширные равнины унылого вида, но по мере того, как мы приближались к Николаеву, все чаще стали появляться возделанные поля и деревья. Слияние Буга и Ингула представляет собой величественный и прекрасный вид, особенно из-за многочисленных притоков этих рек. Мы пересекли Ингул по наплавному мосту, поднялись на холм, въехали в Николаев и разместились в частном доме грека, который был подготовлен к нашему приему полицией, благодаря доброте адмирала Грейга[107]. Это очень распространенная практика на юге России, а также на Кубани и в Грузии, когда полиция выбирает жилье для удобства путешественников. В этих краях вместо того, чтобы искать постоялые дворы, среди них мало хороших, приезжие по прибытии в город сразу же обращаются к начальнику полиции, коменданту или городничему и сообщают о своих нуждах. Таким образом жители сдают свои дома путникам и тем самым освобождаются от некоторых общественных тягот. Более того, они обычно получают подарки от жильцов, по крайней мере от иностранцев.

Вечер прошел в приятной компании с адмиралом Грейгом, который предоставил нам все возможности для знакомства с Николаевым. Отец нашего хозяина, как мы можем его называть, поскольку почти все время нашего пребывания в Николаеве жили у него, был уроженцем Шотландии, и, я полагаю, Инверкитинг – его место рождения. Адмирал[108] был хорошо известен в России, он особо отличился в знаменитом Чесменском сражении[109]. Действительно, честь победы главным образом принадлежала ему, хотя титула завоевателя был удостоен граф Алексей Орлов, но ни он и никто из выживших, к их чести, никогда не забывали о подвиге Грейга[110]. Адмирал также командовал русским флотом в Финском заливе в 1788 году, когда произошло памятное сражение с флотом Швеции[111], исход которого, хотя и вызывал серьезные споры, был в пользу России. Он умер, осыпанный почестями от государей России, и стал прекрасным примером для своих соотечественников, особенно для военно-морских офицеров, ибо сделал великолепную карьеру благодаря своим выдающимся заслугам, талантам и мужественному поведению.

Нынешний адмирал Грейг родился в Кронштадте и в знак уважения к его отцу при рождении был произведен в мичманы. Ранние годы его жизни прошли в России, но образование он получил в Англии. Впоследствии Алексей отправился добровольцем в Восточную Индию, потом служил в британском флоте, чтобы приобрести глубокие знания в морском деле и службе морского офицера. Вернувшись в Россию после победы, одержанной его отцом на Балтике, в 1788 году, он был произведен в лейтенанты, а вскоре после этого дослужился до звания капитана. В 1805-м Грейг получил звание адмирала и находился в Кронштадте. В 1816 году он был назначен адмиралом-главнокомандующим Черноморским флотом и поселился в Николаеве, где, вероятно, будет проживать, если не подтвердится информация о его назначении министром военно-морского ведомства.

Адмирал С.К. Грейг.

Художник Н.И. Аргунов, 1782

Трудно удержаться от того, чтобы не сказать несколько слов в похвалу адмиралу Грейгу. Элегантность и достоинство его манер, а также его общие знания, содержательные беседы и ненавязчивое гостеприимство привели нас в восторг. Эти качества, в сочетании с истинно британскими чувствами, безупречными добродетелями, непринужденностью, хорошим владением языками и великолепным знанием морского дела, особенно хорошо подходят для его важной должности, какую он сейчас занимает.

Адмирал А.С. Грейг. Художник Е.И. Бутман, 1877

Город Николаев расположен в прекрасной равнине, на южной стороне Ингула, недалеко от его слияния с Бугом, примерно в 77 милях от Одессы, в 40 милях от Херсона, в 877 милях от Москвы и 1 362 от Петербурга. Он был основан в 1791 году, но развивался очень медленно до тех пор, пока адмирал Мордвинов[112] не взял его под свою защиту и ему не было передано Херсонское адмиралтейство. Развитие города шло нерегулярно, но, без сомнения, под правлением адмирала Грейга быстро улучшится.

Город Николаев разбросан на большой территории. Все улицы очень широкие и прямые, многие из них засажены деревьями с обеих сторон, но ни одна из них не вымощена. Почти все дома построены из камня, отделены друг от друга деревьями и садами, большинство небольшого размера. Многие из них можно назвать элегантными, но очень немногие могут претендовать на великолепие. Главными объектами, заслуживающими внимания в этом городе, являются церковь, построенная на городской площади, «Отель де Виль» с колоннами, Адмиралтейство, доки, порт, Депо карт[113], таможня, казармы морской пехоты, военно-морской госпиталь огромной протяженности, школа лоцманов под руководством полковника Гамильтона[114], шотландца, ланкастерская школа, артиллерийское училище, похожее на английское, обсерватория близ Спасского и заповедник. Некоторые из этих зданий были не достроены, когда мы были в Николаеве, но сейчас все они находятся в отличном состоянии.

Депо карт – это небольшое привлекательное здание, напротив дома адмирала Грейга. Его также называют Депо Черного моря и музеем, и по сути оно сочетает в себе все эти три функции. Он существует уже давно, но музей был основан маркизом де Траверсе[115]. Здесь мы увидели коллекцию карт, схем и военно-морских инструментов, таких как квадранты, телескопы, компасы и т. п. Помимо электрических, гальванических и философских приборов, также были небесные и космические глобусы, одни – для публичного показа, другие – на складе, для использования военно-морскими офицерами. Этому учреждению также принадлежит довольно обширная библиотека, в которой содержится много ценных работ. Многочисленные каменные памятники с латинскими, но чаще с греческими надписями, раньше хранившиеся в одной из церквей Николаева, теперь были собраны в музее, как и медали.

Они были описаны покойным Афониным[116], Палласом, Кларком, Рейли и Кастельно. Здесь были выставлены макеты большого военно-морского госпиталя в Херсоне, кадетского корпуса, который будет построен в Николаеве, различных кораблей и т. п. Любопытно было рассматривать еще незаконченную пару небесных и земных глобусов большого размера и печатный станок.

Мы заметили коллекцию минералов и несколько предметов из разных разделов естественной истории, но они не представляли большой ценности. А большие камни, которые, как говорят, были выброшены из Эвксинского моря, из вулкана недалеко от Севастополя, возбудили наше любопытство. Они были разных размеров, от головы человека до трех-четырех футов в диаметре, в основном имели шаровидную или овальную форму и довольно гладкую поверхность. Камни были очень пористыми и, по-видимому, состояли из извести, смешанной с раковинами.

В гавани Ингула стояли несколько кораблей. В обширных доках мы увидели фрегат с 64 пушками и еще один с 44 пушками на стапелях. Мы поднялись на борт элегантной яхты главнокомандующего, на которой он ежегодно совершает походы с частью Черноморского флота, чтобы обучать и тренировать офицеров и моряков. Несколько канонерских лодок, как с парусами, так и с многочисленными веслами, приспособленных для плавания по Дунаю в случае войны с Турцией, уже были достроены, и рабочие были заняты другими судами. Древесина для судостроения поступает главным образом по Днепру в Херсон, а оттуда в Николаев. Все построенные здесь корабли перевозятся пустыми на много верст вниз по реке на глубину, где на них ставят пушки, снасти и т. п. и отправляются оттуда в Черное море.

Главнокомандующий Черноморским флотом и ряд нижестоящих офицеров постоянно проживают в Николаеве. Вице-адмиралы на действительной службе и другие офицеры частично размещены в Херсоне и Одессе, но главным образом в Севастополе и в Крыму. Дом адмирала Грейга очень просторный, хотя и не дворец. Он состоит из одного этажа и расположен на одной из главных улиц на высоком берегу Ингула, где находится бульвар и вывешен флаг. У него хороший сад и питомник – отличный источник его увлечения, поскольку он интересуется ботаникой и имеет значительные познания в ней. У него отличная библиотека, полноценная частная обсерватория, оборудованная за домом. Загородный дом адмирала в Спасском прекрасно расположен на Буге, в очаровательном месте. На расстоянии он почти скрыт высокими и раскидистыми деревьями, но при приближении неожиданно появляется перед вами. Адмирал имеет плантации деревьев, садов и виноградников, где ведется большая работа по их благоустройству, дорожки тенистые, а в некоторых местах очень живописные. Действительно, такое место в бедной стране казалось волшебным, и, несмотря на сильный ливень, мы задержались, чтобы полюбоваться им. Воскресным вечером в Спасском проходят гулянья, и военно-морской оркестр, размещенный на одном из кораблей в бухте Буга, приветствует посетителей.

Вид Николаева. Художник Ф.Я. Алексеев,

Дом в городе и это сельское поместье принадлежат государству. Спасское когда-то было любимой резиденцией князя Потемкина, который сильно украсил его. При слиянии Ингула и Буга преобладает в основном известняк, как и в Одессе, заполненный ракушками. Из него строятся дома в Николаеве.

Возвращаясь в город, мы свернули в сторону, чтобы посмотреть на фонтан с превосходной водой, которая теперь подается в водохранилище Николаева. Этот фонтан бесценен, так как здесь, как и в Одессе, хорошей воды в колодцах не найти. Если население Николаева удвоится или даже утроится, водохранилище будет способно удовлетворить все его потребности. Прекрасный здоровый климат, чистый воздух, умеренная арендная плата, дешевизна продуктов и всех предметов первой необходимости, за исключением дров, привлекло множество семей поселиться в Николаеве.

По одним данным, в Николаеве 1147 домов и от 10 000 до 12 000 жителей, а по информации Всеволожского – от 9000 до 10 000, почти все моряки и немного евреев. По донесению полицмейстера, с кем мы обедали у адмирала Грейга, в Николаеве в 1822 году насчитывалось 11 000 человек, в пригородах – 5000, а в окрестностях – 300 домов с населением 6000 жителей и 4000–6000 матросов, число которых постоянно меняется, в зависимости от обстоятельств. Здесь живут лишь несколько иностранцев, помимо тех, кто находится на военно-морской службе.

7 мая, пообедав рано у адмирала Грейга и получив от него несколько писем с просьбой помочь нам в путешествии, мы покинули Николаев. Местность до Херсона, простиравшаяся примерно на сорок миль, представляла собой по большей части степь с небольшими возвышенностями и многочисленными курганами, которые, как говорят, являются татарскими могилами. Окрестности Николаева хорошо возделываются и изобилуют хорошими пастбищными угодьями, как и около Херсона. Мы намеревались увидеть памятник выдающемуся Говарду[117], что стоял на расстоянии четырех или пяти верст от пограничного пункта Херсона и недалеко от большой дороги, где установлены верстовые столбы. Однако кучер обманул нас и выбрал более короткую дорогу, поэтому мы оказались в пяти верстах от памятника. Я упоминаю об этом обстоятельстве для информации будущих путешественников. Уже почти стемнело, дорога была плохая, лошади устали, и мы направились прямо в Херсон. Нас уверили, что мы найдем жилье в доме купца, имя которого не назвали. После долгих расспросов мы нашли дом, но не получили ночлега, поэтому были рады провести ночь в нескольких маленьких неудобных комнатах в еврейской таверне, ибо в тот момент это было лучшее жилье, какое можно было найти в Херсоне.

На рассвете я сел в дрожки и направился к памятнику Говарду. Вскоре я прибыл на место, но был в некоторой растерянности, где отдать дань уважения этому великому человеку. Два похожих пирамидальных памятника, сложенных из местного известняка, возвышались на равнине в нескольких футах друг от друга. Я обошел их с любопытством, а затем спросил кучера по-русски, какой из них памятник Говарду. Он ответил: «Это памятники двум англичанам, больше я о них ничего не знаю». На одной стороне пьедестала лучшей пирамиды чья-то добрая рука нацарапала: «Джон Говард». Этого было достаточно, чтобы вызвать чувства благоговения, с которыми англичане должны приближаться к этой могиле. На противоположной стороне памятника были неясно начертаны слова MXIT PROPTER ALIOS, что, как я полагаю, означало Alios Salvos Facit[118], и это верно.

Памятник Говарду расположен между загородной резиденцией графа Потоцкого и домом богатого крестьянина. Земля, на которой он расположен, ранее принадлежала французскому господину Франсуа Дофине, но потом ее приобрел грек по имени Гоноспулов, по крайней мере, так нам сообщили. Но Кларк рассказывал, что адмирал Престман[119] приобрел это место по предсмертной просьбе Говарда и что, когда ему стало известно о заключении сделки, он выразил большое удовлетворение.

Другой памятник Говарду находится рядом с Успенской церковью в Херсоне, представляет собой простую стелу, вокруг нее растут тополя и стоит высокая ограда с железными воротами впереди, которые были заперты. Я скопировал надпись на постаменте:

Нам сообщили, что Его Императорское Величество Александр I пожаловал 50 000 рублей на возведение памятника, достойного Говарда, и что он обошелся всего в 11 000. Господин Комстадиус[120] проинформировал нас о том, что планируется снести его и на этом же месте установить более достойный памятник. Он показал нам большой бронзовый медальон с портретом Говарда – резкие черты лица, выдающийся нос и большой парик, который будет размещен с одной стороны будущего монумента. Вокруг портрета были написаны такие слова на славянском языке: «Я был болен, и вы посетили меня. Я был в тюрьме, и вы пришли ко мне».

Кларк написал несколько интересных подробностей, касавшихся болезни, смерти и похорон Говарда, а господин Комстадиус рассказал следующее. В ноябре месяце 1789 года Говарда попросили навестить мадемуазель Дюринг, которая жила на берегу Днепра в десяти милях от Херсона. В легком костюме, в шелковых чулках и без пальто, он отправился верхом. День был ветреным и холодным, и, более того, он упал с лошади. Говард простудился, за этим последовала лихорадка, закончившаяся смертью[121].

Кларк и другие авторы писали о жизни и смерти князя Потемкина в самых откровенных выражениях. После его смерти, которая произошла по дороге из Яссы, его тело было погребено в этой церкви, но позже по приказу императора Павла было брошено в специально вырытую во рву яму. Поскольку это происходило ночью, очень немногие были свидетелями этого. Другой автор патетически сообщает нам, что останки князя Потемкина «были выставлены на съедение птицам небесным». Но меня заверили, что, хотя Павел послал императорское повеление бросить тело Потемкина в первую попавшуюся яму, оно не было выполнено и на самом деле оно все еще покоится в стенах церкви, хотя никто не может или не хочет сказать, в каком месте. Гроб был убран, и все надписи в память о Потемкине были стерты. Но была вырыта новая могила и покрыта флагами, и там бренные останки этого некогда великого князя были преданы вечному покою. Поскольку нет ничего необычного в том, что даже активного и бдительного Александра I обманывают знать и чиновники, мы легко можем поверить этому рассказу о пренебрежении приказами Павла[122].

Пятьдесят лет назад какой-нибудь из немногих путешественников, кто проезжал по пустынным берегам Черного моря, вряд ли остановился бы, чтобы взглянуть на место современного Херсона. В настоящее время тот факт, что он был местом встречи Екатерины II и императора Иосифа, здесь умер Говард и находится гробница Потемкина – вызывает большой интерес к событиям минувших лет у всех путешественников.

Во второй части города, в Адмиралтействе, которое служит цитаделью крепости, находятся различные доки для строительства военных и торговых судов. Только во время весеннего половодья суда можно перевозить отсюда. Прекрасный бассейн, вырезанный в известняковой породе, открывает обширную поверхность для изучения минералогии. Слой такой же, как в Одессе и Николаеве, и той же текстуры. В основном здесь находятся многочисленные складские помещения.

Греческий пригород населен горожанами, там расположены греческая, римско-католическая и русско-греческая церкви, большой рынок и несколько постоялых дворов, не заслуживающих даже названия таверн. Это питейные заведения с бильярдными столами, куда ходят главным образом евреи, которых здесь много, и большинство из них, по-видимому, в плачевном состоянии.

Военное поселение, которое правильнее было бы назвать военно-морским пригородом, состоит всего из трех улиц и единственной церкви. Дома там бедные и в основном населены моряками и ремесленниками.

После основания Одессы Херсон постепенно пришел в упадок, но в последнее время, кажется, несколько оживился. В 1813 году Всеволожский утверждал, что его население составляло почти 10 000 душ, а Кастельно в 1820 году указал 30 000, что, должно быть, большое преувеличение, хотя и подтвердилось данными одного господина, с кем у нас был разговор. Но во время нашего визита губернатор сообщил, что в Херсоне насчитывалось 3600 домов и общее население, включая матросов, плотников и т. д. на различных государственных предприятиях, составляло около 14 000 душ.

Перед въездом на территорию Херсона мы увидели военно-морской госпиталь, на расстоянии от всех других зданий, в открытой здоровой обстановке. Это одноэтажное, но очень длинное здание. Я крайне сожалел, что план нашей поездки помешал мне изучить его в деталях. Канатная дорога длиной почти с полмили и около пятидесяти ветряных мельниц, расположенных рядом с пограничным пунктом, вызвали наше любопытство.

В рассказе об Одессе я говорил о возражениях против Херсона как торгового и военно-морского порта, все это следовало было предвидеть и предотвратить при основании города. По Днепру вся древесина для судостроения поступает в Херсон, как для собственного употребления, так и для Николаева и Одессы. Боˆльшая часть продуктов из других районов также привозится сюда и доставляется в города на лихтерах. Следовательно, хотя Херсон, скорее всего, никогда не станет военно-морским или торговым портом, учитывая его положение на Днепре, он может еще долго оставаться центром вооружения Черноморского флота и складом продукции из соседних губерний империи.

Здесь можно увидеть немного экипажей, но кучера, как и везде в России, веселятся в кабаках или харчевнях, поют песни и ведут беседы. Интерьер кабака хорошо представлен на рисунке к этой главе.

Адмирал Грейг передал нам письмо вице-адмиралу Биченскому, кто постоянно находился в Херсоне и, следовательно, предоставил бы все возможности для переправы через Днепр в Алешки, но, так как день был очень ветреный, мы предпочли переправиться через реку в Бериславе.

Кабак. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Мы быстро добрались до почтовой станции Ингулец, названной так по реке, на берегах которой она стоит. Сменив лошадей, мы вскоре доехали до реки по очень неровной каменистой дороге и по какому-то молу, где мы сели на очень плохой паром и благополучно добрались до противоположного берега. Ингулец, хотя его название является уменьшительным от Ингула, о котором мы уже говорили, – прекрасная река в это время года, более полумили в ширину. С обеих сторон горизонтальный слой известняка желтого цвета полностью обнажен и очень удобен для осмотра геологом. Это место также доставит большое удовольствие ботанику, так как ее берега покрыты множеством диких растений, которые цветут и увядают незаметно для жителей окружающих унылых регионов.

Мы продвигались к Бериславу через обширную равнину, на ней росло мало травы, хотя почва казалась богатой и была покрыта таким количеством чертополоха и других растений, что можно было заподозрить, будто они посеяны. На откосах дороги нас поразило обилие разнообразной травы. Это объясняло обычай, распространенный среди русских крестьян и перевозчиков, украшать груженые фургоны, телеги и лошадей многочисленными пучками травы, как это принято делать в день рождения короля в Британии – украшать ветвями деревьев и цветами. Особенно ковыль мы видели в изобилии разбросанным по всей Новороссии, Кубани и даже в Грузии. На этом пути мы встречали главным образом казаков, но два татарина верхом на лошадях, один в белой бурке, другой – в черной, вызвали наш интерес своим впечатляющим видом. Слово «бурка» можно перевести как «войлочная накидка». Она почти в полдюйма толщиной и часто покрыта длинной шерстью, большей частью черного или коричневого цвета. Она является неотъемлемой частью дорожной одежды татарина и горца повсюду в Крыму, на Кавказе, в Грузии и, я полагаю, также используется в Персии. Это очень удобная и полезная одежда для путешествий верхом в любую погоду, как мы впоследствии убедились на собственном опыте, хотя и достаточно тяжелая. Лучи жаркого солнца едва могут проникнуть через нее, поэтому в ней прохладно, сильный дождь стекает по ней, в холодную погоду она согревает человека и, наконец, часто служит мягкой подстилкой для сна, которую укладывают либо на голый пол, либо поверх соломы или сена. Ни один путешественник не должен ездить без бурки даже в Крыму, но особенно в болотах Кубани и в условиях изменчивого климата Грузии. На всех этих территориях чрезвычайно распространена лихорадка.

Берислав, или Бериславль, татары называли его Кызы-Кермен. Его основание приписывается милезийцам. Он построен на возвышенном и пологом берегу Днепра и ранее принадлежал запорожским казакам. Вокруг обширные возделанные поля, большое количество ветряных мельниц. Это маленький городок, население которого, как говорили, составляло 2400 душ. Его основательно ремонтировали, когда мы проезжали через него, и скорее всего он будет превращен в военное поселение. На подходе к Бериславу открывается замечательный вид на Днестр и его острова. Этот город примечателен главным образом тем, что это один из путей через Днепр, по которому зерно доставляется в Крым, а соль привозится обратно в телегах, запряженных волами. Огромные караваны постоянно встречаешь в этой части страны.

Баржи с зерном. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Есть также другая переправа через Днепр, в Никополе, в 160 верстах выше. Как там, так и в Бериславе, когда спадает весеннее половодье, устанавливают наплавные мосты и перевозят грузы до заморозков.

По крутому спуску мы добрались до величественного Днепра и с огорчением увидели большие паромы, груженные кукурузой, которые были задержаны там на три дня из-за опасности перехода во время сильного ветра. К счастью для нас, ветер сменился штилем. Ожидая возвращения небольшого парома, мы развлекались тем, что пригласили нескольких солдат из охраны поучаствовать в гонках на призы по склону холма. Впоследствии они с готовностью оказали помощь в погрузке экипажей, что оказалось для нас непростой задачей. Здесь мы стали свидетелями очень забавного столкновения между паромщиком, младшим офицером и несколькими солдатами, прибывшими сюда до нас. Мы хотели немедленно пересечь реку, и паромщик, несомненно, выполнил бы наше желание, но младший офицер потребовал перевезти его первым таким командным тоном, какой характерен для всех чинов русской армии. Ни мольбы, ни недовольство не подействовали на него. «Я служу Императорскому Величеству, и лошади принадлежат государю», – кричал он, размахивая тростью перед лицом паромщика, и заставил его подчиниться. Мы здорово позабавились, увидев одну из таких сцен шума и неразберихи, которые часто встречаются в России. Для посадки лошадей все было устроено неудобно: между берегом и высокими бортами парома, куда они должны были подняться, проложили доски. Некоторым животным завязали глаза и вели, некоторых тянули за веревки, уздечку или хвост. Немало из них, пройдя половину пути, испугались, встали на дыбы и упали в реку.

Когда мы сели на паром, то спрятались в карете, так как было холодно и темно. Первую половину пути мы преодолели благодаря большим усилиям четырех человек на веслах, но поднялся попутный ветер, паруса были распущены, и вскоре мы достигли противоположного берега реки. Поскольку паром петлял среди отмелей и камышей, то путь исчислялся пятью верстами, хотя в это время года он составлял не более трех по прямой линии. Это заняло ровно два часа. Мы обнаружили, что почтовая станция находилась в Каховке, в полуверсте от того места, где мы высадились. Достигнув ее после подъема на высокий холм, мы были приятно удивлены, когда обнаружили там хорошую гостиницу. Дав немного денег смотрителю, мы попросили его послать за лошадями, и к тому времени, как закончился обед, он все подготовил к нашему отъезду.

9 мая мы весь день были в пути и ехали очень быстро, меняя лошадей на станциях, через унылые равнины до самого Перекопа, не заметив ни одного объекта, заслуживавшего внимания.

Перешеек и крепость Перекоп когда-то привлекали внимание всего мира, но после захвата Крыма Россией и прекращения войны отошли на второй план. Однако они всегда будут вызывать живой интерес путешественников, размышляющих о судьбах наций. В случае революции, которая рано или поздно, вероятно, свергнет деспотичное правительство Российской империи и расчленит ее на ряд более мелких государств, Крым, без сомнения, будет рано или поздно захвачен, будь то татары, турки, греки или даже русские. А в случае, если европейские державы когда-либо сочтут необходимым сдержать или подчинить надменную, амбициозную и диктаторскую политику российского правительства, этот полуостров может приобрести огромное значение для высадки войск или военных складов, боеприпасов и оружия. Следовательно, мы можем разумно предположить, что Крым в будущую эпоху вернет себе свою древнюю славу, а Перекоп и его линия укреплений станут ареной кровопролитных войн. В таком случае победоносный флот Великобритании или, возможно, греков сможет пройти вдоль берегов Эвксинского моря только после того, как российский флот будет захвачен или сожжен.

Перекоп расположен на равнине и на главной дороге между Россией и Крымом. Для проезда летом от Ени-Кале по песчаному участку земли длиной в семьдесят три мили до Арабата используются только крестьянские повозки. Он расположен в 1280 верстах от Москвы и, хотя считается главным городом округа, больше похож на деревню. Он состоит из двух рядов домов вдоль большой дороги, которая здесь имеет огромную ширину. За исключением нескольких побеленных домов, остальные производят мрачное впечатление. Согласно последним статистическим данным, в этом окружном городе расположено всего тридцать восемь домов, и, конечно, его население ничтожно мало. Население Перекопа состоит из русских, греков, армян и татар, к которым во время нашего визита добавился лагерь цыган, их мужчины чинили горшки и сковородки под открытым небом, а жены и дети укрывались в палатках. В настоящее время его значимость состоит в том, что он является резиденцией комиссии, отвечающей за управление соляными промыслами Крыма. Летом это огромная транспортная артерия, и ежегодно из ее ворот выезжает 20 000 телег с солью для поставок на юг России.

Огромные рвы, валы и стены крепости Перекоп были недавно отремонтированы. Когда мы вошли в величественные ворота, часовой крикнул:

– Назад, назад.

– Здесь есть офицер? – спросил я.

– Нет, возвращайтесь, бах! – ответил он и направил на нас штык.

В этот момент несколько офицеров появились в поле зрения, и мы, не колеблясь, приветствовали их. Дежурный офицер немедленно подошел, был очень вежлив, отругал солдата, сопроводил нас по крепостным валам и ответил на все наши вопросы. Разрушенная мечеть с татарской надписью и казарма, теперь превращенные в пороховой склад, находились в полном запустении.

На расстоянии четырех верст от Перекопа мы вошли в Армянский базар, состоявший из одной улицы, но это была очень большая деревня с многочисленными узкими переулками. Там возвышалась мечеть с деревянными минаретами, греческий храм и русско-греческая церковь для поклонения татар, армян и русских, которые составляли его население. Дома, построенные из камня или оштукатуренные, имели очень бедный вид и были огорожены стенами. Все было в грязи. Поведение жителей предупредило нас, что мы попали к другому народу в другой стране. Когда мы шли по переулкам, мужчины, женщины и дети удалились в свои дворы и закрыли ворота. Наконец, некоторые мужчины отважились заговорить с нами, но женщин можно было увидеть, только внезапно войдя на какую-нибудь тропинку, где обитатели не знали о нашем приближении. Поскольку их общие черты, манеры и неряшливая и даже неприличная одежда вызывали отвращение, у нас не было желания познакомиться с ними поближе.

Был там и Восточный базар, или площадь, засаженная деревьями и окруженная маленькими лавками, в которых были выставлены на продажу тележки, колеса, оси, веревки, деготь, кнуты и все необходимое для возчиков, а также всевозможная провизия, чай, сахар, кофе, вино, варенье, кондитерские изделия и т. п. Значит, жители этой деревни и окрестностей были знакомы с роскошью жизни, хотя, я полагаю, боˆльшая часть из этого покупается путешественниками. На почтовой дороге мы заметили красивые каменные колонны, указывавшие версты, которые были установлены, когда Екатерина II совершила свой незабываемый визит в Крым в 1787 году. Они были поставлены тогдашним ее фаворитом князем Потемкиным, чтобы уверить императрицу, что, даже бродя по захолустным пустошам, она видела плодородную, густонаселенную, цветущую и счастливую страну.

Мы намеренно сделали крюк к соленым озерам, которые находятся на расстоянии около двенадцати миль от Перекопа и имеют разные названия: Красное озеро, Старое озеро и др. Поскольку вода в этих озерах на тот момент испарилась в недостаточной степени, у нас не было возможности увидеть, как они обильно покрыты солью. Вода Старого озера была чрезвычайно соленая и острая на вкус. Его берега и окрестности были полностью покрыты Peganum Harmala[123] и Salsola Ericoides[124]. Главный инспектор этого озера был чрезвычайно приветлив и общителен, пригласил нас войти в дом и немедленно распорядился, чтобы нам подали кофе. Он малороссиянин и был весьма обрадован путешественникам. Хотя он был бедным человеком, оскорбился, когда я тайком сунул ему десятирублевую бумажку, и с презрением вернул ее, даже не позволил ребенку взять ее, это контрастировало с тем, что ранее встречалось на нашем пути. На постоялых дворах, почтовых станциях, полицейских участках, в квартирах, будь то у русских, греков или евреев, жадность, вымогательство и мошенничество, как правило, были в порядке вещей.

Соленые озера Крыма известны с незапамятных времен, и этот полуостров «был центром торговли солью» в самые ранние периоды истории. Отсюда и ценность этих озер для владельцев Крыма как источника дохода и снабжения одним из самых необходимых товаров для человеческой жизни. Отсюда, без сомнения, одна из причин, сделавших Тавриду объектом притязаний России, поскольку, несмотря на огромные ежегодные поставки с полуострова, значительный ввоз соли происходит каждый сезон и в морских портах Балтии. С момента завоевания Крыма его соленые озера находились в ведении правительства, но иногда их отдавали в аренду. В 1799 году Перетц и Штиглиц[125] обрабатывали их в течение четырех лет, но следует напомнить, что соль раньше и до сих пор продается в нечистом виде.

Кастельно писал, что в прежние годы соль продавалась по двенадцать копеек за пуд. Соленые озера приносили доход в размере 650 000 рублей, следовательно, было продано около 5416 пудов. В 1815 году соляной промысел принес 1 200 000 рублей. Впоследствии цена на соль была повышена до сорока копеек, а с 1821-го она продавалась по девяносто копеек за пуд, из них люди, занятые добычей соли, получали от семи до десяти копеек за свой труд. Спрос на соль в 1821 году был небольшим, так что ее произвели меньше, чем обычно. Нам говорили, что только из Старого озера можно было бы ежегодно добывать 6 000 000, 8 000 000 или 10 000 000 пудов, но если правительство прикажет, то и все 20 000 000.

Получив соль, покупатель должен вернуться в Перекоп со своим заказом и покупкой, где он платит деньги. Это достаточно удобно для тех, кто въезжает в Крым с севера и чья дорога на обратном пути ведет через Перекоп, но это абсолютно неудобно для жителей Крыма к югу от озер.

Знакомый татарин Озман живет в шести верстах от Старого озера к юго-востоку, и когда он хочет купить соль, то вынужден ехать в Перекоп за печатным приказом и, нагрузив своих волов, возвращаться обратно, тогда как мог ехать домой ближайшим путем. Так что вместо короткого расстояния в двенадцать верст ему приходится совершать долгое путешествие.

Озман был единственным татарином, которого мы встретили с тех пор, как покинули Армянский базар, и немного говорил по-русски. Он был хорошим образцом своих соотечественников: высокий, хорошо сложенный, с открытым, приятным и интересным лицом, полный добродушия. Мы попросили офицера пригласить его к себе домой. В долгой беседе Озман говорил об Аврааме, Исааке и Иисусе Христе, а также о Магомете, которого называл Мам-бед, как о великих пророках и с большим почтением. Когда мы упомянули о наказании божьем, он сказал: «Пусть мое тело будет брошено собакам, если моя душа отправится в рай». Он был женатым человеком и рассказал нам, что татарину разрешено иметь четырех жен, но спать за одну ночь более чем с одной запрещено. Мужчинам разрешалось брить бороду, пока он не достигнет сорока лет, но после это категорически воспрещено. В заключение Озман выразительно сказал: «Что касается меня, то я скорее позволил бы перерезать себе горло, чем сбрить бороду». Мы заметили, что головы татар обычно выбриты, даже у юношей, у некоторых выбриты частично, многие совершенно лысые, за исключением пучка волос на макушке. Присутствовавший русский собеседник предположил, что этот пучок татары оставляют, чтобы Магомед мог схватить за него и утащить человека в рай после смерти. На что Озман с большой горячностью ответил: «Вы, русские, позволяете своим волосам расти густыми и длинными, чтобы ваш пророк мог крепко ухватиться за них и затащить вас на небеса».

К Старому озеру примыкает деревня Гузла, в ней насчитывается семьдесят домов, и ее жители летом работают на озерах. Это была первая настоящая татарская деревня, которую мы увидели. Как и на Армянском базаре, мужчины, женщины и дети бежали с наших глаз, как от чумы.

Татарский лагерь. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Однако по просьбе пристава один из мужчин позволил нам войти в его дом. Это произвело чудесный эффект: татары окружили нас, и каждый приглашал нас в свое жилище. Мы воспользовались такой возможностью, побывали во многих домах и увидели женщин, замужних и незамужних, молодых и старых. В одном из лучших домов маленький низкий круглый стол был накрыт скатертью, на нем лежали хлеб и сметана, а на полу его окружал ряд подушек. Подобно татарам, мы уселись, скрестив ноги, на эти подушки и попробовали угощение, правда, ни хлеб, ни сливки нам не пришлись по вкусу. Когда мы покидали этот дом, все мужское население деревни, включая множество мальчишек, следовало за нами по пятам. Я предложил устроить соревнования по бегу, и молодые татары проявили большое рвение и удивительную ловкость. Наградив их призами, дав пятирублевую купюру нашему приятному спутнику Озману и раздав несколько рублей другим татарам, подбросив в воздух несколько мелких серебряных монет, что вызвало забавную свалку, мы сели в кареты и с благословениями наших новых знакомых покинули Старое озеро.

Чатыр-Даг. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Наш маршрут пролегал через засушливую степь, и вечером мы прибыли в Дюрмень, пообедали, отдохнули до четырех часов утра следующего дня и к завтраку добрались до Сарабуза. После того как мы проехали Айбар, взору открылся Чатыр-Даг, самая высокая гора в Крыму. Вскоре после этого вся цепь гор появилась на горизонте и воодушевила всю нашу компанию. Мы встретили отряд цыган, ехавших на тележках, каждая из которых была запряжена двумя маленькими лошадками. Помимо деревень на почтовых станциях, мы заметили лишь несколько других на всей дороге от Перекопа до Симферополя и пришли к выводу, что равнинная часть Крыма пустынна. Но согласно Кастельно и превосходной карте Крыма, мы пришли к ошибочному суждению, ибо «на небольшом расстоянии в пять или шесть верст, со всех сторон есть богатые деревни, населенные людьми более счастливыми, чем они того заслуживают из-за их апатии и беспечности… Татарин любит уединение и рассматривает визит незнакомца как вторжение в его дом, покушение на его собственность и счастье…»

Но всегда следует помнить, что современные татары значительно отличаются от своих предков и сорок лет подчинения, зависимости и угнетения привели к ослаблению, если не к искоренению, всех высших чувств и принципов, не обогатив себя знаниями цивилизации или религии. Со времен правления Александра I, следует откровенно признать, было множество мер, направленных на то, чтобы бремя деспотизма становилось все менее и менее ощутимым для крымских подданных. Действительно, Александра следует не винить, а хвалить за его управление Россией: хотя он откладывал предоставление свободы своим подданным, оставлял эту меру своим преемникам или ожидал того времени, когда сами русские провозгласят свою независимость, тем не менее неуклонно поощрял и расширял возможности образования, литературы и религии в самых отдаленных уголках его обширных территорий. Если он проявил небрежность в одном важном деле империи, так это, несомненно, в вопросах правосудия, но в настоящий момент у нас есть основания полагать, что этот аспект привлекает его самое пристальное внимание. Если он возьмется за его реформирование, то это будет подвигом Геркулеса, достойным монарха, и принесет ему уважение и славу. Воистину, у русских нет справедливых причин быть недовольными своим государем, который всегда желал улучшить их нравы и возвысить нацию на более высокий уровень. Именно внешняя политика Александра настроила против него тысячи людей, а всего несколько лет назад они приветствовали его с ликованием.

Когда мы добрались до Сарабуза по пологому спуску, то были очарованы сменой пейзажа. Позади нас была однообразная равнина протяженностью в сотни миль, а теперь перед нами возвышался во всем своем величии большой горный хребет, вокруг были холмы, леса, деревни, ручьи. Мы остановились в небольшой, но превосходной гостинице, везде был порядок и чистота. Татарину, который подошел к двери с жалкой лошадью, мы дали гривенник, маленькую серебряную монету, которую он сунул себе за пазуху. Я сказал ему по-русски, что он потеряет деньги. Он коснулся одного из своих передних зубов и ответил на своем родном языке, что было нами истолковано: «Я скорее потеряю это». Такой ответ напомнил нам о восточном происхождении татар.

Покинув Сарабуз, мы галопом спустились по пологому склону, заметили многочисленные поместья, окруженные деревьями и садами, участки возделанной земли, миновали кладбище, заполненное надгробными памятниками татар, и вскоре достигли Симферополя. Мы поехали сначала в одну гостиницу, но она ремонтировалась, затем в другую, где были бильярдные, и собирались отправиться в третью, но мой старый знакомый, султан Каты-Гирей Крым-Гирей[126], неожиданно появившийся перед нами, самым любезным образом пригласил нас остановиться в его доме и не принял никаких возражений. Султан был хорошо известен в Великобритании, является потомком татарских ханов и родился среди гор Кавказа. Познакомившись с шотландскими миссионерами в Каррасе и приняв христианство, он переехал в Петербург, где проживал со своей семьей. Меня познакомил с ним доктор Патерсон[127]. Затем он поступил в Эдинбургский университет и обучался там несколько лет. Султан сопровождал мистера Льюиса Уэя[128] в его путешествии по России и Крыму в 1817–1818 годах, и когда приезжал в Москву, то часто бывал у меня дома.

Ради султана его супруга оставила отца и мать, пятерых братьев и столько же сестер в Эдинбурге, своем родном городе, и согласилась жить в Крыму, но, поступив так, она навлекла на себя гнев отца: он лишил ее наследства и умер, не простив ее.

Многие друзья считали ее любовь очень романтичной, но, возможно, даже не представляли насколько. Ибо не следует забывать, что до своей женитьбы султан не только стал христианином, но почти превратился в британца и говорил по-английски так же свободно, как на своем родном языке. В Симферополе его дом был обставлен в английском стиле, почти все предметы были британского производства, и преобладали только британские обычаи и манеры. Действительно, образование, религия, принципы, поведение султана и общий тип мышления были настолько английскими, что я часто забывался, критиковал и даже оскорблял татар, как будто разговаривал с соотечественником. Он долгое время был связан с обществами Великобритании по распространению религиозных знаний и получил образование миссионера. Султан желал быть полезным в обращении крымских татар в христианскую религию и, если британские общества поддержат его, хотел открыть школу для обучения татарской молодежи. Во время нашего визита он устраивал небольшую школу, чтобы приступить к осуществлению своего плана.

Султан-Крым-Гирей. Неизвестный художник, 1810-е годы

Он также намеревался просвещать своих братьев, помогал бедным деньгами. Без сомнения, и его материальная помощь, и добрые уроки ценились высоко соплеменниками. Султан стал российским подданным и отказался от наследной собственности на Кавказе, и император Александр I недавно назначил ему пенсию в шесть тысяч рублей, которая вместе с небольшим доходом супруги позволяет им жить вполне достойно. Его жена оказалась очень скромным и дружелюбным человеком, ее высоко ценил муж, на момент нашего визита у них была одна дочь, и я полагаю, что сейчас у них уже двое или трое детей.

Симферополь получил свое название от греков. Татары называли и до сих пор называют его Ак-Мечеть, что означает «Белая мечеть», потому что Ибрагим-бей, который совершил успешную военную операцию против русских, получил поместье в этом районе и приказал построить мечеть, что было делом нетрудным, так как город был окружен горами из белого известкового камня. После завоевания Крыма греческое название было восстановлено, чтобы стереть любые ассоциации между Ак-Мечетью и коренным народом, но эта попытка до сих пор терпела неудачу и, возможно, никогда не увенчается успехом. Их язык и традиции передадут историю народа будущим преемникам, а они, возможно, в самые отдаленные века.

Симферополь был резиденцией калги – второго человека в государстве после хана. Сейчас это столица Крыма и резиденция гражданского губернатора. Он расположен в прекрасной долине, у подножия Тавридских гор, на небольшой реке Салгир, за исключением весны или после сильных дождей, которая сильно пропитана известью. Он находится на расстоянии 963 миль от Москвы и 1458 – от Петербурга. Город состоит из двух частей: европейская, построенная русскими после захвата Крыма в 1783 году, и татарская, или азиатская. Многочисленные сады и обширные поля придают Симферополю оживленный вид летом, но, как я понимаю, зимой это довольно мрачная картина. В городе проведены широкие улицы, расположены правительственные здания, такие как дома губернатора и вице-губернатора, полицейское управление, а также гражданская больница, казарма, элегантный собор и большое количество частных домов. Однако мы отмечали руины разрушенных строений, и многие здания недостроены.

В Симферополе нет ни одного здания, достойного особого внимания, кроме кафедрального собора. Много лет назад российское правительство щедро выделило 60 000 рублей на его возведение, но эта сумма лишь наполовину увеличила предполагаемую высоту стен. Была представлена вторая смета на 40 000, но на эту сумму были отделаны только стены, а здание осталось без крыши. Недавно правительству была представлена третья смета, и было выделено еще 60 000 рублей и приказано достроить собор. Это прекрасная иллюстрация общего порядка ведения всех дел в государстве. Чиновники почти всегда начинают с гигантского плана и редко завершают его через много лет после установленного срока, а часто и вовсе не заканчивают. Я не удивлюсь, если потребуется и четвертая сумма еще до того, как божественное богослужение совершится в стенах собора. Во многих странах архитекторов обвиняют в неточных сметах, но в России степень их неточности невероятна. Это связано с коррупцией чиновников во всех департаментах, и, по-видимому, часто используется схема предоставления сначала низких смет, чтобы побудить государство или частных лиц приступить к большим работам, зная, что после определенного прогресса архитекторы, как правило, добьются дополнительных денежных грантов.

Собор представляет собой большое здание продолговатой формы и разумной высоты. Его северный, южный и западный фасады украшены портиком и рядами колонн, в то время как восточный имеет полукруглую форму для алтаря и представляет собой перистиль с многочисленными колоннами. Все здание построено из камня, а колонны – из полированного камня. В целом это, по-моему, самое красивое церковное сооружение, которое я видел в Российской империи.

Как и все татарские города и деревни в Крыму, Ак-Мечеть имеет чрезвычайно бедный и убогий вид, а улицы по большей части узкие и неровные. Несколько лет назад Кастельно сказал, что путешественник, который никогда не видел татарского или турецкого города, подумал бы, что бродит среди каменных клеток, где заключены безумные. Большинство домов были настолько низкими, что их едва можно было разглядеть, за исключением тех мест, где окружавшие стены лежали в руинах. Эта характеристика все еще имеет место, но теперь мрачное единообразие и монотонность татарского города повсюду нарушаются европейскими зданиями. На самом деле в Симферополе приезжий уже не сможет составить точного представления ни о татарском городе, ни о татарской деревне.

В татарском квартале находился гостиный двор, или торговые лавки, которые держали местные жители, а также греки, армяне и русские. Там продавались и предметы первой необходимости, и роскошные вещи, европейские и азиатские. Посещение татарских лавок доставило нам большое удовольствие, и мы купили несколько вышитых сапог всех цветов радуги для всех возрастов и полов, а также кожаные ремешки, мячи и игрушки для подарков на время нашего путешествия. К сожалению, мы обнаружили, что та же самая презренная система торговли, почти повсеместно преобладавшая среди русских купцов по всей империи, заразила и татар, которые тоже стали искусными в обмане.

В 1794 году Паллас осторожно заметил, что с тех пор, как Крым стал частью российской территории, Симферополь потерял боˆльшую часть своего процветания, а в 1800-м, по словам доктора Кларка, хотя это место когда-то было красивым, русские всё опустошили. В 1808 и 1813 годах, по данным Щекатова и Всеволожского, в Симферополе было 339 домов, 30 пекарен, 197 лавок, 12 кофеен, 13 магазинов, 2 постоялых двора, 5 таверн, и население составляло 2000 душ, из которых почти половина были татары, а другая половина – это греки, молдаване, армяне, турки, русские и евреи. Не может быть никаких сомнений, что за последние несколько лет этот город в значительной степени восстановил свое процветание и торговлю. По достоверным источникам мы узнали, что число домов и жителей ежедневно увеличивается. Это подтверждается фактами, что стоимость земли в городе чрезвычайно возросла. Согласно последним статистическим данным, в настоящее время в Симферополе насчитывается 468 домов. Татары стали ассимилироваться с русскими, и самые высокопоставленные из них сидят на стульях и пользуются ножами и вилками за едой, вместо того чтобы сидеть, скрестив ноги, на низких диванах и есть пальцами.

Помимо четырех мечетей с высокими минаретами, в Ак-Мечети есть греческая, армянская, римско-католическая церкви и синагога.

Доктор Кларк придерживался мнения, что этот город находился в крайне нездоровом месте. Паллас тоже писал: «Каким бы великолепным ни казалось его место, воздух здесь был настолько скверным, что самого строгого воздержания от всех видов животной пищи было недостаточно, чтобы уберечь жителей от лихорадки». Думаю, это не совсем так, поскольку местный врач считал положение города целебным, и я разделяю его мнение. Следующий факт подтверждает это: один выдающийся врач, много лет практиковавший в Петербурге, недавно отошел от дел и построил дом в Симферополе с намерением провести там остаток своих дней.

Однажды вечером, когда мы прогуливались по улицам в татарском квартале Ак-Мечети, звучные, но резкие звуки музыки в кофейне побудили нас подняться по узкой лестнице и войти. Тут перед нами предстала совершенно удивительная картина. Большая комната была разделена низкими деревянными перегородками с перилами на четыре небольших отсека, пол был приподнят на несколько дюймов над уровнем входа. В каждом из этих отсеков стоял низкий стол с огромным подносом, на котором горел уголь. Вокруг сидели, скрестив ноги, татары и греки в национальных костюмах, пили кофе и курили трубки со всей своей обычной серьезностью и молчаливостью, не обращая никакого внимания на громкую музыку, как будто находились в далекой пустыне.

Все были в широких красно-желтых сапогах в восточном стиле, тапочки же свои, которые они используют с той же целью, с какой дамы носят паттены[129] в Великобритании, оставили у входа. У всех на голове маленькие шапочки, за исключением тех, кто совершил паломничество в Мекку или Медину, чьи головы были увенчаны высокими белыми тюрбанами в знак почета. Осмотревшись по сторонам, под пристальными взглядами присутствующих мы вошли в один из отсеков, заняли свои места вокруг стола, пили кофе и курили трубки. Все попробовали кальян, курение которого нам показалось чрезвычайно трудным из-за недостатка практики, потому что татары и греки выпускали клубы дыма с такой же легкостью, как из обычной трубки. Частично благодаря русскому языку, а частично через султана Каты-Гирея, мы много разговаривали с соседями по кофейне, показавшимися нам довольно вежливыми. Две скрипки, удерживаемые как виолончель, и тамбурин потчевали нас национальной музыкой. Хотя татары и греки проявляли большое равнодушие к музыке, хозяин кофейни все же часто нанимал музыкантов. Мы спросили его, как долго он живет в Симферополе, он ответил: «Семь или четырнадцать лет». Его самым большим желанием было совершить путешествие в какие-нибудь страны по суше или по морю. Когда у него появится немного денег, он всерьез намеревался поехать, по крайней мере делал вид, что это так.

Крымские татары часто совершают хадж в Мекку. Мы видели одного из них на дороге верхом на лошади, когда он пересекал Салгир. Мы разговорились с ним и выяснили, что, проехав более половины пути, он намеревался продать свою лошадь, чтобы обеспечить себе средства к существованию. В то время у него было всего несколько рублей, и он был счастлив, что наша благотворительность, а также и других людей позволит ему достичь благочестивой цели.

Услышав призыв муллы с минарета одной из мечетей в полдень, мы решили понаблюдать за магометанским богослужением. Медленная и величественная поступь татар после омовения, их серьезные лица и поведение произвели на нас впечатление, чего мы совсем не ожидали.

Хотя Палласа больше нет, его утрату восполнил один из первых натуралистов того времени, господин Христиан Стевен[130], который после путешествия по Кавказу, Грузии и Крыму под эгидой российского правительства несколько лет назад был назначен директором ботанического сада в Никите, на южном побережье полуострова, где он проживает несколько месяцев в году. Недавно он купил дом около Симферополя, где мы и познакомились. Стевен особенно отличился как ботаник и энтомолог и внес большой вклад в книгу Маршала Биберштейна[131] Flora taurico-caucasica. Недавно он подарил Московскому университету коллекцию насекомых, многие из них были настолько редкими, что не имели описания, стоимостью почти в пятьсот фунтов стерлингов, при условии, что ему будет разрешено постоянно назначать двух учеников для получения образования натуралистов в счет этого. Все эти насекомые будут включены в великолепную «Энтомографию» профессора Фишера[132] из Москвы, один том которой был опубликован недавно. От господина Стевена мы получили много информации по естественной истории, он показал нам коллекцию раковин, найденных на побережье Крыма.

Татары, ловящие лошадей. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Прогуливаясь с господином Стевеном по его саду, я заинтересовался домом госпожи Паллас, расположенным неподалеку. Мне захотелось увидеть эту леди, о романтических приключениях которой я так много слышал. Особые достоинства ее покойного мужа придают значимость его семье и делают интересной любую информацию о ней.

Стевен провел меня к небольшому дому, внешний и внутренний вид которого не свидетельствовал ни о богатстве, ни даже о достатке. Госпожа Паллас была высокой и, кажется, когда-то красивой, но какими бы чарами она ни обладала, время сделало свое дело. Сейчас она старая изможденная дама, но живая, приветливая и общительная.

Она говорила о докторе Кларке и мистер Криппсе[133] и, казалось, была очень взволнована известием о смерти первого, которого ее муж лечил и спас более двадцати лет назад, когда на него напала сильная лихорадка в Крыму. Политические разногласия между Англией и Россией лишили доктора Кларка возможности впоследствии переписываться со своим благодетелем, но он всегда выражал ему огромную благодарность и писал в своей книге: «Если он или его семья когда-нибудь увидят эти страницы, они найдут здесь мое глубокое признание и безмерную благодарность». Хотя ни самому Палласу, ни его супруге так и не пришлось увидеть «Путешествия» Кларка, они часто слышали о них. Узнав, что Кларк говорил о ее муже с благодарностью и восхищением, она осталась очень довольной, но, когда я добавил, что он карикатурно изобразил ее и мужа в костюмах русского купечества, нарисованных художником Гейслером, она оскорбилась и замолчала.

Госпожа Паллас сыграла двойственную роль в жизни своего разумного партнера. Редко когда объединялись два настолько противоположных персонажа. Она была актрисой в Петербурге и, если верить общему мнению, отнюдь не отличалась примерным поведением, когда Паллас, почти вдвое старше ее, познакомился с нею, а затем сделал своей спутницей жизни. Если бы она затем изменила свое поведение, возможно, преклонные годы Палласа можно было бы назвать счастливыми и мир не услышал бы о «беспокойстве и лишениях, которые угнетают его и озлобляют в последние дни», которые доктор Кларк по ошибке приписал поведению и пренебрежению российского правительства. Их единственная дочь была замужем за немецким офицером, бароном Вимпфеном. У них не было детей, и они жили несчастливо, несколько лет назад барон застрелился.

В то время когда мы находились в Симферополе, весь город и деревня были в смятении из-за нашествия саранчи, которая уничтожала урожай. Толпы татар бросились на борьбу с ней.

Мы с радостью приняли любезное предложение султана Каты-Гирея сопровождать нас во время нашей поездки по южному побережью Крыма.

Поскольку мы решили ехать в экипаже до Севастополя, вице-губернатор передал приказ, или фирман, на верховых и вьючных лошадей и по нашей просьбе также предоставил грека, говорившего как по-татарски, так и по-русски, в качестве переводчика и помощника. По словам Кларка и других авторов, если путешественникам выдавался приказ губернатора, татары должны были бесплатно предоставлять лошадей, жилье и даже провизию. Но в настоящее время такой фирман не выдается, если только это не будет сделано по особой милости. Предоставление жилья путешественникам освобождает людей от некоторых тягот.

Едва мы покинули Симферополь, как снова оказались в степной местности, покрытой асфоделиной крымской, торчавшей, как солдатики, и производившей странное впечатление. Это унылое зрелище, однако, продолжалось недолго, луга, деревья, ручьи и речушки, особенно Булганак, вскоре оживили картину. Дорога была довольно хорошей, но усеянной крупными камнями, и вскоре начались пологие подъемы и спуски. Имея рекомендательные письма к сенатору Бороздину[134], который ранее был губернатором Крыма, мы сделали крюк влево и, продолжая путешествие по приятной местности, достигли его поместья под названием «Саблы», как раз когда семья закончила обедать. Нас хорошо приняли, и на вопрос сенатора «Вы обедали, джентльмены?», мы ответили утвердительно. Но султан честно сказал: «Мы хорошо позавтракали и съели бифштекс на случай, если останемся без ужина». Этот ответ обеспечил нам ужин. Саблы находятся в очаровательном месте, окруженные горной и живописной местностью, недалеко от одноименной реки, которая на небольшом расстоянии впадает в Альму. Прогуливаясь по садам, мы не могли не отметить внезапного перехода от пустынной степи к лесистым холмам, прекрасным долинам и зеленым лужайкам.

Жилище господина Бороздина имело скромный внешний вид, что соответствовало и интерьеру. Сенатор больше уделял внимания красотам природы и обустройству садов, чем комфорту своего дома.

Его библиотека была довольно обширной и содержала много хороших работ. Мы были несколько удивлены, увидев такую библиотеку во владении русского дворянина на Крымском полуострове. Она также служила лабораторией, аптекарской лавкой, кабинетом математических и физических приборов, музеем диковинок, особенно луков и стрел азиатских племен, а также хранилищем детских игрушек. Сады у Бороздина были прекрасные, с большим количеством экзотических растений. Также была восхитительная тенистая роща.

После ужина нас проводили примерно за три версты, чтобы показать суконную мануфактуру, основанную господином Бороздиным. Дорога пролегала через поля, луга и леса с самой пышной листвой. Нас специально провели через несколько холмов, чтобы мы могли насладиться красивыми видами, многие из них напомнили мне Троссэкс[135], увековеченный Скоттом. Горы, скалы, лощины, украшенные лесами, виноградники, реки Альма и Салгир создавали прекрасную атмосферу сказочной страны. Мы осмотрели овчарни и увидели все операции по сбору, чесанию и прядению шерсти, а также процесс ткачества и крашения ткани, выполняемые татарами, которые прошли обучение под руководством немецкого мастера. Болˆ ьшая часть показанной нам одежды была низкого качества и соответствовала требованиям российского рынка, но некоторые изделия удивили нас своей тонкой работой и изысканностью. Думаю, что, улучшив оборудование, мануфактура г-на Бороздина добьется желаемого успеха. В 1821 году здесь было изготовлено 15 000 аршин (более 11 000 ярдов) сукна, в среднем двенадцать рублей за аршин, и было получено 180 000 рублей. Фабрика принесла владельцу необычайную прибыль, и по этой причине его следует считать особо удачливым, в то время как владельцы поместий на полуострове обычно получают от подобного производства лишь небольшие доходы.

Послав вперед нашего переводчика, чтобы нам приготовили жилье, и выпив чаю в уже упомянутой роще, мы попрощались с сенатором Бороздиным, выехали на большую дорогу, пересекли Альму и, осторожно поднимаясь среди холмов, достигли границы узкой долины, где находился Бахчисарай. Мы заметили обширные поляны, покрытые красными маками, что часто встречалось на всем протяжении пути в Севастополь. Мы продвигались медленно, и темнота, которая настигла нас, во многом способствовала эффекту, произведенному освещенными минаретами Бахчисарая. Татары, молившиеся в мечетях, череда пылающих печей, где смуглые кузнецы работали в открытых мастерских, толпы людей на рыночных площадях – все это привлекло наше внимание. Ускользнула от нашего взора только триумфальная арка, стоявшая на нашем пути и, как впоследствии я прочитал надпись на ней, возведенная для Екатерины II в 1787 году, чтобы она могла въехать в этот город через великолепный проезд. Вскоре мы добрались до дворца древних крымских ханов, его мрачное уединение редко нарушалось, за исключением случайного приезда путешественников, для чьего удобства были отведены его лучшие покои. В городе нет ни гостиниц, ни жилых помещений, где можно было бы разместиться с комфортом.

Н.М. Бороздин. Художник Д. Доу, 1825

Управляющий дворцом, предупрежденный посыльным о нашем приезде, отдал приказ, чтобы все были готовы к приему. Перейдя по небольшому мосту, мы вошли в большой портал, прошли через просторный двор и оказались в той части дворца, которая предназначалась для нас. Было зажжено так много свечей, что казалось, будто это сделали специально, чтобы продемонстрировать азиатское и княжеское великосветское владычество. Восточные сцены из «Тысячи и одной ночи», будоражившие наше воображение в дни юности, казалось, воплотились в жизнь, когда мы поднимались по высоким лестницам, бродили по просторным залам или возлежали на зеленых диванах и алых подушках.

Бахчисарай – необычный город, занимающий узкую долину. Река Чурюк-Су пересекает город, дома поднимаются террасами один за другим по склонам холмов и перемежаются садами, виноградниками, рощами деревьев и особенно пирамидальными тополями, орошаемыми многочисленными фонтанами и каналами, которые имеют свои истоки в ближайших горах. Большое количество мечетей, древний дворец с примыкающими к нему мавзолеями и обилие белых труб, возвышающихся среди богатейшей растительности, создают особенно красивый и живописный вид.

Хотя в городе нет ни одного интересного объекта, тем не менее в архитектурном ансамбле есть своеобразие и красота, которые не могут не доставить большого удовольствия зрителю. Но если рассмотреть его в деталях, Бахчисарай – это маленький городок с узкими, извилистыми и грязными улицами. Дома, как правило, небольшие, с аккуратными побеленными дымоходами. Татары, по-видимому, считают их особым украшением, поскольку половина из них бесполезна. Ряды лавок по обе стороны главной улицы выглядят убого. Магазины, где продаются всевозможные продукты, достойны посещения, но путешественнику будет интереснее у шорников, оружейников, резчиков и сапожников. Татары из Бахчисарая когда-то славились своим мастерством в шорном деле, и болˆ ьшая часть их изделий отправлялась в Константинополь. Этим искусством очень гордились, но нынешнее поколение не обладает им. Бродя по магазинам, посетитель заметит изобилие темно-желтого порошка под названием «хна», настоем которой местные жители красят ногти.

Доктор Кларк живо описал отставание Бахчисарая после завоевания Крыма русскими. В 1793 году, по словам Палласа, в этом городе была 31 мечеть, большей частью построенная из тесаного камня и украшенная минаретами; греческая и армянская церкви; 2 синагоги; 3 мусульманские школы; 2 бани, построенные на турецкий манер и покрытые прекрасными куполами; 16 больших домов, служивших постоялыми дворами или магазинами; 21 таверна, 19 татарских кофеен, 5 мельниц и 519 магазинов. Из них 121 была занята торговцами тканей; 41 – шорниками; 125 – продавцами продуктов; 32 – сапожниками; 23 – татарскими резчиками; 5 – жаровнями; 10 – цирюльниками; 19 – портными; 6 – ювелирами; 5 – оружейниками и 20 – пекарями. Общее количество домов было подсчитано в 1561. Как нам сообщает статистика Крыма, нынешнее число составляет 1622, из этого следует, что число строений в этом городе за последние тридцать лет невелико – верный признак небольшого процветания.

В 1793 году Паллас заявил, что население Бахчисарая составляло 5 776 душ, из которых 3166 человек – мужчины и 2610 – женщины. Это число включало 204 грека обоего пола, 14 дворян, 42 купца, 51 армянина, 1162 еврея, из них 420 были зарегистрированы как торговцы, и почти 3 000 татар, включая 20 дворян, 287 купцов, 163 священника и 70 церковных служащих.

Екатерина II полностью отдала Бахчисарай татарам, так что там почти не осталось русских. Русское население состоит из высокопоставленных лиц, кто либо занимает какую-то должность, либо уволился с действительной службы в этом городе. У татар и евреев есть свои собственные судьи. По словам Кастельно, в 1812 году торговля в Бахчисарае пошла на спад, но за последние несколько лет она активизировалась, и население значительно увеличилось. В 1793-м многие татарские дома были пусты, а сейчас они полностью заселены.

Чуфут-Кале. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Хотя расстояние до Чуфут-Кале[138] составляет всего четыре версты, чтобы сэкономить время, мы наняли татарских лошадей и отправились посетить эту замечательную деревню, или город, как ее называют. Покинув пределы Бахчисарая, мы остановились, чтобы полюбоваться горным пейзажем: изломанные и нависающие обрывы, массивы отдельных скал и глубокие овраги. Дорога, поначалу пологая, становилась все круче по мере приближения к Чуфут-Кале. Хотя мы ехали по голым скалам, все же восхождение оказалось не таким трудным, как это представляют некоторые путешественники.

Чуфут-Кале – необычное и живописное место, но суровое на вид и мало гармонирует с величием окружающего природного пейзажа. Он занимает отвесную треугольную скалу между двумя глубокими ущельями и укреплен, если можно так выразиться, естественными стенами с двух сторон, в то время как основание соединяется с соседним холмом на севере. Улицы узкие и неровные, но чистые, а тротуар выложен голыми камнями. Там даже есть конюшни, чистые и аккуратные, что мы не ожидали найти в таком месте. Как и у татар, дома местных жителей окружены высокими стенами и построены из грубых кусков известняка, скрепленных глиной, имеют убогий вид снаружи. Паллас давным-давно насчитал население Чуфут-Кале в 1200 душ, в настоящее время оно составляет всего 1120 человек.

Доктор Ланге[139] из Симферополя дал нам рекомендательное письмо еврейскому раввину, который, как мы выяснили, только что закончил богослужение. Поскольку была суббота, он сам не мог получить письмо, но оно было передано его секретарю. Однако раввин хорошо нас принял и заказал каждому по рюмке водки, а перед нами поставили хлеб и розовое варенье. Жена и дочери раввина спрятались, и мы увидели их только тогда, когда, движимые любопытством, они украдкой взглянули на нас через решетчатые окна. Нас разместили на диване в маленькой комнате, летом ветер свободно ее продувал через решетки на окнах, а зимой они были закрыты промасленной бумагой. Раввин, человек почтенного вида, отличался своими достоинствами и пользовался большим уважением своей паствы. Он опубликовал работу по астрономии на иврите, а также показал составленный им календарь на том же языке. Евреи-караимы Чуфут-Кале, жившие с незапамятных времен под властью татар, почти полностью переняли их костюм, язык, обычаи и манеры.

Рядом с домом раввина мы посетили две почти одинаковые синагоги, простые одноэтажные здания, построенные из камня, покрытые черепицей, с маленькими решетчатыми окнами. Перед главной синагогой была площадь. Часть синагоги, предназначенная для женщин, имела отдельный вход, образовывала своего рода галерею на возвышении и полностью была закрыта решетками, чтобы не было видно обитательниц. Стены были заполнены полками с книгами, которыми пользовались прихожане во время службы, а потолки были украшены многочисленными люстрами. Нам показали различные экземпляры Пятикнижия, хранившиеся в круглых красивых витринах, в нишах стен, скрытые ширмой, и над ними было начертано на иврите «Иегова».

Во дворе другой синагоги мы нашли надпись на камне в честь Его Императорского Величества Александра I, в связи с его посещением этого места 18 мая 1818 года, что, по-видимому, доставило жителям большое удовольствие и удовлетворение.

Затем один из богатейших местных торговцев пригласил нас посетить его дом. Рассевшись вокруг низкого столика, мы выпили водки, нам подали розовое варенье, хлеб, разные виды вин, шарики из баранины, завернутые в виноградные листья, пироги с бараниной и т. п.

Мы попрощались с хозяевами и поехали дальше на север. Когда мы поднялись на холм, перед нами открылся прекрасный вид на Крымские горы. Внизу располагалась глубокая долина, покрытая деревьями и кустарником, среди которых было очень много интересных растений. Наше внимание привлек пронзительный скрип, исходивший от татарских повозок под названием «арба», полностью сделанных из дерева. У каждой было по два больших колеса, очень широко расставленных, и их никогда не смазывали. Видимо, татарам нравился этот звук, и они говорили, что «ни один порядочный человек не будет смазывать колеса своей телеги!».

Вскоре после того, как миновали руины обширного дворца Ашлама[140], мы добрались до греческого монастыря. Это сооружение выбито в отвесной скале. Я почти согласен с Кастельно, который писал:

«Нужно обладать удивительными достоинствами, уверенностью в себе или чем-то болˆ ьшим, чем человеческая покорность, чтобы выбрать такое изолированное и страшное место для проживания». Теперь монахи уже не живут здесь, только одинокая пара, старик и его жена, остались хранителями монастыря. Поскольку известковая порода мягкая, было нетрудно вырезать подземные комнаты, но нависавшая часть скалы без какой-либо опоры делала ее пугающей. Перед нею был возведен деревянный балкончик, откуда открывался вид на ущелье Чуфут-Кале и окружавшие его горы и скалы – зрелище необычайно дикое и фантастическое.

На следующий день я сопровождал одного господина из нашей компании на богослужение. Под предлогом поиска раввина, который, как мы знали, был в синагоге, мы осторожно вошли в дом и увидели его жену и четырех дочерей в комнате, где нас принимали накануне. Все они попытались убежать, кроме старухи, но им помешали. Они теперь не были похожи на тех дочерей раввина предыдущего дня, наполовину прикрытые вуалью, кого мы видели сквозь решетчатые окна. Тогда они показались нам прекрасными, как гурии, воображение снабдило их тем, в чем отказала природа. Более близкий взгляд разрушил иллюзию. В этот раз девушки оказались неуклюжими, рябыми и даже уродливыми. Они были чрезмерно застенчивыми и при нашем приближении разбежались по разным углам комнаты. С разрешения матери я прикоснулся к украшениям старшей дочери, но та была настолько встревоженной, что мы боялись, как бы с ней не случился истерический припадок.

Платья женщин не были рассчитаны на то, чтобы выгодно подчеркнуть фигуру. На головы были надеты красные шапочки, а длинные заплетенные в косы волосы свисали на спину. Дукаты, цехины и другие золотые монеты украшали их шеи. Сверху девушки надевали красивые шелковые пелерины, которые почти скрывали что-то вроде короткой нижней юбки, надеваемой поверх брюк. Под накидками они носили широкие кожаные пояса, их концы соединялись спереди с помощью медных пластин в виде замка. Этот пояс проходил не вокруг талии, а непосредственно над бедрами и разрушал всю симметрию женской фигуры. Пожилая мать чувствовала себя с нами вполне непринужденно и попросила дочерей остаться в комнате. Возможно, небольшой наш подарок оказал влияние на ее снисходительность.

Мы вошли в синагогу и остались там на всю службу. Раввин, одетый в белое и обращенный лицом к алтарю, иногда молчал, а иногда говорил, сильно жестикулируя. Прихожан было много. Некоторые держали в руках еврейские псалмы и иногда вместе читали. На плечи у них был наброшен белый льняной шарф, а на левой руке висели маленькие шелковые сумочки. Кто не умел читать, не имел ни книг, ни этих украшений, и среди них было замечено несколько юношей, но очень мало взрослых. Торговец, в доме которого нас принимали, заметил нас и приказал принести нам стулья. Он сделал нам знаки оставаться на местах, даже когда прихожане вставали и преклоняли перед нами колени, что мы восприняли как знак внимания и расположения.

На следующее утро после нашего прибытия в Бахчисарай преподобный мистер Каррудерс[141], шотландский миссионер, навестил нас и пригласил на ужин. Это приглашение мы с готовностью приняли. Этот джентльмен со своей женой и семьей жил там уже несколько лет и во время нашего визита занимался изучением татарского и турецкого языков, он очень надеялся быть полезным в обучении и обращении в христианство жителей Крыма. Согласно следующей выдержке из письма, датированного «Санкт-Петербург, 2 марта 1824 года», похоже, так и было: «Частные сообщения из Крыма гласят, что шотландский миссионер Каррудерс, ныне обосновавшийся там, с величайшим рвением и успехом занимается обращением татар в христианство. Многие из них были крещены. Для этих новообращенных будут созданы колонии, и богослужение будет совершаться на татарском языке. Турецкий султан и ученый человек сейчас получает образование, позволяющее ему претендовать на должность христианского священника».

Мы решили извлечь пользу из урока, который дало нам посещение дома раввина. Чтобы получить доступ в дома, увидеть женщин и иметь возможность наблюдать характер и манеры крымских татар, я купил несколько маленьких кожаных сумочек, кисеты с табаком, записные книжки и ножи, а также захватили несколько мелких серебряных монет для раздачи там, где мы остановимся пообедать или переночевать. Как и в Симферополе, местные торговцы были хитры и требовали удвоить, утроить и учетверить реальную стоимость любого товара. Управляющий с презрением отказался от двадцатипятирублевой купюры, и 15 мая мы покинули Бахчисарай.

Поездка из Бахчисарая в Севастополь в хорошую погоду действительно была восхитительной. В шести верстах от города мы пересекли реку Качу и вскоре въехали в прекрасную и обширную долину. Дорога вилась вдоль течения Бельбека, пока не оказалась в трех или четырех верстах от Севастопольской бухты. Здесь перед нами возникла странная картина. Справа возвышались белые и коричневые холмы, бесплодные, насколько может себе представить воображение, основание которых было усеяно обломками скал, а островки голой глинистой почвы, проглядывавшие сквозь пожухлую траву, оживлялись лишь несколькими чахлыми кустарниками и цветущими дикими цветами. Слева простиралась равнина с роскошными пастбищами, лесами, плантациями, садами, питомниками и виноградниками. Дорога, прорезанная у подножия холмов, образовывала как бы демаркационную линию между пышной растительностью и почти полной пустынностью. Мы покинули эту восхитительную долину, поднялись на холм и увидели прекрасный залив Черного моря и Севастополь с его знаменитым портом. Найдя хорошую гостиницу на берегу залива, принадлежавшую греку, мы заселились и намеревались немедленно поехать в город. После некоторых приготовлений мы отправились в четырехвесельной лодке исследовать хорошо известные пещеры Инкермана[142]. Проплывая вдоль Ахтиарской бухты, мы заметили различные островки, на которых было расположено множество небольших зданий, таких как пекарни, склады и другие учреждения, связанные с военно-морским флотом Севастополя. Нам специально указали на один из них с окружавшими его садами, где летом каждое воскресенье гуляют жители города. Русские, не удовлетворившись уничтожением древнего Херсона, также разрушили многие пещеры в этом районе ради камней. Мы видели остатки прекрасного грота на расстоянии, но, возможно, к этому времени они полностью исчезли. Если Севастополь продолжит увеличиваться, вполне вероятно, что Инкерман скоро превратится в груду развалин, несмотря на приказы императора. Некоторые из пещер превращены в пороховые погреба, другие – в конюшни и коровники, третьи заполнены телегами и упряжью для волов, а четвертые приспособлены татарами под жилье. Действительно, многие из них уже находились в руинах или в состоянии упадка, немало из них угрожали обрушиться, так как их колонны также были разобраны из-за камней. Почти все пещеры в какой-то период использовались как жилища, о чем свидетельствовали крыши, почерневшие от дыма бывших очагов. Взятые в целом, на севастопольской стороне залива теперь они представляли собой каменный полуразрушенный лабиринт. Маленькая часовня, описанная Палласом, осталась почти в том же состоянии, ни одна нечестивая рука до сих пор не осмелилась нарушить ее святость. Прогуливаясь, мы заметили, что отвесная скала во многих местах была испещрена греческими и еврейскими иероглифами. Очень четкий и почти квадратный образец большого размера был похож на таблицы декалога[143].

Мы перешли на противоположную гору по небольшому мосту, который, как полагают, был построен в далекие времена. Эта гора была вся изрезана многочисленными гротами, расположенными один над другим, поэтому ее сравнивают с огромным ульем. Скала поднималась вверх и казалась подвешенной в воздухе и готовой упасть. Два грота с лестницами образовывали вход в небольшую часовню. Через ряд пещер и узких проходов мы поднялись на вершину холма, насладились прекрасным видом и осмотрели древний инкерманский замок, толстые стены и башни которого были скреплены чем-то вроде известнякового цемента.

Нездоровый воздух Инкерманской долины вошел в поговорку в Крыму, поэтому трудно представить, как здесь могло проживать такое большое количество монахов. Согласно Палласу, те, кого посылают сюда с целью заготовки сена или пасти скот, не могут избежать заражения лихорадкой, а местные жители, возможно, утратили свою восприимчивость к заразе. Очевидной естественной причиной этих эпидемий следует считать выбросы обширных болот, которые часто затопляются морем и окружают устье ручья Биюк-Узень в конце залива. Эти болота называли кладбищем русской армии со времен завоевания Крыма, но теперь правительство размещает войска на некотором расстоянии от них.

Паллас заметил, что земля в окрестностях Инкермана была полна селитры, и действительно, в сухую солнечную погоду она очень заметна и приятна на вкус. Несколько лет назад правительство основало здесь мануфактуру по ее производству. Землю привозят и бросают в огромные деревянные чаны, затем в них наливают воду для получения насыщенного раствора, который выпаривают, очищают и кристаллизуют. На этой мануфактуре ежегодно производится большое количество селитры.

С укреплений Инкермана мы увидели толпу татар, около 200 человек, вооруженных связанными вместе ветвями и дубинками, которые были заняты уничтожением саранчи. Хотя мы часто видели саранчу в Крыму и во время нашего путешествия по Кавказу и Грузии, но никогда – в таком большом количестве. Тучи насекомых проплывали над землей, закрывая солнце. В разные периоды они опустошали Крым, как чума, «поля, виноградники, сады, пастбища – все», почти каждый зеленый листик был съеден. В течение трех лет до нашего прибытия саранча нападала на разные части полуострова и сводила на нет все усилия правительства. Различные едкие составы, особенно негашеная известь, разбрасывали по земле в местах наибольшего их скопления, но в последующие годы их оказывалось столько же, как и раньше. Это породило идею, что насекомые откладывают свои яйца глубоко в землю и таким образом защищаются от холода и отравы, используемой для их уничтожения, и они появляются снова и снова с наступлением теплой летней погоды. Губернатор Крыма отдал приказ татарам собираться в группы и убивать их описанным выше способом, пока они молоды и где их особенно много, но эта мера не имела успеха. Зима 1822/1823 года в Крыму выдалась чрезвычайно суровой, и была надежда, что холод уничтожит их. Правда, суровые зимы 1799–1800 годов не только не уменьшили их разрушительную силу, но даже наоборот – благоприятствовали их распространению.

Вид на Инкерманскую долину. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Мы пересекли великолепную бухту и добрались до Севастополя, который был основан в 1783 году. Этот город часто называют Ахтиар, по названию татарской деревни на северной стороне залива, на расстоянии трех верст от Инкермана. Мы отправили несколько рекомендательных писем адмиралам, генералам и др. В ответ на наш запрос относительно объектов, заслуживающих внимания помимо порта и доков, русский офицер высокого ранга решительно заявил: «Почти все, что заслуживало внимания, теперь уничтожено, разрушение было почти завершено в течение последних нескольких лет». Он также сообщил, что император во время своего визита сюда в 1818 году выразил глубокое сожаление по поводу этих разрушений и отдал строгие приказы о сохранении всех видимых тогда остатков памятников. Но любители старины и историки в равной степени будут сожалеть о том, что Его Величеству пришлось царствовать восемнадцать лет, прежде чем он задумался о судьбе древнего Херсона и его окрестностей.

Адмирал принял нас вежливо и назначил офицера сопровождать нашу компанию в порт, доки и т. д. Он сказал, что сожалеет, так как не может пригласить нас на ужин, потому что занят у генерала. Затем мы отправились в дом того генерала, о ком упоминал офицер, и, разговаривая со слугой, через открытую дверь заметили стол, накрытый в красивом зале для большой компании. Слуга проводил нас к хозяину, который прогуливался в саду. Тот был очень вежлив и сообщил, что был бы очень рад пригласить нас, и очень сожалел, что сам собирается обедать у друга. Это еще одна иллюстрация русского характера.

Затем мы нанесли визит адмиралу Бейли, уроженцу Ливерпуля, который почти сорок лет находился на русской службе. Он оказался простым, открытым человеком, обладавшим многими чертами моряка. Он плохо себя чувствовал, но наше присутствие, казалось, оживило его. Адмирал отметил, что нынешний Крым сильно отличается от того города, куда он впервые приехал. Тогда это был «опустошенный город», там говорили на английском и французском языках. Хотя природа подарила Крыму такой прекрасный порт, как Севастополь, все же это был чисто морской порт, а когда мы спросили, почему в этом городе нет торговли, один джентльмен ответил нам многозначительными словами: «Потому что русские никогда ничего не делают правильно». Однако в книге о путешествиях Кларка причиной этого называлась растрата государственных средств бессовестными чиновниками.

Продажа государственного имущества была чрезмерной и постыдно неприкрытой во времена Екатерины II и Павла. Неудивительно, что в Севастополе, так далеко от центра, будучи почти в безопасности от контроля правительства, офицеры имели возможность обманывать власти ложными отчетами. Поскольку большинство офицеров, за редким исключением, были в равной степени вовлечены в эти отвратительные сделки, все получали свою долю добычи, которая помогала им выжить, так как их доходов не хватало, чтобы поддерживать достойное положение. Никто не доносил на другого, а когда обнаруживалась растрата, это не приносило никакой пользы. Наказать нескольких человек было бы несправедливо и могло вызвать всеобщее возмущение, наказать всех – невозможно. Даже простых матросов нельзя было справедливо наказать, когда обнаруживалось воровство, поскольку они состояли при своих командирах. Хищения и распродажа государственного имущества по-прежнему продолжаются во всех портах России. Я сам слышал, как капитаны торговых судов признавались, что «купили парусину у русских моряков» по очень низкой цене, и печально известно, что немногие корабли покидают Кронштадт без запасов флота Его Императорского Величества. Обычные люди обманывают в розницу, а офицеры – оптом, и эта практика воровства – в силу длительного использования и установившегося обычая – не будет устранена до тех пор, пока российское правительство не примет меры, чтобы обеспечивать своих должностных лиц соответствующим образом. Когда им не платят, они вынуждены либо голодать, либо мошенничать, и, как легко поверить, обычно выбирают худшую альтернативу. Видимо, Павел был прав, положив конец всем коммерческим отношениям с Севастополем. Без сомнения, он думал, что у него нет другого ресурса для искоренения порочной системы, а Александр, быть может, предполагает, что у него нет другой гарантии предотвратить ее возобновление. Но возникает вопрос: план удался или офицеры открыли новые способы, чтобы использовать свои преимущества?

Мы обедали у адмирала Бейли, и нас очень позабавила коллекция европейских, азиатских и африканских кошек, которых этот эксцентричный человек собрал вокруг себя. Русские и неаполитанские породы были самыми многочисленными, и из них было несколько отборных образцов.

Севастопольский залив считается одной из лучших гаваней в Европе, да и вообще во всем мире. Это было описано с такой точностью Палласом, Кларком и Кастельно, а документ, который второй сдал на хранение в наше адмиралтейство, будет чрезвычайно полезным в случае, если британцам когда-либо понадобится предпринять наступление в этой части земного шара. По словам автора «Жизни Екатерины II», в 1793 году флот на Черном море состоял из восьми линейных кораблей, от шестидесяти шести до семидесяти четырех пушек, и двенадцати фрегатов, от тридцати шести до сорока пушек, которые были размещены в Севастополе и Хаджибее, ныне Одесса, и 200 канонерских лодок и других небольших судов с веслами в Николаеве и Аджи-Бее, сейчас Овидиополь, на лимане Днестра. По данным Кастельно, в 1817 году он состоял из:

Кроме флотилии, состоявшей из сорока канонерских лодок, на борту которых были пятьдесят две пушки и восемьдесят фальконетов. В 1822 году этот флот, согласно лучшим источникам, состоял из четырнадцати линейных кораблей и десяти фрегатов, помимо многочисленных мелких судов, таких как канонерские лодки и т. д.

Из окон нашей гостиницы Севастополь был похож на амфитеатр на южной стороне порта и имел очень живописный вид из-за белых стен и ярких куполов, возвышавшихся среди зеленых деревьев, и лазурной водной глади с многочисленными судами на переднем плане. Все улицы города широкие и правильные и пересекаются друг с другом под прямым углом, но ни одна из них не вымощена. В последнее время домов становится все больше, и они чрезвычайно хороши – все в современном итальянском архитектурном стиле. Общественный сад с красивыми террасами, который недавно был разбит на возвышении в центре города, производит самое приятное впечатление и открывает общий вид на окрестности.

Вид Севастополя. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Особого внимания заслуживают две церкви, помимо третьей в доках, адмиралтейство, арсенал, больница, склады, казармы гарнизона и морской пехоты. Если вычесть правительственные здания и дома различных морских, военных и гражданских чиновников, мало что останется от города, и все же, согласно недавно опубликованной статистике Крыма, в Севастополе расположено 1750 домов.

Я нашел несколько упоминаний о населении Севастополя в трудах путешественников или географов. Щекатов писал, что помимо коренных жителей много лет назад здесь поселились татары и греческие евреи. Миссис Холдернесс в 1821 году заявила, что его население составляло 14 000 или 15 000 душ, но постоянные жители не превышали 3000, остальные состояли на флоте. В 1822-м его общее население, включая действующих и отставных офицеров, солдат и матросов, а также горожан, оценивалось в 22 000 душ, но я сильно сомневаюсь. Гражданская часть населения не превышала 2000 человек, конечно, количество людей значительно уменьшалось всякий раз, когда флот выходил в море. Севастополь, как и следовало ожидать, поскольку в нем проживало так много морских и армейских офицеров, был хорошо обеспечен не только всем необходимым, но и предметами роскоши, хотя и по высоким ценам. Правда, хорошей воды в городе не хватало, а топливо стоило дорого.

Покинув территорию Херсонеса, наша дорога пролегла через бесплодную местность к монастырю Святого Георгия и Балаклаве. Паллас описал этот монастырь, который он справедливо счел интересным как из-за его положения, так и из-за окружавших живописных пейзажей. Кроме того, это было отличное место для исследования горных пород и растений. Небольшая часовня с колоннами, возведенная около восьми лет назад, и некоторые другие новые здания значительно изменили внешний вид монастыря, но природа была все такая же величественная.

Монастырь Святого Георгия – греческий, и он может принять тринадцать монахов, но во время нашего визита в нем жило мало людей. Его настоятель, Платон, родился в Малороссии, но происходил от греческих родителей. Он угощал нас водкой, хлебом, маслом, сыром, прекрасным вином, какое мы никак не ожидали найти в этом скиту. Над монастырем, на высоком склоне холма, была расположена очень маленькая часовня с изображением Георгия и дракона, вырезанным в камне и установленным одним греком, который умер недалеко от этого места.

От монастыря Святого Георгия наша дорога повернула на северо-восток, по равнине с грядой гор справа от нас, а затем через долину Балаклавы. Эта долина по большей части окружена бесплодными холмами и унылыми пейзажами. Но Кларк писал: «Путешественники так много говорили о знаменитой Байдарской долине, или долине Балаклавы, которую едва ли превзойдет любая перспектива в Крыму. Дикий, просторный ландшафт окружает город в южной части, горы, гавань и дома, увитые виноградными лозами, цветами и затененные густой листвой тутовых и грецких деревьев, – все это делает его особо очаровательным».

Наш багаж был отправлен более короткой дорогой под присмотром переводчика и прибыл раньше нас, о нашем прибытии было заранее объявлено. У шлагбаума Балаклавы нас встретил младший офицер и вместе с полковником Ревелиоти[144] пригласил нас на ужин. Трое греческих солдат, вооруженных саблями и фузеями, несли караул и представили нам совершенно новый вид необычной униформы. Она состояла из черных шлемов, темно-зеленых вышитых курток, красных штанов, чрезвычайно широких, и высоких сапог. Полковник накормил нас превосходным обедом с большим количеством вина. Среди многочисленных блюд было представлено мясо, завернутое в виноградные листья, как в Чуфут-Кале, которое мы нашли очень вкусным.

Город Балаклава состоял из главной узкой извилистой улицы, а также различных переулков и домов, разбросанных среди покатых скал, наиболее примечательной из которых оказалась новая школа, где детей обучали новогреческому, а также, я полагаю, русскому и татарскому языкам. Население Балаклавы небольшое, всего шестьдесят домов. По ближайшей оценке, какую я мог сделать, исходя из предоставленных мне данных, в ней живут около 1000 или 1200 душ, мужчин, женщин и детей – все греки-арнауты или их потомки.

Балаклава ранее была татарской, но после их эмиграции, когда Крым был завоеван русскими, она была передана греческому полку, который размещал там гарнизон. Этот полк отличился на службе России против турок. Вся его численность составляла 450 человек, ими командовал полковник Ревелиоти, их соотечественник. Балаклава стала их штаб-квартирой, но часть гарнизона была разбросана вдоль южного побережья Крыма, образуя кордон. Несомненно, солдаты попали в восхитительное место, и их служба проходила очень легко. Вся их обязанность заключалась в поддержании мира и охране побережья, к которому никогда не приближался враг. Если бы ожидалось нападение, греки, без сомнения, были бы немедленно усилены или, возможно, сняты со своей позиции и заменены русскими войсками. В то же время следует признать, что они до сих пор сохраняли свою верность России, и теперь у них был повод проявить благодарность этой стране, которая после такого долгого пребывания стала им родной. Однако Кларк придерживался мнения, что эта группа греков была готова присоединиться к любому европейскому захватчику или сбежать при его приближении. Но этот автор часто «восхищал» нас экстравагантностью своего пера. Чудеса, достигнутые Суворовым в Италии с 40 000 человек, кампания 1812 года и особенно Бородинское сражение дали верную иллюстрацию состава, по крайней мере, элиты русской армии, и общий результат войны заставил нас поверить, что военный характер и эффективность этой армии были недооценены доктором Кларком.

Но пришло время вернуться к нашим путешествиям.

Вид Балаклавы. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Крепость Балаклавы с ее многочисленными башнями стоит на почти неприступной скале и, по предположению Палласа, была построена греками и отремонтирована генуэзцами. Однако ее нынешнее состояние свидетельствуют в пользу мнения, что она была полностью возведена генуэзцами, когда они владели побережьем Крымского полуострова. Вид крепости становится все более живописным и возвышенным из-за частого обрушения зубчатых стен крепости. Маяк, возведенный среди руин, разделяет ту же участь, что и другой на противоположной стороне от входа в бухту. Многочисленные редкие растения пустили здесь корни и процветали, и я был немало удивлен, обнаружив асфодель таврическую на самой вершине скалы – растение, которое, как я ранее заметил, украшало равнину близ Симферополя.

Порт Балаклавы полностью защищен высокими скалистыми холмами, и, поскольку устье достаточно узкое, даже когда у входа в него вздымаются волны высотой с гору, воды остаются гладкими. Длина его немногим превышает милю, а ширина – около 200 саженей, в то время как глубина даже у берега колеблется от пятнадцати до восемнадцати и двадцати саженей. Вход настолько ограничен, что двум судам было бы трудно войти в этот порт одновременно.

Несмотря на некоторые опасные скалы у входа в порт Балаклавы, он часто служил убежищем для судов, которые не могли обогнуть мыс Фонарь. Но Паллас писал, что, поскольку было невозможно предотвратить контрабанду и опасность чумы, торговым судам было запрещено заходить в гавань. Эта мера вызвала множество кораблекрушений. По словам Кларка, «если какой-нибудь злополучный моряк, гонимый бурями, искал убежища в порту Балаклавы во время правления Павла, он быстро изгонялся обратно или потоплялся врагом, таким же негостеприимным, как ветер и волны. На высотах стояли небольшие артиллерийские установки, и у жителей был решительный приказ от царя стрелять по любому судну, которое осмелится там укрыться». Однако, если я правильно информирован, упомянутые маяки были размещены для подачи сигналов, и, хотя достаточно знаю о безумных действиях Павла, все же едва ли могу поверить приведенному выше рассказу. Маяки по обе стороны гавани долгое время использовались, и непонятно, по какой причине им позволили превратиться в руины, так как высоты вокруг Балаклавы часто служат ориентиром для судов, отплывающих из Константинополя. Хотя торговля здесь не ведется, все же судам теперь разрешено укрываться в гавани при плохих погодных условиях.

В своей книге Паллас тщательно указал различные дороги через горы и долины от Балаклавы в Форос, Мухалатку, Симеиз, Алупку, Гаспру, Варнутку и Ялту, чтобы быть полезным путешественникам. Мы взяли курс на Мухалатку, поднялись по приятной лощине и поехали через лес. Дубы, ясени, вишневые деревья, рябина и орешник в изобилии росли по бокам и на вершинах гор. Дорога иногда была открытой, иногда вела по огромным аллеям, затененным густой листвой деревьев, и везде было так хорошо скакать галопом. Поднявшись на самый высокий холм, мы увидели прекрасную долину Варнутка, которая как бы начинала знаменитую Байдарскую долину, но была отделена от нее грядой скал.

Байдарская долина описана многими путешественниками, ее сравнивают с видами Кавказа, Норвегии и Швейцарии, и не всегда в ее пользу. Что касается меня, хотя я побывал на Кавказе и видел сказочные пейзажи хорошо известного Троссакса в Шотландии, все равно считаю Байдарскую долину необычайно красивой и достойной многих восхвалений. Она имеет около десяти миль в длину и от пяти до шести – в ширину, расположена с юго-востока на северо-восток. На юге долина ограничена лесистыми горами, которые тянутся вдоль морского берега, на востоке – пологим склоном, на севере – грядой скал, за ними протекает ручей под названием «Узенбаш», он берет свое начало у гор Коклюк и Ай-Тодор, и, наконец, на западе – у скал Варнутки. По этой долине разбросаны леса, рощи, сады, виноградники, возделанные поля и пастбища, которые обильно орошаются многочисленными прозрачными речушками и ручьями. Листвы так много, что татарские деревни, расположенные по склонам холмов и разбросанные по всей равнине, почти скрыты от глаз или показывают только верхушки крыш среди массы зелени. Прекрасные дубы и огромные ореховые деревья особенно примечательны для путешественников, впервые оказавшихся в этой части полуострова. Ореховые деревья ежегодно дают от восьмидесяти до ста тысяч орехов.

Ночь на 16 мая мы провели в деревне Байдары, от которой долина получила свое название, примерно в пяти верстах от морского побережья. Некоторые дома были двухэтажными. Мы поселились в верхней комнате одного из них, окруженной деревянным балконом, и впервые спали на диванах татарских крестьян. Хотя пол и дверь в значительной степени пропускали воздух, ночью было жарко. Выпив немного превосходного молока татарских коров, которые паслись в роскошной долине, и позавтракав, ранним утром 17 мая мы отправились в путь. Мы наслаждались очаровательной поездкой и прибыли в Мордвиновский перевал, расположенный на краю пропасти, откуда, нам казалось, спуститься невозможно. Действительно, в какой-то период, как рассказывали путешественники, это было чрезвычайно трудно. Две высокие отвесные скалистые горы образуют, так сказать, стены этого перевала, между ними огромная отвесная скала нависает над пропастью. Здесь мы провели полчаса, наслаждаясь одним из самых впечатляющих видов природы.

Лестница была почти полностью высечена из цельной скалы, некоторые части покрыты землей. Все это было отремонтировано в 1818 году перед визитом императора Александра. Несмотря на то что поначалу было страшно, всё же мы легко спустились пешком. Наши лошади следовали за нами, и во время многочисленных поворотов им было очень трудно сохранять равновесие, но ни одна из них не оступилась, и их осторожный спуск нас очень позабавил.

Теперь мы довольно близко подъехали к морскому побережью, по которому намеревались проследовать в Судак. От Балаклавы на всем протяжении до Каффы, или Феодосии, Таврические горы образуют, так сказать, огромную террасу или линию высоких мысов и гор, иногда демонстрирующих свои фантастические профили, а иногда спускающихся пологими спусками в долины до многочисленных красивых морских бухт. Расстояние между горами и морем может варьироваться от двух-трех до шести – восьми миль, а промежуточное пространство занято чередой прекрасных долин от Ласпи до Судака. Местность обычно покрыта лесом или редкими деревьями, и множество прозрачных ручьев вытекает из-под скал, которые временами превращаются в каскады и катятся к океану, орошая по пути низменные земли.

Деревня Мухалатка не заслуживает особого внимания. От нее дорога вьется вдоль подножия гор, на значительном расстоянии от моря и на высоте выше его уровня. Мы ехали в Кучук-Кой в тени ореховых и фиговых деревьев, в окружении гранатов. В 1786 году эта деревня была разрушена в результате камнепада и оползня. Дорога привела нас в Кикенеиз около середины дня, и здесь мы решили пообедать и сменить лошадей. Нас встретил патруль из трех греческих солдат, которые некоторое время находились в этой деревне, а затем должны были обменяться с другими. Кикенеиз – деревня небольшого размера, но приятно расположенная среди каштанов, слив, вишен и виноградных лоз, откуда открывается обширный вид. При этом мы стали свидетелями нескольких забавных сцен. Султан Каты-Гирей Крым-Гирей проповедовал татарам доктрины христианства, а я объявил спортивное состязание и продемонстрировал призы, состоявшие из товаров, купленных в Симферополе и Бахчисарае. Один из участников приготовил ужин, поскольку наш повар еще не приехал с багажом. Баранина, куры, яйца и сливочное масло были вскоре доставлены, из них, а также из нашего собственного бульона был быстро приготовлен превосходный суп, вареное и жареное мясо и блины. Низкий деревянный стол был накрыт в тени деревьев на открытом воздухе, и мы вкусили нашу трапезу, окруженные толпой местных жителей. Султан подарил им Новый Завет на их родном языке. Кому было любопытно, время от времени переворачивали страницы, что вызывало обсуждение среди собравшихся. К концу обеда староста, или старейшина, собрал старых и молодых мужчин, мальчиков и даже детей, фактически все мужское население деревни. Мы организовали забеги мальчиков, что вызвало большое воодушевление. Борьба татар была чрезвычайно забавной.

Вместо того чтобы сомкнуться, они спокойно хватали друг друга ниже бедер и начинали борьбу. Они опрокидывали своих противников внезапными рывками в сторону, а иногда и отрывая их от земли. Потом татары пели под аккомпанемент инструмента вроде гитары, но без особого изящества или гармонии, а их танцы больше походили на прыжки.

Это был памятный день для местных жителей, которые остались очень довольны наградами. Во время увеселений тоˆлпы татарских женщин, девушек и девочек собрались на плоских крышах своих домов, чтобы понаблюдать за забавой. Мы намеренно делали вид, что не обращаем на них никакого внимания, чтобы не вызывать беспокойства, и, таким образом, имели возможность рассмотреть их исподтишка, так как всего один заметный взгляд обратил бы их в бегство. Но мы этим не удовлетворились и сделали им знаки подойти поближе и тоже побороться за призы. Они не только отказались это сделать, но и начали убегать. Мы неожиданно оказались среди них, что вызвало великое замешательство. Женщины бросились наутек, опрокидывая друг друга и яростно крича. Они чувствовали себя в опасности, пока не спрятались в своих домах. Последовать за ними считалось бы нарушением местных приличий. Татары, кому, возможно, не очень понравилась эта сцена, притворились, что их это очень позабавило. В женщинах не было ничего привлекательного, ни в лицах, ни в манере одеваться, напротив, было что-то отталкивающее. Мы попрощались с нашими новыми знакомыми, любезно пригласившими нас приехать еще раз, и покинули Кикенеиз.

По извилистой дороге мы прибыли в Симеиз, примерно в шести милях от Кикенеиза. Хотя дорога была отремонтирована в 1818 году и все еще находилась в хорошем состоянии, она часто прерывалась из-за большого количества осыпавшегося сланца. Уверенные в себе татарские лошади благополучно провели нас по краю пропасти и вдоль наклонного подножия гор по очень узкой тропинке. Между Кикенеизом и Симеизом мы заметили, что нередко встречается на южном побережье Крыма, огромные скалы, напоминавшие по форме корабль, которые откололись от выступавшего выше мыса и скатились в море. Сверху нависали дикие и величественные горы, угрожая оторваться, и внушали созерцателю благоговейный трепет. В Симеизе нас встретил другой стражник из арнаутских греков, когда мы шли под густой тенью олив, ореховых и фиговых деревьев, переплетенных с виноградными лозами и ветвями гранатовых деревьев. Грозный вид скалистых и остроконечных скал на севере, бескрайнее спокойное темно-синее море на юге, лучезарная долина Симеиз между ними, покрытая пышной листвой, образовывали одну из самых красивых картин, какие только можно было себе представить. Кастельно писал: «Швейцария, Сингапур, изобилующие очаровательными пейзажами, мы забываем о вас, увидев долину Симеиз!»

Симеиз. Художник А. де Палдо, 1800-е годы

От Симеиза до Алупки дорога петляла, как и прежде, по самым красивым местам, по сказочной стране, если таковая вообще существует в этом мире. Наслаждаясь лучами заходящего солнца, которые пробивались сквозь тенистую узкую аллею ореховых деревьев, виноградных лоз и инжира, мы въехали в Алупку, одну из лучших и восхитительнейших деревень на всем южном побережье. Это небольшое село состояло из тридцати домов, как гласила надпись на деревянном столбе. В России существовал такой обычай, хотя и не столь строго соблюдаемый: каждая деревня вывешивала свой флаг с именем владельца (если она принадлежала частному лицу), названием и количеством населения. Только небольшая деревянная мечеть с ее низким минаретом нарушала однообразие построек этой деревни.

Татарские деревни на побережье, как правило, были построены на склонах холмов, и дома располагались как террасы, один над другим, иногда похожие на ступени лестницы, а иногда разбросанные неравномерно. В некоторых местах они почти полностью располагались в естественных углублениях скалы, а в других – в результате выкапывания грунта. Местным жителям оставалось только пристроить фасад и крышу к своим хижинам. Некоторые из них были деревянными, а большинство построены из камня и глины самым грубым образом, ибо основы архитектуры были неизвестны татарам этой части Крыма. Крыши были плоскими и сделаны из прочных досок, покрыты глинистой землей, которая затвердевала на солнце и становилась непроницаемой для воды. Татары гуляли, отдыхали, курили и спали на них в истинно восточном стиле. Нередко можно было увидеть коров, овец и коз, отдыхавших там. Комнаты в татарских домах обычно имели квадратную форму, от восьми до двенадцати или пятнадцати футов в длину и ширину. Они освещались одним или двумя маленькими окнами без стекол и ставен. Зимой или в плохую погоду отверстия забивались досками или решетками, и мало кто из жильцов использовал хотя бы промасленную бумагу вместо стекла. С одной стороны дома находился большой камин, а с другой – своего рода ниша, где в изобилии были навалены подушки ярких цветов, служившие для сидения днем и сна ночью. Большинство татар покрывали пол чем-то вроде грубого ковра.

Татарский дом в селе Алупка. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Если в доме было две комнаты, то одну из них занимали мужчины, другую – женщины. Но если у хозяина было две жены, каждая имела свою отдельную комнату. Поскольку женщины всегда удалялись при виде незнакомцев, то, если в жилище была только одна комната, они уходили в соседний дом. Однако татарские женщины не отказывались принимать женщин других национальностей, как мы узнали от Холдернесс, которая нанесла им множество визитов и записала свои наблюдения в своей интересной книге. Некоторые из татарских деревень совершенно утопали в рощах и были скрыты пышной листвой, так что их не было видно, пока не подойдешь к ним вплотную. В равнинных частях Крыма, как мы вскоре увидим, дома строились небольшими, некоторые полностью над землей, другие – частично под землей.

Мы провели ночь в Алупке, которую многие считают первой среди всех очаровательных достопримечательностей Крыма. Несомненно, никакое перо не сможет описать красоту и величие окружающей природы. Предполагается, что когда-то, вероятно, в далекие времена вершина горы раскололась на тысячу частей и на обломках расположилась Алупка со всеми ее домами, садами и пахотными землями.

На следующее утро после нашего прибытия мы отправились осматривать сады и нисколько не были разочарованы. Лавр, инжир, финиковые сливы, шелковица, виноград и т. п. виднелись со всех сторон, когда мы бродили среди скал, между которыми в изобилии протекали хрустальные ручейки.

Несмотря на редкую красоту и величие этих мест на южном побережье Крыма, на благоприятный климат в течение большей части года и обилие прекрасных фруктов, хотя полуостров находится во владении русских более сорока лет, ни один дворянин не выбрал их для постоянного жительства, даже в летние месяцы, от Севастополя до Алупки и даже до Никиты. Какое отсутствие вкуса к прекрасным пейзажам!

Утром 18-го один из греческих солдат сопровождал нас во время прогулки по окрестностям Алупки, и несколько местных жителей с любопытством наблюдали за нами. Как обычно, они были любезными и общительными и казались безобидными по своей природе, что не совсем соответствовало нашим представлениям о гордых, надменных и свирепых крымских татарах, которые когда-то были могущественными и наводили ужас на соседей, которые совершали вторжения в Польшу и Россию с огнем и мечом и оставляли на своем пути разруху и запустение. Но времена Золотой Орды прошли, и хозяева теперь стали подданными державы, когда-то ими презираемой. Возможно, они попытались бы снова стать хозяевами и избавиться от своей зависимости, но бдительная политика России, затруднительное положение Порты и ход европейских дел оставляют мало места для их утешения. Может быть, пройдет много лет, изменения в политике или революции, что можно ожидать в России, в конечном счете приведут к некоторым важным шагам в пользу коренных жителей этого очаровательного, но угнетенного полуострова. Однако я не утверждаю, что нынешняя империя ведет деспотичное управление. Напротив, скорее мягкость и терпимость отличают политику государства, и это позволяет татарам пользоваться различными привилегиями, в чем отказано русским. Но беда в том, что, каковы бы ни были намерения государя, та же система взяточничества и коррупции, характерная для гражданского управления в самой России, преобладает в такой же или даже в большей степени в провинциях.

Вследствие всеобщего развращения правосудия монархи России, какими бы благожелательными и искренними они ни были в своих замыслах, полностью заблуждаются относительно их исполнения.

Маршрут, деревни, речушки, горы, растения и минералы, найденные между Алупкой и Никитой, так подробно описаны Палласом, что было бы излишним говорить о них здесь. Не доезжая до Ялты, красивая бухта с ровным песчаным берегом пригласила нас искупаться в Черном море, воды которого даже здесь слегка солоноваты на вкус. Когда мы пересекали речушку Ялта, то были удивлены, когда к нам подъехал казак верхом на лошади и потребовал наши имена. Он и несколько его товарищей жили в маленьком белом домике на берегу залива, чтобы защитить торговлю в этом месте. Правда, торговля была настолько пустяковой, что, возможно, расходы превышали прибыль. Мы проехали село Дерекой и на небольшом расстоянии от Никиты сделали остановку у руин небольшого греческого монастыря.

Вскоре после того, как мы проехали монастырь, сады с небольшим храмом, прилегавшие к ним дома, увидели Никиту на морском побережье. Спуск к ней оказался быстрым. Погода была теплой, и мы потревожили двух очень больших гадюк, гревшихся на солнце посреди узкой тропинки. Накануне вечером мы отправили письмо, которым мистер Стевен снабдил нас в Симферополе, для садовника Никиты, но ленивый посыльный прибыл к месту назначения всего на час раньше нас. Его выпороли, как он и ожидал, за халатность. Во время наказания бедняга оставался неподвижным, как статуя, и хладнокровным, черты его лица почти не искажались, и он неоднократно говорил, что его спина привыкла к таким ударам. Ничто не может быть более верным признаком потери духа у татар, чем покорность, с какой они выносят подобные наказания. В Никите мы не нашли ни людей, ни лошадей и поэтому оставили тех, кто у нас был. Всем мужчинам этой деревни было приказано отправиться в Симферополь, чтобы помочь в борьбе с саранчой.

Мы заселились в уютном и приятном доме мистера Стевена, наняв к себе на службу нескольких солдат, приготовили на кухне обед и съели его в тени огромной рябины. Нас снабдили красным и белым крымским вином, выдержанным несколько лет, из государственного погреба, которое предоставлялось бесплатно всем путешественникам. Оно оказалось вкусным и сильно отличалось по качеству от того, что мы пробовали во время нашего путешествия, особенно в Симферополе. Там оно продавалось совсем невыдержанным и почти непригодным для использования.

Императорский сад в Никите был учрежден в 1811 году. Цель была двоякая: во-первых, служить питомником и, во-вторых, ботаническим садом для редких растений. Хотя сад был заложен с некоторым вкусом и работа там в какой-то степени соответствовала указанным целям, все же мы почувствовали значительное разочарование при осмотре этого заведения, после стольких похвал в его адрес. Во время нашего визита в саду насчитывалось около тысячи видов фруктовых деревьев разных видов и более 3000 растений. Почва была не самая лучшая, и, хотя в течение девяти месяцев в году воды было в изобилии, все же в июне, июле и августе ее не хватало. Более того, приходилось брать ее из речушки возле греческого монастыря, где мы останавливались ранее, и нести две версты – непростая задача, если учесть, что необходимо было преодолеть подъем и спуск, а также количество воды, ежедневно требуемое для сада.

Никита находится высоко над морем и временами, как рассказал нам садовник, подвергается воздействию сильных ветров с юга, но еще больше с юго-востока и юго-запада. Это не соответствовало цветистому описанию южного побережья Крыма Кларка как «земного рая». Действительно, в теплое время года любой человек впечатляется соблазнительными красотами побережья и забывает, что там короткая, но иногда очень суровая зима. После нашего путешествия зима оказалась очень тяжелой. Столбик термометра опускался до нуля по Фаренгейту, и снег глубиной более двух футов покрыл Крым. Горные реки замерзли, а лед на Киммерийском Босфоре стал настолько прочным, что люди переходили пешком из Керчи в Тамань без какой-либо опасности, что было чрезвычайно редким явлением. В равнинной части страны погибло бесчисленное количество крупного рогатого скота, овец и лошадей из-за отсутствия крова и пищи. Миссис Холдернесс, жившая в Карагозе, на севере Крыма, описывала здешнюю зиму как в целом более суровую, хотя и короче, чем в Англии.

В небольшом храме, удачно расположенном и с прекрасным видом на море, на пьедестале стоит бронзовая статуя Линнея[145], которая была подарена Никите одним из самых либеральных покровителей искусств, наук и литературы в Российской империи – графом Румянцевым[146]. Этот дворянин более известен всему миру тем, что за свой счет снарядил бриг «Рюрик», совершивший кругосветное плавание под командованием Коцебу[147]. Такие люди – это честь и слава страны, их породившей.

Нам рассказали, что летом в Никитском саду работает всего двенадцать человек, но зимой, когда в них меньше нужды, их становится еще больше. Садовник оказался интеллигентным человеком, пригласил нас к себе домой и показал богатую коллекцию шелкопрядов. Деревня Никита состоит из двадцати пяти домов и во всех отношениях похожа на большинство других татарских деревень, которые мы проезжали в равнинных частях долин. Ее расположение к востоку от сада, среди многочисленных больших деревьев, было бы восхитительным местом для английской виллы.

Мы снова собрались в путь и вскоре, покидая Никиту, наслаждались великолепным видом. Благородный залив, ограниченный мысом Ак-Бурун с одной стороны и горой Аю-Даг – с другой; две крутые скалы, поднимавшиеся из моря, похожие на руины замка; романтическая деревня Гурзуф; изысканно красивые сельские пейзажи, в том числе летний дом покойного герцога де Ришельё; и темно-синее Эвксинское море, омывавшее подножие гор, – все это образовало прекрасную панораму.

Грот в Гурзуфе. Художник К. Боссоли, 1840–1842

Картинка к этой главе дает представление о мысе Аю-Даг и его окрестностях. Мы поднялись на холм и проехали через деревню Гурзуф – это превосходный образец строительного метода, применявшегося татарами. Она меньше окружена деревьями и поэтому видна более отчетливо, чем многие другие.

Мы миновали гору Аю-Даг справа, которая лежала между нами и морем. Аю-Даг – татарское слово, буквально означающее «Медвежья гора», как ранее сообщал Паллас и как подтвердил султан Каты-Гирей Крым-Гирей. Наша дорога иногда пролегала по склону холма, а иногда у прекрасного морского залива. Прежде чем мы миновали Партенит, нас настигла ночь, но наш путь освещала прекрасная ясная луна. Мы продолжили свое путешествие, чтобы добраться до Кучук-Ламбата, в поместье сенатора Бороздина, чье письмо обеспечило бы нам ночлег.

Деревня Кучук-Ламбат не заслуживала особого внимания, но дом сенатора был удачно расположен в красивом и спокойном месте. Это простое двухэтажное здание с полукруглым балконом с видом на море. Он находился примерно в середине полуовальной бухты, с Партенитом и горой Аю-Даг на западе, отвесным мысом на востоке, скалистым горным пейзажем и прекрасными рощами фруктовых деревьев на севере. Это действительно одно из самых живописных мест в мире.

Покидая наше жилье 19 мая, мы получили несколько бутылок крымского вина, которое, как мы обнаружили, было хорошего качества. Поднявшись на холм и достигнув берега моря на противоположной стороне, мы увидели две почти пирамидальные скалы небольшого размера и недалеко от суши, они были совершенно белыми, как будто покрытыми снегом. Другая плоская скала, немного возвышаясь из моря, своим внешним видом пробудила наше любопытство. Вскоре мы добрались до речушки Ламбат, или Биюк-Ламбат, где стояли несколько домов и небольшая татарская кукурузная мельница. Морской берег привлек бы внимание любого геолога слоями сланца. Горизонтальные, волнистые, змеевидные и даже пересеченные друг с другом, они наклонялись с востока на запад под большим углом и в некоторых местах становились почти перпендикулярными. Слои также образовывали всевозможные полукруги, полуовалы и зигзаги. Допуская, что эти породы отделились когда-то от высокой скалы на севере, трудно представить, как они приняли такой нынешний вид. Если бы это произошло в результате внезапного и сильного сотрясения земли, то все мягкие материалы смешались бы в беспорядке или, по крайней мере, не сохранили бы такой регулярности.

Примерно в четырех верстах от Алушты нам открылся прекрасный вид на пейзажи Тавриды. Наша дорога теперь по большей части пролегала вблизи морского берега и становилась все хуже, так как ее часто прерывали насыпи упавшего сланца. Алушта расположена на отдельном холме между речушками Демерджи и Мезерлик. Остатки трех башен и высокой стены точно описаны Палласом, который называл это место греческой цитаделью, а Кларк, ссылаясь на авторитет Прокопия[148], говорил, что она была возведена во времена Юстиниана. Деревня имела значительные размеры и частично была встроена в стены крепости.

Из-за почти полного отсутствия деревьев Алушта полностью обнажена, и это придавало ей скупой вид татарской деревни, не украшенной природными пейзажами. Дома поднимались в той же террасообразной манере по склонам холма и были сложены из грубых камней. Можно сказать, что у домов татар по всему побережью Крыма редко встречалась ровная поверхность, разве что на плоских крышах.

Отсюда открывался вид на Алуштинскую долину, через нее дорога вела к Симферополю, единственному легкодоступному горному перевалу. Когда мы отправились из Кучук-Ламбата, то намеревались подняться на гору Чатыр-Даг, которая возвышалась примерно на 1200–1300 футов над уровнем моря и, благодаря своей форме, называлась Трапезунг[149]. Она заслуживала посещения из-за своих ботанических произрастаний и замечательных видов на весь Крым. Когда мы добрались до Алушты, гора была окутана облаками и шел дождь, так что наш план не состоялся, поэтому мы решили продолжить наш путь вдоль побережья. Между Алуштой и Куру-Узенем мы заметили тот же вид изломанных сланцевых пластов, а в том месте, где произошел оползень, все еще были видны многочисленные трещины и пещеры. Куру-Узень – небольшая оживленная татарская деревушка, расположенная на пологом холме около моря. Пока шел сильный ливень, мы поскакали галопом в Кучук-Узень и вскоре прибыли в дом полковника Стиджа, знакомого султана. Этот господин, немец по происхождению, прослужив на русской службе тридцать пять лет, удалился в это место, чтобы спокойно закончить свои дни. Здесь мы встретили радушный прием, хорошо поужинали, опорожнили несколько бутылок превосходного крымского вина, выпили кофе и провели несколько часов в интересных беседах. Кучук-Узень, перед которым находился дом полковника, был расположен в долине и состоял из тридцати домов. Земля принадлежала полковнику, и татары за работу получали достаточное количество пастбищ для своего скота. Из всех сельскохозяйственных продуктов он получал десятую часть и сотую часть – от их овец и коз. Таковы, как нам сообщили, были условия, установленные комиссией в Симферополе для всей территории полуострова. В мягком климате, где почва хорошая, это позволяло местным жителям существовать непринужденно и предаваться своей обычной лени.

Дорога из Кучук-Узеня в Ускут вскоре вышла на берег моря и повела в горы. Увлеченный растениями, я потерял группу и был совершенно сбит с толку среди холмов. Приближался вечер, я не знал, в какую сторону повернуть, и предоставил своему коню идти по собственной воле. Попав на узкую тропинку, я решил ехать по ней, пока не доберусь до какой-нибудь деревни. Я мчался во весь опор под проливным дождем, вскоре попал в деревню и остановился перед одним из крестьянских домов. Находившиеся во дворе женщины, не на шутку встревожившись, убежали в дом. Я сошел с лошади и укрылся под притолокой двери, но криками и слезами меня умоляли уйти. Татарский мулла, который оказался поблизости, сразу подошел ко мне. Поскольку я решил провести здесь ночь, то попытался наладить отношения с ним и несколькими его соотечественниками, собравшимися на крик. Я раздал несколько кожаных сумок, выразил им свое расположение, показал свой кошелек, поговорил по-русски и обнаружил, что все они понимают слова «деньги» и «водка». Женщины успокоились, мужчины выразили готовность услужить мне и дать кров, и нам удавалось поддерживать разговор с помощью пантомимы. Через некоторое время ко мне подошел татарин, взял мою лошадь под уздцы и сделал знак идти за ним, повторяя слово «генерал». Я предположил, что какой-нибудь русский генерал тоже прибыл в эту деревню и послал за мной, и был немало удивлен, когда проводник привел меня в дом, где собралась вся наша компания и беспокоилась обо мне. Теперь я понял, что оказался в Ускуте. Нам подали теплое молоко и чай, и вся деревня, казалось, собралась вокруг нашего жилища. Мы устроили музыкальную вечеринку с таким количеством татар, сколько мог вместить дом. Инструмент по форме напоминал гитару и имел пять металлических струн, на которых играли с помощью куска полированной вишневой коры в форме ногтя, его удерживали между большим и указательным пальцами. Местные жители называли его «саз» и сказали, что его привезли из Константинополя. Инструментальная музыка не обладала ни стройностью, ни гармонией.

Пение состояло из сильных носовых звуков, больше огорчавших наш слух, а танцы были похожи на те, что мы уже видели в Кикенеизе. Поблагодарив наших веселых артистов и объявив спортивные состязания на следующее утро, мы показали призы и пожелали всем спокойной ночи. Вечером, после того, как наши попутчики легли спать, мы с одним из участников группы отправились в татарскую мечеть, где заметили многочисленные огни. Это было здание квадратной формы, отгороженное пространство служило крыльцом, где верующие оставляли свои сумки и тапочки. Я снял ботинки и обошел мечеть, чтобы внимательно рассмотреть некоторые мусульманские изображения и надписи на стенах. Женщины находились на галерее, отделенной решеткой. Невозможно было не заметить сходства этой мечети с еврейскими синагогами в Чуфут-Кале. Тишина, всеобщая сосредоточенность, поклоны, иногда даже до самого пола, – все это удивило нас. Слаженность и согласованность действий напомнили нам маневры пехотной роты. Чтения и паузы муллы в полной тишине производили торжественное впечатление и вызвали наше восхищение.

На следующее утро, в ранний час, мальчик ударил в набат по огромной медной сковороде, и нас быстро окружили жители деревни, чтобы начать соревнования. Татары были очень довольны наградами и в знак благодарности подарили нам тарелки, полные вишен.

Ускут – сравнительно большая деревня, поскольку в ней состояло семьдесят домов, и многие из них намного больше, чем мы видели до сих пор. Здесь к нашим комнатам вела лестница, так как внизу было что-то вроде подвального этажа. Деревня расположена в лощине, через которую протекает речушка Ускут, закрытая со всех сторон высокими горами.

После восхождения из Ускута нас окружили альпийские и скальные пейзажи, а также высокие горы Крыма, о чем дает отличное представление заставка к следующей главе. Спустившись в долину, мы приблизились к замку Чобан-Куле, очень внушительному, стоявшему на высоком мысе над морем. С одной стороны была видна гора Аю-Даг, а с другой – мыс за Судаком. Башня имела круглую форму и значительную высоту. Ее стены были толстыми, а крыша несколько изогнута в форме купола.

Голые окрестности Чобан-Куле сильно контрастировали с восхитительными пейзажами, которые мы лицезрели в течение последних нескольких дней. Как и равнины полуострова, сам холм был покрыт гармалой обыкновенной[150]. Встретились пара видов артемизии[151] и можжевельника обыкновенного, но сумах рос в недостаточном количестве.

Проезжая Чобан-Куле по направлению к Капсихору, нам показалось, что мы попали в другую страну. Почва казалась бесплодной, корни низкорослых можжевельников, дубов, рожковых деревьев и т. п. торчали повсюду в самых фантастических формах в поисках воды. Большие гнилые стволы и ветви многочисленных деревьев, а также можжевельника свидетельствовали о том, что раньше здесь была обильная растительность. Скорее всего, какое-то сильное землетрясение привело к нынешнему запустению. Первые несколько верст от Чобан-Куле демонстрировали природу в ее менее привлекательных, но и в не менее впечатляющих формах – голую, дикую, величественную и возвышенную. Вскоре после этого, свернув с морского берега, мы въехали в деревню Капсихор, расположенную в одноименной долине, покрытую садами и виноградниками и окруженную пологими горами. Мы отправились в Кутлак, маленькую деревню, где находилась миниатюрная мечеть, лишенная минарета. Здесь татары добродушно укрыли нас в тени, пока мы обедали и меняли лошадей.

Виноградники находятся в четырех верстах от замка Судака, который, как предполагается, был построен генуэзцами примерно в середине XIV века. Паллас дал подробное описание здешней крепости в своих «Путешествиях». Этот автор рассказывал, что во время его первого посещения в замке сохранилось несколько зданий элегантной архитектуры в готическом стиле, но они были разрушены, чтобы построить казармы внутри его стен, – это еще одно доказательство системы разрушения, по-видимому царившей по всему Крыму, за исключением Бахчисарая, с тех пор, как им завладели русские, до визита Александра I в 1818 году. Казармы постепенно разрушались, поскольку в них больше не было нужды. Когда-то здесь дислоцировался полк или батальон, но теперь тринадцать греков вместе с офицером являются единственными стражами этого места. Они каждый месяц сменяются солдатами из Балаклавы. Мы со значительными трудностями поднялись на самую высокую вершину замка с младшим офицером в качестве гида. Главная башня имела квадратную форму, стены очень толстые и полностью сложены из камня, а крыша сводчатая в готическом стиле. Отсюда открывался прекрасный вид. По возвращении мы увидели несколько фонтанов, над одним из них стояла любопытная фигура божества, чем-то похожего одновременно на летучую мышь и змею. На камне под ним была славянская надпись, но она почти стерлась. Греческая часовня все еще сохранилась, и в ней ежедневно совершалась служба.

В древние времена этот замок, возможно, был местом огромной силы и строительство его стен и башен, без сомнения, считалось серьезным предприятием. Несколько татарских домов рядом с замком и несколько других, разбросанных по прилегавшей равнине, образовывали нынешний город или, скорее, деревню Судак. Большинство из них имели очень жалкий вид. Татары притворялись, что с момента оккупации Крыма русскими их зимы стали более продолжительными и суровыми, чем раньше, без сомнения, они чувствовали так из-за изменения их политического положения. Что ж, действительно, можно сказать, что Крым сейчас – «опустошенный район», справедливость этого замечания подтверждалась руинами, которые мы видели повсюду, и почти повсеместным уменьшением населения. Россия или, скорее, ее представители сначала нанесли смертельные раны, угнетая людей и вынуждая их эмигрировать, уничтожили древние города и почтенные руины, что вызвало недовольство оставшихся, а затем издали несколько новых указов с целью восстановить процветание Крыма, учреждая иностранные и российские колонии, строя казармы и другие правительственные учреждения, организуя суды, восстанавливая древние названия, формируя флот, строя и реконструируя города, такие как Севастополь, Симферополь, Каффа и Керчь. Но население исчезло, и самые полезные и трудолюбивые люди, греки и армяне, почти все покинули полуостров. Промышленности и торговли больше нет, хотя Крым теперь имел порты на Черном и Азовском морях. Севастополь будет главной военно-морской базой юга России, Каффа и Керчь станут прекрасными маленькими городами с государственными учреждениями, а Симферополь может гордиться тем, что является резиденцией правительственной администрации. Но перспектива и значение Крыма при русских кажется очень туманной. Незащищенность собственности также способствовала упадку Крыма. После его завоевания поместья татар были розданы как русским, так и местным жителям. Потом их вернули первоначальным владельцам, но последствием этого были многие длительные судебные процессы.

Суды учреждены в Крыму того же качества, что и в других частях российских владений. Госпожа Холдернесс особо упомянула об ужасной и всеобщей коррупции в российской правовой системе. Процитировав русскую пословицу «Суд любит золото, а нотариус – серебро», она писала, что Крым «в некоторой степени подтверждает это». На вопрос, заданный юристу относительно его мнения, кто выиграет судебный процесс, он ответил: «Сколько денег даст ваш друг, чтобы это уладить?» От наполненности или пустоты кармана обычно зависел исход суда. Холдернесс отмечала, что чиновники жили на такие маленькие зарплаты, что использовали любую возможность для пополнения своего бюджета, которую предоставляла их почти неограниченная власть.

В такой обширной империи, как Российская, каковы бы ни были усилия императора, каковы бы ни были его желания, едва ли можно ожидать, что его влияние, столь сильно ощущаемое в центре, может распространиться с равной силой на отдаленные провинции. Император постоянно предпринимает усилия для всеобщего блага своих подданных, поэтому здесь его любят и уважают, почитают и повинуются. Его визит в Крым был предметом радостных ожиданий, мягкие и примирительные манеры этого могущественного монарха покорили сердца его подданных. Он путешествовал без какого-либо военного сопровождения и завоевал доверие народа.

Примерно полвека назад Крым мог похвастаться населением в полмиллиона душ и мог вывести на поле боя армию из 40 000–50 000 человек. В то время он имел немалое значение, особенно из-за своего полуостровного и пограничного положения между Россией и Турцией, которое он может снова приобрести в случае войны. В 1778 году, после заключения мирного договора между турками и русскими, более 3000 христиан, греков и армян, натурализовавшихся в Крыму, и среди них много торговцев и ремесленников, были перевезены через Азовское море и образовали новые колонии в Нахичевани и Ростове, между Доном и Бердой, но великая эмиграция произошла между 1785 и 1788 годами, после завоевания Крыма русскими. Тысячи и десятки тысяч продали свое имущество за бесценок и уехали в провинции Турции, особенно в Анатолию и Румелию. Из-за потерь, понесенных во время военных действий, разрушительных последствий чумы и вышеупомянутых эмиграций, в 1793 году в Крыму насчитывалось всего 83 493 мужчины и 122 124 женщины, или в итоге – 205 617 душ, включая всех иностранцев и даже русские войска: так что примерно за двадцать лет Таврида потеряла 300 000 своих жителей. Общая численность населения Крыма на данный момент не превышает 280 000 душ. Татарского населения насчитывается не более 600 дворян и 5000 священников со своими семьями, всех остальных можно назвать крестьянами или чернорабочими, которые обрабатывают землю своих господ на уже упомянутых условиях.

Я был бы более внимателен к населению Крыма, потому что этот полуостров, вероятно, станет театром военных действий, если начнется война между Турцией, к которой присоединится любая из великих держав Европы, и Россией, особенно если последняя станет морской державой. Согласно Палласу, татары Крыма всегда высоко ценили знать и духовенство, и их влияние в свое время было настолько велико, что они могли сопротивляться приказам хана и добиваться его низложения. Холдернесс справедливо писала, что «татар Крыма можно разделить на три класса: мурзы, или дворяне; муллы, или священники; и крестьяне, с большим почтением относившиеся к первым. Мулла считался главой каждого прихода, и ничто имевшее значение для общины не предпринималось без его совета. Его земля была вспахана, его зерно было посеяно, собрано и доставлено домой. Редко бывало так, что владелец земли брал десятину со священника».

Высшими качествами татарского характера считались трезвость и целомудрие, за что они повсеместно были достойны похвалы. Татарский закон, как мне говорили, в случаях супружеской неверности приговаривал преступника к захоронению в специально вырытой могиле, когда собирались все соседи, каждый присутствовавший бросал камень, и таким образом преступник приносился в жертву оскорбленным чувствам. Однако крымские татары, ныне живущие под властью российского правительства, не могут больше следовать своим обычаям.

Следующие малоизвестные наблюдения были любезно переданы мне путешественником, который во время длительного проживания в Крыму поддерживал постоянные отношения с татарами и был знаком с их языком, обычаями и манерами. Я думаю, что они очень ценны, и буду использовать данные моего корреспондента:

«Литература. На самом деле у татар едва ли есть что-либо достойное названия литературы. В Крыму нет ни одного живого мусульманского автора, и когда я упомянул об этом обстоятельстве одному эфенди[152], то в качестве оправдания он ответил, что все достойное написания содержится в уже существующих книгах. Эти книги в основном религиозного характера, если это определение можно применить к разным сборникам притч, легенд, сказаний, комментариев к Корану и инструкций относительно различных статей мусульманского вероучения и многочисленных церемоний. Татары очень любят сказки, как и другие азиатские народы. В библиотеке при мечети ханов в Бахчисарае есть несколько великолепных азиатских рукописей, но ими пользуются только эфенди, чтобы прояснить или урегулировать какой-нибудь сомнительный пункт мусульманского права.

Поэзия. В обращении очень много стихотворений. Я встречался с татарским переводом ”Гулистана” Хафиза[153]. Их поэзия очень низкого качества. Несмотря на обилие образов, она очень скучна и безжизненна, смысл приносится в жертву звуку и рифме. Что касается песен, то их много, но их используют, как правило, простые люди. Они обычно любовные и часто очень фривольные.

География. В этой интересной науке татары прискорбно невежественны. Идея о том, что Земля представляет собой протяженную равнину, кажется общей для всех азиатских народов. Отсюда и слон в индийской мифологии, который покоится на спине черепахи и поддерживает мир. Вместо слона татары почитают быка, на одном роге которого покоится мир. Когда бык устает (а это естественно, выдерживая огромную нагрузку на один рог), он переносит его на другой, и это движение вызывает настоящее землетрясение! Эфенди высмеивают современную доктрину Земли, и, действительно, их пророк, главной опорой которого является невежество, похоже, тоже боялся этой идеи.

Медицина. В этом татары тоже очень невежественны, хотя в Бахчисарае насчитывается не менее пятидесяти лавочников, которые зарабатывают себе на жизнь частично продажей нескольких простых лекарств. Искусство исцеления практикуется некоторыми пожилыми женщинами, обычно называемыми ”кари хаким”, или женщины-врачи. Они обладают большой репутацией, и их мудрым советам беспрекословно следуют. Но абсолютным лекарством от всех болезней считается чтение Корана, которое обычно совершает священник, хотя, как и в других странах, к нему редко обращаются, пока остается надежда на жизнь. Бедный пациент утешает себя мыслью, что если это последнее средство не поможет, то, хорошо вознаградив священника за его хлопоты, проведенная церемония будет зачтена ему в другом мире.

Государственные школы. Существует три государственные мусульманские школы. Они обычно прикреплены к мечетям и предназначены главным образом для тех, кто имеет отношение к религии. В каждой из них в среднем учатся по сто учеников. Как правило, они посещают их в течение зимних месяцев и считаются очень успешными, если после десяти или пятнадцати лет способны бегло и точно читать Коран. Что касается смысла этой священной книги, татары считают, что ни один смертный не может полностью понять ее, и высмеивают саму идею устного перевода. Полное изложение одного слова, нет, одной буквы, говорят они, заняло бы много томов, и поэтому эфенди считают преступлением переводить Коран дословно. Они выбирают одно или два предложения в качестве отправной точки для длинной лекции, которую слушают с максимально возможной серьезностью и вниманием. На этот счет можно найти едва ли полдюжины человек, кто имеет хоть какое-то представление о содержании книги. Есть несколько небольших школ, называемых ”мектуб”, где детей учат алфавиту и механическому чтению Корана. В одной или двух из этих школ преподают женщины, и их посещают дети того же пола».

Нам сказали, что поездка по морскому побережью из Судака в Каффу не стоила таких хлопот, но, если бы мы взяли в проводники Палласа и Кастельно, у нас были бы более правильные представления. По их словам, долины Кьез, Токлук, Отузская и Карадаг вполне достойны посещения. По договоренности с татарами мы сохранили лошадей, взятых у Кутлака во время наших скитаний по Судаку и даже по почтовой дороге в Симферополь. Мы сменили лошадей у Таракташа, горного хребта с петушиным гребнем. Долина Таракташа имеет несколько верст в длину, и по ней протекает одноименная речушка. Это одно из тех очаровательных мест, описание которых может дать лишь слабое представление. Пологие возвышенности, круглые и конические холмы, а также горные хребты, до самых вершин покрытые лесом и зарослями кустарника, украшают долины, а за ними возвышаются высокие утесы и остроконечные горы. Вечером мы приехали в Суук-Су, поместье, на протяжении многих лет принадлежавшее адмиралу Мордвинову. Мы ожидали поселиться в маленьком домике, принадлежавшем управляющему, но его уже занял один человек, не пожелавший поделить с нами жилье. Поэтому мы были вынуждены разместиться в маленьком доме одного из татар, который состоял из единственной прямоугольной комнаты, где мы все вместе ютились на подушках и подушечках, разбросанных на холодном глиняном полу. Это была одна из самых убогих деревень, какие мы видели, хотя ее внешний вид скорее свидетельствовал об обратном.

Из Суук-Су мы продолжили наш путь через прекрасную долину, среди довольно красивых пейзажей, необычных или возвышенных. В одном месте мы заметили выступ скалы, похожий на огромную стену, а ее вершина была такой ломаной и изрезанной, что очень напоминала петушиный гребень. Мы проехали деревню Эльбузлы, примечательную главным образом своей мечетью и минаретом. Как и в поселках близ Судака, дома здесь имели наклонные крыши. Вскоре мы выехали из долины и из горной части Крыма. Перед нами лежала обширная равнина, справа, на некотором расстоянии виднелись отвесные скалы, а слева, куда мы повернули, дорога как бы обозначала границу между открытой равниной и многочисленными лесистыми лощинами, окаймленными горами. Мы увидели разные деревни и были поражены татарским методом обработки земли. Один человек держал плуг, в то время как двое его товарищей вели шесть пар волов и буйволов, каждая пара на значительном расстоянии друг от друга. Такое количество животных показалось нам совершенно излишним, но впоследствии мы обнаружили, что татар превзошли грузинские горцы, которые использовали восемь, девять и даже десять пар волов и пять человек для управления одним плугом.

Когда мы приблизились к Карасубазару, расположенному на равнине, его прекрасный вид побудил нас поверить, что это гораздо более важный город, чем он был на самом деле. В пригороде стояло несколько очень длинных побеленных низких домов, которые, как мы обнаружили, были казармами, а рядом с ними расположился лагерем полк. Многочисленные мечети с изящными минаретами (и особенно одна с двойным балконом) вызвали наше внимание, а также христианские церкви, дома с побеленными трубами, огромное, похожее на замок здание под названием «хан» – и все это было окружено садами и элегантными тополями, что вызвало ожидания если не великолепия, то, по крайней мере, красоты и порядка. Но не успели мы перейти реку вброд, как въехали в узкие, извилистые, неровные, грязные и убогие улочки, изуродованные низкими стенами дворов вокруг домов.

Вид Карасубазара. Художник А. де Палдо, 1800-е годы

Карасубазар занимает центральное положение в Крыму и лежит на почтовой дороге из Бахчисарая в Каффу и Керчь. Это большой рынок, особенно фруктов и вина. Русские купцы приезжают сюда и делают покупки. Крымские яблоки продаются здесь оптом, а затем развозятся по всему югу и даже северу России, продаются по высокой цене как в Петербурге, так и в Москве. Вина отправляются в главные города и, я полагаю, становятся основными ингредиентами, используемыми для фальсификации иностранных вин, в чем русские купцы очень даже преуспели. Евреи широко заняты в производстве вина.

Виноград, привезенный из плодородных долин горных районов полуострова, а также с соседних виноградников, продается им, и они организуют качественную и прибыльную торговлю. Мы зашли в несколько винных погребов, и если бы могли найти хорошее вино, у нас не было бы причин жаловаться на его цену – три, четыре, пять и шесть рублей за ведро в пятнадцать бутылок. Большая ошибка всех виноделов заключалась в том, что они продавали вина Крыма почти невыдержанными, поэтому у них не было времени проявить свои настоящие качества. В Карасубазаре еженедельно проходил рынок и ежегодно большая ярмарка. В этом месте всегда можно найти большое количество лошадей и рогатого скота.

Среди магазинов в центре города стояло большое здание, в точности напоминавшее старую крепость, под названием «хан». Высокие стены с многочисленными воротами, продолговатая площадь значительных размеров. Его внутренняя часть была занята магазинами, лавками и кладовыми и переполнена посетителями и торговцами, приехавшими издалека, чтобы посетить ярмарку, которая вот-вот должна была начаться. Карасубазар был украшен примерно двадцатью мечетями, греческой, римско-католической, русской, армянской церквями и еврейской синагогой. Как Паллас писал, в нем насчитывалось около тысячи частных жилищ вперемежку с многочисленными маленькими тавернами и банями. Кофейни встречались на каждой улице и переулке, и в них готовили кофе на восточный манер. Он получался довольно густым, и к нему не подавали сливок. Тут и там было множество магазинов, где мы нашли лимоны и апельсины в большом количестве. В Карасубазаре также располагалось множество кожевенных и черепичных заводов, свечная и мыловаренная мануфактуры. Боˆльшая часть домов была построена из высушенного на солнце кирпича, имела покатые крыши и покрыта черепицей. Этот город издавна славился производством красного и желтого сафьяна, и не без оснований, так как был очень высокого качества, мягкий и податливый, как шелк, и в то же время толстый и прочный.

Ранее Паллас оценил постоянное мужское население Карасубазара примерно в 1500 человек, из которых почти 1000 были татарами, более 300 евреев, множество армян, треть из них католики, 100 греков и несколько русских. Число женщин не превышало 1000. Его отчет не очень ясен, но я полагаю, что общая численность населения не превышала 3000 человек, хотя доктор Кларк, опираясь на тот же источник, довел ее до 3700 человек, не включая войска гарнизона или казарм, о чем уже говорилось. Основное население тогда состояло и до сих пор состоит из татар, армян, греков, итальянцев и русских, которые имели свои отдельные места отправления культа. В 1821 году госпожа Холдернесс писала, что население составляло 3000 человек, что было слишком мало. В настоящее время в этом городе проживает около 5000.

Когда мы впервые посетили Карасубазар, было Троицкое воскресенье, и, согласно обычаю России, улицы и дома были украшены ветками и цветами. Полагаю, это могло быть неприятным для татар и напоминало им об их покорении. Если бы русские украшали только свои собственные дома и церкви, то это было бы более благоразумно, а навязывать религиозные обычаи представителям другой веры во все времена считается сомнительной политикой.

Склад медикаментов для общего пользования был перевезен из Еникале в Карасубазар в 1796 году. Некоторые путешественники, включая доктора Кларка, отмечали, что в Крыму не было ни одного врача, но с тех пор, как русские овладели этим полуостровом, медики, прикрепленные к армии, проживали в разных его частях. Правда, татары мало пользовались услугами врачей. Кастельно рассказывал одну историю, произошедшую в Карасубазаре. «Я никогда не забуду, – писал он, – что, желая получить немного рвотного порошка, я был вынужден ждать шесть часов. Семь или восемь человек, многие из них с мечами на боку, приходили ко мне без всякой необходимости. Врачи, хирурги и аптекари заполнили мою палату. Невозможно было удержаться от смеха. Эти господа рассуждали о моей болезни, хотя я ни на что не жаловался. Рвотный порошок предназначался для кучера». Таким образом, со слов одного путешественника, можно было, с одной стороны, умереть в Крыму из-за отсутствия медицинской помощи, а с другой – испытывать большие неудобства из-за ее избытка.

В настоящее время по всей Российской империи у каждой губернии есть медицинская управа, состоящая из инспектора, оператора и акушера, и в каждом округе есть хирург. Все хирурги подчиняются управе, а она – начальнику медицинского гражданского департамента в Петербурге. Хотя во многих местах все еще ощущается нехватка врачей, это не вина правительства, а следует отнести на счет увеличивающегося населения. Кроме того, все армейские врачи регулярно оказывают помощь вблизи своих постов и часто зарабатывают значительные суммы денег на случайной практике.

Мы уже отмечали полуразрушенное состояние татарских кладбищ в разных местах, а также в Карасубазаре. Осторожный Паллас, хотя и не осмеливался выказать свое возмущение по поводу кощунственного разрушения этих святилищ завоевателями Крыма, объяснял причину их плачевного состояния. «Русские, – писал он, – с тех пор, как они овладели Тавридой, вывозят тесаные камни с обширных кладбищ татар, чтобы построить общественные здания во всех городах, и особенно в Карасубазаре». Если бы он добавил фразу «Какая профанация!», он потерял бы должность профессора, но, если бы он сказал, что русские уничтожали то, что все другие народы уважали со священным трепетом и благоговением, его могли бы отправить дышать «вольным воздухом Сибири», вместо того чтобы закончить свои дни в Крыму. Очевидно, что Паллас хотел говорить правду и часто делал это, хотя и оставлял читателю возможность делать свои выводы, и это порой ему удавалось гениально. Пример подобного перед нами. Сразу после вышеизложенной цитаты он добавил, что известняк, пригодный для строительства, лежал по всему Карасубазару. Читатель, конечно, спросит: почему русские не отправились в каменоломни за строительным материалом и не оставили могильные камни татар нетронутыми? Мы много слышали о снисходительности, доброте и веротерпимости России по отношению к ее завоеванным провинциям, и она часто заслуживала эту похвалу, но, несомненно, в течение многих лет с татарами обращались очень сурово, что привело к большой эмиграции. Их мечети, минареты, дворцы, бани, водопроводы, фонтаны и даже кладбища были разрушены.

В Карасубазаре не было хороших постоялых дворов, и мы сняли несколько комнат в частном доме, но никто не взялся приготовить нам обед, что сильно удивило нас. Наконец, человек, кому мы послали сообщение, объяснил, что, «если бы мы были не русскими, он бы приготовил нам хороший ужин» и дело было бы легко улажено. На наше удивление был дан ответ, что русские часто занимают комнаты, обедают, пьют кофе и чай, заказывают вино и т. д., а потом вместо того, чтобы оплатить счет, дают любую ничтожную сумму, какую им заблагорассудится, и уезжают. Эти слова не вызывают сомнения: такая практика преобладала во всех российских владениях. Многие из более знатных людей и офицеров высокого ранга отвергли бы такое поведение, но большинство низших чиновников и военных ни минуты не колебались по поводу «мелочей такого рода».

Вместо того чтобы продолжить наше путешествие верхом, наша группа согласилась ехать на самых распространенных в России транспортных средствах – телегах, или небольших четырехколесных тележках, чтобы иметь представление о путешествиях по России. Оставив наших слуг следовать за нами с багажом, мы отправились соответственно в трех телегах и летели со скоростью двадцать верст (по меньшей мере тринадцать миль) в час до Симферополя, не считая времени на смену лошадей. Предварительно мы приготовили немного соломы и подушек, чтобы смягчить толчки, а также ремни для безопасности. Дороги были по большей части ровными и отличными, так что мы редко останавливались. Заставка к первой главе дает отличное представление о том, как мы действовали. Русские кучера прониклись духом соперничества и устроили настоящие гонки на телегах. Они не боялись опасности, потому что, выражаясь их словами, прошли «через огонь и воду». Спустившись с холма близ Зуйской волости, мы ворвались в речушку и пересекли ее на полной скорости. Все это внушало нам страх, и мы ухватились за ремни, но, несмотря на все усилия, нас подбросило в воздух и чуть не выбросило за борт. К счастью, обошлось без травм, кроме нескольких легких ушибов, да еще мы все сильно вымокли.

Местность, по которой мы проезжали, была покрыта равнинами, долинами и пологими возвышенностями, и везде пасся скот.

Мы встретили множество тележек, некоторые на двух, другие на четырех колесах, направлявшихся на ярмарку в Карасубазар. Теперь мы обошли Чатыр-Даг и заметили, что с незначительными изменениями он сохранял одинаковый вид со всех сторон. Какими разными глазами смотрели на эту гору необычной формы разные народы! Греки называли ее Столовой горой; татары – Шатровой; казаки – Седельной, но один англичанин в Севастополе сказал моему другу, что, по его мнению, эта гора больше всего напоминает говяжью вырезку. Мы пробыли два дня в Симферополе и хотели подняться на Чатыр-Даг, но погода оказалась крайне неблагоприятной и снова расстроила наши планы. 22 мая, когда мы ужинали, разразилась гроза, сопровождавшаяся сильным ливнем, а за ним последовал крупный град, что несколько удивило нас в это время года в таком теплом климате.

Покинув Симферополь поздно вечером 23 мая, мы ночью вернулись в Карасубазар, разместившись в экипажах, комфорт которых мы прочувствовали еще больше после поездки на телеге. Оттуда мы продолжили наше путешествие в Каффу по почтовой дороге, ровной и с грядами холмов по обе стороны. В этих районах изобильно росли таволга и шалфей. Эти растения были главным украшением полей. Несколько древних квадратных башен вдалеке предупредили нас о приближении к Каффе. Когда мы въехали в город, пирамида, окруженная деревьями и низкой балюстрадой, заставила нас остановиться и спросить, что это за памятник. Нам ответили, что это фонтан, но почему-то без воды. Оказалось, что господин N., желая помочь жителям в восстановлении утраченных источников, приказал воздвигнуть эту пирамиду, и теперь они ищут воду. Это все равно что ставить телегу впереди лошади, что не редкость для русских.

Когда мы ехали вдоль красивой бухты, то миновали бульвар, где стояли два замечательных здания – суд и почтовое отделение. В Каффе нас хорошо разместили в гостинице, которую держал француз, зарекомендовавший себя отличным поваром. На той же площади мы осмотрели древнюю мечеть, покрытую большим, но низким куполом. Как мы обнаружили, это теперь была римско-католическая часовня, хотя мусульманский символ, полумесяц, возвышавшийся над тремя арками, все еще провозглашал ее прежнее назначение. На ее минарете, откуда обычно взывал мулла пять раз в день, призывая мусульман к службе, теперь были подвешены несколько маленьких колоколов, и их звон созывал христиан на мессу.

Я читал различные рассказы о древней Каффе и вспомнил слова о величии и важности Феодосии, рассматривая ее с только что упомянутого минарета. Этот прославленный город – маленький Константинополь – сейчас занимает небольшое пространство между заливом и холмами. В городе всего несколько улиц, и почти ни одна из них не казалась ровной. Со всех сторон были видны бесчисленные развалины, а здания, возведенные правительством, казались лишь несколькими лучами света, пробивавшимися сквозь черную тучу, чтобы ощутимо увидеть контраст настоящего с Каффой прошлых дней. За стенами почти не было видно ни сада, ни зеленого листа, ни дерева. Трава, полевые цветы и сорняки, веселые краски которых весной оживляли это место, уже высохли и увяли, а бесплодные горы, возвышавшиеся амфитеатром, казалось, отражали величественный мрак, нависший над всем городом. Взгляд с удовольствием переключался от созерцания этой сказочной сцены на прекрасную Феодосийскую бухту, чьи ныне почти безмятежные воды когда-то были заполнены флотилиями судов, а в городе проживало 36 000 человек, с пригородами – около 44 000. Каффа в древности называлась Ардабда, или город семи богов.

Каффа. Художник К. Боссоли, 1840–1842

В период наибольшего процветания, при генуэзцах, ее часто называли Крымским Стамбулом или Крымским Константинополем, и даже в наши дни татары иногда называют ее Кучук-Истамбулом, или Малым Стамбулом.

Согласно Хеберу[154], до завоевания Крыма Каффа состояла из 16 000 домов. Несомненно, что это был большой город, великолепный и процветавший. Паллас писал, что при генуэзцах Каффа была самым благоприятным городом в Тавриде для торговли, она стала богатой за счет торговли под властью татарских князей, а ее население пополнилось армянами и греками. Но с тех пор, как русские стали хозяевами Крыма, после войны с турками и последовавшей эмиграции как местных жителей, так и иностранцев Каффа настолько обезлюдела и разрушилась, что, за несколькими исключениями, представляла собой огромную массу руин. Паллас не решился добавить, что татарам больше не разрешалось проживать в приморских городах, главным из которых была Каффа, что город затем стал резиденцией греков, армян, евреев и русских, а также там расположился русский гарнизон.

Согласно новейшей статистике Крыма, количество домов в Каффе составляет 728, и по этой оценке каждая высушенная на солнце хижина и каждая покрытая глиной лачуга должны быть удостоены названия дома. Холдернесс писала, что население Каффы составляло 3000 душ, что кажется правильным. Там проживало несколько уроженцев Италии, Франции, Германии и Англии. У нас были письма для одного соотечественника, но, наведя справки, мы выяснили, что он недавно умер. В 1823 году Холдернесс говорила, «что Каффа возрождается, а ее население быстро увеличивается». Однако она признавала, что торговля здесь очень незначительна, имея двух грозных конкурентов – Одессу и Таганрог.

Господин Гаевский, губернатор, предоставил нам всю информацию и сопровождал нас в самое заметное учреждение в Каффе – санаторий. Недавно он был отремонтирован под руководством бывшего директора господина фон Дена и считался одним из лучших заведений подобного рода в российских владениях. Обширные магазины, дома для размещения гостей, которые приезжают из-за рубежа, залы для общения с друзьями – все было в хорошем состоянии. Многочисленные родники изливали чистую воду с холмов и обеспечивали ее изобилие. На самом большом и великолепном фонтане была татарская надпись, информировавшая (как мне сказали), что он был возведен на средства одной дамы. Несколько человек, кого мы нашли здесь, были в основном татарами, совершавшими паломничество в Мекку.

По виду санатория, проектируемой новой таможни и казначейства, ремонту общественных фонтанов и обновлению водопроводов похоже, что правительство желает восстановить Каффу. Но пока можно сказать, что от хорошо организованного санатория едва ли была какая-либо прибыль, временная таможня почти ничего не получала и казна была почти пуста. Конкуренция Одессы и Таганрога, неспокойное состояние политических отношений между Турцией и Россией и некорректные действия правительства в течение многих лет после того, как оно получило власть в Крыму, – все это способствовало падению Каффы.

Нас провели в маленькую низкую квартиру, недалеко от нашей гостиницы, с помпезным названием «Музей». Он был организован господином Броневским[155], бывшим градоначальником Каффы. Там находились несколько медалей, не заслуживавших внимания, несколько незначительных минералов и остатки старины из руин города, которые привлекли внимание. В моем дневнике особо отмечены несколько разбитых урн и ваз небольшого размера, две огромные урны, высотой с обычного человека, мраморные плиты с греческими и латинскими надписями и немного камней с татарскими и армянскими надписями – все это возбудило мое любопытство. Но я должен признать, что из-за отъезда нашей группы у меня не было времени ни внимательно осмотреть эти объекты, ни скопировать какую-либо из надписей. Какой-нибудь будущий путешественник и любитель старины может заинтересоваться этим музеем и, возможно, не пожалеет, что я обратил на это его внимание, если только сообщение о том, что он был разграблен, не соответствует действительности.

По новому плану город Керчь должен быть перестроен и окружен одним бульваром, в то время как другой будет тянуться к горе Митридат, как общая набережная. Порт должен быть улучшен. Предлагается наладить торговлю между Керчью, Черкесией и Грузией, а также с Доном и окрестностями Азовского моря. Скасси надеется, что торговля вскоре будет налажена при помощи пароходов, которые будут пересекать Босфор и плыть на Дон, в Грузию, Черкесию и другие части побережья Черного моря. Мы слышали противоречивые сообщения о трудности перехода через Босфор, поэтому пребывали в полной нерешительности, следует ли нам попытаться это сделать или последовать в Таганрог, а оттуда на Кавказ. Наконец, мы определились, и начальник порта приказал подготовить канонерскую лодку. Экипажи со слугами погрузили в адмиралтействе, и судно отплыло ночью, хотя ветер был противный. На следующее утро она стояла на якоре на расстоянии шести или семи миль от берега.

В сопровождении господина Скасси мы отправились в Еникале и вскоре добрались до небольшой бухты, рядом с которой находились два фонтана. Предполагалось, что здесь располагался древний Пантикапей, и до сих пор были видны руины старой башни, описанной Палласом.

Потом мы прибыли в лагерь солдат под командованием майора Ламбера, он вышел и проводил нас к нашей палатке. Раньше этот господин был офицером гвардии Наполеона и потерял все из-за своей верности. Нельзя было без сочувствия думать о судьбе человека, который раньше путешествовал по всему миру, а теперь проводил свои дни в этом отдаленном уголке земного шара. Вскоре мы достигли Еникале и, спустившись с холма, вошли в этот маленький городок, состоявший главным образом из нескольких магазинов на берегу моря и почти сплошь заселенный греками. Его население не превышало 300–400 душ, а число домов составляло всего девяносто восемь. Несколько очень миловидных женщин с темными глазами и черными волосами вышли из дверей и наблюдали за нами, пока мы прогуливались по городу. Мужчины были красивыми и здоровыми. Каждый ежегодно выплачивал государству сумму в пять рублей и был обязан перевозить торговцев, солдат и др. в Тамань. За эту услугу они освобождались от всех других налогов. Это были знаменитые рыбаки, обладавшие примерно восьмьюдесятью транспортными и рыболовными лодками.

Мы отобедали с комендантом, генералом Бухгольцем[159], который сказал, что не может быть и речи о том, чтобы пересечь Босфор, так как ветер был встречный и сильный. Он также рассказал, что иногда он дул три, шесть и восемь дней в одном и том же направлении и что прохождение всегда было опасным. Граф Ланжерон однажды задержался здесь на много дней из-за встречного ветра, прежде чем отплыл в Тамань, а капитану Джонсу пришлось пробыть в Тамани десять дней, прежде чем он смог переправиться в Еникале весной 1823-го. Для этого необходим пароход. При упомянутых обстоятельствах мы вернулись в наши апартаменты в Керчи и провели вечер с господином Скасси.

Рано утром следующего дня мы узнали, что канонерская лодка отчалила, ветер переменился. Начальник порта не смог предоставить нам хорошую лодку, поэтому мы вернулись в Еникале и были приняты городничим, которого мы видели накануне. В разговоре он заметил, что его титул «хорошо звучит, но не приносит большого дохода». За штормом последовал восхитительный штиль, и шестивесельная лодка с лоцманом перевезла нас наполовину через Босфор, затем поднялся бриз, и наши паруса были развернуты. После двух с половиной часов плавания мы высадились в Тамани и обнаружили, что слуги и экипажи в целости и сохранности находятся в помещении, предоставленном по приказу полковника Бабаедова. Рассказ Палласа о плавании через Босфор, вероятно, внушит путешественнику страх, но при отсутствии шторма, с греками и их превосходными лодками, я полагаю, в этом предприятии нет ни малейшей опасности. Но есть риск быть задержанным, независимо от того, хочет ли он проехать из Керчи в Тамань или из Тамани в Керчь.

Согласно прежним географам, теперь мы находились на территории Азии, но согласно новому делению, по которому Терек стал северной границей этой части земного шара, нам оставалось проехать еще несколько сотен миль, чтобы покинуть Европу. Возможно, будет не лишним дать читателю точное представление об этом регионе, прежде чем двинуться на юг. Остров Тамань последовательно носил разные названия, например Тмутаракань. Тамань была столицей древней Фанагории[160]. Она полностью изолирована, что можно увидеть на любой хорошей карте.

Интересное описание Тамани дал Бохуш-Сестренцевич: «Остров Тамань омывается с одной стороны проливом Босфор, а с другой – двумя притоками реки Кубань, один из которых впадает в Черное море, недалеко от горы Кизилташ, расположенной на левом берегу, где находилась Гермонасса[161]. Другая ветвь впадает в Азовское море, недалеко от Темрюка. Третий приток той же реки образует Ахтанизовский лиман. Русские теперь называют его Черным Протоком, и татары – Кара-Кубанью… Он протекает среди болот, покрытых камышом и зарослями тростника, что делает его очень вредным для здоровья».

Теперь я перейду к подробному изложению своих собственных наблюдений. Навестив полковника Бабаедова и передав наши письма, мы отправились пешком в крепость Фанагории, которая, как предполагалось, находилась примерно в миле от города Тамань. Крепость, построенная на равнине, была основана Суворовым. Она занимала огромное пространство и была окружена рвом, на низком земляном валу были установлены многочисленные пушки. Крепость состояла из почти двадцати зданий, использовавшихся как казармы, больницы, склады, офицерские квартиры и т. д., и имела очень привлекательный внешний вид.

После визита к полковнику Каламару[162], греку, мы вернулись в Тамань. Поужинав, мы отправились в греческую церковь в сопровождении капитана черноморских казаков Капусты. Этот священный храм превратился в значительный музей. Мне сказали, что последний атаман этих казаков питал пристрастие к древностям и, независимо от императорского приказа, тщательно сохранил каждый фрагмент мрамора и каждую надпись, какую смог найти. По правде говоря, здешняя коллекция, безусловно, самая многочисленная и лучшая на юге российских владений. Я был бы счастлив провести здесь пару дней, а не пару часов, но это было невозможно. Какой-нибудь будущий путешественник расскажет об этих древностях, которые черноморские казаки не только пощадили, но и тщательно собрали воедино и теперь бережно охраняли. Как не похоже на поведение завоевателей Крыма.

Доктор Кларк дал бы такую же оценку казакам Черного моря. Русские разрушили то, что почитали даже татары, а черноморские казаки сохранили. В этом общем порицании граф Мусин-Пушкин[163] является достойным исключением. Этот аристократ внес особый вклад в увековечение памяти о каждом событии, достойном истории, в научном труде, посвященном Тамани.

В церкви я заметил три колонны из мрамора циполин, многочисленные капители, множество блоков и несколько мраморных статуй, драпировка которых была очень тонкой. Многочисленные куски мрамора были разбросаны также и по церковному двору. Внутри храма в правильном порядке было сложено более двадцати массивных камней, покрытых греческими надписями, которые все со временем могли быть расшифрованы и скопированы. Хочу отметить, что и Паллас, и Кларк неточно передали надпись на знаменитой мраморной плите, которая пролила так много света на русское княжество Тмутаракань. В обоих произведениях это звучит так: «В 6576 году князь Глеб измерил расстояние от Тмутаракани до Керчи, оно составляло 30 054 сажени». Теперь 6576 год соответствует 1068 г. н. э., а расстояние составляет не 30 054 сажени, что соответствует 60¹/₂ верстам, а всего 8054 сажени, то есть 16¹/₂ верст. Это реальное расстояние между Керчью и Таманью.

А.И. Мусин-Пушкин. Неизвестный художник, конец XVIII века

Говорят, что когда-то Тамань была очень большим городом, и в нем насчитывалось 7000 домов. Сейчас здесь всего сорок семь домов, и его трудно назвать городом. Его население не превышает 150 человек, а окрестности покрыты руинами. В 1787 году, во время войны с турками, здесь была возведена небольшая крепость, которая сейчас почти стерта с лица земли. Ров и крепостной вал обозначают его границы, а руины покрыты пышными дикими растениями, особенно сурепкой и терновником.

Полковник Бабаедов расставил часовых у наших экипажей, что, как мы впоследствии выяснили, было обычной практикой на Кавказе и, конечно, очень полезным для путешественников. Капитан Капуста, пришедший в Тамань вместе с черноморскими казаками в 1797 году, вызвался быть нашим проводником, и мы подарили ему десятирублевую банкноту. Он приказал одному из своих людей надеть форму запорожских казаков. Это был невысокий мужчина пятидесяти пяти лет от роду и держался со всей живостью и задором юности. Он станцевал и спел национальную песню, которая была немногим более гармоничной, чем у татар. Его мундир был сшит на польский манер из превосходного синего сукна и отделан серебром. Панталоны походили на те, что носят нынешние казаки, мундир свисал с боков, а рукава были широкими и с разрезами, как у грузин и персов. Во время его маневров с саблей они были завязаны у него за спиной. Вечером он снова пришел к нам, и его блестящий черный как смоль жилет привлек наше особое внимание. Казак рассказал, что он был сшит из кожи еще не рожденного верблюжонка.

Полк полковника Бабаедова состоял из восьми рот, каждая по 180 человек, что составляло в общей сложности 1440 человек, не считая офицеров. Три роты были размещены в крепости Фанагории, две – под Анапой, одна – в Бугазе, одна – в Темрюке и одна – в Копыле. У полковника также было около 500 казаков, так что в целом под его командованием состояло почти 2000 человек для защиты острова Тамань и его окрестностей. Хотя эта местность, ее холмы и долины, ее могильные склепы и курганы вызывали разные ассоциации с древнейшей историей Греции и самыми гордыми периодами Рима, все же я воздержусь от всех подробностей. Паллас, Мусин-Пушкин, Бохуш-Сестренцевич, Кларк, Кастельно и другие в полной мере осветили этот район. Из их работ и отчетов господина Дюбрюкса стало очевидным, что древности по обе стороны Босфора схожи. Курганы представляли собой пещеры правильной и хорошо построенной формы, в которые вели арочные двери. Один из них, недалеко от Керчи, с красивой каменной кладкой и элегантной аркой, недавно был разрушен. Дюбрюкс предположил, что это было сделано татарами ради камней.

Как и было условлено, 28 мая мы покинули город Тамань в сопровождении полковника Бабаедова и после короткой поездки по хорошей дороге через равнину, усеянную курганами, достигли Бугаза. В этом месте находилась небольшая полукруглая бухта, образующая часть лимана, устье реки Кубань, на берегах которой находились таможня и застава, сильно напоминавшие конюшни. Через Бугазский пролив этот залив сообщался с Черным морем и Черкесией. На противоположном берегу поселились черкесские рыбаки, а в заливе в изобилии водилась рыба. Другие местные жители привозили в Бугаз зерно, мед и обменивали их у русских и казаков на соль. Мы видели нескольких из них, но им не разрешалось высаживаться из своей лодки. Их свирепый и варварский вид внушал неприязнь и ужас, а лохмотья, которых едва хватало, чтобы прикрыть тело, указывали на последнюю степень бедности и убожества.

Бугаз – небольшая деревня, но, находясь близко к границам Черкесии, она имела большое значение, поэтому здесь размещались не только черноморские казаки, но и рота пехоты. Самая узкая часть Бугазского пролива имела ширину всего около полумили, и, следовательно, такому хищному и смелому народу, как черкесы, нетрудно было спуститься на своих легких лодках на русский берег. Раньше такое часто повторялось, но с тех пор, как количество российских войск было увеличено, эти горцы выбрали другие, более выгодные места для своих набегов и грабежей. Мы поразились прекрасной политике правительства, предоставившей защиту Тамани черноморским казакам. Они защищали свою собственность, это стало их личным интересом, охраняли границы без ущерба для государства.

По соседству с Бугазом находился один из нефтяных источников, столь часто встречавшихся на острове Тамань и так подробно описанных Палласом. Он давал небольшое количество нефти. Мы обедали в доме капитана, и нас щедро угостили донским вином. Там присутствовало несколько офицеров, которые с большим удовольствием выпили несколько бокалов мадеры, оставшейся у нас еще с Москвы.

Мы прибыли в Сенное, первую регулярную почтовую станцию на Тамани, хотя не увидели ничего, кроме одинокого дома, расположенного на огромной равнине перед Азовским морем. Мы обнаружили, что здесь размещались девять лошадей и три возницы. Почтовая цена была снижена до пяти копеек за лошадь. На станции осталось только четыре свежие лошади, и нам совсем не хотелось дожидаться возвращения остальных пятерых в этом унылом месте. Но с помощью уговоров и денег на выпивку нам удалось уговорить возниц запрячь по паре лошадей в каждый экипаж в помощь тем, которые уже были у нас, и продолжили путешествие.

Невозможно представить себе ничего более тоскливого, чем эта поездка до следующей станции: обширные равнины, лишенные леса, но покрытые самыми пышными сорняками, отсутствие каких-либо пастбищ, мало скота. Единственными объектами нашего внимания стали несколько небольших разбросанных деревень. Дорога пролегала через болото, и вода часто доходила до ступиц колес. Будто усиливая мрачность пейзажа, слева от нас яростно ревело Азовское море, взволнованное сильным ветром.

Почва здесь была богатая, о чем свидетельствовало обилие чертополоха, столетников, герани, щавеля, дикой ромашки и т. д., причем все огромного размера. Взгляд блуждал по сотням акров этих дикорастущих растений, пока экипаж следовал своим курсом среди высоких зарослей, часто загораживавших обзор. Возле Темрюка опустились сумерки, и дорога стала крайне плохой. Должно быть, здесь практически невозможно путешествовать весной или после сильных дождей даже летом, только если на телегах. Едва ли можно представить себе состояние более несчастное, чем доля путешественника, чья карета сломается или кто по какой-либо случайности задержится ночью среди этих высоких зарослей и бескрайних болот. Несколько мостов, которые мы проезжали, были чрезвычайно плохими. Как раз перед тем, как добраться до моста, который пересекал болото в Темрюке, один из экипажей крепко увяз в грязи, и его с большим трудом вытащили.

Прежде чем мы покинули Тамань, полковник Бабаедов сказал, что он отправил специального посыльного для подготовки жилья для нас в Темрюке. Когда мы прибыли туда, то не смогли получить никаких сведений ни о специальном посыльном, ни о приготовленном жилье и были вынуждены мириться с очень плохими условиями в доме смотрителя. Капитан здешней роты приказал поставить охрану у наших экипажей – необходимая предосторожность в стране, где они могли быть легко разграбленными, а вину возложить на черкесских горцев.

Темрюк – большая деревня, возвышавшаяся над заливом Азовского моря, с белой церковью в центре, которую мы отметили как единственное, что бросалось в глаза во время поездки предыдущего дня. Под господством турок здесь всегда дислоцировался гарнизон из 2000 янычар. Темрюк был укреплен и в настоящее время являлся частью линии обороны Кубани. Покинув его, мы проехали по превосходной дороге, проложенной через унылую равнину, но перед следующей станцией пейзаж на западном берегу Кубани приятно изменился. Черкесские горы, возвышавшиеся за обширной зеленой равниной и покрытые лесами, произвели на нас самое восхитительное впечатление после унылых болот и топей.

Следующая станция называлась «Курчанская», или Андреевский редут. Часовой, стоявший на сторожевой башне, называемой вышкой, немало удивил нас. Это название нельзя перевести. Их конструкция очень проста: строится площадка около четырех или пяти квадратных футов с грубыми низкими перилами вокруг, ее поднимают на высоту тридцать или сорок футов и ставят на четыре столба. Часто там нет лестницы, только перекладины, по которым часовые поднимаются и спускаются. Эти сторожевые вышки находились на каждой станции. Как можно увидеть на заставке к этой главе, рядом с ними с каждой стороны клали хворост и покрывали его сеном, чтобы он оставался сухим в дождливую погоду. Его зажигали, когда замечали врага.

Наблюдательный пост. Художник И.Н. Занковский,

Должно быть, это настоящее наказание – оставаться четыре часа на вышке в холодную и плохую погоду, но смиренное послушание казаков поразило нас. Мы часто проезжали рядом с вышками, не вызывая ни взгляда, ни движения часовых, которые стояли как статуи, спиной к нам и лицом к Черкесии, как будто надвигалась орда горных грабителей.

Андреевский редут – всего лишь небольшая крепость. Она состояла из большой площади, окруженной земляным валом и глубоким рвом, где располагались казармы, конюшни и склады. Здесь были размещены 105 казаков, помимо офицеров, хорошо вооруженных ружьями и копьями, но вся артиллерия – это одно орудие, двухфунтовое, перед которым горные племена Кавказа испытывали большой трепет. Подобные крепости были возведены вдоль восточной границы Кубани, на расстоянии восемнадцати, двадцати и двадцати пяти верст друг от друга.

Между ними, каждые шесть – восемь верст, стояли вышки с хворостом и маленькие домики для проживания с лошадьми. Мы сделали подарок офицеру, которого нашли на станции, и он дал нам охрану из шести казаков, по три на каждый экипаж, так как никому не разрешалось путешествовать здесь в одиночку, даже если бы он и захотел. По пути до следующей станции охрана казаков трижды менялась, но мы этого даже не заметили, так как нигде не останавливались. Часовые на вышках предупреждали о нашем приближении, и к тому времени, когда мы добирались до очередного пункта, новые казаки садились верхом и занимали место тех, кто сопровождал нас ранее.

От Темрюка до Каракубанской дороги путь проходит в основном по равнине и болоту, покрытыми высокой травой и камышом. Черкесские горы и Кубань, с разделявшими их полями и лесами на западе, как правило, подбадривали путешественника. На востоке взгляд блуждал по бескрайним равнинам и останавливался на горизонте. Дорога в одних местах была превосходной, в других – тяжелой, а на болотах лошади шли по пояс в воде, поэтому мы ни в коей мере не удивились замечанию казака, что «по этой дороге проезжает мало экипажей». Медведевка – большое село с расписной церковью, полное людей и окруженное стадами крупного рогатого скота, стояло среди открытых полей. В окрестностях можно было увидеть несколько деревьев, где птицы пели свои мелодичные трели. На каждой станции содержались три тройки, или девять лошадей, и почти везде они были превосходными. Нам немедленно их предоставляли.

В Петровском мы поднялись на вышку, откуда было видно болото, заросшее камышом, в котором утонуло около тысячи черкесов в октябре 1821 года. Генерал Власов[164], получив разведданные о том, что бандиты вот-вот спустятся, сделал все приготовления, чтобы оказать им теплый прием. Они переправились через Кубань, благополучно высадились и продвинулись на небольшое расстояние, когда прозвучал пушечный выстрел как сигнал к атаке. Тем временем все склады хвороста вдоль реки были охвачены пламенем, и стреляли пушки ближайших крепостей. Среди черкесов началась ужасная паника и замешательство. Их было всего 3500 человек, из которых спаслось только 500 на своих лодках. 2000 человек были убиты, ранены или взяты в плен, кроме тех, кто утонул, так что поражение было полным. Несмотря на это, не более чем за пять недель до нашего прибытия небольшой отряд этих смелых мародеров переправился через Кубань и захватил двух человек с целью получить пленных для обмена с русскими. Полковник Бабаедов, однако, говорил, что «октябрьское дело» дало черкесам весьма серьезный урок, а до этого они постоянно совершали набеги и причиняли большой вред казакам, угоняли лошадей, крупный рогатый скот, мужчин, женщин и детей.

М.Г. Власов. Неизвестный художник, конец XVIII века

В Копыле мы пересекли Черную Протоку, которую лучше назвать Грязной Протокой, потому что вода была точно такой же, как в мергелевых карьерах. Это была не очень широкая река, но очень глубокая, и текла по ровной местности к Азовскому морю, в то время как Кубань уходила в сторону и затем к Черному морю. Экипажи были размещены на пароме, образованном из двух лодок, соединенных досками. В Копыле охранник оставил нас. Когда мы были в Мышатовской станице, то попросили охранника, но офицер сказал, что в этом нет необходимости. Поскольку мы подозревали, что не доберемся до Копанской до наступления темноты, дали ему деньги, и наше желание было мгновенно исполнено. Нас задержали в дороге, и мы прибыли, когда было уже совсем темно, на убогую станцию, где нам пришлось скоротать ночь. Помещение, куда мы вошли, вполне можно было назвать черной комнатой, полной отвратительных насекомых, некоторые были огромных размеров. Она была заполнена спящими казаками, накрытыми шубами, одеялами и тряпьем, и чьи ружья, пистолеты, сабли и пояса были развешаны по стенам. Ни стола, ни стула найти не удалось, и в десять часов вечера мы с трудом раздобыли дрова, чтобы приготовить ужин. Наша трапеза была разложена на доске, отведав ее, мы удалились в свои экипажи на несколько часов отдохнуть.

Отсюда мы не взяли с собой охрану и отправились в ранний час, когда шел сильный дождь. Колеса одного из экипажей подломились, без сомнения, из-за аварии во время поездки по болотам. Мы оставили наших слуг и кучеров присматривать за ним, один из нас стал управлять лошадьми, и вскоре добрались до Екатеринодара. Мы отправились прямо в дом полковника Матвеева[165], атамана черноморских казаков, и вручили наши рекомендательные письма. Начальник полиции, который был с ним в это время, немедленно приказал предоставить нам жилье. Не имея возможности купить колесо, мы послали лошадей и людей, чтобы помочь в продвижении кареты. По приказу атамана капитан поручил своим людям изготовить новое колесо, что они сделали на удивление хорошо и по умеренной цене к полудню следующего дня. Наше пребывание здесь дало нам достаточно времени, чтобы изучить все, что связано с Екатеринодаром.

На заставе мы обнаружили несколько черкесов, которые обменивали меру ржи на меру соли. Мы договорились о встрече с черкесским князем и его свитой, а также с некоторыми простыми людьми на следующий день. Наше послание прозвучало бы очень странно для них, поэтому переводчику было предложено сообщить, «что четыре итальянских и британских джентльмена, прибыв в Екатеринодар, хотели бы побеседовать с ним и преподнести ему несколько пустячных подарков». На следующее утро, точно в назначенное время, он прибыл и прождал нас четверть часа из-за ошибки. Князь по имени Паши Мех-мед Хаджемко, два его сына, Шерет Лук, восьми лет от роду, и Аланчерай, семи лет, мулла Мехмед Хатун, два мурзы и около двенадцати человек свиты – все были в форме и хорошо вооружены. Кроме того, было собрано несколько мальчиков и много черкесских купцов. После обычных приветствий, с помощью нашего переводчика, у нас состоялась беседа с князем и муллой. Князь был высоким, хорошо сложенным мужчиной около сорока лет, с лицом простым, но веселым. Его высокомерные манеры сильно удивили нас. Шапка была сделана из кожи в форме купола и окаймлена черной овчиной. Верхняя одежда, сшитая наподобие мундиров казачьих офицеров, была темного цвета в полоску, а поверх нее – кольчуга. Все это прикрывало что-то вроде белой льняной туники. Руки были защищены доспехами, посеребренными и позолоченными, а на запястьях украшенными иным образом. Под ними виднелись рукава, доходившие до середины кисти. Его синие панталоны были расшиты серебром и стянуты на коленях красными кожаными подвязками, а сапоги из красной и желтой кожи – чрезвычайно длинными, заостренными и туго зашнурованными. В правой руке князь держал черкесский кнут с короткой рукояткой, обтянутой кожей, который заканчивался расширением в форме сердца, красным с одной стороны и желтым – с другой. Такое орудие превосходно рассчитано на то, чтобы издавать сильный звук, ударяясь о бока лошади. Нам разрешили осмотреть его лук, колчан, полный стрел, и саблю, а пистолеты остались в кобуре при седле на другом берегу Кубани.

Сабля оказалась дамасской работы и очень красивой, но ее рукоять, сделанная из слоновой кости, была украшена длинными и острыми выступами, похожими на зубы, так что нам пришлось надеть перчатки, прежде чем взять ее в руки. Сыновья князя были одеты просто, в черкесском стиле. Мулла носил белый тюрбан, широкую ниспадавшую алую мантию, желтые сапоги и саблю. Свита была хорошо одета и отлично вооружена. Как обычно, их ружья находились в чехлах из козьих шкур, мехом наружу, которые имели очень привлекательный вид. Черкесы-купцы по большей части были плохо одеты и имели достаточно дикий вид.

Мы положили красный сафьян из Карасубазара и несколько наборов английских иголок перед князем; две пары татарских башмаков с орнаментом и пару мячиков – перед его сыновьями; перочинный нож, несколько карандашей и бумагу – перед муллой и маленький желтый кожаный мешочек – перед каждым из присутствующих – все они были радостно приняты. Особенно иголки и карандаши доставили огромное удовольствие. Затем мы подбросили в воздух несколько красных кожаных ремешков с серебряными пряжками, и началась общая драка, причем мужчины проявляли такое же рвение, как и мальчики, в борьбе за добычей. Наше любопытство часто вызывало смех, но все вопросы были удовлетворены прямыми и вежливыми ответами. По нашей просьбе князь натянул свой лук и выпустил стрелу, во время этого его внешний вид был чрезвычайно внушительным. Черкесский мальчик нашел стрелу на значительном расстоянии, и я сохранил ее как образец превосходной работы местных мастеров. Во время долгой беседы нам не разрешалось приближаться к группе ближе чем на четыре-пять футов, из-за опасности чумы, которая часто царила в Черкесии.

Попрощавшись с нами, князь и его свита направились к своим лодкам, на чем они переплыли реку. К нашему удивлению, через несколько минут вся компания верхом на лошадях выехала на другой стороне Кубани, сначала появился князь на белом коне, затем мулла на темно-серой лошади, а за ними последовала вся свита. Лошади были великолепными и высоко держали головы. Эта кавалькада расхаживала взад и вперед по берегу реки, и все, казалось, были заняты приготовлениями, смысла которых мы не понимали. Наконец, князь и его свита пустились во весь опор, галопом по берегу реки, по очереди стреляя из пистолетов и упражняясь с саблями, а затем образовали круг и, совершив короткий обход, повторили те же маневры. После очередного галопа весь отряд мгновенно остановился, спустился на землю, выстроился в линию, чтобы попрощаться с нами, и медленно уехал прочь.

Возвращаясь с заставы, мы заглянули во двор государственной тюрьмы и увидели множество преступников. Сама тюрьма была небольшой, а двор окружен высоким остроконечным частоколом и имел очень неприятный вид.

Из тюрьмы мы направились в крепость с огромным квадратным двором, окруженным глубоким рвом и земляным валом, как и другие небольшие укрепления, о чем уже говорилось ранее. Около двадцати одноэтажных побеленных домов, расположенных вокруг площади, составляли казармы, склады, мастерские плотников, кузнецов и т. д., помимо тюрьмы и больницы. В центре крепости стоял очень большой, неуклюжий собор с зеленой крышей, с пятью куполами, не считая колокольни. Его внутренняя часть была примечательна только тем, что была незакончена и имела колонны в два раза длиннее, чем они должны были быть. В его стенах хранились общественные деньги, обычай, распространенный в Крыму, на Кавказе и в Грузии (конечно, среди христиан и мусульман) и основанный на вере, что святость церкви предотвратит проникновение воров в государственную казну.

Казачий офицер.

Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

В тюрьме крепости мы встретили двадцать два пленных черкеса, большинство из которых были захвачены в ходе уже упоминавшегося события в октябре 1821 года. Некоторые из них лежали перед дверью, греясь на солнышке, в то время как другие ютились на циновках в убогой комнате и представляли собой зрелище страшного уныния и убожества. Их хорошо охраняли русские, и они с нетерпением ждали обмена заключенных. Это происходило на невыгодных для них условиях, так как за одного черкеса требовалось двое русских.

Екатеринодар был основан в 1792 году императрицей, которая пожаловала часть Кубани черноморским казакам, которые пожелали увековечить это событие в названии города. Это столица черноморских казаков, резиденция их атамана, а также место военно-гражданской юстиции и общего управления. Город раскинулся на огромном пространстве, улицы прямые, чрезвычайно широкие и пересекавшиеся под прямым углом. Ни одна из них не была вымощена, и в сырую погоду они становились чрезвычайно грязными. Действительно, когда мы были там, они оказались почти непроходимыми. Дома в основном имели бедный внешний вид, но их общая мрачность смягчалась богатой растительностью окружавших их садов.

Население Екатеринодара, если я правильно был информирован, не превышало 3000 душ. Атаман черноморских казаков, полковник Матвеев, оказался невзрачным, толстым, маленьким человеком, немногословным и столь же непритязательным. Он говорил только по-русски, был одет в синюю куртку и брюки и носил серую шапку из овечьей шкуры. Только кресты на груди отличали его от сержанта. Он приехал сюда со своими соотечественниками в 1792 году, был их атаманом в течение семи или восьми лет и горячо посвящал свою жизнь их служению. Мы особо благодарны ему за доброту и помощь, какую он оказывал во всех наших передвижениях.

Происхождение казаков занимало многих известных историков. Для нашей цели не имеет большого значения, были ли они изначально отдельным народом или имели польское или русское происхождение. Однако несколько общих замечаний, касающихся этого интересного народа и особенно черноморских казаков, я надеюсь, будут здесь уместными. Казаки были разделены на две большие группы – донские, или запорожские, и черноморские. Слово «запорожские» применялось к казакам, жившим за порогами Днепра, где была создана Сечь, или правительство. Они дали обет безбрачия и посвятили свою жизнь военной профессии. Это был свирепый и иногда беззаконный народ. В их селении дезертиры, бродяги и мятежники нашли свое убежище. Однако они долгое время были оплотом русских территорий против татар Крыма. Они жили в союзе с казаками Украины, пока находились под господством Польши, но после присоединения их территорий к России запорожские казаки, жившие пиратством и рыбной ловлей, сражались иногда за русских, иногда за турок, в зависимости от того, кто больше заплатит. Они всегда поддерживали определенную степень независимости на границе двух могущественных наций.

В 1775 году императрица Екатерина II обвинила их в государственной измене и приказала уничтожить их селенья, а самих изгнать в район Белгорода, где, отказавшись от безбрачия, они стали земледельцами, в то время как их прежняя собственность была передана другим. После объявления войны против Турции в 1787 году многие из них пожелали сформировать полки, а ранее эмигрировавшие в турецкие провинции вернулись и предложили свои услуги России. Князь Потемкин сформировал целое «войско верных казаков», надеясь, что они докажут это в будущем. Возможно, предложенная им защита и плата были главными причинами той верности, какую они впоследствии проявили. Казаки оказали большую услугу во время турецкой войны и в высшей степени отличились при осаде Очакова и взятии Березины. Когда был установлен мир, император в награду за их заслуги даровал им территорию, которая недавно была отвоевана у кубанских татар. В 1792 году они переехали туда, основали столицу и построили деревни, и им было поручено защищать границы Кубани вдоль их собственной территории.

Они жили главным образом за счет разведения скота, рыбной ловли и сбора соли из некоторых небольших озер, частью которой они обменивались с черкесами. У них были собственные атаманы и правительство, и они пользовались теми же привилегиями, что и донские казаки. Придя на Кубань, они доказали свою верность и сохранили военный характер. Их жизнь, по-видимому, значительно улучшилась с тех пор, как Кларк и Хебер навестили их. По большей части они казались вполне состоятельными и были так же хорошо одеты, как и все казаки, каких мы видели вдали от больших городов, в синие куртки, перевязанные поясом. Я вполне разделяю мнение доктора Кларка, что «черноморские казаки – это храбрый, но грубый и воинственный народ, не обладающий утонченностью цивилизованного общества, но с большой добротой сердца», готовый проявить гостеприимство к незнакомцам.

С заявлением профессора, что «они не похожи на донских казаков ни привычками, ни характером, ни внешними обстоятельствами», я должен не согласиться, потому что не обнаружил каких-либо заметных различий между этими двумя видами казаков. Правда, само название черноморских казаков поначалу внушало страх, но с первого момента, как мы очутились среди них, почувствовали себя вполне непринужденно и безопасно. Их внешний вид и поведение позволили нам обрести полную уверенность, какой никогда не было. Думаю, что черноморские казаки во многом похожи на донских, это мнение разделял и Кастельно. Вполне возможно, что они значительно изменили свои привычки за последние двадцать четыре года, то есть со времени визита Кларка.

А.П. Ермолов. Художник Д. Доу, 1812

Черноморская губерния на юге простирается от устья реки Лаба до впадения реки Кубань в Черное море, на севере и востоке она ограничена рекой, отделяющей от территории донских казаков, на западе – Черным и Азовским морями. Таким образом, протяженность территории составляет более 1000 квадратных миль. Хотя она известна под названием «Земля черноморских казаков», у которых даже была своя особая администрация, все же эта территория находилась под контролем российского правительства, и, без сомнения, за всеми их передвижениями тщательно следили российские офицеры на различных заставах вдоль линии обороны. До недавнего времени не только Тамань, но и вся земля этих казаков входила в состав правительства Тавриды или Крыма и находилась под надзором герцога де Ришельё и его преемника графа Ланжерона. Но совсем недавно она стала частью Кавказской губернии и находилась под опекой смелого и деятельного генерала Ермолова[166], о ком у нас еще будет случай поговорить в другой части этой книги.

Число казаков, поселившихся на Кубани в 1792 году, составляло, я полагаю, около 15 000 мужчин, и, по-видимому, это число было почти неизменным в течение последних двадцати лет. В 1804, 1813 и 1818 годах, по данным русских писателей Щекатова и Всеволожского, оно составляло 14 500 человек. С тех пор как они поселились здесь, больше не давали обета безбрачия, и среди них появились женщины, но их было немного, поэтому, видимо, население не росло. Вокруг простиралась плодородная земля, правда, ее мало возделывали. Вокруг были раскиданы многочисленные деревни, и ни в коем случае ее нельзя назвать пустынной, как обычно себе представляют.

1 июня мы выехали из Екатеринодара в два часа ночи, ехали целый день не останавливаясь и вечером добрались до Тимирязевки, где отобедали. На западе, когда мы проезжали вдоль высоких берегов Кубани, день был облачный, горы Черкесии были полностью скрыты туманом, а на востоке ничего не было видно, кроме бесконечной равнины, покрытой высокой травой. Деревни Усть-Лабинская, Ладожская, Тифлисская, Казанская, Кавказская и Темижбекская оказались похожими друг на друга. Дорога по большей части была ровной, и мы снова увидели многочисленные курганы по обе стороны, некоторые из которых на берегах реки служили часовым вместо вышек, а внутренние арки были превращены в конюшни.

Если наличие сотен курганов в степях за Киевом, по всему югу России, в Крыму, на Кубани и, согласно сообщениям путешественников, также в Валахии и Молдавии – все это могильные склепы древних жителей, то это может говорить о значительном населении в отдаленные века. Но есть основания полагать, что многие из них были возведены различными племенами татар. Такие курганы также встречаются, хотя и редко, даже в окрестностях Москвы. Несколько лет назад, когда в Остафьеве, в поместье князя Вяземского[167], одного из самых выдающихся ныне живущих поэтов России, всего в семнадцати милях от столицы, я хорошо помню, как видел два кургана, которые, по мнению этого дворянина, были обязаны своим происхождением татарам.

Мы нашли хороших лошадей, и нас сопровождала охрана из трех, четырех или пяти казаков, менявшихся на пикетах, поэтому мы быстро продвигались вперед.

Оборона Кавказской линии черноморскими казаками заканчивалась у Редутского поста, а затем переходила к гребенским казакам, являвшимся потомками донских, которые укрылись в Черкесии после восстания и поселились возле скалы, похожей на гребень, откуда и получили свое название. Здесь мы увидели такие же земляные крепости, пикеты и вышки, как и у черноморских собратьев, но у последних они были построены гораздо лучше. Постовые на вышках напоминали Симеона Столпника[168] и стояли как статуи, когда мы проскакали мимо них на полном скаку, они даже не удостоили нас взглядом, хотя две кареты, ехавшие вместе по этой дороге, – довольно редкое зрелище. Так как казаки были заранее предупреждены о нашем приближении, у них было время сделать все приготовления к нашему приему. Скорее всего, они приняли нас за военных офицеров и хотели своей неподвижностью показать большое усердие.

Крепость Усть-Лабинская – одна из самых больших и важных на Кубани, она построена по образцу екатеринодарской. Полковник фон Бен, немец, сообщил, что под его командованием иногда находилось от двух до восьми батальонов русской пехоты, помимо корпуса из 100 или 200 казаков, которые время от времени должны были держать в страхе своих беспокойных соседей. Бандиты переправлялись ночью через Кубань на своих лодках и прятались в тростниковых зарослях на болотах, пока не представлялась подходящая возможность утащить добычу или напасть на путешественников. Конечно, опасность на этой границе была значительно уменьшена бдительностью войск и суровым наказанием, которое получили горцы.

Во время дневной поездки среди множества диких растений невозможно было не поразиться изобилию прекрасной фраксинеллы и ковыля. 2 июня мы покинули наши жилища в ранний час и поехали через однообразную местность и мрачные деревни, единственным украшением которых были церкви. Было три дороги, по каким мы могли приблизиться к Ставрополю, и выбрали самую короткую, она привела нас к пустынным берегам Кубани. Часть губернии, более удаленная от грабителей, была покрыта садами, хорошо возделывалась, и везде встречались многочисленные деревни. После Новотроицкого ландшафт стал более разнообразным, и вскоре появились холмы и долины, усеянные карликовыми деревьями, особенно дубами и кленами. Чем ближе мы подъезжали к Ставрополю, тем интереснее становился пейзаж. Чтобы въехать в город по лучшей дороге, мы сделали крюк и миновали прекрасную лощину, богато поросшую лесом и кустарником.

Ставрополь – главный город округа, построенный на левом берегу Ташлы, впадающей в реку Улы. Почва вокруг него богатая и славилась обильными урожаями. В городе было две или три хорошие улицы, вдоль которых выстроились каменные и деревянные дома. Суд, полицейское управление, несколько общественных заведений, свечная и мыловаренная фабрики, кожевенный завод, а также пара церквей и крепость – вот самые примечательные здесь здания. Мы удивились, обнаружив несколько хорошо укомплектованных магазинов, чего до сих пор не видели в провинциальных районах Кавказа. Стоимость донского вина составляла 3 доллара за бутылку, но оно было отличного качества.

В Ставрополе проживало от 2000 до 3000 жителей, в основном русских и казаков, а также нескольких иностранцев. Он был примечателен своим здоровым климатом.

В Ставрополе смотритель сделал все, что было в его силах, чтобы убедить нас провести ночь под его крышей. Для одного из экипажей были заготовлены лошади, и он отправился в путь и достиг следующей станции. Наконец, были получены лошади и для другого экипажа, и мы продолжили наше путешествие, но были застигнуты темнотой и вынуждены остановиться на ночь в Надежде. Присоединившись к нашим спутникам на следующее утро, мы узнали, что у них возникли значительные неудобства из-за отсутствия подорожной, которая осталась у нас. Без нее никто не принимал их в свой дом. Они с трудом убедили одного старика сдать им жилье. В поздний час, когда они прибыли, зажигать огонь или свечи было нельзя, и потребовалось много уговоров, чтобы убедить хозяина позволить им зажечь хотя бы одну свечу.

После очень раннего завтрака мы выехали из Бешпагира в Георгиевск, куда добрались вечером. Ни одна из почтовых станций не требовала никакого документа. Дорога пролегала по холмистой местности, почти лишенной леса и покрытой высокой травой, и проходила по огромным участкам, на которых мало что можно было увидеть, кроме чертополоха, колокольчиков и полыни, вперемежку с прекрасными полями кукурузы и пастбищами.

Вид на Бештау. Художник Ф. Дюбуа де Монпере, 1839

На подходе к Георгиевску виды на Бештау и соседние горы, поднимавшиеся из глубины необъятной равнины, были удивительно красивы. Мы еще не видели Кавказского хребта, так как погода была неблагоприятной. Черкесские горы, какие мы видели во время нашего путешествия вдоль Кубани, не были покрыты снегом. У нас возникли значительные трудности с поиском жилища в Георгиевске, и комендант, кого мы попросили помочь, поскольку городничего не было дома, ответил, «что это не по его части». Наконец, мы вошли в дом одного русского, он показал нам несколько комнат, в одной из них находился красиво одетый перс с длинной черной бородой, который немало удивил нас, обратившись к нам на нашем родном языке. Оказалось, что он был вторым драгоманом[169] при Его Высочестве Аббас-мирзе[170] Персидском и служил гидом для многих наших соотечественников, и среди прочих для сэра Р.К. Портера[171], который поместил его портрет в своих воспоминаниях. Саит Сатун, ибо таково было его имя, получил образование в английской школе в Бомбее и провел много лет в Индии, главным образом среди англичан. Мы нашли его интеллигентным и приятным человеком, громко восхвалявшим Персию, шаха и Аббас-мирзу, и, возможно, не без оснований, поскольку его страной никогда не правили с такой мягкостью и талантом. Но мы увидим далее, что следует опасаться затишья, потому что оно предшествует ужасному шторму. Персидский посол, который направлялся в Лондон и кого должен был сопровождать Саит Сатун, сделал крюк к минеральным водам Кавказа и должен был присоединиться к нему в Ставрополе.

День был ветреный, и столбик термометра опустился до 58° по Фаренгейту[172]. На следующий день, то есть в воскресенье, мы нанесли визит вице-губернатору, поскольку губернатора тогда не было. Это обстоятельство нас не удивило, поскольку эта должность должна рассматриваться как наказание вследствие нездорового климата и частых эпидемий лихорадки. Мадам Фрейганч в письмах с Кавказа и Грузии в 1812 году писала, что ее дядя был пятым губернатором Кавказа, который умер за короткий промежуток в восемь лет. Если информация верна, еще несколько человек также поплатились жизнью за оказанную им честь, и граф Горский[173], по-видимому, быстро последует за ними[174]. В течение трех лет у него была перемежающаяся лихорадка[175] с небольшими перерывами. За последние одиннадцать месяцев у него ни разу не было перерыва в болезни. Эта форма лихорадки чрезвычайно распространена в Москве, и особенно среди низших классов. Его посещали и консультировали несколько врачей, он принимал множество лекарств во всех формах – порошки, отвары, пилюли и т. д. – без какого-либо эффекта. Он был очень ослаблен и, казалось, вот-вот потеряет сознание.

Климат Георгиевска, должно быть, был более здоровым, поскольку доктор Киммел рассказывал, что перемежавшиеся лихорадки в Ставрополе не встречались, а те, кто болен, быстро излечивались в этом городе. Правда, чума иногда свирепствовала и в Георгиевске.

Граф Горский, несмотря на свое очень болезненное состояние, пожелал нас видеть, был чрезвычайно вежлив и пригласил нас присоединиться к обычному воскресному обеду, где мы встретились со всеми представителями власти города. Случай, о котором он упомянул, вызвал значительный интерес. Когда граф прослужил на военной службе шестнадцать лет, он дрался на дуэли и убил своего противника. Горский был понижен в звании, прослужил еще шестнадцать лет и покинул армию со званием, я полагаю, полковника, какое он имел до дуэли[176].

Российские авторы называли Георгиевск укрепленным городом, что создавало преувеличенное представление о нем, чего он на самом деле не заслуживал. Он скорее был похож на большую деревню, чем на город, особенно после пожара, наполовину поглотившего его в 1816 году. Он расположен на северном берегу реки Подкумок (или Малая Кума), в восьми верстах от ее слияния с (Большой) Кумой и на расстоянии 2094¹/₂ версты от Москвы. Его крепость была построена в 1771 году, а в 1785-м город стал главным центром округа, который иногда принадлежал Астраханской губернии, а иногда – Кавказской. В 1802 году он был превращен в правительственный город Кавказа и резиденцию главнокомандующего этого района. Генерал Ермолов, однако, в настоящее время разместил свою штаб-квартиру в Тифлисе.

Георгиевск был разделен на три квартала, в центре находилась крепость Святого Георгия, окруженная невысокими укреплениями. Церкви, арсенал, казармы, больницы, общественные склады зерна и соли – главные здания в городе, который, как говорили, состоял из 500 домов с 2000 жителями. Также на небольшом расстоянии от города была расположена станица казаков с населением в 3000 душ. За исключением военных, боˆльшая часть жителей – волжские казаки вперемешку с русскими и армянами, которые держали лавки, где мы нашли обильные запасы как предметов первой необходимости, так и роскошные товары.

5 июня мы выехали из Георгиевска в сопровождении казачьей охраны, которую сменили на пикетах, и достигли шотландской колонии Карасс, расположенной на расстоянии тридцати пяти верст. Дорога пролегала главным образом в долине, по берегам Подкумка, и у подножия гор, описанных Палласом и Киммелом.

Мы спустились с горы и быстро вернулись в Карасс, где нашли мистера Джека, готового принять нас в своем доме самым гостеприимным образом. Я был немало рад представившейся мне возможности присоединиться к семейным молитвам шотландского священника, столь удаленного от родной страны. Наше внимание привлекла горничная, говорившая по-русски, но каково же было наше удивление, когда нам рассказали, что эту черкесскую девочку купили у родителей, она получила образование в колонии и теперь была искренней христианкой.

6 июня мы рано прибыли в Константиногорск и отправили наши письма генералу Дебу[181], который оказал нам очень любезный прием. Мы нашли его умным и интересным человеком. Он приехал в Россию, когда ему было всего семь лет, и последние десять лет своей жизни провел в окрестностях Кавказа. В свободное время он писал интересное исследование под названием «О Кавказской линии и присоединенном к ней Черноморском войске, или Общие замечания о поселенных полках, ограждающих Кавказскую линию, и о соседственных горских народах. С 1816 по 1826 год». Он сообщил нам, что каждый четверг организовывалось сопровождение больных или путешественников из Константиногорска в Кисловодск, и был так любезен, что приказал выделить шесть казаков, с кем мы и отбыли.

В течение первых двадцати верст мы трижды меняли караул. Дорога пролегала по равнине, часто по берегам Подкумка. Так как нам вскоре предстояло въехать в ущелье, где была большая опасность нападения, младший офицер, командовавший небольшим редутом, хотел послать с нами десять солдат. От этого мы отказались, так как это могло задержать нас, но, к счастью, число наших казаков увеличилось до восьми. Предыдущая ночь была очень душной, а утро – удручающе теплым, и нас настигла сильная буря с ветром, дождем и сильными раскатами грома. Нам показали пещеру в известковой породе, где двадцать черкесов недавно погибли от удушья вследствие того, что разожгли костер, закрыли вход и легли спать. После петляния среди высоких гор, некоторые из которых казались мрачными и бесплодными, и прохождения нескольких небольших ручьев необходимо было перейти вброд Подкумок, течение которого, как мы обнаружили, было очень сильным. Когда мы пересекали его в карете, вода доходила лошадям выше подпруг, и возникла значительная опасность быть унесенными силой потока. Поскольку Подкумок часто менял свое течение, необходимо было осмотреться, прежде чем войти в него, так как он становился настолько узким и бурным, что дна не было видно. По берегам речушки Нарзан мы добрались до Кисловодска и поднялись в крепость, где комендант предложил нам две грязные квартиры, откуда мы с радостью сбежали. Один купец из Астрахани перевез оттуда восемь деревянных домов, каждый весом в 2000 пудов, все они были без мебели, но оказались отличным местом для проживания путешественников. В одном из них мы и устроились на ночлег.

Минеральные источники Аче-Су (Нарзан). Рисунок, конец XVIII века

Кисловодск находился за чертой российских владений, но русские полностью овладели соседними районами, возвели небольшой редут на возвышенности, подобный тем, что находились на линии Кубани, чтобы защищать жителей от вторжений черкесов, абазин и других горных племен. Кисловодск оказался унылым местом, окруженным безлесными холмами и горами. Прекрасными теплыми вечерами, когда долина наполнена весельем и музыкой, это могло бы вызвать другое впечатление, но во время нашего короткого пребывания оно показалось очень мрачным.

Минеральные источники, что текли с соседних гор, были давно известны и пользовались славой у местных жителей, которые называли их «Нарзан», или напиток героев, и татары называли их «Аче-Су», или кислая вода. Они были исследованы Ловицем[182], Палласом, Сухаревым[183] и, если я не ошибаюсь, также Гюльденштедтом[184] и Гленом. Совсем недавно они были описаны доктором Гаазом[185] из Москвы в работе, которую можно рекомендовать тем, кто хочет знать мельчайшие подробности, касавшиеся различных источников, а также болезней, для лечения коих они используются. Их посещают восемьдесят или сто человек ежегодно, и, вероятно, они будут широко использоваться, если планы генерала Ермолова осуществятся. Говорят, что он желает потратить 200 000 или 300 000 рублей на обустройство бань в Константиногорске и Кисловодске, на строительство домов для посетителей и обеспечение всех прочих удобств.

Источники часто меняли свое течение и даже прерывались из-за варварского отношения местных племен. Там был расположен бассейн, где били прекрасные фонтаны, пенившиеся и искрившиеся, как шампанское. Температура этих вод составляла от 55 до 57° по Фаренгейту[186]. Их химический состав, согласно последнему анализу, подробно описан доктором Гаазом.

Далее мы увидели Эльбрус – самую высокую гору Кавказа, с двумя коническими вершинами, одна была намного выше другой и закрыта проплывавшими облаками. По словам Палласа, эта гора ни в чем не уступает Монблану в Швейцарии. Эльбрус был измерен несколько лет назад полковником Буцовским, который оценил его высоту в 17 785 английских футов над уровнем моря. Если это утверждение верно, то гора Эльбрус превышает Монблан на 2000 футов[187].

Гора Эльбрус. Гравюра, 1841

Мы вернулись той же дорогой в Константиногорск и позавтракали с генералом Дебу, а затем отправились осматривать знаменитые теплые серные источники. По пути туда наше внимание привлекла ярмарка, или продажа лошадей, где мы обнаружили много калмыков, татар, черкесов, грузин и русских, но не увидели ни одного из тех прекрасных животных, которых ожидали здесь найти. На самом деле это была скорее распродажа каретных лошадей, проводившаяся еженедельно в течение лета, чтобы снабдить ими больных и посетителей Константиногорска. Калмыки только что прибыли по обычаю со своими кибитками, или крытыми войлочными палатками. Они деловито устанавливали их на равнине и сдавали по фиксированной цене на неделю, месяц или сезон, поскольку для чужеземцев было очень мало жилья.

Над горячими источниками недавно было возведено небольшое красивое здание с колоннами. Оно изображено на заставке к этой главе. Внутренние помещения были прекрасно оборудованы, а ванны – большие и аккуратно вырубленные из цельного камня. Температура воды составляла 106° по Фаренгейту[188], они оказались чрезмерно горячими. Потребовалось десять минут, прежде чем я по-настоящему смог погрузиться в ванну по подбородок, и оставаться там долго было невозможно. Один из нашей компании вообще не смог войти в ванну, так как температура была для него совершенно невыносимой. Комнаты были наполнены серными парами, а по трубе подавалась холодная вода, чтобы дать возможность каждому купальщику сделать любую температуру, какую он пожелает или какая была предписана местным врачом. Для проживания в минеральных водах Константиногорска и Кисловодска врач назначался правительством. Выйдя из бани, мы осмотрели другой источник, впадавший в открытый бассейн, покрытый отложениями серы, и его температура составляла 112° по Фаренгейту[189].

Поднимаясь по реке, мы увидели в скале обширную трещину и различные пещеры, из которых в изобилии валил серный газ. Выше по склону мы заметили еще один источник, который был теплым и слегка кисловатым. Что оказалось еще более примечательным, на небольшом расстоянии от него находился серный и кисловатый холодный источник. Следовательно, в недрах содержались минеральные воды, смесь которых любой температуры можно было использовать как для питья, так и для купания.

Константиногорск образовывал один из редутов Кавказской линии и включал в себя деревянные и земляные казармы и несколько небольших домов для командующих офицеров. Он был окружен рвом, и дюжина пушек защищала его крепостные стены. На небольшом расстоянии расположилась слобода, или предместье, где находился ряд деревянных и обмазанных глиной домов очень бедного вида, за исключением трех-четырех и недавно возведенного жилища генерала Ермолова. Он был намерен облагородить и оросить эти места, поощряя своим ежегодным присутствием в течение лета. Большинство домов состояло только из двух квартир, принадлежало солдатам, вернувшимся со службы, и сдавалось по высокой цене. Мы зашли в несколько маленьких магазинчиков, где было полно провизии и предметов роскоши, которые стоили очень дорого. Многочисленные посетители много пили в жару донское вино, красное и белое, но обычно привозили с собой запасы из Москвы или из какого-нибудь крупного города. Шотландская колония снабжала их сыром, маслом, цыплятами, курами, яйцами, бараниной, телятиной, овощами и фруктами. В некоторых лавках продавалось оружие горных племен Кавказа, например кинжалы, ножи, сабли, ружья, пистолеты и даже комплекты платья и формы. Число больных иногда достигало 200 или даже 300 человек за сезон.

Мистер Джек пришел вместе с несколькими дружелюбными черкесами, присоединился к нам в Константиногорске и проводил до наших домов. Проехав около четырех верст, мы добрались до черкесской деревни у подножия Бештау. Она была огорожена плетеным забором, и мы вошли через калитку. Несколько бедно одетых женщин убежали, но дети, почти полностью обнаженные, остались на несколько минут, чтобы посмотреть на нас. Одна черноглазая девушка, с очень смуглым цветом лица, почти в лохмотьях и с голым ребенком на руках, напомнила нам о дикарях Америки и Индии. Уздень был хорошо одет и опрятен, провел нас мимо ряда плетеных домов, оштукатуренных глиной, один из которых был снесен предыдущей ночью, что было очень распространено и чему в значительной степени способствовала легкость строительных материалов и то, что дома стояли отдельно друг от друга.

Жена нашего хозяина удалилась в свою комнату, и никакие уговоры не могли заставить ее выйти к нам. Однако мы побеседовали через мистера Джека с его матерью, пожилой женщиной, которая вела себя с достоинством. Нас провели в маленькую комнату с камином, с одной стороны, и очень низким диваном с подушками, с другой. Стена была закрыта плетеной соломой и увешана черкесским огнестрельным оружием, мечами и кинжалами. Гостеприимный хозяин хотел зарезать для нас овцу, но так как мы отказались ждать, пока она приготовится, на маленьком круглом столе без скатерти, ножей, вилок и тарелок появилось просо, сваренное в молоке, как кусочки пудинга. В центре стояло деревянное блюдо с кусочками свежего сыра, похожего на творог, который был поджарен с маслом и медом. За другим столом его дети и несколько девушек ели ту же еду руками. Все они были одеты в яркие одежды и ходили в высоких сапогах. Это были очень красивые девушки с правильными чертами лица. Мы передали нашему хозяину, Солиману Абазкоеву, десятирублевую бумажку для его старшей дочери.

Знатный черкес. Рисунок Д.О. Аткинсона,

Другой уздень Шора, присоединившийся к нам в Константиногорске и сопровождавший нас в деревню, работал изготовителем кнутов, и мы купили у него несколько черкесских кнутов за четыре, десять и даже пятнадцать рублей. Более дорогие экземпляры имели маленький кинжал в рукоятке. Все кнуты были удивительно искусно сделаны.

Когда мы направлялись в Карасс, нас позабавило соревнование наших спутников. Шотландский священник, восседавший верхом, черкесский уздень и кнутовщик на своем прекрасном скакуне ехали бок о бок и состязались в быстроте своих лошадей, а русские извозчики с большим воодушевлением пели песни. Вечером Солиман и Ногай-мирза нанесли нам визит и были очень довольны подарками, которые мы сделали им и нашему верному помощнику Шору – английские бритвы. Последний оказался умным интеллигентным человеком, очень хорошо говорил и писал по-русски. Мистер Джек рассказал нам, что он несколько раз хотел перейти в христианскую веру и однажды согласился принять крещение, но все-таки вернулся к своим мусульманским убеждениям. Я вступил с ним в долгую беседу и был удивлен его знаниями и манерой рассуждения.

Хотя шотландская колония так не посещалась местными жителями, как хотелось бы мистеру Джеку, но он возлагал большие надежды, что в конечном счете добьется успеха в своей миссии. Как мы имели возможность убедиться, он был в отличных отношениях со старшинами как ногайских татар, так и черкесов. Завоевав их доверие и уважение, священник, вероятно, стал им полезен. Хотя он проработал в Карассе всего два года, ему удалось добиться, что местные жители стали к нему прислушиваться и обсуждать христианские тексты.

Все горные племена Кавказа, по-видимому, имели что-то общее и желали продолжать образ жизни своих предков. Мало занимаясь сельским хозяйством, они поддерживали себя охотой, скотоводством и грабежом. Горцы подстерегали добычу в засаде и сразу же хватали ее или нападали небольшими отрядами, когда были уверены в победе. Они захватывали мужчин, женщин, детей, скот, провизию и вообще все движимое имущество, попадавшееся им на пути. Их главная цель – взять в плен высокопоставленных лиц, за которых можно было получить большой выкуп. Захватчики обращались с ними сурово и даже жестоко, чтобы те могли рассказать о своих несчастьях родным и друзьям в письмах, которые обязательно доставлялись адресатам. Поскольку выкуп зависел от жизни пленников, они особенно заботились о ее сохранении. С тех пор как русские овладели Грузией, горцы совершили много нападений и получили за пленников большие выкупы. Однако в последнее время охрана горных перевалов была усилена, и проводилась суровая, даже варварская политика по отношению к черкесским горцам, которая их сильно напугала. У русских был обычай посылать отряды казаков, чтобы отомстить им за набеги, и они преуспели в этом. Но, к несчастью для них, временами они приносили чуму с собой, которая часто свирепствовала в горах. Против нее горцы не использовали никаких средств, потому что, как и татары, являлись подлинными последователями Магомета и имели сильную веру в фатализм.

Ряд черкесских семей, проживавших на северной стороне Кавказской линии обороны, назывались дружественными черкесами, хотя и не считались подлинными подданными России. Они сохраняли свои древние обычаи и образ жизни, но не осмеливались переходить линию без разрешения российского правительства или посещать города без соблюдения карантина. Черкесские священники и даже крестьяне, такие как крымские татары, часто совершали паломничества в Мекку и оттуда приносили чуму, наносившую страшные опустошения и сокращавшую население Кавказа. Ногайские татары, жившие к северу от линии Кавказа, подчинялись тем же правилам, что и дружественные черкесы. Никто из них не осмеливался грабить или воровать открыто, но были подозрения, что иногда они делали это тайно, а также поддерживали связь со своими собратьями по ту сторону границы и снабжали их информацией, помогавшей их новым набегам. Русские приложили все возможные усилия, силой и лестью, чтобы укротить этих свирепых варваров, которые по некоторым причинам считали, что русские вторглись на их территорию, и поклялись не принимать никаких условий мира.

Правление у большинства горных племен феодальное, и местные жители делились на три класса: князей, дворян и крестьян, помимо священников. У знати были рабы, переходившие по наследству, но которых они редко продавали. Крестьяне работали на дворян и стерегли их скот. Дворяне поддерживали своих князей, предоставляя им лошадей и крупный рогатый скот.

Паллас и Клапрот[190] дали интересные сведения о черкесах, и доктор Кларк также рассматривал их довольно подробно, так что сейчас я отсылаю читателей за подробностями к этим авторам.

Мы попрощались с мистером Джеком и другими членами шотландской колонии и вернулись в Георгиевск, где пробыли совсем недолго.

9 июня мы выехали из Георгиевска около половины седьмого утра и, быстро проехав 115 верст по ровным, сухим и отличным дорогам, достигли Моздока в половине пятого пополудни, хотя нас задержали на одной из станций, пока не привели лошадей с полей. Чтобы предотвратить повторение этого случая, мы щедро одаривали младшего офицера на каждой станции, а также охранников-казаков и наняли одного из последних в качестве авангардного курьера, который приезжал с подорожной раньше нас и подготавливал лошадей ко времени нашего прибытия. Один из этапов, между Прохладной и Екатериноградом, расстояние в семнадцать верст, или примерно одиннадцать с половиной миль, мы проскочили за час и две минуты.

Тип горца. Гравюра, начало XIX века

Перейдя вброд Подкумок, мы увидели, что Георгиевск имел грозный вид с юга из-за своего положения на высоком берегу реки. Недалеко от Павловской мы пересекли небольшую речку, где начинался крутой подъем на холм, и нам пришлось идти пешком. Раньше в этой лощине черкесы часто совершали свои нападения. Нас поразила красивая небольшая долина слева, посреди ступенчатых гор, покрытых лесом, вся в садах. Поселения, не считая тех, что встречались на некоторых станциях, были немногочисленными.

Екатериноград, который когда-то должен был стать правительственным городом, оказался большой деревней с постепенно разрушавшейся крепостью. Малка – достаточно большая река, но вода в ней чрезвычайно мутная. Из Екатеринограда местность становилась более приятной, и встречались красивые пейзажи с зелеными равнинами и пологими холмами Черкесии. Когда мы прибыли в Павлодольскую, урядник сказал нам, что почтовых лошадей нет и мы должны найти их в деревне. Казаки, посланные вперед, подтвердили отсутствие лошадей. Староста бегал от дома к дому и отдавал приказы, в то время как казаки тоже были заняты поиском лошадей, получив разрешение брать их везде, где могли найти. Вся деревня была в смятении. Мужчины, женщины, мальчики и девочки выводили своих запряженных лошадей, и возникли ожесточенные споры, поскольку никто не хотел отдавать их, хотя и был вынужден подчиниться приказу. В результате, отправляясь в путь, мы оставили около двадцати лошадей позади себя. Так как мы хорошо заплатили, крестьяне были в конечном итоге очень довольны, поскольку у нас была возможность узнать об этом по возвращении.

Прибыв в Моздок, мы направились прямо в полицейское управление, и начальник полиции немедленно предложил нам поселиться в доме армянского купца, где нас хорошо разместили. Вечером мы пили чай с комендантом, который сделал все приготовления для нашей поездки в Тифлис и снабдил заказом на лошадей и охрану. Поскольку каждую субботу почту сопровождал мощный конвой, мы специально рассчитали наше путешествие так, чтобы прибыть в Моздок в пятницу.

Город был расположен на правом берегу Терека. Это один из крупнейших городов на юге российских владений, население которого составляло около 5000 душ, в основном армяне, грузины и черкесы, а также русские, греки, татары, калмыки, казаки и евреи. Он стал небольшим торговым центром между Россией, Закавказьем и Грузией. Жители в основном жили за счет своих виноградников, садов, мануфактур, изготавливавших вино, которое отправлялось в Россию. Они держали много шелкопрядов, поэтому в городе и окрестностях было много белой и красной шелковицы. Однако их основная торговля велась с горцами, которым они поставляли предметы первой необходимости и даже роскошные изделия.

Все улицы Моздока были прямыми и ровными. Главная из них была шире остальных, и ее южная оконечность заканчивалась площадью, где находились полицейское управление, русская церковь, магазины и т. д. Дома стояли в основном одноэтажные, построенные из дерева, покрытые тем же материалом или соломой и обмазанные глиной. Город имел бы мрачный вид, если бы не сады, повсюду окружавшие дома, их зелень, разнообразные цветы и обилие плодов придавали ему жизнерадостный вид.

Здесь мы видели многих армянских женщин, и некоторые из них были такими же застенчивыми, как татарки или черкешенки. Они вступали в брак в очень раннем возрасте, и нередко бывало, что матери не больше тринадцати лет. Мужчины же не думали о браке до шестнадцати, восемнадцати или двадцати лет, и часто случалось, что мужчина сорока лет женился на двенадцатилетней девочке.

В Моздоке мы запаслись провизией, чтобы добраться до Тифлиса. В субботу днем, 10 июня, мы покинули город и, пройдя около шести верст, прибыли к переправе через Терек, где собрались толпы людей разных национальностей и многочисленные экипажи. Терек берет начало в ущельях Кавказских гор, недалеко от одной из ее самых высоких вершин – Казбека. Постепенно пополняясь множеством притоков и ручьев, он проходит по скалистому обрывистому руслу, пока не достигнет более ровной поверхности. У переправы Терек – это уже глубокая, широкая и быстрая река. Сохраняя восточное направление, он впадает в Каспийское море, проходя через различные устья за Кизляром. Эта река, по мнению современных географов, образует границу между Европой и Азией.

Долина Терека.

Гравюра, начало XIX века

Паром ходил очень редко, прождав значительное время, нам наконец удалось переправиться и высадиться в Азии, где мы разместились на Александровском редуте. Для нас был отведен небольшой домик, наполовину врытый в землю и покрытый глиной, как лучшее жилье в этом месте. Голые стены и сырой пол, покрытый сеном, придавали ему сходство скорее с конюшней, чем с помещением для путешественников. Солдат, который сопровождал нас, дал нам понять, что мы, должно быть, светское общество, так как многие бывшие арендаторы спали на сене, а мы предпочитали гулять на свежем воздухе до отхода ко сну, а затем наслаждались роскошью спать в экипажах. Все экипажи переправились через Терек только на следующее утро. В половине восьмого вечера ударил барабан, как сигнал для всех готовиться к маршу, чтобы покинуть редут и собираться на дороге.

Наш караван смотрелся очень пестрым и внушительным. Одиннадцать казаков, разделенных на три отряда, по одному посреди дороги и по одному с каждой стороны, а впереди, на значительном расстоянии, ехал передовой отряд. Вся наша охрана состояла из семидесяти солдат, которыми, так же как и казаками, командовал лейтенант. Часть из них последовала за центральными казаками с трехфунтовой пушкой и пороховым запасом. Почтовая тележка, наполненная большими кожаными сумками, управляемая грубой неуклюжей русской женщиной и окруженная пехотой, добралась до следующей станции, где было более безопасно. В знак уважения за нашими экипажами был закреплен почетный пост рядом с почтовой телегой, а за ними следовало около сотни повозок различных видов. Французские экипажи, польские брички, русские кибитки и телеги, венгерские фургоны и татарские арбы, запряженные волами, образовали караван длиной почти в милю. Болˆ ьшая часть русских и татарских повозок была заполнена семьюдесятью солдатскими женами, которые по приказу генерал-губернатора Кавказа и Грузии генерала Ермолова направлялись в окрестности Тифлиса, чтобы присоединиться к своим мужьям. Некоторые из этих телег были загружены черным хлебом, просом, бочонками кваса и даже водкой для поддержки этих женщин и 300 новобранцев, направлявшихся для восполнения в грузинскую армию. Несколько сотен лошадей направлялись из Ростова в Тифлис на продажу. Их погнали вперед на близлежащие поля, в то время как стада крупного рогатого скота из Ставрополя замыкали шествие. Русские, грузины, казаки, армяне предпочитали путешествовать верхом. Вместе с нами ехали итальянцы и британцы.

После ударов второго барабана процессия тронулась. По приказу лейтенанта все были выстроены в две параллельные линии, чтобы караван был более компактным, в то время как гвардейцы-казаки ехали впереди и по каждой стороне. Пройдя семь верст, мы полчаса отдыхали, готовясь к довольно быстрому подъему в горы, высокие и покрытые густым лесом. Дождь шел всю ночь и все еще продолжался, так что дороги были чрезвычайно тяжелыми, и наши экипажи с большим трудом поднялись на вершину холма, где караван оставался целый час, чтобы накормить скот. Затем мы спустились и, пройдя прекрасную равнину, прибыли к Константиновскому редуту, расположенному у подножия следующей горной цепи. В крепости нам достались две убогие комнаты, но несколько лучше тех, что мы оставили в Александровском.

Во время нашей двадцатимильной поездки, которая заняла около двенадцати часов, и после прибытия к месту ночлега мы долго беседовали с разными офицерами о горных племенах Кавказа и услышали много отзывов о них. Один офицер рассказал, что генерал Ермолов был так разгневан на чеченцев, одного из самых свирепых и неукротимых кавказских племен, что теперь отправлял их большими партиями в Сибирь. Их держали под стражей до тех пор, пока не соберется достаточное количество, а затем перевозили на восток на всю жизнь. Несомненно, такая строгая политика не соответствовала законам ни Бога, ни человека. Кабардинцы тоже были изгнаны, и их территория была заселена более спокойными племенами. Действительно, предполагалось основать русские колонии в этих регионах, чтобы более эффективно подавлять горцев Кавказа, и это будет легко сделать, так как здешняя почва богата и дает обильные урожаи.

Константиновский редут был расположен в приятном месте, а небольшой храм на прилегающей возвышенности придавал ему живописный вид. Мы были удивлены, узнав, что этот храм был возведен в память об одном из чеченских князей, который пал в бою с русскими.

11 июня, после хорошего ночного отдыха, нас снова призвали барабанным сигналом начать движение. Всю ночь шел дождь, утро было темным и унылым, а дороги находились в ужасающем состоянии. По совету мы наняли дополнительных лошадей для одного из экипажей и впоследствии порадовались, что это сделали, так как даже с восемью лошадями с трудом преодолели подъем в семь верст. Ситуация еще осложнилась тем, что лошади были не подкованы. Во время короткого перерыва дождя мы увидели с горы очень красивую местность, с пологими возвышенностями и долинами. По возвращении из Грузии мы также наслаждались великолепными видами с вершин этих гор, и у нас сложилось впечатление, что страна, за которую сражались чеченцы, была достойна борьбы. В течение всего дня мы не встретили ни деревни, ни человека, хотя, как нам сказали, и то и другое было на расстоянии пяти или шести верст от дороги. Спустившись со второй гряды холмов за Тереком и пройдя по равнине тринадцать верст, с разрешения командира и с охраной казаков мы оставили караван, переправились через речушку Камбилеевку и довольно удобно расположились на Елизаветинском редуте. Вода везде была настолько мутной, что, прежде чем мы смогли ее использовать, нам пришлось прибегнуть к кипячению и фильтрации.

12 июня мы продолжили наше путешествие по ужасным дорогам, дождь продолжался всю ночь и все шел, шел и шел. Сегодняшний маршрут пролегал по ровной местности, прекрасной и богатой равнине, но совершенно пустынной. На расстоянии нескольких верст мы снова покинули конвой с охраной и прибыли во Владикавказ, чье появление на возвышенности, у подножия цепи Кавказских гор, несколько рассеяло уныние трехдневного утомительного марша, в течение которого мы не прошли и шестидесяти миль. Дороги были настолько плохими, а дожди непрекращающимися, что нельзя было выйти из экипажей, не промокнув.

Большая Кавказская дорога из Тифлиса во Владикавказ.

Гравюра, начало XIX века

Мы удобно устроились и нанесли визит губернатору, господину Скворцову[191], он показался нам очень любезным. Он только что получил письмо, в котором сообщалось, что за Коби, в ущелье, где течет Терек, сошла лавина и сделала его почти непроходимым. Поэтому он посоветовал нам оставить экипажи и отправиться в Тифлис верхом.

Владикавказ с точки зрения его положения был местом огромной важности и заслуживал особого внимания. Его название образовано от русского глагола «владеть» и названия местности «Кавказ». Так была названа крепость, потому что она создавала почти непроницаемый барьер между Азией и Европой. Считалось, что это Кавказские ворота древних, через которые сарматы и другие народы перешли на равнины севера и дали начало множеству народов. Другой кавказский проход был известен древним под названием Каспийские ворота и в наше время образовал Дербентский перевал. Поскольку Плиний описывал крепость Кумания, некоторые говорят о третьем горном ущелье, хотя и не могут сказать, где оно находится, и представляется вероятным, что оно никогда не существовало. Другие, возможно, с болˆ ьшим основанием присвоили название Куманские ворота перевалу Терека, как один из его вариантов.

Русские, хорошо понимая важность расположения Владикавказа, решили возвести крепость, которая могла бы служить не только главной штаб-квартирой вооруженных сил на северной стороне гор, но также и складом военных припасов для соседних войск. В пределах крепости находились многочисленные склады, казармы и магазины, а также несколько побеленных домов для проживания губернатора и офицеров. Численность дислоцированных здесь войск варьировалось, в зависимости от обстоятельств, от батальона до одного или двух полков, но они всегда были защищены несколькими пушками.

Соседнее село, населенное осетинами, имело очень бедный вид. В лавках продавалось все, что нам было нужно, и даже много сортов вина. Погода все еще была неблагоприятной, поэтому мы воспользовались обычаем местных жителей этих горных районов и снабдили себя бурками, о чем я уже говорил, и большими толстыми белыми фланелевыми капюшонами, называемыми башлыками. 14 июня, верхом на хороших лошадях, закутанные в наши грубые, но защищавшие от непогоды одежды, в сопровождении десяти казаков, выставивших напоказ свои копья, и такого же количества солдат с заряженными ружьями, мы покинули Владикавказ и переправились через Терек по деревянному мосту, настолько покрытому грязью, что дорога напоминала трясину. Повернув на юг, мы пересекли равнину у реки с достаточно быстрым течением. Появились очаровательные пейзажи, о чем мы так много слышали. В восьми верстах от Владикавказа наша группа проехала через село осетин Новинка и увидела некоторых из них, занятых сельским трудом. Вскоре после этого мы миновали первое ущелье Кавказских ворот, длиной около четырех верст. Его красота и возвышенность приковывали внимание и напомнили мне скалистые горы и романтические высокогорные долины Шотландии, а вместе с ними вызвали приятные воспоминания о путешествиях и приключениях юности. Окруженные прекрасными лесистыми горами, глубокими пропастями, пересеченными оврагами и долинами, а также быстрым Тереком и примыкавшим к нему кристальным притоком у наших ног, мы не могли не восхищаться.

Горы становились всё ниже и дальше друг от друга, пока мы не достигли небольшой деревни и военной станции Балта, расположенной в двенадцати верстах от Владикавказа. В этой деревне проживал Девлет-мурза, осетинский князь, капитан российской армии. Шестью верстами дальше, как раз перед тем, как добраться до деревни Максимкино, наше внимание привлекли два высоких памятника, возвышавшихся в долине, с надписями. Они были посвящены памяти двух грузинских путешественников, которые были убиты местными жителями недалеко от этого места. Теперь долина снова стала узкой, образовав второе ущелье, окруженное дикими и потрясающими пейзажами, вызывая скорее представления о величии, чем о красоте. Огромные горы с одной стороны представляли собой голые стены, их вершины были почти невидимы, а с перпендикулярных скалистых стен стекали тысячи ручьев и речушек, образуя многочисленные пенившиеся каскады.

На другой стороне находились развалины старинного замка, кладбище, заполненное белыми надгробиями, живописная осетинская деревня Ларс и русская крепость – все это было окружено почти голыми горами.

Деревня Ларс была построена во многом наподобие татарских деревень в Крыму. Местные жители вели себя дружелюбно, хотя и были сильно удивлены нашим появлением. В небольшом форте над деревней находился ряд построек. Там мы нашли русского офицера, он жил в деревянном доме, примыкавшем к деревне, и его обязанностью было наблюдение за дорогами. Он оказал нам сердечный прием и был одет совершенно как один из осетинских князей. По его словам, это было сделано нарочно, чтобы местные жители не сразу узнавали его и он мог лучше знать, что происходило по соседству.

По пути к Ларсу мы трижды меняли солдат, а там сменили и их, и охрану казаков, и наших лошадей. Через горный перевал мы добрались до Дарьяльского ущелья, где природа предстала во всей своей фантастической дикости и естестве.

Ларс. Гравюра, начало XIX века

Если бы вышеупомянутая крепость была в хорошем состоянии, с сотней человек и несколькими пушками, Фермопилы[192] можно было бы защитить от объединенных сил России. Нам рассказали, что несколько осетин тоже здесь удерживали отряды русских и убивали всех, кто пытался пройти, пока, наконец, не были вынуждены покинуть свои позиции. Чтобы предотвратить подобные попытки в будущем, русские разрушили крепость, но, вероятно, местные племена радовались, что они не могут убрать саму гору, которая, весьма вероятно, снова может стать местом военных действий. Недалеко от Дарьяльской крепости, примерно за месяц до того, как мы миновали ущелье, горцы напали на двух казаков и убили их. Поднимаясь по горному перевалу к Казбеку, мы заметили многочисленные деревни с квадратными пирамидальными башнями, окруженные стенами, которые были местными крепостями в более поздние периоды, когда различные горные племена вели войну друг против друга. Но эти времена прошли, и они, похоже, считают, что теперь у них есть общий враг. По-видимому, они объединились между собой и поклялись в вечной вражде к русским по всей горной цепи, от Эвксинского моря до Каспийского. Общепризнанной политикой русских считается создание разногласий между различными племенами, но, хотя они частично преуспели в этом, гражданской войны в последнее время не было.

Полковник Джонсон говорил, что русские часто выступали агрессорами и их поведение до сих пор было настолько деспотичным и непримиримым по отношению к осетинам, что этот народ был вынужден продолжать свои мстительные набеги, и ссылался на некоторые примеры в доказательство этого утверждения. Один русский майор был схвачен чеченцами, и император Александр I приказал генералу Дельпоццо[193] выплатить двадцать пять тысяч рублей, требуемые за освобождение заключенного. Генерал, однако, выступил в поход с пятью или шестью сотнями человек. Несколько поселений чеченцев защищала русская армия, давая им свободно трудиться и предоставляя зерно и боеприпасы с условием, но они должны удерживать своих горных друзей и соседей от вторжения и разграбления российских территорий и прилегавших дорог. Генерал послал за старостами деревень и сказал, что они должны либо сами заплатить двадцать пять тысяч рублей, либо договориться с соплеменниками об освобождении майора, что, соответственно, и было выполнено. Затем генерал написал Его Императорскому Величеству, что он принял такое решение как наиболее эффективное средство предотвращения подобных нападений в будущем.

Я неоднократно слышал рассказы подобного рода о нынешнем генерал-губернаторе Грузии Ермолове, но за их правдивость не ручаюсь. Говорят, что, когда одно из горных племен потребовало выкуп за пленника, он приказал солдатам забрать весь скот, какой только смогли найти, и удерживал его до тех пор, пока пленник не был освобожден, несмотря на то что другие условия обмена были выполнены.

Кавказцы.

Гравюра, начало XIX века

После долгого пологого подъема мы достигли деревни Казбек, названной в честь одноименной горы, у подножия которой она находилась. Эта деревня состояла из разных улиц и переулков, неровно соединенных друг с другом, а все дома были построены из темного сланца, с маленькими круглыми и даже готическими окнами, скорее проемами, и плоскими крышами. Многие из них состоят из двух небольших этажей. Дом покойного полковника Казбека[194] был похож на маленькую крепость, расположенную недалеко от центра деревни. Это квадратное двухэтажное здание с колоннами было окружено высокой стеной, согласно обычаю местных жителей. По возвращении из Грузии нас разместили в его стенах, и нам очень хотелось увидеть хозяйку, вдову полковника Казбека, но, как нам сказали, ей нездоровилось. Ее муж когда-то был местным предводителем, который позже поступил на службу в русскую армию и стал новообращенным христианином. Небольшая новая церковь, посвященная Троице, как я выяснил по надписи на ее фасаде, была возведена полковником в 1809 году и теперь, можно сказать, является его памятником. Он умер шесть или восемь лет назад и оставил значительную собственность семье. Его сын также находился на российской службе.

Жители деревни Казбек – в основном осетины, и большинство из них христиане. Они поддерживали дружеские отношения с грузинами, и их не любили собратья в горах из-за религии, а еще больше из-за сотрудничества с русскими. Гора Казбек весь день была скрыта облаками. Пока мы были в одноименной деревне, она на мгновение сбросила свой покров и предстала во всей своей красе, ее снежная вершина ярко отражала лучи заходящего солнца. Когда мы возвращались из Грузии, погода была ясной и вся гора была хорошо видна. Паррот[195] и Энгельгардт[196] подсчитали, что высота Казбека составляет 14 400 футов[197] над уровнем Черного моря.

Поразительным объектом на Казбеке является вид на собор на соседней высокой горе, возможно, на высоте от 1500 до 2000 футов, который, наряду с другими церквями, был возведен почти 600 лет назад принцессой Грузии Тамарой, обратившей население своих владений в христианство.

Сменив лошадей на Казбеке, мы продолжили путешествие и, пока ехали, наслаждались одними из самых грандиозных пейзажей, которые только можно себе представить. Особенно меня поразил вид на гору Сион, ее заснеженные хребты, монастырь и замок. Мы догнали трех казаков, возвращавшихся в Коби, и договорились, чтобы они сопровождали нас. Мы часто останавливались, чтобы насладиться видом величественных гор, покрытых облаками.

Полковник Джонсон писал о Коби: «Этот пост хорошо построен, и там есть помещения для посетителей и путешественников». Портер описал Коби таким, каким мы его нашли: «Этот пост, как и большинство других, состоит из квадратного форта, защищенного земляными насыпями, частоколом и неглубоким рвом. Несколько грязных комнат, полностью лишенных мебели, отведены для приема путешественников». В нашей комнате стояла одна скамья, чрезвычайно грязная, и, к несчастью, нельзя было открыть окно. Поскольку ближе чем в двенадцати верстах от Коби не было леса, мы заплатили четыре рубля за вязанку сушеного хвороста для приготовления обеда. Но едва мы развели огонь, как комната наполнилась таким дымом, что пришлось выйти. Пообедав, мы погасили огонь и улеглись спать на наших бурдюках и небольших подушках, разложенных на скамье. Вечером приехал отряд казаков с их сотничим, а также несколько пехотных офицеров в кибитках, которые направлялись на соединение с грузинской армией, ежегодно нуждавшейся в подкреплении из-за большой смертности.

Преодолев некоторые трудности из-за несговорчивого коменданта Коби, мы выехали в шесть часов утра 15 июня. Путь шел то вверх, на гору, то вниз, в долины, что стало привычным. Однако, начав восхождение из Коби, близость снега, прохладная температура и альпийские растения вскоре заставили нас почувствовать, что мы как бы перенеслись в другой климат. Я был в полном восторге от ботанического банкета кавказских рододендронов, дафний, анемонов и первоцветов, украшавших пологие основания могучих гор недалеко от демаркационной линии, а выше растительность исчезала под вечным снежным покровом.

В трех-четырех верстами от Коби наше внимание привлекли большие участки земли прекрасного оранжевого цвета. Они встречались по обе стороны дороги и были связаны с многочисленными источниками минеральных вод, которые брали начало высоко в горах, приносили с собой желтую охру и покрывали все на своем пути: траву, камни или дно ручьев и впадин. В некоторых небольших природных бассейнах источники били из земли и почти кипели. Вода обладала теми же качествами, что и минеральные источники в Кисловодске.

Примерно в двух верстах от этого места мы достигли лавины, о которой полковник Скворцов сообщил нам во Владикавказе и которая сошла с соседней высокой горы в долину и закрыла переход, сделав его очень опасным. Однако в конце концов река пробила себе дорогу под снегом и, вырыв проход, оставила снежный мост, по нему и передвигались пассажиры, лошади и даже экипажи. Этот своеобразный мост становился с каждым днем тоньше из-за таяния снега и, наконец, упал за пару дней до нашего прибытия. Даже на лошадях мы с трудом пересекли овраг и реку и были очень рады, что оставили наши экипажи позади. Офицеры казаков и пехоты из Коби, как мы потом узнали, были вынуждены нанять большое количество людей для расчистки снега и впоследствии поддерживали повозки на своих плечах при переходе через реку.

Водяные кресс-салаты и календула болотная в изобилии росли повсюду в ручьях и болотистых местах среди гор, даже очень близко к заснеженным участкам.

Продолжая подъем, мы вскоре добрались до осетинского дома, построенного на холме, жители которого с радостью снабдили нас сухим молоком после того, как усмирили собаку, яростно наступавшую на наших лошадей. Местные жители напомнили о благотворительном рвении монахов Святого Бернарда в Швейцарии[198]. Они помогали одиноким путникам и давали им убежище от завывавшей бури или падавшего снега под крышей своей скромной хижины. По словам Р.К. Портера, император Александр I содержал это учреждение. Семья возделывала землю рядом со своим жильем. Продукты, включая овец и коз, передавались на их попечение, а также большой склад муки и спиртного всегда был открыт для благотворительных целей.

Долина Арагви.

Гравюра Э. Николе по рисунку Д. де Монпере, 1848

Перейдя вброд чистый горный ручей немного дальше, мы продолжили наше восхождение и вскоре достигли самой высокой точки альпийского перевала, Крестовой горы, которая сразу напомнила нам о камне с надписью «Отдохни и будь благодарен» в Глен Кроу[199], в высокогорье Шотландии. На горе был установлен массивный постамент, увенчанный крестом, выполненным из того же камня, и с надписью на нем. Он был возведен в ознаменование завершения русскими дороги через Кавказские ворота в 1809 году. Спуск отсюда по длинной извилистой дороге привел нас на равнину, где располагался лагерь грузинских купцов, их главным товаром были сотни лошадей, пасшихся вокруг них. С равнины начинался подъем на Гуд-Гору, которую мы пересекли по отличной дороге, проложенной вдоль ее склонов. Отсюда мы наслаждались прекрасным видом на огромную долину, где текла Арагви, и можно было проследить взглядом до ее истока среди множества пенившихся ручейков, которые неслись с прилегающих гор. Эта долина была покрыта многочисленными садами, кукурузными полями и пастбищами и представляла собой разительный контраст с диким пейзажем, какой мы оставили позади.

После тревожного описания спуска с Крестовой горы Портер пугал трудностью «еще большего масштаба». «Ничто не может описать дорогу, – рассказывал он, – какая открылась перед нами на Гуд-Горе. Это казалось немногим лучше, чем карабкаться по отвесной скале, падение с которой должно было привести к мгновенной гибели… На дне зеленой бездны Арагви казалась тонкой серебряной линией. Страшно было смотреть вниз, картина представала одновременно возвышенная и столь же ужасная…» Но ведя своего коня «как можно ближе к той стороне дороги, где возвышалась до неба Гуд-Гора», он с тревогой смотрел на своих попутчиков, «которые цеплялись за каменные выступы, продвигаясь вверх по этой опасной эскаладе». «Кто бы мог подумать, – писал анонимный автор, – что эта эскалада почти ежедневно совершается многочисленными экипажами, что на протяжении ста ярдов или более, непосредственно под дорогой, эта зеленая пропасть ежегодно скашивается на сено жителями соседних деревень и что почти прямо к ней ведет тропинка, по ней это сено несут к подножию горы, на спинах ослов! И все это факт». Видимо, он проходил через горное ущелье летом и не столкнулся с подобными трудностями. Хотя подъем на гору более трудный в зимнее время года, когда дорога в некоторых местах на склоне горы может быть завалена снегом и покрыта льдом, но я все еще склонен думать, что рассказ Портера скорее романтичный, чем точный.

На западной стороне Арагви расположена интересная скала, представлявшая собой перпендикулярный фасад, по-видимому, базальтовых колонн, на вершине которой находился старинный замок и деревня, окруженные лесом и кустарником.

Спуск с Гуд-Горы оказался быстрым, хотя по очень плохой дороге, усыпанной большими камнями. По пологому склону мы добрались до станции Кашаур, где находились две деревни с квадратной башней и редутом, похожим на крепость Коби. Эти мрачные деревушки были окружены прекрасными азалиями и дафнами, которые значительно оживляли окрестности. Выставили охрану, и солдаты были готовы служить нам. Здесь, как и на всех станциях между Владикавказом и Тифлисом, дислоцировались отряды пехоты, от двадцати до пятидесяти солдат и около двадцати пяти казаков. Казаки получали плату за аренду лошадей, что было для них значительным вознаграждением, поскольку они получали двенадцать копеек за версту на каждую лошадь. Такая высокая цена зависела от дороговизны кормового зерна, привозимого с юга России. Даже сено было дорого, так как его не производили в достаточном количестве. Сено продавали местные жители по цене выше рубля за пуд – цена намного выше, чем платили в Москве при обычных обстоятельствах. Казаки часто жаловались, что русские платили не более чем за половину или треть количества лошадей, которых они брали для поездок, а ведь что-нибудь заработать они могли только в летний сезон, чтобы покрыть свои расходы и возместить хлопоты.

Офицер, сопровождавший нас через горные ущелья и проживший несколько лет в этих местах, рассказал, что многочисленные деревни вокруг населены жителями, у которых был оракул в облике кошки, к кому обращались по всем поводам. Самое жестокое наказание, применяемое здесь, это когда привязывали кошку к спине правонарушителя, а затем раздражали ее, и она, естественно, начинала царапаться.

Страдалец боялся оказать сопротивление, потому что кошка – существо священное и причинить ему боль или убить считалось большим преступлением.

С горных племен Кавказа налоги брали натурой, ибо о деньгах не могло быть и речи, и собирали их с большим трудом. Россияне вынуждены были прибегать к разным уловкам для выполнения своих задач, а иногда использовали и очень сомнительные методы. Однажды местные дворяне были приглашены на ужин, у них изъяли оружие и одежду и удерживали до тех пор, пока их не выкупили, оплатив полагавшиеся налоги. Один знакомый господин предположил, что горцы охотно избегали бы всякого общения с русскими, если бы они не зависели от них в некоторых поставках. Он также сказал, что очень трудно установить точное население Кавказа, поскольку не велось никаких списков, ни рождений, ни смертей. Более того, многие местные жители жили в горных крепостях, куда никогда не ступала нога европейца.

Обеспеченные хорошими лошадьми и обычной охраной, мы вскоре достигли одного из самых красивых мест, какие я когда-либо видел. Это долина, равная по длине Байдарской в Крыму, но намного превосходившая ее если не по красоте, то по крайней мере по величественности. Через нее протекала Арагви и впадала в Куру. Спуск в эту долину был долог и труден, дорога петляла в разных направлениях от вершины горы и почти до упомянутой реки, через восхитительные леса. Пройдя мимо маленького белого дома, где было расквартировано несколько солдат, мы пересекли Арагви по хорошему мосту, о возведении которого свидетельствовала примыкавшая к нему каменная пирамида. Потеряв группу во время поисков растений в лесу, я выбрал короткую обходную тропинку, чтобы присоединиться к ним. Осетин повел меня другим путем, вызвав у меня некоторое беспокойство, но вел себя очень пристойно. Затем я внезапно наткнулся на семью, разбившую лагерь в лесу. Муж, казалось, был так же встревожен, как и я, и, положив руку на свой кинжал, что, как я тогда не знал, было знаком дружбы, поклонился мне. Держась на почтительном расстоянии друг от друга, мы вели разговор с помощью рук. Он прекрасно понял, что я сбился с пути, и указал мне путь. Я галопом вернулся на дорогу и вскоре встретился с нашим отрядом.

Долина Пасанаури – это непрерывная череда лесистых холмов и высоких гор со скалистыми вершинами и страшными пропастями, с глубокими ущельями и темными долинами, с притоками быстрой Арагви. Все это создавало величественную картину, дикое, но красивое сочетание альпийских пейзажей. Поселения жителей этой восхитительной долины были расположены среди скалистых выступов и нависавших утесов, по-видимому, недоступных гор и на таких огромных высотах, что их почти не было видно. Многочисленные квадратные башни и крепости, которые использовались в качестве убежищ, добавляли некую живописную и романтическую привлекательность. Боярышник, медоносы, калина и барбарис, помимо большого разнообразия других диких растений, в изобилии росли в лесах и на берегах Арагви, а разнообразные певчие птицы приветствовали нас своими сладкими трелями, когда мы приближались к Пасанаури. Там находилась еще одна крепость, окруженная частоколом, со множеством небольших зданий и казарм, а также несколькими хижинами. Она была расположена как бы у подножия перевернутого конуса, стороны которого были образованы горами, до самых вершин покрытыми множеством красивых деревьев и кустарников.

Дорога между Пасанаури и Ананури считалась одной из самых восхитительных, какие только можно вообразить. Как и Терек на северной стороне Кавказа, Арагви на юге оказалась чрезвычайно грязной, а ее берега были покрыты высокими раскидистыми буковыми деревьями. Мы прибыли в Ананури, и хотя нам достались лучшие комнаты в заведении, они были очень плохими, а что еще хуже – сырыми. Заплатив высокую цену, мы закупили дров. Торговец продал нам масло, рыбу, икру, яйца – все плохого качества. Место было настолько бедным, что после того, как наш слуга приготовил немного сносного супа, мы были вынуждены есть его с крышек кастрюль. Капитана Ананури не было дома, поэтому мы купили сено и приготовили наши постели, расстелив на них свои бурки.

На следующий день, раздраженные нашим задержанием, мы послали за начальником карантина, который сообщил нам, что по закону путешественники должны оставаться здесь в течение четырех дней, даже если нет никаких подозрений на чуму, и сорока дней, когда есть. Поскольку даже четыре дня были для нас серьезной потерей времени, мы попытались договориться и предложили значительную взятку, чтобы нам позволили продолжить наше путешествие. Но это было отвергнуто, что меня очень удивило. Однако он согласился отпустить нас на следующий день, поскольку у него было дискреционное право сократить установленное время, когда есть уверенность, что участник находится в хорошем состоянии здоровья, что я, как врач, засвидетельствовал. Была проведена бесполезная церемония окуривания наших бурок, чтобы в какой-то степени соответствовать правилам карантина.

Ананури состоял из множества маленьких низких деревянных домов с соломенными крышами, образующих квадрат, бедных и неприглядных. Тем не менее там были отдельные комнаты для знати и для простолюдинов, складские помещения, комнаты для окуривания и т. д. Мы посетили дом для простых путешественников, в стенах которого были отверстия, но не было окон, чтобы тщательно проветривать помещение. Там жили армяне, грузины, венгры и евреи из Кизляра, которые танцевали под звуки барабана или играли в различные игры на деньги. Евреев с бритыми головами и в азиатской одежде мы сначала приняли за татар. Они продавали шкуры калмыцкой овчины, черные, в завитушках, по десять рублей за штуку, что было достаточно дорого, хотя они широко использовались в России, Грузии и Персии.

Ананури. Гравюра, начало XIX века

17 июня, позавтракав, в семь часов утра мы с радостью покинули карантин и вскоре прибыли в крепость Ананури, чьи укрепленные стены и башни с петлевыми отверстиями включали в себя и деревенскую церковь. Деньги округа хранились в церкви, и, как нас заверили, подвал под ней был превращен в пороховой склад. Церковь была построена из тесаного камня в форме креста, с единственным куполом. Город или, скорее, деревушка Ананури находилась с одной стороны крепости. Оставив Арагви слева, мы повернули направо и, проехав две или три версты, подошли к новой заставе, которая, видимо, давно построена и имела большие удобства для путешественников. Она была расположена на возвышенности, на берегу речушки, состояла из трех квадратных участков, обнесенных каменными стенами, и включала в себя многочисленные здания. Один из этих отсеков был предназначен для знати, второй – для простых людей, а третий – для всевозможных товаров. Отсюда мы поднялись на крутой холм, откуда открывался прекрасный альпийский пейзаж, с несколькими небольшими разбросанными деревушками, вперемешку с разрушенными крепостями и башнями на переднем плане.

По длинному и пологому склону мы добрались до Душета. Здесь находился обычный укрепленный замок с грузинской надписью на мраморной плите над главными воротами. Автор «Писем с Кавказа» писал о нем как о замке, который служил резиденцией царя Грузии Ираклия. Вокруг площади проходила галерея, но теперь все пришло в упадок и использовалось как казарма для батальона солдат и двадцати пяти казаков.

Душет называли городом, но вряд ли он заслуживал такого названия. Это напомнило нам улицы и переулки Бахчисарая, заполненные низенькими лавками, в которых были выставлены различные товары и где работали всевозможные торговцы, даже ткачи грубого полотна, сидя на земле. Церковь и некоторые окрестные деревни с башнями, похожими на укрепления, заслуживали внимания. Вокруг Душета было много полей и обработанной земли. Здесь мы увидели, как работали грузины с десятью парами волов и буйволов. Каждый плуг вели по пять человек очень необычного вида. Сменив лошадей, время от времени поднимаясь и спускаясь, мы снова достигли берегов Арагви и вошли в прекрасную долину.

Местность была хорошо обработана. Вскоре мы въехали в долину слева от дороги, которую некоторые называли долиной Арагви. Она имела от двадцати до тридцати миль в длину и от шести до восьми в ширину, с пологими склонами, густо поросшими лесом, и высокими горами на заднем плане. Увидев Тифлис, я был удивлен, что долина Арагви не была выбрана в качестве места расположения столицы Грузии. На юге этой долины находилась казачья станица, красиво расположенная на возвышенности среди высоких деревьев. Мы сменили там лошадей и вскоре увидели развалины замка на отдельной горе, на берегу Арагви. Две прекрасные старые церкви на западе и разрушенный замок на отвесно выступавшей скале, на востоке Арагви, с великолепным пейзажем создавали величественный вид.

Мы въехали в маленькую деревню Мцхета, ныне населенную грузинами и армянами, часть которой мы проехали верхом. Если бы не дымоходы в плоских земляных крышах домов, мы едва ли увидели их с дороги. Некоторые из них наполовину входили в землю, а другие – вообще находились под землей. Они были построены на склонах гор, подобно хижинам крымских татар, но их не оживляла пышная листва, придававшая последним жизнерадостный вид. Деревня вызвала у нас ощущение бедности и убожества и никоим образом не гармонировала с богатым пейзажем долины, где они были расположены, или гор, окружавших ее. Мцхета считалась одним из древнейших городов, и, согласно преданию, в нем жили одни из самых ранних потомков Ноя. Когда-то это была столица Грузии, имела двадцать миль в окружности и, как говорят, содержала восемьдесят тысяч человек, способных носить оружие. Вероятно, это преувеличение, хотя следует признать, что многочисленные развалины на берегах Куры и ее окрестностях свидетельствовали о том, что когда-то город был значительных размеров.

Мцхета. Долина Куры.

Художник П.П. Верещагин, вторая половина XIX века

Мцхета теперь располагалась при слиянии Куры и Арагви, чьи объединенные воды протекали через Тифлис и, пройдя извилистым курсом между провинциями Моган и Ширван, впадали в Каспийское море, недалеко от Бакинского залива. Объекты, которые привлекли здесь наше внимание, это развалины дворца древних царей, или князей Грузии, точнее Кахетии, древние церкви и замок на восточной стороне Куры. Прекрасная соборная церковь, возвышавшаяся среди руин замка, считалась одним из лучших примеров стиля архитектуры, который в целом преобладал по всей Грузии начиная с введения христианства и до настоящего времени. Подобно греческим храмам, она была построена в форме креста и напоминала церковь Ананури, о чем я расскажу ниже, хотя и гораздо большего масштаба. Собор полностью построен из камня, обтесанного и отполированного. Ни железо, ни дерево не использовались в его массивных крепких стенах, арках или куполе. Вокруг него были сооружены аркады. Церковь все еще использовалась для совершения богослужения по греческому ритуалу, но на грузинском языке. Все немногие украшения были выполнены в греческом стиле.

Затем наше внимание привлекла часовня Святой Нины, которая, по некоторым сведениям, ввела христианство в Грузию в начале IV века, во времена правления царя Мириана[200]. Некоторые утверждают, что Нина, ставшая покровительницей Грузии, была привезена пленницей в эту страну во времена Константина Великого и что Мириан, убедившийся в чудесных исцелениях, которые она совершала силой своей веры, принял христианство и, подобно Владимиру в России, обязал своих подданных принять эту веру. Другие рассказывали, что святая Нина отправилась по собственному желанию из Рима в Иерусалим, а оттуда в Иберию, с целью распространения истинной веры и что она несла крест из виноградной лозы, перевязанный ее волосами[201]. Держа его в руке, она проповедовала учение христианства. Этот крест был бережно сохранен грузинскими монархами, поместившими его в кафедральный собор Мцхеты. Когда в 1720 году в страну вторглись турки и персы, он был перенесен в горы и некоторое время хранился в церкви Ананури, откуда был отправлен царевичу Бакару в Москву. Царь Ираклий часто, но безуспешно пытался отобрать почитаемую реликвию, но в конце концов князь Георгий Александрович возложил крест к ногам императора Александра I, который милостиво вернул его Грузии.

В соборе Мцхеты короновались древние цари, и их останки хранились здесь после смерти. Среди многих были наиболее заметны гробницы двух последних грузинских царей – Ираклия и его сына Георгия, возвышавшиеся примерно на полтора фута от земли недалеко от центра нефа и по обе стороны ступеней амвона. На них были уложены поперечные плиты с надписями, указывавшими имена, титулы, время рождения и смерти царственных особ и что гробницы были воздвигнуты маркизом де Паулуччи[202], тогдашним генерал-губернатором Грузии, в соответствии с приказом Его Императорского Величества. Если мои записи верны, в надписи на могиле царя Георгия было указано, что он уступил свое государство России в 1801 году[203], что, видимо, было призвано напоминать грузинам об их законном подчинении России.

Другая церковь, которую мы проезжали на западе, недалеко от Мцхеты, была более современной постройки, чем собор, в остальном она в точности повторяла его как снаружи, так и внутри. Сейчас она не ремонтировалась и не использовалась.

На возвышенности к северу находились руины крепости, построенной принцессой Амилахвари более двух тысяч лет назад, и часть стен сохранилась целой на значительной высоте. Оттуда открывался великолепный вид на длинную и плодородную долину Арагви, она простиралась на тридцать верст, перемежаясь башнями и деревушками. Едва ли найдется какой-нибудь старый замок, в котором не было бы истории об убийстве и не обитал бы призрак. Легенда гласила, что в этой крепости долгое время жила принцесса сильных страстей, заманивавшая юных путешественников в свой замок, а затем она сбрасывала их с вершины одной из башен в реку, надеясь таким образом скрыть свои преступления и позор.

Мы наконец приехали в Тифлис и едва могли поверить, что пересекли Кавказ, после тех страшных историй об огромных трудностях, с какими нам предстояло столкнуться. Мадам Фрейганч создала довольно романтическое и потрясающее описание дороги, полное неудобств и опасностей. Ей не уступал, если не превзошел, Р. Портер. В произведениях этих авторов слова «опасность», «бездна», «обрыв», «грабители», «бандиты», «огромный», «ужасный» и т. п. приводили нас в ужас, но наше путешествие было удивительно приятным. За исключением нескольких мест, дорога была очень хорошей, и нам почти никогда не приходилось слезать с лошадей. В большинстве мест мы могли идти либо рысью, либо галопом. Неприятности, конечно, были, и этого пока не избежать путешественникам, пока в России государственные деньги не будут лучше расходоваться теми, кому доверен уход за дорогами и жильем для проезжающих.

Однако путешественники не должны обманываться. Многие из них рассказывали об осетинах, проживавших недалеко от Владикавказа. Они похищали проезжавших людей и удерживали их в плену, пока не получали за них выкуп от русских. Эта ужасная практика вымогательства существовала у этого народа более сорока лет, и они занимались этим постоянно. Не проходило и трех месяцев, чтобы какой-нибудь путешественник не был захвачен ими в плен. «Самые опасные места – это проходы через узкие пропасти, ведущие в горы, которые настолько труднодоступны, что для того, чтобы преследовать и настигать этих разбойников, потребовались бы большие отряды легких войск, специально обученных для этой службы». Но горцы, с детства привыкшие к подъему и спуску по трудным ущельям, карабканью среди скал и досконально знавшие все горные перевалы и крепости, могли ловко ускользать от своих преследователей.

Самые серьезные опасности при прохождении через Кавказские ворота возникали из-за причин, от которых нет никакой защиты. Я имею в виду лавины и сход огромных массивов камней, часто случавшиеся после оттепели или в высокогорных районах во время летней жары. Такие лавины внезапно сходили и в одно мгновение падали в долину, опрокидывая все на своем пути, заполняли овраги и преграждали горные ручьи и реки, часто заставляя их менять свое русло. Если бы мы миновали Дарьяльское ущелье две или три недели спустя, то все могли бы быть завалены камнями соседней горы, чьи выступавшие скалы упали с ужасным грохотом, разбились на тысячи камней и перекрыли Терек.

Ныне Тифлис стал столицей российской провинции Грузия, а ранее был столицей одноименного царства и резиденцией царей Карталинии. Он расположен в узкой долине, между правым берегом реки Куры и высокой горой. Говорили, что его истинное название – Тбилисси, то есть «теплый источник», которое он получил из-за своих теплых источников. В 1812 году город был лишь тенью Тифлиса, описанного Шарденом в 1673-м. Едва ли треть его была восстановлена после разрушения Ага Мухамедом[210] в 1795 году. Его жители – грузины, армяне, мегрелы, персы, татары, лезгины и т. д. По словам Клапрота, в 1812-м население, независимо от русских служащих и гарнизона, составляло 18 000 человек, половина из них – армяне. По свидетельствам других, вместе с российскими служащими и гарнизоном общее население Тифлиса может быть оценено примерно в 20 000 душ. В 1822 году было прямо заявлено, что оно равно 30 000 человек, не считая военных, и хотя это заявление было получено от авторитетного человека, я расцениваю его как преувеличение. Генерал Ермолов планировал возвратить Тифлису цветущее состояние, придать ему европейский облик и поощрять торговлю.

Клапрот получил следующий отчет от полиции Тифлиса: в 1812 году в этом городе были 1 грузинский патриарх (католикос), 1 грузинский митрополит, 55 грузинских священников, 1 греческий архиерей, 3 греческих архимандрита, 1 армянский архиепископ, 73 армянских священника, 8 армянских архиереев, 4 католических священника, 1 татарский эфенди, 160 грузинских князей, 216 дворян, 1983 горожанина, 251 крестьянин, 426 крепостных, слуг дворян, и 3684 дома. Несомненно, три четверти последних были не более чем бедными хижинами.

Тифлис был окружен стеной треугольной формы и имел шесть ворот. Он разделен на три части: 1-я – собственно Тифлис, или древний город, где находились теплые бани, очень маленькие, к востоку от Куры; 2-я – Нарикала, или крепость, расположенная к западу от реки; и 3-я – пригород Исани, или Авлабари, отделенный от других районов Курой, но соединенный с ними единственным мостом через эту реку. Нет так давно в Тифлисе было около двадцати церквей греческого вероисповедания, пятнадцать армянских и одна римско-католической веры, которой управляли итальянские капуцины. У персов тоже была мечеть. Был еще очень древний собор, оригинальной архитектуры и значительных размеров. Он назывался храм Сиони и был отремонтирован по приказу князя Цицианова[211], который несколько лет командовал русской армией в Грузии. Некоторые другие церкви напоминали соборы в Ананури и Мцхете.

Мы въехали в Тифлис в самое худшее время года, и я испытал очень неприятные ощущения и немалое разочарование. Мрачный городок на берегу мутной реки, окруженный черными бесплодными горами и выжженными кукурузными полями, оживленный лишь несколькими экзотическими зелеными деревьями, вряд ли мог произвести хорошее впечатление и желание здесь долго пожить. Климат, хотя и неплохой, был вреден для здоровья, а жара стояла настолько невыносимая, что жители уходили в горы на двадцать или тридцать верст. Во время нашего пребывания в Тифлисе температура не превышала 91° по Фаренгейту[212], но было неописуемо душно.

Улицы или, скорее, я бы сказал, переулки Тифлиса по большей части были очень узкими, за исключением тех, которые были перестроены в европейском стиле, но ни одной прямой. Дома и окружавшие их стены были построены из широких плоских кирпичей, часто смешанных с обычными камнями или слоями, и скреплены глиной с небольшим количеством извести. За исключением самых лучших домов, в них не было застекленных окон. Обычная или промасленная бумага здесь использовалась в качестве стекла, которое стоило очень дорого, потому что в Грузии его не производили. Болˆ ьшая часть города была чрезвычайно грязной, рынки неопрятные, многие бани вонючие, и на самом деле, несмотря на все российские улучшения, Тифлис оказался одним из самых убогих и неприятных городов, какие я когда-либо видел. Но это было чрезвычайно оживленное место.

Когда мы проходили по улицам Тифлиса, нас удивили набитые шкуры буйволов, свиней и коз, стоявшие на пнях, и из них пили прекрасное вино Кахетии. Здесь местные жители хранили вино в огромных глиняных кувшинах под землей, но для его транспортировки использовали эти шкуры. Меховую сторону покрывали нафтой, а затем выворачивали наизнанку. Это придавало вину неприятный аромат и привкус, к которому грузины привыкли, но был крайне неприятен для иностранцев. Эти подготовленные кожаные мешки назывались «бурдюки». Бочки вообще не использовались, а бутылок не хватало, последние стоили в шесть – восемь раз дороже вина. Генерал Хофен сказал нам, что он часто думал о создании бутылочной мануфактуры вблизи Тифлиса, но что они не смогли найти хорошего песка для этой цели. Вино здесь продавалось тунгами[213], объемом около семи бутылок хорошего размера. Тунга обычного вина в Кахетии продавалась по шестьдесят или восемьдесят копеек, а лучшие сорта – по 100–120, т. е. около семи бутылок стоили где-то 6 долларов. Во время нашего визита золото и серебро, особенно дукаты, были главным средством обращения. Местные монеты имели персидские названия. Русские медные деньги, а также серебро и бумага, также были в изобилии в Тифлисе.

Базары, хотя в последнее время и значительно улучшились, все же не имели особого вида. Лавки были расположены вдоль крытой аллеи, которая представляла собой полноценную пешеходную зону. Некоторые из них очень темные и мрачные, но все оживляли суета и шум множества людей. Магазины одного и того же типа в основном находились рядом: бакалейщики, шапочники, жестянщики, оружейники, ювелиры и т. д. Во фруктовых магазинах мы обнаружили изобилие абрикосов, вишен и шелковицы низкого качества, а также различные виды салата. Сезон был еще слишком ранним для прекрасных плодов этого климата, и во время нашего пребывания в Тифлисе мы никогда не видели ничего подобного на столах знати. Здесь можно найти всевозможные товары и провизию как из Персии, так и из России. В лавках продавались ковры, шелка, шали и другие изделия, достаточно недешево по сравнению с ценами в России. Огромное количество русских и немецких гравюр, носовых платков, помимо хлопчатобумажной ткани, и т. д. русского производства были повсюду выставлены на продажу.

Мы ожидали, что караван-сараи окажутся гораздо более внушительными зданиями и лучше снабжены товарами из восточных стран, чем это было на самом деле. В Тифлисе их было два, один – для турок, а другой – для персов. Эти квадратные здания мало чем отличались от некоторых тюрем. Они были разделены на множество маленьких квартир без мебели, в которых приезжие складывали свои товары и днем сидели, скрестив ноги, на полу, курили трубки или собирались небольшими группами. Ночью они застилали свои постели на ватных покрывалах и так проводили время, пока не закончат свои дела и не отправятся в новое путешествие.

Недавно рядом с дворцом Ермолова были возведены два больших ряда новых магазинов. Немногие из них были заняты и не все закончены в 1822 году. Мы весьма удивились, обнаружив англичанина, только что открывшего бизнес в одном из них. Куда мы можем пойти, не встретившись с нашими соотечественниками? Эта часть города приобретала европейский облик, но по-прежнему там находились сотни азиатских лачуг, похожих на террасы, на склонах холмов, которые, будучи чрезвычайно низкими, с плоскими крышами, во многих местах едва заметны, пока не подойдешь к ним поближе. В центре Тифлиса располагалась площадь с домом губернатора, полицейским управлением, построенным в 1820 году, администрацией и другими правительственными зданиями.

Самая лучшая часть города находилась рядом с домом генерала Ермолова, который, хотя и уступал многим частным домам в Петербурге и Москве как по размерам, так и по стилю, все же считался в Тифлисе особенным. К нему примыкал арсенал, а напротив – корпус гвардии. С одной стороны располагался общественный сад значительных размеров и довольно хорошо распланированный. Там были грот, чайные комнаты, тенистые дорожки и аллеи, в основном образованные виноградными лозами, а также пруд с фонтанами, и отсюда открывался великолепный вид. За садом поднимались холмы, усеянные многочисленными церквями.

Рядом с садом находилось хранилище карт под присмотром полковника Коцебу, сына известного драматурга, автора «Путешествия в Персию», который сопровождал нас, чтобы увидеть сына. Там было всего несколько карт, и ни одной из Российской империи. Сейчас они готовили огромную карту Грузии на сорок или сорок восемь листов, часть из которых мы увидели. Это будет работа на несколько лет.

Напротив дома генерала Ермолова, но гораздо ближе к реке, находилась площадь, где мы и поселились. Здесь генерал Мадатов[214], армянский князь на русской службе, и ряд офицеров построили дома. Согласно Коцебу, эта площадь раньше была кладбищем, и, по-видимому, не было соблюдено никаких особых церемоний при сносе могил умерших, столь дорогих даже самым диким народам. Но деспотичная власть мало обращает внимания на такие древние предрассудки. Вот слова Коцебу: «В центре города существовало древнее кладбище, очень почитаемое, но оно занимало слишком большое пространство и было окружено самыми грязными и отвратительными улицами. Генерал Ермолов приказал снести ограждающие стены и выровнять землю, предварительно передав могильные камни семьям, которым они принадлежали. Окружающие дома были украшены прекрасными фасадами».

Тифлис в большом долгу перед генералом Ермоловым. Он хотел сделать его главным торговым центром между южными и восточными странами мира и Россией, для чего были построены уже замеченные магазины и заново организованы базары. Солдаты, зная о желании генерала Ермолова, проходя по улицам и переулкам, каждый вытаскивал из стен по кирпичу или по два из старых домов, чтобы ускорить их разрушение. Это показывало, во-первых, что жилища грузин были построены не очень прочно, а во-вторых, было горячее желание заменить старые дома современными зданиями.

На Куре, примерно в двух милях ниже Тифлиса, находились больница и ботанический сад, но, поскольку мы их не посещали, я не могу дать никакого отчета об их состоянии.

Замок был построен турками в 1576 году, когда они после многих побед стали хозяевами Тифлиса и прилегавшей местности, завоеванной под командованием знаменитого Мустафы-паши[215], командующего войсками Сулеймана. Он был расположен на высоком и отдельном холме, а его мощные стены и башни, должно быть, придавали ему большую силу. В тот момент он находился в руинах, подъем туда оказался очень трудным. Из замка открывался отличный вид на Тифлис и его окрестности с высоты птичьего полета. Дома с плоскими крышами в некоторых местах располагались вдоль склона горы, в точности напоминали ступени огромной лестницы, которая могла бы послужить для великанов из басни. На крышах люди работали, слонялись без дела или развлекались.

Чтобы посетить пригород Авлабари, мы пересекли Куру по деревянному мосту, рядом с ней находилась единственная мечеть в городе. В ближайшее время планировалось заменить этот мост на каменный. Когда мы его прошли, наше внимание привлекло грубое изображение Святой вечери, вырезанное в цельной скале и расположенное в нише с колоннами. Большое почтение выражалось этой гравюре, происхождение которой я не смог узнать. Поднявшись на холм, мы достигли старой крепости, стоявшей на отвесной скале. Ее ремонтировали, чтобы сделать главной тюрьмой Грузии. Нам сказали, что замысел генерала Ермолова состоял в том, чтобы сделать Тифлис полностью европейским городом и позволить только этому пригороду сохранить свой азиатский характер.

После этого мы посетили бани. Войдя в зал, мы заметили слева большую комнату, где грузины играли в бильярд. Нас провели в похожую комнату справа, с нишей с одной стороны и задернутой занавеской перед ней, между двумя колоннами. В нише стояли несколько стульев и низкий столик или, скорее, скамья, покрытая льняной простыней, там местные жители раздевались и складывали свою одежду. Служители отнеслись к нам со всем уважением, сняли с нас одежду и, закрепив на каждом полотняный пояс, повели в бани, большие и сводчатые. В центре арок были расположены отверстия для воздуха. Ванны имели продолговатую форму и глубину от 5 до 5¹/₂ фута, были вырублены в скале и заполнялись по трубам, по которым непрерывно били теплые сернистые фонтаны. Каждая ванна была снабжена двумя большими досками, приподнятыми примерно на четыре дюйма от пола, чтобы в ней могли одновременно разместиться два человека. Мне предложили спуститься в ванну по лестнице, уложили на одну из упомянутых досок, в то время как голова покоилась на маленькой деревянной подушке. Служитель, наполнив ведро водой из ванны и надев на правую руку перчатку без пальцев, сделанную из козьей шерсти, вымыл и отскреб все тело. Этот процесс длился около четверти часа. Затем на меня вылили несколько ушатов теплой воды. После этого банщик взял пакет, наполненный мыльной пеной, и вылил ее на разные части моего тела, продолжая нежно растирать одной рукой, эта процедура длилась не менее двадцати минут. Когда омовения теплой водой были снова повторены, он сделал мне знак, чтобы я вошел в ванну и оставался там столько, сколько захочу. Как и в Персии, Турции, Египте и Индии, банщики использовали надавливание, сдавливание и разминание тела, хорошо известные под названием «массаж». Другая часть процедуры состояла в том, чтобы размять все суставы, даже встать на тело и походить по нему. Я подчинился. У одного из нашей компании хрустнули суставы, и против ходьбы по телу он отказался.

Такой роскошной баней я никогда прежде не наслаждался и теперь понимаю, почему местные жители оставались в ней часами, нет, целыми днями. Особенно дамы каждую неделю посвящали целый день баням, а нередко и ночь. С роскошной непринужденностью возлежа на кушетках, они красили волосы и ногти, а у старых дам волосы были черными, как эбеновое дерево, от постоянного окрашивания. Здесь они также красили свои лица в красный и белый цвета, соединяли брови, что было абсолютно необходимо для грузинской красоты. После прохождения всевозможных процедур в этих пещерах час отдыха и тарелка фруктов были желанны даже для европейцев. Хотя обстановка этих бань была не очень привлекательной, я проникся к ним симпатией, опасаясь, что на меня посмотрят как на грузина.

Помимо больших бань, в том же районе есть еще шесть: четыре – для мужчин и две – для женщин. Одна из женских бань была очень грязная. Бесчисленные обнаженные женщины стирали там одежду, в то время как другие отдыхали в пустых ваннах и позволяли воде из труб стекать по их телам. Но для более подробного описания таких сцен я рекомендую читателю ознакомиться с рассказом Р.К. Портера о «грузинских венерах» в банях Тифлиса.

На тифлисских кровлях. Танец. Художник Г.Г. Гагарин,

Из всех теплых источников в банях я обнаружил, что температура колеблется от 100 до 112° по Фаренгейту[216], только один источник достиг 112° в больших банях. Другие авторы писали об источниках как с более низкой, так и со значительно более высокой температурой, чем я указал. Вероятно, что температура могла изменяться в разное время из-за изменений внутри гор, о которых мы ничего не знаем. Отличительные черты всех бань в Тифлисе – это их сильная пропитка сероводородом и температура от 100 до 112° по Фаренгейту. Большие бани были расположены в простом здании и содержались в хорошем состоянии. Они приносили годовой доход в размере 5000 серебряных рублей, что почти равно 20 000 бумажных рублей в наши дни – немалая сумма в Грузии.

Помимо бань, главное удовольствие, которое грузины позволяли своим женам, – это по воскресеньям и праздникам подышать воздухом на крышах своих домов, где иногда они танцевали под звуки тамбурина.

Но Коцебу рассказал, что им также разрешено быть зрителями очень необычного развлечения в Тифлисе. На некоторых торжественных праздниках все население покидало город и разделялось на две группы воинов, которые устраивали своего рода имитацию боя. Обе стороны демонстрировали невероятное упорство, пока одна из сторон не была вынуждена отступить. Они бросали камни, били друг друга палками или деревянными саблями. Даже маленькие дети использовались противоборствующими сторонами для метания камней. Многие люди получали ушибы и увечья, а некоторые даже расставались с жизнью. Считалось делом чести не жаловаться на несчастные случаи, и даже матери со смирением спартанок наблюдали травмы своих сыновей. Такого рода сражение называлось Тамаша, и даже князья принимали в нем участие, но его запретил генерал Ермолов.

Российских солдат часто обвиняли в развращении грузинских женщин, особенно нижних чинов. Похоже, они иногда превращали их в предмет своего веселья. «Когда женщина, – рассказывал Коцебу, – встречает на улице одного или нескольких русских, а проход слишком узок, чтобы она могла изменить направление, то отворачивается лицом к стене, пока мужчины не пройдут. Молодые офицеры иногда забавляются, высмеивая этот обычай, продиктованный стыдом».

В Тифлисе комендант однажды приказал привести к нам альбиноса. Это был мальчик лет тринадцати, сын мегрела, полковника российской службы. У него были желтовато-белые волосы, черты лица приятными, а цвет лица светлым. Я заметил белую линию вокруг зрачков его глаз, которые были очень маленькими и в целом нечувствительными к разной степени освещенности. Вся радужная оболочка была пурпурного цвета, и это оказалось особенно примечательным, когда мальчик закрыл глаза, повернулся лицом к стене и внезапно повернулся к свету. Он обладал крепким здоровьем и сильным умом.

В Грузии, ныне подвластной России, насчитывалось не менее 3000 церквей, большинство из которых чрезвычайно бедны, и многие находились в руинах. В основном они были построены в одном и том же архитектурном стиле, что можно увидеть на заставке к этой главе. Терпимость, как и в России, распространялась на все национальности и все религиозные верования, у которых были даже свои собственные судьи среди русских для урегулирования споров, но всегда под контролем генерал-губернатора.

Хотя климат Грузии был прекрасен, страна богата, отправляя повсюду свои продукты, реки изобиловали рыбой, а многочисленные стада крупного рогатого скота питались обильной травой, все же она не казалась процветающей, если судить по населению и небольшому количеству маленьких городков, разбросанных по всей ее территории. В Тифлисе давно уже не проживало 20 000 жителей, да и в других городах за последние сто лет не насчитывалась когда-либо хотя бы четвертая или пятая часть этого количества. Нынешние главные города, помимо Тифлиса, – это Гори, Ананури, Телави, Сигнах и др. Гори – всего лишь маленький городок; Ананури – жалкая деревушка, состоявшая из нескольких бедных хижин; Телави – очень небольшой город; а Сигнах содержал 100 домов и всего 300–400 жителей. По одним данным, в российской Грузии проживало 308 000 человек, а по другим, более точным – 371 200. Они переняли образ жизни, одежду и обычаи персов, которые долгое время держали их в подчинении. Однако четвертую часть нынешнего населения составляли армяне.

Доходы страны исчислялись в 300 000 рублей, направлявшихся исключительно на поддержку администрации, а также на благоустройство и обновление городов и сел страны. Грузия находилась под непосредственным управлением военного генерал-губернатора. Форма управления была аналогичной российской. Грузинская администрация, расположенная в Тифлисе, была разделена на четыре отдела: 1-й – исполнительный департамент, 2-й – экономический, 3-й – по уголовным делам и 4-й – по гражданским делам. Грузинские князья и дворяне допускались к управлению так же, как и русские. Некоторые скажут, что грузины всегда руководствовались своими собственными законами и следовали кодексу Вахтанга[226]. Но в то же время генерал-губернатор имел право сочетать грузинские законы с российским уголовным кодексом и часто смягчал приговоры.

На поддержку администрации в Грузии было выделено 71 000 рублей, которые, я полагаю, были увеличены до 100 000 с тех пор, как генерал Ермолов стал губернатором. В Тифлисе существовало медицинское управление, а в районных городах находились врачи. В городах также были коменданты, полицмейстеры, банкиры, судьи и другие необходимые служащие.

Положение Грузии, как отдельной державы, по-видимому, было незавидным. Она была открыта для нападений четырех могущественных врагов: горных племен Кавказа, турок, персов и русских, и часто оказывалась между двумя или тремя болезненными альтернативами, одну из которых была вынуждена выбирать. Поэтому не нужно удивляться, что сейчас в Грузии мало городов и что те немногие едва ли заслуживают этого названия. Улучшение дорог через ущелья Кавказа и, как следствие, увеличение возможностей для нападения несомненно дало России большие преимущества. Благодаря общему повороту событий и хитрой политике, в конце концов она полностью овладела Грузией. В отношении общих последствий российского правления со многими высказываниями Р.К. Портера я полностью согласен, но, когда он говорил об «отправлении равного правосудия», то, по-видимому, он либо имел неправильные представления о реальном положении дел, либо хотел сделать комплимент власти, которую боялся оскорбить. Трудно было говорить правду, а тем более передавать ее прессе, проживая в России. Если бы он сделал это в наши просвещенные дни, если бы не вмешательство правительства, его, несомненно, отправили бы подышать «вольным воздухом Сибири» или на рудники встретить смерть. Я смело заявляю, что «равное правосудие» – это понятие, почти неизвестное в гражданских, морских или военных делах России или ее провинций. Как в Крыму, так и в Грузии лица, облеченные властью, были частично местными, а частично русскими, такое положение вызывало большие трудности. Грузины и крымские татары жаловались и продолжают жаловаться на то, что их страна так часто меняла хозяев и что почти невозможно было решить, кому принадлежат поместья и другая собственность. Я уверен, что суды в Тифлисе были заполнены таким количеством документов, касавшихся судебных разбирательств, что потребовалось бы несколько лет, чтобы просто прочитать их. Это большое несчастье для грузин, но российские власти обратят это в свою пользу, поскольку та же система взяточничества и коррупции, какую я ранее описывал в довольно ярких красках, распространилась по Кавказским горам, в Тифлисе и вообще в Грузии.

Лезгин.

Гравюра, начало XIX века

Я также не согласен с Портером, что грузины сейчас «эффективно защищены от набегов лезгин», поскольку это не так. Напротив, эти свирепые люди, устремившиеся с перевалов Кавказа, продолжали совершать частые набеги на Кахетию и часто уносили значительную добычу, особенно крупный рогатый скот. Они отступали прежде, чем русские узнавали о месте их появления. Свидетели рассказывали нам об этом, когда мы пересекали подножие Кавказа, и показывали глубокие овраги и горные ущелья, по которым эти разбойники совершали свои набеги, а потом уходили с добычей.

Полковник Джонсон говорил о племенах Кавказа, что «до сих пор не было принято никаких эффективных мер для ассимилирования этих людей и превращения их в полезных подданных государства, которому они принадлежат. Недавно была введена практика брать на воспитание молодых сыновей высокопоставленных людей, это несомненно будет в значительной степени способствовать достижению желанной цели. Можно с уверенностью предположить, что одной из главных причин, повлиявших на то, что эти люди не желали подчиняться законам своих правителей, была плохая политика России, сославшая в самые отдаленные заставы тех своих офицеров, которые были наиболее недостойны. Однако теперь эта политика изменилась к лучшему, и офицеры, отобранные с учетом их заслуг, были назначены на разные участки в Грузии. Другим серьезным препятствием для свободного общения кавказских племен с Россией были постоянные карантинные правила. Существовало мнение, что среди горных племен постоянно свирепствовала чума, поэтому им не разрешалось общаться с внутренними народами, по крайней мере с помощью русских, у которых по сей день мало достойных доверия людей, способных говорить на любом из языков горных племен. Эти бедные люди сильно страдали от задержаний и поборов на карантинных станциях. Если бы этого не было, они смогли бы без трудностей продавать скот, мед, масло, шкуры, меха, галоши, войлок и другие товары на российских рынках, а также имели бы возможность ввозить в собственные горные жилища любые изделия российского производства.

Следующие двадцать лет хорошего правления и общей организации гражданских и военных властей могут иметь большое значение для грузин, которые, как говорят русские, теперь связаны с ними собственными интересами. Даже под властью России Грузия может добиться прогресса в развитии и занять свое место в ранге наций, если над ней будет поставлен умный, честный, умеренный и энергичный человек военным губернатором. Эта должность во многих отношениях имела статус независимого суверенитета.

22 июня, после раннего ужина у гражданского губернатора генерала Ховена[227], в сопровождении господина Грибоедова мы попрощались с Тифлисом, намереваясь совершить короткую экскурсию по Кахетии. Насладившись живописным видом на Тифлисский замок, который представлен на заставке в начале этой главы, мы пересекли Куру по деревянному мосту и поднялись в пригород Авлабари по дороге, вырубленной в горе. Пройдя мимо каменных ворот, мы повернули на запад и проехали несколько верст, наслаждаясь хорошими видами на холмы вокруг Тифлиса, волнообразно возвышавшиеся друг над другом. Нашим пунктом назначения было Мухровани. Не имея проводника, мы заблудились и добрались до этой станции только поздно вечером. Вокруг было много кукурузных полей и пастбищ, но вся кукуруза была скошена и боˆльшая ее часть увезена. Мы проезжали мимо многочисленных повозок грузин, направлявшихся в столицу с фермерскими продуктами. Наша дорога пролегала по холмистой местности, которая становилась все интереснее по мере того, как мы удалялись от Тифлиса, и на которую природа щедрее отдала свои дары. В нескольких верстах от Мухровани мы спустились в обширную и прекрасную долину, а оттуда, после долгого и крутого подъема, добрались до военной заставы в тридцати верстах от Тифлиса и встретили сердечный прием у полковника Петра Николаевича Ермолова[228], двоюродного брата генерала Ермолова.

Вид немецкой колонии Катериненфельд в Сомхетии.

Гравюра, начало XIX века

Мухровани было красиво расположено на высоком холме, с которого открывался прекрасный вид на долину на западе и лесистые горы на востоке. Перед нами предстал живописный пейзаж, усеянный многочисленными руинами. Это очаровательное место являлось штаб-квартирой полка, хотя обычно там дислоцировался батальон. Помимо домов полковника, подполковника и других офицеров, здесь располагались казармы, госпиталь и несколько землянок, или домов наполовину под землей, а на небольшом расстоянии находилась старая церковь, высеченная в цельной скале и превращенная в пороховой склад.

В долине на западе протекала река Иори, на ее берегах находилась деревня вюртембержцев под названием «Сартичала», которая была в процветающем состоянии. Таким образом, куда бы мы ни поехали в России, везде были колонии немцев, от Архангельска до Тифлиса, от Польши до Камчатки, которые, в дополнение к своим привычкам к труду и знаниям, также добавляли навыки сельского хозяйства. Следовательно, они становились полезными для страны, снабжая рынок предметами первой необходимости и роскошью, давая практические уроки местным жителям, а также показывая им пример нравственного поведения. Однако, по-видимому, в Крыму это было не так. По словам миссис Холдернесс, их поведение и состояние были далеки от респектабельных.

Хотя Мухровани находилось всего в тридцати верстах от Тифлиса, разница температур оказалась очень существенной. Когда жизнь становилась почти невыносимый в знойном Тифлисе, в Мухровани было тепло и приятно. Офицеры говорили, что это было настоящим наказанием уезжать отсюда на несколько дней в грузинскую столицу. Все офицеры батальона обедали у полковника Ермолова, и важной темой для разговоров оказались горные племена Кавказа, именно это привлекло наибольшее внимание.

В пять часов вечера 23 июня в сопровождении полковника Ермолова, подполковника (графа) Симонича[229] и нескольких офицеров верхом наш отряд покинул Мухровани и спустился с крутого холма к Иори, которая текла так быстро, что некоторые собаки, пытаясь переплыть ее, были отнесены на значительное расстояние, несмотря на все их усилия. Вода не доходила лошадям до подпруг, но дно было усеяно крупными камнями, так что мы каждую минуту ожидали, что наш экипаж перевернется.

Мы миновали развалины старого замка и в двух или трех верстах от него добрались до древнего монастыря. Этот монастырь имел значительную протяженность и респектабельный вид, но стены были разрушены. Теперь он использовался в качестве стоянки или места для отдыха путешественников и, если судить по его внешнему виду, также их животных. Главная церковь была построена в том же архитектурном стиле, что и в Мцхете и Ананури.

Следуя нашим курсом на восток по извилистой дороге, по пологим возвышенностям, через долины и овраги, через многочисленные ручьи и речушки, среди прекрасных плантаций, поросших лесом холмов и гор мы добрались до военной заставы Гомбори, расположенной всего в двух верстах от одноименного казачьего пикета. Во время этой поездки в двадцать четыре версты мы видели очень мало деревень, но повсюду были разбросаны развалины крепостей и церквей. Когда мы добрались до заставы, раздался пушечный выстрел, эхо которого среди гор было столь громким и продолжительным, какого я никогда не слышал. После этого была выпущена ракета, поднявшаяся на большую высоту. Эта процедура выполнялась каждый вечер вместо того, чтобы бить в барабан, как сигнал для солдат к отдыху. Нас вежливо приняли, мы поужинали с подполковником Фирсовым, а затем отправились спать.

Гомбори считалось военной заставой для батальона. Помимо палаток, здесь построили много деревянных домов. Местность была расположена низко и полностью скрыта высокими горами, по большей части покрытыми прекрасным лесом.

На следующий день мы отправились на вершину горы, которая тоже носила название «Гомбори». Подъем начинался от заставы, и мы совершили подъем в сопровождении одного казака. Нам никогда не приходилось бросать наших лошадей, и я думаю, что высота этой горы не превышала 1200 футов[230]. Однако это была самая высокая гора в этом районе, пока мы не попали на великую горную цепь Кавказа. Вид с него открылся самый великолепный, обширный и разнообразный: горы, холмы, долины, покрытые лесом, множество ручьев и речек, а русло Алазани, петлявшее по долине Телави, оказалось прекрасным. В ясную погоду с Гомбори также открывался хороший вид и на Кавказские горы, но пока мы были на ее вершине, их седые головы были окутаны облаками. Оживляли картину пастухи, наблюдавшие за многочисленными стадами овец и крупного рогатого скота. Гомбори, помимо других растений, была обильно украшена кустами красивого розового пиретрума. Вернувшись на большую дорогу, мы продолжили наше продвижение, то поднимаясь, то спускаясь, пересекая многочисленные ручьи, через длинную и богатую долину, чьи склоны повсюду были окаймлены лесом. Когда мы выехали из нее, справа показались руины другого древнего монастыря, не очень внушительного вида. Вскоре мы добрались до Телави, где поселились в резиденции майора Ильинского[231], начальника одноименного округа.

С горы Гомбори вели две дороги. На обратном пути мы пошли другим маршрутом, еще более романтичным и интересным, вдоль реки Тетри-Цкаро.

Как уже упоминалось, Телави, каким бы маленьким он ни был, даже в наши дни являлся одним из главных городов Грузии. Раньше это было гораздо более важное место, одна из резиденций царя Ираклия. Выбор этого места делает честь государю за хороший вкус. Хотя Телави – главный город самого густонаселенного района Грузии, это всего лишь очень небольшое местечко. Он был построен на склоне холма, и большинство его домов скрыто среди высоких деревьев и кустарников. Там находились длинные ряды лавок, или базары, подобные тифлисским, полные всяческих товаров. Его население составляло почти 1000 душ. Особо примечательно, что в нем насчитывалось не менее трех крепостей, в самую большую из них царь Ираклий часто переезжал в летние месяцы.

Царский дворец был окружен крепостной стеной и отделен от других домов, где проживала придворная знать. Сейчас он находился в руинах, а бывшая приемная палата использовалась как конюшня. Без сомнения, дворец считался просторным и благородным в древние времена. Майор Ильинский отремонтировал несколько низких и хороших сводчатых комнат в нижнем этаже для своего жилья, в одной из них умер Ираклий. Окна дворца, как и у большинства старых зданий, какие мы видели в Грузии, были выполнены в готическом стиле или, скорее, приближены к нему, их верхняя часть была намного шире, чем принято.

Примыкавшее к нему здание в свое время служило придворной часовней. За крепостью стояла большая пушка, около двенадцати футов длиной и очень большого калибра.

Я восхищался тем, кто выбрал Телави местом жительства, как наиболее красивым, и военным пунктом. Когда погода была ясная, вид открывался очень возвышенный, на северо-западе взгляд выходил на долину Телави, через которую протекала Алазани. Эта долина была покрыта лесами, виноградниками, богатыми пастбищами, плодородными кукурузными полями, окружена пологими холмами, а дальше возвышались величественным амфитеатром Кавказские горы и уходили своими вершинами за облака. Округ изобиловал небольшими деревнями, полными жителей, которые составляли болˆ ьшую часть населения, насчитывавшего 34 000 душ. Гора, на склоне которой стоял сам город, была обильно покрыта пышной растительностью.

После завтрака, в воскресенье, 25 июня, собралась наша кавалькада, состоявшая из графа Симонича, господина Грибоедова, майора Ильинского с переводчиком, нескольких русских офицеров, казаков, грузин и нас, в количестве двадцати пяти человек, все верхом, и многие хорошо вооруженные. Наш багаж был ранее отправлен под охраной. Спустившись с холма, на котором расположен Телави, мы пересекли уже описанную прекрасную долину и были встречены князем Георгадзе с несколькими его людьми. Он прибыл намеренно, чтобы проводить нас и оказать величайшую честь, получив накануне уведомление от майора Ильинского о нашем предполагаемом визите.

Алазани всегда течет с большой скоростью, и ее можно перейти вброд только тогда, когда несколько дней не было дождя. В то время, когда мы прибыли туда, река была очень глубокой, но были расставлены люди, чтобы провести нас по самому мелкому пути, и сам князь шел впереди, чтобы показать самый безопасный брод. Мы проехали без происшествий, хотя лошади с трудом держались на ногах. Проход оказался очень опасным, так как единственный брод проходил зигзагообразно, о чем мало кто знал, и в результате ежегодно терялось много жизней.

Белая церковь, окруженная деревьями, и руины Греми на отдельном холме, описанные и хорошо представленные в следующей главе, придавали живописный эффект восхитительному пейзажу вокруг нас, когда мы въехали в Энисели, принадлежавшую князю Георгадзе. Дома напоминали Телави, с той разницей, что эта деревня была расположена на равнине.

Здесь мы обедали наполовину по-азиатски и наполовину по-европейски. Для нашей вечеринки был накрыт стол, разложены ножи и вилки, серебряные ложки, поставлены бокалы, фужеры для вина и т. д. Вместо стульев использовались длинные скамьи. Маленькие глиняные кувшины с вином и бутылки стояли у каждого гостя, а также в изобилии раздавались по кругу. Меню состояло из супа, сильно приправленного мятой, отварной рыбы, котлеты с мятным соусом, запеченной говядины и птицы, салатов и т. д. На низкой скамье, вдоль стены комнаты, несколько грузинских князей и вельмож сидели, скрестив ноги, и вкушали те же блюда, что и мы, и к ним присоединились некоторые из нашей компании. Им подавали на тарелках что-то вроде лепешки, похожей на огромное печенье, и они ели пальцами, как персы.

Грузинская свадьба. Гравюра Ю. Прянишникова, 1884

Грузины пили вино из серебряного ковша, а затем использовали огромные рога, некоторые из которых были украшены серебром. Они обещали друг другу опорожнить их, как это было принято и в нашей стране, а также и в других странах в древние времена. Один из грузинских вельмож пообещал почти каждому в компании опорожнить рог вместе с ним, и он выпил вино до последней капли. Несмотря на это, он потом прекрасно управлялся со своей лошадью, хотя был сильно навеселе.

Потом был подан кофе. Пока компания была занята, я вышел и, проходя мимо отдельных апартаментов жены князя, встретился с ее старой дуэньей, которая представила меня княгине и ее сестре, с кем у меня состоялся небольшой разговор. Впоследствии я проводил всю нашу компанию к этой даме, она вела себя чрезвычайно достойно, как человек, много повидавший в жизни. Князь, получивший уведомление о нашем визите, встретил нас, когда мы выходили из апартаментов его супруги, и, очевидно, был не очень доволен нашим любопытством. Потом нас препроводили во флигель, оказавшийся винным погребом. Мы тщетно искали вино, и на вопросы нам ответили, что оно было зарыто в землю в кувшинах огромных размеров, гораздо болˆ ьших, чем бочки. Принесли лопаты, расчистили землю, открыли крышки двух кувшинов и разлили вино по кругу всей компании из серебряных ковшей. Затем несколько крестьян с помощью маленьких глиняных кувшинов набрали нам еще вина.

Кахетинцы производили как красное, так и белое вино превосходного качества. Красный цвет мы сочли равным бордовому. Доходы принца Георгадзе составляли всего 4000 серебряных рублей, или около 16 000 российских ассигнаций, что составляло почти 667 фунтов стерлингов. Но в дешевой стране и на плодородной земле этого было достаточно, чтобы позволить ему сохранять свой статус. Его жилище напоминало дом фермера второго сорта, имело очень простой внешний вид и скромно обставлено. Но здесь уделялось больше внимания изысканным шелковым платьям, безвкусным шоу и парадам, чем хорошим домам. В этом отношении местные жители были похожи на многих русских, которые ездят в своих экипажах на четверках, хотя у них едва ли есть комната, пригодная для приема гостей. Они вынуждены изо дня в день ходить из дома в дом, чтобы пообедать со своими родственниками, друзьями и знакомыми, так как у них нет дома еды. Грузины, которые не пользовались экипажами, тратили свои деньги на себя, а также на прекрасных верховых лошадей и сбрую.

Присоединившись к нашему хозяину, его брату и некоторым другим вельможам, мы покинули Энисели и, пройдя еще две версты, прибыли в лагерь русских, сформировавших наблюдательный корпус у подножия Кавказских гор, готовый действовать в случае нападения лезгин. Теперь мы двигались у подножия гор, проезжая через деревни, окруженные виноградниками, пересекая бесчисленные ручьи, речушки и много лесных массивов. Проехав восемь верст, мы достигли границы равнины и продолжили наш путь к Кварели. Здесь находилась хорошо построенная крепость, в облике которой было что-то благородное, и казалось, она брала свое начало в глубокой древности, судя по ее архитектуре.

Наш отряд остановился на ночлег в разрушенном большом доме, принадлежавшем князю Чавчавадзе. Мы поднялись по лестнице, а затем по стремянке на открытую галерею, где в зале был подан ужин по грузинскому обычаю. Вино свободно лилось, и местные жители его обильно употребляли. Некоторые из отряда ночевали в упомянутой галерее. Нас поселили в маленькой комнатке, и мы постелили себе на полу, используя немного сена и наши бурки.

Мы отлично поужинали и среди прочих блюд отведали один вид газели, которую здесь называли «джейран», распространенную в горах Грузии. Потом подали мороженое, очень вкусное и приятное в такой невыносимо жаркий день, что свидетельствовало о том, что русские здесь не отказывались от прелестей жизни, как и у себя дома.

Вечером мы добрались до Тифлиса. Во время прогулки по городу нас встретил капитан российской армии, сопровождавший нас от Моздока до Владикавказа, он сообщил нам новости, о которых было много разговоров, что часть горы на восточной стороне Терека, недалеко от Дизраэля, обрушилась и полностью перекрыла ущелье и генерал Вельяминов отдал приказ никого не пускать на север. Эта лавина произошла 23 июня, всего через девять дней после нашего путешествия, так что у нас была причина быть благодарными Провидению за спасение. К счастью, когда произошло крушение, поблизости не было путешественников и никто не погиб. У генерала Вельяминова мы узнали, что в течение десяти дней много людей расчищали переправу через Терек и приводили дорогу в рабочее состояние. Генерал сказал, что отдаст специальный приказ для нашего проезда и размещения. Это я назвал контрприказом, что нас очень утешило. В тот же день, сообщив коменданту о нашем желании вернуться в Москву и попросив его принять все надлежащие меры, он ответил, что у него был четкий приказ никому не разрешать ехать на Кавказ, но, когда ему сообщили о решении генерала, положение дел изменилось.

Я хочу здесь заметить, что путешественника в этой части Грузии следует снабдить книгой Гюльденштедта «Путешествие по России и Кавказу», потому что, хотя она утомительна и часто бесполезна, в ней содержится много любопытной и важной информации. Этот автор, профессор Санкт-Петербургской академии, имел прекрасные возможности для проведения обширных наблюдений в Грузии. Проехав юг России, он достиг Астрахани, а затем Кизляра на Тереке и пограничного города, его план он дал с подробным описанием. Он совершал различные поездки на северо-восток Кавказа, по течению Сунджи и т. д. Кизляр был его штаб-квартирой. В 1771 году исследователь совершил несколько поездок в страну осетин и на горячие бани Терека, а также посетил северную часть Кавказских гор. Затем он пересек эту горную цепь с охраной осетин, кого царь Ираклий взял к себе на жалованье. По прибытии в Грузию Гюльденштедт был самым лестным образом принят государем, которого он впоследствии сопровождал в путешествии по Куре. В разные периоды он посещал Кахетию, Имеретию, Мегрелию и т. д., всегда в сопровождении грозной охраны, иногда состоявшей из 300–400 человек. Впоследствии он вернулся в Россию, посетил бани в Бештау и достиг Петербурга.

В наши дни, когда так много людей проявляют склонность к путешествиям и приключениям, возможно, справедливо удивятся, что до сих пор ни один человек из Британии никогда не путешествовал по Кавказу и не делал хорошего описания племен, населявших эту горную цепь, их обычаев, нравов, законов и т. д. Болˆ ьшая часть того, что мы знаем о Кавказе и его жителях, а также о Грузии, была получена главным образом от немцев – Гмелина[234], Гюльденштедта, Палласа, Рейнеггса[235], Биберштейна, Энгельгардта, Паррота, Гааза, Клапрота и других.

Возможно, на земном шаре нет такого места, которое принесло бы столь богатый урожай предприимчивому путешественнику, как Кавказские горы, при условии, что он посвятил бы их изучению несколько лет и обладал бы общими знаниями в области наук и человеческой природы, чтобы иметь возможность использовать каждое обстоятельство с пользой. Но для того чтобы воспользоваться всеми возможными преимуществами такого путешествия и проживания среди гор, человеку потребуется провести серьезную подготовку. Человек должен собрать ряд планов, карт, гравюр и книг, чтобы ознакомиться с тем, что уже было сделано другими. Желательно, чтобы он немного знал татарский, персидский и русский языки. Словари различных языков горных племен, приведенные в книге Клапрота «Путешествие по Кавказу», были бы очень полезными. Если исследователь захочет провести метеорологические, тригонометрические или барометрические наблюдения, то, конечно, нужно привезти все приборы из Англии. Было бы неплохо ему прожить год в Тифлисе, изучая языки, получая любую информацию от других и делая все необходимые приготовления к путешествию. Этот город, а также Владикавказ, Моздок, Кизляр или Дербент могли бы в разное время стать его штаб-квартирой, куда он мог бы вернуться с плодами своих исследований.

Кто бы ни предпринял такое путешествие, ему следовало бы подумать, что эта задача продолжительностью в три, четыре или пять лет, чтобы иметь возможность изучить географию, топографию и производство страны, а также нравы и обычаи различных племен горцев. Для такого предприятия можно было бы легко получить защиту российского правительства. Тогда, без сомнения, путешественнику предоставят сильный эскорт по приказу генерал-губернатора Грузии, и с ним он может проникнуть в горы как на севере, так и на юге и, таким образом, приобрести общие знания о стране и людях. Но чтобы получить полную информацию, ему нужно впоследствии, когда он научится говорить по-татарски, отправиться вглубь Кавказа и жить среди местных жителей. Это может показаться странным советом тем, кто не знаком с их законами гостеприимства и заботой, какую они проявляют к незнакомцу, доверившему им свою жизнь. Это они называют «кунак»[236], и тот, кто находится под их защитой, застрахован от произвола, его защитит проводник, он всегда будет ходить с сопровождением и передаваться из рук в руки надежных партнеров.

Хороший рисовальщик найдет постоянное занятие для своего карандаша не только в набросках прекрасных альпийских пейзажей, но и в изображении местных жителей в различных костюмах, как крестьян, так и князей. У генерала Ховена в Тифлисе мы видели более сорока портретов людей из кавказских племен, написанных масляными красками. Хотя они были выполнены не очень хорошо, всё же давали хорошее представление о горцах и их костюмах. По разным сведениям, есть основания полагать, что многие племена Кавказа еще неизвестны и вряд ли были замечены европейцами. Запертые в своих недоступных крепостях в глубине Кавказских гор, в глубоких долинах и пещерах, за пределы которых они никогда не забредали и куда никогда не проникали чужаки, поколение следует за поколением, во всей своей первобытной природе. Один мой знакомый, разбиравшийся в персидском языке, кое-что знавший в татарском, несколько лет изучал горные племена и географию Кавказа и соседних стран. Я уверен, что упомянутый человек может донести до общественности много новой информации, но для него будет невозможным свободно высказывать свое мнение, если только он не уйдет с российской службы.

Прежде чем покинуть Тифлис, я обращу внимание читателя на планы России, ее армию и политику.

Праздник в Алаверди.

Художник Г.Г. Гагарин, 1847

Военная линия обороны на севере Кавказа начиналась в Тамани и состояла из крепостей и редутов, вплоть до Моздока. Поскольку наша дорога не проходила у подножия гор между этим городом и Ставрополем, мы не посетили ряд других фортов, таких как Прочный Окоп, Темнолеск и другие. Они значительно увеличивали прочность линии, которая на этом участке не была защищена ни Кубанью, ни Тереком. От Моздока линия Кавказа следовала по Тереку, из-за чего ее часто называли линией Терека, до Кизляра и оттуда к берегам Каспийского моря. Военные станции вдоль этой части линии – Галюгаевская, Ищёрская, Наурская, Калиновская, Червлёная, Щедринская, Новогладковская, Старогладковская, Каргалинская и др. Длина Кавказской линии составляла почти 1000 верст, или 663 мили. Своими крепостями и охраной она препятствовала всяким отношениям между Азией и Европой. Вдоль такой протяженной линии практически невозможно было предотвратить частые грабительские набеги горных племен, которые питали закоренелую антипатию к русским и с удовольствием наносили им всевозможный вред.

Южная линия обороны Кавказа проходила от Черного моря через провинции Абхазия, Мегрелия, Имеретия, Карталиния, Кахетия, Лезгистан, Шекинское, Ширван и Апшерон, то есть от Сухум-Кале на Эвксине до Баку на Каспии. Как и северная линия, она хорошо охранялась. Однако свирепые племена из соседних округов, особенно лезгины, совершали постоянные набеги на Грузию и наносили большой урон. Они устремлялись, как поток, из ущелий Кавказа, захватывали добычу и отступали в свои пещеры, прежде чем против них задействовали какую-либо военную силу.

От Баку до Дербента и Кизляра, у западных берегов Каспия, была другая линия. Таким образом, хребет Кавказских гор был полностью окружен крепостями и охраной, за исключением той части, которая проходила по восточной границе Эвксинского моря, между Сухум-Кале и Анапой. Метод, каким армия действовала уже много лет, но особенно в последнее время, чтобы окружить горных разбойников со всех сторон, был одинаково неоправданным в глазах Бога и человека. Войска окружали деревни, и вскоре они оказывались в огне. Затем начиналась жестокая, кровавая и смертоносная бойня – всеобщая резня.

Временами погибали все – молодые и старые, мужчины, женщины и дети. Я видел двух детей из племени лезгин, которые были единственными выжившими после такого нападения, их спас офицер от смерти и теперь воспитывал как собственных детей. В доме другого офицера нам показали другого мальчика, тушина (я полагаю), как единственного представителя деревни, ее уже больше нет. Деревня была сожжена, а ее жители принесены в жертву. Этот способ тотального уничтожения был характерен для России. Я не забуду свои ощущения при изучении карты части Грузии, когда спросил офицера: «На что указывают многочисленные красные пятна, особенно на территории лезгин?». Он торжествующе ответил: «Эти красные пятна указывают на места деревень, которые мы сожгли после наших победоносных сражений с дикими горцами».

Один очень умный человек, к мнению которого я отношусь с величайшим уважением, после прочтения этой части рукописи написал на полях следующие замечания. Поскольку он также путешествовал по Грузии, я был счастлив, что он сделал это, поскольку всегда радовался возможности исправить любые свои ошибочные впечатления. «Это означало бы, – писал он, – что массовые убийства считались обычным явлением. Если это так, вы должны указать примеры, подтверждающие это… Я думаю, что это такая же несправедливая атака на русских, как когда-то была предпринята доктором Кларком. Если вы не указываете конкретные случаи, по которым вы смогли предъявить столь тяжкое обвинение, я настоятельно рекомендую его опустить. Единственными моментами, о чем я когда-либо слышал, были случаи возмездия за акты грабежа, за что лезгины или другие горцы отказывались от какой-либо компенсации… То же самое было сделано французами на юге Италии, в деревнях бандитов, и применение этой меры было оправдано необходимостью… Если, как я подозреваю, ваше утверждение основано на одном или двух случаях уничтожения деревень огнем и мечом, оправданных конкретными обстоятельствами, будьте готовы к обвинению в несправедливости. В любом случае, данные не оправдывают сделанный вами вывод». Признаю, что у меня не было желания намеренно вводить читателей в заблуждение, но боюсь, будущие события покажут, что я прав, если только стыд не подействует на российское правительство и оно станет учитывать общественное мнение.

В последнее время на южной стороне Кавказских гор было построено несколько новых крепостей, о которых я не смог получить никаких внятных сведений. Возможно, это может быть частью политики правительства – скрывать то, что происходит в этих регионах. Суровая политика генерала Ермолова соответствовала честолюбивому духу России, но не была рассчитана на то, чтобы объединить человечность и храбрость – высшая степень похвалы, какую может получить воин. Он мог обманывать себя в целесообразности таких жестоких мер, чтобы прекратить грабительские набеги горных племен, но общественное мнение заклеймит его имя позором за подобные деяния, а также имя монарха, разрешившего это.

Я уже упоминал о группе женщин, которые переезжали из России к своим мужьям в Грузию, и мы встретили еще одну такую группу по возвращении с юга. Смертность в российской армии в этой стране была огромной, и нередко треть полка оказывалась в госпиталях. Грузию даже называли «кладбищем русской армии», поскольку представляется очевидным, что потомки скифов, какими они себя считают, не могут выносить жаркий климат. Без сомнения, если бы Павел попытался провести армию в Персию, а оттуда в Индию, жара оказалась бы для нее столь же губительной, как северный холод для войск Карла Великого или Наполеона. Периодические лихорадки, которым подвержены русские, уносили солдат сотнями.

«Взгляды России в отношении Грузии, – говорил полковник Джонсон, – по-видимому, склоняются к тому, чтобы превратить ее в перевалочный пункт для европейских товаров, а также для поставок российской продукции в Персию и Турцию. Для реализации этих целей наняли способных людей для поездок по стране и определения наиболее подходящих путей сообщения между Грузией и Черным морем, с одной стороны, и Каспийским – с другой». Эти цели правительства и генерала Ермолова заслуживают похвалы, но другие действия вызывают серьезные волнения. Поскольку генерал Ермолов, по-видимому, желает всеми возможными средствами укрепить русские силы в Грузии, он приказал перевезти сюда женщин, о ком шла речь ранее, с целью получить новое потомство на месте, которое со временем может заменить своих предков и быть такими же выносливыми, как местные жители, таким образом как бы образуя своего рода русские военные колонии. Горцы Кавказа не могут не знать о планах генерала Ермолова и, по-видимому, хотят противостоять этому, насколько это возможно. Но в Англии мы почти ничего не слышим о том, что происходит в этих отдаленных горных районах.

Нижеследующая выдержка из письма, датированного Нюрнбергом 14 апреля 1824 года, которая появилась во многих газетах, подтвердила истинность приведенных выше замечаний. «Император Александр вознаградил нескольких офицеров за храбрость, проявленную в боевых действиях с кочевыми племенами за пределами Кубани и Дагестана, и даровал им различные почетные отличия».

Русский солдат. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Это было первый раз, когда в Европе услышали об этой войне, которая, похоже, держалась в глубокой тайне. Как бы то ни было, кабинет министров России, должно быть, счел это событие важным, поскольку помимо различных орденов были вручены еще мечи и сабли, украшенные золотом с надписью: «За отвагу». Генерал Вельяминов получил меч, инкрустированный бриллиантами.

Численность Кавказской и Грузинской армий оценивалась по-разному. В первом номере Westminster Reviers было указано 60 000 человек, а автором «Писем с Кавказа» – 130 000. Во время наших путешествий у меня были беседы на эту тему с разными офицерами, некоторые из них оценивали численность всего в 60 000, в то время как другие уверяли меня, что она составляла более 100 000 солдат. Возможно, среднее число в 80 000 человек было бы близко к реальности, и из этого числа более 50 000 находились в Грузии, поэтому многие европейские державы уделяли серьезное внимание этой части земного шара, особенно после открытой демонстрации амбиций, которые Россия предприняла, чтобы вторгнуться в Персию, а также в 1812 году, когда она присоединила к своим территориям Талышское и Карабахское ханства.

Нет ничего более очевидного, чем амбициозные планы, какие Россия спокойно и неуклонно осуществляла в своих южных провинциях. Р.К. Портер писал, что теперь она командовала всем севером и большей частью западного берега Каспия. Невыгодное положение для транспортировки товаров, полученных из Китая и западной Татарии, теперь устранено благодаря разумному и хитрому управлению генерал-губернатора Грузии, который три года назад заключил договор о взаимном примирении с вождями туркменских племен, владевших восточными берегами Каспия и чьи территории и влияние распространялись на обе Бухарии. «Россия значительно выиграла от расширения территории на юг благодаря подписанным в 1813 году мирным договорам, которые давали ей возможность контролировать несколько входов в Персидское королевство на его северной границе. В случае войны это позволило бы ей ”взять врата”».

Из всего, что я читал, слышал и видел о планах генерала Ермолова, разумеется одобренных его правительством, это: первое – иметь мощную и выносливую армию на Кавказе и в Грузии, которую можно использовать в зависимости от обстоятельств; второе – уменьшить всеми возможными средствами нападения обитателей гор; третье – расширить владения Грузии путем посягательств на Персию; четвертое – воспользоваться благоприятной возможностью для попытки завоевания Персии. Эти взгляды я проиллюстрирую в следующих главах.

Россия будет действовать в Персии, как она поступила ранее в Крыму и Грузии. Она будет разжигать все разногласия и, скорее всего, какое-то время поддержит слабых против сильных, или примет участие в действиях сильных, или станет хитрой защитницей Персии, что явится прелюдией полного захвата страны. Как только она овладеет Персией, ее следующие планы распространятся на Индию, а потом на Турцию.

Что касается вторжения в Индию, некоторые люди придерживаются мнения, что это могла бы осуществить либо Франция совместно с Персией, либо Россия в одиночку. Это было в планах Бонапарта, но он считал, что Россия легко могла бы стать ее завоевателем. «Вечером император снова возобновил свои географические наблюдения. Он остановился, в частности, на Азии, на положении России и на легкости, с какой последняя держава может завоевать Индию или даже Китай, и что это должно вызвать справедливую тревогу у англичан. Он подсчитал количество войск, которые могла бы задействовать Россия, их вероятный пункт отправления, маршрут их продвижения и богатство, которое они получат в результате такого предприятия»[237].

В противовес предыдущим мнениям утверждалось, что, хотя небольшая и хорошо дисциплинированная армия могла бы получить военное владение Персией, было бы не так легко удерживать ее в течение какого-либо периода времени. Их запасы нельзя будет пополнить, местные жители, половина из которых не имеет постоянного жилья, отойдут на некоторое расстояние от военных позиций врага, а потом их грозная кавалерия неизменно сметет врага. Они живут главным образом грабежом, и их отряды рассредоточены на небольшие многочисленные партии. Опорные пункты Персии – это провинции Гилян и Мазендеран, считаются наиболее нездоровыми, и в течение двенадцати месяцев, без сомнения, заболеваемость, голод и меч уничтожили бы любую армию, какую Франция или Россия могли бы послать в Персию.

В настоящее время существует обширное поле для спекуляций по поводу действий русской армии в боях на Куре и Араксе[238], и вся Западная Европа более чем когда-либо встревожена неуклонным возвеличиванием русского духа. Грузия, несомненно, была подходящей отправной точкой для любого российского движения против Персии и Индии. Но у России никогда не было и в настоящее время нет достаточного количества войск на Куре и Араксе. По моим подсчетам, грузинская армия России насчитывала всего 80 000 человек, и я думаю совершенно определенно, что 50 000 – это максимальное количество российских солдат, находящихся сейчас в Грузии. Половина этой армии непригодна для каких-либо военных действий, а другая половина абсолютно необходима для защиты такой обширной и неспокойной границы, как граница по обе стороны Кавказа, от нападений горцев. Нынешнее состояние России не должно вызывать большой тревоги. Мы должны рассматривать ее планы в целом, а не в деталях. «Мы должны думать о ежегодном увеличении и без того грозной армии в мирное время, об улучшении ее военной тактики, об ее способности использовать свои большие политические связи, об ее легкости, с какой она могла бы заставить 200 000–300 000 солдат пройти ущелья Кавказа, и общих реформах, проводимых генералом Ермоловым»[239]. Однако царь уже сдерживается в своих тайных проектах, как на Западе, так и на Востоке, под силой общественного мнения. Кроме того, он не стал бы, как это делал древний Александр и Наполеон в походе на Москву, оставлять за собою сатрапов.

Ранее я упоминал о смерти царя Ираклия и его преемнике Георгии. Будет уместно напомнить читателю о том, как распорядились с царской семьей Грузии, когда та перешла к России. Восемь лет назад, когда мистер Джеймс был в Петербурге и присутствовал на ежегодном балу в императорском Зимнем дворце, то упомянул в своем дневнике о некой царской семье, которая пополнила свиту вдовствующей императрицы, вызвав немалое удивление. «Независимо от интереса, – писал он, – связанного с их положением, невозможно было их не заметить из-за необычного облика. Князья были красивыми мужчинами, а княгини, хотя и немолодые, обладали несравненной красотой. На головах у них была длинная белая вуаль, открытая спереди и спускавшаяся к ногам, и придавала им необыкновенное изящество и элегантность». Неспособный сразу противостоять нападкам как внутренних врагов, так и внешних, особенно России, наследник Георгий уступил Павлу I, и по условию взамен ему должны были предоставить выгодные назначения в Петербурге, поэтому в 1801 году вся его семья прибыла в Москву. Александр I выполнил обещание, как только позволило запутанное положение дел после смерти покойного императора. Таким образом, царская семья, за исключением одного сына, стала подданной России, и, я полагаю, один или два князя занимают высокие чины в императорской армии.

Р.К. Портер, описывая праздник Новруз[240] из Тебриза, писал, что одним из объектов особого интереса было присутствие Александра-мирзы[241], четвертого сын Ираклия, покойного царя Грузии, чья смелая независимость духа все еще сопротивлялась любым условиям дружбы с Россией. Он не только отверг все предложенные ему императорские почести, но и открыто объявил себя непримиримым врагом России. Когда Грузия была покорена, он удалился в Дагестан, а оттуда укрылся среди лезгин, которые служили любой стороне и часто находились на противоположных позициях, так что лезгин иногда погибал от меча своего брата. Когда Александр покинул лезгин, то с величайшим трудом, храбростью и ловкостью выбрался из крепостей этой недоступной стороны. Его путь лежал мимо военных постов, он буквально прокладывал путь мечом через Ширван, пока не достиг персидской границы, и бросился к великодушной вере Аббаса-мирзы. «Невозможно было не посмотреть на этого бесстрашного князя, каким бы диким и упрямым он ни казался, без интереса, жалости и восхищения, с каким любой человек мог бы смотреть на королевского льва, изгнанного из его наследственной пустоши, но все же возвращавшегося, чтобы рычать в гордом одиночестве свои непрерывные угрозы чужакам, которые нарушили его правление». Конечно, принц Александр остается под защитой Персии и готов присоединиться к любому плану, дающему хоть малейшую надежду на свободу Грузии, на восстановление его положения, поскольку он никогда не уступал своих прав или титула, когда страна была покинута остальными членами его семьи. Ни русское коварство, ни лесть, ни обещания, ни политика пока не смогли заманить этого князя в ловушку, и грузины с ликованием показывают его портрет[242].

Наиболее важные моменты, как правило, будут изложены собственными словами автора, в то время как не имеющие большого значения будут приведены сокращенно. Чтобы сделать эту часть работы интереснее, я буду иногда приводить замечания Коцебу, Портера и отрывки из писем с Кавказа и Грузии, а также из моего собственного архива, полагая, что таким образом можно будет собрать воедино ряд фактов, которые могут пролить свет на политику России в этом регионе.

Предисловие генерала Ермолова я изложу почти дословно:

«Заключенный с Персией мир в конце 1813 года положил конец продолжительной войне, которая хотя и не была важна для России, но могла, однако же, принять дурной оборот, особенно в то время, как неприятель был в отечестве нашем и Москва в его руках. Счастливый оборот дел наших, изгнание неприятеля из пределов России, понесенное им ужасное поражение и победоносное шествие наших войск через Германию вразумили Персиян, что для их собственного спокойствия надобно искать мира с Россией, а не льстить себя пустою надеждою на приобретение его оружием.

Персия, признав трактатом власть России над покоренными ею провинциями, отправила в Санкт-Петербург Чрезвычайного Посла с поручением убедительно просить нашего Государя Императора о возвращении некоторых из сих провинций.

Посол прибыл во время отсутствия Государя, который, начальствуя армиями вне пределов России, был озабочен успокоением Европы и освобождением ее из-под ига Наполеона.

По возвращении Государя Посол Персидский представил просьбу Шаха и получил ответ, что в доказательство искренней приязни назначаюсь я Послом к Его Величеству Шаху.

Посол выехал из Санкт-Петербурга, а вскоре после него отправился и я. Пробыв короткое время в Грузии, я объехал некоторые пограничные места, дабы удостовериться, можно ли без вреда уступить что-либо Персиянам и допустить изменение границы без ослабления оной!

По сей причине я принужден был замедлить с отъездом моим в Персию».

Здесь можно отметить, что в 1812 году Россия особенно стремилась к миру как с Турцией, так и с Персией, и эта цель, без сомнения, была бы достигнута при содействии британского правительства через наших послов при дворах этих государств. Господин Фрейганч был направлен Россией со специальной миссией ко двору Аббаса-мирзы для заключения мира. В это же время сэр Гор Уисли[252], прибывший из Индии в тот же пункт назначения, тоже хотел содействовать достижению цели своей миссии. «Но, – говорил он, – Аббас-мирза, хорошо осведомленный о вторжении французов в Россию, почувствовал, что это обстоятельство дает ему возможность отклонить все предложения о мире с моим правительством. Он действительно решил предпринять еще один поход в Грузию в надежде таким образом добиться более выгодного мира и, прежде всего, приобрести ту военную славу, о которой он так мечтал. Я достаточно ясно видел, что он был абсолютно уверен в своих способностях и храбрости, а также в мужестве своих сарбазов[253]… Когда Аббас-мирза был полностью разбит русским генералом Котляревским[254], то, должно быть, пожалел, что не заключил договор на условиях, предложенных через меня».

Договор между Персией и Россией был заключен в 1813 году, и первая страна уступила последней провинции, которые должны были оставаться во владении только на ограниченное время в качестве гарантии ратификации будущего договора. «Это была опасная политика по отношению к русским, – писал Уисли, – и персы, и англичане были раздражены». Эти провинции, оказавшись в когтях имперского орла, никогда не предназначались для передачи Персии, и благоприятное изменение дел России вскоре позволило ей принять более высокий и даже диктаторский тон по отношению к Персии, как мы увидим в ходе журнала генерала Ермолова.

Абуль-Хасан-хан[255], персидский посол, личность, хорошо известная во всей Европе, прибыл в Москву, где оставался значительное время из-за отсутствия императора и где получил высочайшее внимание от власти. Говорили, однако, что на самом деле он презирал русских и испытывал к ним непреодолимую неприязнь. Действительно, иногда он демонстрировал это более открыто, чем, казалось, соответствовало его дипломатическому положению, в то время как его пристрастие к англичанам было особо заметным. Он добрался до Петербурга, где я в то время жил, и у меня была возможность увидеть грандиозную процессию вручения подарков персидского шаха императору России. Но главными объектами всеобщего любопытства были удивительные слоны в черно-красных кожаных сапогах, которые были сделаны специально, чтобы уберечь их ноги от холода и снега. Но снег был мягким, и животные в этих огромных сапогах двигались крайне неуклюже. Подарки, лошади, шали и т. п. были приняты в императорском дворце с большой торжественностью, чтобы посол и его свита могли вернуться на Восток с впечатляющими рассказами о великолепии русского двора и величии государя. Но Абуль-Хасан-хана было не так-то легко обмануть, и он остался при своем мнении. Однако он был очень доволен, поскольку цель его миссии была выполнена: император предложил отправить посла в Персию. Если бы этого не произошло, он мог бы потерять голову.

Сделав все необходимые приготовления к отъезду, генерал Ермолов со своей свитой покинул Тифлис 17 апреля 1817 года, посетив богослужение в кафедральном соборе и получив благословение митрополита. Многие принцы и вельможи Грузии провожали его, а некоторые даже добрались до Коды, где он остановился на ночь.

Я не буду следовать за медленным продвижением посла через деревни Эмир-Айвазло, Ах-Керпы, Агзебиюк 18, 19 и 20-го числа. Коцебу рассказывал, что пейзаж близ горы Агзебиюк был настолько прекрасным, что посол, очарованный «этим зрелищем», сказал: «Мы восхищаемся масштабами этого пейзажа, но это лишь часть огромной империи, подчиняющейся власти одного человека».

Продвижение посольства с 20 по 29 апреля проходило через гору Безобдал, селение Каракилис, укрепление Гумры, которое находилось на границе Турции, Персии и России, и Чирпили-караван-сарай. Персы никак не готовились к посольству, поскольку ни они, ни русские не считали этот регион своим. «Здесь, как и во многих других местах, – писал Ермолов, – граница не была обозначена… Карский паша прислал Чиновника поздравить меня с приездом. Написав столь же вежливый ответ, я сделал подарок, которым был доволен посланный, на другой день отправил его обратно».

По пути посол рассказывал о различных деревнях Грузии, о чем, возможно, можно получить лучшее представление благодаря виду Телави в начале этой главы, чем по самому подробному описанию.

Посол прибыл в Талынь 30-го числа. Эта крупная колония, первая в пределах Персии, ранее была опустошена русскими войсками. За шесть верст до прибытия сюда генерала встретили ближайшие родственники Сардара Эриванского с небольшим войском. Во главе его стоял Аскер-хан, который был послом при французском дворе во времена Наполеона. Он приветствовал генерала от имени своего государя и сообщил, что назначен мехмендаром[256] российской миссии – офицером высшего ранга, кому поручено принимать посла или дворянина и удовлетворять все его потребности. Коцебу заметил, что со стороны персидского шаха было большим знаком уважения предоставить российскому посольству в качестве мехмендара человека, который был полномочным министром и главнокомандующим персидской армией.

Вид грузинской деревни у истоков Риони. Гравюра, начало XIX века

Он также рассказал, что генерал Ермолов, преисполненный уважения к возрасту и высокому званию этого человека, проявлял к нему особое внимание во время пребывания в Персии и никогда не позволял ему выполнять обязанности, какие налагала на него эта должность.

1 мая, в пяти верстах от Эчмиадзина, патриаршей резиденции Армении, где находился большой и прекрасный монастырь, посла встретили верхом пять епископов, которые, спешившись, поздравили его с прибытием. Более чем за версту навстречу выехал сам патриарх. Ермолов писал: «Я сошел с лошади, и, сколько его ни удерживал от того, он то же сделал. У ворот монастыря нашел я духовенство со крестами и образами в великолепной одежде, и с колокольным звоном и пением препровожден я был до назначенного мне дома. С намерением не пошел я прямо в церковь, дабы не привести с собою толпы встречавших меня Персиян, которые в храмах наших обыкновенно не оказывают никакого уважение к святыне. Тут же узнал я, что для наблюдения за Патриархом и нашим обращением с ним приставлено много шпионов. Это первый опыт недоверчивости к нам Персиян, которой они не умели даже скрыть».

2 мая, когда персидские офицеры договорились не делать никаких привалов, генерал поехал прямо в Эривань и посетил богослужение, потому что это был праздник Вознесения Господня. «Патриарх произнес речь, в которой призывал благословение Божие на исполнение возложенных на меня Государем Императором поручений, и всеми нами было засечено, что, когда Патриарх упоминал о Императоре, всегда тотчас за ним должен был громко прокричать имя Шаха, дабы могли это слышать Персияне; в противном случае он подвергался большому взысканию. С прискорбием видел я, что Чиновники Персидские во время Богослужения требовали стулья и сидели, когда не могли не заметить, что я не только не сел на предложенные мне кресла, но даже не стал на ковер, нарочно для меня разостланный. Чиновники сии не смеют сидеть при Сардаре Эриванском, они несколько раз заставляют повторить себе о том приглашении, почитая его за редкую и величайшую милость».

Верст за 15 генерала встретил родной брат Сардара во главе персидской и куртинской[257] конницы. Ермолов поприветствовал войска на их языке. «Началась скачка и перестрелка, и Куртинцы оказались несравненно проворнее и искуснее Персиян. Я хотел войти в Эривань с некоторою церемонией, но проливной дождь тому воспрепятствовал. Неподалеку от крепости были приготовлены к встрече войска: один батальон регулярной пехоты и народной Персидской пехоты, то есть мужиков, вооруженных ружьями. За версту выехал сам Сардар, призвав в помощь врожденное в Персиянах притворство и стараясь скрыть свое неудовольствие тем, что был вынужден встречать меня подобной вежливостью». Коцебу писал, что «жители не могли скрыть своего удивления, увидев, как столь гордый человек вышел из крепости и пошел нам навстречу. Это была дань уважения, какую он оказывал только Шаху, но посол настоял на этой части церемониала, чтобы, возможно, впервые в своей жизни выразить уважение Сардару».

Брат Сардара проводил посольство в специально отведенные апартаменты, и его прибытие было отмечено артиллерийским салютом. Сардар, уступив требованию посла, нанес ему визит первым, и, по словам Коцебу, много курил, мало говорил и почти не двигал головой, но обильно пил крепкие напитки. После этого он пригласил всех сотрудников посольства на ужин в его сад. «Нас угощали обедом и сластями, забавляли пением, которому может быть уподоблен несноснейший крик, и пляскою или, скорее, ужасным кривлянием. Персияне же наслаждаются этим с восторгом… При мне находилась музыка Посольства, всем очень понравилась. Мы угощали Сардара нашими конфектами и мороженым. Крепкие ликеры и пуншевое мороженое были в общем вкусе. Чувство приличия заставляло нас то и другое называть целительным для желудка составом…

Здесь простились мы с Сардаром, изъявив взаимно величайшее дружество. Сей вельможа, весьма близкий Шаху, из одного с ним рода Каджаров, почитается в Персии одним из известнейших и просвещеннейших людей, чему в понятии Персиян нимало не препятствует то, что он ни читать, ни писать не умеет».

Далее Ермолов писал: «До прибытия моего в Эривань разнесся в простом народе слух, что я веду с собою войско. Глупому Персидскому легковерию казалось возможным, что я везу с собой солдат, скрытых в ящиках, которые могут овладеть городом. Невидимые мои легионы состояли из 24 человек пехоты и стольких же казаков, а регулярная моя конница заключалась в одном драгунском унтер-офицере, который присматривал за единственной верховой моею лошадью. Вот все силы, которые приводили в трепет пограничные провинции Персидской Монархии.

7 мая. Из Константинополя вернулся посыльный от меня капитан Назаров с известиями весьма приятными. В сей день проехали мы 26 верст.

10 мая. На всех нас произвела неприятное впечатление смерть одного из служителей, первого умершего в короткое время пребывания наше на земле Персидской, собственно от непривычки к климату». По словам Коцебу, труп был похоронен в глубокой канаве и заложен большими камнями, но по их возвращении эта скромная могила исчезла, а тело было извлечено из могилы. Мусульмане не позволяли телу христианина даже спокойно разлагаться.

В Нахичевани посольство встретилось с Келбали, ханом этой провинции, очень веселым и чрезвычайно вежливым стариком, который был ослеплен по приказу персидского шаха Ага Мухаммеда. Он был тронут особым вниманием, проявленным генералом Ермоловым, и высказал горькие жалобы на жестокость тирана. «Не всегда состояние рабства заслуживает чувства оскорбления, и, если строги судьбы определения, благодетельная природа дает многим в отраду надежду отмщения. Но этот несчастный, в уже преклонных летах будучи лишен зрения, в продолжение 20 лет отчужден от преданных ему подвластных, не может иметь и сего утешения. Осторожное Правительство удерживает сына его в залог верности. Какие новые чувства испытывает при подобной встрече человек, живущий под кротким правлением! Здесь, между врагами свободы, надо научиться боготворить ее. Здесь с ужасом видим, что люди, в руках которых сосредоточена власть, не познают пределов ее в отношении к подданным, и с сожалением смотрим и на подданных, не осознающих достоинство человека. Благословляя стократ любезное отечество, я преисполнился презрением к Персидскому Правительству». Это очень странные слова из-под пера уроженца деспотичной северной империи, который, кажется, совершенно ослеплен своей «любезной страной», как и большинство его соотечественников. У них хватает безумия верить, что российская монархия, как они ее мягко называют, обладает превосходным правительством. Как мы слепы, когда на пути встает личное тщеславие!

Генерал двинулся через Галаку, Маранд и Софиан к деревне Сегилан, где велись приготовления к приезду посольства в Тебриз. Мехмендар сообщил, что для встречи с нами были представлены войска и различные высокопоставленные лица. На следующий день посольство торжественно въехало в этот город в окружении многочисленных войск и множества пушек. Говорили, что все торговцы города были при оружии, чтобы увеличить число солдат и сделать их вид более внушительным. Генерала Ермолова приняли самым торжественным образом, его встретил Фетх Али-хан, военный губернатор города, а затем визирь, сын каймакама-мирзы Бюзюрка, второе по рангу лицо в стране. Сам предполагаемый наследник в обычном платье ехал инкогнито. Добравшись до места назначения, час спустя мирза Бюзюрк послал спросить, когда ему будет удобно встретиться с генералом. Поскольку в тот день его принять не удалось, он прибыл на следующее утро со своей свитой, а после обеда Ермолов нанес ему ответный визит. На следующий день его превосходительство был принят Аббасом-мирзой. «Через Пристава нашего сообщено мне было весьма нежным образом об обычаях и церемониале Персидского двора: что в комнату Наследника нельзя войти в сапогах, но должно надевать красные чулки, что один я могу быть в комнате с Советником Посольства, а прочие Чиновники должны стоять во дворе под окошками, и многие довольно странные предупреждения.

Во время Наполеона, когда он изыскивал средство навредить Англии и России, прислан был от него в Персию генерал Гардан[258], который снискал полную доверенность Персиян, делал им разного рода угождения: ему, после красного колпака вольности, нетрудно было надевать красные чулки. Посланники английские, в Персии проживающие Чиновники и лица, занимающиеся торговлей, беспрекословно подчиняются существующему этикету. Они к Шаху и Наследнику его ходят в красных чулках. Офицеры и к Каймакаму не смеют войти иначе. Так как я прибыл не в качестве Наполеонова шпиона, то я не согласился на красные чулки и прочие условия.

И так Аббас-мирза, по долгом обсуждении сего важного вопроса, в мудром совете его решился нас принять не в комнатах, но пред домом, не сидя на коврах, которых доселе никто не дерзал попирать, но стоя на каменном помосте внутреннего двора, у самого окна, под портретом родителя своего».

Поскольку генерал Ермолов так воспротивился красным чулкам, как он их называл, или красным сапогам, или шлепанцам, как их называли другие, читателю, возможно, будет любопытно узнать об этом обычае при персидском дворе. Это не может быть изложено лучше, чем у Фрейганча, который был, в какой-то степени, предшественником генерала Ермолова. «Здесь я могу заметить, – писал он, – что при персидском дворе, по-видимому, не знакомы с правилами и привилегиями дипломатических персон в Европе, и есть одна традиция, от чего они никогда не отказываются даже в пользу самого высокого ранга. Это показалось мне очень необычным, но даже британские послы придерживались ее самым строгим образом. Требуется, чтобы на всех публичных аудиенциях присутствующие снимали обувь, а вместо нее надевали персидские тапочки. Не претендуя таким образом на какое-либо превосходство, двор придерживается этой формальности, поскольку она имеет религиозное происхождение. Более того, этот очень древний обычай стремится сохранить прекрасные ковры, главные украшения персидских домов. Поэтому я предстал перед наследником в тапочках». Полковник Джонсон и его спутники, когда их представили предполагаемому наследнику, были одеты в свою парадную форму, «но в красных суконных сапогах, а поверх них – зеленые тапочки на высоком каблуке».

Генерал Ермолов, вероятно, поступил бы мудро, последовав примеру господина Фрейганча, надев красные сапоги, которые он, чтобы еще больше высмеять обычай, с удовольствием называл чулками, и избавил бы свое правительство от ситуации, когда он был принят не в обычном зале для аудиенций, а во дворе. Но генерал и его свита придерживались иного мнения по этому вопросу, хотя они добились бы большего, соблюдая этот обычай. Коцебу писал с большим чувством собственного достоинства, что «наследный принц не позволяет английским чиновникам ходить по его коврам иначе, как в легких туфлях, в то время как наши ботфорты с каблуками производят там настоящий фурор». Но не будем забывать, что одного вида мужских ботинок достаточно, чтобы шокировать взгляд и вызывать возмущение у всей нации. Смена обуви, столь незначительная сама по себе, уже привела к разрыву переговоров между Японией и Китаем.

Посол дал подробное описание вышеупомянутой встречи. Они увидели «человека в обыкновенной красной одежде, без всяких украшений, по левую сторону которого стояли три мальчика в богатейшем убранстве. Можно было думать, что то был не Наследник, но шедшие впереди нас Церемониймейстер и Адъютанты его начали поспешно снимать свои туфли и кланяться почти до земли. Не останавливаясь, продолжали мы идти далее, на середине двора они догнали нас и опять начали поклоны, но уже не столь продолжительные, ибо нужно было снять прежде туфли».

Остальная часть церемонии не представляла особого интереса, пока они не приблизились к предполагаемому наследнику. «Всё до сего времени было смешным и глупым, но неприятное впечатление, произведенное на меня всем этим, изгладилось, когда я узнал Аббаса-мирзу, одаренного привлекательной наружностью. В Наследнике престола, любимом сына Шаха, воспитанного в пышности и роскоши, которому с молоком матери внушено было необузданное властолюбие, на которого не могло не произвести сильного впечатления зверское правление деда его, Ага Мухамед-хана и начало самого царствования отца его, нашел я человека весьма вежливого, приятного, не надменного и мало любившего пышность. Невзирая на обширную власть, которою он был облечен, он употреблял ее во зло гораздо менее других. Он принял всех чрезвычайно ласково, с каждым говорил довольно долго, и мы, пробыв около часа, возвратились домой. Выйдя из-под навеса, тотчас надели мы шляпы, а Церемониймейстер и Адъютанты начали отступление свое прежним порядком, то есть поклонами в прежних местах…

Многим и мне самому показался странным прием на дворе, но Персияне объяснили это особым уважением, выказанным при этом Наследником, который никого не принимал иначе, как сидя, а здесь он стоял и не на коврах». Кто бы мог подумать, что генерал Ермолов и вся его свита будут «так обмануты» персами. Но правда в том, что победа над красными чулками, похоже, ослепила их всех, и они были настолько тщеславны, чтобы показать, как высоко они были польщены приемом. Другие же смеялись над изобретательностью персидского двора с приемом посла Его Императорского Величества на открытом воздухе.

На следующий день по приглашению Аббаса-мирзы генерал Ермолов сопровождал его в пригород Тебриза, чтобы осмотреть войска. «По улицам стояли Персидская и Куртинская конницы, которые вслед за нами въехали на поле. Невдалеке от города нашли мы артиллерию, готовую к учению, но без лошадей. Проехав мимо оной, Аббас-мирза сказал мне, что устройству артиллерии обязан Русским…

Персидская и Куртинская конницы выстроились в особенную линию. От Куртинской отделились части, которые стали нападать одна на другую, и вскоре началась перестрелка. Народ сей управляет лошадьми с особенною ловкостью, и лошади у них весьма хорошие. Из Персиян не выезжал ни один человек, ибо в присутствии Куртинцев их показать невозможно, они во всем уступают сиим последним… Артиллерия действовала отлично хорошо».

В другой раз Аббас-мирза пригласил генерала Ермолова и его свиту к себе в сад. Они были приняты в беседке, в которой предполагалось угостить их чаем. Принц предложил генералу, чтобы вся его свита перешла в другую комнату, где для них была приготовлена трапеза. «Я должен был находиться с ним вместе, а вся свита моя должна была оставаться в другой комнате, но, так как я не изъявил на то своего желания, мы остались все вместе. При выезде из сада одному Аббасу-мирзе была подведена лошадь, а наши все оставались за оградой сада. По знаку, данному моему ординарцу, подле лошади Наследника явилась и моя. Офицеры мои сделали то же самое, и сколь странным это ни казалось Персиянам, но мы все отправились вместе. Нет случая, нет обстоятельства, в котором бы Персияне не желали выказать невыносимую гордость свою».

Из Тегерана прибыл офицер с информацией от великого визиря, что после женитьбы двух его сыновей шах отправится в Султанию, свой летний дворец. Генерал тоже получил приглашение поехать туда. В течение двух дней продолжались переговоры по этому поводу, и крайняя тревога, проявленная из-за задержки, заставила его предположить, что у них был какой-то скрытый замысел. «Настойчивые представления их, – писал Ермолов, – показались мне подозрительными, и желая предупредить Шаха в Султании, я предупредил о своем выезде, на что имел свои причины».

Аббас-мирза. Рисунок, начало XIX века

«За день моего отъезда Аббас-мирза пригласил меня ехать с ним за город. Я отозвался, что, собираясь в путь завтра и страдая глазами, не могу иметь удовольствия его видеть, но прошу дозволения прислать одного из Чиновников моих, который принесет Наследнику благодарность за благосклонный его прием и все внимание, им оказанные.

К тому прибавлено было мною: я бы дождался облегчения в болезни, чтобы иметь у него прощальную аудиенцию, но так как я не был принят им приличным образом и встретился с ним лишь на дворе, и за аудиенцию того почесть не могу, то я не полагаю себя в обязанности ему откланяться официально. Впрочем, зная его за человека милого и любезного, с которым приятно мне было познакомиться, я весьма желал бы еще раз где-нибудь встретиться, хотя в настоящее время препятствовала тому моя болезнь». Этот неожиданный ответ поразил Каймакама-мирзу, и за ним последовали продолжительные объяснения. Министр попытался убедить генерала, что прием на дворе был наивысшим проявлением уважения, которое до сих пор не оказывалось никакому послу, и что они все надевали красные тапочки, если хотели быть принятыми в зале для аудиенций. Ермолов ответил: «Я приказал сказать ему, что не ставлю себя на одну доску с другими, будучи Послом сильнейшей соседствующей Державы, которой дружественное расположение доставляет Персии слишком ощутимые выгоды».

Генерал попросил Каймакама-мирзу передать шаху, что если церемония красных чулок и тому подобного должна строго соблюдаться как основа дружбы, то он не наденет эти чулки и не будет совершать это бесполезное путешествие, если не получит ответа по дороге. Тогда он будет вынужден вернуться в Россию. Этот ответ поверг Каймакама в панику. Генерал получил ответ от наследника, в котором говорилось, что он не примет его офицера. Посол приказал советнику посольства А.Г. Соколову повторить Аббасу-мирзе то же самое, а сам покинул Табриз на рассвете.

Как писали разные исследователи, характер каймакама-мирзы Бюзюрка был очень противоречивым. Р. Портер говорил о нем: «Этот поистине благородный перс – человек скромный, около пятидесяти лет, с вялым, но выразительным лицом, свидетельствующим о доброте и проницательности. Когда того требует случай, энергия проявляется в каждой черте министра, во всех отношениях достойного доверия, оказанного ему его царственным повелителем. Национальная политика все еще зарождалась в этой империи, но мирза Бюзюрк – один из примеров значительной зрелости в государственном правлении. Бескорыстная щедрость в отношении собственной личной выгоды и широкий кругозор при исполнении своих обязанностей, свидетельствующие о большом уме, делают его выдающейся личностью, выше большинства его коллег. Его советы чрезвычайно ценны для наследника, чьи собственные наклонности кажутся столь хорошо склонными к управлению или следованию к процветанию своей страны».

Напротив, Коцебу говорил, что мирза-Бюзюрк – человек неискренний, что «его скупость и бесчинства причиняют боль народу, который ненавидит его так же, как и правительство». В другом месте он назвал министра «настоящим лицемером».

Генерал Ермолов пошел дальше и утверждал, что он человек, хорошо известный своей утонченностью, называл себя дервишем и притворялся, что у него нет ни одной из страстей смертного, что он чужд мирским почестям и всем тщетным желаниям. «И все же этот праведник, – добавлял он, – молитвой и постом наложивший оковы на слабости, человеку свойственных, имел и даже теперь имеет собственный гарем. Сына же своего возвел в достоинство Визиря без всяких заслуг и приготовляет ему свое место. Не допуская никого к Аббасу-мирзе, он один имеет на него неограниченное влияние».

Но, по мнению его царственного ученика, министр заслуживал большой похвалы. На данный момент нет принца, даже в Европе, который бы больше стремился к цивилизации и просвещению своей нации, чем Аббас-мирза. Он поистине покровитель искусств и наук, а также всякого рода учености. Если его наследование престола не будет сопровождаться распрями и неразберихой, он может стать для Персии тем, чем был Петр Великий для России. Все исследователи и путешественники отзывались о нем в самых лестных выражениях, как и генерал Ермолов и его свита, вспоминали о его мужественной внешности, благородном поведении, талантах и доброте сердца.

Какой контраст между Аббасом-мирзой, предполагаемым наследником Персии, и Константином, очевидным преемником российского престола! Если они взойдут на престолы своих стран, Персия может быть благословлена сверх всяких ожиданий, в то время как Россия может увидеть Павла II.

Генерал Ермолов писал о сильном влиянии англичан при персидском дворе и об обилии шпионов около него. Он никогда не мог выехать из Тебриза, чтобы это не было тотчас известно Аббасу-мирзе, который всегда предлагал сопровождать его. Поэтому, чтобы избежать наблюдения, хотя и сильно страдая от скуки, посол оставался дома. «Словом, каждый поступок Персиян доказывал их недоверчивость и обнаруживал старание скрыть от сведения нашего слабость и ничтожество Правительства и хотя бы обманчивою наружностью заслужить наше уважение».

Генерал Ермолов воспользовался возможностью, предоставленной офицером, возвращавшимся в Тегеран, сообщить великому визирю, что он не потерпит, чтобы с ним обращались подобным образом, так как считает это далеким от дружественного отношения, и поэтому примет другую линию поведения.

В своем путешествии посол достиг селения Васьмич, окруженного прекрасными лесами, вследствие обычая их жителей, согласно которому при рождении каждого ребенка мужского пола сажается пятьдесят или более деревьев. «По достижении зрелого возраста он получает их в распоряжение как первую собственность». Этот пример достоин подражания и в других странах, где древесина дефицитна и ценна.

Описание Уджани, летней резиденции Аббаса-мирзы, которое не понравилось посольству, не представляет интереса. Отмечалось, что из замка были видны четыре маленькие деревни, жители коих жили в крайней нищете, потому что, находясь на большой дороге, они должны были снабжать правительственных чиновников провизией и удовлетворять все их потребности. Это показалось удивительным генералу Ермолову, видимо забывшему о многих подобных случаях в России, о чем я уже упоминал в этой книге.

Особо были описаны две большие картины из замка в Уджани, на одной Аббас-мирза представлял свои войска шаху, а на другой – победа, одержанная персами над русскими, вызвавшая возмущение и замечания генерала, который не мог себе представить, когда и где произошло подобное сражение. Он не допускал, чтобы это был «шах, который никогда не покидал своего гарема, переполненного красавицами и детьми», а Аббас-мирза «никогда не препровождал свои войска к победе, никогда не видел их торжествующими, и слава воинская принадлежала лишь резвому коню, спасшему его своим быстрым бегом. Герой, венчавший себя бессмертной славой, есть Англичанин Линдезей из войск Ост-Индской Компании… Сему великому мужу недоставало только великого художника, который представил бы его Юпитером-громовержцем.

Я спросил сопровождавших меня Персиян, какое сражение изображено на картине, не Асландуское ли, где Аббас-мирза, потеряв войска и артиллерию, сам с трудом спасся бегством, и только та часть его армии осталась непобежденною, которую составляли его жены, ибо, из предосторожности, они были заблаговременно удалены!.. Наконец, мне сказали, что картина представляет поражение батальона Троицкого пехотного полка». Этот полк численностью в 300 человек был окружен персидской армией и оказал отчаянное сопротивление.

В этой же комнате стояли портреты Наполеона и Александра. «Из всех изображений Государя, конечно, не было столь мало схожего и столь худо сделанного».

Посол иногда был забавен в своих сухих, но интересных деталях. Каймакам-мирза прислал к ним своего сына, который в возрасте семнадцати лет женился на одной из дочерей шаха. В числе его свиты был мулла, учивший его читать и писать. «Его, казалось, прислали за тем, чтобы отдалить от молодой супруги, которою он, конечно, более занимается, нежели азбукой. В его лета жена не всегда лучший путеводитель к мудрости». В другом месте он высказался о придворных, что, как бы сильно они ни отличались в разных странах, все равно «составляют везде как бы одну особенную нацию, и различаются между собой только в степени просвещения и ловкости».

6 июня посольство достигло селения Шингил-Абат, где было решено дождаться завершения праздника Рамадан. Сюда также прибыли полковник Джонсон и капитан Салтер, возвращавшиеся из Индии в Лондон. Генерал Ермолов отзывался о полковнике как о «человеке весьма умном и беспристрастном в своих суждениях… Он был удивлен бедностью и малым населением Персии. Замечания, сделанные им насчет нравов народа, весьма любопытны». Полковник Джонсон отзывался в высшей степени о генерале Ермолове и о его поведении и гостеприимстве, и полагаю, не без оснований. Однако в дневнике генерала некоторые нелиберальные замечания ускользают от его пера.

19 июня. Посольство прибыло в Верзаган, где к нему присоединился Мазарович[259] из Тегерана, который привез письмо от мирзы Абдул-Вахаба, министра, пользовавшегося полным доверием шаха и считавшегося наиболее информированным из знати.

23 июня. Прибытие в Аванлыг, где было невозможно оставаться из-за полчищ насекомых, хорошо известных своим ужасным ядом. Вскоре посольство добралось до Мианы, ныне прославившейся как столица этих необычных жуков. Генерал Ермолов отмечал, что их укусы не опасны для местных жителей, в то время как смерть иноземцев не была чем-то необычным. «Один слуга Английского Офицера и казак, сопровождавший русского Чиновника, приезжавшего из Тифлиса, не могли перенести действие яда». Персы излечивали себя строжайшим воздержанием от любого вида пищи в течение сорока дней, ничего не употребляя в течение этого времени, за исключением воды с сахаром. Но все же случалось, что «нередко не вполне исцеленные сохраняют на всю жизнь судороги во всех членах». Этот метод лечения использовался, конечно, потому, что персы никогда не пробовали ничего другого.

Жук Мианы в последние годы наделал столько шума, что заслуживает внимания в равной степени как натуралиста, так и врача. Хотя я считаю многие истории об этом опасном насекомом несколько преувеличенными, тем не менее, судя по свидетельствам очевидцев, его укус иногда оказывался смертельным. Однако время, в которое наступает смерть, указывалось по-разному.

Коцебу писал, что жук Мианы «крупнее европейского жука, имеет серый цвет, приближающийся к черному, и покрыт на спине множеством красных пятен, и именно их жало является самым опасным». Они никогда не появляются днем, и свет ламп или свечей их отпугивает. Они населяли Миану с незапамятных времен и распространились по окрестностям. Зимой они остаются вялыми и прячутся в старых стенах, а их яд более активен во время сильной летней жары. В связи с этим следует отметить, что персидские дома построены не из кирпича, а из глины, смешанной с нарезанной соломой, особенно в Миане и во всех окрестных деревнях. Что удивительно, они не нападают на местных жителей или, по крайней мере, их укусы не наносят им серьезных последствий. Но эти насекомые жестоко нападают на иностранцев, которые имеют несчастье провести ночь в Миане, что часто становятся причиной смерти менее чем за двадцать четыре часа. Я слышал о двух таких случаях. Один англичан рассказывал, что потерял своего слугу в Миане, кого атаковали эти ужасные насекомые. Вскоре он почувствовал сильный жар во всем теле, начал бредить и, наконец, умер в ужасных конвульсиях.

Я слышал другую историю от барона Вреде, который долгое время служил в Грузии и несколько лет назад был направлен послом в Персию. Когда он отправился в Миану, сезон был далеко в разгаре. Барон полагал, что ему нечего бояться насекомых, и провел там ночь, но из предосторожности все-таки держал в своей комнате зажженную свечу. Он не испытал никаких дурных последствий, но у казака из его конвоя на следующее утро появилось черное пятно на ноге, временами он бредил, и, наконец, у него начались приступы безумия. Жители рекомендовали средство, которое используется в подобных случаях: взять шкуру быка и на некоторое время обернуть ею ногу больного человека. Но все оказалось бесполезным, бедный казак умер в мучениях. Говорят, что этот способ вполне действенен, но необходимо, чтобы пациент не принимал ничего, кроме сахара, воды и меда, в течение сорока дней. При этом, как я уже говорил, уроженцы Мианы берут этих насекомых в руки без всяких опасений. Коцебу правильно воскликнул: «Какое счастье, что эти грозные насекомые не прикрепляются к одежде, потому что таким образом они вскоре распространились бы по всей Персии». Я мог бы добавить, что и по всему миру.

25 июня, в семнадцати верстах от Мианы, посольство переправилось через реку, которая во время разлива имела большую ширину, по мосту длиной в двадцать три аршина, и переночевало в Джанал-Абате. В трех или четырех верстах за этим мостом лежала цепь холмов Капланта, подъем на них был труден, а спуск, простиравшийся примерно на семь верст, резко обрывался у реки Кизил-Аусе. Через нее был построен прекрасный мост из трех арок, чрезвычайно легкий и красивый на вид. Насколько я могу судить по его виду в «Путешествии в Персию» Коцебу, этот мост делает архитектору большую честь. Здесь посол заметил остатки прекрасной мощеной дороги, которая была проложена во времена шаха Аббаса Великого[260], и сравнил остатки былых времен с настоящими строениями.

Посольство достигло Никпе, где его встретил Абдуль-мирза, один из сыновей шаха, управлявший этой территорией. 30-го числа оно дошло до Санжана, где находилась резиденция этого принца, который принял генерала и его свиту со всей возможной вежливостью и вниманием. По мнению посла, это было сделано потому, что в Тебризе с ним странно обращались. «Я оказал Шах-Заде-Абдуль-мирзе полное внимание с тем, чтобы доказать, сколь много я предпочитаю дружественные отношения недружественным… Пристав, при нас находящийся, склонял меня уехать ранее, ибо по приметам день был весьма благоприятный, но я на то не согласился».

5 июля посольство расположилось лагерем в урочище Саманархи, в двенадцати верстах от Султании, где его ожидал Мирза Абдул-Вахаб, министр и любимец шаха, хотя Мазарович был послан вперед условиться не организовывать лишних встреч и церемоний. Здесь был приготовлен хороший лагерь, и вокруг размещалась охрана из регулярных войск, которые были прикреплены к шаху и назывались Джанбазы.

Абдул-Вахаб нанес послу визит, и генерал сделал ответный визит на следующий день. Министр проявил персидскую вежливость и высказал гостеприимные приветствия, с которыми генерал отчаялся сравниться, хотя и произнес много красивых слов. Он был ранее проинформирован, что Абдул-Вахаб был уполномочен шахом провести предварительные переговоры, чтобы к моменту прибытия Его Величества он получил как можно больше информации. Но Ермолов притворился легким недомоганием и в течение нескольких дней избегал встреч. По-видимому, это только усилило нетерпение министра начать переговоры до прибытия великого визиря Мирзы Шафи. Воспользовавшись своим знакомством с Мазаровичем, он пригласил его к себе домой, и тот выяснил, что шах остался в полной уверенности, согласно представлению его посла в Петербурге, что вся территория, оккупированная Россией, будет возвращена, особенно Карабах. Поскольку Мазарович не имел полномочий, то не мог сказать ничего определенного по этому вопросу, но в соответствии со своими собственными взглядами «довольно ясно выразил ему могущество России, ее спокойное состояние и дружественные с соседями связи, а потому если не только в прежние войны, но даже в войну 1812 года сделала она приобретения за счет Турции, а потому едва ли возможно ожидать, чтобы она возвратила земли». Министр еще несколько раз высказал надежду на возвращение Карабаха. «Он говорил, что отказ может повлечь за собою войну, причем хвастался силою Персии. Он утверждал, что подвластные нам в Грузии и Дагестане народы преданы душою Персидскому Правительству и уже нравственно покорены Персией, что от Персии зависит иметь все по самые ворота Тифлиса».

9 июля. Абдул-Вахаб через Мазаровича отправил Ермолову свои верительные грамоты от шаха, которые уполномочили его начать переговоры с послом, и вскоре после этого приехал сам. Генерал «объяснил ему, что, не имея аудиенции у Шаха, не мог ни с кем иметь переговоров, но, зная его как человека отличного ума и дарования и почитая за особенную честь приобрести его дружбу, не хочу отнять у себя удовольствия рассуждать с ним, как с приятелем, о том, чего в качестве Посла нельзя мне открыть ему, как Государственному человеку». Беседа продолжалась четыре часа, когда генерал Ермолов сказал министру, что он прибыл в Персию не для того, чтобы искать дружбы с шахом пожертвованием областей, жители которых бежали под защиту России и преданность которых он ценил, и напоследок закончил, что невозможно для России уступить какие-либо территории. Обсуждения велись с откровенностью и максимально возможным хладнокровием с обеих сторон, и после расставания генерал вернул нераспечатанные верительные грамоты Абдул-Вахабу.

После вышеупомянутой встречи министр и генерал виделись еще не менее десяти или двенадцати раз, и их внимание всегда занимал один и тот же вопрос. Мирза Абдул-Вахаб заявил, что без возвращения территорий Россия не сможет поддерживать узы дружбы с Персией и что шах будет огорчен отказом, поскольку так долго ожидал этого. Генерал Ермолов ответил, что император, при всем уважении к шаху, будет чрезвычайно сожалеть о любом разрыве, потому что всерьез хотел сохранить дружбу между Россией и Персией, но в то же время он должен защищать те народы, которые были вверены его заботе. Со своей стороны, посол «присовокупил, что, желая соблюсти достоинство России и моего Государя, я, при малейшей холодности и неуступчивости Шаха, сам объявлю войну и потребую границ по течению Аракса». Затем он пустился в объяснения своих планов по захвату указанной территории, которые, по-видимому, не произвели серьезного впечатления на мирзу Абдул-Вахаба. Поэтому генерал добавил, чтобы всерьез встревожить его: «Жаль мне, что вы сочтете это за хвастовство, которое между нами не должно иметь места, но я назначил бы вам день, когда Русские войска возьмут Тебриз. Я желал бы только, чтобы дали мне слово дождаться меня там для свидания. Я присоединил также, что несчастная война должна иметь для Персии пагубные следствия, ибо есть люди, могущие воспользоваться междоусобицей, которая вспыхнет вследствие неудач».

После различных дискуссий, длившихся иногда более четырех часов, Ермолов заявил, что Россия не уступит ни одной территории, и привел множество причин своей точки зрения. Князь Бекович[261], посланный с письмом к Садр-Азаму[262]-мирзе Шафи, вернулся с ответом, что шах непременно прибудет в Султанию 20 июля. Его въезд в столицу я опишу в следующей главе.

Шатер шаха был возведен на втором дворе, где монарх давал аудиенцию. «Меня сопровождали два Советника, из коих один нес грамоту Императора, прочие Офицеры Посольства оставались в палатке, но их через пять минут также представили Его Величеству». Посол произнес следующую речь: «Император России… выражает глубокое уважение к личности Вашего Величества… Он желает навсегда укрепить мир, который он заключил с Персией… Бог свидетель его добрых намерений в отношении Персии». Эта речь, похожая на речь придворного, была переведена мистером Негри на турецкий язык, которым шах владел очень хорошо.

«Шах приветствовал всех самым благосклонным и лестным образом, но в разговорах с некоторыми из Офицеров не умел скрыть чрезвычайной гордости, которая служила недобрым предвещанием для моего поручения, но в этом я весьма обманулся». Коцебу писал о нем: «Фетх-Али-шах был среднего роста, у него большие проницательные глаза и высокий лоб. Вся нижняя часть лица скрывалась длинной бородой, которая опускалась почти до колен. Красота его бороды прославлялась по всей Персии, и подданные имели обычай упоминать ее в самых торжественных молитвах».

При посещении дворца генерал Ермолов увидел два портрета персидского правителя, один из них, как выяснилось позже, предназначался для императора, а другой – для него самого. Он отметил, что портреты были написаны в «самой скромной манере и показали, что претензии Шаха состояли лишь в том, чтобы его длинная борода была нарисована еще длиннее, чем она есть на самом деле, а глаза – еще чернее, чем они были такими», и т. д.

«По окончании аудиенции, – рассказывал Коцебу, – премьер-министр вошел в палатку и сел рядом с нами. Шах громким голосом говорил всякие лестные вещи в адрес посла и особенно хвалил вежливость генерала, который вставал каждый раз, когда обращался к монарху». Согласно рассказу Ермолова, нетерпение шаха увидеть подарки, предназначенные для него и о которых он слышал много такого, что вызвало его любопытство, побудило его дать послу еще одну аудиенцию. Но Коцебу заметил: «Чтобы не слишком предаваться мирским удовольствиям во время Рамадана, персидский шах не пожелал видеть подарки до истечения поста».

3 августа состоялась церемония их вручения, и, как обычно, генерал порадовался, что с ним обошлись очень лестно, ибо, «вопреки общему обычаю, шах принял их сам». Говорят, монарх был очарован подарками, особенно большими зеркалами и хрусталем. Меха были так красивы, что персы подумали, будто они раскрашены, но посол опроверг это и сказал, что император Александр I выбирал их собственными руками. При этих последних словах шах прижал руку к мехам и произнес: «Пусть моя рука покоится на том же месте, которого касался могущественный император России! Моя дружба чиста и искренна, она будет длиться вечно».

Шах приказал своему министру без промедления отправить курьера в Тегеран, чтобы распорядиться подготовить помещение во дворце для подарков, и добавил, что, если они благополучно доберутся до столицы, наградой будет тысяча туманов[265], но, если будет потеряна хотя бы самая незначительная вещь, тот, кто пренебрег своим долгом, ответит за это головой.

Шах провел вечер, демонстрируя императорские подарки своим шестидесяти женам, и на следующий день они были упакованы для отправки в Тегеран. Но когда все было готово, его астрологи заявили, что необходимо трижды по двадцать четыре часа ждать благоприятного созвездия. Когда наступил день, установленный по их расчетам, они потребовали, чтобы подарки сначала отправились в противоположном направлении от Тегерана, потому что, как они утверждали, благоприятные звезды выбрали именно этот путь.

Генерал Ермолов выбрал правильный стиль общения с шахом, и Коцебу рассказывал, что персидский монарх так был им доволен, что пожелал оставить его при своем дворе и настаивал, чтобы тот попросил разрешения у императора Александра сделать это. Неужели генерал забыл персидскую вежливость и лесть, над которой они часто смеялись?!

Доставив подарки шаху и местной знати, генерал Ермолов сказал мирзе Шафи, что необходимо начать торговые отношения, и было решено, что общение между ними должно фиксироваться на бумаге. «Предосторожность сия была необходима потому, что не раз испытано было, что в понятии Персиян не постыдно и не бесчестно утверждать противное тому, с чем прежде совершенно соглашался или даже божился в опровержение сказанного прежде публично». Генерал сам написал все письма министру, в которых объяснял, что его главная цель состояла в том, чтобы сделать известным намерение русского правительства сохранить все провинции, о возвращении коих так настойчиво просила Персия. Эта информация, по-видимому, произвела очень сильную реакцию при дворе, и никто не захотел сообщать ее шаху. Генерал уже сделал такое заявление мирзе Абдул-Вахабу во время его пребывания в Симанархи, который, как и мирза Бюзюрк, не осмеливался сказать об этом своему государю. Чтобы избавить его от этого затруднения, посол пообещал, что сам сообщит об этом шаху. Но именно этого боялось персидское министерство. Они сказали ему, что сами должны были сделать это предложение без ведома шаха, так как это было бы актом справедливости, если бы Россия вернула провинции или, по крайней мере, часть из них. «Я последний раз сказал им, – писал генерал, – что, сделав обозрение границ, как главнокомандующий в Грузии, донес я Императору о невозможности сделать малейшей уступки, и Государь, предоставив мне власть говорить его именем, без сомнения подтвердить мое мнение. Чтобы их еще более уверить, что я ни в каком случае не уступлю просимого, я сказал, что если увижу я во сне, что им отдаются земли, то, конечно, уже более не пробужусь навеки. Я заметил, что это объяснение имело полный успех, ибо после этого слабо повторяемы были вышеупомянутые требования».

На одной из встреч разговор зашел о мирзе Бюзюрке. Он был недругом России и с враждой относился к генералу Ермолову. Посол объяснил, что «злоба Каймакама против России может иметь для Персии печальные последствия, что сей полный плут может быть причиною разрыва между государствами, что утверждению доброго согласия он не только не может способствовать, но, напротив, выискивал гнуснейшие нелепости, он тем возбуждает против нас народы пограничных в Персии областей». Министры вынуждены были согласиться с этими обвинениями, так они были справедливы. Таким образом, посол смог удалить мирзу Бюзюрка от участия в переговорах.

«16 августа получил я от Мирзы Шафи бумагу, в которой изъяснено было, что Шах предпочитает приязнь Государя Императора пользе, происходящей от приобретения земель… И так благоразумием Шаха война с ними была отвращена, и решено было покоренных земель уже более не требовать».

Уступив мольбам мирзы Шафи и мирзы Абдул-Вахаба, генерал Ермолов согласился положить конец вражде между ним и мирзой Бюзюрком. Великий визирь пригласил посла к себе домой, где находился Каймакам, которого заранее предупредили и который был готов забыть прошлое. «Мы согласились, – писал генерал, – без объяснений и заверили друг друга в дружбе». Шах был очень доволен этим обстоятельством, потому что «сожалел о том, что Каймакам дал мне повод для недовольства».

Генерал Ермолов получал многочисленные приглашения, от которых отказывался. Вместе со своей свитой он обедал у мирзы Шафи; у Низамута Девле, главного казначея страны, губернатора Исфахана и одного из богатейших людей в Персии; у генерал-адъютанта Аллахяр-хана; у Вали Курдистанского, считавшегося вассалом шаха Персии; и у мирзы Абдул-Вахаба.

Желая устроить всеобщий праздник перед своим отъездом, генерал приказал сделать приготовления и подумал, что может пригласить кого пожелает. Но предполагаемое празднество стало настоящим государственным делом. Великий визирь сделал доклад по этому поводу для ознакомления шаха. Монарх разрешил, чтобы оно состоялось, но из списка лиц, которых предполагалось пригласить, некоторые имена были вычеркнуты из-за неравенства их положения с другими, так что вместо сорока или пятидесяти человек было выбрано всего десять или двенадцать. Затем по этому поводу были проведены консультации с высшим духовенством: разрешено ли, согласно Корану, посещать неверного «Мусульмане не могут употреблять пищу, приготовленную Христианами, и потому невозможно было меня посетить; но соизволение Шаха и боязнь оскорбить меня превозмогли совет первосвященников; было решено предложить мне о допущении в мой дом их прислуги, которая бы сама сварила чай, накладывала и резала кушанья». Наконец, праздник состоялся. Все были достаточно сдержанны в еде, но «по окончании приема каждый выбрал кушанье, которое, по-видимому, ему наиболее нравилось, просил, чтобы я приказал принести к ним на дом». Это напомнило мне о практике в России класть фрукты, кондитерские изделия и т. п. в карман после ужина, причем делалось это открыто даже в самых высоких домах.

В доме Низамута Девле к генералу Ермолову отнеслись с величайшим уважением, и хозяин попытался надеть на его палец левой руки чрезмерно большое кольцо. Но генерал отдернул руку и сказал, что таких подарков, да еще преподнесенных подобным образом, он никогда не получал. Хозяин обиделся и во время обеда предложил: если генерал не хочет получить кольцо, то он подарит ему драгоценный камень, «но я расстался с ним, не умевши растолковать ему, что можно отказаться от драгоценного подарка».

За этим рассказом следовала история с англичанином. «Мирза Шафи подарил одному из Английских Посланников перстень, и Англичанин не оскорбил его отказом. Мне, по крайней мере, приятно думать, что Персияне нашли во мне некорыстолюбивого человека, чего не могли сказать об Английском Посланнике, ибо бесстыдно и может быть, даже лживо рассказывали, что он вывез с собой много подарков на большую сумму. Садр-Азам на другой день также прислал мне в подарок жемчуги, но я равномерно и от них отказался».

Договор между Россией и Персией был подписан 27 августа, а на 29-е число был назначен на отъезд посольства. В Персии существовал обычай, что послы или другие влиятельные лица, представленные ко двору, получали почетное одеяние, в котором они появлялись на прощальной аудиенции. «Генерал Ермолов, – писал Коцебу, – заявил, что он не подчинится этому обычаю, так как русский офицер оскорбил бы своего государя, если бы надел другое платье поверх мундира. Шах принял это оправдание и сделал в нашу пользу первое и, возможно, последнее отступление от этикета. Он, однако, прислал ткань, необходимую для пошива таких платьев».

Я не буду следовать за посольством по его возвращении в Тебриз, где генерала Ермолова приняли самым любезным образом и относились к нему с большим вниманием. Он и мирза-каймакам вели себя так, будто они действительно примирились друг с другом. Аббас-мирза поступал с предельной осмотрительностью, достоинством и снисходительностью. В посольстве устраивались обеды, фейерверки и другие развлечения, а также певческие вечера, но лучше было бы обойтись без них, персидское пение, по-видимому, не нравилось русским. «Во время пения высшее искусство состоит в страшном крике. Такова музыка самого Шаха, который удивлялся тому и спрашивал меня, слыхал ли я подобную музыку. Люди, способные восхищаться музыкой Персидской, должны находить мелодию и в криках осла».

В Тебризе произошел неприятный случай. Один французский офицер, Г. Мирше, назвавший себя полковником наполеоновской гвардии и кавалером ордена Почетного легиона, служивший в войске Аббаса-мирзы, не позволил музыкантам посольства поселиться в предназначенном для них доме. По словам Ермолова, он не только пытался выгнать их, но даже нанес одному из музыкантов два удара саблей. Генерал Ермолов сообщил Аббасу-мирзе об этом деле и потребовал удовлетворения. Наследник немедленно заверил генерала, что француз будет наказан. Но когда посол попросил разрешения быть свидетелем этого действия, то понял, что его обманули. Возможно, забыв о своем статусе или действуя по-русски, генерал немедленно послал своего адъютанта и шесть гренадеров взять преступника под арест, а если его не будет дома – ждать. Кроме того, музыкантам, кого он ударил, было позволено применить наказание плетьми. Когда Мирше прибыл в свои покои и снова начал дерзить, то легкий удар поверг его ниц. Затем его раздели и высекли. Его сабля была послана Аббасу-мирзе, тем самым дав понять, что не следует держать на службе такого негодяя. Ответ состоял в том, что его выгонят из города. Сабля, однако, не была принята, тем самым мирза показал свое очевидное и вполне заслуженное неудовольствие незаконным и деспотичным поведением генерала Ермолова. Этот поступок, без сомнения, хорошо запомнился.

Дневник посла из Тебриза в Тифлис содержит мало интересного. Кроме того, нам пора оставить его политикам Европы и Азии и вернуться к нашим путешествиям.

Во время пребывания в Тифлисе наше время было занято осмотром города и посещением интересных объектов, один из которых изображен на заставке к этой главе. Мы также отправились посмотреть соседнюю немецкую колонию. Колонии вюртембержцев получили всяческое поощрение от генерала Ермолова и находились в различных частях Грузии на отведенных им землях, для них были построены дома, они были обеспечены как скотом, так и семенами, а также была оказана помощь деньгами. Говорят, что немцы значительно улучшили состояние сельского хозяйства. Они привозили масло, сыр, овощи и даже пиво на рынок в Тифлисе.

Колония в пригороде Тифлиса, которую мы посетили, казалась процветающей. Там также жил француз, известный на всю округу повар, он приготовил нам превосходный ужин и хорошие вина. Говорили, что эти немцы выражали свою благодарность российскому правительству своим послушанием и трудолюбием. Несмотря на унылый вид окрестностей Тифлиса, почва здесь богатая, и достаточно было вспахать землю и бросить семена, чтобы они давали тридцать ростков с одного. Эта плодовитость, возможно, является одной из причин праздности местных жителей.

Завершив нашу поездку по Грузии, мы могли бы по достоинству оценить необыкновенную красоту долин Кахетии, ее холмов и гор, покрытых прекраснейшими лесами, ее садов с плодами изысканного вкуса, ее виноградников, где выращивался вкусный виноград. Портер справедливо писал, что кахетинские вина, как красные, так и белые, всегда ценились за мягкость, легкость и утонченность вкуса и превосходили вина любого другого района Грузии.

«Долины Кахетии изобилуют льном, рисом, просом, ячменем и пшеницей… Фазаны, многие виды дикой птицы, антилопы, олени, овцы и все виды домашнего скота обогащают эти роскошные пастбища долины. Реки тоже вносят свою дань в богатые запасы природы. Многие виды минеральной воды можно найти в сердце ее гор, а климат здесь восхитительный… Действительно, кажется, что небеса притянули к этому счастливому месту суть всего, что необходимо для удовлетворения человеческих потребностей. Но, увы, местные жители, живущие в этом земном раю, не имеют желания отделять сорняк от хорошей травы. Погруженные в апатию, преданные праздности, им все равно, будет ли их пища ежевикой или виноградом, а для личного комфорта ячмень был бы такой же приятной подушкой, как и цветочная клумба. Таково состояние кахетинцев».

1 и 2 июля мы провели в Тифлисе самым неприятным образом: хотя температура в тени не превышала 86 и 90° по Фаренгейту[266], в атмосфере царила гнетущая духота, которая превращала жизнь в тягость. Нам посчастливилось получить очень большую комнату у армянина, в которой мы открыли все окна и создали циркуляцию воздуха, насколько это было возможно в тихий день. Мы также сбрызгивали пол водой, совершали омовения и протирались уксусом. Несмотря на это, мы чрезмерно страдали от жары. Я склонен объяснить ее особым расположением Тифлиса в узкой долине, а также тем состоянием атмосферы перед грозой. Разразившаяся вечером гроза сопровождалась сильным дождем, но принесла лишь временное облегчение, и мы провели беспокойную ночь, а следующий день оказался столь же тягостным. Так что мы были рады выехать из Тифлиса утром, предварительно получив наши рекомендательные письма для тех, кто должен был помочь нам при прохождении Кавказа.

Кахетия. Гравюра, начало XIX века

К сожалению, несмотря на труды многих путешественников, наши знания о жителях Кавказа небольшие. Работы Тука дают лишь поверхностное представление об этих людях. Но были две работы на английском языке, которые содержали много информации о них, причем обе почти неизвестны. Одна из них – «Описание местности между Черным и Каспийским морями» Джорджа Эллиса[268], в основном составленная на основе работ Гюльденштедта, а вторая, озаглавленная «Всеобщее историческое и топографическое описание Кавказа», доктора Я. Рейнеггса. Последняя работа, которую я впервые увидел в Грузии, содержала очень много интересных деталей, но, к сожалению, собранных вместе в большой путанице.

Наиболее важной работой, вышедшей из печати за последние годы в отношении рассматриваемых горных племен, их языков и диалектов, несомненно, является «Путешествие по Кавказу и Грузии, предпринятое в 1807–1808 гг.» Ю. Клапрота. Но в ней так много длинных дискуссий о языках, диалектах, происхождении слов и т. п., что она не нравится широкому читателю. В «Путешествиях сэра Р.К. Портера» мы находим ряд очень интересных наблюдений, хотя многие из них взяты у Палласа. В «Историко-географическом словаре Российской империи» Всеволожского едва ли можно найти какую-либо информацию, а русский географ Ябловский, похоже, очень мало знает о Кавказе и Грузии.

Хотя все упомянутые работы недостаточны для полного описания горцев, тем не менее они прокладывают путь для новых исследований. Для ученых работы Гюльденштедта, Палласа и Клапрота будут чрезвычайно полезны. Нижеследующий рассказ об осетинах, чьей территории мы снова достигли на Кавказе, в основном взяты у Клапрота. Он считал, что осетины – одно из самых замечательных племен горного Кавказа, которое отличается от всех остальных как языком, так и внешностью. Историк подробно рассказал о происхождении этого народа, который он считал «достойным древних сарматов».

Осетины прежде управлялись князьями и населяли равнины Большой и Малой Кабарды и часть Кавказа, после многих перемен и волнений в этой местности, наконец, заняли свое нынешнее место жительства. Осетины хорошо сложены, сильны и, как правило, среднего роста. Они отличаются, главным образом, своей внешностью, значительно напоминавшей европейскую. Голубые глаза и светлые или рыжие волосы очень распространены среди них. У немногих из них волосы совсем черные. Это здоровый и плодовитый народ. Женщины, как правило, маленькие и некрасивые, с круглыми лицами и плоскими носами. Они крепкие, а труд и скудное питание делают их еще сильнее.

Жители Тагаурии составляют исключение благодаря своей красоте и стройной фигуре. Они похожи на грузин, с которыми их предки, возможно, вступали в смешанные браки. Осетины одеваются и вооружаются как черкесы, и грабеж – их любимое занятие, как и у большей части их соседей. Молодые люди доказывают свою ловкость воровством, грабеж укрепляет их репутацию, а убийство приносит им славу героя. При конфликтах они мстят кровь за кровь.

В долине реки Терек и вообще на дороге из Моздока в Тифлис они совершают регулярные нападения, двадцать или тридцать человек скрываются в лесах или за скалами, где поджидают путников. Каждый из них выбирает своего человека, в которого стреляет. Имея хорошие прицелы, они редко промахиваются. Убив болˆ ьшую часть конвоя, разбойники захватывают имущество и делят добычу. Дележка, однако, не всегда проходит без споров и кровопролитий. Когда осетины грабят деревни черкесов, то уводят лошадей, рогатый скот, а иногда даже жителей. От дюжины до двадцати человек образуют отряд и в сырую и ненастную ночь идут в эти деревни пешком, нападают на селение, ставят вооруженных людей у дверей домов, чтобы помешать жителям выйти, а остальные опустошают конюшни, коровники и крадут все, что могут унести. После этого они возвращаются с добычей со всей возможной скоростью. Осетины, живущие между Тереком и Фиагом, даже достигают жилищ балкарцев и чегемов через перевалы в снежных горах и уносят все, что встречается на их пути, особенно молодых девушек. Они оставляют добычу себе или продают ее соседям, в зависимости от обстоятельств.

Осетины очень хорошо стреляют и никогда не промахиваются, но их ружья медленно заряжаются. Когда они стреляют, то выбирают какое-нибудь укрытие и не тратят впустую свои боеприпасы, пока не будут уверены в успехе. Их способ защиты уникален. Они располагаются на расстоянии нескольких шагов друг от друга, передние стреляют и отступают назад, чтобы перезарядить ружья, а стреляют те, кто был за ними. Так они меняются, пока не достигнут какой-нибудь хорошо знакомой горной тропы, по которой убегают.

Несмотря на то что осетины такие решительные разбойники, они, как и все другие племена Кавказа, строжайшим образом соблюдают законы гостеприимства, и едва ли был случай, когда они были нарушены. Если кто-то виновен в таком преступлении, вся деревня собирается, чтобы судить его. Этот человек почти всегда обречен на то, чтобы быть сброшенным со связанными руками и ногами с вершины скалы в реку.

Путешественник, приезжающий в осетинскую деревню, уверен, что во время его пребывания к нему будут хорошо относиться и все просьбы будут удовлетворены. Но если он покинет деревню без сопровождения, то рискует быть ограбленным теми же людьми, чьим гостеприимством он пользовался накануне вечером. У этого народа есть поговорка: «Тот, кого мы встречаем на пути, дан нам Богом!»

Кавказский всадник.

Художник К.Н. Филиппов, 1867

Если у плененного есть средства, он может выкупить свою свободу за определенную сумму или эквивалент в виде оружия или скота. Если заключается сделка, он находится под защитой их гостеприимства, и деревня, куда он попал, обязана защищать его. Осетины не обращаются плохо со своими пленными, за исключением тех случаев, когда те пытаются сбежать.

Когда незнакомец приходит в дом осетина, хозяин спешит зарезать овцу, зажарить ее и подать целиком. Пока гость ест, хозяин дома обычно остается у двери с палкой в руке и не принимает участия в трапезе. Он пожертвует всем, чтобы защитить своего гостя и отомстить за любое оскорбление. Кровная месть, которая, как правило, преобладает на всем Кавказе, доведена осетинами до высшей степени. Когда осетин отомстит за смерть одного из своих родителей или гостя, он отправляется к его могиле и громким голосом объявляет, что он убил обидчика и отомстил за смерть покойного. Месть передается по наследству, даже от деда к внуку, и часто является причиной вражды между деревнями. Хотя этот обычай нельзя полностью отменить, иногда его можно приостановить на время подарками, сделанными оскорбленной стороне. Убийца укрывается в башне, где вместе с некоторыми из своих сообщников защищается от нападений родственников убитого. Оттуда он посылает предложение старейшине деревни, который собирает родственников и убеждает их заключить мирный договор. По нему убийца обязан отдать определенное количество овец или волов тем, кого оскорбил, а те должны оставить его в покое на время действия договора. Это соглашение иногда продлевается по взаимному согласию.

Среди осетин встречается мало примеров многоженства. Богатые, будь то мусульмане или христиане, имеют две, а иногда и три жены. Когда осетин хочет жениться, то посылает одного из своих родственников или друзей к отцу девушки, чтобы тот попросил у него дочь. Если стороны договорятся о приданом, которое обычно состоит из огнестрельного оружия, сабель, кинжалов, крупного рогатого скота и т. п., праздник длится три дня. Осетины очень строги в отношении девственности, но после вступления в брак считается почетным для женщины иметь несколько любовников.

Религия осетин такая же, как и у всех горных племен. Это своеобразная смесь мусульманства, христианства и древних суеверий. Они до сих пор уделяют значительное внимание некоторым праздникам христианской церкви. Клятвы осетин очень своеобразны. Когда их обвиняют в воровстве, они обычно клянутся собакой, кошкой или мертвецом. Обвиняемый бегает с собакой по всей деревне и кричит громким голосом: «Я убью эту собаку». После чего настоящий вор обычно признает свою вину, потому что считается, что смерть собаки приведет к несчастью. Часто бывает, что тот, кто дает клятву, отрубает голову кошке или вешает собаку, говоря, что животное отомстит, царапая, кусая и мучая виновного. Кто подозревает одного из своих соседей в краже, ведет его к месту, где похоронены его родственники. Обвиняемый становится рядом с могилой своего отца, матери или брата и кричит: «Если я украл, то хочу в другом мире служить лошадью моему отцу, матери или брату. Но если я невиновен, пусть это наказание падет на виновного».

Когда осетин умирает, все его родственники сходятся вместе. Мужчины обнажают голову и тело и хлещут себя до тех пор, пока не появится кровь, а женщины царапают свои лица, кусают руки и громко плачут. Жена умершего должна воздерживаться в течение года от всех видов мяса и других вещей, запрещенных во время поста. Как правило, брат мужа женится на ней, даже если у него есть своя жена, с целью сохранения имущества в семье.

У каждой семьи есть своя гробница, у некоторых племен это большое квадратное здание с очень узким входом. Двое мужчин входят в него, волоча за собой тело покойного, распростертое на досках. Когда оно полностью разложится, они смешивают его кости с костями других членов семьи. Многие из приведенных выше обычаев относятся и к ряду других племен Кавказа.

Я завершу эту главу несколькими замечаниями Р.К. Портера об осетинах, которые лишь немногим отличаются от предыдущих наблюдений. «Местные жители в этом районе (Казбек) принадлежат к племени осетин, народ смешанных вероисповеданий, христианской, мусульманской и языческой. Деревня Казбек, как и несколько других в непосредственной близости от нее, населена христианами, исповедующими ту же веру и обряды, что и грузины… Говорят, что осетины-христиане – одни из самых цивилизованных горцев, хотя они, как правило, не менее искусны в грабежах и убийствах, чем их братья мусульманского и языческого вероисповедания. Мужчины сильные, активные и хорошо сложены, со смуглым цветом лица и особенно угрюмым взглядом, что больше соответствует их характеру… Осетины одеваются как черкесы и никогда не появляются без оружия – кинжала за поясом. Его форма широкая у рукояти, сужающаяся к концу, в целом около восемнадцати дюймов в длину. Короче говоря, все, что мы видим, направлено на нападение или защиту, и закон силы еще не уступил место закону разума. Каждое тело вооружено, каждый дом защищен, как маленькая крепость».

На западном берегу реки находился еще один перевал в Дарьяльское ущелье, но он был чрезвычайно трудным и, как говорили, требовалось не менее трех-четырех часов, чтобы продвинуться на расстояние от двух до трех верст. В некоторых местах подниматься приходилось прямо по крутым скалам, а в других – с помощью веревок. Лошади иногда проходили по этой дороге, но это было очень опасно. За несколько дней до нашего прибытия один человек погиб, упав с обрыва.

Как мы и договаривались, нас встретили лошади из Ларса, куда мы вскоре добрались в сопровождении десяти солдат и двух казаков. После отъезда из Ларса, оставив солдат с нашим слугой и багажом, мы поехали дальше с двумя казаками, вопреки установленным правилам. Нас остановили в Максимкино, и дежуривший там офицер сказал, что заявит на нас за то, что мы поехали без конвоя, но мы благополучно добрались до Владикавказа. Сначала мы удивились чрезвычайной озабоченности офицера, но впоследствии узнали, что они несли ответственность за всех путешественников в районе их ведения и некоторые из них были понижены в звании за несоблюдение этих правил.

Не желая повторять трехдневный марш из Владикавказа в Моздок, мы договорились с полковником Скворцовым об особом эскорте. Этот офицер был усердно занят приведением в исполнение некоторых планов генерала Ермолова, направленных на то, чтобы привести соседние горные племена к спокойствию, и, как говорили, его суровые меры увенчались успехом. Полковник много лет служил на Кавказе и, должно быть, хорошо разбирался в своих обязанностях.

До него на этом посту служил генерал Дельпоццо, который долгое время проживал во Владикавказе. Его история чрезвычайно интересна. Хотя по происхождению он был итальянцем, боˆльшую часть своей жизни провел на русской службе. Его знаниям и деятельности Россия главным образом обязана безопасностью в этой части Азии. Генерал хорошо понимал страну и живших там людей. Он выбрал лучшие места для военных постов. Близкие отношения с различными горными племенами были очень полезны: благодаря информации местных жителей, он мог срывать планы предполагаемой вражды или грабежа, узнавал о местах заключения плененных путешественников. Однажды он сам был захвачен чеченцами и почти год оставался в плену, пережив много тягот.

6 июля, в четыре часа утра, появились солдаты, и их отправили раньше нас. Мы снова сели на наши повозки и, сопровождаемые отрядом казаков, двинулись быстрой рысью и вскоре поравнялись с пехотой. С соседней станции к нашему конвою присоединилась еще и пушка. Мы прошли около десяти верст медленным шагом, потом, оставив позади пехоту и пушку, продолжили путь более быстрым темпом с охраной из казаков и достигли Елизаветинского редута. Там мы пообедали в тех же хороших комнатах, какие занимали раньше. В нашем конвойном листе было написано, что мы благополучно добрались до станции с охраной из штабс-капитана, двух унтер-офицеров, одного барабанщика, сорока солдат, пяти казаков и пушки. Правда, у нас не было и половины перечисленного числа пехоты и всего около десяти казаков, но такова всеобщая практика в России. Наш охранник был очень доволен, получив десятирублевую купюру, которую они должны были разделить между собой.

Мы отправили новый конвой из Елизаветинского редута и последовали за ним после короткого отдыха. У подножия гор, когда мы прогуливались с офицером, один из казаков прискакал галопом и с серьезным лицом сообщил, что в горах он увидел много всадников и заподозрил возможное нападение. Офицер вскочил на лошадь, конвою было приказано остановиться, и началась общая суматоха. Мы направились к нашим экипажам, чтобы поискать оружие, какое у нас было, хотя и были далеки от желания воспользоваться им. Несколько казаков отправились на разведку и вскоре подали сигнал, что эти всадники оказались казаками, возвращавшимися в Елизаветинский редут.

На этом этапе мы не покинули колонну, потому что при подъеме экипажам иногда требовалась помощь солдат. Когда мы достигли вершины, разразилась гроза с проливным дождем, продолжавшиеся до тех пор, пока вечером мы не прибыли на Константиновский редут, где наслаждались хорошим ужином, несмотря на то что со всех сторон лились дождевые потоки. Офицер, который сопровождал нас, был чрезвычайно вежлив и проявил значительную долю интеллекта. Ему особенно хотелось получить карту Кавказа и Грузии, но мы не могли ее дать, так как она все еще была необходима. Удивителен тот факт, что офицеры не были снабжены подобной картой.

7 июля мы покинули Константиновский редут в половине шестого утра и, поравнявшись с конвоем, который вышел раньше, продолжили путь вместе, пока не пересекли горы. Молодой офицер неохотно согласился позволить нам проехать рысью до Александровского редута, куда мы не входили, а проследовали прямо к Тереку. Один из экипажей переправился на пароме, другой был унесен на паромной лодке стремительным течением Терека, так как она была плохо закреплена веревками. Мы сами высадились на берег и с беспокойством наблюдали, как они плыли между Европой и Азией. Спустившись на некоторое расстояние усилиями гребцов, паромная лодка достигла песчаной отмели, и с помощью волов ее удалось дотащить до места высадки. Переправа через Терек – самая трудная и опасная из всех, что я когда-либо видел, из-за глубины, ширины и стремительности потока. Но я предполагаю, что теперь это лучше регулируется, поскольку мы видели огромный трос, который должен быть проложен через реку и с помощью которого будут направляться паромы и, таким образом, будут предотвращены подобные несчастные случаи.

Кавказ. Переход через реку. Художник Л.Ф. Лагорио, 1868

Когда лошадей оседлали, мы прошли карантин и узнали, что оставаться там не нужно, поскольку на юге не было чумы. Мы добрались до Моздока и заняли остаток дня приготовлением запасов провизии, а также получили обратно нашу подорожную, которую оставили у полковника Котырева, и приказ о казачьей охране.

8 июля мы выехали из Моздока в четыре часа утра. Поскольку ночью шел сильный дождь, дорога была очень тяжелой, и мы возвращались по нашему маршруту гораздо медленнее, чем продвигались вперед. На последней станции одна из наших лошадей упала, и кучер остался, чтобы позаботиться о ней, но наш слуга занял его место, и мы добрались до Подкумка. Эта широкая река стала еще больше из-за дождя. Волы, запряженные в телеги, и ведомые человеком лошади переплыли ее. Кучер, который делал вид, что знает, где можно перейти вброд Подкумок, провез карету совсем немного, когда она застряла в глубокой яме и так сильно накренилась набок, что грозила перевернуться. Во время попыток вытащить нас был сломан шест и разорвана упряжь. Два казака пришли нам на помощь, и мы выбрались через окно и сели верхом. Около пятнадцати солдат перешли к нам вброд и привели двух свежих лошадей, с их совместной помощью карета добралась до другого берега. После этого мы поехали на нашу старую квартиру в Георгиевске.

10 июля мы выехали из Георгиевска в пять часов утра. Это было одно из самых неприятных дневных путешествий. Перед нами ехали экипажи, для которых требовалось двенадцать лошадей, так что на ряде станций нам не оставалось ни одной. В Александровске нас задержали на два часа, и в результате мы заплатили двойную плату. Добравшись до Бешпагира в половине десятого вечера, мы были вынуждены заночевать в карете из-за обмана начальника станции, который, как было очевидно, не хотел давать лошадей до утра.

11 июля мы позавтракали в Ставрополе, откуда предстояло отправиться по новому для нас маршруту в сторону Москвы. Дорога шла то вверх, то вниз по склону, то по ровной местности, вплоть до Среднего Егорлыка. Взгляд блуждал по бескрайним пастбищам, стогам сена и кукурузным полям. Почва здесь была хорошая, и, если бы нашлись руки, способные ее обрабатывать, она давала бы прекрасные урожаи.

Донское и Безопасное – очень крупные населенные пункты, и некоторые другие селения имели значительные размеры. Их превосходные церкви радовали глаз среди унылой природы. Проехав всю ночь, мы добрались до Среднего Егорлыка около восьми часов утра 12 июля.

Так как у нас не было справки из карантина в Моздоке или от городничих Георгиевска или Ставрополя, вопреки нашим ожиданиям, мы были вынуждены остаться здесь на карантин. Мы предлагали послать курьера к атаману донских казаков, на чьей территории тогда находились и для кого у нас были письма, но офицеры решили, что будет быстрее отправить курьера городничему Ставрополя. Соответственно, был отправлен казак, и у нас образовались почти три дня, чтобы провести в этом унылом месте.

Ситуация с этим карантином была наихудшая, какую только можно было себе вообразить. Вокруг простиралось болото, заросшее высокой травой и сорняками. Речушка Егорлык часто бывает застойной и обязана своим названием неприятному запаху, исходившему от нее[269]. Это место было очевидным источником малярии, на что следовало было обратить внимание российскому правительству. Вода там была настолько плохая, что вызывала болезни, и врач, прикрепленный к заведению, заверил нас, что он послал за двадцать верст за всеми необходимыми лекарствами.

Карантин занимал несколько акров земли и был окружен земляным валом и глубоким рвом. Несколько лет назад была построена дюжина новых деревянных одноэтажных домов, каждый из которых был разделен на два жилых помещения. Каждое помещение состояло из двух комнат и прихожей с большой печкой, которая могла служить кухней. Вокруг домов было что-то вроде сада или, скорее, пустыря. Склады, общие помещения занимали другую часть территории, а дома офицеров, врача и др. находились на некотором расстоянии. В местной лавке мы купили хорошие товары, хотя и по довольно высокой цене. У нас было достаточно времени для чтения, письма, бесед и отдыха от нашего утомительного путешествия. Получив разрешение, я однажды совершил вылазку в соседнюю деревню. Деревянная церковь стояла на зеленом холме, похожем на курган, и возвышалась над равниной, откуда открывался прекрасный вид.

14 июля во второй половине дня прибыл наш посыльный со справкой якобы от городничего Ставрополя о том, что на территориях, через которые мы путешествовали, не было чумы. Помимо неудобств и потери времени, вызванных почти трехдневным пребыванием в карантине, расходы посыльного составили семьдесят пять рублей. Это может оказаться полезной информацией для будущих путешественников, чтобы они получали нужные документы при выезде из южных провинций Азии, будь то в Моздоке, Георгиевске или Ставрополе.

В восемь часов вечера мы переехали Егорлык по небольшому мосту. Дорога оказалась тяжелая, лошади плохие, ночь темная, а кучер – глупый. Вскоре мы заблудились, и карета прочно застряла в яме. Нам пришлось сойти и помочь вытащить ее, а затем почти ощупью искать дорогу. Наконец, мы пешком дошли до станции под названием «Нижний Егорлык».

Туда только что прибыл курьер с четырьмя телеграммами, который был на пути в Тифлис с припасами и имуществом для генерала Ермолова. Он потребовал двенадцать лошадей, и, конечно, его обслужили раньше нас, поэтому задержали на некоторое время. Потом мы ехали всю ночь и вечером 15-го числа достигли Новочеркасска.

Дорога от Среднего Егорлыка до берегов Дона была холмистая и по большей части плодородная. На пути встречались небольшие деревни. Они назывались станицами и были населены донскими казаками. Берега Дона были очень красивыми, с многочисленными усадьбами, загородными домами и садами, что сильно контрастировало с пустынной местностью и однообразными равнинами, через которые мы проезжали. Мы переправились через Дон (почти четверть мили в ширину) по превосходному наплавному мосту и вскоре достигли Аксая.

Аксай, хотя и считался казачьей станицей, на самом деле был более достоин названия города. Он располагался на склоне холма и весной, когда Дон выходил из берегов на десять миль в ширину, издали имел великолепный вид. Его улицы были чрезвычайно неровными, но с несколькими превосходными домами, построенными из кирпича в стиле главных городов империи.

В Аксае несколько купцов вели активную торговлю на Дону, особенно сушеной рыбой, которая продавалась по чрезвычайно низкой цене и перевозилась по реке в разные части империи. Дон был наиболее богат различными видами рыбы, которые редко где встречались в таком качестве и изобилии.

Дорога из Аксая в Новочеркасск проходила по холмистой местности, в значительной степени лишенной леса, но полной пастбищ и кукурузных полей, с несколькими разбросанными деревнями. Дон как бы образовывал демаркационную линию между северной холмистой местностью и южными степями. Мы разместились на ночь в Новочеркасске.

16 июля мы позавтракали очень рано и отправились к атаману донских казаков, генералу Иловайскому[270]. После смерти Платова преемником был назначен А.К. Денисов[271], но он занимал эту должность короткое время, и его сменил нынешний атаман. Дом генерала стоял на берегу Тузлова, в очень красивом месте с великолепными пейзажами. Здание имело привлекательный внешний вид. Войдя в зал, мы увидели несколько офицеров и городских чиновников, включая начальника полиции, собравшихся с целью уладить свои дела. Один из адъютантов атамана взял наши рекомендательные письма и сообщил о нашем прибытии атаману, который оказал нам самый вежливый прием. После долгой беседы мы откланялись, увидев, что он очень занят. Мы заговорили о поездке в Старочеркасск, и он немедленно приказал приготовить для нас экипаж и пригласил на ужин по возвращении.

Мы спустились с холма, пересекли Аксай по добротному деревянному мосту и вскоре добрались до Малого Мишкина, поместья покойного графа Платова, которое будет описано в следующей главе. Дорога часто петляла к берегам Аксая и обратно из-за глубоких болот и была достаточно хорошей, поскольку лето было в разгаре, но весной и осенью, думаю, она должна быть почти непроходимой, за исключением телег или езды верхом.

Вскоре мы добрались до Старочеркасска и были любезно приняты доброй старой матерью генерала Иловайского, кому нас рекомендовали. Старочеркасск когда-то был местом большой важности. Это была столица донских казаков и резиденция атамана, главный склад их военных припасов, где было собрано все их имущество во время войны. Кроме того, здесь находилась резиденция их правительства и оплот свободы. Город был основан в 1570 году и состоял из одиннадцати станиц. Он был расположен на правом берегу Дона и окружен небольшой рекой под названием «Васильевка», которая, оставляя ответвление Дона Аксай, снова впадает в эту реку недалеко от Старочеркасска, так что город как бы частично изолирован. Каждый год он затоплялся, так что нижние этажи домов заполнялись водой и жители навещали друг друга на лодках. Наводнения начинались в начале апреля и продолжались до конца июня. Около двадцати лет назад число жителей Старочеркасска составляло 10 000 душ, а некоторые говорили, что и 15 000, но сейчас оно уменьшилось. Доктор Кларк писал, что Старочеркасск, «хотя и не такой величественный, как Венеция, в чем-то напоминает этот город». Доктор Киммел также говорил: «Старочеркасск заслужил титул Венеции Азиатской».

Воскресенский собор в Старочеркасске. Рисунок, 1869

А автор «Писем с Кавказа» утверждал, «что Старочеркасск – это еще одна Венеция». Хотя я никогда не видел Венецию, но довольно хорошо знаю ее по многочисленным описаниям, то не могу представить, как можно было провести какое-либо сравнение между нею и маленькой столицей донских казаков. Как можно его сравнить с великолепным городом, повсюду пересеченным прекрасными каналами, только потому, что повсюду плавали лодки с местными жителями.

Слава Старочеркасска теперь в прошлом, его затмил Новочеркасск. На данный момент численность его жителей не превышает 2000 человек. Там было несколько хороших домов, но улицы не представляли ничего интересного, кроме кривизны и грязи. Несколько оставшихся церквей, некоторые из них с золотыми куполами, были единственными объектами, оживлявшими вид. Среди них выделялся старый кафедральный собор, который, как показывала надпись на славянском языке в одной из галерей, был основан в 1706 году, закончен в 1719-м и посвящен Троице. Его построили по образцу русских соборов, его алтарь – один из самых богатых, которые я когда-либо видел, и святые двери были изготовлены из прекрасно обработанного серебра.

Иногда Дон затоплял его основание, поднимаясь на двенадцать, пятнадцать или более футов выше своего обычного уровня. На одном из углов собора висит латунная табличка, указывавшая высоту, какой достигала вода в разные эпохи. Большие наводнения произошли в 1720, 1740, 1760 и 1786 годах. В прошлом году около трех футов стены было под водой.

Все органы власти, суд и правительство донских казаков были перевезены в Новочеркасск, так что в то время, как первый город приходил в упадок, второй приобретал все большее значение.

По возвращении в Новочеркасск мы застали атамана на вечеринке с несколькими высокопоставленными офицерами и были представлены его даме. Во время беседы к группе присоединилось еще несколько военных, а затем в красивых апартаментах был накрыт ужин. Среди многих вин всем присутствовавшим очень понравилось донское, которое было очень старым. Выпив кофе и выразив желание удалиться, мы узнали, что в нашем распоряжении стоит четверка.

Генерал Иловайский – элегантный джентльмен, с очень приятными манерами. Он не говорил по-французски, и у него было меньше французских манер, чем у многих других офицеров, участвовавших в прошлой компании. Он немного овладел немецким, но весь разговор шел на русском. Мы были очень благодарны за его доброту.

У атамана мы познакомились с полковником Нозикомовым, который в течение многих лет был тесно связан с графом Платовым и отзывался о нем с величайшим почтением. Мы последовали за полковником в его прекрасный дом на Александровской площади, и он угостил нас восхитительным донским вином, много лет хранившимся в его погребе. После полковник повел нас в Управление донских казаков, большое простое здание. В зале совета, где атаман и судья проводили свои заседания, висели национальные регалии. Среди них мы заметили штандарт и булаву атамана; жалованную грамоту и штандарты от императора Александра I, великолепно украшенные, которые были посланы как свидетельства признания заслуг казаков в различных сражениях; копии обращений Платова к своей армии с автографами; особенно его обращение к собственному полку. Здесь также находилась канцелярия, состоявшая из трех департаментов: военного, гражданского и экономического.

Вследствие сложной ситуации в Старочеркасске, вызванной ежегодными наводнениями, примерно в 1807 году правительство решило построить новый город и перевезти туда всех жителей. Много планов было предложено Его Императорскому Величеству Александру I, и в конце концов он одобрил проект графа Платова. Город был построен под руководством щвейцарского архитектора по имени Руска[272]. Но жители, привыкшие к опасностям, не хотели удаляться от берегов Дона, который давал им возможность для ведения обширной торговли.

Новочеркасск был расположен на холме, на правом берегу Аксая и впадавшей в него небольшой реки Тузлов, в пятнадцати-шестнадцати верстах от Старочеркасска. Отсюда открывался прекрасный вид на обширную равнину, орошаемую Доном и Аксаем, а также на города Старочеркасск, Аксай, Ростов и Нахичевань. Необходимо было еще провести канал к Дону, чтобы облегчить связь между городами и обеспечить снабжение города, поскольку провизия там была дороже, чем в старом городе. Жители как Старочеркасска, так и Новочеркасска сожалели, по-видимому, не без оснований, что резиденция их правительства не была перенесена в Аксай.

Честно говоря, я удивлен, что был принят план Платова. Мне думается, что это не совсем благоразумно переселять жителей с берегов такой важной реки, как Дон, вглубь страны. Следует помнить, что большая судоходная река всегда является одним из главных источников богатства для каждого города, благодаря удобствам, какие она предоставляет для поставок продуктов и других предметов первой необходимости, а также для торговли в целом. Новый город нужно было строить на Дону, в одном из многих прекрасных и возвышенных мест, защищенных от наводнений, которые там есть. Но Новочеркасск был любимым объектом графа Платова.

Новочеркасск простирался почти на пять верст в длину и имел красивый вид. В конце его главной улицы, чрезвычайно широкой, были воздвигнуты элегантные триумфальные ворота из тесаного камня, о чем пойдет речь ниже. Все улицы были расположены по прямым линиям, но не вымощены и не освещены. Одна часть города располагалась на склоне холма, но самая красивая находилась на его вершине. Дома были построены далеко друг от друга, в основном из дерева, некоторые кирпичные. Церкви были деревянными, и уже заложили фундамент большого каменного собора. На Александровской площади стояло несколько хороших зданий, и здесь также был заложен фундамент будущего особняка Платова.

В 1812 году число жителей Новочеркасска составляло 2000 или 2500 человек, но в 1822-м, если начальник полиции правильно сообщил нам, оно увеличилось почти до 8000 душ. Возможно, 5000 или 6000 более близко к истине, поскольку, очевидно, среди должностных лиц наблюдалась склонность представлять свой город в наиболее выгодном свете. Боˆльшая часть жителей – казаки, но татары, прежде населявшие Старочеркасск, тоже были перевезены сюда и имели свою мечеть. Здесь также было немного калмыков. В Новочеркасске существовали гимназия, где преподавали латинский, немецкий и французский языки, историю, географию, математику, философию и т. д.; новое управление, больница на 120 коек, государственная аптека и арсенал.

Казаки исповедовали ту же религию и говорили на том же языке, что и русские. Однако обычаи и правление сильно отличались. Казаки все свободны, они не делали различия между господином и рабом. Главное их богатство составляли рогатый скот и лошади. На Дону они также занимались рыбной ловлей и перевозкой товаров и людей. Только в последние годы некоторые богатые казаки получили крепостных от императора или купили их сами, чтобы возделывать свои земли. Они не очень хорошие земледельцы, в основном выращивали виноград, особенно вблизи Старочеркасска, из которого готовили как красное, так и белое вино.

Вотчина донских казаков являлась одним из субъектов России, и ее население, по некоторым данным, составляло 318 900 душ, с территорией в 2976 квадратных миль и, следовательно, 107 человек на каждую из них. Но Ябловский утверждал, что ее население не превышало 250 000 душ. Хотя казаки и подчинялись России, но всё же сохраняли свои древние права. Они не платили налогов, но снабжали войска, которые содержали за свой счет, за исключением зарубежных стран. Человек, занятый управлением донских казаков, назывался атаманом. Его звание могло быть повышено только до полковника, да и это существовало только в донской армии.

В течение нескольких лет здесь существовало наследственное дворянство, созданное императором. Сын такого дворянина сразу становился младшим офицером, но в остальном не пользовался никакими привилегиями. Самый скромный казак надеялся достичь высокого звания и даже стать атаманом. Атаман назначался императором пожизненно, хотя мог быть смещен по желанию Его Величества. Можно считать, что донские казаки, как и другие, образовывали своего рода военные колонии и, возможно, давали представление о системе военной колонизации, которая происходила на юге России. Этот военный народ, помимо охраны своих собственных территорий, был рассеян по различным частям империи, особенно где требовалась гражданская и военная повинность, например в государственных учреждениях, тюрьмах, таможнях, на границе и т. д. в столицах и городах. Они также организовывали охрану на Кавказе и в Грузии.

Было дано много противоречивых свидетельств о мужестве и полезности казаков. Одни описывали их как грозных воинов, другие – как слабую кавалерию. По-видимому, они были хорошо приспособлены для охраны границ, их бдительность и оперативность не вызывали никаких сомнений. Но обычно говорили, что они не могли выдержать атаки пехоты или противостоять кавалерии. Русские офицеры на Кавказе редко полностью доверяли себя защите казаков при прохождении какого-либо опасного ущелья, в то время как не испытывали страха, когда их охраняли несколько русских пехотинцев. О реальном характере и службе казаков можно судить по двум следующим цитатам.

Иван Курунин, урядник 2-го Кубанского полка. Художник Ф. Крюгер, 1836

«Казаки издавна были известны как группа разбойников, которые занимались грабежом на берегах Черного моря. Они посеяли страх даже в Константинополе и Малой Азии. Султан Амурат говаривал, что, несмотря на всех властителей Европы, он мог спать на обоих ушах, но эти оводы (казаки) не позволяли ему спать ни на одном из них»[273].

«Характер и привычки донских казаков исключительно хорошо приспособлены для партизанской войны, они всегда формировали отряды партизан, были способными офицерами и проводили сложные военные операции, используя враждебное отношение крестьян к французам. Они совершали разорительные набеги на врагов, отрезая им доступ к провизии и нападая на отдельные отряды, которые не осмеливались удаляться даже на пять верст от своего лагеря»[274].

После заключения Кючук-Кайнарджийского мира он был отправлен на Кубань, а в 1774-м – на подавление Пугачевского восстания. После того как Пугачев был схвачен и передан правосудию, в 1775–1777 годах офицер был занят уничтожением банд его последователей. В 1782–1783 годах Платов сражался с ногайцами на Кубани. В 1784-м участвовал в подавлении восстаний чеченцев и лезгин, двух самых свирепых племен горного Кавказа.

Примерно в это же время князь Потемкин стал главнокомандующим южной армией, и новая война с турками была открыта осадой и захватом Очакова. Платов, получивший звание полковника, участвовал в этом кровопролитном сражении. В сентябре 1789 года наш герой отличился в битве при Каушанами и был награжден званием бригадного генерала, а также назван почетным атаманом, который сопровождает армию. В том же месяце он участвовал в взятии сильной крепости Аккерман, расположенной на правом берегу Днестровского лимана, на расстоянии пятнадцати верст от Черного моря.

В 1790 году Платов был участником атаки и взятия крепости Измаил на Дунае, до сих пор считавшейся неприступной. Хорошо известный, неповторимый и немногословный Суворов приказал взять этот замок в течение трех дней. Он созвал своего рода военный совет и пожелал, чтобы каждый присутствующий высказал свое непредвзятое мнение, доверившись Богу и своей совести. Был принесен лист бумаги, чтобы каждый участник собрания мог записать свое мнение относительно военных действий. Платов был самым молодым присутствующим там бригадным генералом, и ему пришлось писать первым. Он, не колеблясь, написал: «Штурмовать крепость!», и его решению последовали все остальные командиры. Войдя в палатку и увидев общее согласие офицеров, Суворов расцеловал всех и воскликнул: «Сегодня – молиться, завтра – учиться, послезавтра – победа или смерть!». Успешный, но ужасный результат этого кровопролитного сражения хорошо известен. Говорят, что турки потеряли 35 000 человек, а русские – огромное количество[276]. Во время штурма Измаила (11 декабря 1790 года) Платов возглавил 5-ю штурмовую колонну. За доблесть и отвагу государь пожаловал ему военный орден Святого Георгия III степени.

Потемкин сразу увидел природные таланты Платова и назначил его атаманом Екатеринославского и Чугуевского казачьих войск. Он посетил Петербург в 1791 году и, поскольку его военная слава предшествовала ему, был принят самым лестным образом как правителем, так и подданными. Именно в это время Потемкин совершил свой последний визит в столицу, чтобы насладиться лаврами. Платов устроил великолепный прием в Таврическом дворце для князя, но радость омрачалась его предчувствием, что это последняя встреча с этим влиятельным, коварным и расточительным гением севера, чьей благосклонностью он долгое время пользовался. Потемкин вернулся в лагерь и, как хорошо известно, умер под Яссами. Его тело было похоронено в главной церкви Херсона, и как пример призрачности земной славы, никто не осмеливается указать проходящему мимо путнику место, где покоятся останки этого выдающегося человека. У завоевателя юга России нет места, священного для его мощей, нет камня, указывающего, где он покоится. Sic transit gloria mundi[277].

Г.А. Потемкин. Неизвестный художник, 1789

За смертью Потемкина последовал мир с турками, и новый фаворит императрицы, граф В.А. Зубов, унаследовал командование армией. Платову было присвоено звание генерал-майора, ион также стал атаманом донских казаков, а также и других казачьих полков в армии Зубова. Платов сражался с этой армией в войне против персов в течение двух лет и по ее окончании имел честь получить меч «за храбрость» от своего государя.

До сих пор Платов служил в Крыму, на Кубани, в Молдавии и Персии, уверенно шагая вперед по дороге военной славы, поддерживаемый фортуной и направляемый своим «добрым гением». Тайные враги и завистники тщетно пытались настроить против него Екатерину II, но ее нелегко было одурачить. Однако нервный и введенный в заблуждение Павел прислушался к ложным обвинениям и совершил большую ошибку. Императору были представлены различные доклады о его недостаточной лояльности, о его сговоре с племенами Кавказа с целью всеобщего восстания. Платова перевезли в Кострому, а оттуда в Петербург, где он был заключен в Петропавловскую крепость. Злодейский донос исходил от земляка Платова, который не мог вынести его успеха. Павел, как и большинство вспыльчивых людей, обладал добрым сердцем и в минуты спокойствия обычно желал искупить те обиды, какие нанес под влиянием неуправляемого гнева или ошибки. Это было так хорошо известно, что в те дни вельможи не хмурились при виде императорской трости. Бичевание обычно становилось пропуском к почестям или прибыльному положению, а иногда и к новым поместьям.

За несправедливость и собственную жестокость Павел осыпал Платова милостями и приказал представить его ко двору. К сожалению, форма этого солдата не была сшита в соответствии с модой того времени, и он хорошо знал, с какой тщательностью император относился к внешности каждого человека, который попадал в его поле зрения. Из-за малейшего несоответствия предписанному этикету того времени Платов мог лишиться благорасположения Павла и возможных наград. Вдобавок, к тревоге и огорчению казака, представление было назначено в кратчайшие сроки, поэтому совсем не было времени на пошив нового платья. Платов разослал всем известным портным в городе письмо, чтобы узнать о готовой форме для казачьего генерала. У одного из портных нашлось такое платье, и, что примечательно, оно принадлежало самому злейшему из врагов Платова, который искал его гибели. Тем не менее он был представлен своему государю и среди других знаков императорской милости получил крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Вскоре после этого Платову было приказано вернуться домой, где он стал помощником в администрации войскового атамана Донского края. В 1801 году дням Павла пришел ужасный конец, и его сын и преемник Александр, который был хорошо знаком с заслугами Платова, вскоре получил возможность публично засвидетельствовать ему свое почтение. В это время умер генерал Орлов[278], уважаемый войсковой атаман донских казаков, и Александр без колебаний назначил Платова его преемником, хотя многие из его соотечественников были старше и, по-видимому, имели свои притязания. Вскоре Платов был представлен Александру в новом качестве. Теперь он смог заниматься своим любимым делом – созданием Новочеркасска.

Платов строго приказывал казакам носить их национальную одежду и однажды арестовал двух офицеров за то, что они показались в обычных мундирах. Он считал, что «от смены национальной одежды всего лишь один шаг к изменению национальных манер», а этого он не хотел.

В кампании 1807 года Платов командовал всеми казачьими полками действующей армии. После сражения при Прейсиш-Эйлау заслужил всероссийскую известность. Прославился своими лихими налетами на фланги французской армии, нанес поражение нескольким отдельным отрядам. После отступления от Гейльсберга отряд Платова действовал в арьергарде, принимая на себя постоянные удары преследовавших русскую армию французских войск. В 1809 году он сражался против турок. Почти без боя занял город Бабадаг, после этого был произведен в генералы от кавалерии.

Король Пруссии проявил к нему величайшую доброту. Он часто бывал за королевским столом и получил в подарок золотую табакерку с портретом короля, оправленную бриллиантами и рубинами. Роберт Вильсон писал: «Когда король Пруссии исчерпал все средства королевской почтительности за его военные достижения, королева милостиво нашла комплимент и вручила ему в руки прекрасное перо цапли, которое сама когда-то носила. Платов принял это с благодарностью и, стоя на коленях, попросил разрешения, чтобы его ”жена могла носить перо в самых торжественных случаях, поскольку он должен созерцать его с подобающим почтением, когда его носит тот, кто более достоин этой чести, чем он сам”»[279].

После заключения всеобщего мира в Тильзите в 1807 году, на встрече монархов, император Наполеон выразил Александру I свое желание наградить орденом Почетного легиона некоторых выдающихся генералов русской армии. Намерение Бонапарта включить Платова в число избранных было доведено до сведения казака, на что атаман ответил: «Я Наполеону не служил и служить не могу».

Однако Платов не мог скрыть своего интереса к личности Бонапарта. Когда был показ войск, где присутствовали все коронованные особы, один из французских офицеров заметил, с каким вниманием Платов смотрел на Наполеона, но на его вопрос казак ответил: «Я смотрю не на вашего императора, в нем нет ничего необычного, он такой же, как и все. Я смотрю на его лошадь и хочу узнать ее породу». Среди своих друзей Платов высказал следующее мнение о Бонапарте: «Хотя его проницательный взгляд и черты лица указывают на большую силу духа, все же они проявляют необычайную суровость. Этот человек был рожден не для блага, а для несчастья человеческого».

Император Наполеон, услышав о большой ловкости Платова в стрельбе из лука, выразил Александру желание посмотреть на умение атамана. Бонапарт был поражен и подарил ему на память золотую табакерку, украшенную его портретом и драгоценными камнями. Но только воля царя Александра, которую можно было рассматривать как равносильную приказу, могла побудить атамана принять предложенный подарок. Чтобы не оставаться в долгу перед императором французов, он немедленно подарил ему свой лук. Едва Платов вернулся к себе, как достал камни из табакерки и при первом удобном случае послал их своим дочерям. Портрет он оставил до триумфального вступления русских войск в Париж. Когда он получил известие о падении Бонапарта, в порыве чувств вырвал портрет из табакерки и приказал заменить его антикварным. Эту искалеченную табакерку Платов использовал как своего рода трофей до дня своей смерти.

Платов недолго участвовал в кампании против турок в составе армии под командованием генерал-фельдмаршала Прозоровского в 1809 году, что добавило новые лавры к его венку славы. «За все сражения» император пожаловал ему звание генерала от кавалерии, орден Святого Георгия II степени, Большой крест и орден Святого Владимира I степени.

М.И. Платов. Художник А.О. Орловский, 1812

Но наш герой опасно заболел, и врачи сообщили, что ему угрожала чахотка. Император, услышав об этом, позволил ему уволиться из молдавской армии при условии, что по выздоровлении он должен явиться в Петербург, куда его прибытия требовало особое дело. Через несколько месяцев после своего возвращения на Дон он поправил свое здоровье, а затем отправился в столицу, где был самым милостивым образом принят своим государем и со всеми чинами обращался самым любезным образом. Там ему подарили полный сервиз из фарфора, который был изготовлен в королевских гончарных мастерских Пруссии.

Что делало этот подарок еще более ценным, так это то обстоятельство, что сервиз был украшен гербом и изображениями различных сражений, и особенно сражений самого героя.

С 1812 года мы почти ничего не слышали о Платове. События последней кампании слишком хорошо известны и свежи в памяти каждого, чтобы нуждаться в повторении. Заслуга Платова и казаков во время продвижения французов в России, их пребывания там и отступления хорошо проиллюстрировано таблицей в приложении к работе Смирного. За различные победы под Смоленском, при отступлении французов, император произвел его в графы и сделал титул наследственным. Решив посетить Англию, он назначил Платова среди тех, кто должен был составить его свиту.

Здесь Смирный дал подробный отчет о приеме ветерана в нашей столице, о толпах посетителей, которые толпились вокруг него как в городе, так и за его пределами, о милостивом приеме его королем, тогда принцем-регентом, о многочисленных приглашениях на обеды, ужины, балы, концерты и театры. Старый солдат жаловался на актеров, которые умоляли его, нет, почти заставляли присутствовать на их бенефисах, и в результате ему приходилось посещать два или более спектакля в день. Этому не стоит удивляться, ибо такой образ жизни был непривычен ему и, кроме того, он не был любителем подобных развлечений. Рассказывали, что Платов захотел купить себе английские золотые часы наилучшего качества, и его домовладелец сделал вид, что наведет справки, где можно их приобрести. На следующий день граф получил в подарок от принца-регента великолепные часы с его гербом. Вместе с тремя особо отличившимися полководцами армий антинаполеоновской коалиции – российским фельдмаршалом Барклаем-де-Толли, прусским фельдмаршалом Блюхером и австрийским фельдмаршалом Шварценбергом – получил в награду от муниципалитета Лондона специальную почетную саблю ювелирной работы.

Атаман М.И. Платов во время визита в Англию. Художник Т. Лоуренс, 1814

Платов последовал за императором в Париж, а затем в Петербург. Проведя там восемь месяцев, он попросил разрешения вернуться на родину. Граф покинул Петербург и прибыл в Москву, где провел несколько дней. Платов поспешил домой, думая, что наконец время предоставит ему возможность наслаждаться благосклонностью монарха и уважением соотечественников в его домашнем окружении, «но смерть уже протянула к нему свои холодные руки, и лавровый венок, вплетенный в его седые волосы, был готов уступить свое место скромному убранству мертвых».

Как и следовало было ожидать, путешествие графа по родной земле походило на триумфальное шествие. Знатные и простые люди толпились на почтовых станциях и по традиции преподносили ему хлеб и соль, передавали поздравления и проявляли всяческое почтение. Эти знаки внимания были приятны Платову, и он принимал их с самыми искренними чувствами, «слезы нежности и сердечной благодарности невольно текли из его глаз».

На последней станции перед Новочеркасском его встретили казаки с генералом Грековым[280] во главе, и с ними он продолжил свой путь. Но в нескольких верстах от города Платов приказал сделать привал у небольшого кургана, повернулся к крестам, сверкавшим на церквях, и, совершив три земных поклона, в слезах произнес такие проникновенные слова: «Слава Богу в вышних! Послужил царю и постранствовал довольно. Теперь я в краю родном. Благослови, Господи, здесь спокойно умереть и чтоб кости мои прибрали в земле родной». Затем он взял кусочек земли и поцеловал его. В этот момент, как будто специально, обрушился сильный ливень, продолжавшийся в течение пяти минут, во время которого граф стоял неподвижно, с непокрытой головой, и сказал, что это «хорошее предзнаменование». После дождя он поклонился на все стороны и продолжил свой путь.

При въезде в Новочеркасск его встретили генерал-лейтенант Иловайский и власти города под всеобщие крики и гром артиллерии. От городской ограды Платов направился к Вознесенскому собору, где его ожидало духовенство. Перед главным входом были размещены все штандарты и регалии армии. При входе графа в церковь было пропето «Тебе Бога хвалим» и молитва о долголетии монарху и его августейшей семье. Затем была произнесена короткая проповедь, в заключение которой Платов «с христианской любовью поклонился святым образам», перед иконой Божьей Матери возложил орден Святой Анны, принадлежавший его второму сыну, который был генерал-майором и который, ко всеобщему сожалению, умер в расцвете лет и на заре своей военной славы.

Выйдя из церкви, граф, окруженный военными, произнес короткую речь, вспомнив последнюю военную кампанию и призвав их помолиться за здоровье государя Александра Павловича. Затем Платов приказал зачитать публичное выражение благодарности от императора, поцеловал царскую подпись, и громкое «ура» взорвало воздух, вскоре заглушенное грохотом артиллерии. Выполнив все общественные обязанности, он поспешил к могиле своей супруги, которая умерла в 1812 году, и так расчувствовался, что пришлось снять его с холодного памятника и чуть ли не на руках отнести в дом войскового атамана, где был приготовлен великолепный обед. Там его печальные мысли были развеяны радостной встречей с семьей после столь долгой разлуки, и праздник завершился фейерверком.

Граф за семнадцать лет, которые он был главой Донского казачества, провел в Новочеркасске не более трех лет. Теперь он уделял большое внимание усовершенствованию армии и гражданской администрации, занимался созданием отделения Библейского общества, реализованным в следующем году. Атаман был избран вице-президентом общества, или начальником отделения в Новочеркасске.

Платов занимался строительством Новочеркасска и местного собора, которое было полностью приостановлено во время войны 1812 года, а после возобновлено и быстро продвигалось. Он всячески поощрял гимназию, сам раздавал призы лучшим ученикам, а в 1817 году открыл первую городскую типографию. Особую заботливость он уделял казачьей конной артиллерии и приказал разбить лагерь близ города, чтобы иметь возможность наблюдать за их маневрами.

Старый ветеран с нетерпением ожидал прибытия императора из Санкт-Петербурга и сделал все приготовления, чтобы принять его самым наилучшим образом. Были возведены двое триумфальных ворот, на каждом конце Новочеркасска, но, увы, когда Его Величество проехал под ними, Платова уже не было в живых. Несмотря на то что здоровье атамана оставляло желать лучшего, ожидание увидеть Александра в его любимом городе придавало ему силы. Он был особенно обеспокоен тем, что как гражданское, так и военное положение казаков было еще на недостаточном уровне. Тем не менее наш герой был весьма польщен визитом великого князя Михаила Павловича, который прибыл к ним 14 сентября и был принят на каждой станции со всеми подобающими почестями, а также 16-го – в Новочеркасске. Церемонии состоялись 17-го и 18-го в Малом Мишкине. Сам Платов стоял у входа с хлебом-солью и принимал императорского гостя.

Вид поместья графа я дал на заставке в начале этой главы, а теперь добавлю несколько слов. Эта загородная резиденция Платова была расположена на берегу реки Аксай, на расстоянии двух миль от Новочеркасска. Местные жители считали это место очень красивым, но, к сожалению, земля оказалась бесплодной. Конечно, оно имело респектабельный вид, но все же не соответствовало моим представлениям, какая должна быть княжеская резиденция атамана донских казаков.

К концу 1817 года силы Платова сильно иссякли, но он не хотел верить, что его конец приближался. Он не давал себе передышки и продолжал свои гражданские и военные усовершенствования. У него не хватило терпения дождаться прибытия императора, и в ноябре 1817 года он принял решение отправиться в Москву. Он послал адъютанта в столицу, чтобы попросить разрешения на визит и, получив его, начал приготовления, чтобы поехать по первым снежным дорогам и быть там 12 декабря, к празднику в честь дня рождения императора. По каким-то семейным обстоятельствам граф заехал в другое поместье близ Таганрога. Здесь он простудился, и его слабость усилилась. Вскоре после этого последовал апоплексический удар, и 3 января 1818 года этот выдающийся человек скончался.

Следующие замечания Смирного в отношении Платова встречают мое безоговорочное одобрение, поскольку они отражают мнение всех слоев донских казаков: «Армия потеряла в нем героя, чье имя известно во всех странах земного шара. Страна оплакивала уход ревностного сына. Жители Дона скорбели о великодушном вожде. А несчастные и бедные сожалели о защитнике и отце». Бренные останки Платова были перевезены в его дом в Малом Мишкине, а затем захоронены со всеми воинскими почестями на церковном дворе недостроенного Вознесенского собора в Новочеркасске. Согласно желанию Платова, его кости легли в родную землю, в городе, который он основал, и окружены членами его семьи, умершими ранее. Жаль, что не поставлен достойный памятник, заслуживающий Платова. Это позор для России, и особенно для донских казаков, потому что жалкое квадратное каменное сооружение, возвышавшееся всего на несколько футов над землей, – единственное свидетельство и хранитель воспоминаний о подвигах Платова. Однако лучший памятник Платову находится в сердцах его соотечественников и в воспоминаниях о его деяниях.

Посмертный портрет М.И. Платова.

Художник Д. Доу, 1818

«Государь, перед Богом и перед вами я ничего не скрываю. Политики я не знаю, и эти слова просто слетели с моих губ. Я хотел бы, чтобы месье Коленкур избавил меня от чести своих приглашений. Я не привык к французскому мясу, стейки и каша составляют нашу солдатскую пищу». С этого времени тот перестал приглашать Платова на свои обеды, но в Париже у них состоялась беседа. Там сам Коленкур не только возобновил с ним знакомство, но и рекомендовал его маршалу Нею[282].

Это произошло во время первого визита атамана в Париж, на балконе дворца Бурбонов, где император разместил свою резиденцию.

Чтобы выразить свою благодарность за гостеприимство Англии во время его визита в 1814 году, Платов пытался помочь британским путешественникам, которые проезжали через территорию донских казаков. Он принимал всех с особым уважением, обращался с ними настолько хорошо, насколько это было возможно, и даже предвосхищал их желания. Одним словом, он старался внушить им почтение к русской нации и донским казакам. Многие известные англичане, прибывавшие из Индии или Персии, путешествовали с большим багажом верхом, и им требовалось снаряжение. Граф немедленно предоставлял им транспортное средство и не разрешал покупать его за свои деньги. Полковник Джонсон пожелал, чтобы для него купили экипаж за 2000 рублей. В тот же вечер граф Платов нанес ему и его спутникам визит и пил с ними чай. Полковник рассказывал: «Я случайно упомянул, что его секретарь был так любезен и помог нам подыскать экипаж, отличный, почти новый, который мы попросили его приобрести для нас. Я предполагал, что граф будет доволен, услышав, что по отношению к нам была оказана такая любезность, но, напротив, он заявил, что экипаж, в каком он приехал, должен быть предоставлен нам, и попросил принять его на память о нем… Карета была немедленно доставлена, и по приказу графа там также были припасены провизия, вино, дичь и даже фрукты!»

Нынешний атаман, генерал Иловайский, обращался с нами самым вежливым и приветливым образом. Мы пообедали с ним после того, как воспользовались его экипажем. Уходя, мы, естественно, поблагодарили его за доброту, на что он ответил: «Мой выдающийся предшественник, граф Платов, после своего визита в Лондон в 1814 году не переставал говорить с самыми восторженными чувствами благодарности британской нации. Я сожалею о вашем коротком пребывании в Новочеркасске, поскольку это мешает мне оказывать вам те знаки внимания, которые Платов, будь он при жизни, с радостью оказал бы».

«Пустячные дела не могли интересовать его, он даже презирал их, хотя хорошо знал, что это могло бы помочь его скромному положению, но Платов не мог изменить себя, потому что жил не для себя, а для служения. Часто случалось, что в доме было не более 400 рублей, но внешне ничего не изменялось: он продолжал жить как миллионер. Он даже мог уехать из Петербурга, когда был там в последний раз, из-за нехватки денег, если бы император милостиво не позволил ему получить ссуду на четыре года в Императорском банке в размере 100 000 рублей». Таким образом, мы видим, насколько несправедливо и необоснованно было общественное мнение. Многие считали, что он получал миллионы, но после смерти наследникам он оставил 300 000 рублей долга и только две тысячи душ без земли, приданое дочери Платова. А земля Донского казачества принадлежала, в общем, всем войскам и не могла быть присвоена.

Я хорошо помню историю, будто во время кампании 1812–1813 годов ветеран предложил свою дочь замуж и приданое золотом на ее вес тому, кто доставит ему завоевателя Европы Наполеона живым или мертвым. Эта басня, с некоторыми изменениями, даже нашла место в газетах. Упомянутая дама была описана в самых ярких красках, и ее портрет привлекал внимание прохожих в витринах магазинов Лондона и Эдинбурга и даже в провинциальных городках нашего острова. Она была прекрасна, ее отец был героем, и богатства в Новочеркасске были в изобилии. Но, увы, Платов никогда не был богат, в 1812 году у него не было незамужней дочери, но такая выдумка соответствовала общему настроению британской нации в то время, и поэтому в нее с готовностью поверили. Когда мы недавно имели удовольствие обедать за столом преемника Платова, я повторил эту историю, что вызвало взрывы смеха, а один из его лучших друзей сказал: «Платов всегда был беден, потому что был либералом. И если бы у него была дочь, которую он хотел бы выдать замуж в 1812 году, то вместо золота в ее вес мог дать в приданое размером в одно ее ухо из этого металла, это было бы его пределом!»

Платов был очень веселого нрава и любил общество, а главное, дружеские беседы, но рассеянная и шумная жизнь была совершенно не свойственна его складу ума, и, кроме того, он считал это опасным для здоровья. В общении с дамами он был в высшей степени вежлив, внимателен, уважителен и приветлив. У него была тысяча способов заинтересовать их и тем самым польстить их слабостям, например, предсказать будущее по картам, объяснить сны, играть в бостон и другие игры и т. д. и т. п. – одним словом, он понимал, как правильно вести себя в любом обществе. О деликатности и этикете модного мира он знал, все помнил, но перенимал обычаи общества в свойственной ему манере, всегда желая показать себя в образе истинного казака. Атаман любил шутить, часто намеренно неправильно произносил слова, вследствие чего многие заблуждались и думали при первой встрече, что он лишь солдат, и не находили каких-либо других качеств. Но, если мы можем доверять суждению его биографа, в Платове сочетались «таланты прославленного солдата, проницательного политика и приятного человека».

Во время пребывания на Дону досуг Платова был занят рыбной ловлей, охотой, лошадьми и крупным рогатым скотом. На рыбалке он проводил целые дни и приказывал приготовить для него рыбный суп в какой-нибудь соломенной хижине в поле, где обращался с молодыми казаками и воодушевлял их пылкие умы на стремление к добродетели и военной славе. Он обращался к ним с такими речами: «Рыбалка и охота доставляют мне больше удовольствия, чем самый великолепный бал. Мы рождены не для того, чтобы гулять в парках или сидеть на бархатных подушках, там мы могли бы забыть профессию, для которой были рождены. Наше дело ходить по полям и болотам, сидеть в соломенных хижинах и, что еще лучше, под открытым небом, чтобы палящий зной солнца и любая плохая погода никогда не оказывались для нас невыносимыми».

При всем своем незаурядном уме граф был несколько суеверен, верил в предчувствия и сны, которые, по его словам, редко его обманывали. Он рассказывал, что перед смертью князя Потемкина ему приснился сон с явным предзнаменованием. Свое освобождение из заточения в царствование Павла и назначение атаманом во времена Александра I он также видел в своих снах. «По блеску звезд, по движению луны и изменениям в атмосфере он предсказывал погоду на неделю вперед», и, по словам Смирного, его предсказания часто были точны. Граф научился проводить целые ночи без сна, засиживался с Потемкиным, который не мог смириться с образом жизни Платова. Когда тот вставал с постели, его первые мысли были обращены к Богу, затем принимал чиновников Новочеркасска и офицеров, согласно их очереди. «Свои утренние дела он заканчивал не раньше пяти часов вечера, а в шесть часов садился ужинать, не съев даже завтрака». За его столом всегда собиралось общество, состоявшее из посетителей и путешественников, а также обитателей его дома. Он любил поболтать и поэтому оставался за столом по меньшей мере часа четыре. Он считал это время самым приятным в течение дня и даже называл его роскошью. Ему нравилось рассказывать любопытные анекдоты. Его разглагольствования обычно продолжались так долго, что многие не могли больше оставаться за столом и тихо удалялись. После ужина подавался чай на серебряных чашках. Граф не любил пить кофе и употреблял его только по утрам. После ужина (то есть около десяти или одиннадцати часов вечера) он снова приступал к своим обязанностям, которые редко заканчивались раньше двух часов ночи, но поскольку он все еще не мог заснуть, то проводил еще пару часов с кем-нибудь из своих любимых людей.

Гостеприимство Платова было широко известным. Ничто не считалось слишком дорогим для развлечения гостей. На своих вечеринках он не делал различий между людьми, ко всем относился одинаково. Помимо роскошных церемониальных обедов по праздникам, в его доме каждый день накрывались три стола, так как всегда были гости. Для путешественников он заказывал комнаты, предоставлял провизию и экипажи. Поэтому не нужно удивляться, что Платов был беден.

Говорят, что ветеран учил своих детей быть истинными христианами, верными своему государю и стране. Он был более строг со своими родственниками, чем с незнакомцами. «Платов, – писал его биограф, – был ужасен в битве с врагами, но в мирное время был выдающимся гражданином, уважаемым родителем, нежным и внимательным отцом, настоящим другом, великодушным хозяином и командиром. В том, что это не пустая посмертная лесть, каждый может убедиться, посетив вотчину донских казаков».

Платов был высокого роста, с темными волосами и смуглым цветом кожи, глаза – серовато-голубые и проницательные, лицо – привлекательное, поведение – приветливое, фигура – прямая и хорошо сложенная, походка – легкая. В целом его внешность привлекала внимание и была почти величественной.

15 января 1818 года в Донском монастыре в Москве выдающийся архимандрит Евгений произнес заупокойную проповедь по Платову, которая в равной степени иллюстрирует русское красноречие и характер героя нашего повествования: «От Тихого Дона несется, как молния, поражает, подобно грому, печальная весть: Платов умер! Как быстро слава дел его перелетала из уст в уста, так быстро и далеко из веси в весь, из града в град, из царства в царство переносится поразительное известие: Платов умер! Унылы воины, опечалились граждане; донское воинство стесняется вздохами, орошается слезами. Вся Россия скорбит об утрате великого Героя, столь грозного врагам ее… Совершил со славою поприще жизни своей муж, достойный вечной памяти…»

После столь долгого и интересного отступления я снова вернусь к нашим путешествиям.

Вечером 16 июля мы покинули Новочеркасск и утром 17-го прибыли в Таганрог. Местность была холмистой, и когда мы приблизились к этому городу, ухоженная земля и кукурузные поля придавали окрестностям веселый вид. У нас не было возможности осмотреть Нахичевань, получившую свое название от древнего города на правом берегу Дона. Этот город был основан в 1779 году, в царствование Екатерины II, населяли его армянские купцы, эмигрировавшие из Крыма. Он был всегда процветающим, потому что его жители были трудолюбивы.

Таганрог расположен на мысу Таганий Рог, который вдается в Азовское море, отсюда и название города. Исследователи неоднократно обсуждали преимущества и недостатки Таганрога как торгового порта. Кто желает ознакомиться с ними, а также с его историей, может обратиться к работам Палласа, Кларка, Кастельно и других. Таганрог стал местом большого значения и действительно прекрасным городом, хотя и небольшим. Улицы очень широкие и правильные, но немощеные. Дома были построены как из камня, так и из дерева, со вкусом окрашены. Крепость, однако, невелика. В 1820 году общее количество зданий в городе оценивалось в 2000. Картинка в начале этой главы дает отличное представление о его плане.

В 1802 году в Таганрог был назначен особый губернатор, под управление которого в 1807-м были переданы торговые города Нахичевань, Ростов и Мариуполь. Затем был создан комитет по общественным зданиям, и состояние таможни, полиции и других общественных учреждений улучшилось. Были возведены казармы, карантин, больница, таможня, биржа и т. д., а также разбит общественный сад. Среди зданий наиболее достойными внимания были кафедральный собор и две русские церкви, помимо католической.

Говорили, что в какой-то период население Таганрога составляло 70 000 душ, но во время войны между Турцией и Россией в 1711 году этот город был разрушен. В 1774 году Россия вернула себе эти земли, крепость быстро восстановили на старом фундаменте, а гавань стала базой для вновь создававшейся Азовской флотилии. С тех пор город быстро развивался. В 1790 году, по словам Палласа, его население составляло 10 000 душ: из них 2000 – моряки, подчинявшиеся капитану порта, 1500 были прикреплены к гарнизону под управлением коменданта города и 2500 человек – купцы. В 1810 году доктор Кларк писал, что число жителей не превышало 5000 душ, но не называл причину такого низкого подсчета и не указывал представителей пятнадцати национальностей.

Таганрог. Гравюра, начало XIX века

В 1812 году Всеволожский, следуя за Палласом, говорил, что население города составляло 6000 душ, а в 1820-м, по данным Кастельно, оно составляло 7651 человек, летом же, когда прибывали корабли, это число удваивалось. Основные жители Таганрога – русские, татары, греки, немцы, итальянцы, французы и англичане.

Оборот от ввоза товаров через Дон составил в 1813 году 4 327 084 рубля. В 1822-м торговля Таганрога была недостаточно активной. Когда мы там были, в городе все приостановилось. Греки, составлявшие почти две трети населения, за два года до этого поссорились с губернатором города. Они обвинили его в неподобающем поведении, вследствие чего он предстал перед судом и был с честью оправдан. На тот момент он еще не вернулся в город. Многие иностранцы ожидали, что с его возвращением в Таганроге снова активизируются торговля и общественная жизнь.

Генерал Шауфус, временно исполнявший обязанности губернатора и с кем мы обедали, посоветовал нам ехать в Нижний Новгород разными дорогами, поскольку на почтовых станциях трудно было достать лошадей для двух экипажей, так как в город направлялось много купцов и знати. Соответственно, двое из нашей группы продолжили свой путь обратно в Новочеркасск, а оттуда через Пензу в Нижний Новгород, а другие, включая меня, поехали через Воронеж в тот же пункт назначения. Мы также решили не следовать по обычной почтовой дороге, через Харьков и Курск, а выбрали более короткий маршрут.

Купец. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Воронеж считается одним из древнейших городов России, но дата его основания неизвестна, говорили, что он существовал уже в XII веке. Предполагалось, что он был построен хазарами в результате пожалования земель Владимиром Мономахом, но, как бы то ни было, зависел от русского княжества. Весьма примечательно, что он мало пострадал от нашествий ханов Батыя и Мамая. В 1590 году украинские казаки напали на город, сожгли его и убили воеводу. Впоследствии он был разграблен войсками под предводительством атамана Заруцкого[285]. Находясь на границе с Ногайской Ордой, там велась выгодная для России торговля. Именно в Воронеже были приняты татарские и турецкие послы, приехавшие в Россию. В 1676 году укрепления этого города были восстановлены заново. Они были построены из дубовой древесины и снабжены пушками.

Но восхождение Воронежа относится к временам Петра Великого, который жил там, чтобы руководить строительством кораблей. Отсюда несколько судов плавали к Дону и Азовскому морю, совершались различные экспедиции. Впоследствии порт был перенесен в Устию, в место слияния Воронежа и Дона, затем в Тавров и, наконец, в крепость Ростов. Дворец, где жил царь, пристань, адмиралтейство и торговые лавки – все это сгорело во время различных крупных пожаров. Говорят, что на острове до сих пор сохранился кирпичный склад, в котором находится модель корабля особой конструкции, сделанная самим Петром Великим, но мы ее не видели.

Когда мы там были, Воронеж имел очень респектабельный вид и мог похвастаться населением почти 20 000 душ. Он состоял из нескольких просторных улиц и очень многих маленьких, пригороды же были черными и мрачными, как в деревне. Главная улица, Дворянская, имела благородный вид, по сторонам выстроились массивные и красивые здания, многие из них правительственные, такие как дома губернатора и вице-губернатора, суд, почта, комиссариат, академия и т. д. Московская улочка тоже была очень красивой, на ней располагался архиепископский дворец с примыкающим к нему кафедральным собором. Колонны собора имели такую необычайную длину, что свести их к какому-либо архитектурному стилю невозможно. Лавки и базары оказались очень внушительными, здесь велась серьезная торговля с портами Черного моря. В Воронеже также было несколько суконных мануфактур, кожевенных заводов, а также по производству мыла и сала.

Поскольку джентльмен, с которым я путешествовал, оставил слугу в Москве, мы изменили наш план следования из Воронежа в Нижний Новгород и решили отправиться прямо в древнюю столицу, чтобы найти его там, а оттуда присоединиться к остальной группе. Желая поменять наши паспорта в связи с предполагаемым изменением маршрута, мы обратились к губернатору, и после одной или двух безрезультатных попыток нам удалось застать его дома. Поначалу наш визит не предполагал ничего хорошего: у нас не было рекомендательных писем, и поэтому на нас смотрели как на незваных гостей. На наш вопрос, можем ли мы поговорить с его превосходительством губернатором Воронежа, он ответил в самой высокомерной манере: «Господа, что вы хотите?» Забавно было наблюдать, какой эффект произвело на него представление нескольких громких имен наших русских знакомых. Он немедленно спохватился, отталкивающие манеры исчезли, и губернатор стал приветливым, обходительным и даже добрым. Нас провели со всеми подобающими церемониями в его лучшие апартаменты и пригласили на ужин. Эту любезность мы были рады принять, чтобы сформировать некоторое представление об обществе провинциального города в России. Губернатор поддерживал русское гостеприимство частыми и настойчивыми приглашениями выпить и, казалось, был удивлен, что, будучи англичанами, мы не смогли соответствовать нашему национальному характеру – любви к бутылке. Вечером мы вернулись за паспортами, которые, как он и обещал, были уже готовы. Мы пили с ним чай, он был очень внимателен и на прощание подарил моему спутнику небольшую русскую скатерть, как будто решил стереть все воспоминания о нашем первом знакомстве.

После обеда мы нанесли визит очень необычному человеку – синьору Барбарини, итальянскому евнуху, которому было 114 лет. Он последовательно работал у Екатерины II, покойного графа Шереметева и других дворян в оркестрах или в качестве певца. Живость, веселость и необыкновенные манеры этого старика чрезвычайно поразили нас. Можно было подумать, что мы находились в компании одного из самых модных молодых людей. Он веселился и смеялся заразительным смехом. Хотя он стоял почти одной ногой в могиле, но много говорил о поездке в Италию и даже о путешествии по Европе.

Окрестности Воронежа, как и соседние области, были засажены кукурузой, что, без сомнения, делало их неисчерпаемой житницей. Но, к сожалению, на юге было так много винокурен, что они ежегодно потребляли огромное количество зерна, и в плохие сезоны даже в этих плодородных краях не хватало хлеба. Все это происходило из-за плохого управления, поскольку почва давала вдвое-втрое больше зерна, чем необходимо населению. Несколько лет назад два плохих сезона сменяли друг друга, и кукурузы стало крайне мало. Существенный элемент русского рациона, черный хлеб, сильно подорожал, и крестьяне оказались в тяжелом положении. Однако в целом крестьянство этих плодородных регионов жило хорошо, и поэтому совершенно непонятно, как доктор Кларк мог написать следующие строки: «Путешествуя по провинциям к югу от Москвы, земля подобна райскому саду: прекрасная почва, покрытая кукурузой в изобилии. Но войдите в хижину бедного крестьянина, окруженного всеми этими богатствами, и вы обнаружите, что он умирает от голода или изнывает от плохой пищи и испытывает недостаток в обычных жизненных потребностях».

В своей книге «Характер русских» я часто обращался к предвзятым заявлениям доктора Кларка и объяснял причины, по которым он видел лишь мрачные стороны. Теперь даже его сторонники и друзья, похоже, осознают его пристрастные и чрезмерно мрачные суждения. Общественное мнение было подготовлено к этой работе, и, таким образом сильный эмоциональный тон, в каком писал доктор Кларк, соответствовал общему возбуждению. Оглядываясь сейчас беспристрастным взглядом на его произведение и учитывая необычайную восприимчивость автора, понятна причина, побудившая его больше задерживаться на темной стороне жизни. Следует также помнить, что он увидел русский народ в тот момент, когда их природное добродушие и жизнерадостность были омрачены тяжелым положением страны.

Мы выехали из Воронежа вечером 23 июля и, проехав много верст по пустынной местности, были приятно удивлены появлением Хмелинца, поместья Микулина, между Хлебным и Задонском. Особняк был очень большой, квадратной формы, с четырьмя одинаковыми фасадами, а прилегающая территория благоустроена со вкусом. Но что заслуживало наибольшего внимания, так это деревня рядом с домом и вдоль дороги. Почти все крестьянские избы были снесены, на их местах уже стояли двадцать одноэтажных домов, отделенных друг от друга двором и построенных целиком из камня или дерева, оштукатуренных, на каменном фундаменте, и в каждом по три окна. Господин Микулин решил улучшить положение своих соотечественников и привить им любовь к порядку, опрятности и комфорту. Странно было видеть неприметные фигуры русских крестьян, расхаживавших по этим жилищам, и потребуется много лет, прежде чем они научатся правильно ими пользоваться.

Вскоре мы добрались до Задонска, небольшого городка, примечательного своим опрятным внешним видом и приятными окрестностями. Он располагался примерно в полуверсте от Дона. Его монастырь был особенно красивым. Население составляло около 2000 душ, которые в основном были заняты в сельском хозяйстве, а некоторые занимались рыбной ловлей. Мы переправились через Дон, большую и красивую реку, на отличном пароме.

Подход к Ельцу с юга давал возможность увидеть прекрасную панораму этого города. Из-за очень высокого положения он был виден на расстоянии многих верст. Многочисленные церкви и большие каменные дома, побеленные и выкрашенные в желтый, розовый и красный цвета, с разноцветными крышами, возвышавшиеся на склоне крутого холма в правильной последовательности друг над другом, придавали ему великолепный вид, чем редко обладали российские города. К сожалению, как и во многих других случаях, при въезде мы увидели убогий пригород и грязный мост через широкую, но неглубокую реку Сосна, на берегу которой стоял город. После трудного подъема мы наконец добрались до Ельца. В городе было множество больших домов, но я никогда не видел такого количества нарушений правил архитектуры, как там, – непропорциональные колонны и пилястры, избыток вычурной отделки и орнамента. Улицы были вымощены большими кусками известняка и находились в хорошем состоянии в центре города, но на обоих выездах вымостить крутой склон холма таким же образом оказалось неправильным. Нам пришлось идти пешком, чтобы избежать опасности, которая грозила тем, кто отваживался оставаться в своих экипажах, если не выдержит тяга или лошади испугаются.

С точки зрения местного положения Елец был удивительно атмосферный и полезный для здоровья. Окрестности прекрасны и чрезвычайно плодородны, а провизия, следовательно, очень дешева. Это один из самых восхитительных маленьких городков, какие я видел в России. Его население составляло около 8000 душ, которые вели в основном торговлю кукурузой.

От Ельца до Ефремова местность походила на ту, что мы проезжали ранее, очень плодородная. Ефремов тоже располагался на высоком холме, но ни в какое сравнение не шел с Ельцом, это был средний деревянный городок, насчитывавший всего 3000 жителей.

Между Ефремовым и Тулой местность в целом оказалась богатой и красивой: леса, кукурузные поля, пастбища.

Богородицк назывался городом и был расположен на слиянии двух небольших речек, Упёрты и Вязовки. Его население составляло почти 3000 человек. Это скорее была средняя деревня, с которой разительно контрастировал великолепный дворец графини Бобринской. Этот образец богатства ее муж унаследовал от Екатерины II, чьим сыном[286], по сообщениям Орлова, он был.

Мы прибыли в Тулу поздно вечером 25 июля и поужинали в гостинице, где останавливались во время нашего путешествия на юг. Эта гостиница была на редкость хорошо обставлена. Официанты были внимательными, быстрыми, хорошо одетыми и опрятными. Скатерти, тарелки, ножи и вилки находились в идеальном порядке, и нам подали превосходный ужин с хорошим вином по три рубля с головы. Это был роскошный пир, от чего мы в последнее время отвыкли и что редко можно встретить в крупных городах юга Российской империи.

Ночью мы вернулись в Серпухов и позавтракали там, но не смогли раздобыть почтовых лошадей. Чтобы не задерживаться, мы наняли лошадей по завышенной цене для поездки в Москву.

Дорога в Лопасню была чрезвычайно плохой, и лошади сильно устали, но, поскольку по контракту их должны были там поменять, мы надеялись двигаться далее быстрее. Но к тому времени, как мы добрались до Подольска, новые лошади были измотаны, и станционный смотритель предложил, вопреки нашему соглашению, чтобы мы остановились на три часа, пока их накормят. Найдя других лошадей, мы решили избавиться от прежнего обязательства, выплатив часть суммы, которую они заработали. Но на это они возразили и потребовали полной оплаты в Москве. В конце концов мы согласились выдать им эту сумму по прибытии в Москву вместе с лошадьми, но даже это их не устроило. Когда мы уже собирались трогаться, один из станционных работников схватил поводья. Чтобы покончить с этим делом, мы поехали к городничему и рассказали о случившемся. С нами хорошо обошлись, а кучер получил несколько ударов плетью и приказ ехать в Москву со своими лошадьми или отказаться от денег. Мы добрались до столицы в полночь.

27 и 28 июля мы провели в Москве, занимаясь приготовлениями, а вечером последнего дня отправились в Нижний Новгород. Мы ехали всю ночь, а ранним утром позавтракали в Богородске, небольшом уездном городке, расположенном на правом берегу Клязьмы. Он насчитывал около 500 жителей и был построен в основном из дерева. Дорога, которая была плохая даже в хорошую погоду, теперь стала почти непроходимой, так как ночью прошел дождь. Поэтому мы продвигались медленно, да еще и местный смотритель пытался задержать нас. Наконец, он согласился дать нам трех лошадей, и мы наняли еще трех и поехали дальше. Пройдя девять верст, наша группа достигла Клязьмы и пересекла ее на очень плохом пароме. Установленный здесь наплавной мост был снесен вследствие разлива реки после сильных дождей. Мы въехали в деревню Буньково и, поскольку на станции стояли лошади, приготовленные для других, наняли частных лошадей для поездки во Владимир. Погода была плохая, а дорога – тяжелая.

Покров – небольшой городок, где проживало около 500 душ, как и Богородск, был деревянным. Окрестности были покрыты лесами и болотами. Ранним утром 30 июля мы добрались до почтовой станции Владимира, которая находилась в двух верстах от города, где позавтракали и сменили лошадей.

Из-за плохой погоды дорога показалась нам чрезвычайно тяжелой – по глине, песку и лесу, похожая на петербургскую. Между двумя почтовыми станциями она была ровной, среди еловых лесов и кукурузных полей. Вблизи Владимира местность стала открытой и разнообразной, с холмами и долами, лесами, кукурузными полями и пастбищами.

Владимир, как хорошо известно, когда-то был столицей России и городом большого значения. Он занимал высокое и живописное место на берегу Клязьмы, а через него протекала речушка Лыбедь. Если верить преданиям, то до того, как Владимир был сожжен татарами, город простирался до Боголюбского монастыря, который сейчас находился на расстоянии одиннадцати верст. Некоторые историки утверждали, что этот город был построен в X веке Владимиром Великим, когда тот отправился в Суздаль, Ростов и Новгород распространять христианскую веру. Другие утверждали, с большей вероятностью, что своим происхождением он обязан Юрию Владимировичу Долгорукому, и фиксировали его XII веком. Князь Андрей Боголюбский, сын Долгорукого, получив в удел суздальские княжества, а также город Владимир, украсил последний и окружил его стеной. После смерти своего отца в 1157 году он перенес туда свою резиденцию, и город стал столицей Владимиро-Суздальского княжества. Он оставался в этом статусе в течение 170 лет, то есть до тех пор, пока митрополит Петр не переехал в Москву в 1328 году. С той поры Владимир стал частью Великого княжества Московского.

Боголюбский монастырь. Литография, 1875

В 1258 году татары взяли Владимир штурмом, сожгли его и устроили резню жителей во время отсутствия великого князя Юрия Всеволодовича[287], который собирал армию в Ростовском княжестве. Этот несчастный князь, узнав о разрушении своей столицы и о расправе над своей семьей, заперся в соборе вместе с архиепископом Митрофаном и его младшими детьми. Татары, обложив собор дровами, подожгли его, и все погибли[288]. Неудивительно, что русские считали татар свирепыми варварами и были встревожены их вторжениями в различные части своих территорий. Владимир был снова разорен ими в 1410 году.

Владимир всегда был важным местом и долгое время главным городом одноименного княжества. Город окружен рвом и земляным валом и, как почти все древние города России значительных размеров, разделен на части – кремль, Китай-город и Белый город. Главная улица была длинной и широкой, а дома, построенные из дерева и камня, – превосходными и в хорошем стиле. Поперечные улицы, по большей части, имели бедный внешний вид. Рыночная площадь, поскольку мы попали туда в воскресенье, была переполнена людьми.

Дворец архиепископа[289], где хранилось тело святого Александра Невского до того, как его перенесли в Петербург, особо почитался населением. Сейчас там находились семинария для обучения духовенства и монастырь. Гимназия, здание суда, дом губернатора, построенные из кирпича, и деревянная городская больница привлекли наше внимание. Однако главным сооружением во Владимире считался великолепный Успенский собор, квадратное здание, увенчанное пятью куполами. Его интерьер был богато украшен, но от его древнего великолепия больше не осталось и следа. Мы были поражены его красивым и внушительным расположением, значительно оживленным бульваром, который тянулся до подножия холма. Во Владимире насчитывалось около дюжины других церквей.

Владимир не считался богатым городом, хотя и являлся резиденцией архиепископа Владимирского и Суздальского. Его близость к Москве и удаленность от больших судоходных рек всегда препятствовали его процветанию. Число жителей оценивалось в 4000–5000 душ, большинство из них – торговцы, другие были заняты в производстве льна, кожи и т. п., третьи имели обширные сады, где ежегодно собирали огромное количество вишни и снабжали ею не только город, но и окрестности, и даже Москву. Летом путешественника поражал необычный вид этих садов, особенно на берегах Клязьмы. Многочисленные сторожевые вышки, мало чем отличавшиеся от вышек черноморских казаков, стояли среди деревьев, а между ними во все стороны тянулись веревки. Мальчики и девочки, даже мужчины и женщины дергали за веревки, когда птицы садились на деревья, спугивая их. Такая работа обходилась недорого, а урожай вишни приносил значительный годовой доход. Владимир находился на главной дороге, по которой купцы отправлялись на ярмарки в Нижний Новгород и Ирбит, а также на главной линии сообщения между Россией и Сибирью, поэтому здесь обычно было многолюдно, особенно летом.

Покинув Владимир, мы спустились с очень крутого холма и были вынуждены воспользоваться волокушей, потом пересекли Клязьму по превосходному наплавному мосту и добрались до Мурома утром 31 июля. От Владимира до Мурома единственным объектом, достойным внимания, стал город Судогда, который, как и многие другие провинциальные города России, был больше похож на деревню. В городе проживало всего 250 жителей обоего пола. Его единственным украшением оказалась церковь, построенная на средства императрицы Екатерины II.

Муром – более крупный город и имел прекрасное расположение на холме недалеко от Оки. Говорили, что река постепенно удаляется от города, и старики утверждали, что дома, которые в 1768 году располагались недалеко от реки, сейчас находятся на значительном расстоянии от нее.

Происхождение Мурома покрыто мраком, но предполагалось, что он очень древний. Впервые он упоминался в русских летописях в конце Х века. Когда Владимир Великий разделил свои владения между детьми, он передал Муром своему сыну Глебу, который поселил там свою семью, расширил и укрепил город, но не смог обратить жителей в христианство. Это произошло долгое время спустя при князе Ярославе Святославиче, по чьему приказу здесь была построена первая церковь. Впоследствии Муром стал уделом князей Киевских, затем Владимирских и Ростовских. Это был пограничный город с булгарскими племенами и, как следствие, часто страдал от их набегов. В 1088 году он был взят и полностью разрушен волжскими булгарами, а позже сильно пострадал от нашествий татар. Только после основания Нижнего Новгорода в нем воцарилось спокойствие, но он так и не восстановил своего прежнего процветания, хотя долгое время был крупным и активным городом.

Муром.

Гравюра,

Муром разделен на три части: кремль, торговую и предместье. Кремль был отделен земляным валом. Торговая часть называлась так потому, что на ней располагались лавки и базары. Собор, возведенный в XVI веке, стоял в кремле. В городе насчитывалось не менее семнадцати других церквей, а также два монастыря и женская обитель. Население составляло не более 5000 человек. Здесь производилось много изделий из льна и кожи, которые купцы везли в Петербург. Они также перевозили кукурузу по Оке. В июне в Муроме проводилась большая ежегодная ярмарка, продолжавшаяся двенадцать дней.

Примерно в двадцати пяти верстах ниже этого города, на восточном берегу Оки, находились несколько богатых железных рудников, на которых были нажиты большие состояния. Баташёв[290], имевший один из лучших дворцов в Москве, владел несколькими литейными заводами в этом районе, а после его смерти несколько лет назад они перешли к его внукам и сейчас находились под управлением генерала Шепелева[291]. Эти заводы в последнее время были значительно усовершенствованы в результате привлечения некоторых англичан. Огромное количество изделий ежегодно перевозилось по Оке в Нижний Новгород и продавалось на больших ярмарках.

Выксунский завод со своими филиалами считался одним из самых больших металлургических заводов в России и был расположен в муромском лесу, на территории более пятидесяти верст вдоль правого берега Оки, выше города. На глубине шестидесяти футов под землей был обнаружен ряд пластов железной руды различного качества. Рудники находились в нескольких частях леса, главный – примерно в двух-трех верстах от переправы через Оку, по дороге из Выксы в Муром. Здесь вся поверхность земли выглядела так, будто была покрыта большими кротовыми кучами. Существовавшая система разработки заключалась в том, чтобы пробурить шахту, как для колодца, до тех пор, пока не появится рудный пласт, и поднять руду в пределах окружности шахты, а затем зарыть яму и пробурить другую настолько близко к старой, насколько это возможно. Шахты были до того прибыльными, что владельцы мало беспокоились об улучшении технологии. Около пятидесяти лет назад покойный владелец, Баташев, который вместе со своим братом работал на металлургическом заводе в Туле и обладал определенными знаниями, предположил, что железные ископаемые из Тулы, вероятно, переходят в Муром. Было проведено исследование течения Оки, и обнаружили залежи на берегах реки и по соседству. Слои находились на незначительной глубине под землей на правом берегу. Это открытие было сделано в муромском лесу, тогда почти необитаемом, за исключением бандитов, которые тогда были достаточно сильны и вынудили Баташёва взять с собой охрану из казаков для поисков руды. Он купил по чрезвычайно низкой цене обширную территорию леса и начал разработки. Теперь он владел, помимо большого загородного дома с английским и итальянским садами, театром, базаром и базарной площадью, одиннадцатью железоделательными заводами, расположенными на расстоянии от четырех до двадцати верст, а также красивыми церквями и деревнями с 30 000 жителями.

В Муроме мы заплатили за пять лошадей, хотя наша подорожная указывала на четырех. Поэтому мы были удивлены, увидев, что в экипаж посадили восьмерых и что нас сопровождали три человека: кучер, почтальон и кто-то еще, сидевший сзади и делавший вид, что едет только до переправы через Оку. Проехав около версты, четверку лошадей вывели из упряжки, и была использована волокуша из-за крутого и долгого спуска к берегу Оки, которая здесь оказалась очень красивой и величественной, шириной почти в версту. Повозку поставили на большой дощатый настил, закрепленный на двух лодках, и мы добрались до противоположного берега. Глубокие пески, через которые нам предстояло пробираться, послужили прелюдией к тяжелой дороге на протяжении тридцати одной версты. Когда мы переправились через реку, кучер выдвинул новые условия и пожелал, чтобы ему заплатили за шесть лошадей. После долгих препирательств лошадей снова запрягли, и мы продолжили путь. Даже с восемью лошадьми наше продвижение было чрезвычайно медленным. Ни обещания щедрых денег на выпивку, ни мольбы, ни угрозы не заставили кучера ускорить шаг. Дорога была трудной, но казалось, что он хотел также и досадить нам. В качестве оправдания кучер сослался на тяжесть экипажа, поэтому мы заставили третьего человека, сидевшего позади, спешиться. Он упорно сопротивлялся, и в конце концов мы были вынуждены силой прогнать его. Тогда кучер отказался ехать без него и спрыгнул с облучка. Поскольку почтальон сидел неподвижно, наш слуга занял место кучера. Оставив кучера и третьего человека на дороге, мы поехали дальше, не задумываясь о том, какими могут быть последствия, когда на небольшом расстоянии от Монаково, которое находилось недалеко от вершины холма, почтальон внезапно пустил лошадей рысью. Заметив, что мы находимся на склоне, крикнули ему, чтобы он остановился, но все было напрасно. Лошади перешли в галоп, и на полной скорости мы проехали почтовую станцию и смогли остановиться только на подъеме на соседний холм.

На станции нас заверили, что лошадей нет, а немецкий полковник и англичанин, которые приехали до этого вместе, были задержаны на три часа. Мы ничего не могли предпринять, пока не появится наш кучер, даже если он решит скрываться день, два или дольше. К счастью, этого не произошло, и через пару часов он прибыл. Нам пришлось уладить дело обычным способом – с помощью взятки, чтобы кучер нас не задерживал и раздобыл лошадей. В конюшне оказалось не менее двадцати лошадей, и джентльмены, о которых я говорил, были задержаны только потому, что они не дали достаточной взятки смотрителю. Поскольку наши лошади были уже запряжены, нас попросили подождать, пока их карета не отправится в противоположном направлении, чтобы жульничество не было обнаружено. Если бы мы отказались подчиниться, это вызвало бы большое раздражение, и хотя мы были возмущены их поведением, решили промолчать.

Дорога из Мурома в Монаково, по большей части равнинная, изобиловала лесами. Отсюда до Нижнего Новгорода местность была приятная, обычно открытая у дороги, с лесами вдалеке, везде холмистая, часто с обширными пейзажами и большими кукурузными полями и пастбищами. В сорока верстах от Нижнего Новгорода, на пересечении дорог, находилось поместье Шереметева[292], большое и величественное, но в немалом беспорядке, называемое Богородское. Но оно было тем более примечательным, что лишь немногие дворянские усадьбы попадались на глаза по дороге из Москвы в Нижний Новгород.

Утром 1 августа, согласно назначению, мы присоединились к нашим спутникам, которые прибыли в Нижний Новгород за три дня до нас и поселились в удивительно приятном доме в возвышенной части города, откуда открывался прекрасный вид на слияние двух великих рек, Оки и Волги.

Волга – одна из самых знаменитых рек в Европе, берет свое начало в Тверской губернии и, пройдя более 4000 верст через Ярославль, Кострому, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Саратов и Астрахань, семьюдесятью ответвлениями впадает в Каспийское море, образуя множество островов. Многочисленными реками, впадающими в нее, она связана с большей частью Российской империи, отсюда ее огромное значение. На всем своем протяжении Волга не имеет ни водопадов, ни опасных проходов, но ее глубина медленно и постепенно уменьшается. Это одна из самых богатых рек, полная рыбы, особенно больших размеров.

Ока берет начало в Орловской губернии, а затем протекает через области Калужскую, Московскую, Тульскую, Рязанскую, Тамбовскую и Владимирскую. В своем течении она принимает реки Угру, Москву, Клязьму, Усу и другие. В ней также много рыбы. Будучи судоходной почти на всем протяжении, Ока чрезвычайно важна для торговли.

Нижний Новгород знаменит как родина Минина и Пожарского, кому Россия обязана своим спасением в начале XVII века. В их память император Александр I воздвиг в Москве прекрасный памятник, который, по мнению жителей Нижнего Новгорода, следовало было разместить в их городе. С любой точки зрения я считаю, что лучшего места, чем то, на каком он стоит, нельзя было бы выбрать.

Географическое положение Нижнего Новгорода находится на расстоянии 1120 верст от Петербурга и 390 – от Москвы. Расположение его просто поразительное и необыкновенно живописно. Он занимал возвышенность у слияния Волги и Оки. Холм был чрезвычайно крутой, возвышавшийся почти у самой кромки воды. На его вершине находился кремль, на высоте более 400 футов над уровнем этих рек. Эта возвышенность пересекалась многочисленными глубокими оврагами, даже в центре города. С вершины холма иногда можно было наблюдать интересное явление: после слияния рек голубые воды Волги текли вдоль левой стороны русла, а мутные из Оки держались правого берега. Разница в цвете оказалась такой разительной и отчетливой, что ее не мог не заметить любой наблюдатель даже на дальнем расстоянии, насколько хватало глаз. Достопочтенный мистер Стрэнджуэй объяснял этот факт просто: «Волга протекает по местности, почти повсеместно покрытой песком, Ока же, напротив, – богатой красным мергелем в его наиболее прочной и глинистой форме. Поскольку обе реки достаточно быстры, то при слиянии их воды не успевают смешаться. Описанный выше эффект возникает естественным образом».

Положение Нижнего Новгорода, расположенного на слиянии двух главных рек Центральной России, исключительно приспособлено для торговли. Естественно, здесь была сосредоточена не только крупнейшая внутренняя торговля империи, но и, благодаря судоходству, Нижний Новгород имел торговые связи с провинциями севера и Балтикой, через Оку и Москву-реку – с самой Москвой, а через Каму, которая впадала в Волгу за Казанью, доставлял всю продукцию Сибири: железо и медь с Уральских гор, золото и серебро из Колывани, изумруды, аметисты и топазы из Нерчинска. Торговля с Китаем тоже осуществлялась по этой реке. Товары Центральной Азии, а также юга России и Персии частично поступали из Астрахани и других мест на Каспии по Волге и частично караванами, прибывавшими на берега этой реки в разных местах ее течения. Европейские товары поставлялись в основном из Москвы, Петербурга и Одессы. Считалось, что огромные коммерческие преимущества Нижнего Новгорода вкупе с его положением в центре одного из самых плодородных районов России имели значительное превосходство как над Петербургом, так и над Москвой, что вдохновило Петра Великого сделать его столицей Российской империи. Джеймс[294] утверждал, что первоначальное намерение Петра I построить новую столицу в Петербурге было не единственным и что в императорских архивах сохранился план, в котором подробно описывалась схема строительства города в Нижнем Новгороде и закрепления там императорского присутствия. «Расположенный на слиянии Волги и Оки, в самой плодородной местности и в центральной точке империи, город объединил бы резиденцию высшей власти с центром торговли. Он обладал бы многочисленными преимуществами, которых Петербург никогда не смог бы достичь. Также нельзя было не думать о том, что новая столица позволила бы правительству в любое время контролировать без особых усилий несколько более отдаленных частей страны». Жаль, что план Петра Великого не был осуществлен.

Нижний Новгород можно разделить на верхнюю и нижнюю части. В верхней было несколько хороших улиц, на главной из которых стояли дома губернатора и многих местных дворян. Там также находилась древняя крепость, называемая «кремль», частично расположенная на вершине, а частично на склоне холма. Кремль был окружен мощными стенами и башнями в 1508 году. С его крепостных стен открывался прекрасный вид на Волгу, Оку и окрестности. Внутри крепости располагались два собора. В храме Преображения Господня покоились останки знаменитого Минина. Другой собор посвящен святому Михаилу.

Оба здания были построены по образцу храмов в Москве. В кремле также стояло огромное здание суда, но оно недавно сгорело и находилось в разрушенном состоянии.

Сообщение между верхней и нижней частями Нижнего Новгорода было чрезмерно трудным. Большая улица, по которой мы въезжали в этот город, вымощенная или, скорее, покрытая деревянными досками, была очень скользкой, да еще крутизна спуска делала ее очень опасной даже для пустой кареты. Нижняя часть города в основном состояла из очень длинной улицы, которая проходила вдоль Волги и в сырую погоду становилась очень грязной. По обеим ее сторонам стояли многочисленные хорошие дома, фонтан и дом генерала Бетанкура[295] были ее главными украшениями. Последнее здание находилось напротив изящного моста через Оку, возведенного на тридцати понтонах и более версты в длину.

В Нижнем Новгороде располагались три женских монастыря и двадцать шесть церквей, которые придавали ему прекрасный вид, многие из них были украшены позолоченными куполами. В этом городе находились семинария и школа, торговые лавки, винокурни, пивоварни, кожевенные и мыловаренные заводы и т. д. Пятнадцать лет назад постоянное население Нижнего Новгорода составляло 10 000 душ, из которых почти 1000 были купцами и более 1000 – мещане. Во всем городе насчитывалось тогда 1826 домов, из них только двадцать пять были построены из камня. По уже упомянутым рекам ежегодно проходило около тысячи барж, и в течение активного сезона население увеличивалось до 60 000–70 000 человек. Число постоянных жителей в настоящее время составляло 20 000–25 000 человек. Большая ежегодная ярмарка, проходившая в Нижнем Новгороде, давала мощный импульс росту населения, которое за последние несколько лет удвоилось. Во время ярмарки оно иногда достигало 140 000 или даже 150 000, но это утверждение кажется несколько преувеличенным. Вероятно, это число включало в себя всех людей, присутствовавших на ярмарке, которая длилась около двух месяцев.

Давайте теперь обратим наше внимание на историю ярмарки в Нижнем Новгороде, которая берет свое начало в Макарьеве – городе, чье название происходило от соседнего монастыря, построенного в XIV веке. Макарьев лежал на правом берегу Волги, недалеко от места впадения в нее реки Керженец и на расстоянии восьмидесяти четырех верст от Нижнего Новгорода. Он назывался уездным городом, хотя в нем проживало всего 260 жителей мужского пола и была единственная церковь. Недалеко от упомянутого монастыря проходила большая ежегодная Макарьевская ярмарка. Она была хорошо известна по всей Европе и Азии и обычно длилась шесть недель или два месяца.

В 1817 году город и базары Макарьева были сожжены, некоторые говорили, случайно, но другие подозревали, что это было сделано намеренно, чтобы перенести ярмарку в Нижний Новгород. Это встретило большое противодействие, что было естественно, особенно со стороны тех, кто пострадал бы от изменений. После того как было окончательно решено, что ярмарка больше не будет проводиться в Макарьеве, Нижний Новгород, Казань, село Богородское близ устья Камы и Симбирск были представлены в качестве подходящих мест для ее проведения. Генерал Бетанкур, испанец по происхождению, отличившийся как инженер-строитель и механик-изобретатель, был нанят для изучения всего дела и представления доклада Его Императорскому Величеству. После рассмотрения всех мнений предпочтение отдали Нижнему Новгороду, и я полагаю, не без оснований. В то же время следует признать, что были и серьезные возражения, например, что территория, которая планировалась под ярмарку на левом берегу Оки, часто затоплялась. Волга и ее притоки текли с севера, в то время как Ока впадала непосредственно с юга, разница в температуре была достаточно большой. Таким образом, лед на верхней части Оки и снега с прилегающих окрестностей иногда сходили на месяц раньше, чем на Волге и других северных реках, поэтому паводок продлевался. Могло случиться, что большой разлив этих двух рек произойдет во время ярмарки и базары могут быть затоплены или, по крайней мере, разрушены.

Капитан Кокрейн[296] придерживался мнения, что прорытый канал частично защищал от наводнения, но при подъеме воды и разливах реки мог быть полностью переполнен. Он добавлял: «Я далеко не уверен в безопасности новой ярмарки из-за разливов Волги». Генерал Бетанкур предоставил план будущей ярмарки в Нижнем Новгороде, а детали были дополнены архитектором Монфер-раном[297]. В 1822 году на это предприятие уже было израсходовано семь с половиной миллионов рублей, а здания не были достроены. Еще полтора миллиона было выделено императором на их завершение. Было подсчитано, что ежегодная реконструкция базаров составит 700 000–800 000 рублей.

А.А. Бетанкур. Неизвестный художник,

Имели место некоторые разногласия между правительством и генералом Бетанкуром, которого обвинили в нецелевом расходовании государственных денег. Говорили, что император был к нему неравнодушен и даже защищал его. Как бы то ни было, когда генерала не было в Нижнем Новгороде, один офицер высокого ранга, один из его помощников, был разжалован в простые солдаты. Все же было целесообразным отстранить генерала Бетанкура от руководства этими большими общественными работами, которые он удачно проводил и, без сомнения, успешно бы завершил. Генерал Бетанкур был убежден, что он преодолел бы все трудности и предотвратил бы любую опасность.

Я считаю, что ярмарка в Нижнем Новгороде – это лучшее заведение подобного рода в мире. Вся ее территория была поднята на десять, пятнадцать и даже двадцать футов, и не менее 56 000 свай были вбиты в землю, чтобы обеспечить фундамент для обширных построек. Использовался твердый печерский туф, который взрывался порохом, белый известняк с верховьев Оки и, частично, красный песчаник из Новинского карьера, примерно в шестнадцати верстах вверх по реке. Базары с трех сторон были окружены каналами, а с четвертой – заливом Оки, куда заходили груженые баржи. Количество лавок и правительственных зданий достигало почти 3000. Главная улица была очень просторная и элегантная, а все остальные имели хорошую ширину. Здания в основном строились двухэтажные, нижний этаж был магазином, а верхний служил жилищем. Действительно, многие торговцы обустраивали там квартиры для временного проживания. Каждый дом выходил окнами на две улицы. Стиль архитектуры был простым, целомудренным и хорошо согласовывался с назначением зданий.

Китайская линия называлась так потому, что была украшена пагодами и другими восточными сооружениями. Однако она более известна как Сибирская линия. Но это не значило, что лавки этой линии ограничивались продажей китайских или сибирских товаров, по крайней мере в 1822 году мы нашли там все виды европейских мануфактур, и некоторые из них даже были арендованы англичанами. Лучшие магазины находились на просторной центральной улице, на Китайской линии и на углах всех рядов. За некоторые из них платили 1000 и даже 1500 рублей, за другие – от 200 до 500 или 1000, в зависимости от места. Они были пригодны только на сезон, но сдавались в аренду на весь год. Все они были оштукатурены и выкрашены в желтый цвет, а их крыши – в зеленый или красный. Здесь стояли три правительственных здания, которые представляли собой простые, но красивые сооружения высотой в два этажа. Верхний этаж центрального здания использовался в качестве резиденции губернатора во время ярмарки, в то время как нижний сдавался в аренду под гостиницу по очень большой цене. В двух других зданиях находились суд, почта, банк и т. д. – все на время ярмарки. Ее план вы можете посмотреть на заставке к этой главе.

Помимо каменных зданий, здесь располагались 2220 деревянных построек, которые образовывали множество рынков на городской стороне большого базара. Они были возведены в 1818 году, когда ярмарку перевезли из Макарьева. Некоторые говорили, что их надо разрушить, чтобы сосредоточить все магазины на большом базаре, другие считали, что, напротив, они должны были остаться и отремонтированы в более элегантном стиле.

Товары всех видов и изо всех стран Европы и Азии доставлялись в Нижний Новгород по Волге, Оке, Каме и другим рекам, которые в них впадали, а также по суше. Количество продаваемой российской продукции было огромным, и, конечно же, ярмарка в этом городе являлась национальной заботой высочайшей важности и заслуживала самого пристального внимания правительства. Человек, который часто посещал торговые ряды и базары в Петербурге или Москве, может легко представить себе внешний вид ярмарки в Нижнем Новгороде, но товары были размещены в более красивых и правильных рядах. Поражало разнообразие товаров, здесь были представлены Китай, Индия, Татария, Бухария, Персия, Черкесия, Армения, Турция и Греция, помимо итальянцев, поляков, немцев, французов, англичан, казаков, малороссов и конечно же евреев. За прошедшие года торговля на Макарьевской ярмарке, а особенно с 1818 года в Нижнем Новгороде, выручала огромные суммы, и теперь эта ярмарка с большим основанием могла считаться одной из самых больших в Европе.

Нас удивил огромный выбор скобяных лавок, в которых можно было приобрести железо в слитках, а также обработанное для изготовления всевозможных инструментов и утвари. Особого внимания заслуживали также меховые магазины, количество серых и черных бараньих шкурок по-татарски поражало. Бухарские шелковые пояса и мужские халаты вызывали восхищение и продавались по 100, 120, 150 и даже 200 рублей за штуку. В Москве их можно было приобрести дешевле, чем в Нижнем Новгороде. В ряде маленьких магазинчиков было выставлено огромное количество жемчуга, крупного и мелкого, большинство из них продавалось для украшения святых образов. Искусственные камни, бусы, серьги и подобные украшения встречались в изобилии.

Был великолепно представлен также российский фарфор, который достиг значительной степени совершенства как в качестве материала, так и в росписи, и в манере золочения, и в других украшениях. Но русским не удавалось придать идеальную правильную форму изделиям и получить одинаковый набор. Одной из причин этого могло быть то, что в домах русской знати почти каждая чашка и блюдце отличалась друг от друга, в то время как хозяину и хозяйке дома преподносили необычно украшенную пару. Тот же обычай часто соблюдался и с остальной посудой. Тонко изготовленная и позолоченная винная бутылка, украшенный бокал и фужер для вина, предназначенные для хозяина и хозяйки особняка, по внешнему виду намного превосходили посуду остальных членов семьи и, что удивительно, гостей, даже если они принадлежали к самому высокому сословию, за исключением императорской семьи.

Магазины моды, которые были хорошо снабжены всевозможными изделиями, казались центром моды, как в Москве и Петербурге. На рынке экипажей торговцы представляли множество колясок, бричек, карет, фаэтонов и т. д., многие из них были подержанными, но, как правило, по низкой цене. Ежегодно здесь продавалось несколько казанских кибиток, известных по всей России. На конных рынках и во временных конюшнях мы видели множество лошадей, некоторые из них были прекрасными животными и вполне заслуживали особого внимания, но болˆ ьшая часть – обычные породы с непривлекательной внешностью. Помимо торговли в лавках, деловые операции осуществлялись на баржах. Многие из них были наполнены лучшей вяленой рыбой с Дона и Волги. Бочки не использовались, лодки были сделаны специально для хранения рыбы и конечно же для ее засолки.

Конечно, ежегодное собрание стольких людей разных национальностей в Нижнем Новгороде можно назвать ярмаркой как для торговли, так и для увеселений. Был сооружен деревянный театр, который позже заменили на каменный. Мы посетили что-то вроде цирка, где увидели «умного коня», «танцующих собак», выставку диких животных и другие развлечения, как на Варфоломеевской ярмарке[298].

Вид на Нижний Новгород и ярмарку.

Литография, 1840-е годы

Мы присутствовали на балу у губернатора и были очень удивлены рассказом об очень богатой княжне, обменивавшей железо на шелковые пледы, шали и т. п., что вполне по-русски.

В последнее время для путешественников в Нижнем Новгороде были созданы отличные условия, но по-прежнему трудно найти хорошее жилье. Наши квартиры были забронированы, поскольку мы заранее отправили письма, но, несмотря на их восхитительное расположение, они оказались далековато от ярмарки, что стало большим неудобством. Кроме того, они стоили очень дорого, не менее 350 рублей за то короткое время, что наша группа оставалась там. Главная гостиница при губернаторском доме была открыта в 1822 году французским ресторатором Ле Дюком, который давно обосновался в Москве. Подавались превосходные обеды по три рубля на человека, а за пять – очень вкусные. Вина тоже были хорошими. Ле Дюк взял на себя обязательство платить арендную плату за всю гостиницу, но, поскольку она была переполнена посетителями с утра до ночи, не могло быть сомнения, что коммерция принесла ему хорошую прибыль. Несколько русских постоялых дворов на городской стороне канала также находились в хорошем состоянии. В одном из них я хорошо пообедал за два рубля.

Господин Берд из Петербурга, который в 1815 году получил патент на пароходы по всей России сроком на десять лет и которому принадлежали все те, что курсировали между Петербургом и Кронштадтом, объединился с господином Евреиновым[299] и другими дворянами, они отправили четыре парохода налаживать торговлю между Нижним Новгородом, Астраханью и Каспийским морем. Два из них, стоявшие под мостом через Оку, вызвали необычайный интерес в 1822 году, как нечто совершенно новое для тысяч посетителей. Одна увеселительная компания наняла один из них, проплыла несколько верст вверх по Волге с играющим оркестром и привлекла внимание бесчисленных зрителей, многие из которых никогда прежде не видели пароходов.

Интерес к Нижнему Новгороду извинит меня за пространность моих впечатлений, но я должен снова вернуться к путешествию. Проведя несколько дней в Нижнем Новгороде и заключив все необходимые договоренности с попутчиками, я был вынужден вернуться в Москву по делам, пока они оставались еще некоторое время в городе. Не имея собственного экипажа, я был рад принять предложение одного из самых богатых тульских купцов поехать вместе с ним и оплатил свою долю за почтовых лошадей. Поскольку еще один тульский купец, а также московский предприниматель тоже поехали с нами в кибитке, я был рад такой хорошей возможности путешествовать в обществе незнакомых мне представителей купеческого сословия. Они оказались совершенно замечательными людьми, все прекрасно себя вели и, что было довольно удивительно, не пытались перехитрить меня, за исключением одного случая.

Мой спутник договорился с местными кучерами, что мы доберемся до Москвы за четыре дня, и я был рад, что он решил следовать дорогой, отчасти новой для меня, по которой обычно ездили купцы, и, как говорили, на несколько верст короче почтовой. По большей части они передвигались в очень легких экипажах, и, конечно, частые подъемы и спуски с холмов не имели для них большого значения. Но по такой дороге нелегко было проехать тяжелым экипажам, хотя она была и лучше, чем почтовая.

Местность, по которой мы передвигались, была очень разнообразной и приятной. Вскоре после того мы проехали через незначительный городок Горбатов, пересекли Оку, более широкую, чем в Муроме, и продолжили наш маршрут в Гороховец, еще один небольшой районный городок во Владимирской губернии, расположенный на правом берегу Клязьмы и окруженный лесами. Здесь располагались монастырь, три церкви, льняная фабрика и пять кожевенных заводов. Население составляло 1500 человек, и говорили, что местные женщины изготавливали нитки, равные голландским.

Единственным пунктом, достойным внимания, были Вязники, которые также находились на Клязьме, у подножия крутого холма, очень оживленные, с женским монастырем, парой церквей и большим производством льняных тканей, а также несколькими превосходными складами. Город особенно отличался производством качественного белья. Здесь также находилось несколько кожевенных заводов. Местные сады славились превосходными яблоками и вишнями. Население составляло около 1000 человек.

Утром третьего дня после нашего отъезда мы достигли Владимира, а оттуда продолжили наше путешествие в сторону Москвы тем же маршрутом, по какому продвигалась и наша компания. На расстоянии двадцати одной версты от Москвы у нас была возможность увидеть Пехру, прекрасное поместье князя Голицына. Величественный особняк с примыкавшими к нему церковью и колокольней возвышался среди высоких деревьев и кустарника. Зеленая лужайка спускалась к большому озеру.

Четырьмя верстами дальше, в семнадцати верстах от Москвы, следующим пунктом, привлекшим мое внимание, были Горенки, принадлежавшие графу А.К. Разумовскому известные по всей Европе благодаря своему великолепному ботаническому саду. Его расположение было довольно плоское, вследствие чего результаты труда и искусство садоводов были гораздо заметнее. Особняк оказался настоящей княжеской резиденцией, большой, красивый, в хорошем архитектурном стиле. Внутренние апартаменты были очень просторными и элегантными, изящная мебель вполне им соответствовала. На цокольном этаже находилась прекрасная галерея длиной 910 футов, заканчивавшаяся просторной котельной. Вокруг витал сладкий аромат апельсиновых и лимонных рощ, а также большого количества персиков и абрикосов. Сады были разбиты с большим вкусом, их украшали дорожки, пруды, озера с островками, храмы и статуи. Там росло почти 2000 многолетников, а коллекция растений насчитывала в общей сложности от девяти до десяти тысяч. Теплиц насчитывалось одиннадцать, и они были расположены в шести отдельных зданиях, расположенных в два ряда. Здесь можно было насладиться прогулками среди тропической растительности, даже когда мороз составлял 35° ниже нуля по Фаренгейту.

Горенки стали известными около двадцати двух лет назад, но такую славу они приобрели главным образом за последние восемнадцать. Профессор Редовский, талантливый человек, управлял садом в течение нескольких лет и собрал значительную коллекцию растений. Мой достойный друг, доктор Ф. Фишер, выдающийся ботаник и самый любезный человек, был директором этих садов около шестнадцати лет, и ему обязаны Горенки своей известностью. Его рвение и открытия хорошо были известны по всей Европе и не требуют моего одобрения. Степень и основательность его общих знаний, доброта сердца, непритязательная мягкость манер и готовность всем услужить лучше всего известны его друзьям.

Сады в Горенках можно было назвать ботаническим центром Российской империи. Каталоги растений, содержавшихся в этом питомнике, часто публиковали, и они распространялись по всей Европе. Благодаря связям, уже установленным в разных странах, Горенки получили семена многочисленных неописанных растений. Действительно, многие новые растения, которые обогатили и украсили ботанические сады Европы, скорее всего, оставались бы неизвестными ботаническому миру еще долгие годы, если бы не директор этого сада. Переписка доктора Фишера с Европой и количество пакетов с семенами, ежегодно отправляемых им в ботанические сады и уважаемым покровителям ботаники, были настолько огромными, что трудно вообразить. За это он получал семена отовсюду в обмен, эту практику он особенно поощрял.

Но после смерти А.К. Разумовского молодой граф, унаследовавший значительную часть имущества своего отца, вел себя очень неосмотрительно, и Горенки, скорее всего, превратятся в руины. Говорят, что этот аристократ пренебрегает и презирает все, что имеет отношение к науке. Поместья, дома, сады, мебель, лошади, крупный рогатый скот, растения – все продается. Как сильно я был удивлен летом 1823 года, совершив поездку в Архангельское, одно из имений князя Юсупова, обнаружив несколько красивых медных пушек с гербом и инициалами Разумовских, которые использовались в дни рождения, именины, праздники. И как же я был потрясен, узнав, что молодой граф продал их князю за копейки! Коллекция экзотических растений в Горенках была предложена российскому правительству за 250 000 или 300 000 рублей. Государство, однако, указало цену в 150 000, и предложение было отклонено. Поскольку у молодого графа нет средств содержать их в порядке, следует опасаться, что они будут практически полностью потеряны.

Вид подмосковной усадьбы Горенки графа А.К. Разумовского.

Неизвестный художник, акварель, 1800–1810-е годы

Тем временем российское правительство пригласило доктора Фишера организовать ботанический сад в Санкт-Петербурге, который щедро финансировался императором Александром I. Прошлым летом профессор посетил самые выдающиеся сады как в Англии, так и в Шотландии и вернулся в Россию с огромным урожаем, что, как я понимаю, обошлось ему в сущие пустяки. Таким образом, Его Императорское Величество воспользовалось связями доктора Фишера и сэкономило тысячи рублей.

Недавно я узнал, что сады в Горенках находятся в очень плачевном состоянии и что дела графа Разумовского находятся в величайшем затруднении, и это совсем не удивительно и вполне по-русски. Огромное состояние гетмана Войска Запорожского, графа Кирилла Разумовского, было разделено между несколькими сыновьями. Они получили обширные поместья, много собственности и большие годовые доходы. Говорили, что Алексей[300], покойный владелец Горенок, имел доход более 600 000 рублей в год – внушительная сумма для России, однако этот дворянин почти всегда испытывал трудности из-за нехватки денег. Его великолепные поместья в Горенках и Москве, его стиль жизни, поддержка многочисленных внебрачных детей соответствующим его положению образом – все это внесло свою лепту в увеличение долгов. Но он был одним из сотен людей, оказавшихся в таких обстоятельствах. Я хотел бы увидеть список всех московских дворян с их доходами, расходами и балансом счетов. Наверное, лишь один из ста представителей высшей знати имел дела в полном порядке. Я не знал более двух человек, кто знал свое истинное положение, и, к моему удивлению, один из них, имевший доход около миллиона рублей в год, недавно обратился в ломбард в связи с плохо рассчитанной и неудачной спекуляцией главного управляющего и другими экстравагантными планами, такими как строительство, сады и т. п. Тем временем этот человек стал богатым, потому что имел определенную долю от всех тех, с кем он вел дело, и чем больше было дел, выгодных или разорительных для его заказчика, тем больше прибыли получал он.

Российская знать печально известна тем, что залезает в долги и закладывает свои поместья. Легкость этого проистекает отчасти из рвения, с каким торговцы удовлетворяют потребности богатых либо товарами, либо деньгами, а отчасти из простого процесса передачи в залог своих поместий. Но великое искусство – получить деньги тому, кто уже погряз в долгах или не выплачивает свой кредит. Я не смог бы найти более яркой иллюстрации, чем герой следующего рассказа.

Этот господин потерял свой авторитет среди всех известных купцов, портных, рабочих и т. д. в обеих столицах России, да и вообще везде, где он был известен. Нуждаясь в какой-то одежде, находясь в Петербурге, он послал за портным, который недавно начал свое дело и ничего о нем не знал. Я присутствовал при появлении этого господина. Портной был немедленно принят, причем самым вежливым образом. Его превосходительство заказал определенное количество одежды и попросил портного снять с него мерку. Громкие титулы генерала и превосходительства, которые повторялись его слугами при каждом ответе на вопросы хозяина, оказали определенное воздействие на беднягу, и он был в восторге от такого заказа. Несколько дней спустя, когда я случайно снова был у генерала, появился портной со всей одеждой. Его превосходительство попросил его присесть, пока он не закончит письмо, так как у него было много важных дел в связи с судебным процессом о почти миллионе рублей. Когда письмо было закончено, генерал углубился в детали упомянутого процесса и сетовал по поводу коррупции и взяточничества в судах и, в частности, упомянул о подарках в виде лошадей и денег. Он ненароком сообщил портному, что наконец процесс принял благоприятный оборот и что вскоре он получит свои деньги. Последовавший за этим монолог был следующего содержания: «Я вижу, – сказал генерал, – вы знакомы со своим делом, и я хотел бы подбодрить вас, но, мой голубчик, сейчас я не смогу заплатить вам больше половины суммы вашего счета, но ничего страшного, я выпишу вам счет на другую половину, срок оплаты которого наступит через три или четыре месяца, когда я получу деньги». Портной поклонился в знак согласия. Затем генерал рассказал историю другого судебного процесса с серебряным мастером, чье мошенничество, как он надеялся, вскоре будет раскрыто. Якобы прокурор заверил его, что дело вот-вот закончится в его пользу. За этим последовала вторая прелюдия. «Мой голубчик, – продолжал генерал, вытаскивая записную книжку и пересчитывая деньги, по-видимому производя подсчет самым благовидным образом, – видимо, сегодня невозможно будет дать больше трети ваших денег, и я выпишу вам счет на остаток». Как и прежде, простой человек выразил свое одобрение низким поклоном и, на свою беду, произнес: «К удовольствию вашего превосходительства». Потом господин развлек портного длинным рассказом о поместье, где он проживал, и завершил свою речь приглашением приехать туда и лично получить деньги. Собираясь выписать счет, он вдруг отложил ручку, позвонил своему слуге и спросил, не нужна ли ему еще какая-нибудь одежда. Тот хорошо знал своего хозяина, ответил утвердительно и перечислил требуемые предметы. Изображая безразличие, генерал спросил портного, можно ли заказать их к такому-то дню. Заказ был принят, и введенный в заблуждение человек немедленно прослушал ряд забавных историй. Генерал, убирая свою книжку в карман, добавил: «Думаю, не стоит беспокоить вас и себя по поводу счета, пока не будет известна вся сумма. Когда вы придете с другой одеждой, мы закончим дело». Вся одежда была изготовлена и доставлена к назначенному времени, то есть в день отъезда генерала. Портному подали чай и проявили к нему всяческое внимание, было рассказано много забавных анекдотов и часто употреблялось приятное слово «голубчик». Затем был составлен отчет о непредвиденных расходах, из-за чего теперь он не мог оплатить третью часть суммы своего счета. Очарование его превосходительства снова возымело нужный эффект. Был выписан счет на общую сумму, подлежавшую к оплате через четыре месяца, с чем портной и отбыл, а через несколько часов генерал был на пути в Москву.

Я был свидетелем подобных сцен и поведения с сапожником, и в имении генерала они стали настолько забавными, что я мог бы наслаждаться ими больше, чем театральными комедиями, если бы жалость к страдальцам не вызывала моего сочувствия.

Что касается следующей истории, мне, вероятно, скажут, что такое происходит в любой стране мира, не исключая Великобританию, но, поскольку подобные случаи чрезвычайно распространены в России, это в значительной степени представляет собой национальную особенность.

Господину П., который сам был небогат, удалось добиться руки мадемуазель К., дочери очень богатого московского купца, обойдя ряд других претендентов из более знатных семей. Как это очень часто бывает в России, девушка была отдана на попечение дуэньи, и та имела большое влияние, прямое и косвенное, на ее мысли и поступки. Господин П., хорошо осведомленный об этом обстоятельстве, заручился благосклонностью старой леди, пообещав ей щедрое вознаграждение при условии, что его цель будет достигнута. Он дарил ей подарки в знак своей будущей щедрости. Таким образом, дуэнья постоянно пела дифирамбы господину П. в уши легкомысленной молодой госпожи и передавала ложную информацию в адрес всех остальных ее поклонников. Их планы увенчались успехом, брак был торжественно оформлен, большое приданое было обеспечено, а дуэнья получила кругленькую сумму за свою помощь.

Молодожены вели роскошный образ жизни, держали открытый стол, давали балы и вскоре попали в затруднительное положение, которое усугублялось из-за того, что в их семье прибавилось двое детей. Отец госпожи П. вовремя умер и оставил ей второе состояние. Старый образ жизни немедленно возобновился и сохранялся до тех пор, пока снова не наступило затруднительное положение. Своевременная смерть брата госпожи П., который был безмерно богат, бросила в руки мужа или, по крайней мере, в его распоряжение третью часть состояния, ибо супруга, как разрешал закон и как многие другие дамы делали, не оформила себя хозяйкой своего собственного состояния.

Господин П., теперь еще более богатый, чем когда-либо, честно заплатил свои долги, жил самым дорогим образом, стал крупным фермером, продолжал свою расточительность и через несколько лет в третий раз оказался в затруднительном положении. Хотя у него был хороший годовой доход, все же он был не из тех, кто мог поправить дела с помощью мудрых планов и экономии. Его проблемы увеличивались из года в год, и в конце концов он умер от огорчения, находясь с визитом в прекрасном поместье в Калужской губернии.

Господин П. ни в коем случае не был плохо воспитан. Он получил хорошее образование, в юности провел зиму в Эдинбурге и посетил несколько лекций в университете. Он обладал хорошей внешностью и живостью ума. У него было доброе сердце, и его принципы были превосходны. Находясь в достатке, его манеры были веселыми, поведение благородным, а щедрость доходила до крайности; в трудных ситуациях он был сварливым и скупым, а некоторые говорят, что даже нечестным. Пристрастие к роскоши затуманило его рассудок и привело его, вопреки, я полагаю, велению совести, ко многим неприличным и глупым поступкам. Он пал жертвой заблуждавшегося ума. Таковы некоторые из деяний русских, и таковы истины, которые каждый беспристрастный писатель может изложить или умолчать. Хотя я не склонен считать их порочными и плохими людьми. Гостеприимство, общительность, милосердие, умеренность и изящество манер высших классов знати достойны похвалы и даже подражания. Но невежество и безнравственность большинства священнослужителей, общий обман и подлость торговцев, рабство крестьян – все это достойно сожаления. Тем не менее я убежден, что среди всех слоев россиян очевидно стремление к совершенствованию и знанию, что приведет их к быстрому прогрессу.

21 августа я достиг Москвы и завершил свое путешествие.

Маловероятно, что Россия когда-либо будет более предсказуемой. За ней следует наблюдать с осторожностью. Если ход событий, к несчастью, приведет к ослаблению уз дружбы, которые в настоящее время существуют между Россией и Великобританией, к их взаимной выгоде, надо иметь в виду, как заметил мистер Джеймс, «что распад столь могущественной державы и ее падение может привести к разрушению многих других и завалить своими руинами всю Европу». Тот же автор добавил: «В ее нынешних обстоятельствах я не могу предположить, что действительно существует столь серьезная причина для тревоги, как привыкли воображать некоторые историки… Россия до сих пор не была в состоянии вывести на поле боя армию, способную сокрушить любое из превосходящих государств Европы. Но даже если предположить, что это так, при существующем состоянии цивилизованного мира европейской независимости угрожает не вторжение многочисленных орд, а страна, которая достигнет высшей степени активности и мастерства в политике и управлении, в искусстве и науке, в интеллекте и богатстве – только на это превосходство можно справедливо смотреть со страхом. Но несмотря на похвальные усилия, какие они предприняли, нельзя сказать, что русские даже приблизились к такому состоянию. Нация приложила огромные усилия, но многое еще предстоит сделать».

Прежде чем уйти от политики, возможно, стоит посвятить несколько абзацев императорской семье, и особенно императору Александру I и его предшественнику. Как у всех государей, даже самых жестоких, порочных и варварских, у Павла при жизни были свои льстецы. У русских авторов мы часто встречаемся с выражением «Павел благословенный», и в ряде публикаций этому усопшему монарху посвящены панегирики. Его жизнь так описывается некоторыми русскими: «Павел взошел на престол 6 ноября 1796 года. За время своего правления он украсил столицу множеством великолепных общественных зданий: в Петербурге он построил дворец Святого Михаила, а в Москве – дворцы в Кремле и пригородах. Он привел армию в строгий порядок в соответствии с новыми правилами; основал Медицинскую академию и медицинские училища в основных городах; издал новые правила для двух церковных академий Святого Александра Невского в Петербурге и Казани, для одного из государственных училищ (Юнкерское) и Военного сиротского приюта; снабдил духовенство новыми правилами и ввел для них ордена и другие знаки отличия; сократил законы правительства и задержки в судах; распорядился установить ящик для приема петиций от любого физического лица (но эта щедрость была непродолжительной); привел в порядок работу почты; предоставил убежище в России ордену Святого Иоанна Иерусалимского и стал его великим магистром; во славу России через фельдмаршала Суворова вел войну в Италии и подчинил Грузию. Он умер 12 марта 1801 года, на 47-м году жизни, и был похоронен 23-го числа того же месяца в соборе Святых Петра и Павла в Санкт-Петербурге». В своей книге «Характер русских», а также и в этой работе я приводил различные высказывания и истории, иллюстрировавшие истинный характер Павла, которого с большим основанием можно отнести к тем яростным тиранам, кто с великодушным сердцем совершает глупые поступки и кажется рожденным для «страданий человечества».

Как бы мы ни осуждали его убийство, для счастья России царствование Павла было коротким и его деяния имели лишь преходящее влияние. Она потеряла деспотичного тирана и нашла мягкого благожелательного монарха, настолько отличавшегося от своего отца и предшественника, насколько это можно было себе представить. Александр взошел на трон с сильными преимуществами в свою пользу. Его личные качества снискали расположение всех, кто обращался к нему. Как на ученика Лагарпа[302], все возлагали большие надежды на его способность управлять государством. Он был наделен умом и добродетелью, пользовался абсолютной властью, чтобы сделать филантропию как основу своего правления. Будучи врагом роскошного тщеславия некоторых из предшественников, он экономно регулировал расходы на содержание своих дворцов и применял свои старания для основания полезных учреждений, поощрения необходимых общественных работ, оснащения арсеналов и увеличения армии. Сдержанный, активный и неутомимый монарх занимался государственными делами посредством прямой переписки или личного надзора. Учитывая интересы различных народов, населявших его обширную империю, он заботился об общем процветании посредством государственного устройства, адаптированного к потребностям всех без исключения.

Характер императора отличался большой приветливостью и снисходительностью, которые были доведены до такой степени, что стали совершенно несовместимыми с его положением абсолютного монарха. Благодаря природной доброте, он преодолел свои недостатки и дурные привычки. Какие бы ни приписывали ему капризы, хитрости, негибкость, тщеславие, тем не менее у него были большие достоинства, а его недостатки вполне соответствовали той роли, которую ему суждено было играть, и нации, какой он управлял. Об императрице достаточно сказать, что ее обожали все слои общества. Даже его враги не могли возразить, что Александр стал превосходным государем для России. Немногие монархи управляли таким могущественным государством с таким мягкостью и милосердием. Он показал себя покровителем искусств, науки и литературы. И если временами излишняя строгость в его действиях становилась очевидной, я склонен приписывать это скорее влиянию его советников, чем велению его сердца. Я также полагаю, что амбициозные планы России берут начало в другом месте, а не у Его Императорского Величества. Забота, какую он проявлял о благе своей страны, и его человечность заслуживают самых высоких похвал.

Конечно, императора Александра обвиняли в негалантных поступках по отношению к императрице. Но надо учитывать чрезвычайно коррумпированный двор, при котором он получил образование, ранний брак, искушения, какими был окружен столь молодой государь, крайняя ревность и жесткое хладнокровие императрицы, и мы поймем, а может, и оправдаем его поступки. По мере того как шли годы, возрастала и его мудрость, и мне рассказывали, что теперь государь выражает свое сожаление по поводу шалостей юности раскаянием и самым добрым поведением по отношению к своей императорской супруге, с кем он проводит болˆ ьшую часть своего свободного времени. Пылкость и неопытность юношеской страсти сменяются хладнокровием, энергией и настойчивостью в личном и общественном пути добродетели. Деяния его жизни дадут ему право на благодарность живущих, и его память будет почитаться не только как великого, но и как доброго Александра.

Император Александр I. Художник Ф. Крюгер, 1837

Во время военной кампании никто не возразит, что Александр был примером для всей армии. Его образцовая выдержка лишений, холода, голода и усталости воодушевляла русские войска. Его деятельность и забота в равной степени были предметом похвалы, в то время как его приветливость и вежливые манеры завоевали все сердца. Он спит на жестком матрасе, будь то во дворце или в лагере, рано встает, живет очень умеренно, почти никогда не развлекается, много времени уделяет общественным делам и неутомим в своих трудах. Его главным интересом, по-видимому, стали организация и дисциплина в армии.

Императора можно увидеть летом верхом на дрожках, запряженных одной лошадью, а зимой – в санях и прогуливающимся по набережным Невы или бульвару Адмиралтейства в самом простом мундире. Я никогда не забуду, как впервые увидел Его Величество в 1815 году. В то время я был представлен сэру Джеймсу Уайли[303], с кем посетил несколько военных госпиталей в Петербурге и беседовал с врачами. Несколько дней спустя на Дворцовой набережной, недалеко от одной из этих больниц, я заметил офицера в простой форме без эполет, которого я принял за одного из врачей и хотел обратиться к нему. Но я не знал французского языка, и пока колебался, как обратиться, император подошел ко мне. Тут я увидел, что обознался, и прошел мимо. Но каково же было мое изумление, когда я заметил, как несколько человек, один за другим, снимали шляпы, когда упомянутый офицер продвигался вперед. Наведя справки, я понял, что принял императора за врача.

Александр потерял двоих детей, которых он имел от императрицы, и очевидным наследником российского престола, видимо, будет великий князь Константин, о ком я ранее писал. Но поскольку император обладает хорошим здоровьем и ведет весьма умеренный образ жизни, есть вероятность, что он его переживет. И кто может сказать, что император снова не станет законным отцом?

Великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович обладают хорошими характерами, и, вероятно, русские были бы довольны любым из них в качестве государя, но Константин является старшим и, конечно, имеет преимущественные права. Если император умрет и не оставит сына в качестве преемника и если великие князья будут живы, многие считают, что возникнет спор за трон между Константином, Николаем или Михаилом.

Правящая императрица – одна из лучших и добродетельнейших представительниц своего пола и пример супружеской верности для всех слоев общества. Тень задумчивости и даже меланхолии часто опускается на ее красивое лицо, которое редко оживляется улыбкой, а еще реже смехом. Ее принципы и поведение одинаково достойны. Прежде чем покинуть императорскую семью, следует отметить, что вдовствующая императрица, супруга покойного Павла, также обладает большими заслугами. Она проявила к смерти своего имперского мужа особую чувствительность и хранила память о нем, это делает честь ее сердцу. Ее забота по воспитанию детей, особенно дочерей, была достойна всяческих похвал. Под ее непосредственным покровительством находится множество благотворительных учреждений, таких как больницы, приюты для подкидышей, школы и т. д., и она уделяет много времени их контролю и управлению.

Некоторым казалось, что мои высказывания, касавшиеся характера, обычаев, манер, законов и религии русских, слишком суровы, другие же обвиняли в мягкости и пристрастии к этому народу. Я не склонен уклоняться от какого-либо одного утверждения и хотел бы заявить о достоинстве беспристрастности. Несколько историй могут рассматриваться как иллюстрации характера русских и могут быть интересны для читателя.

Я неоднократно писал о суеверии русских в отношении святых образов и с болью понял, что низшие слои, особенно крестьяне, часто оказывают им то почтение, которое свойственно только высшему существу. Рассказывая о монастырях и церквях Москвы, я обратил внимание на чудесные деяния, приписываемые святым образам. По мнению россиян, благодаря им были совершены удивительные исцеления и одержаны военные победы. В наши более просвещенные дни можно было бы предположить, что у этого народа могли быть более правильные представления о чудесной силе изображений святых, но, напротив, они убеждены в этом, как и на заре христианства много веков назад.

«Это правда, – писал Коллинз[304], – люди попроще в России – просто идолопоклонники, а в северных районах, таких как Архангельск, они не знают другого Бога, кроме святого Николая, которого они действительно воображают правящим всем миром. Они заимствуют свою литургию у греческой церкви, но на славянском языке. Они отмечают праздники своих святых с болˆ ьшим почетом, чем праздники апостолов.

Когда они воруют у бедных людей или избивают путешественников, они думают, что могут искупить все свои злодеяния, построив церковь и повесив там множество образов, украшенных драгоценными камнями, и снабдив ее звоном колоколов».

Лорд Уитворт[305] рассказывал, «что преклонение, оказываемое иконам, является самым настоящим идолопоклонством и составляет основную часть их веры».

Доктор Кларк дал живое драматическое представление о поклонении русских: «Не только в их церквях сохранились такие образы, в каждой комнате по всей империи стоят такие иконы, большие и маленькие, прикрепленные в одном углу. Каждый входящий кланяется им, прежде чем отдать какое-либо приветствие хозяину или хозяйке дома. Это сопровождается движением правой руки – крестятся, голова склоняется, и это напоминает одно из тех изображений китайских мандаринов, которые можно увидеть на каминах старых домов». В другом месте он писал: «У нас была интересная возможность понаблюдать нравы крестьян, этим мы были обязаны поломке наших саней. Хозяйка дома готовила ужин для своей семьи, которая ушла в церковь. Он состоял только из супа. Вскоре вошел ее муж в сопровождении дочерей с несколькими маленькими буханочками белого хлеба[306], не больше голубиного яйца, которые, я полагаю, священник освятил, потому что их с большой осторожностью положили перед иконой. Затем начались поклоны и перекрестье, и семья отправилась ужинать, все ели из одной миски.

Ужин закончился, они отправились спать, крестясь и кланяясь, как и раньше. Поспав около часа, одна из молодых женщин, согласно постоянно соблюдаемому обычаю, позвала своего отца и подала ему крынку с квасом, русским напитком. Затем мужчина встал, и, казалось, им овладел религиозный экстаз, он так неистово крестился и кланялся, что было очень трудно сохранять серьезность». Нельзя отрицать, что такова была обычная практика у крестьян, только профессор, как и во многих других случаях, придал своему представлению сценический эффект и даже некоторую карикатурность.

Русский священник. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Некоторые русские строго воздерживаются от еды во время великих постов, в то время как другие мало заботятся об этом. Несколько лет назад я обедал в загородном доме британской семьи в компании князя. Одно из блюд пришлось по вкусу всем присутствовавшим, и особенно двум благородным особам. Я чуть было не свел с ума хозяйку, сказав, что кролик был превосходен, когда она попросила меня ни слова не говорить о голубях, которых мы все ели, иначе поднимется ужасный шум, ибо Святой Дух принял форму голубя при крещении Христа и русские считают его священным».

Уважаемый Платон, покойный митрополит Московский[307], возможно, самый образованный и, несомненно, самый либерально настроенный человек, часто обедал с военным губернатором этого города. Губернатор знал, что его гостю не очень нравилась предписанная диета во время поста. Он очень простым способом превратил мясо в рыбу и избавил митрополита от угрызений совести. Слуга поставил перед стариком блюдо с хорошим супом на мясном бульоне, и губернатор сказал: «Это рыбный суп». Священник перекрестился, сказал «аминь» и немедленно принялся за еду. Точно так же, когда подали нежную телятину, хозяин произнес: «Это осетрина». Было повторено «аминь», и содержимое тарелки быстро исчезло.

Но Флетчер[308] писал: «В остальном они разумны, и если бы у них были те средства, какими располагают некоторые другие нации, то растили бы своих детей в хорошем воспитании и обучении». Говоря об их правительстве, он говорил: «Какими бы стали люди, если бы их однажды просветили и привели к большему пониманию Бога. Это заставляет правителей воздерживаться от любых способов сделать народ лучше и быть очень осторожными, исключая все странствия, которые могли бы изменить его и наложить отпечаток на сознание. Ибо сами они очень жестоко и безжалостно поступают со своими подчиненным и теми, кто находится под их началом, они столь же жестоки и друг к другу. Так что христианское общество (как они его называют) кланяется и лижет пыль перед вышестоящими, но становится невыносимым тираном, если у него появляется власть… Вся страна изобилует грехами. Нет закона, ограничивающего прелюбодеяния и тому подобное».

По словам Крулла[309], «москвичи обладают большим умом, ученостью, ловкостью и изобретательностью во всем, что они предпринимают, но при этом они чрезвычайно горды, ревнивы и дерзки. Кроме того, они больше всех других народов в мире пристрастны к пьянству… Духовенство, как и миряне, даже женщины, также тяготеют к алкоголю… Блуд рассматривается среди них как мелкое нарушение. Прелюбодеяние здесь не считается, если только мужчина не женится на жене другого мужчины».

Манштейн[310] писал: «…утверждали, что русские до правления Петра I были в целом погружены в самое грубое невежество, но это совершенно неверно… В целом русские не лишены ума… Стоит только спросить крестьянина о чем-либо, почти всегда можно обнаружить, что у него есть здравый смысл и суждение. Конечно, его не следует расспрашивать о правительстве или религии, поскольку в этих вопросах он всегда подвержен предрассудкам своего детства, но во всем остальном он ответит точно и проявит большую рассудительность… Я всегда находил у простонародья в России больше интеллекта, чем в других странах Европы».

Можно сказать, что вся система управления Россией подобна ткани истлевшей паутины или, скорее, огромному колесу, скрепленному прогнившими спицами: коррупция поддерживает коррупцию, гнилость подпирает гнилость, и удивительно, как машина все еще продолжает движение. Кроме того, торговцы глубоко вплетены в прискорбно коррумпированную администрацию и политическое состояние империи. Джеймс писал: «В каждом государственном ведомстве существует система взяточничества и коррупции, которая превосходит всякое представление. Это зло, без сомнения, неотделимо от принципа деспотичного правления и ощущается здесь с самых отдаленных времен». Находясь в России, я часто публично упоминал, что внимание императора должно быть обращено на состояние гражданской администрации. В письме из Гамбурга, датированном 17 апреля 1824 года, сообщалось, что, похоже, Его Императорское Величество всерьез приступил к реформированию. Там говорилось: «Теперь известны мотивы, побудившие российское правительство созвать определенное число губернаторов провинций в Санкт-Петербург. Кто обладал наибольшим опытом в подобных вопросах, были собраны в столице, чтобы узнать их мнение о планируемых изменениях в организации управления Российской империей. Было проведено несколько заседаний, на которых обсуждались эти изменения. Результатом обсуждений стало решение, что изменения следует вносить не одновременно, а последовательно и что они должны быть подготовлены на более длительный и на более короткий периоды, в зависимости от ситуации и внутреннего состояния каждой губернии. Планируемые реформы очень обширны.

Сразу после закрытия вышеупомянутых конференций было назначено большое количество новых губернаторов. Произошло не только много изменений, но и новые назначения. Назначенные губернаторы были отправлены в те губернии, где новые порядки должны быть введены немедленно».

Для каждой реформации необходимо время, и, хотя во время правления Александра I самые оптимистичные не могут ожидать больших перемен в системе, основанной на развращении человеческого сердца, скованной долгими обычаями и обусловленной небольшим жалованьем, все же столетия спустя имя этого государя может ассоциироваться с кодексом законов, который история отметит как самый яркий памятник его правления.

Весной 1822 года один агличанин, ныне проживающий недалеко от Лондона, после короткого пребывания в Москве решил отправиться на юг. Все было подготовлено к его отъезду, даже паспорт и подорожная были получены. Незадолго до отъезда, когда я разговаривал с ним, в квартиру вошел полицейский. Мой друг был чрезвычайно удивлен и даже сбит с толку. Не имея возможности поговорить с офицером, он попросил меня узнать, чего он хочет. Хотя я понимал цель его визита, но выслушал квартального, который просил меня сказать моему другу, что он заходил к нему, чтобы предложить свои услуги, если это будет необходимо, и пожелать доброго пути. Я перевел все, что сказал полицейский, что усилило удивление англичанина. Я тогда объяснил, что будет лучше пожать руку квартальному, сопроводить рукопожатие серебряным рублем и попрощаться. Блюститель закона немедленно отвесил вежливый поклон и удалился. Это один из способов, какими полиция пользовалась для увеличения своих доходов не только среди путешественников и иностранцев, но и среди своих соотечественников. Упомянутый выше квартальный, насколько мне было известно, содержал превосходный стол, дрожки и пару лошадей для любовницы в то время, когда произошло вышеупомянутое событие.

Даже у обычных дворников было много способов побеспокоить жителей. Поскольку они по очереди несут вахту днем и ночью, поэтому знают почти обо всем, что происходит в пределах отведенного им радиуса действия. У них есть средства получать много пустячных денег или, как это называется по-русски, «денег на воду», то есть на выпивку. Они жалуются, что ваши слуги не убрали улицу или тротуар напротив вашего подъезда, что лежит снег перед домом, что трубы, по которым отводится дождевая вода, нуждаются в ремонте, и тому подобные вещи, угрожая подать жалобу квартальному. Но мелочь все исправляет, и, если что-то действительно не в порядке, дворник иногда помогает сделать необходимый ремонт, но, как правило, когда деньги на водку получены, все остается по-прежнему.

Дворник. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

Однажды прошлым летом я зашел к знакомому, и во время разговора с нему пришел дворник. Войдя в комнату, он сказал: «Ваши люди, которые выносят мусор, бросили его на улице». Мой друг ответил, что все будет исправлено, и приказал слуге подать ему стакан водки и вложить в руку серебряную монету достоинством в десять копеек, после чего дворник вежливо поблагодарил и ушел. Мусор же весь день пролежал на том же месте, но жалоб больше не поступало.

Во всех городах России, после принятия определенных мер, домовладельцев освободили от предоставления жилья солдатам. На всех домах, столь привилегированных, висела табличка «Свободна от поста», то есть от сдачи квартир солдатам. Кто не получил такого освобождения, а порой даже те, кто получил, подвергались нашествию таким образом, что в это невозможно поверить. Я знаю тех, у кого было расквартировано десять, двадцать и даже тридцать солдат. Случалось, что это происходило без всяких церемоний. Едва домовладелец и его слуги выражали свое удивление, увидев нескольких солдат, выстроенных во дворе, как сопровождавший их унтер-офицер входил в дом с приказом о размещении всех. Когда хозяин проявлял удивление и требовал немного времени на приготовления, следовали грубейшая дерзость и оскорбления, и солдаты входили в дом. Пока они там жили, они расходовали такое количество дров и свечей, что влекло за собой серьезные расходы. Говорить и обращаться с жалобой в полицию было бесполезно, если только к жалобе не прилагался подарок, равный, если не превышающий, трате топлива и свечей.

Градация рангов в России вызывала осуждение либо насмешку. Они, по-видимому, рассматривались как высшее благо за усилия и талант, заняли место добродетели, морали и религии, таким образом, устранили сильнейшие стимулы для интеллектуальности, развития искусств и наук, а также для выполнения моральных и религиозных обязанностей.

Знаки российских орденов – ленты, кресты, медали и петлички – были настолько распространены, что удивляли почти всех иностранцев. Сначала они верили, что на каждом шагу встречают выдающихся личностей, и в конце концов признавали, что отсутствие каких-либо знаков отличия является признаком отличия от других.

Следующая история проиллюстрирует почтение к некоторым представителям знати. Знакомый врач много лет назад проживал в одной из губерний России у очень богатого дворянина и отличался скорее профессиональными талантами и здравым смыслом, чем вниманием к ничего не значившим комплиментам, которые так высоко ценятся в северной империи и которые часто восполняют недостаток знаний в искусстве врачевания. Хотя он не испытывал недостатка в хороших манерах или уважении, обусловленном высоким рангом его хозяина, все-таки имел несчастье оскорбить своего работодателя способом, какой мы, британцы, сочли бы несколько необычным. Мой друг, как обычно, нанес свой утренний визит дворянину, и тот сделал ему строгий выговор в очень резких выражениях, потому что он не приветствовал его более почтительным поклоном – «нижайшим поклоном» – при входе в его комнату.

Вот еще один рассказ джентльмена, ранее проживавшего в России. Его пригласили отправиться в эту страну в качестве врача к дворянину, потомку одной из самых знатных семей империи. Прибыв в Петербург, он вошел в огромный и великолепный дворец, где его прекрасно приняли. Каково же было его изумление вечером, когда он обнаружил, что будет жить в подвале, который обычно занимали слуги или, по крайней мере, часть из них в домах знати в России. Осмотрев со всех сторон маленькую грязную комнату, недостойную названия спальни, и испытав сильное отвращение, мой друг не знал, что делать, поскольку семья, с которой он говорил по-французски, отправилась спать и он мог общаться знаками только с сопровождавшим его слугой. Ничего не оставалось делать, и ему пришлось провести одну ночь в указанной спальне. Он лег в постель, но вскоре его уединение было нарушено грозными врагами, которые подступали к нему со всех сторон и пересекали кровать во всех направлениях. После тщетных попыток их отогнать, он перешел к обороне и, энергично используя трость, которая, к счастью, оказалась у него под рукой, начал бороться с крысами и на мгновение обратил их в бегство. Но они отступали только для того, чтобы снова напасть, когда он начинал готовиться ко сну. Ночь прошла в состоянии постоянной борьбы с этими незваными гостями.

Доктор Кларк писал: «Особый этикет, столь строго соблюдаемый за русским столом, преобладает также в порядке расставления блюд и бутылок для гостей. В старые времена у нас в Англии было нечто подобное. Возможно, этот обычай даже и сейчас не совсем исчез в Уэльсе и сохранился в больших фермерских домах в отдаленных частях Англии, где вся семья, от хозяина до последнего слуги, садится за один стол. Самые отборные блюда аккуратно размещаются во главе стола и вручаются тем гостям, которые сидят рядом с владельцем особняка, а что остается – постепенно переносится к остальным, и сидящие в конце стола часто вынуждены довольствоваться пустой тарелкой.

То же самое относится и к винам: лучшие подаются в начало стола, и постепенно качество вина ухудшается, пока, наконец, не превращается в простой квас. Оскорбительно видеть, как богатый обжора изливает хвалу отборным винам, которые он поставил перед собою и своим гостем, в то время как рядом сидит множество храбрых офицеров, которым он не предлагает ни одного бокала. Иногда я пытался нарушить этот обычай, беря бутылку, поставленную передо мною и наполняя бокалы тех, кто находился дальше, но предложение, как правило, отклонялось из-за боязни обидеть хозяина.

На русском столе обычно появляются две супницы, как мы часто видим и в Англии, но если незнакомец попросит то, что находится в конце стола, хозяин дома посмотрит на него с тревогой, все остальные – с удивлением. Когда же он попробует это, то обнаружит месиво из грязного и отвратительного бульона, приготовленного для людей, сидящих в конце стола».

Это утверждение я считаю смесью правды и карикатуры. Что касается разделения вин и блюд, то рассказ вполне корректен. Я неоднократно видел, как мясо, выпечка и фрукты не годятся для сервировки, но это не всегда так. Я не замечал, чтобы в России на стол ставили две супницы, а когда есть два вида супа, у человека обычно был выбор. «Грязный и отвратительный бульон», на который ссылался доктор Кларк, скорее всего, это были щи из квашеной капусты, любимый суп россиян. Хотя его запах не самый приятный, он очень нравится иностранцам после короткого пребывания в России.

Мне бы хотелось сделать несколько замечаний о климате России, особенно Москвы, но они были бы слишком пространными. Однако я выбрал изображение ледяного дворца для заставки к этой главе не просто так. Работы Перри[311] и других в последнее время познакомили общественность с ледяными домами жителей полярных регионов, а ледяной дворец, который был построен в Петербурге в 1740 году[312], часто упоминался в нескольких книгах, и особенно авторами-химиками. Насколько мне известно, британской общественности не было предоставлено ни вида, ни точного описания этого дворца. Поэтому я думаю, что рассказ об этом сооружении может позабавить широкого читателя. Я взял следующее описание и вид ледового дворца с его пристройками из работы знаменитого академика Крафта[313], опубликованной через год после его возведения.

За семь лет до возведения рассматриваемого дворца на реке Неве был построен ледяной замок с гарнизоном. Но лед прогнулся под весом сооружения и охраняемых его солдат. Для шутовской свадьбы князя Голицына было решено возвести ледяной дом, и, чтобы избежать того же, для его основания было выбрано место между Адмиралтейством и Зимним дворцом. Контроль за выполнением работ был поручен А.Д. Татищеву[314].

Ледовый дворец был построен из блоков льда, вырезанных из зимнего покрытия Невы, толщина которых, в зависимости от необходимости, составляла от двух до трех футов. Когда они были должным образом подогнаны друг к другу, между ними наливали воду, она замерзала и выполняла функцию цемента, так что все здание со всем его убранством, можно сказать, представляло собой одну огромную массу льда. Длина составляла пятьдесят шесть футов, ширина – семнадцать с половиной, высота – двадцать один. Дом был построен в соответствии с самыми строгими правилами искусства и украшен портиком, колоннами и статуями. Он состоял из одного этажа, фасад был снабжен дверью и четырнадцатью окнами, причем рамы последних, как и форточки, были полностью сделаны изо льда. Боковые стороны дверей выкрасили под зеленый мрамор, с каждой стороны изобразили дельфинов. Рядом с входом стояли две мортиры, равные восьмидесятифунтовым, около них – по три пушки на лафетах и с колесами. В присутствии нескольких придворных лиц из одной из этих пушек был выпущен заряд, пробивший доску толщиной в два дюйма на расстоянии шестидесяти шагов. Для заряда использовали четверть фунта пороха.

Внутреннее убранство здания не имело потолка и состояло из вестибюля и двух больших комнат, хорошо обставленных и расписанных в самой элегантной манере. Все было сделано изо льда – столы, стулья, статуи, зеркала, подсвечники, часы и другие украшения. Помимо чайного сервиза, в одной комнате стояли бокалы, фужеры для вина и даже тарелки с провизией, также сделанные изо льда и окрашенные в их естественные цвета. В другой комнате находились парадная кровать с занавесками, постелью, подушками и постельным бельем, две пары тапочек и два ночных колпака из того же холодного материала.

За пушками и дельфинами тянулась низкая балюстрада. С каждой стороны здания был небольшой вход, где стояли горшки с цветами и апельсиновые деревья, частично сделанные изо льда, а частично натуральные, и на них сидели птицы. Далее были воздвигнуты две ледяные пирамиды. Слева от одной пирамиды была видна неизменная спутница всех княжеских жилищ в России – баня, по-видимому сделанная из бревен и которая, как говорили, иногда растапливалась и даже использовалась. Свидетели рассказывали, что внешний вид ледяного дворца был удивительным и великолепным, особенно когда вечером его освещали многочисленные свечи. Для усиления эффекта дельфины и слон испускали изо рта пламя при помощи керосина. Конечно, все это вызывало удивление и восхищение. Толпы горожан постоянно приходили к этому фантастическому и уникальному сооружению, которое оставалось целым с начала января до почти середины марта. Но в конце последнего месяца дворец начал таять, и вскоре его разломали на куски, которые отправили в императорский ледяной погреб.

В другой работе я описал каждый объект в Москве, достойный внимания. Из сообщений из России я узнаю, что в этой столице все еще продолжаются улучшения и недавно отремонтированный или, скорее, перестроенный театр стал одним из прекраснейших зданий в мире, огромного размера и великолепного внешнего вида. Сады Александра стали еще внушительнее, чем когда я их описывал. Во всех кварталах города возводятся или ремонтируются особняки и жилые дома. Действительно, Москва постепенно оправляется от пожаров. Пусть небеса даруют ей процветание, а ее народу – продвижение к цивилизации со всеми сопутствующими благословениями.

Санкт-Петербург, Ледяной дом (1740), выстроенный в саду «Аквариум». Рисунок В. Топоркова

Врач вскрыл опухоль, и было удалено огромное количество гноя, боль сразу же уменьшилась, давление на трахею было устранено, и дыхание стало свободным. На следующее утро Павел I, как обычно, послал осведомиться о состоянии графа и был поражен, узнав о его выздоровлении. Затем император послал за доктором Уайли и назначил его врачом при дворе. После выздоровления графа ходила шутка, что «доктор Уайли сколотил свое состояние, перерезав горло графу Кутайсову».

Вскоре после этого произошло несколько других случаев с Джеймсом Уайли, столь же удачных, но, по правде говоря, он возвысился благодаря невежеству или непрофессионализму своих коллег.

Успех сделал его объектом многочисленных злопыхательств и интриг, но благодаря своей чрезвычайной бдительности и трудолюбию Уайли сохранил свое место и был назначен личным врачом Его Величества, начальником военно-медицинского департамента, президентом Медико-хирургической академии и т. д., а также получил многочисленные российские и иностранные ордена. Кроме того, он был избран членом почти всех научных обществ в России, в Великобритании и на континенте.

В дополнение ко всем этим отличиям, Уайли участвовал в кампании 1812–1813 годов и по особой просьбе императора Александра был посвящен в рыцари на борту одного из кораблей Его Величества в Портсмуте. По этому случаю был использован меч Платова. С тех пор он так привязался к императору, что сопровождал Его Величество почти во всех его поездках по России, а также и по другим странам.

Джеймс Уайли считался хорошим хирургом, был известен как опытный и успешный литотомист до своего назначения врачом при дворе и приобрел большую репутацию как в Москве, так и в Петербурге. С момента своего назначения на пост главы военного ведомства он был самым усердным в выполнении своих обязанностей и имел много заслуг, что значительно повысило медицинский уровень лечебных учреждений, внедрил многочисленные усовершенствования в хирургическую практику и реорганизовал военные госпитали. С помощью ряда профессоров он также составил фармакопею, которая нашла применение во всей империи, хотя и не отличалась особой изобретательностью или достоинствами.

Вследствие благосклонности императора к Дж. Уайли он приобрел большое значение в делах. Князей, генералов и офицеров всех рангов ежедневно можно было увидеть в его доме. Но поскольку он приобрел репутацию странного и забавного персонажа, настоящего или наигранного, я не берусь определить, любая вольность извинялась. Защита императора была щитом от всех жалоб в стране, где деспотизм и рабство все еще проявлялись во всех слоях общества.

Уайли избегал частной практики, жил в своих апартаментах в императорском дворце самым экономным, я бы сказал, скупым образом и редко или вообще никогда не платил за ужин. Если ему приходилось оставаться дома, говорили, что он, как солдат, ел черный хлеб с солью. Как правило, он шел без приглашения к какому-нибудь знакомому, либо во дворец, либо в город, и ужинал по-семейному. Он накопил значительные богатства и имел доходы от аренды домов и поместий, пожалованных ему императором, но он отнюдь не был так богат, как воображали многие.

Прежде чем покинуть Россию, от меня, возможно, ожидают, что я расскажу что-то о внешности россиян, тем более что рассказы предыдущих авторов настолько противоположны. Я проиллюстрирую это несколькими цитатами.

Тук писал, что русские – раса мужчин среднего роста, хорошо сложенных, энергичных и выносливых, и добавлял: «Как ни легко иногда, при сравнении, отличить русского по его внешнему виду от других европейцев, тем не менее будет очень трудно указать на их основные национальные черты, поскольку они сильно различаются».

Русская девушка. Рисунок Д.О. Аткинсона, 1804

По мнению Тука, Кларка и Джеймса, как правило, им характерны маленький рот, тонкие губы, белые зубы, маленькие глазки, низкий подбородок. Нос имеет большое разнообразие форм, чаще встречается маленький и курносый. Борода почти всегда очень густая, цвет волос варьируется во всех оттенках, от темно-каштанового до рыжего, но они редко бывают абсолютно черными. Лицо выражает серьезность, добродушие и проницательность. Слух и зрение обычно очень острые, но другие чувства более или менее притуплены в зависимости от образа жизни и климата. Походка и жесты отличаются необычной живостью, присущей даже простым крестьянам. Их отличает покладистость и обаятельные манеры.

«В общем облике и внешности, – писал Кларк, – у русских нет ничего характерного, и когда их бороды сбриты, как в случае с теми, кто живет в качестве слуг в семьях англичан, их нельзя отличить от британцев, но по одежде они напоминают жителей некоторых азиатских городов, хотя, возможно, летом, когда халаты, пелерины и шапочки не изношены, впечатление может быть иным».

У Джеймса было совершенно противоположное мнение. Он заявлял, что «русское лицо так же сильно отличается от европейского, как татарин от монгола или китаец от индуса… Ему характерны высокие широкие скулы и треугольная форма лица». В этом случае я склонен не согласиться с Джеймсом и в значительной степени придерживаюсь мнения Тука и Кларка.

В 1823 году я уехал из Москвы в Петербург. Дорога между столицами была описана многими путешественниками, поэтому я просто упомяну о новшествах.

Несмотря на общую непопулярность системы военных поселений, которую я подробно описывал в своих работах, правительство, похоже, настроено решительно это продолжить. Три года назад под Новгородом была деревня Трубетчино, которая была разрушена, и на ее месте возникло военное поселение. Об этой военной колонии я дал следующее описание: «Уже построено около сорока домов, все по одному плану… Они образуют линию вдоль реки Волхов, а за ними располагаются сады и хозяйственные постройки. Их длинный ряд, в центре которого находится церковь с колокольней, обращен к большой дороге. Поскольку дома не примыкают непосредственно друг к другу, эта линия очень длинная, а перед ней посажены зеленые насаждения, так что поселок действительно имеет аккуратный и внушительный вид и, безусловно, является самой замечательной военной колонией, какую я видел».

Титанический труд по устройству щебеночной дороги между Москвой и Петербургом делает императору Александру большую честь и станет вечным памятником его правления. Строительство было почти завершено в 1823 году, и с тех пор был достигнут большой прогресс. Ежедневно экипажи курсируют между столицами, что составляет большое удобство.

Петербург был хорошо описан Шторхом[321], Свиньиным[322] и Джеймсом. Последний автор справедливо назвал его «самым прекрасным городом в мире». Великолепие его улиц, зданий и каналов с величественной Невой не поддается описанию. Правда, жаль, что местоположение столицы было выбрано так неудачно. Он сильно пострадал от наводнений в разные периоды, но ужасная катастрофа 1824 года должна была заставить русских серьезно задуматься о переносе резиденции своего правительства, и у них нет лучших возможностей для этого, чем в настоящее время. Кто может сказать, что другое или более сильное наводнение не произойдет в следующем году и в любом последующем? Разумно ли восстанавливать столицу и рисковать жизнями и благополучием сотен тысяч людей? Было бы желательно, чтобы император Александр обратил свое внимание на совершенствование гражданского управления в России, вместо того чтобы посвящать так много времени армии и военным учреждениям. Вкус к воинским званиям и военной жизни настолько привит россиянам, что исключает все другие соображения. Действительно, в России человек, каким бы ни было его гражданское звание по рождению, образованию или талантам, в какой-то степени достоин презрения, если он не был солдатом или, по крайней мере, не получил воинского звания. И все же гражданские лица формируют реальную силу империи и, безусловно, самый полезный класс общества.

Теперь я завершу эту книгу пожеланием быстрого прогресса России и ее возвышения на всемирном поприще.