— Сонька! Сонь-ка-а-а!..

Блин!.. Тёть Лена зовёт.

Выскакиваю из коровника.

— Тёть Лен, что случилось?

— Сонька, сколько тебя можно звать? Ходи сюда, глухня стоеросовая!

Иду. А что остаётся? Тёть Лена не любит, когда её не слушаются.

Она вообще-то не злая. А обзывается просто по привычке. У нас в деревне все так друг с другом общаются. Это считается нормой.

В детдоме тоже постоянно обзывались. Но не так. Обидней, злей, жёстче. А тёть Лена, считай, по головке погладила, приласкала.

— Что, тёть Лен? — подхожу ближе.

— Чё-чё? Зову, значит, надо! Ты где шляешься?

— Так в коровнике убираю. Сами ж сказали.

— Сказала… — женщина бурчит, но тон уже пониже. — Значит, как уберёшься, иди на поле. Митьке пожрать отнеси. Да воды не забудь, а то знаю я тебя, балбесину! Опять парень будет сухомяткой давиться.

Ой, ну прям!.. Митька её без какого-нибудь освежающего напитка скотину пасти не ходит. Правда, освежающей он, в основном, считает самогонку. Напьётся и спит где-нибудь под кустами, а я вечером хожу, коров да коз по кустам собираю.

— Ладно, — бурчу. — Ещё что надо, или я пошла?

Тёть Лена окидывает меня задумчивым взглядом и поджимает губы.

— Ничё пока. Иди. Если надобно будет, позову.

Бреду обратно в коровник.

Не то, что бы я животных не люблю, но не деревенский я житель, вот ни разу.

Пока сгребаю навоз пополам с соломой и опилками, вспоминаю, как мы с мамой раньше хорошо жили.

Мама…

Смахиваю слёзы.

Мама родила меня в двадцать, после второго курса института.

Папаша мой от нас открестился, ещё когда узнал о беременности. Назвал маму шлюхой и отправил по известному адресу.

Вернувшись в деревню с пищащим кульком на руках, она и там получила от ворот поворот.

— Перед кем ноги раздвигала, к тому и иди! А от меня помощи не жди. Мне беспутная дочь не нужна, — сказал дед и захлопнул перед плачущей мамой дверь.

Мама уехала обратно в город.

Лето мы прожили в общаге. Мама устроилась на работу, а со мной по очереди сидели её подружки и однокурсницы.

Осенью встал вопрос ребром — новая коменда категорически запретила младенцу находиться в общаге.

— Есть Устав, и там сказано, что в общежитии могут проживать только студенты, — презрительно скривила губы бабища. — Так что, милочка, либо определяй свою девку куда-нибудь, либо съезжай.

Так мама и не доучилась. Сняла за копейки маленькую комнатку в частном доме у старенькой бабушки. Каждый день она на несколько часов ходила на подработку, а со мной в это время сидела бабуля. Долгое время я даже не знала, что она неродная.

Так на случайные мамины подработки и дотации от государства и жили.

Потом я подросла и пошла в школу.

Там тоже несладко было. Одета беднее всех, на шторы-полы-окна-парты не сбрасывалась, да и характер подвёл — не зубастая совсем. В общем, периодически мне доставалось от одноклассников.

И я научилась чуять неприятности и быстро от них бегать. Вот как только зуд пониже поясницы появляется — беги! Думать — куда, зачем и от чего бежала — буду потом. Столько раз меня эта чуйка выручала!..

Мне двенадцать было, когда зудеть начало, не переставая. Уж что я только не передумала, как только ни бегала. А оказалось, не от того и не туда бежала.

Внезапно заболела мама. Просто слегла в один день с температурой и больше не встала…

Что было на похоронах, кто их организовывал, кто за что платил — не помню. Бабуля говорила потом, что деньги всей улицей собирали. Маму многие знали и любили. Она почтальоном работала последние годы, вот и "пригодились" знакомства, чтобы проводить её в последний путь…

А через три дня за мной пришли женщины из опеки и забрали в детдом.

Бабуля хотела стать моим опекуном, но ей не разрешили. Возраст. Через два месяца не стало и её. Это я потом узнала, когда до бабули неделю не могла дозвониться.

Целых полгода я прожила в интернате для детей-сирот. Там я научилась не только хорошо бегать, но и отменно прятаться. А уж сколько новых слов узнала… И о себе, в том числе.

То, что какая-то семья из деревни решила взять надо мной опеку, мною было воспринято как небесный дар. Куда угодно, в любую глушь, только бы сбежать подальше от того, что творилось в интернате, особенно по ночам.

Уходя оттуда с тёть Леной и дядь Лёвой, я была несказанно счастлива.

Если бы не мои новые опекуны, думаю, через полгода-год я бы уже точно вкусила все прелести взрослой жизни. И ни зуд бы не помог, ни скоростные забеги.

Подростков со спермотоксикозом не останавливали ни решётки, ни наказания, ни, тем более, запрет воспитателя. Если кто-то кого-то хотел, то сопротивление желанного объекта оставалось вопросом времени.

В общем, выйдя за ворота интерната, я облегчённо выдохнула и мысленно перекрестилась. Пронесло!

Жизнь в деревне оказалась достаточно тяжёлой. Очень быстро я поняла, почему тёть Лена и дядь Лёва взяли опеку над подростком, а не удочерили, например, малышку из Дома малютки.

Во-первых, это выплаты. Не слишком большие, но, если экономить на опекаемом, можно и себе на кусок хлеба с маслом урвать.

Во-вторых, бесплатная рабсила. Что я только за последние пять лет не научилась делать — и воду носить, и печку топить, и навоз чистить, и полоскать бельё в холодной воде. Всего и не перечислить.

Кто жил в деревне, тот поймёт, что такое сельская жизнь. С утра школа, а после, до самого заката, бесконечные дела по хозяйству. А хозяйство у семьи Рамовых большое: коровы, козы, свиньи, куры, гуси. И всех накорми, напои, а коров и коз ещё и подои́.

И огород! Большой. Соток двадцать пять. Посадить, прополоть, окучить, выкопать… И бесконечный полив…

Но самым ненавистным для меня был сенокос. Водни, оводы, слепни, б-р-р!

А вот самым любимым было — пасти коров и коз. Но мне такая удача редко выпадала. Пас скотину сын Рамовых — двадцатилетний Митька. Здоровый бугай. Такой же здоровый, как и ленивый.

Митька нигде не работал, предпочитая сидеть у родителей на шее. Из всех его обязанностей и было-то, что следить за скотиной на пастбище. Но даже эту работу он выполнял кое-как. Хотя, казалось бы, что там сложного? Сиди да смотри, чтобы скотина в лес или ещё куда не ушла. Но, несмотря на молодой возраст, Митька уже был запойным пьяницей, и пить начинал прямо с раннего утра.

— Сонь-ка-а-а!

Опять?

— Что, тёть Лен? — выскакиваю из коровника и мчусь к дому.

Эффект дежавю какой-то!

— Долго ты будешь возиться? — женщина опять поджимает губы, и меня повторно накрывает.

Это тоже уже было! Моя жизнь последние пять лет вообще сплошное дежавю — как заевшая пластинка. Крутит на одном месте, аж зубы уже сводит, а выскочить из колеи никак не можешь.

Но я смогла!

Мама недаром говорила, что я очень умная. Окончив школу почти на одни пятёрки, я поступила в институт на экономический факультет. На бюджет.

Институт находится в областном центре, общага предоставляется бесплатно, плюс ещё мне на днях исполнилось восемнадцать. Поэтому тёть Лена уже считает меня отрезанным ломтём и, ничуть не церемонясь, выжимает последние соки.

— Неси Митьке обед! — она вручает мне небольшую корзинку. — И воды набери! Балбесина!

Последние слова женщина бурчит уже мне в спину, потому что я быстро ухожу от неё по тропинке.

До начала учебного года осталось две недели. Всего потерпеть-то чуть. И всё. Свобода! От тяжёлой работы, постоянного бурчания тёть Лены, недовольного взгляда дядь Лёвы, пьяного мата Митьки и вообще всей этой деревенской жизни. Как ни крути, а я человек всё-таки городской.

Митька спит. Это я слышу ещё на подходе. Ориентируясь на его богатырский храп, подхожу к небольшой рощице.

Ну да, так и есть. Лежит на траве, раскинув руки. Рядом валяется пустая бутылка. Ещё и часа нет, а он уже ноль-пять всосал. И рогатая скотина бесконтрольно разбрелась, кто куда.

Подхожу, аккуратно толкаю алкаша ногой.

— Мить! Я тебе поесть принесла.

Ноль эмоции.

— Мить! Тёть Лена обед передала! — говорю громче.

С тем же успехом.

Отставляю корзинку, присаживаюсь на корточки. Толкаю руками в грудь.

— Мить! Ты есть будешь, или я пош… Ох!

Мгновенье, и уже не Митька, а я лежу на траве. А этот дуболом навис надо мной и щупает везде, где только можно, — смысле, нельзя! Нельзя!!! — и при этом даже глаза не открыл.

— Мить, ты что, сдурел? — визжу. — Отпусти, придурок! Я тёть Лене скажу! Помогите! А-а-а!

Кто б меня ещё слышал? В округе никого. Только я и этот озабоченный сверху. Навалился своим телом, дышит перегарищем в лицо, а руки так и шарят по мне.

— Отвали, козёл! — ору не своим голосом, когда он начинает задирать юбку.

Бесполезно! Это как на стену орать. Но у стены и то мозгов больше, а Митька, к тому же, в дульку пьян.

Пыхтит как паровоз, слюнявит мою шею. А я даже по морде ему дать не могу — мои руки зажаты над головой его стальной лапой. Вторая лапа задрала юбку уже почти до груди, и я чувствую, как ниже поясницы зудит. Значит, сейчас случится непоправимое. Причём виновник сделает это, не выходя из спящего режима.

— А-а-а!

Выворачиваю руки, поджимаю ноги и изо всех сил бью, куда попаду.

И надо же, попадаю!

— А-а-а!

Это уже не я. Это Митька орёт. Свалился с меня и катается по земле, зажав руками то самое место, по которому я попала.

— Сууука!.. Падла!.. Убью!..

Не жду окончания эпитетов в свой адрес. Со всех ног бегу подальше от поляны, подальше от пьяного дебила Митьки! Да вообще подальше ото всех!

Всё, с меня хватит! Выросла ягодка, пора сваливать. В общаге две недели поживу, упрошу заселить пораньше. Денег мало, но они есть. Так что до первой стипендии уж как-нибудь дотяну.

Залетаю в дом и, не глядя, кидаю в рюкзак шмотки. Собирать, по сути, нечего. Пара свитеров, школьная юбка и блузка — единственная моя форма, бельё, кеды на сменку. А, толстовка! Тоже в рюкзак пихаю.

— Это что здесь творится?

В комнату заглядывает тёть Лена.

— Я уезжаю!

Не останавливаюсь и не оглядываюсь, продолжая метаться по комнате. Так, где мои шампунь и полотенце?

Обегаю тёть Лену, в шоке взирающую на мои действия, и мчусь в баню.

— Слышь, полоумная! Какая бешеная собака тебя укусила? — слышу вслед.

Не реагирую.

Во сколько у нас автобус до райцентра идёт? Пробегая с полотенцем в свою комнату, кидаю взгляд на часы. Через полчаса. Уф, успеваю!..

Натягиваю старые линялые джинсы и безразмерный растянутый свитер (видел бы кто из опеки, в чём я хожу!), закидываю за спину рюкзак. Так, карта и документы давно собраны, лежат на дне. Вроде, ничего не забыла.

Выскакиваю в зал.

Тёть Лена стоит, уперев руки в крутые бока. Это она со мной разбираться собралась? Ясно.

Пока женщина открывает рот, выпаливаю скороговоркой:

— Знаете, тёть Лен, я поеду в институт сейчас. Поживу в общаге до начала учебного года. А Вы тут уж как-нибудь сами разбирайтесь со своими алкашами и лодырями. Спасибо за всё, и до свидания!

Выбегаю на улицу, лечу к автобусной остановке, а в спину несётся:

— Уедешь — можешь не возвращаться! Тварь неблагодарная!

Тёть Лена на крыльцо вышла и орёт на всю улицу.

Останавливаюсь, оглядываюсь, спокойно улыбаюсь.

— Даже и не собиралась. С голоду буду умирать, но сюда больше ни-ни!

Разворачиваюсь и не спеша иду к остановке. Фу, отмучилась!

Прощай, деревенская жизнь! Здравствуй, студенчество!

Наконец-то! Ура! Завтра начнётся моя студенческая жизнь. Жду с нетерпением. И волнуюсь.

Если бы грызла ногти, реально, уже бы до локтей добралась. Каково оно будет — ходить по коридорам старого института, вливаясь в гудящий поток студентов, сидеть на лекциях, слушая голоса умудрённых опытом профессоров?

Страшно, интересно, волнительно!

Сегодня приехали девчонки, с которыми мы пять лет будем делить комнату. Сразу же познакомились. Нормальные оказались. И то радость! Зря я переживала, что задиры или зазнайки какие попадутся. Хотя с моим уровнем везенья такое вполне возможно.

Девчонки тоже, оказывается, волнуются. Ничего ж не знают, всё новое. В таком большом городе и без родителей — ух, красота! Взрослая жизнь бодрит!

На правах практически аборигена — как-никак уже две недели здесь живу — показала и туалет, и кухню, и душ. Объяснила, где стоит стиралка, и в какие дни ею можно пользоваться, во сколько закрывают входную дверь, и где находятся ближайшие магазины.

Я, когда приехала, сразу к коменде пошла. Нормальная тётка. Выслушала мои сбивчивые объяснения, вошла в положение сироты и разрешила заселиться раньше срока. В общем, мне повезло. Вот бы маме так когда-то повезло, может, жизнь наша по-другому сложилась.

Мама…

Так, чего нюни распустила? Отставить слезоразлив! Держи хвост пистолетом, Соната! Выкрутимся!

— Сонь, — тянет Алина, разбирая привезённые вещи, — а чего у тебя имя такое странное?

Рассматриваю модную кофточку у неё в руках — эх, у меня такой в ближайшие годы не будет — и пожимаю плечами.

— Мама классическую музыку любила. Особенно "Лунную сонату" Бетховена. Вот и назвала так.

Рита заливисто смеётся.

— А прикинь, у тебя фамилия была бы Бетховена.

Она уже практически сгибается пополам.

— Ой, не могу!.. Соната Бетховена…

Заражает весельем нас, и вот мы уже втроём ухохатываемся, подвывая от смеха.

— Уф, насмешила… — отсмеявшись, выдыхает Алина.

Ладошками вытирает слёзы и, небрежным жестом отбросив за спину длинную светло-русую прядь, вешает на плечики очередное платье и суёт его в шкаф.

— Сонь, а фамилия у тебя всё-таки немецкая?

— Не знаю, — тяну задумчиво.

У меня дилемма — надеть завтра блузку и юбку, или видавшие виды джинсы и свитер-лапшу. Вроде праздник — первое сентября. А, с другой стороны, я ж не школьница уже, а студентка. Да и удобнее в джинсах. А в юбке я больше на зау́чку похожа. Ай, надену джинсы и блузку. Вроде бы студентка, но всё равно нарядно.

— Маминого деда звали Андрей Лие́сс, — продолжаю отвечать на вопрос Алины. — Когда пленных немцев гнали через наш город, мой дед был среди них. Он тяжело заболел, и его бросили. Думали, умрёт. Но моя прабабушка вы́ходила его, а потом они поженились. Дед умер, когда мама ещё маленькая была, но она запомнила, что он был абсолютно рыжий и по-русски говорил без акцента. А разве немцы рыжие бывают?

Алина неопределённо пожимает плечами.

— Кто их знает? Вот ты на немку совсем не похожа. Хотя, скорее всего, в прадеда своего пошла.

Она смеётся, а я смущаюсь и заправляю за ухо рыжий локон.

— Вообще-то, я в маму. У неё тоже были рыжие волосы и зелёные глаза. Только она вся в веснушках была, а у меня ни одной нет, даже весной.

Рита слушает нас в пол-уха, разглядывая что-то в окне и теребя кончик каштановой косы.

— Девчонки, — она оборачивается к нам и шепчет, сверкая светло-карими глазами, — смотрите, какой красавчик к нам идёт!

Подходим к окну и выглядываем из-за тюля.

От ярко-жёлтой машины отходит парень и неторопливо направляется к общаге. Походка хозяина жизни. Светлые волосы треплет ветерок, взлохмачивая модную стрижку. Глаза вроде светлые, с третьего этажа не видно, но самоуверенную улыбку "я знаю себе цену", вижу хорошо. Синие джинсы, белая футболка с принтом и белоснежные кеды. Наверняка из тех, кто считает, что весь мир вертится вокруг них. Знаю таких типчиков. Связываться с ними — себе дороже. Наступят, раздавят и даже не заметят.

— Какой классный! — восторженно вздыхает Алина, и в этот момент парень поднимает голову и смотрит… прямо на нас.

С тихим визгом соседки отпрыгивают от окна, а я не успеваю сообразить и, как дура, пялюсь на этот обра́зчик богатой и сытой жизни.

И вдруг он мне подмигивает и машет, указывая жестом на машину.

Я мгновенно краснею и отталкиваюсь от окна. Дурак! Сам катайся на своей тачке, а нам и здесь неплохо.

Девчонки, между тем, тихо хихикают и обсуждают, настолько ли хозяин соответствует своей машине.

Подхожу к своей кровати. Сажусь. Щёки до сих пор горят. Тру их ладонями.

— Ты чего, Сонь? — Алина выгибает тонкую бровь и насмешливо прищуривает голубые глаза. — Понравился красавчик?

Чувствую, что вспыхиваю с новой силой. Злюсь.

— С чего бы? Видели мы таких мажоров. Толку с них… Одни блёстки.

Рита фыркает.

— Да ты что, Сонь? Такой экземпляр — и тебе неинтересно? — и добавляет с мечтательной улыбкой: — Смотри, может, это твоя судьба.

Скептически улыбаюсь.

— Серьёзно?! Судьба — это когда тридцать билетов выучил, а на экзамене попался тридцать первый.

— Не, — парирует Алина, — это не судьба, это жопа!

Девчонки заливисто хохочут, а я расслабляюсь.

Что это со мной, в самом деле? Первый раз вижу парня, и вдруг такая реакция?

Успокоившись, девчонки раскладывают по полкам последние вещи.

— Есть хочу страшно, — стонет Алина.

— И я, — согласно кивает Рита. — Сонь, пошли на кухню.

Э-э-э…

— Девчонки, вы идите, — стараюсь говорить непринуждённо, — а я не ем после шести.

Признаться, что мой лимит почти себя исчерпал, стыдно. До первой стипендии ещё больше месяца, поэтому экономлю на всём, даже на еде. Почти все сбережения ушли на покупку б/у смартфона с выходом в Интернет. Хотела старый кнопочный сдать хоть за копейки, но такой раритет никому не нужен.

— Так ещё пять, — делает удивлённое лицо Рита.

— Значит, после пяти, — небрежно жму плечами. — Вы идите, а я пока расписание проверю. В чат уже сбросили, а я ещё не смотрела.

Девчонки переглядываются. Рита что-то шепчет Алине. А потом обе подходят, хватают меня с двух сторон и резко дёргают вверх.

— Э-э, вы чего? — пищу на выдохе и пытаюсь вырваться.

— А ну, пошли! — командует Рита и перехватывает меня за запястье.

Алина берёт с полки сковороду, кладёт туда несколько картофельных клубней, нож и пихает подмышку бутылку масла.

— Талант должен быть голодным, а студент — сытым! Иначе вместо знаний в голове будет плавать сплошной кисель! — заявляет она с видом знатока. — Пошли, картошки нажарим, наедимся от пуза. Мне родичи целый пакет наложили. Я что, зря пёрла из деревни?

Идём на кухню. Мысленно возношу благодарность Кому-то там наверху за таких классных соседок. С такими девчонками, глядишь, и до стипендии доживу.

Весело болтая, почти доходим до кухни.

— Алин, ты соль взяла? — спрашивает Рита.

— Блин, забыла, — Алина закатывает глаза. — Сонь, будь другом, сбегай, а?

Молча киваю и поворачиваю обратно.

Беру соль, опять чешу на кухню и вдруг чувствую зуд. Бежать! Ускоряюсь.

Прямо перед носом распахивается дверь какой-то комнаты. Резко отскакиваю. В коридор с гоготом вываливаются два парня.

— Эй, осторожней, — бурчу негромко, но они слышат и переводят взгляды на меня.

— Вау, какая у нас тут рыжуля! — скалится невысокий полноватый блондин.

— Птичка, мы тебя не зашибли? — с дурашливой улыбкой интересуется его дружок — высокий и, как жердь, худой.

Прямо Ште́псель и Тарапу́нька! Дядь Лёва любит такое старьё смотреть, поэтому видела пару выступлений этих комиков. Я бы и сейчас посмеялась, но отчего-то мне не смешно, а страшно.

— Сам ты птичка! — огрызаюсь и пытаюсь просочиться мимо.

Блондинчик резко дёргает меня за руку, вынуждая остановиться.

— Руку убрал! — смотрю ему прямо в глаза.

— Слышь, Тарас, тебя, кажется, только что петухом обозвали.

Парень, похожий на Тарапуньку, — Тарас? Ха!

— Я так не говорила. Но мне твой вариант нравится больше! — держусь до последнего.

Меня и не так в детдоме задирали. Поэтому оттуда вынесла одно жизненное кредо — если не дашь сдачи сразу, съедят. Правда, надо понимать, когда давать сдачи, а когда — бежать. С беготнёй пока погожу, а то вот буквально минуту назад не в ту сторону побежала, и — нате вам здрасьте! — неприятности.

— Чё ты сказала? — щерится Тарапунька.

— Хочешь, угадаю, как тебя зовут? — не реагирую на выпад, смотрю только на блондина.

— Ну?.. — гадливо улыбается он.

— Саша.

Ну, а что? Штепсель-Шурик-Саша. Логично же!

— О, да ты у нас ещё и Ванга! — восклицает он и кидает непонятный взгляд на Тараса.

— Ща мы твоему языку другое применение найдём! — цедит тот и хватает меня за другую руку.

Не успеваю ничего сообразить, как меня начинают затаскивать в комнату.

— Пустите! — визжу, понимая, что ошиблась со стратегией.

Вместо того, чтобы ставить каких-то придурков на место, надо было бежать, только в другую сторону.

Во мне метр пятьдесят четыре роста и сорок два килограмма веса, поэтому два здоровенных лба (ладно-ладно, не совсем здоровенных, но для моих-то габаритов — да!) с лёгкостью зашвыривают меня в открытую дверь.

Хватаюсь за косяки, не давая протолкнуть себя дальше, и без остановки визжу.

— Саня, заткни ей рот! — слышу сквозь собственный визг.

— Да пошёл ты… Лучше руки ей отцепи! Впилась как клещ! — пыхтит Саня и пытается разжать мои пальцы.

— А-а-а! Помогите!

Да блин, оглохли все, что ли? Или всем по фиг? Второе вероятней.

Чувствую, что руки слабеют, и я постепенно сдаю позиции. Получив ощутимый тычок в спину, вскрикиваю, разжимаю пальцы и с размаху влетаю в комнату.

Это конец!.. Сейчас они войдут следом, и всё!..

Сжимаюсь как пружина и разворачиваюсь, чтобы подороже продать свою невинность… и застываю.

Дверь открыта нараспашку. В коридоре, прямо напротив входа, засунув руки в карманы джинсов и вальяжно покачиваясь с пятки на носок, стоит тот самый мажор, за которым мы с девчонками следили из окна.

— Вы чё, перваки, вконец охамели?

Смотрит на парней расслабленно и тянет с ленцой, но у меня впечатление, что это Каа сейчас смотрит на бандерлогов. Давит на них своей мощью. Не внешней, хотя он достаточно высокий и жилистый, а какой-то внутренней, что ли. От этой скрытой угрозы вдруг становится нечем дышать.

Парни резко схлопываются, мнутся.

— Да мы пошутить хотели, — гундосит Тарас, а сам жмётся ближе к стене.

Блондинчик вообще пытается прикинуться ветошью и не отсвечивать.

— Эй, мала́я, парни пошутили. Зацени?

Он поворачивается ко мне, а меня уже реально трясёт, я сама себя бандерлогом ощущаю под этим взглядом. Тяжёлый, подавляющий. Светлые брови на переносице сведены, глаза по цвету грозовое небо напоминают. Сейчас только молнии полыхнут, и землю накроет конец света.

— Вали отсюда, если не хочешь стать начинкой для сандвича, — грозно цедит блондин.

— Чего? — растерянно хлопаю глазами.

— Того!

Он внезапно усмехается, оглядывая меня с головы до ног.

— Или ты у нас ещё ромашка и не знаешь, что делают половозрелые особи за закрытой дверью?

Сначала не понимаю, о чём говорит мажор, но, когда до меня, наконец, доходит, вспыхиваю, резко отвожу взгляд и бочко́м пробираюсь к выходу. Не поднимая головы, проскальзываю между парнями и со всех ног мчусь на кухню.

— Эй, ромашка! — несётся в спину. — А спасибо?

Торможу только у дверей кухни и оглядываюсь. Придурков не видно, а мажор всё там же. Стоит, даже шага в сторону не сделал. Руки в карманах, взгляд пристальный, изучающий.

Сглатываю комок в горле. Ну точно Каа! Чего ждёт-то?

— Спасибо! — шепчу одними губами и ныряю в кухонный проём.

Подальше от всяческих Штепселей и Тарапунек!

И ещё дальше от завораживающего взгляда этого мажора!

На кухне столпотворение. Шум, гвалт. Какие-то девчонки прямо у входа беззлобно переругиваются с парнями. Все раковины и газовые плиты заняты. Там что-то моется, споласкивается, варится, жарится, шипит.

Почти все студенты заселились сегодня после обеда, поэтому и собрались на кухне практически одновременно.

Обвожу взглядом помещение. А где мои девчонки? А, вон! На подоконнике пристроились, картошку чистят.

Рита оглядывается. Завидев меня, машет рукой.

— Сонь, иди сюда!

Подхожу.

— Мы очередь заняли, — сообщает Алина. — Сейчас парни макароны доварят, мы следующие.

Киваю. Реагировать пока не могу. Всё ещё в шоке от произошедшего.

— Сонь, а что у тебя с лицом? — Рита замечает моё состояние, вглядывается в глаза. — Случилось что?

— Да так, — выдавливаю из себя. — На придурков нарвалась. Норм уже!

Сообщать о заступившемся за меня мажоре почему-то не хочу.

— Ясно, — тянет Рита и прищуривается.

Не верит. Ну да, даже невооружённым взглядом видно, что я не совсем в адеквате. Тело ещё немного потряхивает. Да и выражение лица, небось, очумелое. Надо срочно взять себя в руки! Соната, соберись!

Откуда-то сбоку подваливает парень. Русые волосы, модная стрижка, весёлый взгляд карих глаз, слегка ленивая улыбка завзятого сердцееда.

— Эй, девчонки! Вы специально втроём ходите, чтобы выбор был: светленькая, тёмненькая и рыженькая? Может, познакомимся? Я — Артём.

Девчонки сразу принимают игру, улыбаются, представляются.

— Рита.

— Алина.

Парень выжидательно смотрит на меня.

Молчу. Не собираюсь знакомиться.

Пауза затягивается.

— И..? — он вопросительно выгибает бровь.

— Соня, — выдаю с неохотой.

— Софья, значит, — растягивает губы в улыбке. — Или София?

— Соната, — влезает с объяснениями Алина, переключая внимание на себя.

— Интересное имя. Необычное, — удивлённо оглядывает меня Артём.

Один из парней, стоящих неподалёку в компании, слышит разговор и оглядывается.

— Как-как тебя зовут? Соната? А споёшь нам свою песенку, Сона-а-а-та? — тянет насмешливо.

Окидываю парня нечитаемым взглядом. Не реагирую. Давно привыкла, что на моё имя у всех странная реакция. В том числе, и такая.

— Соната — это музыкальное произведение, а не песня. Эх ты, деревня!

В разговор влезает симпатичный высокий брюнет, скорей всего старшекурсник. Он неспешно кладёт руку на плечо нахалу, заставляя его замолчать и внезапно подмигивает мне.

— Ты нам лучше сыграй.

— Давай я сыграю! — вступается Алина, берёт с подоконника сковородку и демонстративно ею поигрывает. — Только я больше к спорту тяготею, поэтому играть буду в настольный теннис.

Парень выставляет вперёд ладони, смеётся. Глаза светло-серые, но на контрасте с чёрной рваной чёлкой смотрятся почти как голубые.

— Сдаюсь, сдаюсь, красавица! Пожалей, не убивай.

Алина небрежно пожимает плечами.

— Чего идиотов жалеть? Одним меньше — кислорода больше.

Ох, это она зря!.. Вижу, как у её оппонента глаза темнеют.

— Слышь, детка! За языком-то следи!

— А то что? — не уступает Алина.

— А то найду ему другое применение, — рычит парень.

— Игнат, не перегибай, — осекает брюнета Артём и поворачивается к Алине. — А ты, действительно, выбирай выражения!

Девушка фыркает и демонстративно откидывает за спину прядь волос.

Хочу вмешаться, но тут нас отвлекает Рита.

— Может, хватит уже? Конфорка освобождается. Пошли, а то провороним.

Алина поджимает губы. Хочет продолжить перепалку? Этого ещё не хватало. Итак многовато неприятностей для одного дня. Тихонько подталкиваю её к газу. Увожу с линии огня.

— Пошли!

Алина неохотно отводит взгляд от парня. Отходим. Оглядываюсь. О! А он всё смотрит. Не на меня — на Алину.

Ох, только бы врагов себе не нажить. Нам ещё долго тут обитать. Не очень хочется пять лет бегать и по углам прятаться.

— Алин, ну что ты с ним сцепилась? — шепчет Рита и ставит сковороду на огонь.

— А чего он? Самым умным себя считает? Так и поумней видали, — фырчит девушка.

— Девчонки, успокойтесь. Я вообще не обращаю внимания на такие глупости, — пытаюсь утихомирить бурю. — Меня как только не обзывали. Что в детдоме, что в деревне…

Морщусь. Вспомнила, как уезжала учиться. Что этому способствовало и как проводили. От последнего воспоминания хихикаю.

— Сонь, ты чего? — Рита смотрит с удивлением.

— Да так, — улыбаюсь. — Вспомнила, как жила раньше.

— И как? — это уже Алина.

Она вроде с нами, а вроде и нет — периодически поглядывает на брюнета, который стоит всё в той же компании и о чём-то оживлённо болтает с Артёмом.

Хмыкаю про себя. Алина, по ходу, кое на кого запала. Ну да, точно! Прядку за ухо заправила и опять в ту сторону зыркнула. А вид-то какой безразличный делает!

— Сонь, ты где там потерялась? Соль давай, — выводит из раздумий голос Риты.

— А? Да здесь я. Просто вспомнила кое-что.

Отдаю солонку, а сама краем глаза наблюдаю за Алиной и тем парнем. Смешно. То он на неё смотрит, то она — на него. Что-то у этих двоих явно будет. Дело ясное, что дело тёмное!

Неожиданно по кухне расползается какое-то волнение. Парни оглядываются, а девчонки улыбаются и перешёптываются.

— Слышали, Горыныч в общаге?! — восторженно пищит кто-то.

Короткостриженая блондинка со штангой в ухе закатывает глаза:

— С ума сойти! К Элинке приехал? Так они же, вроде, разбежались.

— Ничего подобного. Не разбегались они. Элинка специально такую сплетню пустила, чтобы позлить его, — помешивая пельмени, хихикает толстушка в спортивном костюме.

— А чего он тогда в комнате с айтишниками тусуется, а не у неё? — хмыкает девица с разноцветными волосами, сливая в дуршлаг макароны.

Отворачиваюсь. Не знаю, кто такой Горыныч, поэтому неинтересно. Гораздо интереснее жарящаяся картошка. Слюнки уже текут, как есть охота!

Переключаюсь на ожидание еды, но следующая фраза заставляет подпрыгнуть.

— Ребята сказали, он уже каким-то первакам люлей наковырял. Эти придурки сидят теперь в комнате, боятся нос высунуть. Причём, не признаются, за что получили.

— Ну, Горыныч без причины руки марать бы не стал. Получили, значит, за дело. И вообще, нашли, кому дорогу переходить. Он же закопает и забудет, где.

Боюсь повернуться, но, кажется, это голос блондинки со штангой.

— Ну, пока же никого не закопал.

— А кто это вообще? — в разговор вклинивается ещё одна девушка.

Перестаю дышать. Мне тоже очень интересно.

— Ну ты даёшь, Маш. Это же Егор Горин, его все знают. С ним лучше не связываться. Золотая молодёжь. Родаки у него — олигархи какие-то. Вроде как, в нефтянке. Так что, парень при бабле. Да плюс чёрный пояс по чему-то там. То ли каратэ, то ли ещё что, я не разбираюсь. Короче, защищает честь нашего института на разных соревнованиях, призовые места берёт. Говорят, даже золото возит.

— А почему не связываться?

Пискля не отстаёт, а я аккуратно кошусь в сторону симпатичный блонды. Что она ответит?

— Потому что такие, как мы, ему на хрен не сдались. Попользует и выкинет через неделю, — холодно отрезает та.

— Почему? — не сдается пискля.

Хмыкаю. Потому что он — мажор!

Все поворачиваются ко мне. Ой… Я что, вслух это сказала? Краснею, бледнею. Кажется, кое-чему пора начинать зудеть.

Но внезапно блондинка издаёт короткий смешок.

— Вот, Машка, даже перваки его знают. А ты со своим Дениской совсем от жизни отстала.

Фух! Кажется, пронесло.

— Картошка готова. Сонь, забирай масло и соль, а я понесу сковороду, — командует Рита. — Алинка, хватит глазами стрелять, пошли! Семеро одного не ждут, ляжешь спать голодной.

Ого! А я думала, Рита чисто картошкой занята, не видит ничего.

Алина хватает со стола нож и масло, что-то бурчит и быстро уходит вперёд. Обиделась. Беру соль и вслед за Ритой выхожу из кухни.

— Зачем ты так, Рит? — тихонько бурчу, глядя вслед быстро удаляющейся фигурке Алины.

— Ты о чём? — Рита пожимает плечами и виноватой при этом не выглядит.

— Ну как, о чём? Чего ты на Алину наехала? — стараюсь говорить потише, чтобы нас никто не услышал.

— А мы что, ждать будем, пока она там нафлиртуется? Сама ж первая есть хотела.

— Да ладно тебе. Могла бы не так резко. Видишь же, она обиделась.

— Сонь, не переживай. Поест и отойдёт.

Закатываю глаза, а Рита веселится.

— Подумаешь, парня симпатичного заприметила. Я вот, может, тоже кое на кого внимание обратила. Но я же не семафорила об этом на всю кухню.

Удивлённо поворачиваюсь к Рите и открываю рот, чтобы задать очевидный вопрос, но вижу, как в другом конце коридора открывается дверь, и появляются какие-то ребята, поэтому ускоряю шаг и подгоняя соседку:

— Ладно, пошли быстрее, пока и нас без ужина не оставили.

Не хочу ни с кем сталкиваться, особенно после странных рассказов о Горыныче.

Заходим в комнату. Алина уже сидит за столом и с остервенением режет хлеб.

— Алин, ты обиделась? — осторожно спрашиваю, усаживаясь рядом.

— С чего бы? — зло зыркает она и швыряет оставшийся хлеб в пакет.

Рита ставит сковородку, усмехается и кидает на соседку мимолётный взгляд.

— Ладно тебе дуться. Мы просто очень голодные. Извини, если грубо вышло, — неожиданно миролюбиво говорит она и вручает нам вилки.

Алина фыркает, но взгляд смягчается, а я улыбаюсь. Ну, может, ужин её немного задобрит.

Торкаю вилку в картофельную дольку, откусываю хлеб. М-м-м! А жизнь-то налаживается.

Первое время едим молча, только вилки скрябают о дно сковороды.

Когда первый голод утолён, вспоминаю брошенную Ритой фразу.

— Рит, колись, кто это там тебе приглянулся?

Та замирает с недонесённой до рта вилкой и театрально закатывает глаза.

— А-а, Сонь, давай я тебе сразу список составлю, чтобы записала!

Она смеётся, но потом наклоняется над столом и шепчет:

— Артём. Он такой интересный.

— Интересный, и всё? — интересуется Алина.

— А чего тебе ещё? Или думаешь, глянула один раз и уже влюбилась? — недовольно фырчит Рита.

— Ну… — мечтательно улыбается Алина. — Иногда бывает и так. Ну а тебе, Сонь, кто-нибудь понравился?

Девчонки смотрят на меня, а я закусываю изнутри щёку и цепляю на лицо безразличное выражение.

— Мне? Не-а, никто.

Но почему-то перед глазами всплывает лицо мажора. Светлые волосы, которые треплет ветер, сведённые на переносице брови, глаза цвета грозового неба, и этот взгляд — пристальный, изучающий.

— Ну-ну, — улыбается Рита. — Так мы тебе и поверили. Колись, давай.

— Никто, — упрямо отвечаю, разглядывая картошку.

— Да уж, как же! — подначивает Алина. — По лицу вижу, что врёшь. Давай, признавайся.

— Да не в чем мне признаваться, — отмахиваюсь. — Я есть хочу, а вы всё глупости какие-то спрашиваете.

Хватаю вилку, накалываю дольку картошки и быстро запихиваю в рот. Всё! Когда я ем, я глух и нем.

Но мысли о Егоре Горине не дают покоя.

Почему я думаю о нём? Почему он наказал тех перваков? И почему так странно на меня смотрел?

Утром подскакиваю раньше будильника. Ночью долго не могла уснуть, но тело будто не чувствует усталости. Внутренний мандраж такой, что даже пальцы начинают неметь.

Линейка в девять пятнадцать. Через несколько часов я стану настоящей студенткой!

Тихонько, чтобы не разбудить девчонок, встаю, надеваю халат и иду в душ. Он на первом этаже, один на всю общагу. Не очень удобно, но уж лучше, чем ничего.

Общага ещё спит, хотя на лестнице на втором этаже встречаю поднимающуюся навстречу такую же раннюю пташку.

Короткостриженая стройная брюнетка. Из-под воротника халата на шею ползёт тату. То ли зме́и, то ли языки пламени. Смело. Я бы не решилась.

— В душ? — спрашивает брюнетка, окидывая меня быстрым взглядом.

— Ага, — киваю.

— Там регулятор не работает, — она недовольно кривит губы. — Вода едва тёплая льётся. За лето сломали, идиоты безрукие.

Я здесь живу уже две недели. И о том, что регулятор сломан, девчонок предупредила ещё вчера.

— Там на подоконнике лежат пассатижи, — говорю. — Берёшь и ими вправо подкручиваешь.

— Спасибо, — благодарно кивает брюнетка. — А я думала, ты с первого курса. Лицо незнакомое.

— С первого, — отвечаю. — Только чуть раньше приехала, с душем уже познакомилась.

Хмыкаю. Вспомнила, как первый раз чуть не завизжала, когда на меня ледяная вода полилась.

— Я — Милана. Второй курс, менеджмент.

— А я на экономическом. Соната. Можно просто Соня.

— Ого, какое имя необычное! Твоя мама явно заморочилась.

Молча киваю и прячу взгляд. Не буду объяснять. Тема о маме больная, а у меня сегодня праздник — первый учебный день.

Милана поднимается на несколько ступенек и оборачивается.

— Я живу в тридцатой. Если что надо, заходи.

Улыбаюсь.

— Ты тоже. Я из двадцать третьей.

В душе холодно. Быстро раздеваюсь, регулирую воду и моюсь.

Закручиваю волосы в полотенце и накидываю халат. Б-р-р! Замёрзла. Но всё равно счастлива.

В деревне баня тёплая, но пока воду и дрова натаскаешь, пока печку натопишь — уже и мыться сил нет. А в городе хорошо — кран открыл, водичка полилась. Ну и что, что в душевой холодно. Если мыться в после кого-то, то она успеет прогреться.

Довольная, поднимаюсь на этаж, иду по коридору.

Самые ответственные уже встали. Кое-где хлопают двери. Кто с чайником идёт, кто в туалет мчится с полузакрытыми глазами, кто, как я, — в душ.

Прохожу мимо комнаты, в которую меня вчера чуть не затащили. Невольно кошусь на неё и жмусь к противоположной стене. Дверь приметная, даже в темноте не перепутаешь — на ней звезда нарисована. Интересно, что это означает?

Слышу скрип справа, но обернуться не успеваю.

Бам!

— Ой!

Лечу куда-то назад, из глаз сыплются искры. Ощутимо бьюсь об пол тем самым местом, которое обычно предупреждает об опасности, но сегодня видимо проспало.

— Бля, ромашка! Я тебя не убил?

Голос знакомый, но сквозь звон в ушах пробивается туго, поэтому не узнаю́.

Тру ладонью лоб. Вот блин!

Дышу, пытаюсь сообразить, что я и где я. Ладно, ладно, это я загнула — что я и где я, помню. Но всё равно больно!

Открываю глаза.

Ошизеть!

Я сижу на полу, а напротив стоит мажор. В серых глазах растерянность. Светлые вихры немного всклокочены, футболка помята, будто он в ней спал.

— Жива, говорю?

Спрашивает, а сам взгляд куда-то ниже переводит. Мееедленно так. И голос хриплый.

Опускаю глаза, и кровь к лицу приливает — полы халата от падения разъехались в стороны, и я сижу практически голая.

Ну не совсем, конечно. Бельё на мне есть. Но мне-то от этого не легче!

Тоненько пищу и пытаюсь стянуть полы вместе.

Где-то хлопает дверь, и коридор наполняется шумом мужских голосов.

Мажор кидает взгляд мне за спину, чертыхается, а потом хватает меня подмышки, и я взмываю вверх.

Открываю рот. Слов нет, одни эмоции. Мажор навис надо мной, такой высоченный. И стоит так близко, что мы почти соприкасаемся.

Полотенце с головы, видимо, слетело, потому что в лицо лезут мокрые пряди. Одной рукой пытаюсь их убрать, другой намертво сжимаю на груди края халата.

— Слышь, ромашка, — хрипит Горин, — ты так по общаге не ходи. Слишком много тут придурков — любителей срывать цветочки.

Говорит, а сам, не отрываясь, на меня смотрит. И в глазах закручивается что-то тёмное и до жути пугающее.

— Я из душа, вообще-то… — оправдываюсь зачем-то.

Ой, что-то ему ещё хуже стало. Вижу, как на шее жилка начинает биться. Быстро-быстро. А глаза абсолютно дурные становятся.

И вдруг он с силой втягивает в себя воздух, протягивает руку, убирает с моего лица мокрую прядь, сглатывает и наклоняется, одновременно притягивая меня за затылок.

Ой, это что… он меня что… э… целовать собрался?

Ну нет, мы так не договаривались! Резко ныряю под руку и выворачиваюсь.

Мне ещё мажоров всяких не хватало! Пусть вон, Элинку свою целует! Или у кого он сегодня ночевал? Куда, вообще, коменда смотрит, или для мажоров у нас отдельные правила?

Отскакиваю в сторону. Сверлю его гневным взглядом.

— Ты что, совсем? — возмущённо фырчу.

Горин немного дёргается, как будто приходит в себя. Взгляд проясняется. Он убирает руки в карманы, а на лице опять появляется наглая ленивая улыбочка.

— Я же сказал, в таком виде по общаге не ходи. Ещё наткнёшься на какого-нибудь придурка.

Так и хочется ответить: ага, ага, как раз на их предводителя только что наткнулась!

Но молчу, ибо — чревато. Только недовольно пыхчу и сурово свожу брови.

— Беги, ромашка! И вещи свои не забудь.

Он кивает на пакет и полотенце, а глаз с меня всё равно не сводит. Странный он какой-то!

Поднимаю своё добро с пола и обхожу стороной главного придурка. Почти обошла.

— Я не ромашка! Меня зовут Соната!

Мажор усмехается.

Ой, дура! На фига ему моё имя? Мне что, мозги дверью вышибло, а я не заметила?

Разворачиваюсь и бегу в комнату, сломя голову. Залетаю, захлопываю дверь и выдыхаю.

Девчонки уже проснулись. Смотрят на меня ошарашенно. Алина с расчёской в руках застыла, а Рита полотенце чуть не уронила.

— Сонь, что опять? Пристал кто-то?

Алина смотрит встревоженно.

Машу головой. Нет!

— А чего неслась, будто за тобой черти гнались? — спрашивает Рита.

— Ни… ничего.

Глубоко вздыхаю и иду одеваться. Стараюсь на девчонок не смотреть, но спиной чувствую напряжённые взгляды.

Не выдерживаю, поворачиваюсь. Смотрят на меня выжидающе.

— Ну что? Норм всё, сказала же! По лбу дверью получила. Сама виновата. Зевать меньше надо.

Не верят.

Театрально закатываю глаза, понижаю голос и уже более спокойным тоном объясняю:

— Шла по коридору, засмотрелась. А там кто-то из комнаты выходил, вот в лоб мне дверью и зазвездил. Ну, я и побежала. Чтобы морали не выслушивать!

Ну а что? Даже и не соврала.

— Тебя в коридор одну отпускать опасно.

Алина осуждающе качает головой и снова поворачивается к зеркалу, а Рита в этот же момент улыбается и вдруг мне подмигивает.

Таращусь на соседку. А она большой палец вверх выставляет и бровями так многозначительно играет.

Вопросительно поднимаю в ответ свою бровь и дёргаю подбородком. Что?

— Девочки! — с обидой в голосе тянет Алина. — Если я не стою к вам лицом, это не значит, что я ничего не вижу в зеркале.

Перевожу на соседку испуганный взгляд и вижу её отражение.

— Или вы мне сейчас говорите, что за пантомиму устроили, или я с вами больше не разговариваю.

А я что? Я ничего!

— Это всё Рита! Алин, я правда не знаю, чего она мне семафорит, — пищу жалостливо.

Вдвоём переводим вопросительные взгляды на виновницу.

Рита вздыхает.

— Ну, девчонки! И так же всё понятно.

— Мне — нет! — восклицает Алина.

— Мне тоже, — поддакиваю.

— Я думаю, наша Сонька что-то от нас скрывает, — поясняет Рита. — Точнее, кого-то.

Обалдеваю. Молча моргаю и открываю рот.

— Со-о-онь? — Алина упирает руки в бо́ки и поворачивается ко мне.

— Я ни при чём! — тут же открещиваюсь. — Это всё Риткины фантазии. Меньше надо любовные романы читать.

— Сонь! — уже в два голоса и требовательно.

Да это какая-то диктатура пролетариата!

Гнусь под давлением двух пристальных взглядов и, в итоге, сдаюсь.

Рассказываю, что случилось вчера и сегодня. Девчонки зажимают рты руками. Алина пищит, Рита в блаженной истоме закатывает глаза.

— Офигеть, Сонька! Ну ты даёшь! Такого парня в первый же день завлекла! Он такой классный! А тачка какая! И небедный! А я же говорила, что он твоя судьба!

Пищат то поочерёдно, то вместе. Подбегают, обнимают, хватают за руки.

А я хватаюсь за голову.

— Девочки, стоп! Остановитесь!

Но бесовщина продолжается ещё какое-то время.

Наконец, успокаиваются. Уф! Можно дышать.

— Девочки, послушайте! — стараюсь донести мысль понятно. — Меня он не интересует.

После секундного ступора первой отмирает Рита.

— Это как? Девчонки на кухне вчера о нём столько жужжали, что слюной весь пол закапали, а тебя "не интересует"? — передразнивает она, а я пожимаю плечами.

— Я учиться приехала, а не романы крутить.

— Сонь, ты нормальная? — Алина смотрит недоумённо. — А как же романтика, чувства, бабочки в животе, к конце концов?

— Поцелуи под луной, жаркие признания, — вторит начитавшаяся любовных романов Рита.

Отрицательно мотаю головой.

— Тебе восемнадцать! — восклицает Алина. — Тебя это должно интересовать на подсознательном уровне.

Может и должно. Но у меня перед глазами встаёт мама. До чего её довели пресловутые бабочки в животе? Нет, не хочу я такого.

Я не против детей, но остаться в двадцать лет без всяческой поддержки и с младенцем на руках? Не получить образование, жить в чужом доме и горбатиться за копейки, пытаясь прокормить себя и ребёнка? А потом умереть от банального воспаления лёгких, потому что у тебя не было денег на тёплую куртку, и обречь дочь на статус сироты?

— Нет, я не хочу повторить мамину судьбу.

Шепчу и закусываю губу. На глаза наворачиваются слёзы.

Девчонки вроде бы что-то понимают. Тихо шушукаются за спиной. А потом меня обнимают две пары тёплых рук.

— Ну ладно, ну что ты, не плачь! Ну что мы такого сказали? Ну, прости нас!

— Мы дуры, Сонь! Просто хотели порадоваться за тебя. Кто ж знал, что ты вот так…

Рыдаем в три голоса. Ох, мы точно дуры! Сначала ржём как лошади, а через пять минут рыдаем, как ненормальные. Какой-то вечный ПМС.

— Так, девочки, успокаиваемся. Нам на занятия, а мы выглядим теперь как после перепоя — опухшие и отёкшие, — первой отстраняюсь я.

— Ой, Сонь, ну кто поверит, что мы алкаши? — усмехается Алина, бежит к зеркалу и в шоке застывает. — Ошизеть! Ну и рожа! Я срочно в душ.

— Я с тобой, — пищит Рита.

Девчонки хватают пакеты, бегут к двери, но у входа останавливаются.

— Сонь, — тянет Алина, — это ничего, что мы тебя бросаем? Просто…

— Идите уже, — машу на них рукой и улыбаюсь. — А то мы так точно опоздаем.

— Мы быстро! — кивает Рита, и девчонки убегают.

Сижу одна. Голова кипит. Мысли водят хороводы.

Мамин пример, конечно, тот ещё довод думать об учёбе и не забивать мозги парнями. Но в памяти постоянно всплывают глаза цвета грозового неба, и взгляд — пристальный, изучающий, тяжёлый.

Вздыхаю и начинаю расчёсывать густые подсохшие пряди.

Держу в руках локон и вижу, как сильная мужская ладонь отводит прядь от лица, скользит к затылку и притягивает меня к себе. Так медленно, осторожно. И взгляд меняется. Становится глубоким, притягивающим, манящим. И губы, такие красивые, с чувственным изгибом, уже не расплываются в наглой ленивой ухмылке, а приближаются, чтобы…

Сглатываю и трясу головой. Нет, нет, нет! Мне этого не надо! Не надо, я сказала!

Трогаю шишку на лбу. Маленькая, но болючая. Мой мозг явно повреждён, раз в голову такой бред лезет! Об учёбе надо думать, об учёбе!

Гоню от себя глупые мысли и быстро собираюсь. Джинсы, блузка, кеды, рюкзак. Я готова.

Тут и девчонки приходят.

— Девочки, собирайтесь. Времени в обрез.

— Сонь, а ты чего, краситься не будешь? — удивляется Алина.

— Если что, мою косметику бери, не стесняйся, — добавляет Рита.

— И мою, — кивает Алина.

Улыбаюсь.

— Спасибо, но я вообще не крашусь.

— Да тебе и не надо, — Алина тоже улыбается. — Ты итак очень красивая.

— Собирайтесь! — смеюсь уже в голос.

Наконец, все готовы. Выдвигаемся.

Первый учебный день, жди нас, мы к тебе идём!

Тилень, тилень, тилень!..

Тилень, тилень, тилень!..

— Задолбал уже, — бурчит Алина. — Рит, да выключи ты этот чёртов будильник! Спать хочу!

— Твой телефон, тебе и выключать, — сонно хрипит Рита и накрывает голову подушкой.

Вздыхаю, с закрытыми глазами сажусь в кровати. Делаю три глубоких вдоха и выдоха. Встаю, подхожу к столу и выключаю будильник.

— Девочки, если мы сейчас не начнём собираться, то в душ не попадём.

С тихими проклятиями соседки начинают выбираться из постелей.

Делаем свои дела, собираемся и быстро отправляемся на занятия.

Вообще, у нас всё замечательно складывается. Общага от института буквально в пятистах метрах. Пять минут, и ты уже добрался до пункта назначения.

Это особенно актуально для меня, потому что тёплой одежды нет. Максимум, доступный мне — это толстовка.

Сейчас, пока середина сентября, ещё достаточно тепло, и меня спасает свитер. Станет похолодней, надену сверху толстовку. А дальше уже посмотрим. Может, смогу купить какую-нибудь куртейку со второй стипендии. Потому что на первую я с самого начала не рассчитывала, она у меня полностью ушла на покупку ноутбука не самой последней модели. Надо же на чём-то рефераты и курсовые писать.

Мне, конечно, уже очень стыдно, но другого выхода нет, поэтому я банально сижу у девчонок на шее.

Вроде бы, как сироте, мне положено бесплатное питание, но проблема в том, что в институте нет столовой. Компенсация за питание выплачивается вместе со стипендией. Так что затянула пояс и жду.

Первое сентября вспоминается большим смазанным пятном. После короткой приветственной линейки нас сразу отправили по аудиториям, и начались пары. Так себе праздничек вышел.

А, с другой стороны, мы же не в школе. Во взрослой жизни места праздникам выделяется всё меньше.

Но мы с девчонками всё равно отметили. Купили в ближайшей кондитерской пирожные с заварным кремом, пили чай и веселились.

Вообще, учиться мне нравится. Но таких энтузиастов, как я, не пропускающих занятия и глядящих преподам в рот, в нашей группе только двое. Одна из девочек, которая ни с кем не общается и всегда садится прямо перед преподавательским столом, ну и я.

У меня есть цель — получить образование, найти хорошую работу, обеспечить достойную жизнь себе и своим детям. Той мечтой и живу.

Девчонки мои учатся на менеджеров, поэтому в институте мы с ними не часто сталкиваемся. Зато все вечера — наши. Мы и домашку сделать успеваем, и ужин приготовить, и побеситься.

Позавчера вообще бой подушками устроили. Смеялись так, что потом мышцы на животах болели.

Одногруппники у меня, в принципе, нормальные. Но конкретно ни с кем я пока не подружилась. Ходим из аудитории в аудиторию, конечно, вместе, общаемся, болтаем на разные учебные темы. Но так, чтобы близко, как с Ритой и Алиной, — такого нет.

Как ни странно, но среди толпы девчонок с нами учатся несколько парней. Обычно на лекциях они сидят позади и не столько слушают и пишут, сколько гогочут, мешая другим, и достают своими подколами девчонок. Поговаривают, что ректору были нужны спортсмены, чтобы представлять ВУЗ на разных соревнованиях, а этих оболтусов с их результатами ЕГЭ вообще никуда не брали. Вот и сунули к экономистам.

— Сонь, — толкает в бок Люба, — сколько пар осталось?

— "Экономическая теория", и всё, — шепчу, не отвлекаясь от конспекта.

— А где она?

— На втором этаже. Аудитория двести три.

Люба, конечно, тот ещё кадр. Мне ответить не трудно, но можно же залезть в расписание и посмотреть? Только зачем? Поверх конспекта — телефон с каким-то сериалом, в ухе наушник. Интересно, а как она экзамены будет сдавать? И зачем вообще поступала, тем более платно, если ей учиться абсолютно неинтересно?

Пара заканчивается. Шумной толпой вываливаемся в коридор и вливаемся в гудящий студенческий поток.

— Сонь! — зовёт кто-то сбоку.

Оборачиваюсь. Незнакомая девчонка машет рукой и смотрит мне за спину.

— Иди быстрей. Опоздаем!

Не меня зовут. Отворачиваюсь и спешу догнать группу.

Быстро подхожу к лестнице, собираюсь спускаться, и тут получаю ощутимый такой тычок в плечо. Вскрикиваю. Понимаю, что лечу вниз. Но схватиться за перила никак не получается, потому что от страха закрыла глаза. Так и падаю бестолково машущим руками кулём.

Неожиданно кто-то очень жёстко обхватывает меня поперек талии и резким рывком впечатывает во что-то каменное. У меня от такой стыковки воздух из лёгких вылетает со свистом.

Стою в шоке. Глаза открыть не могу. Сердце бьётся где-то в горле, в ушах шумит. Нервная система не успела перестроиться, и все ещё паникует.

Тяжело дышу. Сглатываю слюну. Солёная. Язык прикусила, что ли?

— Слышь, ромашка! Если тебе нужен телохранитель, ты только скажи. Хоть шанс появится до второго курса дожить.

Не верю своим ушам. Так не повезти могло только мне!

Открываю глаза и натыкаюсь взглядом на грудь в белоснежной толстовке. Задираю голову.

Бледнею, краснею, покрываюсь пятнами. Видимо, эффект дежавю у меня встроен в систему жизнеориентирования.

Надо мной так же, как и две недели назад, нависает мажор. Одной рукой держится за перила, другой очень крепко прижимает меня к себе. Аж рёбра трещат.

Вообще, довольно часто встречаю его в коридорах. Обычно он с наглой ленивой улыбкой проходит мимо и сканирует своим тёмным взглядом, и меня это очень нервирует. Нечего так смотреть, на мне розы не растут!

— Мне не надо… Спасибо…

Пищу, глядя куда-то в район подбородка, а он усмехается. Ну да, это ни разу не предложение было.

И тут я делаю ошибку и поднимаю взгляд выше, на глаза. А они опять какие-то странные. Взгляд тёмный и тягучий, как смола. Завораживает меня, будто гипнотизирует.

И я залипаю. Пялюсь на него, как кролик на удава. Ну, или банлерлог на Каа. Хочу оторваться, но такое впечатление, что проваливаюсь ещё глубже. Я будто в грозовом небе тону. Какое красивое небо…

И тут мажор склоняется над моей макушкой, утыкается в неё носом и шумно вдыхает, а я вздрагиваю и прихожу в себя.

Соната, ты с ума сошла? Отставить тонуть!

— Пусти, пожалуйста! Мне идти надо… — выдаю почему-то сиплым голосом.

— Охрененно пахнешь, — хрипит он и снова меня нюхает.

Растерянно хлопаю ресницами. Что?..

Нет-нет-нет! Мне действительно пора валить! Причём, сразу по двум причинам: подальше от мажора, рядом с которым резко тупею и теряю инстинкт самосохранения, и во-вторых, я на пару опаздываю.

Упираю кулаки в каменную грудь и пытаюсь отодвинуться от Горина. Ха-ха. С тем же успехом можно со скалой бодаться.

— Отпусти, говорю! — придаю голосу строгости.

Вроде бы срабатывает. Отстраняется. Но ненамного — ровно настолько, чтобы в лицо мне посмотреть.

— Зачем?

Свожу на переносице брови, делаю грозное лицо.

— Мне на пару надо.

Говорю, а у самой коленки дрожат. И нет, это меня не близость его волнует! И не завораживающий взгляд! И даже не офигенный запах его парфюма!

Мажор не реагирует. Скользит взглядом по лицу. Рассматривает или ищет что? А потом захватывает ладонью мой подбородок и зачем-то проводит большим пальцем по нижней губе. И смотрит, смотрит, не отрываясь.

Вздрагиваю от пронзившего сладкого ощущения внутри. Глаза закрываются сами. Резко выдыхаю и бесконтрольно хочу податься вперёд.

В ухо врывается шёпот. Горячий. От него мурашки во все стороны бегут, аж ноги подгибаются.

— Ромашка, поехали, замутим вечеринку на двоих?

Когда смысл сказанного доходит, меня словно ведром ледяной воды окатывает. Прихожу в себя. Трезвею. Очарование момента пропадает, будто его и не было. Дёргаюсь и распахиваю глаза.

Вот я дура!

В груди закипает злоба. И почему-то… обида.

— Ты сдурел, что ли? Руки убери! — шиплю.

Пихаю его в грудь и костерю себя, на чём свет стоит. У меня вместо мозгов жижа, что ли? Кисель, как Алина говорит. Развесила уши, идиотка! Это же мажор! Он таких дур, как ты, коллекционирует. Надо было сразу валить, и быстро! Пониже поясницы не зудит, вот и расслабилась.

— Обещаю, тебе понравится, — Горин продолжает прижимать меня к себе и терзать горячим дыханием моё несчастное ухо.

— Мне это неинтересно! — выкручиваюсь и опасно отклоняюсь за перила, лишь бы только по мне перестали скатать вконец озверевшие мурашки.

Наконец, выигрываю немного свободы — мажор отстраняется, но снова начинает меня гипнотизировать. Ну уж нет! Второй раз у тебя этот же финт не прокатит! Сверлю его гневным взглядом. А ему, похоже, всё равно.

— Какая колючая ромашка… — нагло усмехается и… опускает взгляд. — Сама не понимаешь, от чего отказываешься. Могу продемонстрировать.

Горин разговаривает не со мной, а с моим ртом. А потом медленно наклоняется.

Да что ж такое-то?

— Как-нибудь обойдусь!

Борюсь до последнего. Снова выворачиваюсь и отклоняюсь, но мажор перехватывает меня за затылок и тянет к себе. Его лицо всё ближе. Уже чувствую горячее дыхание на своих губах. Сейчас что-то случится! Спасите! А-а-а!

И тут мне везёт.

Мимо проносится очередной опаздывающий студент и ощутимо задевает Горина плечом. Железная хватка на мгновенье ослабевает, а я пользуюсь моментом, выкручиваюсь и, не дожидаясь реакции, мчусь по ступеням вниз.

За спиной слышу сдавленные ругательства и какие-то оправдания.

— Иди на хрен!..

Это Горыныч огнём полыхает. А следом несётся уже в мой адрес:

— Слышь, ромашка? А насчёт вечеринки — ты подумай! Не пожалеешь!

— Пошёл ты!.. — бурчу под нос.

Не оборачиваюсь. Бегу в двести третью аудиторию. Влетаю и захлопываю за собой дверь.

Уф! Успела! Ещё бы минута, и сидеть мне на лавке в коридоре или идти в общагу. Преподаватель строгая, опоздавших не пускает.

На первой же лекции категорично заявила:

— Это вам не школа! Поэтому я бегать за вами не собираюсь. Образование нужно вам! А кому неинтересно, тот может не ходить на мои лекции. Встретимся на экзамене.

Сажусь на свое место. Звонок. Преподаватель поднимается из-за стола.

— Добрый день, студенты. Записывайте тему новой лекции…

Достаю ручку, тетрадь. Записываю.

Стараюсь не отвлекаться, но мысли постоянно возвращаются к Горину.

Щёки горят, руки-ноги подрагивают, сердце где-то в горле колотится, и внутри всё так странно-сладко сжимается, и даже немного жаль, что мажора кто-то пихнул…

А-а-а! Хватит! Вдох-выдох. Спокойно. Не думать о мажоре, не думать!

Две недели продержалась, почти не думая! Конечно, легче было приказать, чем выполнить. А если в голову постоянно лезут разные мысли?

Да, да! Накатывали фантазии с участием сероглазого блондина, которые я старательно гнала от себя. И даже уже начало отпускать.

Этому немало способствовало то, что Горин, приходя к нам в общагу, постоянно находился в центре женского внимания. Я не раз видела, как он выходил от айтишников, с которыми у него какой-то крутой совместный проект, в обнимку с очередной радостно виснущий на нём девицей.

Про проект — это девчонки потихоньку разузнали. Я не просила. И даже очень злилась. Потому что мне всё равно. Должно быть…

А Элинка живет на четвёртом этаже. И ходит ли к ней мажор, не знаю. Но девчонки на кухне болтали, что вроде как у Горыныча с ней "всё".

И вот, вроде бы, стало получаться отвязаться от мыслей о мажоре. А столкнулись на лестнице, и опять всё сначала… И даже хуже.

Вспоминаю, как он ко мне наклонялся, и снова щёки горят, и губы почему-то пульсируют, а внутри что-то сжимается.

Это потому что я запыхалась, боясь на пару опоздать, а не потому, что в какой-то момент даже хотела, чтобы мажор меня поцеловал. Да, именно так!

Вздыхаю и трясу головой. Это всё не всерьёз, просто гормоны шалят.

Эх, Соня, дура ты! Он развлекается, а ты уже напридумывала непонятно чего. Знаешь, сколько у него таких идиоток, согласных на всё?

Ну вот к ним пускай и чешет! Чего ко мне пристал? А я чего о нём думаю? Обещала же себе…

— Лиесс, если Вам неинтересно, можете быть свободны, — холодно говорит Анна Вячеславовна.

Понимаю, что последние пять минут вообще не слышала, о чём говорит преподаватель, и ничего не писала. Сидела, уставившись на неё невидящим взглядом.

— Нет, нет, ну что Вы, — испуганно сглатываю, — мне очень интересно!

— Тогда записывайте, я повторять не буду, — говорит она и продолжает диктовать.

А я послушно склоняю голову к тетради.

Эх, как дальше учиться, если с самого начала в моей жизни такая ерундистика происходит?..

Утром просыпаюсь не от звука будильника. Вместо противного писка мозг разрывает навязчивый монотонный шум.

Разлепляю глаза. Дождь. Не моросящий, а почти ливень.

Здорово, просто отлично нас встречает октябрь! О том, что могут зарядить дожди, я и не подумала. У меня ни куртки, ни зонта, ни денег, чтобы это купить. В чём идти на пары? Пусть и близко, а всё равно до костей промокну.

Решаю, что натяну поверх свитера толстовку, быстро добегу, а потом сниму её и сдам в гардероб.

Собираемся нашей маленькой компанией. Как всегда, девчонки берут надо мной шефство. Цепляюсь за Риту, ныряя под её зонт. Стыдно за своё нищенское существование, но деваться всё равно некуда.

— Ну и погодка, — стонет Алина, зябко передёргивая плечами и осторожно обходя гигантскую лужу, разлившуюся посреди тротуара.

— Полный капец, — поддерживает Рита и недовольно морщится.

Я только молча вздыхаю. У девчонок осенние куртки, а я не успела выйти, но уже подмерзаю.

С проезжей части резко выруливает машина и останавливается возле нас. Стекло в пассажирской двери медленно опускается.

— Эй, Снегурки! Может, вас подвезти, пока не растаяли?

Замираем. С водительского сиденья нам ухмыляется Горин. Сидит, лениво опершись локтем на руль, а потом немного наклоняется вперёд и подмигивает.

— Дар речи потеряли, Снегурки?

Рита и Алина смущённо переглядываются и почему-то бросают вопросительные взгляды на меня. Широко распахиваю глаза и пожимаю плечами. Решения моего ждут? А я-то тут при чём?

— Как хотите, — спокойно отвечаю, глядя поверх машины. — Можете ехать.

— А ты?

Алина удивлённо приподнимает брови, а Рита смотрит на меня умоляюще. Её можно понять. Нам вдвоём под одним зонтом идти не очень удобно.

— А я пешком, — отрезаю, не глядя на Горина.

Нет уж, спасибо. Мне его помощь не нужна. И вообще, с каких это пор он извозчиком заделался?

Девчонки нерешительно топчутся, обмениваются вздохами и печальными взглядами.

— Нет, — наконец, шепчет Алина. — Мы без тебя не поедем.

— Спасибо, но нам тут близко, — за всех отвечает Рита и натягивает на лицо виноватую улыбку.

Разворачиваемся и идём дальше. Рита тяжело вздыхает.

Ну, а я что? Мы ещё две недели назад конкретно так поговорили. Я своё мнение озвучила — меня никакие отношения не интересуют, и нечего сводничать.

Девчонки, вроде, согласились, но периодически какую-нибудь инфу про Горина как бы случайно мне в уши вливают. Неугомонные!

За спиной хлопает дверь машины, и тонко пикает сигнализация. Кошусь в сторону. Хмыкаю про себя.

Горин, как ни в чём не бывало, вклинивается между мной и Алиной. Идёт, не глядя по сторонам, словно с самого начала планировал присоединиться.

Руки в карманах, походка расслабленная, на лице неизменная ухмылка. Волосы моментально промокли, и со светлых прядей свисают крупные капли дождя. Модная кожанка нараспашку, поэтому на белой водолазке быстро растекаются большие мокрые пятна.

— Ладно, тогда и я с вами пройдусь. Погодка хорошая, как раз для прогулок.

М-да! Идиотизм у нас не лечится, а тупость неизлечима!

Отходим с Ритой в сторону и прямо по газону пытаемся обойти очередную лужу. Открываю рот, чтобы высказаться по поводу мозговой активности мажора и его странных погодных пристрастиях, но не успеваю.

Рита кидает взгляд на Горина и вдруг поскальзывается на мокрой траве. С тихим "Ой!" она начинает падать, утягивая меня за собой. Пытаюсь устоять на ногах, но, кажется, сегодня не мой день. В ужасе закрываю глаза и лечу вслед за ней.

Но до земли не долетаю. Горин каким-то чудом успевает схватить нас прямо в полёте и рывком тянет на себя. И всё могло бы быть хорошо, но моя рука выскальзывает из его ладони, я меняю траекторию и, как кошка, приземляюсь на четыре конечности прямиком в центр лужи.

Медленно поднимаюсь, осознавая весь масштаб катастрофы. Одежда насквозь мокрая, обувь чавкает, а сверху дождь методично добивает то, что осталось сухим.

Поднимаю глаза на девчонок. Алина стоит поодаль и с ужасом взирает на творящееся безумие.

— Обалдеть! Сонька, ты же вся… — выпучив глаза и прикрывая ладонью рот, пищит Рита, которой повезло больше, её-то Горин удержал. — Как же ты теперь… Блин, это я виновата!

Выхожу из лужи, вода льётся ручьями. Я сейчас на мокрую курицу похожа. Мокрую, замёрзшую, грязную и несчастную.

— Господи, мне даже переодеться не во что, а сегодня, как назло, пять пар, — шепчу в отчаянии.

— Возьми в моей полке синие джинсы и бежевую толстовку. Она тёплая, — Алина всё-таки быстро соображает.

Благодарно киваю, а к горлу подкатывает обида. Это всё Горин виноват! Как рядом оказывается, у меня сразу неприятности случаются.

Перевожу взгляд на мажора. Он смотрит на меня с лёгкой насмешкой. Кажется, кое-кого эта ситуация забавляет.

— Чего пялишься? — раздражённо спрашиваю и чувствую, что меня уже трясёт от холода.

Он приподнимает брови и растягивает губы ещё шире.

— Думаю предложить Олимпийскому комитету новый вид спорта — луже-сёрф для одной ромашки.

— Лучше предложи им "каратэ по завышенному самомнению"! Все призовые места твои будут.

Знаю, что нарываюсь. Горину хамить нельзя. Но у меня просто нервы не выдерживают! Холодные капли стекают за шиворот, пальцы на ногах скручиваются в трубочку, а тут ещё он со своими шуточками.

Мажор открывает рот, чтобы что-то ответить, но тут мои зубы начинают выбивать дробь. Не дожидаясь очередной подколки, машу девчонкам, разворачиваюсь и бегу в общагу. Вижу, что Горин что-то спрашивает у Риты, но слов уже не слышу.

Вода противно хлюпает в кроссовках, мокрая одежда липнет к телу, челюсть трясётся, и я её никак не контролирую. Внутренности сжались от холода. Пипец… Просто день невезенья: и с мажором столкнулась, и в лужу упала, и первую пару пропустила.

Залетаю в комнату, быстро раздеваюсь. Пальцы не гнутся — заледенели окончательно. С трудом стягиваю кроссовки. Как и когда их сушить буду, без понятия.

Из сменки только кеды. Идеальная обувь для дождливой осени! Вообще не представляю, попаду ли сегодня на пары.

У девчонок размер ноги больше. Обуть Риткины ботинки? Тридцать восьмой, конечно, но если внутрь что-нибудь всунуть или носки поплотнее надеть, то, может, сойдёт?

Ой, блин! Что ж делать-то? Бегаю по комнате в одном белье. Но ничего путного в голову не приходит.

Неожиданно в дверь стучат. Кого ещё там принесло? Подлетаю в кровати, накидываю халат и бегу открывать. Распахиваю дверь и застываю с открытым ртом. Вот кого угодно ожидала увидеть, но только не его!

Не знаю, как реагировать, и что говорить, поэтому выдаю стандартное:

— Что надо?

Горин молча заходит, вынуждая меня отступить в сторону. Вот это наглость восьмидесятого уровня!

— Глухой, что ли? Что надо, говорю? — имитирую поведение тёть Лены, когда к ней соседка приходила, с которой она в контрах.

Мажор усмехается, молча ходит по комнате, заглядывает в каждый угол. Только что пальцем пыль на полках не проверяет.

Скрещиваю на груди руки, рычу:

— Слышь, тебя сюда не звали! Чего пришёл?

О! Меня замечают!

Горин останавливается и окидывает меня изучающим взглядом. Я бы даже сказала, сканирует.

— Вещи твои где? — спрашивает.

Вскидываю брови, цежу:

— Какие вещи?

Усмехается. Разворачивается и… открывает шкаф.

Да он… Да он… Да он вконец охренел???

— Вот эта твоя полка? — безошибочно тыкает пальцем туда, где сиротливо лежат свитер-лапша, пара комплектов нижнего белья и носки.

Ну да, у девчонок в полках и свитера, и кофты, и джинсы.

В голове за секунду проносятся воспоминания о последних пяти годах жизни.

Тёть Лена мне вещи только по необходимости покупала — когда я из них вырастала или старые изнашивались. Да ещё выговаривала потом неделю, что на мне всё как на огне горит, и денег на меня не напасёшься. Хотя все годы получала за меня опекунские.

Её любимая поговорка:

"В деревне некуда наряжаться, а по двору можно и в старом ходить".

С одной стороны, она была права. В школу я ходила в форме, а в магазин надевала джинсы и свитер. Больше мне ходить было некуда. Мои ровесники по субботам в клуб бегали, а в будни на школьной площадке компаниями собирались, но меня тёть Лена не пускала.

Я как-то раз попросилась, но она как рявкнула:

— Чтобы ты, как мать твоя беспутная, в подоле принесла? Быстро тогда отсюда вылетишь! Если нечем заняться, иди на усадьбу, картошку тяпай!

Так что, больше я эту тему не поднимала.

— Слышь, ромашка! Твои родичи на тебе экономят, что ли? — вырывает из воспоминаний голос мажора. — Как-то сиротливо в твоей полке, не находишь?

От такой беспардонности и наглости у меня перехватывает дыхание.

Мгновенно вскипаю, лечу к нему, с силой захлопываю дверцу ни в чём не повинного шкафа и, задрав голову вверх, смотрю в наглые серые глаза. При этом шиплю не хуже королевской кобры:

— Так может, это потому что я и есть сирота? — и, не дожидаясь реакции, указываю рукой на дверь. — Слушай, Горин, вали отсюда, пока я твою холёную рожу не расцарапала, и ты нищетой от меня не заразился!

Что-то в его лице меняется. Ухмылка исчезает, а взгляд становится растерянным. Неужели стыдно стало? Глазам не верю!

— Прости, я не знал, — говорит, посерьёзнев.

Мои плечи опускаются, весь запал куда-то уходит. Вроде и не специально задел, а всё равно кольнуло.

— Уходи, Егор, — говорю тише, но голос предательски дрожит. — Я не обиделась. Сирота — это не оскорбление, а статус. Такой же, как и у тебя — мажор.

На мгновенье он хмурится, будто мои слова его зацепили.

— Ромашка, да ты не просто колючая. Ты ещё и ядовитая, — хмыкает он, а у меня комок к горлу подкатывает.

— Дверь там, — киваю на выход.

Больше нет ни сил, ни желания язвить и отбиваться от нападок.

Отхожу в сторону, поднимаю с пола мокрые кроссовки. Надо бы их помыть и поставить сушиться, но ничего не хочется. Такая апатия накатывает. Ставлю их на место и отхожу к окну.

Вот что, спрашивается, Горин припёрся? Кто его звал? Если бы он не остановился, Ритка бы на него не отвлекалась и не поскользнулась, а я бы не упала в лужу и не глотала сейчас слёзы обиды.

— Эй, ромашка, ты что, плачешь?

Неожиданно мажор оказывается за моей спиной, берёт за плечи и поворачивает к себе.

Я плачу? Трогаю лицо. Мокрое.

— Нет, это с волос капает, — отвечаю, а у самой голос отчего-то срывается.

Горин смотрит внимательно, а потом приподнимает моё лицо за подбородок, и я вижу в его глазах сочувствие. Вся его придурочность куда-то делась. Егор хмурится и неожиданно выдаёт:

— Извини. Я действительно чего-то перегнул.

А я смотрю на него и залипаю. Теперь, когда мажор не строит из себя мистера Вселенную и не давит своей мощью, он мне ещё симпатичнее кажется. Взгляд его обволакивает, а губы так и тянут прикоснуться.

С трудом вытаскиваю себя из этого зомби-состояния и отвожу глаза.

— Забыли, — бурчу и делаю шаг назад.

Внутри буря. Меня трясёт от близости Горина. Сердце трепыхается. В горле пересохло.

Ох, Соната! Куда ты вообще лезешь? На кого губу раскатала? Ты ему не пара. Так, девочка на пару ночей. И он тебе не нужен! Мажор. Маменькин сынок, родившийся с золотой ложкой во рту. Не стоит повторять мамины ошибки. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Беру себя в руки и максимально равнодушным голосом говорю:

— Я на пары опаздываю. Уходи, Горин. Очень тебя прошу.

Внутри что-то сжимается и протестует, но я отворачиваюсь, скрещиваю на груди руки и упрямо смотрю в окно.

Слышу тяжёлый вздох, шаги и тихий щелчок дверного замка.

И только тогда закрываю лицо руками и горько плачу. Дура ты, Соната! Ох, дура! Куда ж ты лезешь? Ничему тебя жизнь не учит.

Вытираю слёзы и заставляю себя успокоиться. Быстро одеваюсь, даже успеваю подсушить волосы. Радуюсь, что ливень как раз закончился, накидываю капюшон и выхожу на крыльцо.

Жаль, конечно, что первую пару пропустила, но теперь уже ничего не поделаешь. Ладно, попрошу у кого-нибудь конспект переписать.

У входа в общагу припаркована машина Горина. Отворачиваюсь и мысленно повторяю, как мантру: мне всё равно, мне плевать. Спускаюсь с крыльца под мелкий моросящий дождик.

Дежавю — это наше всё. Стекло на передней пассажирской двери опускается, и с водительского места мне улыбается Горин.

— Ромашка, давай подвезу всё-таки. В качестве извинений.

Ну чего ему неймётся?

Вздыхаю. Может, согласиться, уступить? Ничего ведь такого. Просто довезёт до института, зато хоть не промокну. Лечиться, если заболею, тоже потом не хочется, да и не на что.

С тихим вздохом принимаю решение, открываю дверь и, не глядя на Егора, сажусь на переднее сиденье.

В машине у Горина тепло, сухо, играет ненавязчивая приятная музыка. А ещё в ней пахнет. Обалденно пахнет самим Гориным.

Этот запах меня в секунду обволакивает, и я уже жалею о своём решении.

— Поехали, — говорю, а сама гляжу вперёд.

Строго вперёд! Нечего им любоваться! И нюхать бы себе запретила, но надо же как-то дышать.

Не вижу его взгляд, но всей кожей ощущаю лёгкую насмешку. Вслух Горин ничего не произносит, и на том спасибо. Машина трогается с места, и все несколько секунд, что мы едем, тишину в салоне разбавляет только музыка.

Как только тормозим, молча открываю дверь, выскакиваю из машины и мчусь в здание института.

Что-то за последние сутки слишком много в моей жизни этого мажора стало!

Прибегаю как раз вовремя. Несколько минут назад закончилась первая пара. Только бы Анна Вячеславовна на меня за этот пропуск не взъелась!

Коридоры заполнены гудящими студентами. Иду на четвертый этаж. Сейчас у нас две философии.

— О, Лиесс, — окликает кто-то сзади.

Оборачиваюсь.

— Привет, Люб.

— Чего это тебя на экономической теории не было? Зорина спрашивала, — пыхтит девушка, быстро взбегая по ступенькам.

— В лужу упала, ходила переодеваться.

— Да?.. — хмыкает она. — А я думала, с Горынычем каталась.

Чувствую, как щёки покрываются пятнами.

— С чего такие выводы? — цежу холодно.

— Так вас половина института в окно видела, — она многозначительно играет бровями.

— Горин просто меня подвёз, нам по дороге было, — почему-то оправдываюсь.

По глазам вижу, не верит. Свои выводы она уже сделала, попробуй теперь, докажи, что ты не верблюд!

— Вообще-то он где-то в центре живёт. Так что да, по дороге, — насмешливо тянет, а я вспыхиваю.

— Каждый воспринимает ситуацию в меру своей распущенности, — язвительно отвечаю и отворачиваюсь.

Зря! Очень зря я это сделала — поддалась на уговоры. Как знала, что так будет! Не надо было садиться к Горину в машину. Теперь сплетен не оберёшься. Права всё-таки была тёть Лена, когда дурой меня называла. Дура и есть!

После пятой пары выхожу на улицу, спускаюсь с крыльца и направляюсь в общагу. Ещё в магазин нужно зайти. Денег, конечно, нет, но на батон хватит. Девчонки итак меня постоянно кормят, уже просто неимоверно стыдно. Быстрей бы стипендия!

— Слышь, ты! — доносится в спину.

Это сейчас кого зовут?

Кошусь в сторону незнакомого голоса. Приятная платиновая блондинка. Стоит, скрестив на груди руки, и с презрительной улыбкой на меня смотрит.

— Ты мне? — спрашиваю недоумённо.

— Тебе, тебе, рыжая!

Девушку не знаю, и ни разу её не видела. Оглядываюсь. Нет, ну, не то, чтобы тут рыжие табунами ходили, но мало ли?

Но, кроме нас, рядом никого нет.

— Чего тебе?

Блондинка кому-то кивает, и с крыльца спускаются ещё три незнакомые студентки.

— Пошли, поговорим, — сквозь зубы цедит блонда.

На всякий случай делаю шаг назад. Не знаю, в чём проблема, но понимаю, что ничего хорошего этот разговор не сулит. Очень уж у незнакомки интонация характерная.

Место пониже поясницы начинает зудеть, подтверждая мои выводы.

Вижу, как подружки незнакомки рассредоточиваются, стараясь зайти мне за спину, и делаю ещё один шаг назад.

— О чём?

Пытаюсь говорить спокойно, но голос немного дрожит. Я, как бы, не драчунья ни разу.

— Сейчас узнаешь! — доносится сзади.

И я тут же получаю тычок в спину. Всё-таки упустила из виду одну из девушек.

Лечу вперёд, но удаётся не только устоять на ногах, но и немного развернуться. Обвожу растерянным взглядом наступающую на меня четвёрку.

— Девчонки, вы меня ни с кем не перепутали? Я вас не знаю, — делаю ещё одну попытку не дать случиться непоправимому.

Если они настроились на драку, то сначала будут бить, а потом уж соображать, правильно ли выбрали объект для разборок. Это я ещё по детдому помню.

— Элин, — насмешливо тянет одна, не сводя с меня глаз, — ты точно эту рыжую ни с кем не перепутала?

— Такую не перепутаешь, — блондинка зло улыбается.

Элина? Уж не та ли, с которой Горин мутил? Так, а что от меня-то ей надо?

Шаг за шагом меня загоняют за угол здания. Прижимаюсь к стене, не давая возможности, если что, ударить со спины. Я сейчас на загнанную в угол мышь похожа.

Задираю подбородок повыше. Ни ростом, ни массой давить не могу. Спасать меня некому. Алина с Ритой давно уже в общаге, у них сегодня три пары было. Поэтому выхода нет. Буду брать наглостью.

— Ну? И чё надо? — цежу сквозь зубы, приподнимая вверх брови и копируя выражение лиц незнакомок.

Блонда наступает, нависает надо мной. Как все любят нависать-то! Это что, любимая позиция у всех, кто выше ростом?

— Слышь ты, мартышка! — рычит она. — Чтоб я тебя около Горыныча больше не видела! Поняла меня? Иначе в землю закопаю и забуду памятник поставить!

А-а, так всё-таки дело в нём? Опять мне Горин неприятности подкинул. Сердце колотится, пульс зашкаливает. Ещё б зубы начали стучать, и вообще тогда распишусь в собственной трусости.

Нет, нет, нельзя! Надо держаться!

— Не упёрся мне твой Горин, — хмыкаю и окидываю блондинку надменным взглядом.

— Я тебя предупредила! — рычит она и резко бьёт меня в живот.

Ох!.. Сгибаюсь. Хватаю ртом воздух. Не то, чтобы у неё удар сильный, ну, так и я не Джеки Чан.

— Элин, дай, я ей вмажу! — слышу сквозь шум в ушах.

Дело, кажется, принимает серьёзный оборот.

Детдомовский опыт мне в помощь!

Выпрямляюсь и выставляю перед собой кулаки. Разговора словами через рот, видимо, не будет. Поэтому, если уж продавать свою жизнь, то и цену надо запрашивать соответствующую.

— Ты что, рыжая, — смеётся брюнетка и наступает на меня, — думаешь, со мной справишься?

— Кто с кем справится, время покажет!

Стараюсь дышать ровно и держать всю четвёрку в зоне видимости.

Незнакомка делает быстрый выпад, но я начеку. Резко отскакиваю, хватаю её за длинные волосы и бью лицом о стену. Да, нечестный приём! А вчетвером против одного — честно?

Брюнетка визжит, а её подружки толпой наваливаются на меня. Удары разной степени силы сыплются со всех сторон.

Это уже не драка, а избиение, потому что бить в ответ у меня нет никакой возможности. Могу только пригибаться и закрывать голову руками. Осталось только пустить в ход ноги, и мне придёт трындец.

— Это что здесь творится? — сквозь визг, мат и крики в уши врезается мужской голос. — Студентки, вы совсем сдурели? Ну-ка, быстро прекратить!

Меня отпускают.

— Андрей Викторович, — слышу голос блонды. — Не лезьте лучше. Это наши, девчачьи, дела.

— Ларина, я вам сейчас устрою "девчачьи дела"! Быстро к ректору! И подружек своих захватите.

— Да ладно Вам, мы же просто по-дружески… поговорили, — лыбится блонда.

— Я сказал, к ректору! — рыкает незнакомец, судя по всему, преподаватель.

Разгибаюсь. Тело болит. Под глазом, скорее всего, фингал будет, потому что скула ноет. Кто-то всё-таки попал по ней.

— Вы целы, студентка? — обращается ко мне мужчина.

— Жить буду, — выдыхаю, чувствуя, как немного срывается голос.

— Медкабинет уже закрыт. Но, если Вам нужна помощь, могу вызвать "Скорую".

— Нет, спасибо. Всё в порядке, — отрицательно мотаю головой.

— Ну, раз всё в порядке, тогда следуйте за остальными. Пообщаемся все вместе.

Делать нечего, бреду вслед за компанией. Нашу эпичную процессию завершает преподаватель.

Ректор на нас, конечно, не орёт, но в том, что я слышу, тоже хорошего мало.

Что не поделили, и почему дрались, никто из нас не колется. Два взрослых мужчины так и не могут добиться от нас нормального ответа.

— От Вас, Ларина, — резюмирует ректор, — я, в принципе, чего-то такого и ожидал. Только не думал, что Ваше агрессивное поведение проявится так быстро. Надеялся, хотя бы пару месяцев протянете без драк и разборок.

Блонда стоит молча, лицо каменное.

Ректор переводит взгляд на меня.

— Ну, а Вы, студентка Лиесс? Первокурсница, отличница! Вы же только что поступили. Не кажется ли Вам, что не с того начинаете?

Не отвожу взгляд. Молча смотрю на ректора.

Не дождавшись моего ответа, мужчина продолжает:

— Может быть, Вы ответите, что не поделили со студенткой Лариной и её одногруппницами?

Молча качаю головой.

— Как понимать Вашу пантомиму? — ректор окидывает меня недовольным взглядом и откидывается на спинку кресла.

— Не отвечу, — говорю коротко.

— Кто начал драку?

Вопрос повисает в воздухе и остаётся без ответа.

— Вылетите из института, даже не успев начать учиться, — угрожает ректор.

— Не имеете права, — парирую. — За некорректное поведение можете влепить мне только предупреждение. А для исключения предупреждений должно быть не менее трёх. Да и то, не в моём случае. Я — сирота, и Ваш институт получает за меня дотации.

Ох, надеюсь, не перегибаю?

— Лиесс, Вы мне сейчас угрожаете?

Ректор рычит и сверлит меня гневным взглядом, но мне отступать некуда. Либо со щитом, либо на щите…

— Констатирую факт, — упрямо поджимаю губы и смотрю ректору прямо в глаза.

Могла бы сдать всех и выслужиться перед ним. Но мне не только учиться ещё в этом институте, но и жить в одной общаге, как минимум, с блондой.

Не добившись ответа, ректор объявляет нам всем предупреждение. Причём, у блонды оно уже второе.

— Ларина, ещё раз что-нибудь натворите, вылетите из института даже без справки, — рявкает ректор и выставляет нас из кабинета.

Не хочется оставаться в коридоре с агрессивно настроенными девицами, но кто меня спрашивал? Жду несколько секунд, давая возможность компании отойти подальше, и иду вслед за ними.

Возвращение в общагу, дубль два.

Пока были у ректора, шок немного отпустил, и теперь чувствую, как болит, кажется, вообще всё тело. И скула теперь не просто ноет, но ещё и горит. Всё-таки фингалу быть!

Надо было что-нибудь холодное приложить, а теперь уже поздно. Прикладываю к лицу холодную ладонь. Может, хоть какая-то польза будет.

Выхожу на крыльцо и встречаюсь с взглядами агрессивной четвёрки. Кажется, уже ненавижу эффект дежавю.

— Ты, конечно, молодец, что нас не сдала, — начинает блонда, — но насчёт Горыныча я тебя предупредила. И я не шучу!

— Услышано, — холодно цежу и прохожу мимо.

Как ты меня задолбал, Горин! За такой короткий промежуток времени умудрился пробраться не только мне под кожу, но и в мою жизнь!

И наследил в ней везде, где только можно!

Иду в сторону общаги. По дороге захожу в магазин, покупаю батон. Несмотря на всё случившееся, свои обязанности помню. Значит, мозги не все отбили.

Продавщица на кассе косится на меня.

Молчу. Перед незнакомой женщиной за распухшую скулу оправдываться не буду.

— Может, тебе помощь нужна? — тихонько спрашивает она, когда я уже отхожу.

— Нет, спасибо. Все нормально, — машу рукой и выхожу на улицу.

На крыльце общаги небольшое столпотворение. Народ что-то обсуждает. Поднимаюсь. Неожиданно голоса смолкают, все оборачиваются ко мне и расступаются. Интересно, с чего бы мне такая честь оказана?

От девчонок отделяется Милана, брюнетка с тату.

— Сонь, у тебя всё в порядке?

— Ну да, — пожимаю плечами. — А что не так-то?

Брюнетка косится на подружек, а потом быстро подходит ко мне.

— Говорят, у вас с Элиной разборки были. Тебе не сильно досталось? — шепчет и кивает на щёку.

Быстро здесь сплетни разлетаются, я только в магазин успела зайти.

— Нет, не сильно, — бросаю равнодушно и быстро скрываюсь за дверью.

Девчонки со мной носятся, как курухи. Новость уже и до них дошла.

— Ой, Сонька, ну как же так-то? — стонет Алина, готовя для меня холодный компресс из куска какой-то тряпки и ледяной воды из-под крана. — Тебя одну вообще отпускать никуда нельзя. Вечно в неприятности влипаешь.

— Мы теперь тебя будем после пар дожидаться или приходить встречать, — поддакивает Рита.

Так и хочется ответить девчонкам, что неприятности у меня случаются только из-за Горина или рядом с ним. Но молчу.

— Не надо меня встречать, — бурчу. — Что за детский сад развели? Сама дойду.

— А если Элина опять на тебя наедет? — хмурится Рита.

Криво улыбаюсь.

— Не наедет. Я ей сказала, что мне на её Горина розово-сиренево.

— Ну, а если?!.. — никак не может успокоиться подруга.

— Никаких "если"! У нас договор. Я не имею ничего общего с её парнем, а она не ищет финансы для изготовления надгробного памятника с моим именем.

Девчонки в ужасе взирают на меня, а я стараюсь весело и беззаботно улыбаться.

— Сонь… — в испуге шепчет Алина, но в этот момент в дверь стучат.

Она замолкает и идёт открывать. С кем-то здоровается, а затем выходит в коридор и возвращается с коробкой в руках. Закрывает дверь и подходит ко мне.

— Сонь, это тебе.

Смотрю на красивую коробку в её руках, но забирать не спешу.

— И что там?

— Не знаю. Это же тебе передали. Открой и посмотри.

— Зато я знаю! — хитро улыбается Рита.

— И что?

— Обувь! — она тычет пальцем в надпись на крышке. — Я знаю эту фирму. Очень хорошая, дорогая, качественная обувь.

— Ну, тогда посылочка точно не по адресу, — снимаю с глаза компресс, мочу его в чашке, снова прикладываю к лицу и равнодушно добавляю: — Верни тому, кто её передал.

Алина пожимает плечами.

— Так это курьер был. Передал посылку, сказал: для Сони. Я только расписалась за тебя.

Вскидываю на подругу насмешливый взгляд.

— Значит, отнеси на вахту. Скоро он поймёт, что ошибся адресом и вернётся за своей коробкой.

— Ой, девочки, а может, посмотрим, что там? — Рита складывает ладони в умоляющем жесте. — Ну, пожалуйста. Я такую обувь только в рекламе и видела.

Алина ставит коробку на стол и приоткрывает крышку. Вижу, как у неё загораются глаза.

— Мы только одним глазком. Портить ничего не будем, — заговорщически шепчет она.

Равнодушно пожимаю плечами и обновляю компресс. Мне абсолютно неинтересна эта дорогая качественная обувь. Всё равно мне такая не светит. Ну, если только лет через десять.

Девчонки, между тем, достают из коробки два мешочка, а потом тихо восторженно вздыхают.

Вскидываю на них правый глаз, потому что левый закрыт тряпкой.

— Сонь, ты посмотри, какая красота! — с придыханием пищит Алина.

— И офигеть, сколько стоит! — вторит ей Рита.

У девчонок в руках удивительной красоты осенние кроссовки. Сразу видно, что тёплые и очень удобные.

И цвет такой мажорский — абсолютно белый. Тут же вспоминаю мажора с его любовью ко всему белоснежному, а потом — свои утренние рыдания над старыми мокрыми кроссовками.

— Сонь, может, примеришь? — Рита с надеждой во взгляде протягивает мне обувь. — Размер как раз твой — тридцать пятый.

Я бледнею, а потом краснею.

— Уберите это в коробку и отнесите айтишникам, — цежу практически по слогам.

Улыбки медленно сползают с лиц девчонок.

— Почему айтишникам? — растерянно спрашивает Алина.

— Потому! — зло рыкаю, забираю чашку с водой и ухожу на свою кровать.

Обновляю компресс, ложусь и отворачиваюсь к стене.

— Сонь, а что случилось? — слышу у себя прямо над ухом.

— А вы, типа, не поняли? — разворачиваюсь, поджимаю губы и гневно смотрю на своих заклятых и, кажется, уже бывших подружек.

Предательницы! Неужели они тоже в сговоре с Гориным? Иначе, о чём Рита с ним говорила утром около лужи, после чего он сразу мои вещи проверять прибежал?

— Нет, — девчонки растерянно переглядываются.

— Я, если что, так вообще ничего не понимаю, — добавляет Алина.

— До сих пор не догадались, кто эти кроссовочки передал? Интересно, как размер-то угадал?

Девчонки переводят взгляд с меня на обувь, а потом смотрят друг на друга. И тут в их глазах появляется понимание.

— Да ну? — шепчет Рита.

А Алина хмыкает:

— Ну да, это вполне в его стиле!

— Подачки раздавать? — холодно спрашиваю.

— Кроссовки, говорю, в его стиле!

— Ну да, точно, — соглашается Рита. — Явно подарок от Горина.

— Не подарок, а подачка, — поправляю бывшую подругу и снова отворачиваюсь лицом к стене.

— Блин, Сонь, ну ладно тебе! Может, он так вину заглаживает. Вообще-то, ты из-за него в лужу улетела, — Рита явно пытается оправдать мажора.

— Мне от него ничего не надо! Вот этого подарочка уже вполне достаточно, — поворачиваюсь, показываю пальцем на щёку и снова отворачиваюсь к стене. — Пусть Элинке своей хоть кроссовки, хоть носки, хоть шубы с бриллиантами дарит.

Девчонки замолкают, только тяжело вздыхают и мнутся за спиной.

— Девочки, унесите, пожалуйста, коробку, — тихо прошу.

Через некоторое время осторожно скрипит дверь. Оглядываюсь. Вдвоем пошли? Нет, Алинка ушла, а Рита сидит у стола и осуждающе на меня смотрит. Тяжело вздыхаю и сажусь на кровати.

— Тебе не кажется, что ты слишком категорична? — подруга нервно теребит рукав своей кофты.

— Нет, Рит, — качаю головой. — Это ты слишком хорошо о людях думаешь. А я в этой жизни столько уже повидала, что понимаю — бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и просто так, за красивые глазки, никто никому ничего не делает. За любое доброе дело, которое сделают, у тебя потом попросят оплату. И хорошо, если этот долг будет оплачен дружбой. Но можно ведь всё суметь извратить на свой лад. Не хочу ни от кого зависеть, и не хочу никому быть должна. Я сейчас временно сижу на вашей шее, и мне очень за это стыдно. Оправдываю себя только тем, что скоро стипендия, и я смогу вернуть всё, что задолжала.

Рита подскакивает со стула, быстрым шагом подходит ко мне, садится рядом и заглядывает в глаза.

— Ты знаешь, Сонь, всё-таки между одолжением и желанием сделать доброе дело разница есть. Но у меня складывается такое впечатление, что ты со своим стремлением к полной самостоятельности просто отказываешься её видеть.

Хочу, чтобы подруга оказалась права, очень хочу! Но не могу поверить в то, что Горин заделался добрым самаритянином.

— То есть, ты хочешь сказать, что вы ничего мажору про меня не говорили?

— А что мы про тебя должны были говорить? — Рита смотрит с искренним удивлением.

— Про то, что у меня одежды меньше, чем у церковной крысы, — внимательно слежу за реакцией девушки. — Около лужи Горин что-то у тебя спрашивал, я видела. А после пришёл в комнату и лазил по полкам. Причём, мою нашёл с первой попытки. И у меня по этому поводу возникает вопрос: что он спрашивал, и что ты ответила?

Рита смущается, теребит рукав несчастной кофты и, наконец, опускает глаза и тихо отвечает:

— Он спросил, почему тебе не во что переодеться?

Я тяжело вздыхаю.

— И что ты ответила?

Подруга окончательно смущается и прячет лицо в ладонях, а я понимаю, что сегодня произошла катастрофа покруче, чем драка за углом института.

— Рит, не молчи. Я ведь всё равно узнаю, будет только хуже.

Она отнимает руки от лица, выдыхает и, глядя мне прямо в глаза, выдаёт:

— Я ответила, что у тебя есть некоторые проблемы, но его это не касается.

На глазах подруги появляются слёзы.

— Сонь, ну, правда, я ведь ничего плохого не сказала. У всех бывают проблемы. Ну, что в этом такого?

С тяжелым стоном откидываюсь назад и опираюсь спиной о стену.

Вернувшаяся от айтишников Алина застаёт растерянную Риту и озлобленную меня.

— Девчонки… — начинает она с порога и осекается. — А что это у вас тут произошло? И что это с Ритой?.. Сооонь…

— Коробку отдала? — спрашиваю, игнорируя вопрос.

— Отдала, — кивает Алина и присаживается на другой край кровати. — Так что у вас случилось, пока меня не было?

Перевожу взгляд с расстроенной Риты на удивлённо взирающую на нас Алину.

— Девочки, — вздыхаю, — я вам очень благодарна за всё, что вы для меня делаете, и очень это ценю. Но, честное слово, давайте договоримся на будущее, что вы не будете выносить из этой комнаты то, о чём мы с вами здесь говорим. Люди ведь, по своей сути, разные. Одни пожалеют, другие высмеют, третьи осудят. Я не собираюсь выслушивать ни первых, ни вторых, ни третьих. Я — обычная студентка. Да, у меня сейчас трудный период, но это временно. Пройдет немного времени, и всё нормализуется. Так что давайте просто забудем эту историю, и больше не будем к ней возвращаться.

Девчонки согласно кивают. Алина, правда, не совсем понимает, о чём речь, а вот Рита после моих слов вытирает слёзы и бросается ко мне на шею. Плачем, обнимаемся, Алинка присоединяется и обнимает нас двоих.

Ревём, как три дуры. Вечный девчоночий ПМС — только что смеялись, и вот уже рыдаем, а через пять минут опять будем ржать.

Наконец, успокаиваемся, вытираем слёзы.

— Пошли готовить ужин, — Алина встает с кровати и идёт в сторону полки с посудой. — Сегодня у нас в меню макароны по-флотски. Нам понадобятся: банка тушёнки, пачка макарон и вкуснейший батон, посыпанный свежеобжаренными зёрнами кунжута. Истинное удовольствие для настоящих гурманов!

Алина ведёт себя как хозяюшка из рекламы майонеза, с придурковато-сладкой улыбкой демонстрируя нам продукты.

Мы с Ритой смеёмся над её выкрутасами. Ну, я же говорила, что через пять минут будем ржать.

— Кстати, — говорит Алина, подхватывая кастрюлю и нагоняя нас у самых дверей комнаты, — айтишники очень удивились, когда я им кроссовки отдала. Спрашивали, не перепутала ли я чего. А я сказала передать их Горину.

Непроизвольно морщусь.

— Алин, давай забудем эту историю, просила же. И вообще, девочки, — берусь за ручку двери, разворачиваюсь и строго смотрю на подруг. — Не было никаких кроссовок, никаких драк, никакого Горина. Меня сейчас вообще не интересуют отношения с парнями, и, уж тем более, с ним.

— А как же… — начинает Алина, но я её перебиваю.

— Всё, закрыли тему. Мне этот мажор абсолютно не интересен. Не был. Нет. И не будет. Точка.

Девчонки понятливо кивают.

Разворачиваюсь, открываю дверь… и застываю. Прямо за дверью, с занесённой для стука рукой, стоит тот, о ком я только что долго и громко распиналась.

Молча пялюсь на Горина. Конечно, такого попадоса не ожидала. Но, с другой стороны, я же правду сказала. Ничего между нами не было, нет, и не будет. Не только потому, что Элина угрожала, но и потому, что я сама этого не допущу. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Мажор засовывает руки в карманы и недоумённо вздёргивает брови.

— Что надо?

По-моему, это мой любимый вопрос по отношению к нему в последнее время.

— Что за бланш? — кивает на лицо. — Где умудрилась нарваться?

Равнодушно пожимаю плечами. Настроения нет, да ещё и голова начинает болеть. В груди тяжело так. И сил как-то мало.

— Тебя это не касается.

Хмыкает.

— И всё же?..

— По ночам на кухне шарюсь, вот и решила фонарь себе подставить, чтобы свет не включать, — ядовито цежу. — И вообще, посторонись, мешаешь.

Ой, перегибаю, чувствую. Совсем круто загнула.

Горин удивлённо моргает и делает шаг в сторону, а я протискиваюсь в узкий проход между ним и приоткрытой дверью и, не оглядываясь, иду на кухню.

Девчонки догоняют меня через несколько секунд.

— Сонь, ты чего?! Сдурела совсем? — шёпотом отчитывает Алина. — Это же Горин!

Презрительно кривлю губы.

— И что, что Горин? Пуп Земли и царь всея Руси, что ли?

Алина сбивается с шага, но тут же опять догоняет.

— Нет, конечно. Но с ним так нельзя!

Резко торможу. Молча следующая за нами Рита чуть не врезается в меня, едва успев остановиться.

— Какие-то двойные стандарты получаются, Алин, не находишь? С ним нельзя, а с другими можно? Давай уже оставим эту тему. Я устала от всех этих разборок. Я сюда учиться приехала, а не шашни крутить или парней делить! Всё, хватит, надоело!

Алина пристыженно молчит. Она тоже учиться приехала. Только в первый же день на кухне с Игнатом поругалась, а потом он её после пар встретил и в кино пригласил. Так и завертелось у них.

Поэтому у подруги сейчас в голове вместо мозгов розовые сопли. Она весь мир осчастливить хочет, чтобы всем крестьянам по корове, рабочим — по станку, а девушке — по парню!

Рита благоразумно молчит, но и ей есть, что сказать. По глазам вижу. У неё заму́ток с Артёмом нет, но, как вечером на кухню ни придём, он всегда там. Стоит у окна в своей компании, и, пока мы готовим, они с Риткой короткими взглядами перекидываются. Так что, к бабке не ходи, а что-то между ними вскорости будет.

Тяжело вздыхаю. Обнимаю подруг за плечи и смотрю им в глаза.

— Девочки, пожалуйста, не надо меня осчастливливать. Я итак вполне счастлива. Единственное, что я хочу сейчас — учиться… — делаю паузу, хитро улыбаюсь и добавляю: — …и есть!

Мы смеёмся и идём готовить ужин.

Что ж так голова болит?

Ночью понимаю, что тёть Лена перестаралась и подкинула в печку лишнюю охапку дров. В комнате дышать нечем. Скидываю одеяло и с тихим стоном переворачиваюсь на другой бок. Это как же надо натопить, что от жары голова просто раскалывается?

Хрипло дышу и проваливаюсь в тяжёлый сон.

Просыпаюсь от того, что дома холод собачий. Стучу зубами, пытаюсь нащупать одеяло. Натягиваю его и накрываюсь с головой. Не пойму, тёть Лена заслонку в печке забыла закрыть и весь дом выстудила, что ли? Меня так трясёт, что, кажется, начинаю стонать в голос. Горло дерёт по-страшному. Пытаюсь сглотнуть и не могу. И дышать тяжело и больно.

— Сонь, ты чего? Тебе плохо?

Чувствую прикосновение ко лбу холодной ладони. Это такой кайф! Да-а… Не убирай руку, пожалуйста. Мне так легче.

— Сонь, блин, да ты горишь! Алин, вставай!.. Звони в "Скорую"!.. Да откуда я знаю, какая?.. По мне, так все сорок!..

Голос доносится, словно сквозь вату, но постепенно отдаляется и становится всё тише. Проваливаюсь в сон. Я сплю. Сплю. Мне хорошо. Во сне не так жарко, не так холодно…

— Соната, открой рот! Мне нужно посмотреть горло.

Что?.. Зачем меня будят? Так хорошо было… А теперь я чувствую, что у меня всё болит… И горит… Я горю…

— Соната!

Чувствую, что мне неприятно сильно сжимают подбородок и надавливают на челюсть. Приоткрываю рот. Что-то прохладное и противное касается языка, давит. Меня сейчас стошнит. Уберите!..

Рот, наконец, оставляют в покое, но противное и холодное теперь касается то спины, то груди.

Пожалуйста, не надо меня мучить. Я просто хочу спать!.. Я сплю. Мне плохо. Почему мне так плохо?.. Меня трясёт, и тело периодически дёргают то вверх, то вниз. Зачем?.. Оставьте меня в покое…

В какой-то момент чувствую, как меня крепко прижимают к чему-то твёрдому, но приятному. Я будто взлетаю, и всё проходит. Не чувствую ни жара, ни холода — мне хорошо, мне уютно. Вдыхаю такой знакомый и манящий запах и окончательно проваливаюсь в глубокую чёрную яму без сновидений.

Три недели я провалялась в больнице. Медсёстры искололи мне всё, что только можно. И вот сижу в коридоре, жду главврача. Периодически потираю то место, которое пострадало от уколов больше всего.

— Лиесс, почему не в палате? — мимо проходит Наталья Игоревна, старшая медсестра.

Вот сколько лежу, столько удивляюсь. Женщине за пятьдесят, а помнит всех пациентов, которые поступают к ней в отделение: имя, диагноз, назначенные лекарства и процедуры. Память у человека такая, что компьютер не нужен.

— Да я… Это… Выписку жду.

— Нечего здесь сидеть. Надует! Я сама принесу, как будет готова.

— Спасибо, — довольно улыбаюсь и чешу в свою палату.

Пока в больнице лежала, много занятий пропустила. Поэтому, как более-менее очухалась, сразу в чат написала. Девчонки фоткают конспекты, а я спокойно их переписываю в тетрадь. Заодно и учу.

Вчера три пары было, и все устные. А у меня телефон, как назло, заглючил. Поэтому навёрстываю с утра всё, что вчера скинули. Сейчас напишу, сколько успею, а потом выписку заберу — и в общагу, к своим девчонкам! Мне ещё сегодняшние конспекты переписывать.

Отчего-то чувствую зуд пониже спины. Растерянно оглядываюсь. Не понимаю, откуда идёт опасность. Куда бежать и от кого?.. На всякий случай ускоряю шаг.

И вдруг слышу незнакомый мужской голос:

— Лиесс?..

Останавливаюсь. В двух палатах от нашей — мужская. Вот около неё я сейчас и стою. Дверь открыта. Три койки. На двух кто-то спит. А с третьей на меня смотрит старик. Болезненно худой, почти лысый, с недельной седой щетиной, впалыми щеками и мутными глазами.

— Эээ… Это Вы меня звали?.. — спрашиваю с сомнением.

— Ты — Лиесс? — натужно скрипит старик.

— Да. А что?

— Подожди!

Он приподнимает голову, надсадно кашляет и отхаркивается в стакан.

Морщусь. Мне так противно от этого, что даже подташнивать начинает.

— Марина Лиесс тебе кто? — спрашивает незнакомец и снова закашливается.

Марина Лиесс — моя мама. Мамочка… Изнутри поднимается горечь. Сглатываю застрявший в горле ком.

— Она была моей мамой, — шепчу срывающимся голосом.

— Была?..

Мужчина откидывает одеяло и спускает на пол грязные ноги с давно нестрижеными ногтями.

— Поди сюда, — подзывает к себе скрюченным пальцем.

Делаю два шага вперёд и становлюсь у стены.

Вид у незнакомца настолько отталкивающий, что я с трудом сдерживаю желание убежать отсюда сломя голову. Пониже спины зудит, не переставая.

— Мамка, значит, — тянет мужик и беззастенчиво меня рассматривает. — А ты, значит, дочка её? Похожа, похожа…

Этот тип знал мою маму?..

— Этот ж сколько тебе щас?.. — незнакомец шевелит губами и загибает пальцы. — …Восемнадцать, вроде?

Медленно киваю, а он вдруг улыбается, и меня передёргивает. Зубов почти нет, а те, что есть… Лучше бы их тоже не было.

— А я — Андрей Валерьевич Шибанов. Мы с твоей мамкой учились вместе, — представляется он и горделиво выпячивает впалую грудь в футболке, больше похожей на тряпку.

Изумлённо вскидываю брови и ошарашенно смотрю на него. Однокурсник мамы?.. Он же старый! Как он мог учиться с ней?

Видимо, моё изумление открыто читается на лице, потому что мужик сипло смеётся, раззявив страшный беззубый рот.

— Что, не похоже?

Опять киваю. Наверное, я сейчас китайского болванчика напоминаю. Думаю только о том, как сбежать отсюда поскорее, потому что пониже спины зудит, не переставая.

— Да, потрепала меня жизнь-жестянка, — вздыхает мужик и тут же, без перехода, спрашивает: — Давно Маринка-то померла?

Не вижу в его глазах ни сочувствия, ни печали. Только какой-то нездоровый интерес.

— Шесть лет назад.

Не знаю, зачем вообще отвечаю.

— Вот значит, как, — тянет он. — А ты теперь с дедом своим горластым живёшь?

— Нет, он тоже умер, — бормочу.

Он и деда моего знал?.. Откуда?

— Получается, никого у тебя не осталось, — делает вывод мужик.

— Никого…

— Вот как? — глаза мужчины внезапно загораются. — А живёшь ты где? В деревне, или мамка квартиру оставила?

Нет, — шепчу растерянно. — Не было у неё ничего. В общежитии живу.

— Учишься, получается?

— Да, в экономическом.

— Это который на Щорса, что ли?

— Нет, в другом, — отвечаю и решаю прекратить этот странный допрос. — Вы знаете, я всё-таки пойду.

Поворачиваюсь к двери, но тут в спину доносится:

— Ну, куда ж ты убегаешь, …доченька?!

Что? Замираю, резко разворачиваюсь и во все глаза смотрю на мужика.

— Вы, наверное, ошиблись, — пищу.

Я просто в ужасе. Вот этот вот страшный тип — мой отец?

Мужик, между тем, встаёт, обувает ношеные-переношенные больничные тапки и достаёт из тумбочки сигареты.

— Пошли, покурим, дочка. Познакомимся поближе. Про мамку мне расскажешь. Небось, замуж выскочила да жила припеваючи?

У меня слёзы на глазах. Припеваючи?

— Не было у неё никого, — произношу, и мне рыдать хочется.

Как моя милая, добрая, красивая, умная мамочка могла влюбиться вот в это непонятно что? Не могу поверить! Не могу!

А он вдруг начинает оправдываться:

— Ты не думай, дочка, что я такой плохой, что мамку твою бросил. Просто молодой был, глупый, не понимал многого. Да и время такое было, тяжёлое. Знаешь, сколько раз я вспоминал, думал, кого мне Маринка родила? Может, дочка у меня где растёт, а может, сын. Очень жалел после, что с Маринкой у нас тогда не сладилось.

Мама не говорила, что у них не сладилось. Она говорила, что он её тогда конкретно послал.

И у него после этого было целых двенадцать лет, чтобы её найти и всё исправить. Но он ничего не сделал, ничего! И теперь рассказывает мне о том, как жалел?

— А я вот так и живу, — продолжает мужчина и мнёт в руках пачку. — Работы толком нет, платить не хотят…

Он закашливается и долго отхаркивается в стакан, а я мечтаю в этот момент отмотать время на десять минут назад и сидеть в своей палате, чтобы никогда не узнать, что вот этот вот недочеловек — мой отец.

— …Нам с тобой надо теперь вместе держаться, дочка, — заканчивает свою мысль мужчина, и меня передёргивает. — Никого ж больше не осталось. Только мы с тобой.

Не успеваю ничего ответить, хотя больше всего сейчас хочется послать этого горе-папашу туда, куда он когда-то послал мою маму.

Да он даже имя моё не спросил! Вот это, я понимаю, родительские чувства! Думал он о нас! Ага, как же! Плевать он на нас хотел!

— Шибанов! — в палату заглядывает Наталья Игоревна. — Ну-ка, ложитесь на место! И уберите сигареты. У нас курить запрещено. Ещё раз нарушите режим, я доктору пожалуюсь. Вылетите из больницы в пять минут!

Стою и жду, когда медсестра выйдет, чтобы метнуться вслед за ней.

— Лиесс, Ваша выписка готова. Идите в палату и собирайтесь домой, — между тем поворачивается ко мне Наталья Игоревна, и я выдыхаю с облегчением.

Не прощаясь и не думая больше об этом человеке, бегу в свою палату. Домой! В родную общагу!

— Лиесс!

Торможу. Оглядываюсь. Медсестра неспешно догоняет меня, останавливается и окидывает строгим взглядом.

— Что Вы забыли в той палате?

Молчу, сверлю глазами пол. Что мне сказать? Что этот тип — мой биологический папаша, и я втайне много лет мечтала, что папочка меня найдёт, расскажет, как скучал, и как сильно любит? И будет мы жить с ним вместе, а у меня снова будет семья?! Содрогаюсь внутренне. Теперь я знаю, как выглядит тот, о встрече с кем так сильно мечтала, особенно в детдоме.

Представляю, какая кровь во мне течёт…

Нет-нет, я мамина! Мамина, и больше ничья! У меня была самая лучшая на свете мама, а с этим человеком у меня нет ничего общего.

— Шибанов — конченый человек, — продолжает говорить медсестра. — У него есть проблемы с запрещёнными препаратами. Так что постарайтесь от него и подобных ему людей держаться подальше. Себе же спокойней будет.

Наталья Игоревна отдаёт выписку и уходит, а я стою около дверей своей палаты и пытаюсь прийти в себя.

За три недели, что я лежала в больнице, здорово похолодало. Хорошо, что неделю назад пришла стипендия. Девчонки купили мне тёплую куртку и ботинки, поэтому выхожу на улицу, упакованная как положено.

Зябко ёжусь от холодного осеннего ветра и накидываю капюшон.

Алина предлагала меня встретить, когда выпишут, но я категорически отказалась. У девчонок и так напряжённое время было — по три раза в неделю ко мне мотались, продукты привозили, причём старались накормить чем-нибудь вкусненьким и постоянно таскали мне фрукты. Уж как я ни просила, как ни ругалась на них, они и слушать не хотели, только переглядывались и загадочно улыбались.

— Тебе нужны витамины, — категорично заявляла Рита.

— А нам нужна здоровая подруга, — хитро подмигивая, добавляла Алина.

Смотрю на тяжёлое свинцовое небо, грозящее пролиться на землю мелким затяжным дождём, окидываю взглядом чёрный погрустневший больничный парк и медленно бреду на остановку. Под ногами шуршат пожухлые осенние листья, навевая хандру и грустные воспоминания.

Первые дни болезни практически не помню. В себя приходила буквально на несколько минут, окидывала мутным взглядом белый потолок палаты и снова куда-то проваливалась.

Не помню, чтобы в своей жизни хоть когда-то так сильно болела. Лечащий врач сказал, что люди с сильным иммунитетом практически не болеют, но если уж заболевают, то отрываются на полную катушку. У медиков вообще специфическое чувство юмора.

Подхожу к остановке. Народу выше крыши. Все стоят хмурые, нахохлившиеся, напоминают стайку осенних воробьев.

— Не знаете, шестнадцатая маршрутка давно была? — спрашиваю у седовласой бабулечки в кокетливом сиреневом берете.

— Ой, деточка, — хмурится она. — Ужас какой-то творится. Уже двадцать минут стою, вообще ни одной маршрутки нет. Забастовка, что ли, у них какая?

Растерянно оглядываюсь. Что же делать? Идти пешком далеко, на такси денег жалко, а маршрутка, может, ещё полчаса не приедет. Я же только после болезни, и опять в больницу попадать не хочется. Итак, вон сколько занятий в институте пропустила. Как буду хвосты подтягивать?

В глубокой задумчивости пялюсь в никуда.

Неожиданно к остановке подъезжает печально знакомая машина. Пассажирское окно открывается…

Целых три недели так прекрасно жилось без эффекта дежавю…

Демонстративно отворачиваюсь. Не буду смотреть. Вот просто не буду. Если я Горина не вижу, значит, его здесь нет! Вот такая странная логика. Мне можно, я только после болезни.

— Ромашка, поехали, подвезу.

Молчу. Не смотрю даже в его сторону. Не хочу!

Три недели! Три недели отвыкала, старалась не думать. И опять начинать сначала? Да что же это такое?!

— Ромашка, поехали.

Перевожу взгляд на носки ботинок. Новенькие ботиночки. Девчонки купили на рынке. Очень даже недорого достались, но видно, что качественные. И курточка у меня ничего такая. Тёплая, очень удобная, даже удивительно, как девчонкам выделенных мною денег на неё хватило. Я в ней вплоть до зимы могу ходить, не замерзну. А к зиме посмотрим, что делать. Может, пальто куплю. Или пуховик. И сапожки на меху…

— Садись в машину, я сказал! — слышу над ухом и от неожиданности подпрыгиваю.

Оборачиваюсь. Надо мной возвышается мажор. Подкрался со спины и нависает. Ожидаемо. Ничего нового не придумал. Подавлять своей массой тех, кто слабее — это наше всё!

Только не реагировать! Нельзя! Мне всё равно на него, всё равно… Розово-фиолетово… Даже будет лучше, если получится разозлиться. Злись, Соната! Это твой единственный выход.

— Отвали, — цежу холодно и отворачиваюсь.

— Хватит дурить, или уже всё зажило?

Рычит? У-у! А это что-то новенькое!

— Что зажило? — спрашиваю, даже не пошевелившись.

Хочешь со мной поговорить? Ну, так говори с моим затылком.

— Все те места, куда тебе уколы делали! — кажется, у кого-то заканчивается терпение.

— Тебе-то какое дело до этих мест?

— Мне никакого, а вот тебе, думаю, есть, — неожиданно Горин переходит на более спокойный тон. — Ромашка, садись в машину.

— Я сказала, отвали!

Слышу за спиной тяжёлый вздох, а затем чувствую на запястье немного болезненный жёсткий захват. Мажор тянет меня прямо к своей машине.

— Отстань от меня, дубина! — рычу тихо, не хочу устраивать концерт на всю улицу.

— Сядешь в тачку, отстану, — спокойно заявляет Горин.

— Я уже раз посидела. Задолбалась потом отдуваться!

Он резко дёргает меня к себе и толкает назад. Не больно, но ощутимо врезаюсь спиной в дверь его машины, а он нависает сверху и упирает руки в крышу. Я оказываюсь в капкане.

Ой, а взгляд-то какой грозный! Прям уже боюсь-боюсь!

— Я в курсе, какими фонарями ты собиралась светить по ночам на кухне, — рычит прямо в лицо. — Элина больше тебе ничего не сделает.

Горин смотрит тяжело, пронзительно. Мне жарко от этого взгляда. Чувствую, как розовеют щёки, и становится тяжело дышать. Не могу сдержаться, размыкаю плотно сжатые губы и судорожно выдыхаю.

Его взгляд моментально меняется: становится тёмным и каким-то жадным. И я не выдерживаю, опускаю голову.

Фигнал, пока лежала в больнице, прошёл. Но не угрозы блонды меня волнуют, а то, как Горин смотрит на меня. И ещё больше — как я реагирую на него!

— Плевать я хотела на твою Элину, и на тебя вместе с ней! — цежу сквозь зубы. — Отпусти меня и не удивляй народ.

Горин матерится сквозь зубы и грозно рычит:

— А тебе не фиолетово на народ? Села бы в машину, и никто бы не удивлялся.

Беру себя в руки и готовлюсь к бою. Мысленно собираю все доводы, чтобы он исчез из моей жизни, и желательно навсегда!

Задираю подбородок, открываю рот, чтобы выпалить гневную тираду и… встречаюсь взглядом с серыми глазами. Они сейчас по цвету свинцовое небо над городом напоминают — такие же тёмные, грозовые. Они такие… такие… Затягивают в себя…

Медленно выдыхаю. Нет, я не поддамся! Стоп, Соната! Нельзя! Соберись! Не забывайся! Тебе нельзя иметь никаких отношений!

— Горин, чего ты ко мне пристал? — стараюсь говорить спокойно, но голос предательски подрагивает. — Что тебе от меня надо? Неужели жизнь скучная стала, драйва не хватает? Или постебаться больше не над кем? А может, тебе меня жалко? Так я в жалости не нуждаюсь. Отвали уже!

Вижу, как в его глазах закручиваются тяжёлые смерчи, и снова — снова! — его взгляд завораживает, а запах обволакивает, становится тягучим, как мёд, и я понимаю, что проигрываю самой себе.

Он словно настоящий змей, гипнотизирует меня, подчиняет своей воле. Цепляюсь за остатки разума, но они куда-то уплывают.

— Я не хочу иметь с тобой ничего общего, — я уже сама не верю в то, что говорю.

Так хочется сдаться, нырнуть в эти глаза, как в небо. Утонуть в них, растаять, рассыпаться на миллион осколков и раствориться в своих чувствах. Потому что больше никто не нужен, не интересен, не притягивает к себе так, как он. Никто…

— Что тебе надо, Горин? Чего ты ко мне пристал? — выталкиваю из себя последнюю трезвую мысль.

На глаза, помимо воли, наворачиваются, слёзы. Становится так горько и обидно! Когда воюешь с кем-то, всё кажется намного проще, но воевать с самим собой практически невозможно. Можно обмануть кого-то другого, но как обмануть себя?

Горин всё это время молчит, только склоняется ниже и ниже… И вот уже наши глаза на расстоянии всего нескольких сантиметров, а носы уже практически касаются друг друга.

— Я и сам не знаю, ромашка, почему так залип на тебе, — выдыхает практически в губы, и я не понимаю, что происходит дальше.

Всего на секунду закрываю глаза, не выдержав нахлынувшей слабости, а когда открываю, осознаю, что совершила ошибку. Я упустила ситуацию. Губы мажора всего в миллиметре от моих, и я уже ловлю его дыхание.

Что-то внутри меня дрожит и разбивается, позволяя Горину окончательно сократить расстояние.

Моих губ будто касаются крылья бабочки. Очень нежно, едва ощутимо. Я вздрагиваю, глаза закрываются сами собой. Затаив дыхание, ловлю абсолютно новые ощущения. От каждого нового прикосновения меня как будто бьёт током, но эти разряды такие сладкие, такие желанные. В голове разливается вакуум. В уши будто ваты наложили, ничего не слышу — только очумело бьётся пульс, и сердце трепещет, как пойманная птица. И так хочется податься вперёд, чтобы быть ближе, ярче, слаще…

Ощущаю руки Горина на своей талии. Он крепко прижимает меня к себе, а я скольжу ладонями по твёрдой накачанной груди, касаюсь открытой шеи и провожу пальцами по коротким волосам на затылке.

Дыхание срывается, когда поцелуй становится глубже, и на смену нежным прикосновениям приходят более требовательные, настойчивые, страстные. Я хочу этого… Давно хочу… Горячий, сладкий язык скользит в рот, и я его впускаю. Кто сказал, что нельзя… Почему?.. Не помню… Не я…

С моих губ срывается тихий протяжный стон, и я слышу в ответ судорожный вздох.

По щеке к уху и шее росчерком молнии скользит дорожка коротких, обжигающих поцелуев. И я тону, тону в этих ощущениях. После каждого касания во все стороны бегут миллиарды мурашек, и меня уже реально трясёт. Всё внутри будто закручивается в спираль, тугую пружину. Я вся как пружина. Попробуй скрутить ещё туже, и я зазвеню, тресну, лопну и рассыплюсь на сотни маленьких осколков.

И пусть! Пусть так и будет. Меня итак уже нет. Я — огонь, я — искры пламени, я — кипящая вулканическая лава…

— Совсем обнаглели, бесстыдники! — в уши внезапно врезается противный старушечий визг. — Хоть бы людей постыдились! Ночи вам мало? Так теперь и посерёд бела дня разврат устраиваете?

Я резко трезвею и открываю глаза.

Господи, помилуй, что я творю? Нет, нет, нельзя!

— Егор, стой, стой! — собираюсь с мыслями и упираюсь ладонями в твёрдую грудь.

Он будто не слышит, снова касается губ, и меня едва не накрывает повторно. Кручу головой, уворачиваюсь.

— Нет, нельзя! Стой!

— Ромашка, ты просто охрененная! — хрипло шепчет он.

— Остановись! Стоп! Хватит! — уже буквально кричу.

Наконец, Горин отрывается от меня. Смотрит в глаза, а у самого взгляд тёмный, пьяный.

— Ты нереально кайфовая, — шепчет, а глаза так и шарят по мне. — У меня от тебя крышу напрочь сносит.

Сглатываю. Знал бы ты, Егор, как у меня её сносит… Но нет! Запрет! Табу!

— Отпусти меня, пожалуйста. Я всё равно с тобой никуда не поеду, — прошу и закусываю губу.

Как же хочется сказать совсем другое.

Он отпускает меня медленно, с неохотой. Твёрдые руки скользят по талии, то ли отпуская, то ли лаская, и я держусь, чтобы не закрыть глаза.

— Ромашка… — произносит глухо, и судорожно выдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Поехали. Ну, почему ты так упрямишься?

Молчу. Упрямо трясу головой. Как объяснить мажору, если и себе объяснить не в силах, что не будет у нас с ним ничего и никогда? Я для него очередная добыча, ещё непокорённая высота, а вот он для меня — мечта, которая никогда не сбудется. И так больно от этого, что где-то в груди трещат рёбра, пытаясь удержать в клетке бестолково трепещущее глупое сердце.

— Оставь меня в покое! Отвали!

Стараюсь говорить твёрдо, но не нахожу сил посмотреть в глаза. Потому что не могу. Потому что точно знаю, что этот бой я проиграла…

— Ладно, — наконец, говорит он, отступая на шаг. — Делай, как знаешь, ромашка.

— Ты уже достал меня этой "ромашкой"! — бросаю зло.

Да, правильно — нужно злиться. Злость убивает всё то нежное, сладкое, щемящее, что сейчас разливается у меня внутри.

— Достал? — Егор криво усмехается. — О'кей, Соната, как скажешь!

Я, наконец, поднимаю на него глаза, а он отступает и поднимает руки в знак капитуляции. В тёмных глазах сверкают молнии.

На остановке начинается движуха — кажется, подъехала какая-то маршрутка.

Отступаю, отворачиваюсь и бегу к ней. На этот маршрут очередь небольшая, и мне достаётся место у окна. Стараюсь не смотреть, но, когда проезжаю мимо машины Горина, невольно поднимаю взгляд. Он стоит, сложив руки на груди, и смотрит прямо на меня. И мне от этого пристального обещающего взгляда становится очень страшно.

И только по дороге до меня доходит то, что с самого начала лежало на поверхности: откуда он узнал, когда и во сколько меня выписывают, если я даже девчонкам об этом не сообщила, собираясь сделать им сюрприз?!

Когда пришли девчонки, у меня уже всё было готово: по комнате плыл аромат варёных сосисок, в миске красовалась варёная картошка, а из чашки красными боками помидорок-черри подмигивал свежий салатик.

— У-и-и! Сонька! — верещит Алина, увидев меня. — Тебя выписали? Почему не предупредила?

— А мы сегодня к тебе собирались! — сообщает Рита, подбегая следом за Алиной и обнимая нас двоих.

— Девочки, я по вам так соскучилась! — смеюсь и приглашаю их ужинать.

— В честь чего пир? — интересуется Алина, присаживаясь и голодным взглядом окидывая накрытый стол.

Улыбаюсь и неопределённо жму плечами.

— Ни в честь чего. Просто решила отметить степуху и угостить подруг, — перевожу взгляд с Алины на Риту.

Та смущённо улыбается.

— Ну, тогда давайте есть.

Алина берёт вилку и накалывает сосиску.

— Красота! Вкуснямба, — стонет Рита, отправляя в рот кусочек помидора и блаженно замирая.

Стараюсь выбросить из головы то, что произошло сегодня на остановке, но губы всё ещё слегка покалывает, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не коснуться их кончиками пальцев. Усилием воли отгоняю мысли о наглом мажоре, потому что думать о нём ни в коем случае нельзя.

Вместо этого рассказываю забавные больничные истории или пересказываю услышанные от соседок по палате приколы. Решаю не упоминать встречу со своим биологическим отцом. С таким родителем уж лучше быть круглой сиротой.

Девчонки, в свою очередь, делятся новостями, общажными и вузовскими.

— Ой, что тут было! — в какой-то момент возбуждённо восклицает Рита и прижимает ладони к щекам. — Ты не представляешь, Сонь! Такие разборки!

— Кто с кем разбирался?

Спрашиваю скорее из вежливости, потому что подобного рода сплетни мне ни разу не интересны.

— Никто ни с кем не разбирался, — резко говорит Алина и кидает на Риту предупреждающий взгляд.

Откладываю вилку, скрещиваю на груди руки и откидываюсь на спинку стула.

— Ну и?.. — жду подробностей.

Рита, смущённая, знакомо теребит рукав кофты. Значит, сейчас выдаст что-то серьёзно-эпичное.

— Да не было там ничего такого, — фыркает Алина и показательно беззаботно кладёт в рот дольку помидорки.

Рита кидает на неё осторожный взгляд, поджимает губы и решительно поворачивается ко мне.

— Сонь, нас просили тебе не говорить, но… Тебя это касается в первую очередь, поэтому я думаю, ты имеешь право знать!

Вообще не понимаю, о чём идёт речь, и что такого могло произойти за время моего отсутствия, что касалось бы меня?

Алина тяжело вздыхает и недовольно качает головой, но я упрямо смотрю на Риту.

— Помнишь, когда ты заболела?

Киваю.

— Ну вот, — продолжает она. — Алинка тогда вызвала "скорую", но врач никак не могла привести тебя в сознание и сказала, что нужно ехать в больницу. И Алинка побежала за ребятами.

Рита замолчала.

— Ну и?.. К чему вся это предыстория? — спрашиваю, не дождавшись продолжения.

— Я побежала к айтишникам, — тяжело вздыхает Алина, понимая, что рассказать всё равно придётся, — потому что они не спали — голоса были слышны. В общем, забегаю, а там Горин. Я только сказала, что тебе плохо и надо в больницу… Короче, он отнёс тебя в "Скорую"… А на утро об этом знала вся общага.

Сердце ёкает. Обвожу девчонок настороженным взглядом и понимаю, что они что-то не договаривают.

— О чём знала?

— Ну, в общем, Горин так смотрел на тебя, когда нёс… У него по лицу было видно, что… ну, ему не всё равно, — пищит Рита и кидает на меня испуганный взгляд.

— А потом он сел в "Скорую" прямо с тобой на руках… — продолжает Алина. — …В общем, Элинка всё это в окно видела. Ну, и пообещала тебя в асфальт закатать. А Горин ей на следующий день устроил такие разборки, что она уже три недели сидит тише воды, ниже травы, ни с кем не разговаривает и даже на занятия не ходит. Девчонки сплетничают, что она собирается переводиться.

Теряю дар речи и только могу открывать и закрывать рот.

Наконец, голос возвращается.

— И что он ей такого сказал? — хриплю.

— Так они наедине разговаривали. Никто не слышал, и Элинка не признаётся. Даже своим подружкам не сказала. Но она после того разговора так рыдала, что в соседних комнатах было слышно.

— Та-а-ак… — тяну. — Ну, а я в этой истории каким боком?

— Ну, — смущается Рита, — типа, Горин всем сказал, что тот, кто посмотрит в твою сторону, будет иметь дело с ним.

— В общем, девчонки сплетничают, что он на тебя запал, — добавляет Алина.

Мне нечего сказать. Только что-то болезненно сжимается внутри, то ли от страха, то ли от растерянности. Не знаю, как реагировать на это заявление после того, что случилось сегодня утром на остановке. Вообще уже не знаю, что думать. Я понимаю, что хоть и не хочу этого, но Горин мне нравится, очень нравится. Но что мне делать теперь, когда кажется, и я ему нравлюсь тоже? Или я для него просто очередная цель?

"Попользует и выкинет через неделю", — так я услышала однажды.

— Это всё? Или ещё что-то есть?

Хмурю брови и окидываю девчонок подозрительным взглядом.

Алина смотрит на меня наичестнейшими глазами. Рита, напротив, тяжело вздыхает и пытается оторвать несчастный рукав.

— Колитесь, девочки, — тихо припечатываю, и они вздрагивают.

Внезапно Алина подскакивает со стула и упирает руки в боки. Лицо подружки искривляется в гневной гримасе, и она негромко, но категорично цедит:

— Можешь с нами не дружить, не общаться и даже побить, но я тебе скажу! Короче, когда тебя в больницу привезли, дежурный врач сказал, что хорошо бы какое-то лекарство специальное, но у них его нет. Оно очень дорогое, но эффективное.

Молча жду, когда Алина справится с нахлынувшим волнением.

— В общем, Горыныч попросил название, поехал в ночную аптеку и привёз его.

— А ещё… Это он тебе фрукты в больницу передавал, — сбивчиво шепчет Рита, — но сказал тебе не говорить, от кого, потому что ты очень гордая и выкинешь их в окно, а тебе нужно есть витамины.

— И на одежду денег добавил… — добивает Алина и кидает на меня строгий взгляд. — Он немного добавил, Сонь! Ты только не кидайся шмотками… Иначе, в чём ходить будешь?

Сижу, обтекаю. Ну, вот и что мне делать с Гориным, если я его от себя отталкиваю, а он всё равно раз за разом меня спасает и помогает? И как теперь деньги за куртку и ботинки возвращать?.. Ох, чуяла я, что как-то дёшево мне хорошие вещи достались… Ну и ладно, буду носить.

— Кидаться не буду, но деньги ему всё равно верну… со следующей стипендии! — тяжело вздыхаю.

Зато теперь понятно, от кого он узнал, что меня выписали. Врач сообщил. Поэтому так удачно и подкатил к больнице.

От воспоминаний о том, что было на остановке, щёки немедленно вспыхивают. Стараюсь незаметно выдохнуть. Никаким мажорам в моепритихламеста нет… Только, судя по последним событиям, убеждать в этом мне теперь придётся не только себя.

— Сонь, ты чего так притихла?

Поднимаю голову и вижу озабоченное лицо Риты и отчаянную решимость в глазах Алины.

— Девочки, — собираюсь с силами и встаю из-за стола, — я, наверное, кажусь вам глупой и жестокой, или не способной влюбляться и видеть чувства других. Но поверьте, это не так. Просто мне иначе нельзя… Пока не встану на ноги, никаким отношениям в моей жизни места нет. Поэтому давайте уже оставим эту тему. Я очень благодарна Горину за всё, что он для меня сделал, но повторяю: у нас с ним ничего быть не может.

Не глядя на подруг, начинаю собирать посуду.

— Я вымою, — говорит Рита. — Сегодня моя очередь.

Отбираю у неё тазик.

— Отдыхай, я сама. Все бока в больнице отлежала, хоть по коридору прогуляюсь.

На самом деле не хочу, чтобы подруги видели сейчас моё абсолютно растерянное лицо.

Девчонки садятся делать "домашку", а я иду на кухню. Сплетни и косые взгляды, если они будут, уж как-нибудь переживу. А вот то, что приставать никто не будет, за это Горину действительно спасибо. А после сегодняшнего разговора и он, надеюсь, от меня отстанет. И я его забуду. Верну деньги и забуду о нём…

Захожу на кухню, и меня окутывает привычная суета и разноплановый шум: болтовня, смех, звон посуды, шкворчание и бульканье готовящейся пищи.

Не обращаю ни на кого внимания, занимаю за блондинкой очередь к раковине и отхожу.

Поставив тазик на подоконник, достаю из кармана телефон и залипаю в нём. Надо проверить, есть ли изменения в расписании, может, кто ещё "домашку" скинул. Смотрю объявления. О, в конце недели посвящение в студенты. Девчонки собираются идти. Меня звали, ещё когда в больницу приходили. Я отказалась. Может, всё-таки сходить, отвлечься от грустных мыслей?

Не сразу понимаю, что на кухне стало на пару тонов тише. А когда, наконец, доходит, что вместо шума и гама до моих ушей доносятся какие-то шепотки, понимаю глаза и… хочу провалиться сквозь землю, потому что вижу, как на кухню вальяжно заруливает мажор.

Что он здесь забыл?

— Горыныч, ты здесь каким боком? — озвучивает кто-то мои мысли.

Перевожу взгляд на говорившего. Брюнет с серыми глазами. А, это же Игнат, парень Алины. Горин подходит, здоровается с компанией, в которой стоит Игнат.

Понимаю, что пялюсь на них, только когда замечаю странные косые взгляды девчонок.

Чувствую, как медленно наливаются краской щёки. Опять я залипла на нём?

Опускаю голову. Смотрю в экран телефона и ничего не вижу. Хорошо, что Горин меня не заметил. Наверное. Во всяком случае, на меня не смотрел.

— Да так, кое-кого жду, — доносится ответ.

Голос Горина звучит, как всегда, — с привычной ленцой и величием царя зверей.

В сердце что-то тоненько колет, становится как-то обидно даже. Сначала доставал, а теперь ноль эмоции. Ну, а чего я ожидала? Сама же послала его куда подальше. Какая-то я иррациональная. Может, тёть Лена была права, и я всё-таки полная дура?

В уши врывается тонкий девчачий визг. Вздрагиваю, но голову не поднимаю. Не хочу смотреть. Не хочу, но все равно украдкой подглядываю через пряди волос. Хорошо, что сегодня не заплела их в косу, и они свободно разметались по плечам, и скрывают моё лицо.

К Егору с радостным воплем подскакивает темноволосая длинноногая девица. Не останавливаясь, она буквально бросается к нему на шею. Мажор самодовольно ухмыляется, подхватывает её под бёдра и усаживает на себя. Девица обвивает его руками и ногами и тут же впивается в его губы. Они целуются под свист и одобрительное улюлюканье компании. Руки Егора сжимают и мнут филейную часть брюнетки.

— Да ты просто пылесос, детка! — ржёт кто-то из парней.

Не отрываясь от Горина, девица показывает шутнику средний палец, а после начинает показательно томно постанывать.

Мне становится неловко и как-то противно. Опускаю голову ниже, чтобы не видеть эту картину, но перед глазами всё равно стоит этот кадр — тонкие руки, обвивающие шею мажора, и его циничная самодовольная ухмылка.

Сжимаю зубы. Не знаю, из-за чего сильнее щемит в груди — из-за них, или из-за того, что я не смогла остаться равнодушной.

— Егор, хочу кататься, — через минуту капризно тянет девица.

— А ты уверена, малышка, что сможешь расплатиться? — насмешливо хмыкает Горин.

— Думаю, мы договоримся, — томно вздыхает она, и следом раздаётся громкий, почти издевательский чмок.

Это просто невыносимо.

У меня внутри всё сжимается, сердце пропускает удар за ударом. Хочется раствориться, исчезнуть, ослепнуть и оглохнуть, чтобы всего этого не видеть и не слышать. Слёзы уже жгут глаза, но нет, плакать нельзя! И убегать отсюда глупо… Но стоять здесь и слушать их просто невыносимо…

Терпи, Соната! Он тебе не нужен. И ты ему тоже, как видишь. Игрушка оказалась с характером, и мальчик тут же нашёл ей замену.

Внутри всё ломается. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться, но вместо этого передо мной всплывает его взгляд. Пронзительный, тягучий, всепоглощающий.

— Слышь, Горыныч, с нами потом поделишься? — раздаётся насмешливый возглас.

— Посмотрим, — спокойно отвечает Горин.

Голос звучит так равнодушно, будто ему всё происходящее абсолютно неважно.

Судя по шагам, он уходит. Но проверять не буду. Просто стою, глядя в телефон, и надеюсь, что он действительно уйдёт. Из кухни. Из общаги. Из моей жизни. Из моего сердца.

— Сонь, раковина свободна! — окликает Лана.

Глубоко выдыхаю, будто надолго задерживала дыхание. Беру тазик и, ни на кого не глядя, иду мыть посуду. Руки двигаются автоматически. Помыть, положить, не думать. Помыть, положить, успокоиться. Помыть, положить, забыть.

Собираю посуду, разворачиваюсь… и замираю. Горин стоит в дверном проёме и пристально, с вызовом смотрит прямо на меня. Ждёт от меня реакции? Зря! Меня жизнь и не так била, так что, когда надо, я умею держать pokerface.

На моём лице отражаются только безразличие и холод. Так должно быть. Сама себя в этом убеждаю.

Мне всё равно.

Мне плевать…

Мне это неинтересно!..

А где-то внутри из разорванного сердца вытекают горячие кровавые слёзы.

Стараясь наверстать упущенное за время болезни, с головой погружаюсь в учёбу. Только так удаётся хоть на время отвлечься от того, что за последнее время случилось в моей жизни.

Любыми путями стараюсь не думать о Горине, но он, как будто назло, возможности забыть о нём не даёт.

С того дня, как увидела его на кухне с брюнеткой, он будто бы поселился в нашей общаге. Постоянно слышу его голос или вижу, как он заходит в ту или иную комнату. И каждая из них, конечно же, женская.

Всю неделю хожу с отрешённым окаменевшим лицом.

Видеть, как Горин зажимает по углам девчонок выше моих сил, и порой мне кажется, что я вот-вот сорвусь и расплачусь прямо у него на глазах.

Подружки быстро догадались, что со мной происходит, и стараются хоть как-то облегчить моё существование. На кухню я больше не хожу, стараясь после занятий быстро проскочить в свою комнату и без нужды до ночи больше не выходить. Рита с Алиной готовят и моют посуду вдвоём и, возвращаясь, каждый раз кидают на меня сочувствующие взгляды. И я сразу понимаю, что мажор снова тусуется в общаге, окучивая на кухне или в коридоре очередную девицу.

Горин вообще как взбесился — меняет девиц по два раза на день. Брюнетку, с которой я его видела на кухне, на следующий день сменила блондинка, с которой он целовался на крыльце общаги, а вечером в коридоре он уже обнимал русоволосую пышечку.

И всё это время он будто не замечает меня, совершенно неожиданно я стала для него невидимой. Его отстранённое, безразличное лицо во время случайных встреч выглядит зеркальным отражением моего собственного.

Убеждаю себя, что это к лучшему. Что так и должно быть. Но где-то глубоко внутри что-то надрывается и плачет каждый раз, когда слышу его голос или случайно замечаю в конце коридора высокую гибкую фигуру.

Сегодня, в честь Дня студента, занятия сократили, так что мы с девчонками освобождаемся почти одновременно.

Не став обедать, сразу же сажусь за конспекты. И вот уже десять минут пытаюсь прочесть один и тот же абзац, но не понимаю из прочитанного ни единого слова.

Первой не выдерживает Алина. Хлопнув ладонью по столу так, что я вздрагиваю, она возмущённо заявляет:

— Сонь, ну хватит уже страдать! Пошли вечером на дискотеку. Хоть развеешься немного.

— Посмотри на себя! Глаза ввалились, ходишь, словно зомби, не ешь ничего. Ты ещё после болезни не оправилась, тебе беречься надо, а ты целенаправленно гробишь себя! — поддерживает подругу Рита.

Да я и сама уже понимаю, что если не остановлю этот поток самобичевания, то скоро превращусь в тень.

В который раз перечитываю одну и ту же строку и, ничего из неё не поняв, закрываю тетрадь.

Медленно поднимаю голову и выдыхаю:

— Может, и правда с вами сходить?

Алина моментально оживляется и, театрально воздев руки к небу, стонет:

— Аллилуйя! Я уж думала, этот светлый день никогда не настанет.

Соскочив со стула, она направляется к шкафу и начинает выкидывать из него вещи.

— Так, это не пойдёт… Это старое… Это вообще трэш… О! Вот в этом пойдёшь!

Она торжественно вытаскивает из шкафа платье бутылочного цвета и бросает его на мою кровать.

Растерянно перевожу на него взгляд.

— Спасибо, конечно, Алин… Но я не могу…

— Очень даже можешь! — подруга фыркает и демонстративно складывает на груди руки.

— Ой, Сонь, хватит уже! Надевай и иди! — категорично заявляет Рита.

Подруги наезжают на меня с двух сторон, и я сдаюсь.

— Супер! — восторженно пищит Рита, разглядывая меня в Алинином платье. — Сонька, ты и так красотка, а в этом платье просто звезда!

Платье мне действительно идёт. Не короткое — немного выше колена, с узкими длинными рукавами и высоким воротником, полностью закрытое, оно, благодаря своему фасону, облепляет тело так, что подчёркивает все изгибы.

— Так… — Алина оглядывает меня с ног до головы, задумчиво прикусив губу, а потом тянет: — А теперь, девочки, быстро собираемся и идём в обувной.

— Зачем? — удивлённо смотрю на неё.

— Затем, что твои ботинки сюда вообще не подходят!

— Да нормально всё, — пытаюсь отмахнуться, но ловлю её строгий взгляд.

— Короче так! — подруга всплёскивает руками. — Родаки мне к днюхе подкинули денег, так что сейчас идём и покупаем тебе сапоги.

— Алин, да ты что! Я не буду брать у тебя… — начинаю протестовать, но её категоричное "Потом отдашь" заставляет замолчать.

Так что вечером стою посреди комнаты в красивом платье и новых сапогах на тонком высоком каблуке. Немного подкрученные рыжие локоны свободно струятся по плечам и спине.

Несмотря на сопротивление, девчонки умудрились немного меня подкрасить — подвели тенями веки, чиркнули тушью по ресницам и слегка промокнули блеском губы.

Увидев отражение в зеркале, с трудом узнаю в этой яркой красотке себя. И только немного испуганный и грустный взгляд говорит о том, что это всё ещё я.

— Сонька, выглядишь просто потрясно! — с восторгом восклицают подруги, и мы отправляемся на вечеринку.

Ректор не затягивает торжественную часть, коротко поздравив нас с началом новой жизни и пожелав успехов в учёбе. Как только его слова утопают в аплодисментах, в зале выключают свет, стены расцвечивает яркая светомузыка, динамики взрываются драйвовой композицией, и толпа начинает двигаться в такт музыке.

Алина и Рита цепляют меня под локти и увлекают в самую гущу танцующей массы.

Современные танцы — это и не танцы вовсе. Все прыгают, скачут, размахивают руками.

Быстро подхватываю общий ритм и ничем не выделяюсь из основной массы. Скачем, прыгаем с подругами, смеёмся. Оказывается, на дискотеках так весело и прикольно.

— Девчонки, хотите шампусика? — к нам подскакивает незнакомая девушка, вероятно, одногруппница моих подруг.

Она хватает за руку Алину, та — Риту, а Рита, соответственно, меня. Так паровозиком и пробираемся к выходу из актового зала.

В одном из немногочисленных открытых кабинетов незнакомые девчонки быстро разливают шампанское. Все по очереди пьют из одноразового стакана.

— Не, я не буду, — мотаю головой.

Я вообще, в принципе, алкоголь никогда не пробовала. К тому же, не очень хочется пить из общей тары.

— Да ладно тебе! Алкоголем уже сто раз продезинфицирован, — хохочет девушка, протягивая мне стакан. — Это просто для настроения. Всем понемножку.

Девчонки подбадривают. Они уже выпили.

— Давай, Сонь. Хоть расслабишься, — шепчет на ухо Рита, и я делаю небольшой глоток.

Шампанское кисленькое, шипучее, но с какой-то горчинкой. Наверное, оно такое и должно быть. Откуда мне знать?

— Делай глоток побольше! — требуют девчонки.

Под общий смех быстро выпиваю полный стакан. Пузырьки щекотно бьют в нос, я морщусь и прикрываю рот ладонью.

— Ну, кто ж шампанское залпом пьёт? — смеётся Алина.

Минут через пять, когда бутылка пустеет, возвращаемся с девчонками в зал.

В ушах шумит, всё вокруг слегка плывёт, но настроение резко ползёт вверх. Вот она — целительная амброзия! Сила воздействия алкоголя. Мне легко, хорошо, кайфово! Чувствую себя свободной, как никогда. Да, шампанское, однозначно, настоящее лекарство для измученных нервов!

Смеюсь вместе с девчонками, снова вливаясь в танцующую толпу. Каждое движение отзывается радостью, музыка будто прошивает насквозь. Впервые за последнее время забываю обо всём, что тревожило, все неприятности словно стираются из памяти, остаётся только чувство лёгкости и невероятного кайфа. Я просто наслаждаюсь моментом.

Шум в ушах нарастает, меня немного штормит. Но я не обращаю внимания, продолжая танцевать.

Громкая и быстрая музыка стихает, сменяясь мелодичной и неспешной. Из толпы появляется Игнат, подхватывает за талию сияющую Алину, целует в висок и увлекает её в круг танцующих. Мы с Ритой остаёмся вдвоём.

— Мне бы на воздух, — говорю, чувствуя, как начинает кружиться голова, но Рита не слышит, цепляет меня за руку и начинает раскачиваться в такт мелодии.

— Потанцуем? — раздаётся над головой.

Поворачиваюсь. Высокий кареглазый парень смотрит на Риту, и на её лице появляется растерянная улыбка. Мысленно радуюсь: вот и у подружки началась движуха в личной жизни. Наконец-то Артём решился.

— Сонь?.. — подруга смотрит на меня умоляюще.

— Иди, танцуй, — машу рукой. — А мне бы на воздух.

Чувствую себя не очень хорошо. Наверное, не нужно было пить целый стакан. И пить не умею, и на голодный желудок… Чувствую пониже спины привычный зуд. Бежать! И срочно!

Иду на выход из актового зала, пробираюсь между танцующими парами. Кто-то хватает за руку, приглашает танцевать, но я отказываюсь. В желудке что-то неприятно скручивается, зуд тоже усиливается.

Ох, срочно, срочно на улицу!

По коридору стараюсь идти ровно, но меня почему-то мотает из стороны в сторону. Ещё и каблуки мешают. Чего я в своих ботинках не пошла?

Добираюсь до раздевалки, накидываю куртку и быстро вываливаюсь на крыльцо. На свежем воздухе становится немного легче.

Спускаюсь и отхожу подальше от лавочек. Тут тоже студенты. Собрались небольшими группками. Кто-то курит, кто-то просто весело болтает. Ловлю на себе любопытные взгляды, но стараюсь не встречаться глазами. Подхожу к какому-то дереву, прижимаюсь спиной. Глубоко дышу, стараюсь взять себя в руки.

Открываю глаза и понимаю, что мир вокруг меня вращается. Лица студентов расплываются, голоса звучат, словно издалека. О Боже, как же мне плохо!

— Вау, какая у нас здесь девочка! — слышу мужской голос. — Может, познакомимся?

Пытаюсь открыть глаза, но не могу. Как только открываю, мир переворачивается с ног на голову. Шампанское подкатывает к горлу. Хватаю ртом воздух.

— А девочка-то у нас перебрала! — смеётся кто-то, крепко обхватывает меня за талию и куда-то ведёт.

Всё вокруг упорно вращается, асфальт кажется зыбким, как песок.

— Пусти… — шепчу одними губами, но ноги подкашиваются, я висну на парне и почти не сопротивляюсь.

— Блин, да иди ты нормально! — раздражённо бросает парень и обхватывает ещё крепче.

Пытаюсь стряхнуть с себя чьи-то цепкие пальцы, но руки не слушаются.

— Отпусти… сейчас же… — даже не могу не то, что крикнуть, чётко сказать не хватает сил.

Спотыкаюсь, чуть не падаю. Чужие руки больно сжимают живот. Чувствую, меня сейчас стошнит. Сгибаюсь пополам. Тяжело дышу.

— Да твою мать, ты вообще, что ли? — рычит кто-то зло.

Не отвечаю. Просто наклоняюсь ниже и выворачиваю из себя шампанское и то, что в желудке случайно осталось от завтрака.

— Охренела?! Прямо на новые кроссовки! — матерится тот же голос.

Резкий толчок, и я теряю равновесие. Куда-то лечу, но не долетаю. Зависаю в воздухе, а точнее, у кого-то в руках. Глаза боюсь открыть, только судорожно вдыхаю и закрываю рот ладонью.

— Ни хрена себе, ромашка, как тебя развезло, — тихо, но очень зло цедит кто-то прямо над ухом.

Узнаю этот голос. Мне так стыдно, что я не сопротивляюсь, когда Горин поднимает меня на руки и куда-то несёт.

Слышу щелчок двери и чувствую под собой мягкое сиденье. Откидываюсь на спинку. Выдыхаю и медленно открываю глаза. Кажется, мир больше не вращается, и вообще намного легче стало. Только чувство тошноты остаётся вязким осадком. Во рту неприятный вкус. Попить бы…

Через стекло вижу, как Горин подходит к какому-то парню и коротко бьёт того в челюсть. Незнакомец падает, хватаясь за лицо, и что-то кричит, но Горин даже не оборачивается. Молча возвращается к машине, садится за руль и, не глядя на меня, резко трогается с места.

В машине тихо. Даже музыка не играет.

Кошусь на мажора. Лицо напряжённое, на скулах играют желваки, пальцы до побелевших костяшек сжимают руль.

Злится.

— Егор, останови, пожалуйста, — прошу тихо.

Нет реакции.

— Мне надо выйти, — говорю уже громче.

В ответ полный игнор.

Собираюсь с силами и произношу:

— Горин, останови машину. Мне нужно воды купить.

Не сбавляя скорости, он резко наклоняется в мою сторону, и я невольно отшатываюсь. Бросив на меня короткий злой взгляд, Егор хмыкает, достаёт из бардачка бутылку воды и кидает мне на колени.

Медленно выдыхаю, а он снова замирает, напряженно вглядываясь в дорогу.

Открываю воду, жадно пью, а после закрываю глаза и с облегчением откидываюсь на подголовник. Вода смывает противные ощущения. Чувствую себя уже намного лучше.

Нажимаю кнопку на двери. Стекло с моей стороны немного приоткрывается. В салон врывается холодный осенний ветер. Несколько раз глубоко вдыхаю влажный ночной воздух. В голове медленно проясняется.

Некоторое время едем молча. Потихоньку успокаиваюсь и начинаю оглядываться.

— Егор, а куда мы едем?

Поворачиваюсь. Глаза мажора метают молнии.

— Дурь из тебя выветриваем, — рычит.

Становится стыдно и немножко обидно.

— Я просто… — начинаю оправдываться, — …просто не пила никогда.

Звучит тупо. Горин хмыкает, подтверждая мою мысль. И меня это злит.

— Я вообще никогда не пила, а тут выпила немного шампанского, — произношу твёрже. — Не знаю, почему мне стало так плохо.

Горин жмёт на тормоз, и машина резко останавливается. Лечу головой в лобовое стекло, потому что, как последняя дура, даже не подумала пристегнуться.

Закрываю глаза от ужаса, но нежеланного столкновения не происходит. Жёсткая рука хватает поперёк груди и толкает меня назад. Впечатываюсь спиной в спинку сиденья.

Желудок яростно сопротивляется такой агрессии. Несколько секунд глубоко дышу, не глядя, открываю воду и делаю несколько больших глотков. Внутренности медленно возвращаются на место.

Осторожно открываю глаза и вздрагиваю. Горин нависает надо мной и смотрит, не мигая. Теряюсь под его тяжёлым взглядом.

— Что? — спрашиваю, когда напряжение в салоне, кажется, уже достигает своего пика.

— Скажи мне, С-с-соната, — цедит он, сканируя меня своим пронзительным взглядом, — откуда ты вообще такая взялась, наивная малышка, невинная ромашка?

Щёки резко вспыхивают. Почему он так со мной разговаривает? Что плохого я сделала?

Разворачиваюсь и дёргаю ручку двери. Закрыто.

— Открой! — цежу, не оборачиваясь.

Затылком чувствую прожигаемую во мне дыру.

— Обязательно, — раздаётся холодный ответ. — Только сначала ты мне скажешь, где вы взяли это шампанское.

В растерянности поворачиваюсь к Горину. Что за странный вопрос?

— Нигде. Нас девчонки угостили, а что?

— Какие девчонки? — цедит он сквозь зубы, и мне становится страшно.

— Какие-то знакомые Риты и Алины. А что такого?.. — повторяю и внутренне сжимаюсь от его жёсткого голоса.

Горин молча откидывается на сиденье, отворачивается и трогается, выруливая на дорогу.

— Да что в этом такого? — уже в третий раз спрашиваю и чувствую, как дрожит голос. — Ты можешь нормально объяснить?

Горин хмурится, но отвечает уже чуть мягче:

— В следующий раз, ромашка, прежде, чем пить, спроси, не добавлено ли в алкоголь что-нибудь… веселящее.

Смысл его слов доходит до меня медленно. А потом сердце замирает и резко ухает вниз.

— Что?! — распахиваю глаза, чувствуя, как паника накрывает с головой.

Что добавили в шампанское? Зачем?..

— Девчонки… тоже пили! Что с ними? — выдыхаю испуганно.

Горин бросает на меня короткий взгляд и усмехается.

— Всё нормально с твоими девчонками. Парни за ними присмотрят.

— Им тоже плохо, да? — спрашиваю и чувствую, как меня буквально трясёт.

И пусть с ними Артём и Игнат, мне от этого не легче.

Горин приподнимает бровь.

— Нет, им всё по кайфу.

— Да тебе-то откуда знать?! — дёргаюсь и нервно оглядываюсь. — Отвези меня обратно! Сейчас же!

— Видел их, — он не сбавляет скорость. — Чуть безбашенные, правда. Но ничего критичного. Каждый год одно и то же. Подсовывают дурочкам-первокурсницам вот такое шампанское, а потом пользуют их, как хотят.

Руки дрожат, от переживаний не нахожу себе места, но Горин больше ничего не добавляет. Непроницаемым взглядом смотрит на дорогу.

А я стараюсь успокоиться. Ничего ведь, по итогу, страшного не произошло. С девчонками их ребята, а Горину я, как ни странно, верю. Каким бы самодовольным мажором он не был, ничего плохого он мне не сделает. Иначе не дал бы в морду тому придурку.

Внезапно понимаю, если бы не Егор, была бы я сейчас неизвестно где и неизвестно с кем. И непонятно, что тот парень мог со мной сделать.

То есть, что мог сделать, наоборот, абсолютно понятно. Не до такой же степени я "ромашка", как считает мажор.

Закрываю глаза и мысленно костерю себя, на чём свет стоит. Ну вот зачем я пила? Да ещё целый стакан! Девчонки по глотку сделали, а я… Где были мои мозги? Повелась на пузырьки… Блин, ромашка-дурашка! Дорвалась до взрослой жизни…

— Спасибо, что помог… И вообще… — бормочу и бросаю на Егора короткий взгляд.

— Что, ромашка, осознала весь масштаб катастрофы? — хмыкает он, даже не повернув головы.

Краснею. Он мои мысли читает, что ли?

— Нет, просто… То есть, да… То есть… — окончательно смущаюсь и замолкаю, чувствуя, как внутри растёт ощущение неловкости. — …В общем, спасибо. Я тебе ещё за одежду должна, я отдам обязательно…

Он недовольно хмыкает и слегка качает головой.

— Не обсуждается!

Нет, я не хочу быть должна. Я отдам, только попозже…

— Проехали, — зло бросает он и снова замолкает.

Ну, вот как можно с ним нормально разговаривать? Откидываюсь на подголовник и отворачиваюсь к окну.

В салоне тихо, слышен только мерный шум мотора и редкий шорох дворников, убирающих влагу с лобового стекла. Смотрю на мелькающие фонари и окна домов. За стеклом будто другой мир — холодный, стремительный, чужой. А здесь, в машине, тепло и спокойно.

В голове бродят разные мысли. Мне рядом с Гориным почему-то уютно и безопасно, хотя, по всем раскладам, его я должна бояться больше других. Слишком резкий, слишком уверенный, слишком сильный. Да и взгляд его… будто затягивает меня… И я под ним теряюсь и становлюсь пластилиновой.

И всё же, боюсь ли я его? Нет. Но с некоторых пор я понимаю, чего он от меня хочет, и что я дать ему не могу. Не могу… Не могу…

Мысли текут медленно, плавно, и постепенно всё вокруг словно замедляется и замирает. Слабость и переживания вечера наваливаются разом, утягивая в тишину и покой.

Мир за окном становится всё размытей. Глаза сами собой закрываются, и я даже не успеваю заметить, как засыпаю.

Мне хорошо. Легко. Меня кто-то обнимает, нежно прижимая к твёрдому и вкусно пахнущему телу. Пальцы мягко скользят по волосам, словно успокаивая, и каждое прикосновение дарит уют. Чувствую тёплое дыхание у виска и тихие, почти неразборчивые слова у самого уха:

— Что ж ты меня так зацепила, ромашка?.. Гордая, наивная… хорошая, милая, нежная… красивая, удивительная девочка…

Слова словно обволакивают, манят поддаться им, ответить, а осторожные, едва ощутимые поцелуи дарят негу.

Но где-то внутри противный дребезжащий голос настойчиво бубнит:

"Нет, Соната, ты никогда не будешь с ним, не смей даже думать о нём!"

И я не могу удержаться от слёз.

— Я не могу… Не могу… Нельзя… — шепчу, и горячие капли текут по щекам.

Слышу чей-то тяжёлый вздох, объятия крепчают, становятся почти болезненными. Глубоко вздыхаю, и ощущение тепла пропадает.

Медленно выплываю сна.

Открываю глаза и вижу, что сижу в машине. Горин облокотился на руль и молча смотрит на меня. Его взгляд кажется слишком пристальным, слишком тёмным. И весь он какой-то уж слишком… сжатый, подобравшийся, будто хищник, готовый для прыжка.

Осматриваюсь, стараясь унять смятение. Машина стоит на стоянке метрах в пятидесяти от общежития.

— Сколько времени? — голос хрипит, будто я плакала.

Провожу ладонями по лицу и чувствую влагу. Щёки мокрые. Плакала? Во сне? Почему?

— Начало седьмого, — коротко отвечает Горин.

— Ого! — тут же вскидываюсь. — Мне надо идти!

Он молча нажимает кнопку, разблокировав двери. Тяну за ручку и быстро выскакиваю из машины, но внезапно останавливаюсь, наклоняюсь и смотрю на Горина. Его взгляд давит на меня, и я смущаюсь, облизываю внезапно пересохшие губы.

Моё хриплое "спасибо" не вызывает у Горина никаких эмоций, поэтому смущаюсь ещё больше, захлопываю дверь и бегу в общагу. Спину почему-то буквально жжёт. Но убеждаю себя, что это мои фантазии, и Горину совершенно на меня наплевать.

И всё же смутное ощущение тёплых объятий не исчезает, и где-то на подкорке крутится жаркий шёпот: "…хорошая, милая, нежная…" Жаркий, пугающе близкий голос.

Если это был сон, то почему он кажется настолько реальным, что по коже до сих пор бегут мурашки?

— Глупости, Соната, — тихо шепчу, пытаясь взять себя в руки. — Ты думаешь не о том, о чём надо. Всё, что тебе кажется, оно… просто кажется. Реальность гораздо жёстче и, увы, печальней.

Девчонок обнаруживаю спящими в своих кроватях. От сердца отлегло. Выдыхаю. Тихонько раздеваюсь и ложусь спать, но, видимо, выспалась в машине. В голове постоянно прокручиваю вчерашний вечер и катание по городу, а также всё, что мне сказал Горин.

Хочется отмотать время назад и опять проснуться в его машине. И чтобы этот шёпот, и эти объятия стали реальными…

Примерно через час просыпается Алина.

— О, Сонь, ты пришла? Давно?

Странно, что она не удивлена.

— Мне Игнат сказал, что ты с Гориным уехала, — смущается подруга, а потом весело подмигивает. — Расскажешь?

Хмурюсь.

— Не было ничего, если ты об этом. Просто покатались, а потом я уснула в машине. Случайно.

Глаза подруги блестят. Явно ждёт подробностей.

— Ну не было ничего! И не смотри на меня так, я не вру. Лучше расскажи, как у вас прошёл вечер?

Сажусь на кровати и внимательно слежу за подругой. Вижу, что хочет ещё расспросить, но не решается.

— Отлично всё было, — в итоге отвечает она. — Ты с Гориным уехала, А мы с Риткой и ребятами ещё потусовались, а потом они нас проводили до общаги. Всё.

— И вас ничего не беспокоило? — подозрительно прищуриваюсь.

— Нет, — тянет Алина и удивлённо смотрит на меня. — А что?

— Да, шампусик ваш оказался не совсем обыкновенным, — рассказываю то, что узнала от Горина, и у Алины отвисает челюсть.

— Да ладно, так вроде же нормально всё было.

— Нормально, — киваю, — для тех, кто выпил по глоточку. А у меня совсем ненормально. Передайте вашим подружкам, чтобы сами переставали этой дрянью баловаться, и другим не подсовывали.

Из-под одеяла показывается голова Риты.

— Сонь, они нам не подружки. Они вообще с параллельного потока. Мы случайно познакомились, у нас несколько раз спаренные предметы были.

Про себя выдыхаю. Не хватало ещё, чтоб мои девчонки влипли в неприятности. И даю себе зарок больше никогда не пить. Даже обычный алкоголь и из проверенных рук.

Через пару часов девчонки собираются. Обещали родным приехать на выходные.

— Мы завтра вернёмся, так что не скучай, — пищит Рита, обнимая меня у двери.

— А хочешь, поехали со мной, — предлагает Алина.

Мотаю головой.

— Нет, спасибо. Я останусь. Буду учить конспекты. К тому же, через две недели реферат по экономике сдавать. Надо готовиться.

Девчонки уходят, а я сажусь на кровать и закрываю лицо руками. Представляю, как вечером выползу на кухню и увижу Горина, обжимающегося с очередной красоткой. И так тошно делается, что хоть волком вой.

Хотя, после всего, что произошло, уже не верится в его непробиваемое наплевательство по отношению ко мне. И это плохо. Очень плохо. Для меня…

Целый день усиленно учу конспекты, подгрызаю оставшиеся в вазочке крекеры, но к вечеру желудок уже буквально воет от голода.

Собираюсь с силами, морально готовлюсь, беру продукты и иду на кухню. Сердце буквально сжимается от страха, но на лице это никак не отражается. Привычное отстранённо-каменное выражение.

Почти все студенты разъехались на выходные, поэтому на кухне практически никого нет. Занимаю свободную конфорку, ставлю кипятиться воду и отхожу к окну.

Залезаю в интернет, просматриваю всякие видюшки, но нервы натянуты, как струна. Слышу даже, как капает кран в раковине.

Каждая клеточка моих нервов ждёт появления Горина.

Но вот уже и вода вскипела, и сосиски сварились, а его всё нет. Решаю про себя, что сегодня он нашел объект для страсти, не доходя до кухни, и мысленно выдыхаю.

С одной стороны, очень хочу его увидеть, а с другой — меня буквально трясёт, едва представлю его с какой-нибудь девчонкой.

И мантра: "Мне всё равно, он мне не нужен, никто не нужен!" — не помогает.

Перекладываю сосиски в тарелку и уже мо́ю кастрюльку, когда в уши врывается разговор входящих на кухню студенток.

— …На следующей неделе соревнования, — рассказывает одна.

— Опять его туда отправили? — спрашивает другая.

— Как лучшего представителя нашего ВУЗа, — со смешком тянет первая. — Привезёт очередную медальку для ректора.

— Эх, — мечтательно вздыхает вторая, — я бы тоже смоталась в Питер, погуляла бы по набережной, на катере покаталась… Может, мне бы тоже какую медальку вручили — за особые заслуги… перед ректором!

Девчонки смеются, а я на мгновенье замираю и хочу обернуться, чтобы спросить, о ком они говорят, но тут же одёргиваю себя. Стоп, Соната, это глупо! Кто ещё возит медальки для ректора? Конечно же, речь идёт о мажоре. И он сегодня не придёт, потому что либо готовится к соревнованиям, либо уже уехал.

Нет, всё-таки не чувствую облегчения от того, что не увижу его. В сердце тоненько ноет тоска. И как его унять, если оно, глупое, совершенно не воспринимает голос разума?..

Забираю посуду, не слушаю дальнейшую болтовню и ухожу с кухни.

После ужина сразу же ложусь спать. Думала, что буду долго ворочаться, вспоминать, уговаривать себя, спорить с чувствами, но засыпаю, едва голова касается подушки.

Воскресенье проходит тихо и спокойно. Уже не таясь, иду на кухню, готовлю себе завтрак.

Девчонки обещали приехать ближе к вечеру, поэтому с обедом не заморачиваюсь вовсе. Но хочу порадовать подружек ужином, поэтому часа в три собираюсь и иду в магазин.

Беру пачку макарон, сосиски и батон. Ах да, я же весь крекер вчера схрумкала! Выбираю на полке пачку печенья, кладу в корзинку и вдруг чувствую знакомый зуд. Да что же это такое! Почему меня в последнее время неприятности просто преследуют?

Быстро иду на выход и становлюсь в очередь на кассу. Вроде, опасность ни от кого не исходит, но зуд не прекращается. И в этот момент меня кто-то дёргает за рукав куртки.

— Доченька!

Оборачиваюсь на сиплый скрипучий голос и в шоке замираю.

Шибанов Андрей Валерьевич, мой недавно обретённый папаша. Человек, о котором я постаралась забыть, как только покинула стены больницы. Что он здесь делает? Неужели живёт где-то недалеко, или?..

Мысли крутятся в голове, к горлу поднимается паника.

— Доченька, а я тебя искал, — отвечает на мой мысленный вопрос новоиспечённый папаша.

— Зачем? — спрашиваю первое, что приходит в голову.

— Ну как же?.. — смеётся беззубым ртом мужик.

Не могу назвать его папой даже про себя. Всё внутри этому противится.

— …Мы же с тобой вдвоём на белом свете остались, должны вместе держаться, — продолжает папаша. — Я, пока в больнице лежал, всё о тебе думал. Решил, как выпишут, обязательно тебя проведаю.

Он наклоняется ближе, и я невольно отшатываюсь, когда меня обдаёт смрадным запахом давно немытого тела.

— Девушка, Вы отовариваться будете? — раздаётся резкий голос.

Поворачиваюсь и растерянно смотрю на продавщицу.

— Д-д-да, — трясущимися руками выкладываю из корзинки свои нехитрые покупки.

Пока она сканирует продукты, мысленно собираюсь с силами и унимаю панику. Нужно срочно бежать! Упаси Боже от такого родственника.

Опасливо кошусь в сторону папаши, а он счастливо ще́рится своим беззубым ртом и рассматривает меня с видимым удовольствием.

Продавщица перехватывает его взгляд и показательно громко спрашивает:

— Девушка, этот товарищ, — она с неприязнью выделяет это слово, — к Вам пристаёт?

Открываю рот, чтобы ответить, но Шибанов меня опережает.

— Вообще-то, я её отец, — говорит громко, с гордостью.

Я на мгновенье закрываю глаза и чувствую, как лицо покрывается красными пятнами. Стыдно до ужаса!

Продавщица кидает на меня сочувствующий взгляд.

Спешно рассчитываюсь за покупки и практически бегом отправляюсь на выход.

Горе-папаша следует за мной.

— Дочка, подожди! Ну, куда ты так побежала? Я же за тобой не угонюсь!

Резко останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Послушайте, — говорю, — может я Вам там и дочка где-то когда-то была, но Вы от меня… от нас с мамой отказались, поэтому давайте не будем продолжать этот бред! Не может у нас с Вами быть никакой семьи и родственных отношений. Вы мне никто, и я Вам — тоже!

Лицо папаши меняется, взгляд становится иным, злобным. Он хватает меня за рукав скрюченными грязными пальцами и тянет на себя, выдыхая в лицо смрадный запах изо рта.

— Может, я тебя и не воспитывал, — цедит сквозь гнилые зубы и сверлит меня ненавидящим взглядом, — но я тебя твоей мамаше заделал. Поэтому, доченька, пришла пора платить по счетам.

Стою в полнейшем шоке, даже отшатнуться не могу. Это он мне сейчас за зачатие счёт выставляет?!

— Что Вам надо? — шиплю и дёргаю рукой, пытаясь отцепить от себя вонючие прокуренные пальцы.

Он довольно склабится.

— Да не очень-то и много. Денежек мне подкинь, и я от тебя отстану.

Удивлённо вскидываю брови. Такая злоба разбирает. Ему было плевать на меня все эти годы, а теперь, когда выросла, я же ему ещё и денег должна?!

— А больше Вам ничего не подкинуть? — едва сдерживаясь, спрашиваю я.

— Ты меня не беси, до-о-оченька! Ты меня ещё не знаешь, — зло прищуривается папашка. — Я ведь могу устроить тебе такое, что жизнь мёдом не покажется.

Мне моя жизнь никогда мёдом и не казалась.

— Я на Вас в полицию заявлю! — угрожаю, а он сипит, смеётся и закашливается.

Отхаркивает мокроту и сплёвывает прямо на пол. Меня начинает тошнить. Продавщица ругается и громко зовёт охрану.

Папаша оглядывается на неё, наклоняется ко мне и быстро говорит:

— Так я же ничего, доченька… Ничего такого делать не буду. Просто буду приходить к общаге, ждать тебя там, подружек твоих о тебе расспрашивать, о себе им рассказывать, чтобы посмотрели они, какие у тебя родственники. А ты, небось, и женишка уже себе там завела? Так и он пусть посмотрит, какой тесть у него будет.

Он смеётся, а я внутренне холодею. Решил меня опозорить? Мне, конечно, плевать на чужое мнение, но ведь не настолько!

— Сколько надо денег? — выдавливаю из себя.

Спокойно, Соната! Дашь ему денег, и пусть идёт на все четыре стороны, чтобы больше никогда его не видеть.

Папаша называет мне небольшую, но для меня, конечно, ощутимую, сумму — пару тысяч.

Пара тысяч… Сколько всего я могла бы купить на эти деньги? Стипендия не слишком велика. Она не дает умереть с голоду, но и купить что-то лишнее не позволяет. Но, что не сделаешь, лишь бы отделаться от такого родственничка?

Подхожу к терминалу, снимаю деньги и вручаю их этому отбросу общества.

— Надеюсь, — цежу, — этих денег хватит, чтобы я Вас больше никогда не видела?

Он жадно хватает купюры, запихивает их в карман, а потом ласково улыбается.

— Конечно, доченька, — говорит и тянет к моему лицу руку.

Резко отшатываюсь. Это же просто жесть! Больше не могу находиться рядом с ним. Это просто невыносимо!

— До свидания, доченька, — ласково говорит папаша, когда я проскальзываю мимо него к выходу.

Ничего не отвечаю и только на улице тихо, сквозь зубы, выдыхаю:

— Да пошел ты!..

Иду в общагу. Настроение безнадёжно испорчено. По дороге понимаю, что, скорее всего, только что совершила ошибку. Нельзя было поддаваться на шантаж! Один раз уступишь и будешь платить всю жизнь. Но сделанного не воротишь, и поэтому мы теперь имеем то, что имеем. Так что будем решать проблемы по мере их поступления.

Пока дохожу до общаги, немного успокаиваюсь. Готовлю ужин и понимаю, что уже даже руки не дрожат. А когда приезжают девчонки, вообще практически забываю о том, что случилось.

Деньги? Ну что "деньги"? Жалко, конечно, но не критично. Не впервой мне придется выкручиваться без них. Это не страшно.

Страшно другое: этот человек знает, где меня искать и может в любой момент ворваться в мою жизнь и пройтись по ней своими грязными растоптанными вонючими ботинками.

Возвращению девчонок рада до безумия. Раскладывая привезённые продукты и вещи, они без устали смеются и рассказывают семейные новости. На меня их беспрерывное щебетание действует даже как-то успокаивающе.

— Что-то ты сегодня совсем неживая, — в какой-то момент поворачивается ко мне Рита. — Опять что-то случилось?

Делаю лицо кирпичом и как можно беззаботнее отвечаю:

— Да нет, всё в порядке.

— Ну да, ну да, в порядке! — восклицает Алина, замерев с банкой тушёнки в руках.

— Да нет, правда, — жму плечами, улыбаюсь и собираю со стола посуду.

— Та-а-ак, — тянет Рита, садится на стул и закидывает ногу на ногу. — Рассказывай, что ещё произошло! Опять Горин что-то учудил?

Вспыхиваю и отвожу взгляд.

— Причём здесь Горин?

— Ну, а кто ещё тебя может так довести? — философски изрекает Алина, заканчивая с выкладкой продуктов из сумки.

Несколько секунд молчу, а потом решаюсь. Выдыхаю и рассказываю девчонкам о встрече с биологическим родителем. Не знаю, как они отнесутся к тому, что мой папаша — наркоман…

— И ты всё это время молчала? — потрясённо выдыхает Алина, едва я заканчиваю свой рассказ.

Опускаю взгляд в пол и зажимаю ладони между колен.

— Девочки, мне просто очень стыдно за него, — невольно всхлипываю.

— Сонь, ну ты-то здесь причём?

Внезапно на мои плечи опускаются тёплые руки — это Рита меня обнимает. А через секунду меня обнимает ещё одна пара тёплых рук.

— Дети не в ответе за родителей, — негромко говорит Рита. — Ты же не виновата, что он такой. Ты его вообще не знала и не знаешь…

— А может он тебе и не отец, а обычный мошенник! — внезапно восклицает Алина. — Тебе мама говорила, как твоего отца зовут?

Отрицательно мотаю головой.

— Тогда с чего такие выводы?

— Его зовут Андрей, а я — Соната Андреевна.

— П-ф-ф! — фыркает Алина. — А я — Сергеевна. И что, все Сергеи теперь — мои отцы? Сонь, ну это, правда, не аргумент.

— Он сказал, что я похожа на маму.

Алина замирает, а потом решительно трясёт головой.

— Нет! Может, он просто был с ней знаком. Услышал в больнице знакомую фамилию, вот и окликнул. А потом ты сама разболтала ему, что круглая сирота.

С сомнением качаю головой.

— Нет, Алин, слишком уж многое сходится. И возраст его…

Она удивлённо приподнимает брови и насмешливо смотрит на меня.

— Ты ему в паспорт заглядывала? Знаешь, какие наркоманы находчивые? Сделал по-быстрому выводы, вот и решил с тебя денег срубить! Ну, а что? Вдруг бы прокатило! А оно и прокатило!

Нашу баталию прерывает Рита.

— Значит, так, — она легко хлопает ладонью по столу. — Если вдруг этот тип ещё раз появится где-нибудь возле общежития, да и вообще где угодно в районе видимости, срочно вызывай полицию!

— Да пока она приедет… — бормочу, — столько времени пройдёт. Да и что он мне сделает?

— А мы не будем дожидаться, пока он что-то сделает! — Алина гневно сводит брови на переносице. — И ещё, я Игната попрошу, чтобы он за тобой присмотрел.

— Правильно! — кивает Рита. — Я тоже попрошу… Артёма.

Она немного смущается, но мы не акцентируем на этом внимание. Рита ещё не привыкла, что у неё есть парень, поэтому старается не афишировать свои отношения.

— Не надо никого беспокоить, — беру девчонок за руки и крепко сжимаю ладони. — Я сама с ним разберусь. Может, он и не появится больше.

— В таких случаях лучше перебдеть, чем недобдеть, — не соглашается Алина.

— Да и нам будет спокойнее, — добавляет Рита.

Обнимаю девчонок. У меня самые добрые и хорошие подруги. И пусть у меня нет семьи, с этим уже ничего не поделаешь. А вот за что мне судьба подкинула таких замечательных девчонок, чем я заслужила их дружбу, даже не представляю?..

Вот уже целую неделю моя жизнь идёт своим чередом. С утра учёба, вечером общага. Обычная монотонная жизнь заучки.

В четверг отметили день рождения Алины. Ничего особенного: посидели за чаем с тортом, потом включили музыку и немного потанцевали. А позже Алина упорхнула на свидание с Игнатом и вернулась сияющая и счастливая.

— Вот так и должна жить настоящая студентка! — объявила она с важным видом, ставя в банку розовые розы. — Учёба учёбой, но и о личной жизни забывать нельзя.

Без слов было понятно, кого она имела в виду.

— У меня с личной жизнью всё в порядке! — пискнула Рита, решив принять удар на себя.

Подруга благородно попыталась защитить меня, а я… я просто закрыла глаза и притворилась спящей.

У меня вообще в последние дни складывается впечатление, что всё, что раньше происходило в моей жизни, было странным сюрреалистичным сном.

Вся моя жизнь — детство, школьные годы, смерть мамы, детский дом, деревня — всё какое-то ненастоящее, будто не со мной произошедшее. И только увидев пристальный тяжёлый грозовой взгляд Горина, вдохнув терпкий, с кислинкой, аромат, узнав силу горячих объятий и почувствовав вкус желанного поцелуя, я очнулась.

И сейчас, когда Егора нет рядом, когда я не могу его видеть хотя бы издали и изредка, меня всю корёжит и ломает. Не знаю, не понимаю, что со мной. Я будто бы живу и не живу.

Но это только днём. Ночью всё меняется. Каждый мой сон превращается в странное постыдное откровение.

Во сне я ощущаю горячие, крепкие ладони, скользящие по моему телу, чувственные губы, бесстыдно терзающие мой рот и оставляющие поцелуи на щеках, скулах, шее… Чувствую обжигающие прикосновения, скользящие по телу всё ниже и ниже. Задыхаюсь от непонятной будоражащей реакции собственного тела и беспомощно ловлю губами воздух. В безмолвной мольбе широко распахиваю глаза и вижу тяжёлый манящий взгляд. Он подавляет, завораживает и затягивает, поглощая меня целиком. И голос, до дрожи знакомый, жарко шепчет бессвязные пошлые нежности, от которых реальность окончательно растворяется, и я позволяю делать с собой абсолютно всё.

А потом я просыпаюсь. Сердце бьётся как безумное, дыхание срывается, и я долго лежу, невидящим взглядом уставившись в потолок, пытаясь унять творящийся внутри хаос и прийти в себя. Лишь к утру глаза смыкаются, и я проваливаюсь в чёрное тягучее ничто.

Сегодня суббота. Просыпаюсь раньше будильника. На часах восемь, поэтому позволяю себе ещё немного полежать.

Девчонки уже ушли на занятия. На столе заботливо накрыт полотенцем завтрак — бутерброды с колбасой и сыром. Неспешно пью чай и собираюсь в институт.

На улице прохладно, осенний воздух бодрит, наполняя тело лёгкостью. Никуда не торопясь, бреду по дороге, вдыхая терпкий аромат увядающей листвы и сырой земли.

Захожу в институт, сдаю в гардероб куртку и поднимаюсь на второй этаж. В этот момент в кармане вибрирует телефон. Достаю его и читаю сообщение: обычное объявление о наборе в дополнительную факультативную группу. Ничего особенного.

Ставлю телефон на беззвучный, чтобы не пищал на парах, кидаю его в сумочку и бреду по пустому коридору второго этажа.

Непривычно видеть институт таким тихим и безжизненным. Тишина нарушается только моими шагами, гулким эхом отражающимися от светло-бежевых стен и высокого потолка.

Не понимаю, зачем вообще первакам ставят пары в субботу?

Сбоку открывается дверь одной из аудиторий. Едва успеваю заметить неясное движение, как сильные руки уже втягивают меня внутрь. Вскрикиваю от неожиданности, но этот звук тут же глушится ладонью, закрывшей мой рот. А потом на лицо обрушивается град быстрых жалящих поцелуев.

Цепенею, ничего не понимаю, не соображаю.

Поднимаю руки, пытаясь оттолкнуть слишком крепко прижимающееся ко мне тело, но не успеваю. Властные губы скользят к моему уху, и в него горячей волной врывается шёпот. Перемежаясь с обжигающими поцелуями, он обволакивает, поглощает, заставляя задохнуться от нахлынувших эмоций.

— Как ты это делаешь, ромашка?.. Как умудряешься сводить меня с ума?.. Думал, смогу без тебя… Забуду, остыну… Но ты мне мерещишься… везде… И даже во сне не даёшь покоя… Околдовала меня, ведьмочка… Своим запахом… Глазами своими наивными… Не могу ни о чём думать… Никто не нужен… Только ты… Вкусная такая… красивая… невинная… сладкая…

Меня накрывает эффектом дежавю, я будто снова оказываюсь в своём сне.

Руки Горина скользят по моему телу, сжимая до боли, но тут же ласково поглаживая, словно извиняясь. Губы не останавливаются ни на секунду, перемещаясь на шею и оставляя за собой горячие следы, от которых моё тело дрожит и плавится, а рваное дыхание перемешивается с жалкими стонами.

Я уже просто не в силах сопротивляться двум обрушившимся на меня стихиям — бешеной страсти мажора и своим собственным эмоциям.

Не знаю, сколько длится это безумие. Прихожу в себя от собственного громкого стона и понимаю, что лежу на преподавательском столе с раздвинутыми ногами и расстёгнутой блузкой, а Горин навис надо мной и сквозь бюстгальтер прикусывает мою грудь, посылая по всему телу острые электрические разряды.

Дёргаюсь, хочу остановить всё это, пока не стало слишком поздно. Но Егор закрывает мой рот поцелуем, и мой мозг отрубается напрочь.

Ничего не слышу и не вижу. Только ловлю сладкие, вызывающие дикий жар во всём теле, ощущения. Тяжело и часто дышу. В голове сумбур, в теле — жадное горячее желание.

Руки мажора касаются меня везде. Трогают, гладят, сжимают, заставляя меня терять связь с реальностью. Горячие губы обжигают кожу на животе, оставляя на ней следы, похожие на ожоги, и я дрожу, впитывая в себя такую желанную ласку.

С губ срывается что-то умоляющее, бессвязное, но остановиться уже невозможно.

— Нееет… — издаю едва слышный жалобный стон, когда Егор прижимает меня к столу и начинает неспешно двигать бёдрами.

Его тело движется так плавно, он будто танцует, и эти движения вызывают внизу живота мучительную, тянущую, сладкую боль.

— Какая же ты кайфовая… — шепчет Горин, обдавая меня своим жарким дыханием. — …Ромашка… у меня от тебя… просто крышу сносит… Как увидел… хочу только тебя… Наваждение какое-то… ведьмочка моя рыжая…

— Пожалуйста, не надо…

Я уже практически плачу, потому что не справляюсь с нахлынувшими эмоциями. Остатки разума умоляют остановиться, пытаются достучаться до меня, но тело предательски требует чего-то большего.

— Ничего не бойся… — жарко шепчет Горин. — Я просто покажу… как это бывает…

Он покрывает поцелуями мои щёки, спускается к уху и слегка прикусывает шею. Моё дыхание срывается, голова кружится, а все мысли разом исчезают.

Горин не останавливается ни на миг, задевая сквозь тонкую ткань колготок какие-то особо чувствительные точки, отчего по телу проносятся яркие вспышки молний, и откуда-то изнутри поднимается обжигающе-горячая тягучая волна.

Мой рот закрыт поцелуем, а язык Егора движется в одном темпе с телом, и со мной происходит что-то странное и необъяснимое. Волна жара накатывает, накрывая меня с головой, и всё тело дрожит под её напором.

Выгибаюсь дугой, откидываю голову назад, ловлю пересохшими губами воздух и больше не могу сдерживать стоны.

Они вырываются из груди сиплыми хрипами, и я цепляюсь за крепкие плечи и впиваюсь в них онемевшими пальцами, теряясь в яркой вспышке. Меня обдаёт огненной волной снова и снова, а потом трясёт.

— Какая же ты чувственная… — шепчет Горин, покрывая моё лицо жаркими поцелуями и двигаясь всё легче и медленнее. А потом замирает и, крепко прижав к себе, тяжело дышит в шею. А я тихонько вздрагиваю, ловя затихающие отголоски удовольствия, и медленно прихожу в себя.

Сознание возвращается всполохами. Что это было?.. Что Горин со мной сделал?.. Я же сейчас… вот на этом столе… посерёд бела дня, в институте… А если бы… он зашёл дальше… я бы всё ему позволила… А я и позволила… Практически всё… И что самое ужасное, я сама — САМА! — этого хотела!..

Что я наделала?..

Всхлипываю и отпихиваю Егора. В глаза ему смотреть не могу. Хочу сквозь землю провалиться, покажите, где тут ближайший разлом?

— Подожди… не шевелись… — хрипит Горин.

Он даже не думает отстраняться, по-прежнему упирается лбом в моё плечо и тяжело дышит. И сжимает так сильно, что мне становится больно.

Упираюсь ещё сильнее, но делаю только хуже — захват железных лап становится очень болезненным.

— Пусти!

Тоненько пищу и дёргаюсь, хочу вырваться из кольца его рук и хоть немного вдохнуть. Но тело парня настолько напряжено, что сейчас Горин напоминает железного человека. Только под напряжением. Потому что у меня такое чувство, что по его телу текут токи высокого напряжения, и от этого его даже немного потряхивает.

Не понимаю, что с ним происходит, и это пугает.

— Замри хоть на минуту…

Горин рычит, и мне становится безумно страшно. Начинаю вырываться с удвоенной силой, и вдруг слышу болезненный стон.

Замираю.

— У тебя что-то болит? — шепчу испуганно.

Горин задерживает дыхание, а через пару секунд раздаётся короткий смешок, и хватка, наконец, ослабевает.

— Какая же ты ещё… ромашка…

Егор делает пару глубоких вдохов и медленно отстраняется. Кидаю на него короткий взгляд. Дольше смотреть не могу — слишком стыдно. Но дольше и не нужно. То, что успела увидеть в его глазах, заставляет сердце сжаться.

Если в коридоре, когда мы встретились с придурками, его взгляд напоминал грозовое небо, то сейчас он просто… чёрный, как ночь. Егор отпускает меня и крепко сжимает столешницу, словно пытается удержаться.

— Застегнись… — хрипит он, — …и беги отсюда… Если не хочешь продолжения…

Замираю испуганным сусликом, таращусь на него. Видимо, мне суждено резко тупеть рядом с ним, потому что смысл его слов доходит до меня очень медленно.

Горин отталкивается от стола, а я испуганно вздрагиваю, спрыгиваю со стола и срываюсь с места. На ходу застёгивая блузку, пулей вылетаю из аудитории. Бегу по коридору, даже не понимая, куда и зачем.

Только спустя пару секунд до меня доходит, в каком я виде. Слава Богу, коридор пуст. Залетаю в туалет, запираюсь и подбегаю к зеркалу. В отражении вижу себя и не верю глазам.

Боже мой… На кого я похожа? Что Горин сотворил со мной?

Щёки заливает яркий румянец, в глазах лихорадочный блеск, а губы припухли и предательски пульсируют, стоит лишь вспомнить, что только что произошло. Как Егор шептал мне что-то едва слышное, как его горячие руки скользили по моему телу, а я… Я не только позволяла ему это, но и, кажется, сама отвечала на каждое его движение, поощряя его своими стонами и тем, как подавалась навстречу его обжигающим прикосновениям, как жадно целовала его и выгибалась в его руках, отзываясь на каждую ласку.

— Что ты творишь, Соната? Что ты творишь? — шепчу, прижимая ладони к горящим щекам.

Открываю кран, наклоняюсь и долго умываюсь ледяной водой. Капли стекают по лицу, смывая с меня следы страсти и стыда, но жгучее волнение внутри не проходит.

Это больше, чем просто тепло. Это огонь, оставленный прикосновениями и поцелуями Егора, и мои глубоко въевшиеся под кожу развратные и откровенные мысли о нём.

Распускаю волосы, переплетаю косу заново, пытаясь хоть как-то вернуть контроль над своим телом и жизнью.

Опираюсь о края раковины и долго стою, вглядываясь в своё отражение. Взгляд слишком живой, слишком острый, губы всё ещё припухшие, призывно приоткрытые. И я ненавижу себя, такую бесстыдно довольную.

Как я могла такое допустить? Как позволила Горину сделать это с собой? Почему я такая неправильная? Почему не следую своим же собственным установкам? Неужели мне мало опыта мамы? Неужели я иду по её стопам, совершаю те же ошибки, что и она, и меня ждёт такая же судьба?

Качаю головой, словно это может прогнать нахлынувшие мысли.

— Остановись, Соната! Остановись, пока не поздно, — шепчу своему отражению и плачу.

Потому что знаю теперь, что значит — быть желанной. Знаю, как это — чувствовать касание горячих рук, вбирать в себя жадные поцелуи, растворяться в безумных эмоциях и понимать, что они отражают твои собственные. И знаю, что значит желать самой. И если Горин не может остановиться, то это должна сделать я.

Вытираю дорожки слёз.

Это не я плачу. Это рыдает моя душа, из которой я выдираю всё хорошее, что знаю о Горине, всё, что помню о нём и с ним, все свои чувства к нему и всего его…

Достаю телефон, быстро проверяю время — до пары всего несколько минут. Я сегодня пришла раньше. Зачем? Потому что дура!..

Раз за разом медленно и глубоко вдыхая, успокаиваюсь. Решение принято, и отступать я не собираюсь.

Выхожу в коридор и уверенно шагаю к нужной аудитории. По сторонам не смотрю. Я себя настолько накрутила, что Горину лучше на глаза мне не попадаться.

Захожу в кабинет одновременно со звонком, стараясь не смотреть на одногруппников, и сажусь на своё место. Преподавателя ещё нет, и в аудитории царит привычный шум. Студенты галдят, переговариваются, кто-то переписывает конспект, кто-то уткнулся в телефон и комментирует видюшки.

— Сонь, — торкает меня ручкой в бок Люба.

Неохотно поворачиваюсь.

— Что?

— Что с тобой? — она рассматривает меня с нескрываемым любопытством.

Невольно облизываю вмиг пересохшие губы. Неужели у меня на лице всё написано?

— А что со мной? — цежу с вызовом.

— Ну… Ты какая-то… странная. Взбудораженная.

— Взбудораженная? — саркастично усмехаюсь. — Собака бешеная напала. Убегала от неё. Вот и взбудоражилась.

Да-да, Горин, сравнила тебя с собакой. Бешеной! Потому что из-за угла налетел, ошарашил, увлёк, зацеловал и…

От воспоминаний кидает в жар, в животе скручивается тугой сладкий комок…

Не думать! Нет! Стоп, Соната!

Люба приподнимает идеально очерченные перманентные брови:

— Правда?..

— Ещё бы! — хмыкаю. — Я всегда говорю только правду.

Девушка недоверчиво смотрит на меня.

— Вообще-то, больше похоже, что ты…

Не даю договорить, неожиданно срываюсь и зло восклицаю:

— Люб, тебе заняться больше нечем? Сессия на носу, а ты за чужими делами следишь. Лучше бы конспекты писала!

— А тебе-то какое дело? — обиженно парирует она.

— Абсолютно никакого, — отрезаю и отворачиваюсь.

Действительно, какое мне до неё дело? Мне бы в своей жизни разобраться, прежде чем в чужую лезть.

— Доброе утро, студенты, — в аудиторию входит преподаватель, и лекция начинается.

Стараюсь не отвлекаться, но мысленно то и дело уношусь куда-то далеко. Вспоминаю, что Горин шептал мне на ухо… Что творил в тот момент, что делал своими руками и губами… Как я горячо и сладко стонала…

Щёки моментально вспыхивают, дыхание сбивается, и под языком появляется лёгкая сладость, как отголосок вкуса губ Егора. Сглатываю и нервно кручу в пальцах ручку, пытаясь хоть так успокоиться.

— Сонь, — снова шепчет Люба.

Не реагирую, но она повторяет громче:

— Соня!

— Что? — тихо спрашиваю и кошусь на неё.

— Ты что, заболела?

— С чего такие выводы? — цежу.

Тоже мне, Ванга! Да, заболела… Гориным… И сейчас усиленно вытравливаю из себя эту заразу.

— Красная вся, дышишь тяжело… — объясняет девушка и смотрит, со значением поигрывая бровями.

— Люб, я тебя просила отстать, — шепчу раздражённо.

— Уважаемые студентки! Ведите себя потише. Если вам не интересно, то дайте послушать другим, — обрывает нас преподаватель.

Кидаю злой взгляд на соседку. Сама не слушает и мне не даёт. Ещё и замечание теперь из-за неё получила.

Больше на Любу не отвлекаюсь, хотя она ещё несколько раз пытается со мной заговорить. Решаю, что больше садиться с ней рядом не буду. Слишком часто отвлекает она своей болтовнёй. И выводами… правильными…

Звенит звонок. Быстро собираю конспект, закидываю его в сумку и выхожу вместе с одногруппниками. Идём большой шумной толпой. Стараюсь держаться в середине и аккуратно кошу взглядом по сторонам, но Горина нигде не вижу.

У входа в раздевалку облегчённо выдыхаю. Забираю куртку, выхожу на улицу… И тут взгляд приковывает ярко-жёлтая машина и водитель внутри.

Сердце бьётся быстрее. Внутри поднимается сладкая, тягучая волна.

Крепко сцепляю зубы. Нет, Соната! Нет!

Спускаюсь по ступенькам, поворачиваю в сторону общежития и ускоряю шаг.

Машина коротко сигналит. Вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Слышу тихий хлопок двери и писк сигнализации. Не жду дальнейшего развития событий, а просто срываюсь на бег.

Бежать! Просто бежать! Неважно, как мой побег выглядит со стороны, но это лучше, чем потом разгребать последствия нашего безумия.

Пробегаю буквально несколько метров, когда Горин хватает меня за руку и дёргает в сторону.

— Пусти!

Кричу, вырываюсь, а он будто не чувствует моего сопротивления и, как куклу, тащит за угол небольшого цветочного магазинчика.

Прижатая к задней стене киоска каменным телом Егора, продолжаю брыкаться, бить его ногами и пихать в грудь.

— Пусти, Горин! Пусти, я тебе сказала! Отвали! Отстань! — пищу без остановки.

Мажору мои удары, как слону дробина. Он молча хватает за запястья и заводит руки мне за спину, а потом наваливается всем телом, выбивая из лёгких весь воздух, и закрывает мой рот коротким поцелуем.

— Успокойся. Мы просто поговорим, — говорит, оторвавшись от меня.

Голос вроде спокойный, но случайно цепляю его взгляд. Радужка тёмная, и это очень плохо.

— Егор, отвали, очень тебя прошу.

Сил сопротивляться больше нет. Мажор ничего не делает, только держит руки и прижимает телом к стене. Это я извиваюсь, как змея, поэтому очень быстро выдыхаюсь.

Затихаю. Тяжело дышу.

— Что тебе надо? — пыхчу, пытаясь отдышаться.

— Ромашка, — тихо говорит Егор, — может, хватит бегать от меня? Вроде, ничего плохого я тебе не сделал. Почему такая реакция?

Что ответить? Что не от него, а, скорее, от себя бегаю? Что нельзя мне ни с кем заводить отношения? А, уж тем более, терять от них голову. Потому что с собственной безголовости все беды обычно и начинаются.

— Потому что ты мне не нравишься! — отвечаю, глядя Горину прямо в глаза.

— Не стыдно врать? — он усмехается и медленно наклоняется ко мне.

Уворачиваюсь от неминуемого поцелуя, но он тут же обжигает шею. И ещё один… И ещё…

Коротко всхлипываю от мгновенной реакции и закрываю глаза.

— Ай-яй-яй, ромашка, — шепчет мажор, обдавая моё ухо горячим дыханием. — Зачем твой сладкий язычок мне врёт? Придётся его наказать.

Он покрывает жадными колючими поцелуями мои скулы, снова спускается к уху и шепчет:

— Поверь, если бы я был тебе противен, ты бы так не реагировала на вот это…

Горин нежно прикусывает мочку уха, и я судорожно вздыхаю от пронзившей меня сладкой вспышки.

— …и это…

Он проводит по шее горячим языком, и меня трясёт.

— …и это… — Егор тяжело дышит мне прямо в губы, и я борюсь с собой, не зная, чего хочу больше — отвернуться или податься вперёд.

— Нееет… — стону еле слышно, но Горин уже ловит мои губы и сразу же проникает языком глубоко в рот.

Меня обдаёт жаркой волной, и я уже ничего не соображаю, неумело, но очень страстно отвечая на жгуче-горячий поцелуй.

Сожалеть, переживать и посыпать голову пеплом буду потом, потому что сейчас я чувствую, что не существую изо дня в день, год за годом, а живу, живу по-настоящему. Именно сейчас моё сердце бьётся, гонит кровь по венам со страшной силой не потому, что это мышца, а потому что оно — живое.

Почему я не могу позволить себе слабость, если она такая сладкая, горячая, жгучая? Если её огонь согревает меня так, как ничто другое? Если всё, чего я хочу сейчас, — отбросить сомнения и поддаться этому порыву?

Не знаю, когда Егор отпустил мои руки, просто ловлю себя на том, что глажу ладонями его лицо, шею и зарываюсь холодными пальцами в короткие волосы на затылке.

Наши губы встречаются снова и снова, и с каждым разом поцелуи становятся всё более страстными, жаркими, жадными. Я отвечаю на каждое прикосновение губ с такой же жаждой. Подаваясь навстречу, целую Егора, как будто хочу утонуть в нём, раствориться в его прикосновениях.

Мой мир сжимается и становится таким крохотным, что в нём есть место только нам двоим. Голова кружится от нахлынувших чувств, ноги подкашиваются, не в силах держать меня, и, если бы не крепкие руки, прижимающие меня к горячему твёрдому телу, я бы, наверное, упала.

Горин останавливается первым, разрывая поцелуй. Тяжело дышит, крепко, но бережно прижимая меня к себе, а я стою, уткнувшись лицом ему в грудь, и впитываю в себя упоительный запах парня, от близости которого я, кажется, окончательно сошла с ума…

— Ромашка моя… — тихо шепчет Егор, целуя мои пальцы и обдавая их горячим дыханием. — …Ты просто нереальная… Нежная, чувственная, красивая…

Его голос дрожит, будто он с трудом удерживается от чего-то большего.

Не знаю, что отвечать, теряюсь между ощущением такой желанной близости и страхом, что это всё неправильно, что этого не должно было случиться.

Мне жутко стыдно за то, что я вот такая — непоследовательная. Избегаю Егора, отталкиваю его от себя, но стоит ему меня коснуться, и все мои принципы летят в Тар-тарары.

Не знаю, что мне делать? Как разорвать этот порочный круг?

— О чём ты хотел поговорить? — спрашиваю, не поднимая головы, когда его сердце начинает биться спокойнее.

Горин тяжело вздыхает.

— Как только ты оказываешься рядом, все мысли вылетают из головы. Ни о чём не могу думать. Только о том, как хочу тебя. Хочу обнимать, целовать, дышать тобой. Заха́пать тебя целиком и полностью. Забрать себе, спрятать ото всех. Чтобы никто даже смотреть на тебя не смел.

Не знаю почему, но мне вдруг становится так сладко от его слов.

— Да ты настоящий Горыныч, только не трёхголовый, — шепчу, и вдруг слышу смешок.

Поднимаю голову — Егор улыбается.

— Вообще-то как раз трёхголовый, — отвечает на мой вопросительный взгляд. — Разреши представиться — Егор Егорович Горин.

Гор-гор-гор?! Смеюсь, и неожиданно напряжение отпускает. Становится так легко и хорошо, будто только что случилось что-то правильное, нужное, необходимое мне.

Егор прижимает меня к себе и долго, нежно и горячо целует. Чувствую, как его дыхание обжигает мою кожу, и сердце неистово бьётся, соревнуясь в скорости с сердцем Егора. Меня качает на волнах какой-то безмятежной неги, и я понимаю, что вот оно — настоящее счастье: тёплое, нежное, уютное, родное. И сама тянусь за поцелуем. Хочу снова ощутить томные волны тепла и жгучего желания.

Безумие поцелуя длится и длится. А потом мы отстраняемся, и ещё долго тяжело дышим, пытаясь прийти в себя.

— Так о чём же ты всё-таки хотел поговорить? — тихо шепчу, когда сознание возвращается, а дыхание восстанавливается.

Засунув руки под куртку, обнимаю его за пояс, а он положил подбородок на мою макушку и легонько гладит меня по волосам, второй рукой крепко прижимая к себе.

Егор немного отгибается и заглядывает мне в глаза. Поднимаю голову. Ловлю его серьёзный и внимательный взгляд.

— Ромашка, стань моей девушкой, — говорит, и я слышу в голосе затаённую надежду.

Молчу и обдумываю его слова. Три часа назад давала себе клятву больше никогда и ни за что не подпускать Горина к себе, стереть все воспоминания, вычеркнуть из жизни и из сердца этого невозможно красивого мажора. А сейчас смотрю в его тёмные от желания и страсти глаза и не могу её повторить.

Горин видит моё замешательство, наклоняется ближе и осторожно касается моих губ.

— Обещаю, что не сделаю ничего, чего ты сама не захочешь.

Очень хочу ему верить и, наверное, уже верю. Уговариваю себя, что не предаю свои принципы, а только немного отступаю. Что плохого в том, если мы будем встречаться? Ведь нам так хорошо вместе… Мы ведь не зайдём дальше… Егор обещал, а я… я смогу остановиться. Правда, ведь?..

В рутине дни тянутся, словно резина. В горе останавливаются или будто отматываются назад. Но, когда ты по-настоящему счастлив, недели превращаются в мгновенья и сливаются в единый безумно-радостный порыв.

Прошло уже больше двух недель с того момента, как Егор, глядя на меня своими невероятными серыми глазами, произнёс:

— Стань моей девушкой.

Может, я в тот день сошла с ума от крышесносных поцелуев Егора, и от того, что он творил со мной в пустой аудитории института, но мне хватило нескольких секунд, чтобы всё обдумать и принять решение. Пусть оно окажется безумным или даже неправильным, будущее меня рассудит.

А в тот момент, подняв глаза на Горина, я внезапно смутилась. Ответить "да" показалось мне слишком банальным, даже каким-то киношным. Поэтому я просто молча потянулась к его губам, позволяя себе проявить инициативу, и словно выпрашивая поцелуй. Он и стал моим ответом.

Во взгляде Егора мелькнуло облегчение, а потом мои глаза закрылись, и я вновь окунулась в сладкое царство неги и томительного огня.

Мы ещё долго целовались за цветочным киоском, пока продавщица, выйдя на улицу, не начала возмущённо кричать, что мы совсем рехнулись со своим спермотоксикозом и устроили здесь публичный дом. Сдерживая смех, мы сорвались с места и убежали прочь от орущей на всю улицу тётки.

Егор, не выпуская руки, увлёк меня к своей машине. Сев за руль, он тут же повернулся ко мне и, потянув ремень безопасности, завис надо мной.

Он больше не смеялся, сканируя меня своим удивительным завораживающим взглядом.

— Ты самое прекрасное чудо из всех чудес мира, — выдохнул прямо в губы и коротко нежно поцеловал.

Я смутилась, опустила глаза и чуть прикусила губу, не зная, что ответить, а он лишь улыбнулся, пристегнул меня и завёл двигатель.

Мы катались по городу, пообедали в пиццерии а-ля italiano, потом забрели в кинотеатр. Не могу сказать, какой там шёл фильм, потому что весь сеанс мы были заняты друг другом.

И всё это время счастливая, немного глуповатая улыбка не сходила с моего лица.

Когда стемнело, мы приехали в городской парк. Здесь было полно такой же, как мы, молодежи, и никто не обращал внимания на целующиеся парочки. И на нас тоже никто не смотрел.

Мы гуляли до поздней ночи, и Егор первый спохватился, что общежитие вот-вот закроется. А потом мы бежали к машине и мчались по ночному городу.

На крыльце общежития Егор ещё несколько минут меня целовал, шепча, что просто не в силах оторваться, и как хреново, что он не может пройти в общагу, потому что проект с айтишниками закончен, и доступ после десяти у него теперь закрыт.

Я ужасно смущалась, не зная, куда девать глаза, потому что, с одной стороны, понимала, что страшно боюсь едва начавшихся отношений, но одновременно желала, чтобы он остался и побыл со мной ещё хоть немного.

— Будешь заходить или на крыльце ночевать останешься? — раздался недовольный голос выглянувшей из дверей вахтерши.

Несколько раз быстро поцеловав меня в губы, Егор зарылся лицом в мои волосы и глубоко вздохнул. А потом отстранился и, глядя на меня своими невозможно тёмными глазами, шепнул:

— Заеду за тобой утром. Погуляем по городу?

Смущённо прикусив губу, я только кивнула.

— Иди, моя маленькая, иначе ещё минута, и я утащу тебя в свою пещеру, — шепнул Егор прямо в ухо, чем вызвал неконтролируемую волну мурашек, которые бешеной толпой рванули и рассыпались по всему телу.

Я вспыхнула, опустила глаза и, прошептав "пока", рванула в общежитие, едва не сбив с ног престарелую вахтёршу.

— Совсем ополоумели со своей любовью, — проворчала она, впрочем, беззлобно, и закрыла дверь.

Я неслась на третий этаж и в голове бились её слова: "Со своею любовью…" Неужели я влюбилась?..

А Егор? Он тоже?.. Иначе, зачем предложил стать его девушкой? Зачем весь вечер целовал и шептал на ухо глупые нежности о том, какая я красивая, хорошая и нежная?.. Или он просто решил добиться меня, потому что, как он думает, я не поддавалась, не очаровывалась им столько времени? За ним вон сколько на всё согласных девчонок бегает, а тут какая-то пигалица посмела нос воротить!..

Замерев посреди лестницы, упрямо мотнула головой. Нет! Это не может быть правдой… Не верю! Он не такой! Если это и не любовь, то уж точно сильная симпатия… Или он просто меня хочет?..

Ох, как же сложно разобраться с этих отношениях. Всё так запутано и непонятно.

— Сонь, ты чего тут стоишь? — вывел из задумчивости девичий голос.

Я подняла глаза. По лестнице спускалась Милана.

— Яяя… Ничего… Просто задумалась, — поспешно пробормотала, стараясь скрыть смущение и, обогнув девушку, побежала вверх по лестнице.

Едва успела войти в комнату, как получила нагоняй сразу с двух сторон. Девчонки налетели на меня с обвинениями. Они, оказывается, оборвали мне весь телефон.

Достав его из сумки, я уставилась на двадцать шесть пропущенных.

Жутко покраснев, я очень долго извинялась, потому что после занятий совершенно забыла включить на телефоне звук.

— Где ты вообще была? — воскликнула Алина.

Потупив глаза и покаянно опустив голову, я едва слышно прошептала:

— Гуляла… с Егором…

Дружный визг был мне вместо аплодисментов. Девчонки подбежали, оглушили своими восторженными криками и затискали в объятиях.

— Ну, наконец-то! — визжала Алина, хватая меня за руки и кружа по комнате.

— Я за тебя так рада, — тихонько шептала Рита, обнимая меня за плечи.

Мы ещё долго болтали с девчонками. Я рассказала им, что Егор предложил мне встречаться, и они буквально пищали от восторга. Разговоры длились до глубокой ночи, пока соседи не постучали в стену, требуя тишины.

Но даже после этого я долго ворочалась в кровати, перебирая в голове всё, что случилось со мной сегодня. Егор, его слова, взгляды, жаркие прикосновения… Всё казалось нереальным, сказочным, и только тело сладко реагировало на воспоминания, подтверждая, что всё было по-настоящему — уж оно-то помнит. Но девчонкам об этом ни-ни!.. Слишком стыдно.

Воскресенье мы провели с Егором вместе. Он приехал рано, сказал, что больше не мог терпеть.

Мы колесили по городу, пили кофе и ели пиццу в небольшом уютном кафетерии. Даже побывали на смотровой площадке, но город так и не посмотрели, потому что Егор всё это время был занят моими губами, а я летала в каких-то розовых облаках эйфории и безумного счастья.

Расставаться было очень тяжело. Я вздыхала, уткнувшись носом ему в грудь и пьянея от его запаха, а он стоял, зарывшись лицом в мою макушку, и шептал ласковые, порой бессвязные нежности.

На следующее утро Егор ждал меня на крыльце общаги. Едва я вышла из дверей, как он схватил меня в охапку, закружил и зацеловал.

— Егор, Егор, не надо! Все же смотрят, — прошептала смущённо.

— Пусть смотрят! — ответил он со смехом. — И завидуют, что у меня самая красивая и милая девушка на свете.

После первой пары он пришёл к нам в аудиторию и утащил меня в неприметный закуток за большой раскидистой розой, растущей в кадушке в рекреации.

Зацеловывая моё лицо, он, не останавливаясь, убеждал меня сбежать с занятий.

— Я не могу… Не могу… У меня сессия… — твердила слабым голосом, уговаривая то ли его, то ли себя.

— Ромашка… Ну как же от тебя оторваться?.. От такой сладкой девочки… — прошептал Горин, с сожалением отпуская меня перед самым звонком.

Он старался находить меня каждую перемену, и через несколько дней я уже сама бежала к нему навстречу, а он ловил меня в объятия и обнимал на глазах у всех.

— Горин, Лиесс, вы уже окончательно обнаглели! Прекратите это безобразие, — отчитывали нас преподаватели постарше.

— Молодёжь, угомонитесь! Здесь всё-таки учебное заведение, — одёргивали молодые педагоги, понимающе улыбаясь.

Я прятала у Егора на груди красные от стыда щёки, а он, ничуть не смущаясь, отшучивался общими фразами о молодости, горячей крови и скоротечности жизни.

Девчонки-студентки бросали взгляды, полные зависти, презрения или открытой неприязни. Парни реагировали по-разному: кто-то гадливо усмехался, кто-то одобрительно хмыкал. Казалось, наши отношения никого не оставляли равнодушными.

Сначала меня это смущало, а потом начало бесить. Но Горин, казалось, вообще не замечал косых взглядов и насмешек. С него всё стекало, как с гуся вода.

Я запретила ему целовать себя на глазах у всех, и, стоя на крыльце института, он долго уговаривал меня передумать.

— Тебе не наплевать на них? На их мнение? Не обращай внимания, ромашка. Кто что плохое скажет — сразу мне говори, и больше этот шутник шутить не будет.

Но я настояла на своём. Горин усмехнулся и сдался. А потом утащил меня в машину, увёз в какой-то дворик и там зацеловал до потери рассудка.

— Это тебе месть за всё то время, что я терпел, — шептал он хрипло, обжигая горячими поцелуями лицо, губы и шею, а я не могла сопротивляться, и только ловила губами воздух и тяжело дышала.

Этот неприметный дворик стал нашим приютом после долгих учебных пар. Мы приезжали сюда каждый день и долго страстно целовались.

Поцелуи Егора стали мне необходимы как воздух. Меня буквально ломало без жарких объятий, горячего шёпота и всё более откровенных ласк.

С каждым днём руки Егора исследовали моё тело всё смелее, а горячим губам открывались новые доступные участки кожи.

Сначала я жутко стеснялась, но страсть постепенно захватывала и меня, и я позволяла Егору заходить всё дальше и дальше.

Приходя в себя после всё более откровенных ласк, я не сразу понимала, почему моя куртка валяется на соседнем сиденье, а свитер задран до горла.

Вчера мы зашли слишком далеко. В какой-то момент я осознала, что лежу на откинутом пассажирском сиденье голая по пояс и страстно глажу обнажённые плечи Егора. А он вжимается в меня своим телом, зацеловывая шею, и, мягко сжимая грудь, недвусмысленно трётся об меня чем-то очень твёрдым и выпирающим.

— Егор, подожди… — прошептала испуганно и упёрлась ладонями ему в грудь.

Он оставил в покое мою шею и уставился на меня тёмным, полным желания взглядом.

— Если скажешь "нет", я остановлюсь, — прошептал он хрипло. — Но, ромашка, я хочу тебя так, что мне просто физически больно.

Я не ответила, только молча смотрела в его глаза, чувствуя, как моё желание, такое же большое, как и его, сменяется жутким неконтролируемым страхом.

Видимо, эти эмоции отразились на моём лице, а, может быть, Горин прочитал их в моих глазах, но после пары глубоких тяжёлых вздохов он отстранился.

Сев на водительское место, он облокотился руками на руль и положил на них голову.

— Ромашка… приведи себя в порядок… — сказал тихо. — Если ещё раз на тебя посмотрю… боюсь не сдержаться…

Я тоненько пискнула, села и принялась быстро натягивать одежду. И только когда лязгнул замок куртки, он медленно поднял голову и обернулся ко мне.

— Прости, Сонь, — Егор глядел на меня жадно, собственнически, но темнота из глаз ушла, и сейчас они выглядели практически нормальными. — У меня от тебя крышу сносит, не могу удержаться. Полностью теряю над собой контроль…

— Отвези меня в общагу, пожалуйста, — попросила я, пряча взгляд.

Мне было страшно. А ещё — стыдно! Потому что я сама хотела его не меньше, и чудо, что я вообще очнулась под напором такой яркой и желанной страсти, иначе мой первый раз случился бы в машине, припаркованной во дворе какого-то жилого дома.

Накинув свитер и куртку, Горин завёл машину и медленно вырулил на дорогу.

Мы ехали молча. Не знаю, о чём думал Егор, а вот я… Я думала, что, если он сейчас остановит машину, высадит меня, уедет и никогда больше не подойдёт, я сразу пойму, что никогда не была нужна ему, а эта сладко-ванильная история — лишь плод моей фантазии, и Горин просто хотел закрыть свой гештальт отвергнутого мачо, переспав со мной.

Мне стало так горько от этих мыслей, что я невольно всхлипнула. Егор кинул на меня короткий взгляд и резко припарковался к обочине, вызвав возмущённые сигналы у подрезанных им машин.

Отстегнувшись, Горин навис надо мной, а я отвернулась, давясь слезами, которые текли, несмотря на мои усилия их остановить.

Тёплая ладонь парня скользнула по моей щеке, вынуждая повернуть к нему голову.

— Маленькая, я тебя обидел? — спросил он, тревожно заглядывая мне в глаза. — Прости… Я — дурак! Несдержанный озабоченный идиот!..

Я отрицательно помотала головой, стараясь не встречаться с Егором взглядами, и всхлипнула ещё горше.

— Тогда что?

Я упрямо сжала губы и закрыла лицо ладонями. Егор молча обхватил меня руками, прижимая голову к своей груди. Его пальцы осторожно заскользили по моей спине, и он тихо и быстро зашептал:

— Испугалась? Девочка моя, прости! Я тебя никогда не обижу… Просто не смогу… У меня от тебя крышу сносит напрочь… Как только тебя касаюсь, все мысли выветриваются на хрен. Думаю только о том, какая ты сладкая, нежная, офигительно пахнущая… Чувствую, что ты моя и хочу присвоить, заклеймить, чтобы никто другой никогда… Потому что только моя… только со мной… навсегда!..

Слова Горина, такие сумбурные, но жаркие и желанные звучали в моей голове как признание в любви, и я потихоньку успокаивалась, пеняя себе на то, что пусть и на несколько минут, но усомнилась в нём.

Соната, глупая девочка, юная и наивная, ещё не познавшая этот жестокий мир, верила каждому сказанному слову, каждому нежному жесту, каждому ласковому взгляду. Верила и тонула в розово-ванильной неге первой любви…

В выходные девочки уехали, и Егор, прознавший об этом заранее, просочился ко мне в комнату под предлогом того, что нужно срочно спасать мороженое, иначе оно растает.

— Нужно как можно скорее его съесть! — лукаво улыбаясь, заявил он, вытаскивая из-за пазухи небольшую красивую коробку.

— Заходи, — смеюсь и впускаю его в нашу женскую обитель.

Мы едим вкуснейшее мороженое с дольками свежих фруктов и болтаем обо всём на свете.

— Сейчас капнет!

Егор указывает на кусочек лакомства, опасно свесившегося с ложки, пока я смеюсь над его очередной шуткой.

Быстро сую ложку с рот, но часть мороженого всё же ускользает и стекает по подбородку.

— Промазала! — хохочу и облизываю губы. — М-м-м… как сладко…

А Горин вдруг резко наклоняется вперёд и слизывает с моих губ белую молочную капельку.

Он делает это так неожиданно, что мой смех обрывается. Вздрагиваю и закрываю глаза от прострелившей тело молнии.

— Ты слаще… — шепчет Егор, и я сама не понимаю, как оказываюсь сидящей у него на коленях.

Мои ноги обнимают узкие бёдра, а я цепляюсь за твёрдые напряжённые плечи и плавлюсь от горячих неистовых поцелуев, покрывающих мои губы, щёки и шею.

— Сладкая… крышесносная… невероятная…

Руки торопливо скользят по телу, губы обжигают ключицы, и я каждой клеточкой чувствую их жадные прикосновения. Мы дышим так тяжело, что от нашего дыхания нагревается воздух.

Егор отстраняется всего на мгновенье, и с меня слетает футболка, а спортивный бюстгальтер оказывается задранным до горла.

Я вздрагиваю и выгибаюсь, когда мягкие губы вбирают в себя напряжённый сосок, а немного грубоватые пальцы сжимают и поглаживают мои бёдра.

Тело прошивает острыми иглами, внизу живота всё скручивается и нестерпимо сладко тянет, и я задыхаюсь от неотвратимого желания утолить этот голод.

— Егор… Егор… — шепчу, пытаясь что-то ему сказать, но мысли не формулируются во фразы, и я только жадно хватаю ртом воздух, теряясь в сумбуре мыслей, чувств и ощущений.

Горин впивается в мой открытый рот страстным поцелуем, крепче прижимая меня к себе, и через секунду я чувствую под спиной мягкость шерстяного покрывала.

Ловлю остатки разума, но ничего не могу оттуда выцепить, поэтому хватаюсь за единственное, что ещё хоть как-то плавает на поверхности розового киселя, бывшего когда-то моим мозгом, и шепчу:

— Нееет…

Егор нависает надо мной и, продолжая целовать, жарко шепчет в ухо:

— Я ничего не сделаю… Ничего… плохого… Не бойся… Только не бойся…

Острые, как иглы, поцелуи оставляют горящую дорожку от груди к животу, заставляя стонать и окончательно терять связь с реальностью.

Горин на миг сжимает и приподнимает мои бёдра. С меня слетают домашние спортивные брюки, и голые ноги обдаёт прохладой.

Трясущиеся колени тут же раздвигают твёрдые руки, а внутреннюю поверхность бедра обжигает поцелуем. Я задыхаюсь, дрожу и впиваюсь в края покрывала немеющими пальцами.

Мне страшно, но я уже не контролирую ситуацию, отдаваясь во власть сильных настойчивых рук и горячих нежных губ.

Поцелуи спускаются всё ниже и кажутся острыми болезненными укусами, а ноги сами раздвигаются ещё шире, позволяя делать со мной абсолютно всё.

Не выдерживаю и начинаю стонать в голос.

Твёрдая ладонь закрывает мой рот, заглушая стоны, а всё тело вдруг пробивает оглушительный разряд, когда мягкий горячий язык будто ошпаривает меня прямо в самом центре желания и проходится снизу вверх, бесстыдно раскрывая меня для самых откровенных ласк.

Голова бестолково мечется по кровати, и я выгибаюсь дугой, когда меня обжигает новый поцелуй… И ещё один…. И ещё…

А потом внутри поднимается тугая тягучая волна и сметает меня, заставляя вырываться и кричать от невозможности нахлынувшего удовольствия. Меня трясёт так, что я не могу дышать.

Спасительные губы накрывают мой рот, вдыхая такой необходимый сейчас воздух, а чуткие пальцы нежно скользят по телу, заставляя вздрагивать от нисходящих разрядов тока.

— Ромашка… Пожалуйста… Возьми его… Погладь… — шепчет Егор в губы, берёт мою руку и тянет на себя.

В мою ладонь утыкается что-то очень твёрдое, большое и горячее. Мозг не реагирует на раздражители, и я послушно сжимаю пальцы, а большая жёсткая ладонь накрывает их сверху, не давая соскользнуть.

Егор двигает мою руку всё быстрее и быстрее, и вдруг вжимается лбом в мою шею, несколько раз коротко вздрагивает, судорожно стонет, и на мой живот капает что-то горячее и влажное.

Горин тяжело дышит, отпускает мою руку и, оперевшись на локти, жадно зацеловывает моё лицо.

— Никому не отдам… — шепчет он. — Милая… добрая… нежная… чувственная… страстная… горячая… невинная… Только моя…

Медленно прихожу в себя, открываю глаза, пытаясь сфокусироваться, и таращусь на Горина.

— Егор?.. — выдыхаю испуганно.

В теле ещё гуляют остатки сладкого удовольствия, но мозг уже возвращает сданные было позиции, и сердце пронзает острая стрела страха. Осознаю, что только что произошло и не знаю, начинать биться в истерике, или всё ещё поправимо, ведь, по сути, прямого контакта не было.

Горин крепко обнимает меня и перекатывается на спину. Я оказываюсь лежащей на нём. Мы голые! Оба голые! Упираюсь в крепкую грудь и пытаюсь приподняться.

— Ромашка, прошу… Мы просто полежим… — шепчет Егор, притягивая меня обратно. — Ничего ведь плохого не сделал. Обещание не нарушил… Просто сил уже не было держаться…

Испуганно ело́жу по Горину, пытаясь сползти, а он вдруг закрывает глаза, напрягается и сглатывает, и я понимаю, что между нами опять что-то растёт и каменеет.

— Просто полежим… — с трудом повторяет он. — Не шевелись… пожалуйста…

Замираю и тихо лежу, пока Егор борется с вновь накатившим возбуждением. Судя по лицу, это у него получается плохо. И в какой-то момент я с визгом взлетаю и оказываюсь лежащей на кровати. Горин быстро закутывает меня в покрывало, оставляя снаружи только часть лица и макушку, и прижимает меня к себе.

— Может, так будет легче… — стонет он, судорожно сглатывая. — Ты теперь пахнешь ещё… более одуряюще… Меня будто афродизиаком накачали под завязку…

Молчу, лежу, боюсь пошевелиться. А то, если так на него действую, в момент лишусь невинности, а Горин даже в сознание не придёт… накачанный мной, как афродизиаком…

Пока Егор справляется с собой, у меня есть время подумать. Разум восстановился ещё не полностью, рецепторы остро реагируют на близость сногсшибательного парня, но кое-какие мысли уже начинают проскакивать в голове.

Что именно сейчас произошло, я, естественно, понимаю. Не до такой уж степени я наивная. Детдом оставляет мало места для фантазии. Но одно дело — слушать в кровати после отбоя рассказы девчонок об их интимном опыте, причём иногда в таких подробностях, что у слушателей в процессе краснеют не только щёки, но и уши, и шея. И совсем другое — испытывать всё это на себе.

Тело будто парит в невесомости, мышцы приятно подрагивают после пережитого напряжения, и немного колет пальцы на руках и ногах. Внизу живота разливается медовая патока — сладкая и тягучая, и вдалеке, будто бы на горизонте, ещё полыхают зарницами слабые отблески отшумевшей грозы.

Кто бы мне сказал ещё утром, что я позволю Горину перейти все крайности… Почти все… Хотя, возможно, к этому всё и шло. Учитывая наше стремительное сближение за прошедшие две недели, когда от одних только прикосновений и поцелуев обоим рвало крыши так, что непонятно, как мы вообще находили силы останавливаться.

— Ромашка… — хрипит Егор.

Вздрагиваю и приподнимаю голову. Нет, легче ему не стало. Взгляд такой же тёмный и острый. Он будто ест меня своими глазами. Прямо так, без ножа и вилки.

— …Мне, наверное, лучше уйти, — говорит он, и, видя мой растерянный взгляд, добавляет: — Только не надумывай себе ничего, ладно? Ты самая… самая хорошая, красивая, и ты…

Голос Егора дрожит, в нём слышится неуверенность, которая так не вяжется с образом насмешливого и самоуверенного мажора. А потом его взгляд опускается на мои губы, и я замираю, чувствуя, как неистово колотится его сердце под моей ладонью.

Горин сглатывает, закрывает глаза и выдыхает:

— Ты даже не представляешь, что я к тебе испытываю. Меня всего перекручивает… от счастья, злости, желания, страха… Чёрт, я ревную тебя даже к одногруппникам, едва подумаю, что ты им улыбаешься.

Он смотрит на меня, и в этом взгляде столько всего намешано, что я боюсь даже дышать. Егор резко протягивает руку, зарывается пальцами в мои волосы и притягивает меня ближе.

— Ты сводишь меня с ума, — он держит так крепко, будто боится, что я его оттолкну. — Но если я сейчас не уйду… то окончательно съеду с катушек и возьму то, что итак считаю своим.

Горин наклоняется и замирает над моим лицом. Тяжёлое дыхание горячей волной касается моей кожи, вызывая волны мурашек, и я невольно закрываю глаза. Он не должен видеть, как меня предаёт мой взгляд, как тело кричит о желании, с которым рациональный мозг ещё не готов смириться.

Ещё?.. Это слово застревает у меня в голове. Если я уже думаю в таком ключе, то ждать моего согласия Горину придётся недолго.

Тяжело вздохнув, Егор отстраняется и встаёт. Я слышу, как шуршит одежда и лязгает пряжка ремня, но боюсь открыть глаза.

Горин наклоняется ко мне и целует в висок.

— До завтра, ромашка. Заеду в одиннадцать. Покатаемся.

Молча киваю, но открываю глаза, только когда тихо хлопает дверь.

Когда Егор уходит, его слова продолжают эхом звучать в моей голове. Я думаю, что долго так не выдержу. Ещё немного, и я сама не смогу остановиться, не буду сопротивляться, если Егор захочет пойти дальше.

И самое страшное, что меня пугает эта слабость, пугает, как быстро я теряю контроль рядом с ним. А что, если потом я буду жалеть? Что, если повторю несчастную судьбу своей матери? Эти мысли давят и заставляют сомневаться, но одновременно я жадно жду завтрашнего дня, словно он сможет расставить всё по своим местам.

А утром меня ждёт грустный сюрприз. На телефоне мигает сообщение от Егора:

"Срочно пришлось уехать. Семейные дела. Прости, моя сладкая…"

Перечитываю сообщение несколько раз, чувствуя, как где-то внутри что-то неприятно сжимается. На сколько он уехал? Когда вернётся? И вернётся ли… ко мне?..

Голова наполняется тревожными мыслями, а на душе становится пусто и неуютно.

"Что-то случилось?" — строчу быстро.

Ответ приходит через час, когда мои нервы уже готовы порваться на сто миллионов ниточек.

"У отца очередной заскок. Всё норм. Ты как? Я очень… очень… скучаю… Хочу целовать тебя, гладить, ласкать…" — читаю, и сердце бьётся быстрее.

Скучает! Губы расплываются в счастливой улыбке.

"Я тоже скучаю… Очень сильно…"

Отправляю, но сообщение опять долго не открывается. Меряю шагами комнату, ловлю себя на том, что в таком темпе скоро начну театрально заламывать руки.

Через полчаса резинового ожидания приходит ответ:

"Прости, сильно занят с семьёй. Позвоню позже".

Противный гадкий червячок гложет душу, не давая успокоиться. Что могло там случиться такого, что у Егора нет времени даже прочитать сообщение, позвонить на пять минут?

Целый день таскаю телефон в руке, поминутно проверяя зарядку: может, батарея села, и Егор не может дозвониться? Но заряд почти полный, а долгожданного звонка до самого вечера так и нет.

Вернувшиеся девчонки застают меня в кровати, свернувшейся в клубок и рыдающей в подушку. С трудом добившись более-менее связного ответа о причине моих слёз ("Егооор уехал и не звонииит… Хотя обещааал… У-у-у!"), они начинают меня активно утешать и уговаривать.

— Может, он занят чем-то важным по бизнесу, у него же родители вон какие шишки! А ты тут напридумывала себе! — восклицает Алина.

— А может, кто-то заболел, и у него просто нет времени позвонить, — предполагает Рита.

Они наперебой убеждают, что всё не так страшно, и, пусть не сразу, но всё же впихивают в меня чашку горячего чая. Больше в меня ничего не лезет, поэтому, наплакавшись вволю, и, так и не дождавшись звонка, обессиленная, прямо в одежде забираюсь в кровать.

Проваливаюсь в сон, но всю ночь меня не отпускает тяжёлое, липкое чувство тревоги.

Я сплю и ещё не знаю, что наутро грянет гром, и моё маленькое глупое сердце разлетится на тысячи мелких осколков и растворится в пучине небытия.

Утром, едва открыв тяжёлые опухшие веки, сразу же хватаюсь за телефон. Пропущенных нет, в мессенджерах тишина, папка с сообщениями тоже пуста.

На глаза наворачиваются слёзы, но сдерживаю себя, медленно собираюсь и плетусь в душ. Возвращаюсь в комнату немного посвежевшая, но мысли в голове не отпускают. Почему Егор не звонит, не пишет?.. Обещал же…

Сердце пронзает страшное предположение — с ним что-то случилось! Срываюсь и несусь в комнату, сломя голову.

Одна из дверей открывается, и оттуда показывается Элина, а следом за ней в коридор выходит высокий жилистый парень. Парочка страстно целуется. Их руки, не останавливаясь, оглаживают друг друга.

— Эй, ты! — окликает меня девушка, отрываясь от шатена. — Что, уже надоела Горынычу? Недолго же ты продержалась!

Замираю, будто в каменную стену врезаюсь.

— Что?..

Стою, ошарашенная странным высказыванием блонды.

— То! — усмехается она, кокетливо поправляя волосы. — Женится твой Егорка! И не абы на ком, сироте без роду и племени, а на девушке своего круга.

И, видя мой непонимающий взгляд, поясняет:

— Светскую хронику посмотри! Хоть знаешь, что это такое, …деревня?!

Элина презрительно кривит губы и злорадно ухмыляется, а потом поворачивается к парню, всё это время не прекращающему её оглаживать и откровенно лапать, и впивается в его губы страстным поцелуем. И стонет при этом так громко и жарко, что я от этих неприличных звуков моментально прихожу в себя и стремглав лечу в комнату.

Залетаю и хлопаю дверью так, что девчонки в испуге подпрыгивают.

— Сонь, что случилось? — Рита подскакивает с кровати и подбегает ко мне, хватая за руки и тревожно вглядываясь в глаза.

Смотрю на неё безумным взглядом и не вижу ничего, не чувствую ничего, все мысли и слова вылетели из головы. С трудом фокусируюсь на испуганных глазах подруги и хриплю:

— Светскую хронику… открой…

Рита удивлённо распахивает глаза, но Алина соображает быстрее и, схватив телефон, уже копается в новостной ленте. А потом замирает, приоткрывает рот и поднимает на меня ошарашенный взгляд.

— Читай!.. — хриплю.

— Слухи о возможном объединении двух влиятельных семей, — читает Алина и замирает.

— Дальше!..

В моей голове сумбур из невозможности происходящего и неизбежности грядущего.

— Вчерашнее сообщение вызвало волну обсуждений: «Великие объединяются с великими», — запинаясь, читает Алина. — По слухам, в ближайшее время может состояться объединение двух крупных фамилий — бизнесмена, нефтяного воротилы Егора Владиславовича Горина и главы корпорации "СтройИнвест" Василия Андреевича Ладу́шина. Источники утверждают, что сын Горина, Егор, и племянница Ладушина, Дарина Нестерова, буквально несколько часов назад были замечены в тёплом интимном общении на одном из мероприятий, посвящённых очередному юбилею фирмы Горина-старшего.

На негнущихся ногах подхожу к столу и бухаюсь на стул. Руки дрожат, в голове хаос, в груди разливается тянущая тупая боль.

— Сонь, может, это неправда! — Рита подбегает ко мне, обнимает со спины и прижимается головой к щеке. — Ну, мало ли, что в этих новостях напишут. Это же журналисты! Им дай только волю, они из мухи слона сделают. Ну, кому ты веришь? Это же просто сплетни.

Молчу, не слушая её, и смотрю в потерянное лицо Алины. Понимаю, что она что-то не договаривает.

— Там же есть что-то ещё, да, Алин?..

Подруга дёргается, а потом поворачивает телефон ко мне.

На экране фотография.

Я смотрю на неё, и сердце сжимается болезненным спазмом.

На фото — Егор, улыбающийся своей лёгкой, немного наглой ленивой улыбкой. Его серые глаза искрятся, но взгляд направлен не на камеру. Он обнимает за талию невысокую стройную шатенку и смотрит на неё с такой нежностью, что это видно даже через экран.

Эти двое явно не хотят афишировать своё общение, потому что стоят в каком-то тихом укромном уголке.

Рита переводит взгляд с меня на Алину, и обратно. А потом подскакивает и гневно трясёт в воздухе кулачками.

— Вот он, гад паршивый! Конь педальный! Самец недоделанный!.. Сонь, — она садится передо мной на стул и крепко сжимает мои ладони, — да забей ты на него! Он же кобелина, каких поискать! Он даже мизинца твоего не стоит! Мы тебе такого парня найдем, что Горин от досады себе руки по локоть отгрызёт! В сто раз, нет — в тысячу! — лучше этого мажора с золотой ложкой в жо…

Мою скромную интеллигентную подругу прёт не по-детски, и в другое время, при других обстоятельствах, я бы искренне посмеялась над её непонятно откуда взявшимся лексиконом. При других обстоятельствах, но не сейчас…

Отвожу от подруги невидящий взгляд, аккуратно высвобождаю свои руки, встаю со стула и медленно иду к своей кровати. Ложусь лицом к стене, накрываюсь одеялом и тихо прошу:

— Девочки, будете уходить, выключите, пожалуйста, свет…

Девчонки подбегают ко мне. Алина шепчет что-то утешающее, а Рита клянёт Егора на чём свет стоит и обещает мне все земные блага и сто пятьдесят принцев на белом коне и в золотом кабриолете одновременно.

На белом коне мне не надо, а в золотом кабриолете у меня уже… был…

— Девочки, — хриплю, потому что слова с трудом продираются сквозь горло. — Пожалуйста, идите на занятия. Я хочу побыть одна… Прошу…

— Сонь… Ну, Сонь… — в голосе Риты слышатся слёзы. — Ну, плюнь ты на него! Он ни одной слезинки твоей не достоин. Да таких, как он, на рынке кучками продают. Забей ты на него!

Тяжело вздыхаю. Понимаю, что подруги хотят меня утешить, но мне это сейчас не нужно. Я просто хочу принять эту ситуацию, потому что где-то в глубине души подсознательно ждала, что однажды всё закончится именно так.

— Идите на занятия, — повторяю. — Я ничего с собой не сделаю, не бойтесь. Просто хочу полежать, подумать.

Помявшись ещё несколько минут, девчонки всё-таки собираются и, взяв с меня клятвенное обещание, что я не натворю глупостей, тихонько уходят. А я остаюсь одна.

Лежу, уставившись пустым взглядом в стену, и думаю о том, как всё-таки хорошо, что я не успела сотворить с Гориным самую большую глупость в своей жизни. Почти не успела… Вот совсем капельку…

Когда ты по-настоящему счастлив, время летит незаметно. В рутине оно тянется, словно резина. В горе… оно словно замирает: минуты, дни и даже недели останавливаются и со скрипом начинают отматывать колесо жизни назад, закольцовываясь на одних и тех же моментах.

Обычно это важные жизненные вехи, связанные с человеком, вокруг которого теперь вращаются твои мысли. И ты снова и снова прокручиваешь их в голове, словно на повторе, возвращаясь к ним и пересматривая, потому что там, в прошлом, ты ещё не знаешь, что ждёт впереди, и искренне веришь, что вся твоя жизнь будет состоять из этого бесконтрольного беспробудного всепоглощающего счастья.

Раз за разом я прокручиваю всё, что связывало меня с Гориным.

Вот наша первая встреча, и я смотрю в его грозовые глаза… Наверное, тогда я и залипла на них. Меня подавил его пристальный изучающий взгляд и, сколько бы я потом не упиралась, не гнала его от себя, он не отпускал, намертво вцепившись в глубокое подсознательное.

Вот я сижу на полу в коридоре, а Егор смотрит на меня своим тёмным пугающим взглядом…

Вот он хватает меня, когда я падаю с лестницы, и дышит в макушку…

Издевается надо мной на улице, а потом извиняется в комнате и присылает те злополучные кроссовки…

Несёт меня в "Скорую"…

Покупает лекарства…

Передаёт с девчонками фрукты, запретив говорить, от кого они…

Встречает из больницы и целует на остановке…

Разбирается с Элиной…

Бесконечно злит своими хаотично меняющимися пассиями…

Возится с невменяемой мной после не совсем правильного шампанского…

Скользким ужом проскальзывает в мои сны…

Ловит в пустой аудитории и приручает моё тело к своим рукам…

Затаскивает за киоск и предлагает встречаться…

Говорит нескончаемое количество ласковых и покоряющих душу слов…

Ласкает и практически занимается со мной любовью…

И всё это время помогает, поддерживает и заботится…

Я вспоминаю все дни рядом с ним, когда была так счастлива, что мне просто сносило крышу. Прокручиваю моменты и отматываю ленту жизни назад, чтобы вновь окунуться в те мгновенья, когда я любила, и мне казалось, что меня, хоть немножечко, но тоже любят…

Телефон периодически пилимкает сообщениями, но я не реагирую. Это девчонки беспокоятся, вот и написывают сообщения, вместо того, чтобы спокойно учиться.

Пилим-пилим…

Пилим-пилим…

Зачем так часто писать? Ничего со мной не случится. Не собираюсь я бросаться с крыши или травиться таблетками из-за несчастной любви. Просто хочу пережить первое, самое трудное время, когда мозг должен осознать потерю.

Так было и когда не стало мамы… Я тогда ничего не хотела. Просто лежала в кровати, уткнувшись носом в подушку, а бабушка Наташа гладила меня по спине и говорила, что со временем всё пройдёт, боль притупится, а я снова научусь улыбаться, шутить и радоваться каждому прожитому дню.

Бабушка Наташа была права. Прошло время, я научилась жить без мамы, и даже снова стала счастливой.

И в этот раз всё будет точно так же. Однажды я проснусь и пойму, что Горин остался в прошлом, а я… снова живу.

Пилим-пилим…

Пилим-пилим…

Да что же это такое! Как я устала от этого бесконечного трезвона!

Схватив телефон, уже хочу выключить звук полностью, но замираю, глядя на всплывающие сообщения от… Горина.

"Ромашка, ты на парах?"

"Прости, что не позвонил. Забыл телефон дома…"

"Я жутко соскучился…"

"Слааадкая, ну напиши хоть строчку. Не злись…"

"Если не напишешь, позвоню по видеосвязи и буду рассказывать, как и куда зацелую, когда приеду!"

"Чёрт, Сонь, ну мне вообще уже не смешно! Почему не читаешь сообщения?"

"Соната, что-то случилось?.."

Остальные сообщения прочитать не успеваю, потому что вижу вверху надпись: "Абонент Егор печатает…"

Резко закрываю мессенджер и откидываю от себя телефон, будто он жжёт мне руки.

Пилим-пилим…

Пилим-пилим…

Пилим-пилим…

Не читаю. Даже не смотрю на экран. Мне неинтересно. Всё интересное я уже видела сегодня в новостной ленте… Поэтому больше не-ин-те-рес-но!.. Мне просто больно… Очень… В груди жжёт… Наверное, так сгорает сердце в мартеновской печи предательства и обмана…

Неожиданно телефон звонит, и я вздрагиваю, немигающим взглядом уставившись на экран.

Егор…

Звонит и звонит, пока оператор не сбрасывает. И тут же новый звонок. А потом ещё один. И ещё… Не выдерживаю, отключаю гаджет и пихаю его под подушку. Не хочу разговаривать. Просто не могу. Если услышу такой знакомый родной голос с немного ленивыми нотками, точно распла́чусь.

Нет! Не хочу! Не хочу, чтобы этот самодовольный мажор знал, как мне плохо, как болит и корёжит всё внутри… Никому не позволю насмехаться над моим горем. Никто не увидит меня слабой и беспомощной, никто не ткнёт в меня пальцем и не скажет:

"Что, уже надоела Горынычу? Недолго же ты продержалась!"

Никто и никогда!

Мне бы только поднабраться сил, чтобы я смогла ходить с гордо поднятой головой и не бояться встретиться лицом к лицу со злыми насмешками, кривыми ухмылками и злорадными шепотками.

Поэтому я просто ещё чуть-чуть полежу, а потом встану и пойду. И буду жить дальше. Ведь жила же я раньше без Горина, без его надёжных рук, ласковых слов, горячих объятий и нежных губ…

Жила, не зная его…

Не зная, как это — быть вместе с ним…

Только кто бы мне подсказал, как теперь жить дальше, уже зная это всё?..

— Сонь, а чего это ты от меня отсела? — удивляется Люба, когда утром я захожу в аудиторию и сажусь на другой ряд.

— Ничего, — отвечаю, не оборачиваясь. — Тут лучше слышно.

Да, отсела. И да, разорвала все связи с прошлым…

Нервно сжимаю ручку и стараюсь сосредоточиться на лекции, а не на своей бурлящей голове.

Вчера к вечеру немного привела мысли в порядок и всё-таки включила телефон. Игнорируя десятки пропущенных вызовов и сообщений от Горина, первым делом занесла его в чёрный список.

Через десять минут с незнакомого номера пришло сообщение:

"Возьми трубку, нам надо поговорить!"

Этот номер тоже отправился по знакомому адресу. И ещё один тоже…

На звонки с незнакомых номеров я и вовсе не реагировала, сбрасывая их, едва телефон начинал вибрировать.

Девочки пытались поговорить со мной, но я настойчиво попросила больше эту тему не поднимать.

И нет, я не злобная стерва, и не пытаюсь игнором обратить на себя внимание. Просто больше не верю в свою счастливую судьбу.

Бабушка Наташа ошиблась.

Ну, не живу я в стране розовых пони и летающих единорогов. Понимаю, что сплетни остаются сплетнями, но смотреть так, как Егор смотрел на Дарину, без причины невозможно. И то, что я ему не пара, в отличие от красивой девушки из влиятельной и богатой семьи, мне тоже очевидно.

Тогда какую роль я играю в его жизни? Всё просто: я — массовка. Девочка для приятного времяпрепровождения. И все его красивые жесты, и танцы с бубнами вокруг меня — лишь новогодняя мишура, прикрывающая простую и банальную правду. Мне остаётся только смириться с этим фактом, закатать свою непомерно раскатанную губу, закрыть навсегда тему любовных отношений и, в назидание потомкам, прибить к позорному столбу своё в клочья разорванное сердце.

— Лиесс!

Выныриваю из своих мыслей и рассеянно смотрю на преподавателя.

— Да, Константин Юрьевич?..

Седой старичок с непомерно большим красно-синим носом на худом, испещрённом морщинами лице, смотрит на меня с лёгким любопытством и каким-то мальчишеским задором.

— А ответь-ка мне, Соната, — он делает паузу и улыбается, — каковы ключевые аспекты экономической мысли в Древнем Риме, связанные с землевладением и рабовладельческим хозяйством?

Покрываюсь красными пятнами и молчу. Это тема нашей сегодняшней лекции, а значит, я уже полчаса хлопаю ушами и совершенно ничего из сказанного не помню.

— Не знаю, Константин Юрьевич… Простите, я прослушала… — лепечу, пряча глаза.

Историк укоризненно качает головой.

— Ну что же ты, Соната, я ведь только что объяснял…

— Константин Юрьевич, а ей не до учёбы, у неё горе, — издевательски тянет с задней парты Олег. — У неё парень женится… а её на свадьбу не пригласил!..

Конец фразы утонул в громком гоготе.

Закрываю глаза и сглатываю. Пусть смеются и издеваются. Мне всё равно. У глупых людей умных шуток не бывает, а реагировать на их глупость — значит, приравнивать себя к ним.

— Ну-ка, прекратить! — историк стучит по столу ручкой. — Чужую личную жизнь обычно обсуждают те, у кого нет своей! А по сему — продолжим!

Невольно хмыкаю. Спасибо, Константин Юрьевич, уели шутника.

Наградив преподавателя благодарным взглядом, утыкаюсь носом в конспект. Соната, не отвлекайся! У тебя есть более важные дела, чем несбывшиеся мечты о Горине.

Все пары усиленно пишу конспекты, не давая себе даже шанса пожалеть себя, поэтому вечером выхожу из института, выжатая как лимон.

Голова раскалывается, каждая мысль отзывается в висках болезненным эхом. Всё, о чём мечтаю — дойти до общаги, швырнуть сумку в угол и бухнуться на кровать. Спать. Просто спать, чтобы не думать больше ни о чём.

— Слышь, рыжая! — меня догоняет какой-то парень и, замедлив шаг, пристраивается рядом. — Может, замутим сегодня пати на двоих? Раз уж теперь ты свободна!

Свободна. Слово-то какое острое. Колет, как осколок стекла.

— Нет! — цежу и резко ускоряю шаг.

— Да чё ты ломаешься, как целка? — рычит он и хватает меня за руку.

От неожиданности дёргаюсь, сумка летит вниз, и конспекты веером рассыпаются по мокрому асфальту.

— Отвали, — шепчу, опускаясь на корточки.

Негнущимися пальцами цепляю раскисшие от снега листы, на глаза наворачиваются слёзы. Давлю их и старательно глубоко дышу.

Парень презрительно хмыкает и сквозь зубы цедит:

— А чё так грубо? Или думаешь, заступится кто?

Сердце гулко стучит. Молча собираю тетради, стараясь не смотреть на зависшего надо мной идиота.

Он сплёвывает на землю.

— Горынычу ты, вроде, теперь до фонаря, так что поменьше гонора, крошка. Соглашайся, а то…

— Кто там кому до фонаря, не твоё дело, Лыгин! — раздаётся холодный властный голос, и я, вздрогнув, поднимаю глаза.

Рядом с нами, засунув руки в карманы брюк и приподняв в холодной усмешке губы, стоит Игнат.

— Матвеев, шёл бы ты отсюда, — цедит парень, которого Игнат назвал Лыгиным. — Не видишь, девочка уже занята?!

— Вот именно, что занята, — всё так же холодно парирует Игнат. — А ты на чужое позарился.

Лыгин коротко усмехается и делает шаг вперёд.

— На твоё, что ли? А сразу с двумя — не надорвёшься?

Медленно встаю, крепко прижимая к груди мокрые конспекты. Это что сейчас происходит?

— Горыныч вернётся, спросишь у него. Он умеет популярно объяснять. Готовься, — хмыкает Игнат и поворачивается ко мне. — Соня, пошли, провожу тебя до общаги.

Открываю рот и перевожу взгляд с одного парня на другого. Это между кем и кем меня сейчас, как кусок свинины на рынке, делят?..

— Так, я не понял! У них же замуток больше нет! — не отступает Лыгин.

— У меня другая информация, — жёстко бросает Игнат, не отводя от меня взгляда. — Соня, в общагу!

Молча хлопаю ресницами, стараясь осмыслить происходящее. Получается, Игнат за меня заступился не потому, что Алина попросила его присматривать, а потому что… Что?

На этот вопрос у меня только один ответ — Игната ко мне подослал Горин. Только зачем? Охранять? Отгонять других парней? Сердце неприятно сжимается. Ему теперь не всё ли равно, где я и с кем? Или он хочет на два фронта поиграть — в Москве с невестой, здесь — со мной? В таком случае, пошёл бы ты, мажор, куда подальше! Я не твоя игрушка!

Поджимаю губы, молча разворачиваюсь и иду, даже не глядя на следующего за мной Игната. Выполняет указание Горина? Ну и пусть! Мне до этого нет никакого дела. Я иду в общагу, потому что именно туда и шла с самого начала

— Сонь, зря ты на Гор…

— Шёл бы ты куда подальше со своим Гориным! — резко разворачиваюсь к парню и сверлю его ненавистным взглядом. — Оставьте меня в покое! Все!

Разворачиваюсь и бегу к общежитию. Быстро прохожу по коридору, ни на кого не обращая внимания.

Косые взгляды? Да мне-то что, пусть смотрят! Злые смешки за спиной? Да над кем только дураки не смеются!

Плевать! Плевать на всех!

Вхожу в комнату и хлопаю дверью перед носом Игната. Он такой же, как и все. Тоже защищает своего дружка!

Алина приподнимает голову от учебника и недоумевающе наблюдает за тем, как я пыхчу и раскладываю на батарее мокрые тетради.

— Господи, Сонь, что опять? — наконец, спрашивает она.

— Иди. Там, кажется, к тебе, — киваю в сторону двери.

Скидываю куртку, не раздеваясь, забираюсь в кровать и с головой накрываюсь одеялом.

Голова болит так сильно, что мне становится дурно.

— А случилось-то что? — не отстаёт Алина.

— Ничего, — корчусь под одеялом и крепко зажмуриваюсь. — Голова сильно болит… Дай поспать…

Закрываю глаза и мгновенно проваливаюсь в мутный, тягучий кошмар.

Во сне меня сжимают страшные, липкие щупальца. Я пытаюсь вырваться, кричу, но с каждой секундой воздуха становится всё меньше, и я понимаю, что вот-вот задохнусь.

Просыпаюсь от ощущения, что меня кто-то трясёт. С трудом открываю глаза и вижу склонившуюся надо мной Риту.

— Сонь, ты чего кричала? — испуганно спрашивает она.

— Сон страшный приснился… — медленно выдыхаю.

Алина подходит и тихо садится на край кровати.

— Мы сейчас идём ужин готовить, пойдёшь с нами?

Отрицательно качаю головой.

— Нет, не хочу…

— Да ладно, пошли, — уговаривает Рита.

— Нет, девочки, спасибо. Я не хочу есть… Я лучше полежу, голова ещё болит…

Девчонки уходят, а я молча сверлю глазами потолок.

Моя жизнь последние месяцы напоминает качели: сначала от ощущения счастья и свободы дух захватывает, когда ты летишь вверх, а потом сердце замирает, проваливаясь в пустоту, и ты уже теряешь управление, на бешеной скорости падая вниз.

Вернувшиеся с кухни подруги кидают на меня печальные сочувствующие взгляды, но ничего не говорят о Горине. И на том спасибо.

Поздно вечером к Алине приходит Игнат, и они долго о чём-то шепчутся под дверью комнаты.

— …А я тебе сказала — нет! Пусть приедет и объясняется сам! — в какой-то момент слышу громкий возглас подруги.

И снова тихие шепотки и шебуршание.

Наконец, Алина возвращается, подходит ко мне и садится на край кровати.

— Сонь… — мнётся она, запинаясь, словно не знает, как начать.

Чувствую подвох и медленно поворачиваюсь к подруге.

— Что? — бросаю устало.

— Игнату звонил Егор и просил тебе передать…

Она не успевает закончить, потому что я резко перебиваю:

— Мне неинтересно, что и кому он хотел передать. Не собираюсь его слушать.

Рита кидает на меня испуганный взгляд, а Алина хмурится и скрещивает на груди руки.

— Но ты даже не знаешь, в чём там дело!

— У меня больше нет дел, связанных с Гориным, — резко отрезаю, чувствуя, как от раздражения по вискам снова пульсирует боль.

— Он просил передать, что приедет через три дня и серьёзно с тобой поговорит, — резко бросает Алина и встаёт с кровати. — И знаешь что, Сонь? Я вот иногда тебя совсем не понимаю. Ты так легко отписываешься от всего хорошего, что с тобой случилось. Так быстро рвёшь связи и прекращаешь общение с людьми, не прощая чужих промашек. Сколько всего для тебя сделал Егор, какой счастливой ты с ним была?.. И ты от всего этого открестилась в одну минуту, даже не дав ему возможности объяснить!

Она смотрит на меня с таким гневом, что я на секунду отвожу глаза.

— Мне кажется, или тебе, Сонь, и правда периодически всё равно на людей?

Молча наблюдаю за разъярённой подругой, чувствуя, как её слова находят отклик где-то глубоко внутри.

Она права. Во многом права. Но у меня тоже есть причины не верить людям на слово.

— Ты мне ещё скажи, что я неблагодарная, — говорю устало. — Все вокруг хорошие, а Соната — одна такая, со всеми поступает, как последняя свинья…

— Я так не говорила! — шипит Алина. — Это твои собственные выводы.

— Ну, значит, так оно и есть, — отмахиваюсь я и отворачиваюсь к стене.

Больше не хочу спорить. Сил нет.

Зарываюсь лицом в подушку и чувствую, как мир сужается до одной единственной мысли: как же я от всего этого устала.

Может, начать всё заново? Забрать документы, уехать в другой город, забыть обо всём и обо всех? Начать жить с чистого листа. Может быть, однажды моя жизнь изменится… и я всё-таки стану счастливой?..

Время ползёт, как черепаха, а иногда кажется, и вовсе останавливается. Но вчерашний день пролетел, словно тяжёлый сон, я его вообще плохо помню. Лекции писала вполглаза, преподавателям отвечала невпопад, даже Зорина была мной недовольна.

Домашку совсем забросила.

Девчонки, видя моё настроение, стараются вести себя тихо.

Сегодня утром пришла на пары, голова всё ещё ватная. На первых двух еле высидела. А на третьей — философия.

Зоя Дмитриевна, полноватая дама прекрасного предпенсионного возраста, всегда спокойная и уравновешенная, неспешно диктует:

— Деньги, будучи универсальным эквивалентом ценности, воплощают философские противоречия. Они служат инструментом обмена, символом человеческих отношений и средством власти, способным определять судьбы людей и государств.

Записываю за ней и грустно усмехаюсь про себя, насколько она права.

— Лиесс, что смешного я сказала? — голос Зои Дмитриевны заставляет меня выйти из задумчивости.

Она смотрит на меня, приподняв подкрашенные брови.

Торопливо выпрямляюсь.

— Ничего смешного. Всё правда, — отвечаю, с трудом подавляя грустную усмешку. — Деньги действительно символ власти и человеческих отношений. И способны определять судьбы людей.

— Рада, что Вы понимаете концепцию моих лекций, — удовлетворённо кивает она и продолжает бубнить.

Её голос спокоен и размерен, и я пытаюсь сосредоточиться на тексте, но мысли пьяными улитками так и пытаются расползтись по голове.

В конце пары на стол прилетает бумажка.

"Пойдем сегодня в клуб?"

Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с насмешливыми зелёными глазами.

— Замётано? — улыбается Олег.

Мотаю головой.

— Да лан. Потусим, развлечёмся. Типа, расслабимся, — шепчет он, наклоняясь ближе.

— Нет! — отвечаю резко.

Его улыбка становится ещё шире. Олег оглядывается на своих друзей и вдруг подмигивает мне.

— А чё так? Перед Гориным ноги раздвигала, а я рожей не вышел? — улыбка исчезает, превращаясь в злобный оскал.

Кровь приливает к лицу. Отворачиваюсь, стараясь не выдать потрясение.

Через минуту в голову прилетает скомканная бумажка. Потом ещё одна.

Молчу, не обращаю внимания, хотя внутри всё кипит.

Ну, вот и начались уже шуточки ниже пояса.

— Никуда я с тобой не пойду! — шиплю, обернувшись, и прожигаю его ненавидящим взглядом.

Олег только смеётся, а я снова отворачиваюсь, утыкаюсь в конспект и пытаюсь игнорировать унизительные перешёптывания за спиной.

До конца пары остаётся несколько минут, но они кажутся вечностью.

Быстрее бы прозвенел звонок… Ещё одна пара, и всё, — можно будет выдохнуть, пойти в общагу и привычно лечь спать. Во сне я снова счастлива, и мне от этого больно, горько и… пронзительно сладко.

Последней парой правоведение. Подумываю не идти, но совесть, как всегда, берёт верх.

Лекция идёт своим чередом, когда дверь распахивается, и в аудиторию быстрым шагом входит… Горин.

Сердце подскакивает к горлу, дыхание останавливается, и я замираю, напряжённо вглядываясь в такие знакомые черты.

Все резко замолкают, преподаватель удивлённо оборачивается к вошедшему.

— Горин? Что Вы здесь забыли?

— Здравствуйте, Андрей Александрович! Не что, а кого! — он тут же находит взглядом меня, а потом быстро подходит, хватает за руку и молча утаскивает из аудитории.

Нахожусь в полнейшем шоке и даже не сопротивляюсь, позволяя увести себя, словно овечку на заклание. И только в коридоре, по которому Горин тащит меня с такой скоростью, что мне приходится практически бежать за ним, я прихожу в себя.

— Пусти! — вырываю руку, но он держит крепко и вообще не обращает внимания на мои жалкие рывки. — Горин, пусти меня! Я никуда с тобой не пойду! Отстань!

Кричу, но он не реагирует и даже не замедляет шаг. Влетев в пустой спортзал, он резко разворачивает меня к себе и впечатывает спиной в стену.

— А вот теперь говори, что ты там себе напридумывала? — наклонившись и крепко держа за плечи, рычит мне прямо в лицо и обдаёт жарким дыханием.

— Мне нечего тебе сказать! Отвали! — кричу на него.

Егор усмехается.

— Тогда я скажу…

— А я не хочу тебя слушать! — перебиваю и тщетно пытаюсь скинуть его руки. — Хватит мне врать! Вали к своей невесте!

Меня будто прорывает. Вырываюсь, как дикая кошка, и бью Горина по плечам, груди и куда попаду.

— Вали к ней! Вали! Не смей больше ко мне подходить! Ненавижу тебя! Ненавижу! — визжу на ультразвуке.

Егор не сопротивляется, позволяя мне выплеснуть всю накопившуюся ярость и обиду за то, что меня в очередной раз бросил дорогой мне человек.

Бушующая в груди буря прорывается слезами, и я рыдаю, захлебываясь в истерике.

— Уходи!.. Уходи!.. Не хочу тебя видеть… Предатель… — шепчу еле слышно, когда силы окончательно покидают меня.

И в этот момент он неожиданно прижимает меня к себе. Тихо, осторожно.

Мои сжатые кулаки бессильно опускаются, и я утыкаюсь лицом в широкую крепкую грудь. Слёзы размазываются по идеально белому мажорскому свитеру, но Егору всё равно. Он гладит меня по волосам и спине, крепко прижимая к себе и что-то нашёптывая в макушку.

Постепенно успокаиваюсь, но ещё долго стою, изредка всхлипывая, вдыхая его тёплый, немного пряный и такой родной запах, и вслушиваюсь в тихий жаркий шёпот.

— Маленькая моя… ревнивая кошечка… сладкая девочка… — шепчет Егор, и я чувствую, как его дыхание касается моей кожи. — Все нервы мне вымотала за эти дни, фурия моя рыжая…

Жадно впитываю его нежные слова, жаркое дыхание и тепло, которое он излучает, и всё остальное растворяется, становится неважным и ненужным.

Я, как наркоман, наконец получивший дозу после длительной ломки. Живу только сейчас, в этом моменте, потому что влюблена в Горина так сильно, что даже дышать без него трудно и больно.

— Нет у меня никакой невесты, глупенькая моя крошка, — мягко говорит Горин.

Отрываюсь от его груди, но тут же вспоминаю, в каком я виде: опухшие глаза, мокрые от слёз щеки и наверняка красный нос. Быстро тру лицо ладонями, шмыгаю носом и шепчу:

— А как же?.. Ну, ты же… Ты же смотрел на неё… Там, на фотке…

Горин хмыкает, легко чмокает меня в макушку и произносит:

— Даринка мне как сестра. Мы дружим с детства.

Качаю головой. Фото встаёт у меня перед глазами, я будто бы вижу, как Егор наклоняется и нежно касается губами…

— Нет! На сестёр так не смотрят! — вспыхиваю с новой силой и вскидываю на Горина гневный взгляд.

Он чуть наклоняет голову и вздыхает:

— Ну как мне доказать, чтобы ты поверила? Хочешь, сейчас вместе позвоним Даринке? Спросим, о чём мы с ней тогда говорили.

Молчу, изучаю его лицо, пытаясь понять, не врёт ли он, но ничего, кроме усталости и искренности, не нахожу.

Прижимаюсь к Егору, чувствуя, как эмоции постепенно утихают. Где-то глубоко внутри всё ещё шевелится сомнение, но его уверенность заставляет задуматься. Наверное, я хочу ему верить.

Нерешительно киваю.

Горин достаёт из кармана телефон, набирает номер и ставит звонок на громкую связь.

После нескольких коротких гудков в трубке раздаётся звонкий девичий голос:

— Горин, давай быстрее, у меня через двадцать минут самолёт.

— И тебе привет, сестрёнка, — смеётся Егор и, не отрываясь, смотрит на меня. — Тут моя девушка хочет с тобой познакомиться.

— О! Соня, привет! Я — Дарина, — раздаётся весело.

Вскидываю на Егора ошарашенный взгляд, даже рот открываю, чтобы спросить — откуда…, но Егор не даёт мне и слова вставить.

— Скажи, Дарин, о чём мы с тобой говорили в тот вечер, когда нас немного пощёлкали папарацци?

— Так о Соне весь вечер и говорили, — смеётся она. — Слушай, Сонь, как ты нашего Горина в оборот взяла, а? Ты такая молодец! Его ещё ни от кого так не торкало, а тут просто заклинило на тебе! Весь вечер жужжал в уши, какая ты необыкновенная. Мне даже немного завидно стало! Вот хоть бы раз Потап обо мне что-нибудь подобное сказал!..

Она театрально печально вздыхает, а я слушаю её болтовню, и на губах появляется слабая улыбка.

— Гор, как тебе вообще удалось её охмурить? Ты, конечно, парень видный, но, прости, до твоей ромашки тебе далеко. Судя по твоим рассказам, ты ей и в подмётки не годишься! — заливисто смеётся Дарина.

Егор хмыкает, а я смущаюсь и ловлю его тёплый насмешливый взгляд.

С души будто камень падает. Они говорили обо мне? Он! Он говорил обо мне!

— Ой, у меня посадку объявили, я побежала, — спохватывается девушка.

— Ты куда летишь? К Потапу своему? — уточняет Егор с усмешкой.

— Конечно! К кому ж ещё? — смеётся она. — Всё, мне пора. Соня, держи Горыныча в строгости, а то он у нас тот ещё баловень. Пока-пока! Была рада познакомиться!

— Пока, — шепчу в трубку, но Дарина уже сбрасывает звонок.

— Ну, убедилась? — тихо смеётся Егор, заглядывая мне в глаза и убирая телефон.

Мне стыдно. Невероятно стыдно за всё, что я надумала, за свои подозрения, за то, что снова сомневалась в нём.

Закрываю лицо руками, стараясь спрятаться от его взгляда. Красная, заплаканная, ещё и орала, била его, игнорировала, проверку эту устроила… Просто кошмар! Я — параноик… Истеричная дура!.. И… Ох!..

Егор мягко отводит мои руки от лица и чмокает в нос.

— Тук-тук, есть тут кто-нибудь? — шутливо спрашивает.

Отрицательно мотаю головой, чувствуя, как краска заливает лицо.

— А зря! — смеётся он. — Я ведь с подарками.

Заинтересованно приоткрываю один глаз.

— С какими?

— С такими, — шепчет он, наклоняясь и целуя меня в губы.

Его прикосновения мягкие, тёплые, как будто он пытается сгладить все мои переживания.

— И вот с такими…

С замиранием сердца жду каждое прикосновение губ.

— И вот с такими…

Кажется, я даже не дышу.

— А ещё с такими, — добавляет Горин, выпрямляясь и доставая что-то из кармана.

Я открываю рот, глядя на его раскрытую ладонь. На ней змеится изящный браслет, украшенный тонкой гравировкой.

— Нет, Егор, — шепчу, нахмурившись, — я не могу его принять. Это слишком дорого для меня.

— Ну, во-первых, — он берёт меня за руку, — ты для меня дороже.

Браслет мягко обвивается вокруг моего запястья.

— А, во-вторых, этот браслет сделан специально для тебя.

Подношу руку к лицу и читаю гравировку. Маленькие изящные буквы образуют слова: "Моя навсегда".

Сердце замирает, глаза распахиваются, и я резко поднимаю взгляд на Горина.

— Это, чтобы все знали — ты моя навсегда, — говорит Егор, повторяя надпись на браслете. — Люблю тебя, ромашка…

Мы долго целуемся в пустом спортзале, теряя счёт времени.

Руки Егора крепко прижимают меня к себе, и я прячусь в его тепле, забывая обо всём вокруг.

Но идиллию нарушает строгий голос уборщицы, которая ворчит и выгоняет нас из спортзала.

Мы смеёмся и, держась за руки, идём спасать мои конспекты, оставленные в запертой аудитории правоведения.

И вроде бы я счастлива. Но внутри гложет неприятное чувство. Словно маленький червячок точит сердце, шепчет, грызёт душу:

"Вы же из разных миров. Это всё не может быть всерьёз."

Невольно смотрю на Егора. Его уверенная походка, дорогая одежда, манеры — всё напоминает о его высоком статусе. Красивый, видный, богатый парень. Влиятельные родители. Жизнь, в которой всё идеально.

А кто я? Никто. Сирота без роду и племени. У меня нет ни громкой фамилии, ни денег, ни поддержки.

Сердце сжимается, и внутри всё замирает. Как он может любить такую, как я?..

— А почему ты учишься не в Москве? — спрашиваю уже вечером, когда мы, обнявшись, стоим на крыльце общежития.

— Ну, была там история, — усмехается Егор. — Немного начудил, и отец отправил меня в ссылку.

— Почему сюда? — вскидываю на него заинтересованный взгляд.

— Здесь у меня бабушка, — усмехается он. — Между прочим, строгая, грозная женщина. Бывшая учительница. Перевоспитывает меня.

— Получается? — смеюсь.

— С переменным успехом, — Егор хмыкает и неопределённо жмёт плечами.

— У меня тоже была бабушка, — сердце сжимается, когда вспоминаю свою неродную, но очень добрую и любимую бабулю. — Когда мама умерла… ей не дали надо мной опеку. Меня в детдом отправили, а бабушки Наташи совсем скоро не стало. Я даже с ней не попрощалась…

Затихаю, печально потупив взгляд и погружаясь в воспоминания о родных любимых людях.

— Я тебя с моей Анной Дмитриевной обязательно познакомлю, — утешает меня Егор. — Думаю, вы с ней быстро подружитесь.

Что? Испуганно хлопаю ресницами. Не-не-не! Не готова я к знакомству с его родственниками, тем более, строгими и грозными!

— Нееее… нааадо… — жалобно пищу, чем изрядно веселю Горина.

— Не бойся. Это она только со мной такая суровая, — Егор тихо, по-доброму, смеётся. — Всё человека из меня пытается вырастить. А ты ей понравишься. Она таких любит.

— Каких "таких"? — недоумённо приподнимаю брови.

— Ромашек, — смеётся он и чмокает меня в нос. — Девочек-отличниц. Будете меня на пару перевоспитывать.

Улыбаюсь. Вот как это у Горина так просто получается? Раз, — и отогнал грустные мысли.

— Кстати! — восклицает он. — Сюрприз ей сегодня устрою! Она же думает, что я прилечу только завтра.

Действительно, девчонки же позавчера говорили, что Егор приедет через три дня.

— И правда, — удивляюсь, — а почему ты приехал сегодня?

Он отстраняется, строго сдвигает брови и с нажимом произносит:

— Потому что кое-кто принципиально трубку не брал, сообщения не читал и вообще игнорил, как только мог!

— Ой, яяя… тебя в чёрный список… — осекаюсь, повинно опускаю глаза и смущённо закусываю губу.

— Я так и понял. Причём, по всем фронтам, — улыбается Горин и с намёком добавляет: — Но теперь-то, надеюсь, я реабилитирован, и можно меня достать оттуда?

— Конечно, — торопливо достаю из кармана телефон и убираю его номер из чёрного списка.

Егор облегчённо вздыхает и улыбается… как-то предвкушающе.

— А теперь держись, ромашка! Я не оставлю тебя в покое. Буду страшно мстить! — я испуганно ойкаю, а он лукаво приподнимает бровь. — Буду писать и звонить каждый раз, как подумаю о тебе. А так как я думаю о тебе постоянно… Поставь-ка заранее телефон на зарядку, чтобы батарейка не села!.. Иначе придётся ночью мчаться к тебе сломя голову и выяснять, что там в твоей красивой головке происходит. А у бабули всё-таки возраст, давление…

Мне снова стыдно. Утыкаюсь носом Егору в грудь и некоторое время молчу. Порой я и сама не понимаю, что в моей голове происходит. Может, доктору показаться? Сразу психиатру! А чего мелочиться? С такими перепадами настроения путь только один — в психушку.

— Что ты делал в Москве? Ну… кроме того юбилея? — спрашиваю тихо, стараясь отвлечься от утекающих не в ту сторону мыслей.

Егор вздыхает и прижимает меня крепче.

— Отец готовит мне место в фирме. Как только окончу институт, пойду к нему работать. Поэтому и вызвал, чтобы я, так сказать, оценил масштабы предстоящей деятельности.

Сердце пропускает удар.

— Значит, ты уедешь летом? — шепчу потрясённо.

— Ну, здесь оставаться не планирую.

Молчу, пытаюсь совладать с эмоциями.

— Эй, ты чего раскисла? — Егор наклоняется и приподнимает моё лицо за подбородок.

— Ничего, — отвечаю и прячу глаза.

Ну вот всё и встало на свои места. Горин уедет, я останусь. Судьбу не обманешь!

— Не переживай, ромашка. Поедешь со мной, — вдруг смеётся Егор и щёлкает меня по носу.

— Куда? — фыркаю от неожиданности.

— В Москву.

Он произносит это, как что-то само собой разумеющееся.

Отрицательно мотаю головой. У Горина крыша поехала? Как я там жить буду? Где и на что? В областном центре и то тяжело выжить на мою стипендию, а уж в столице…

— Что мне там делать? Сам подумай! Я учусь здесь на бюджете. А там кто меня возьмёт в институт?

— Разберёмся, — легко отвечает он. — До лета ещё много времени.

Я грустно вздыхаю. До лета действительно ещё целых полгода, но уже сейчас мне кажется, что наша разлука неминуема. Кто я там такая? Девочка с периферии? Сдалась я Горину… Пока он здесь, ну поиграет со мной, а как начнётся серьёзная взрослая жизнь, так игры и закончатся.

— Егор… Скажи честно… — мнусь и тихо спрашиваю: — Почему ты вообще… ну… на меня внимание обратил?

Горин какое-то время молчит, а потом очень серьёзно отвечает:

— На тебя было трудно не обратить внимание. Я, когда в окне тебя увидел… стоишь такая — глаза на пол-лица, растрёпанная, и солнышко тебя так освещает… Ты вся какая-то неземная была. А потом, в комнате, когда эти придурки к тебе пристали, ты была такая взъерошенная, боевая. Как ведьма, только без метлы. И потом, когда дверью тебя прибил… Ты так пахла, у меня крышу чуть не снесло… Ну, и как-то понеслось дальше… Ты как заноза засела в голове. Пытался тебя вытащить, но не смог. Постоянно взглядом цеплял то в институте, то в общаге.

Он грустно усмехается, а я молчу, жадно впитывая его слова.

— Я даже специально смотрел расписание твоей группы и ходил там же, где и ты. Всё хотел понять, что же меня в тебе так зацепило.

Горин замолчал. А я вспоминаю, как встречала его в коридорах, ловила пронзительный острый взгляд и отводила глаза.

Тихо повозившись в его объятиях, спрашиваю:

— Ну и как, понял?

— Понял, — он зарылся лицом в мои волосы. — Ты очень красивая… искренняя… настоящая… Моя!

Моя! Плавлюсь от его слов. Нет, всё-таки я полная дура, а значит, к врачу идти уже поздно — этот диагноз не лечится.

Расстаёмся долго и трудно, а потом весь вечер переписываемся. Егор пишет всякие нежности, шутит, присылает фото какого-то важного кота в форме, а я сижу и счастливо улыбаюсь.

Поздно вечером, уже в кровати, снова глажу браслет. Моя навсегда! Улыбаюсь.

— А ты мой, — тихо шепчу.

Мысли крутятся вокруг Егора. Я — обычная девчонка, а он… Самый завидный парень нашего института. Да что там, наверное, и всей области, а то и столицы.

Снова и снова возвращаюсь к его словам, пытаясь найти подвох. А вдруг он ошибается? Или шутит? Нет, не может быть…

— Сонь, ну хватит уже, — ворчит Алина. — Что ты там опять зависла?

— Думаю, — отвечаю и сажусь, закутавшись в одеяло.

— О чём?

— Что Егор во мне такого нашёл?

— Да что там думать? — вмешивается Рита, не отрываясь от телефона. — Увидел красотку и влюбился.

— Да что во мне красивого? — недоумённо спрашиваю.

— Сонь, ну не скромничай! Сходи к зеркалу и посмотри! — зевает Алина, удобнее устраиваясь на кровати.

Нехотя встаю, подхожу к зеркалу и гляжу на своё отражение.

— Ну и?.. — спрашиваю.

— Да ты что, Сонь! Ты даже не представляешь, сколько парней только у нас в общаге на тебя пялятся! — смеётся Алина.

— Чего? Никто на меня не пялится! — восклицаю, с удивлением повернувшись к подруге.

— Ты просто не замечаешь, потому что Горин всех отгоняет, — улыбается Рита.

— Да ну вас, — отвечаю, ныряя обратно под одеяло. — Напридумывали!

— Ничего мы не придумывали! — возмущается Алина. — Можешь кого угодно спросить.

— А Горин не дурак, — потягивается Рита, укладываясь под одеяло. — Застолбил такую красоту первым и пообещал райскую жизнь каждому, кто хоть на метр к тебе подойдёт. И разборки постоянно устраивает, если кто ослушается. Мне Артём по секрету сказал. Только не говорите никому, не сдавайте меня!

Тихо вздыхаю и поворачиваюсь на другой бок. Где они все во мне красоту увидели? Фантазёрки! И разборки какие-то… Если бы это была правда, я бы знала, наверное, да?

Рано утром в дверь громко стучат. Рита, что-то сонно бормоча, нехотя встает и плетётся открывать, а спустя пару секунд возвращается, держа в руках небольшой фирменный пакет с золотым логотипом.

— Ого! Это кому? — восхищённо восклицает Алина, моментально просыпаясь.

— Думаю, это для Сонаты, — улыбается Рита, ставя пакет на стол.

— Что там? — с трудом разлепляю глаза и приподнимаю голову.

Не выспалась совершенно. Полночи крутилась в постели, перебирая в голове вчерашние разговоры.

— Круассаны, — весело сообщает Рита. — И… записка.

Вскинувшись, мгновенно подлетаю к столу.

— Какая записка? Покажи!

Вырываю из рук подруги открытку. Переворачиваю. На белой поверхности аккуратным красивым почерком выведено:

"Доброе утро, моя прекрасная ведьмочка!"

— Ух ты! Прямо в точку! — хихикает Алина, заглядывая через плечо.

— Ну почему ведьма? — морщусь и сверлю подругу недовольным взглядом. — Потому что рыжая?

— Нет, — хохочет Алина, — потому что характер невозможный!

— Нормальный у меня характер, — бурчу, направляясь к чайнику.

Чем им мой характер не угодил?

— Конечно, нормальный, — примирительно соглашается Рита.

А Алина уже давится смехом:

— Абсолютно нормальный… для ведьмы. У тебя семь пятниц на неделе и разгон от милой зайки до жуткой стервы — три секунды!

— Чего? — нахмурившись, оборачиваюсь к подруге. — Когда это я была стервой?

— Да периодически, — пожимает она плечами, всё еще посмеиваясь. — Вспомни хотя бы, как ты иногда ведёшь себя с Гориным!

Рита решительно разнимает нас:

— Девчонки, хватит ругаться. Давайте завтракать уже.

И правда. Пахнет свежими круассанами, и чайник вот-вот закипит.

"Доброе утро, милая ведьмочка", — приходит сообщение, когда с круассанами уже покончено.

"Доброе… — пишу. — Спасибо, было очень вкусно".

Ответ прилетает мгновенно:

"Заеду за тобой через полчаса".

Не знаю, как реагировать. То ли радоваться, то ли смущаться.

Пишу:

"Я могу и с девчонками…"

Сообщение остаётся непрочитанным, а через полчаса я всё-таки выхожу на крыльцо и сразу же попадаю в крепкие объятия.

— Соскучился по тебе, — шепчет Егор, утыкаясь в мои волосы.

Мимо нас проходит стайка девчонок, и я слышу тихие смешки.

Смущаюсь и пытаюсь отстраниться.

— Егор, ну не надо… Смотрят же все…

Но он лишь сильнее прижимает меня к себе.

— Плевать на всех, — горячо шепчет в ухо и тут же утаскивает меня в машину.

До занятий ещё двадцать минут, и он отъезжает к ближайшей стоянке. Всё оставшееся время мы страстно целуемся, забыв обо всём.

Но потом я поспешно вырываюсь:

— Егор, мне на пары надо!

Ему, конечно, это сойдёт с рук, а мне нельзя пропускать. Бюджет — дело такое: завалишь сессию, не сдашь экзамен, — вылетишь в два счёта. И никакой статус не поможет.

Уже когда сижу на паре, прилетает сообщение:

"Давай сбежим?.."

Экран светится, и Люба, от которой я на радостях забыла отсесть, успевает сунуть свой любопытный нос.

Быстро накрываю телефон ладонью и бросаю на неё недовольный взгляд.

— Что? — шепчу раздражённо.

Она усмехается, приподнимая брови, а потом с хитрым видом шепчет:

— Губа у тебя, Сонька, не дура. Добилась своего?

— Чего добилась? — хмурюсь.

Что за странные намёки?.. Ничего я не добивалась.

— Окрутила богатенького… сиротка, — она многозначительно двигает бровями и кивает на браслет на моём запястье.

Кровь приливает к щекам. Ах, вот в чём дело!

— Ты чего несёшь? — шиплю и утыкаюсь носом в конспект, поймав строгий взгляд преподавателя.

— Да ладно тебе, Сонь, я же всё понимаю, — ехидно улыбается Люба. — Все ищут местечко потеплее.

— Рот закрой! — тихо бросаю, не поворачиваясь.

Сердце колотится, обида накрывает с головой. Это что, все так думают? Что я специально к Егору липну, ради дорогих подарков? Как глупо и унизительно…

Решаю, что мы с ним привлекаем к себе слишком много внимания и на перемене пишу:

"Встретимся вечером, сейчас не могу".

"Что-то опять случилось?.." — прилетает ответ.

Закусываю губу, чувствуя, как внутри меня всё сжимается, и быстро набираю:

"Всё ОК. Просто надо в библиотеку, а потом…"

Долго думаю, что написать. Врать Горину не хочу, но от правды он, как всегда, отмахнётся. Ему неважно мнение остальных, а вот мне?..

Когда-то, совсем недавно и мне казалось, что у меня иммунитет на косые взгляды и уничижительные подколы, но теперь это начинает раздражать.

Почему для меня это стало так важно?

Может потому, что за последние шесть лет я забыла, каково это, когда о тебе беспокоятся и заботятся, постоянно говорят ласковые слова и смотрят с щемящей сердце нежностью?..

Тяжело вздыхаю и решаю написать что-то нейтральное, чтобы не вызвать новые вопросы.

"…надо Любе с рефератом помочь", — и сразу отправляю.

Прости, Егор, но так будет лучше…

После лекций Егор занят с тренером — впереди очередные соревнования, и они будут прорабатывать расписание тренировок, поэтому возвращаюсь в общагу одна. Голова тяжёлая, мысли крутятся вокруг Любы и её слов. Разве я что-то сделала, чтобы заслужить такое? Егор ведь сам…

Чем больше думаю, тем сильнее закрадываются сомнения. А вдруг она права? Может, всё это действительно выглядит со стороны так, будто я пытаюсь окрутить и раскрутить Горина? Или это обычная зависть?

Ещё и пониже спины зудеть начинает. Ох, не к добру! Ускоряюсь и уже почти бегу. Скорее спрятаться, скрыться за закрытой дверью комнаты, где нет кривых усмешек и презрительных взглядов.

"Ну что, добилась своего, сирооотка?.." — издевательски шепчет память.

Не добивалась, а отбивалась! И сопротивлялась! Но разве можно устоять перед собственными чувствами, когда тебя неотвратимо тянет к этому человеку, и ты жаждешь его тепла, горишь его нежностью и жадно впитываешь каждое его прикосновение?..

Подлетаю к общаге и замечаю лежащего на тротуаре бомжа. Взгляд цепляется за потрёпанные ботинки, и сердце неприятно сжимается. Эти ботинки я видела раньше. На нём же.

Около общаги лежит мой папаша…

Хочу быстренько проскочить, но в ту же секунду он поднимает голову. Глаза мутные, голос сиплый:

— Доченька… помоги…

Слёзы подкатывают к горлу, но я их глотаю. Какого чёрта? Я ничем ему не обязана! Ничем! Этот человек никогда не был мне отцом! Но совесть, мерзкая и назойливая, скребётся, не даёт уйти.

Ладно. Просто подойду. Спрошу, что случилось. Если что, вызову "Скорую" и уйду. Никаких денег. Ничего больше.

Приседаю перед ним.

— Вам плохо? "Скорую" вызвать?

Он мотает головой, пытается выпрямиться, но тело слушается с трудом.

— Доченька… Спаси…

Меня трясёт от раздражения. Сглатываю ком в горле. С трудом заставляю себя поднять его за плечи, чтобы он не валялся на мокром снегу. Хоть и худой, но тяжёлый.

— Слушайте, я не собираюсь снова Вам помогать. Вы обещали исчезнуть из моей жизни.

Он стонет и закашливается.

— Доченька… Мне так плохо… Дай на дозу… Христом Богом молю…

Слова режут слух. Невыносимо смотреть на этого человека.

— Я сказала, что денег больше не дам! Хватит уже! — раздражённо хриплю.

И вдруг слышу позади себя голос, от которого сердце в груди резко подскакивает к горлу, а потом начинает заполошно стучать в висках:

— Соната?..

Всё происходит как в замедленной съёмке, и оборачиваюсь я так же — медленно и с трудом.

В двух шагах от меня стоит Егор. Руки в карманах куртки, взгляд медленно скользит с меня на папашу.

Как давно он здесь? Что слышал?

Егор молчит, но по его ошарашенному взгляду вижу — абсолютно всё. И на меня накатывает отчаяние. Вот и конец нашим отношениям… Для таких людей, как Егор, лучше быть сиротой, чем дочерью наркомана…

— У тебя же сейчас тренировка… — ляпаю первое, что приходит в голову.

Почему я такая невезучая? И глупая! Несусветно глупая! Надо было ещё прошлый раз послать этого горе-папашу на фиг, а я… размазня! Дура! Глупая невезучая дурная дура!

— На последней паре всё порешали, — отвечает Егор коротко, не отрывая взгляда от Шибанова. — Это что за тип?!

Горин зол. На скулах играют желваки. Взгляд мечет молнии.

Открываю рот, чтобы… что? Сказать правду? Соврать? Мысли скачут встревоженными блохами, но продумать ответ не успеваю.

— Вообще-то, я её отец, — неожиданно заявляет этот хрыч.

В мутных глазах Шибанова практически нет осмысленности, руки подрагивают, а взгляд блуждает, не в состоянии зацепиться хоть за что-нибудь.

Подпрыгиваю на месте бешеным кроликом. Мне сейчас плевать, что какая-то девица уже снимает нас на телефон, плевать на смешки и издёвки, которые неминуемо полетят в спину. Ненавижу! Просто ненавижу этого человека! Сначала испортил жизнь моей маме, а теперь принялся за меня?! Ну уж нет, обломаешь зубы, пааапочка!

Мозг кипит от перегрева, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, а из глаз вот-вот посыплются искры.

— Вали! От меня! На хрен! — визжу на сидящего на снегу Шибанова. — Ты мне никто!

Разворачиваюсь и, не оглядываясь, бегу в общагу. Всё, хватит с меня! Надоело!

Не обращая внимания на косые взгляды, взлетаю по лестнице и несусь в комнату. Вбегаю и хлопаю дверью так, что кажется, сейчас штукатурка с потолка посыплется.

Сидящая на кровати Алина вздрагивает и роняет телефон.

— Господи, Соня! — возмущённо восклицает она, прижимая руку к сердцу. — Ты вообще умеешь нормально входить в двери?

Шмыгаю носом и кидаюсь к своей кровати. Сажусь, обнимаю колени и утыкаюсь в них лицом.

— Что случилось? — тон Алины меняется. — Снова Горин что-то натворил?

Тяжело вздыхаю, не поднимая головы. Нет, Горин тут ни при чём. На этот раз всё куда хуже.

— Папаша… припёрся… — выдыхаю сквозь плотно стиснутые зубы.

Алина охает и подскакивает с кровати, чуть не споткнувшись о ковер.

— Где он? Что он тебе опять сказал? Денег требовал?

Прикрываю глаза и мрачно бросаю:

— Я не дала. И он просто при всех объявил, что он мой отец.

Девушка замирает, ошеломленно уставившись на меня:

— В смысле, при всех?

— В прямом. И Егор там был, — добавляю тихо.

— Ох, Соня… — Алина резко разворачивается к двери. — Ну всё, я ему сейчас устрою! Какого чёрта он к тебе лезет?!

Подскакиваю и хватаю подругу за руку прежде, чем она успевает вылететь из комнаты.

— Алин, не надо, — глаза наполняются слезами. — Он в неадеквате. Что ты ему сделаешь?

Она останавливается, тяжело дыша, и медленно садится на стул.

— Этот человек… У него совести совсем нет… — она сжимает кулаки. — Какое право он вообще имеет что-то у тебя требовать?! Он тебе чужой человек! Восемнадцать лет знал, что у него есть ребёнок, и плевать на это хотел! А теперь явился!!!

Злобно оскалившись, девушка с силой бьёт кулаком по коленке.

— У него нет права даже называться твоим отцом! Он тебе никто! И не позволяй ему больше появляться в твоей жизни!

— Я и не собираюсь, — рычу. — Ненавижу его! Маме жизнь испортил, а теперь на мою нацелился!

Алина резко поворачивается ко мне, глаза сверкают. Сейчас она больше всего напоминает амазонку. Такая же воинственная и решительная.

— Я сейчас вызову полицию, и ты напишешь на него заявление! Пусть его посадят за… — она на мгновение задумывается, сжимая губы. — …за преследование и шантаж!

— Шантаж? — вскидываюсь. — Чем он меня шантажирует?

— Да хоть фактом своего существования! — Алина горячо взмахивает руками. — Подумаем, как это обосновать, главное, чтобы он понял, что ты не боишься!

— Алин, — устало вздыхаю и провожу рукой по лицу. — Он наркоман, а не мафиози. Сомневаюсь, что полиция будет его искать по моей жалобе.

— И что теперь, просто позволить ему таскаться к тебе?! — кипит она.

В этот момент с улицы доносится звук полицейской сирены.

— О! На ловца и зверь бежит! — восклицает Алина, бросаясь к окну.

Я смотрю на неё, не совсем понимая, что происходит.

Девушка несколько секунд внимательно смотрит вниз, а потом поворачивается ко мне с удивлённым и восхищённым выражением на лице.

— Сонь, а там это… Твоего папашу полиция забирает… И это… Кажется, Горин что-то с ними решает…

— Что? — подскакиваю к окну с бешено колотящимся сердцем.

Сквозь стекло вижу, как два полицейских сажают Шибанова в машину. Рядом стоит Егор. По его напряжённым плечам видно, что он не так уж безразличен к происходящему. Он разговаривает с одним из полицейских, а тот кивает и записывает что-то в протокол.

Сердце сжимается от странной смеси благодарности и смущения.

— Вот это я понимаю, мужик! — восхищённо заявляет Алина. — Слушай, Сонь, он реально за тебя горой стоит! Он же даже не Горыныч, а целый дракон.

Улыбаюсь непонятному щемящему чувству внутри. Я очень благодарна Горину за то, что разрулил ситуацию, но мне ужасно страшно, что он теперь будет думать обо мне. Смогу ли я рассказать ему правду? Будет ли у меня такой шанс?

Стоим с Алиной у окна, прижавшись к стеклу, и следим за тем, как уезжает полицейская машина. Внутри меня что-то сжимается, но я не могу оторвать взгляда от Горина. И, как только машина исчезает за поворотом, он поворачивается. Его глаза находят мои — прямой, напряжённый взгляд сверлит меня. Сердце бухает в грудной клетке, пытаясь сбежать подальше от своей глупой хозяйки.

Горин опускает голову и направляется в общагу, а я продолжаю стоять у окна и ощущаю, как воздух становится тяжелым, а дыхание куда-то пропадает.

— Пойду, помогу Рите с ужином, — пищит Алина и быстро убегает из комнаты.

Я не могу слышать шаги в коридоре — это невозможно физически. Но я их слышу — резкую, быструю поступь Горина.

Не оборачиваюсь, когда дверь распахивается и закрывается с тихим хлопком. Не оборачиваюсь, когда шаги приближаются и затихают за моей спиной. Не оборачиваюсь, когда крепкие руки с силой сжимают мои плечи. И только закрываю глаза, когда чувствую горячее дыхание у виска.

— Скажи, ромашка, — в ухо врывается быстрый шёпот, — сколько ещё тайн ты хранишь? И каких ещё сюрпризов мне ждать?

В голосе Горина нет осуждения. Это, скорее, обида за то, что ничего не рассказала ему.

И меня, наконец, отпускает.

Судорожно выдыхаю, резко разворачиваюсь, обхватываю Егора за талию и изо всех сил вжимаюсь лицом ему в грудь.

В глазах горячо, лёгкие горят, но я не даю эмоциям выплеснуться на свободу. Жадно глотаю ртом воздух, пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы, и понимаю, что те пару минут, что Горин шёл ко мне, я, наверное, вовсе не дышала.

Он не осуждает. Вообще ничего больше не говорит. Мы стоим, прижавшись друг к другу, до тех пор, пока, наконец, мои лёгкие не насыщаются кислородом. А потом я начинаю быстро и сумбурно шептать:

— Я не врала… и не скрывала. Просто думала, что он… никогда больше… понимаешь? Я не знала… Вообще его не знала… Мама не говорила… Только, что Андрей и однокурсник… А потом в больнице он… Он позвал меня по фамилии… Он маму знал… и сколько мне лет и… и сказал, я на маму похожа… А потом сказал, что он… мой отец… Я не хотела с ним общаться… не собиралась… но он узнал, где я учусь и пришел… Сказал, что ему нужны деньги… Я отказала, а он сказал… что опозорит меня перед всеми… И все увидят, что я дочь наркомана… Я не хотела… Правда… Думала… дам ему денег, и он уйдёт… И только потом поняла, что не надо было… Я не знала, что мне делать… Думала, он больше не придет… никогда, а он… он…

Не выдержав, всхлипываю.

Егор ласково гладит меня по волосам.

— Надо было сразу мне рассказать.

Отрицательно мотаю головой.

— Нет! Мы же с тобой тогда… Ну…

Не знаю, как мягко обозначить наши пляски с бубном в тот период.

— Это не значит, что я бы тебе не помог. Но, если была так уж против меня, надо было идти к ректору или в полицию… — вздыхает Горин. — Ромашка, не делай так больше. Не пытайся все проблемы решить самостоятельно, тем более те, которые тебе явно не по силам.

— Я не хотела, — снова шепчу, — не знала…

Внутри всё переворачивается, и мне так больно, и тягостно, и трудно дышать. Но одновременно чувствую облегчение от того, что Егор поверил, не осудил и… помог. В который раз помог…

— Всё нормально, ромашка, — Горин целует меня в макушку и шепчет: — Просто… не забывай, что у тебя теперь есть я.

Киваю, и мне становится легче.

Вечер проходит в сказочной эйфории.

Сначала мы с Егором долго разговариваем в комнате.

Я уже спокойно рассказываю ему, как познакомилась со своим отцом, и что из этого вышло. А потом с кухни с дикими извинениями приходят девочки — им всё-таки надо поужинать, да и домашку никто не отменял, — и Горин утаскивает меня в небольшое кафе неподалёку.

Сев на мягкий диванчик за самый дальний столик, он заказывает ужин, и мы без зазрения совести целуемся, не обращая ни на кого внимания.

От его горячих поцелуев и сладких слов кружится голова, и внутри всё сжимается в тугой сладкий комок.

Нахожусь в абсолютной нирване и даже не понимаю, как и когда мы выходим из кафе и садимся в припаркованное на стоянке такси.

Мы куда-то едем, но даже спустя время не смогу вспомнить дорогу, потому что Егор, не останавливаясь, покрывает моё лицо поцелуями и шепчет, шепчет, шепчет, какая я вся удивительная, прекрасная, нежная, любимая, излишне самостоятельная и глупенькая Его девочка.

В какой-то момент открываю глаза, ловлю в зеркале заднего вида понимающую улыбку таксиста и снова проваливаюсь в благостное розово-ванильное облако…

В голове от нежных слов и поцелуев Егора полный сумбур, и я не понимаю, куда мы приехали. А он ведёт меня за руку, поминутно останавливаясь и, не давая прийти в себя, зацеловывает снова и снова.

Мы заходим в лифт, и когда он где-то наверху останавливается, понимаю, что куртка на мне распахнута, а Горин быстро одёргивает мой задранный до шеи свитер и снова куда-то ведёт.

Звенят ключи, Егор открывает тяжёлую металлическую дверь, мы входим в какую-то квартиру, щёлкает замок, и только сейчас прихожу в себя и осознаю, что, кажется, мышеловка захлопнулась.

— Где мы? — испуганно пячусь к выходу и прижимаюсь спиной к спасительной двери.

— У меня дома, — улыбается Егор, в один шаг сокращая расстояние между нами. — То есть, в квартире бабушки.

Паника начинает захлёстывать с головой. Зачем он привёл меня сюда? Знакомить со своей строгой родственницей?

Тогда почему он дышит так тяжело и рвано и смотрит таким тёмным взглядом? И нависает надо мной, не давая спрятаться и убежать от неприкрытого желания, которое читается в каждом его жесте, в каждом вздохе и горит ярким пламенем на дне расширенных зрачков?

— З-з-знакомиться будем? — бледнею и сжимаюсь под пожирающим меня взглядом.

— Бабуля сейчас театре, на премьере, — не сводит с меня глаз Горин, медленно склоняясь к моим губам. — Позже познакомитесь…

Он целует меня, а руки оглаживают моё тело. Мнут, сжимают, залезают под свитер и хозяйничают там вовсю.

Поцелуи сыплются, касаясь губ, лица, переходят к уху и скользят на шею.

Выгибаюсь от пронзившего тело остро-сладкого разряда. Прижимаюсь к Горину и чувствую, насколько сильно он меня хочет. Пугаюсь, дёргаюсь, но вновь уплываю в нирвану от неостанавливающихся ласк.

Меня всю пронзает острыми иглами. Даже мозг, и тот не отключается, жадно впитывая в себя изрядную долю эндорфинов. Мне они сейчас очень нужны, очень!

В одну секунду взлетаю и оказываюсь сначала на руках у Горина, а потом и на большой широкой кровати.

Куда-то уже делась куртка, а следом исчезают сапоги, и слетает тёплый свитер.

Горин не тратит время зря. Он вообще уже голый по пояс. И я целую и глажу его крепкие гладкие плечи, перевитые сухими узлами мышц.

Опьянённый мозг принимает окончательное решение, которое активно поддерживается телом — я тоже хочу Егора! И мне сейчас всё равно, что будет дальше: останемся ли мы вместе, или судьба всё-таки разведёт нас, и чем мне аукнется эта связь. Мне всё равно. Я хочу этого парня!

Пусть счастье не может длиться вечно, и сколько раз в нашей жизни всё поменяется, мы не знаем, но первым мужчиной должен стать тот, от которого сердце плавится, и душа растекается мокрой лужицей, от которого крышу сносит, и которого ты хочешь не меньше, чем он тебя.

Именно эти, первые, переживания формируют в тебе ожидание и понимание того, что ты будешь хотеть и к чему будешь стремиться в будущих отношениях. Неважно, с кем ты пойдешь по жизни дальше — с ним, твоим первым, или у тебя потом появится кто-то другой. Важно лишь то, что те, другие, уже не запомнятся, а он, твой первый, — навсегда останется в памяти мозга и желаниях тела.

Поэтому сейчас я тянусь к Егору, лаская его, пусть и неумело, но не менее страстно, чем он. И принимаю его горячие, такие желанные ласки.

Не знаю, в какой момент с меня слетают остатки одежды, а Егор нависает надо мной, приподнявшись на руках, и там, внизу, меня касается что-то очень твёрдое и горячее.

Впиваюсь ногтями в плечи парня. Сердце колотится, дышу, будто поднимаюсь на эшафот, и с трудом сглатываю.

Знаю, что сейчас будет.

Столько историй слышала в детдоме, что страх перекрывает всю решимость и напрочь отбивает желание. Потому что девчонки говорили, что первый раз настолько ужасен, что некоторые даже доставали где-то алкоголь и напивались, чтобы лишиться девственности в неадекватном состоянии и потом ничего не помнить.

Широко распахнутыми глазами смотрю на Горина и жалобно всхлипываю. Меня всю трясёт, и даже губы ощутимо дрожат.

— Ты чего испугалась? — шепчет он. — Не надо бояться, малыш. Девочка моя сладкая…

Горин ласково касается моих губ, а я судорожно выдыхаю, разжимаю занемевшие пальцы и веду ладонями по его плечам и груди.

Постепенно поцелуй становится более страстным, горячим. Наши языки переплетаются в стремительном интимном танце, и я сама прижимаюсь к горячему телу, стремясь сократить оставшееся между нами расстояние.

Но Егор не торопится. Отстраняется, опускается ниже и нежно проводит горячим языком по соску. Захватывает его губами, то втягивая его, то отпуская. И я выгибаюсь, с силой вдыхая воздух, а потом судорожно выдыхая от пронзившего всё тело жаркого всполоха.

Снова и снова улетаю в заоблачное ничто, уже не сдерживая рвущиеся из груди стоны.

Оставив в покое мою грудь и вновь захватив рот, Горин жадно меня целует, заставляя сознание отключиться, и одновременно пропускает подо мной руку, крепко прижимая к себе за талию.

А потом я снова чувствую касающуюся меня горячую твердую плоть, и бёдра Егора резко подаются вперёд, а рука, мягко обвивающаяся вокруг талии, вдруг становится капканом, не дающим ни сдвинуться, ни увернуться.

Меня накрывает оглушающей волной боли, и я кричу, выгибаясь назад и царапаю гладкую кожу, отталкивая Егора и пытаясь избавиться от источника боли.

Новый толчок и снова вспышка. Мой крик, и выступившие на глазах слёзы.

Плачу, отталкиваю Егора, но он не сдвигается. И вообще больше не двигается. Замерев, с жадностью смотрит на меня.

А я закрываю лицо ладонями, отворачиваюсь и горько плачу. Мне больно и обидно. Потому что всё, что рассказывали девочки в детдоме — правда. Первый раз ужасен! Просто ужасен!

— Всё, всё, не плачь, — шепчет Егор. — Больше больно не будет. Ну, маленькая, тихо-тихо…

Он отводит мою ладонь от лица и зацеловывает меня, а потом захватывает губы. Тихо всхлипываю, не отвечая на его поцелуй. Просто позволяю языку Горина хозяйничать у меня во рту.

Горячие пальцы скользят по моим волосам, очерчивают скулы. Губы перемещаются на шею, и я тихо вздыхаю, потому что, несмотря на весь ужас, происходящий сейчас со мной, несмотря на боль, распирающую меня изнутри, от нежных поцелуев по телу снова бегут мурашки и волны приятного тепла.

— Вот так, моя хорошая, — жарко шепчет Егор и медленно толкается вперёд.

Больно, но уже не так сильно, поэтому только дёргаюсь и судорожно выдыхаю.

— Вот так, девочка, — шепчет Горин, продолжая неспешные движения. — Какая же ты маленькая… Моя маленькая… Моя милая… Моя сладкая… Да… Вся моя…

Нежный шёпот, горячее дыхание прямо в ухо и бесконтрольно снующие по телу мурашки, заставляют забыть обо всём плохом. Дыхание сбивается, а сердце бешено колотится.

Егор возвращается к губам, и я жадно принимаю и отвечаю на его ласку.

Поцелуй постоянно прерывается нашим тяжёлым дыханием, но мы снова и снова ловим губы и выпиваем, вытягиваем из них всю страсть, на которую они способны.

В какой-то момент ловлю себя на том, что сквозь слабые отголоски боли изнутри поднимается что-то уже смутно знакомое — горячее и тягучее, заставляющее стонать и извиваться, подаваясь навстречу. Стараюсь поймать эту томительную негу, позволяю этой обжигающей волне поглотить себя и выгибаюсь навстречу, хрипя и задыхаясь от лавины, сметающей всё на своём пути.

Бьюсь под движущемся тяжёлым телом, кричу от невозможности переполняющих меня эмоций и сама ловлю губы Егора, стараясь утолить образовавшуюся нестерпимую жажду. В один миг взрываюсь, разлетаясь на кусочки, и дрожу, впившись руками в крепкие горячие плечи.

В несколько толчков Егор ускоряется и сдержанно стонет, а потом мне на живот капает что-то горячее. Горин тяжело дышит, опускается на локти, придавливая меня своим телом и долго жадно и горячо целует.

— Ведьмочка моя страстная… — шепчет он между поцелуями. — Такая горячая и чувственная… Люблю тебя…

— Люблю, — вторю эхом, крепко прижимая его к себе.

Мой! Никому не отдам! Никогда! Не позволю даже смотреть! Потому что мой! Мой!! Мой!!! Кто сказал, что драконы — жадные ревнивые собственники? Они безбожно врут, потому что ведьмы намного, намного жаднее!

Ещё какое-то время мы нежимся на кровати. Егор обнимает меня со спины, крепко прижимая к себе и мягко зацеловывая спину и шею.

А я лежу у него на плече, двумя руками обхватив его ладонь, и думаю о том, что девчонки в детдоме никогда не рассказывали о том, что может быть так хорошо, так легко и так нежно-остро, что сердце сжимается от одной только мысли о том, что человек, которому ты принадлежишь душой и телом, точно так же душой и телом принадлежит тебе. И от обуревающих тебя эмоций хочется смеяться, плакать и парить в небесах.

Ну и что, что действительно вначале было больно. Зато всё остальное было так сладко, что внутри всё до сих пор невольно плавится и томительно ноет.

И бабушка Наташа всё-таки была мудрой женщиной, потому что я счастлива. Неимоверно счастлива!

Бабушка! Мысль режет мозг, разрывая нирвану реальности.

— Егор! — резко подскакиваю и оборачиваюсь. — Твоя бабушка!

Сколько времени? Кидаю взгляд на часы. О, Боже! Половина восьмого! Не знаю, до скольки работают театры, но не круглосуточно же!

— Чёрт! — Егор тоже садится. — При самом лучшем раскладе она приедет где-то через час.

— А при худшем? — испуганно смотрю на Горина.

— При худшем, минут через пятнадцать.

Спрыгиваю с постели и начинаю собирать раскиданные по полу вещи.

Между ног неприятно саднит, и я невольно морщусь. Но всё равно ни о чём не жалею! Я люблю Егора, а значит, всё, что произошло — правильно.

Едва причесавшись и немного остудив горящие щёки ледяной водой, через пятнадцать минут я уже сижу на кухне и сжимаю в руках кружку с горячим чаем, а Егор выкладывает в вазочку сахарное печенье.

Сначала я хотела сбежать, но Егор непонятно с какой радости решил, что сейчас лучшее время познакомиться с его Анной Дмитриевной.

В стиральной машине крутится снятое с кровати покрывало.

Покраснела, вспомнив о том, как увидела на нём красные пятна и испуганно ойкнула, а Егор ответил:

— Ничего страшного, сейчас всё исправим, — скомкал его и, натянув джинсы, отправился в ванную.

Когда он вернулся, я, уже полностью одетая, сидела на краешке кресла, чинно сложив руки на коленях.

— Ты могла бы сойти за провинившуюся школьницу, — рассмеялся Егор, присев напротив на корточки и, мягко скользнув ладонями по бёдрам, потянул на себя, — но тебя выдают бесенята в глазах, ведьмочка моя!..

Он чмокнул смущённую меня в нос, взял за руку и повел пить чай.

Пока чайник закипал, Егор успел полностью одеться, и вот мы сидим с разных сторон стола и благообразно пьём чай.

Я уже успеваю расслабиться, любуясь своим первым и таким любимым мужчиной, и даже успеваю помечтать, что, может быть, всё обойдётся, и бабушка задержится на каком-нибудь фуршете, а я попеняю на позднее время и успею улизнуть, когда в тишине квартиры отчётливо громко разносится звук отпираемого замка.

Трясущимися руками ставлю чашку на блюдце и глазами испуганной лани, не отрываясь, смотрю на Егора.

— А вот и бабушка, — улыбаясь, подмигивает он и идёт встречать свою грозную учительницу, а я бледнею и мечтаю провалиться сквозь землю.

Мне кажется, у меня на лбу написано, чем мы только что с Егором занимались.

Боже, как можно было додуматься знакомить меня со своей родственницей прямо сейчас? И где были мои мозги, когда я уступила?

Снова хватаюсь за чашку с чаем и пытаюсь за ней спрятать своё смущение.

— Егор, у нас гости? — слышу в коридоре глубокий, хорошо поставленный голос.

Да уж, учительница со стажем, сразу понятно. Нервно верчу чашку в руках.

Не слышу, что отвечает Егор, но через несколько минут в кухню вплывает приятная пожилая дама. Абсолютно белые волосы убраны в высокую причёску, а пронзительный взгляд ясных серых глаз мне уже знаком — именно так смотрит на всех Егор.

Анна Дмитриевна несёт себя как королева, и даже лёгкий румянец на щеках выглядит благородным.

Вскакиваю со стула, едва не опрокинув чашку, которую буквально секунду назад успела поставить на место.

Женщина окидывает меня внимательным взглядом, от которого мне становится не по себе. Торопливо вспоминаю, вся ли одежда у меня в порядке и быстро убираю за ухо выскочивший из косы локон.

— Здравствуйте, — лепечу, краснея от смущения.

— Добрый вечер, — произносит дама неожиданно спокойным голосом. — Значит, ты и есть та самая загадочная Соната?

Краснею ещё больше, хотя, казалось бы, дальше некуда, и опускаю глаза в пол, а Анна Дмитриевна продолжает:

— А я бабушка этого оболтуса.

Егор что-то говорит, пытаясь разрядить обстановку, но все слова проскальзывают мимо моего сознания.

А потом мы пьём чай и ведём милую светскую беседу, в результате которой я незаметно для себя вываливаю всю свою подноготную, начиная с тобой возраста, как себя помню, и даже немного раньше.

Анна Дмитриевна слушает с лёгкой улыбкой, иногда доброжелательно кивая.

— Значит, твоя мама училась в медицинском, — констатирует она. — А что же ты не пошла по её стопам?

Вскидываю взгляд на Горина, ищу у него поддержку, но он благоразумно молчит и хитро улыбается, не вмешиваясь в женские разговоры.

Ну, Горин, ты у меня за такую подставу получишь! Я тебе припомню знакомство с родственниками!

— У меня были хорошие оценки в школе, — лепечу, чувствуя себя нерадивой ученицей, — но этого недостаточно для поступления в медицинский, даже по квоте.

— Ну, это даже прекрасно, что ты решила поступить именно в этот ВУЗ, — Анна Дмитриевна довольно улыбается.

Видимо, удивление отчётливо читается на моём лице, потому что она поясняет:

— Егор у нас хороший мальчик, но только излишне разбалованный, — Горин хмыкает, но тут же замолкает, поймав строгий взгляд бабушки. — А ты девочка хорошая, скромная, и явно на него положительно влияешь. Он хоть в институт стал ходить чаще.

— Ба, ну ты меня уже совсем-то ниже плинтуса не опускай, — смеётся Егор. — А то Соната подумает, что связалась…

— …с абсолютным раздолбаем, — заканчивает за него Анна Дмитриевна, и неожиданно мы весело хохочем.

Дальнейший вечер проходит в непринуждённой обстановке, но внезапно я кидаю взгляд на часы и торопливо встаю из-за стола.

— Извините, но у меня… Мне надо идти. У меня общежитие в десять часов закрывается. Была рада с вами познакомиться! — выпаливаю скороговоркой.

Егор встает вслед за мной.

— Я тебя отвезу.

— Нет, спасибо. Я вызову такси.

Горин удивлённо вскидывает брови.

— Ромаш… Соната… Сонь! — поправляется он. — Не говори глупости. Я тебя отвезу.

Анна Дмитриевна переводит взгляд на Егора, и её лицо вдруг смягчается, а на губах появляется неожиданно тёплая улыбка.

— Ну, хоть какие-то азы воспитания мне всё-таки удалось в тебя вбить, — говорит она с лёгкой насмешкой.

— Ба… Не начинай, — стонет Егор, выходя из кухни вслед за мной.

Торопливо собираюсь и прощаюсь с Анной Дмитриевной.

— Приходи к нам ещё, Соната, — улыбается она.

Выходим на площадку и, в ожидании лифта, стоим на пионерском расстоянии. Но, едва двери за нами закрываются, как Егор накидывается на меня с поцелуями.

— Егор, Егор, подожди, — бормочу, упираясь ладонями в его грудь.

— Все разговоры потом, — жарко шепчет он.

— Нет, подожди, — мотаю головой и уворачиваюсь.

Он с неохотой отстраняется.

— Что? Я по тебе соскучился! Имею я право на один скромный поцелуй?

Он снова тянется к моим губам, но я закрываю его рот ладонью.

— Зачем ты познакомил меня со своей бабушкой?

— Ну, а что здесь такого? Почему я не могу свою девушку познакомить со своей бабушкой? — он довольно улыбается, а потом прижимает меня к стене лифта и страшно рычит: — Или ты боишься, что я серый волк и тебя съем?

Продолжая показательно рычать, Горин нежно прикусывает мою шею. Охаю и судорожно сглатываю. На периферии сознания ловлю вылетающие из головы вопросы.

— А вдруг я ей не понравилась? — выдыхаю, пытаясь устоять на ногах.

— Я свою бабулю знаю, — смеётся Егор, продолжая терзать меня жаркими поцелуями. — И тебя знаю. Ты не можешь не нравиться. Такая сладкая, нежная, невинная… Настоящая ромашка.

На улицу выхожу на ватных ногах. Прежде, чем выйти, мы ещё на некоторое время задержались в подъезде, поэтому радуюсь позднему времени — видок у меня, наверное, ещё тот. Приглаживаю растрёпанные волосы и застёгиваю непонятно когда расстёгнутую куртку.

До общежития доехали с ветерком. Горин нёсся так, что я уже буквально пищала от страха, вызывая его весёлый смех.

— Да ты не ромашка, а мышка, — смеётся Горин, выруливая к общежитию. — Всего боишься и громко пищишь.

Отстегнув ремень безопасности, накидываюсь на него с кулаками.

— Никогда так больше не гоняй! Ни разу не смешно!

Он перехватывает руки и перетягивает меня к себе на колени. Куртка снова расстёгнута, а наглые руки хозяйничают под свитером. Рот тоже без дела не остаётся, прикусывая мою шею и захватывая в плен губы.

— Вся моя, — шепчет Егор. — Никому тебя не отдам!

По общаге бреду в растрёпанных чувствах. Так много всего свалилось на меня за последние несколько часов.

О наркомане-папаше даже и вспоминать не хочу, но вот то, что было дальше, само откликается внизу живота сладкими судорогами.

Захожу в комнату, девчонки тут же подскакивают ко мне с миллионом вопросов.

Отделываюсь от них ничего не значащими фразами, беру пакет для душа и быстренько убегаю. По глазам вижу, что они о чём-то догадываются, но мне ужасно стыдно делиться настолько интимными подробностями.

Вон, Анна Дмитриевна тоже, скорее всего, всё поняла, потому что многозначительно улыбалась, глядя на нас с Егором. Хорошо, про стиральную машину интеллигентно промолчала, хотя и вскинула брови, услышав звук отжима.

Время достаточно позднее, поэтому очереди в душ уже нет. Стою под горячими струями воды и снова окунаюсь в воспоминания о том, что сегодня произошло между мной и Егором. Нет, я не жалею ни о чём! Потому что очень сильно люблю… И верю ему… Моему дракону, моему Горынычу…

Но почему-то снова зудит пониже спины. Что ещё должно произойти сегодня? Неужели итак мало событий?

Быстро вытираюсь, закручиваю волосы в полотенце, натягиваю халат, хватаю свой пакет и открываю дверь, но тут же получаю тычок в плечо и влетаю обратно.

Мой одногруппник, Олег, гадливо ухмыляясь, входит вслед за мной. Душевая наполняется запахом свежего перегара, а в сознание калёным железом вонзается звук запирающегося замка.

Ужас сковывает тело, стены будто наваливаются на меня, а воздух становится таким плотным, что его уже можно резать ножом.

Душевая находится в самом конце коридора, поэтому мои крики никто не услышит.

Как в замедленной съёмке слежу за манипуляциями парня. Сердце бешено стучит, страх подкатывает к горлу, перекрывая связки.

— Ну что, поголливудим, малышка?

Он довольно усмехается и окидывает меня мутным масляным взглядом.

— Ты что, сдурел? Открой дверь! — сиплю, потому что голос пропал.

Как достучаться до парня, от которого алкоголем прёт, как от винной бочки?

— Сначала я тебя поимею, а потом посмотрим, — пьяно улыбается он.

— Пошёл от меня на хрен! — рычу, судорожно ища выход из положения.

— Какой грязный ротик, — Олег немного пошатывается, а потом делает шаг ко мне, и я резко отпрыгиваю к окну. — Думаю, я найду ему лучшее применение.

Паника захлёстывает с головой. Руки трясутся, ноги отказываются держать.

Нет, нет! Ну, не может сегодняшний день так закончиться! Это же просто бред какой-то! Театр абсурда!

Внезапно вспоминаю, что говорили девчонки.

— Тебя Горин уроет! Посмей только тронуть меня, и ты труп!

Но ему, кажется, всё по барабану. Медленно, словно хищник, он приближается ко мне. А мне уже некуда отступать. Упираюсь спиной в подоконник и думаю выпрыгнуть в окно.

Оглядываюсь. У дурацкой рамы снята ручка! Скорее всего, коменда позаботилась — подальше от греха с такими рьяными студентами.

— Не смей подходить ко мне! Не трогай меня!

Бьюсь в истерике, когда Олег хватает меня за талию и притягивает к себе.

— Да, детка, кричи! Я это люблю! — ухмыляется он и пытается меня поцеловать.

Уворачиваюсь, бью его ногами, упираюсь ладонями в плечи, пытаясь оттолкнуть и безостановочно визжу.

— Помогите! Кто-нибудь, спасите!

Не надеюсь, что меня услышат, крики вырываются из меня помимо воли.

Но внезапно в дверь громко стучат, и я слышу голос вахтёрши:

— Что здесь происходит? Ну-ка, быстро выходите!

Олег пытается зажать мне рот рукой, но я кусаю его за ладонь. Он шипит и отдёргивает руку, а потом бьёт меня наотмашь по лицу.

— Охренела, сука?

Отлетаю в сторону и больно бьюсь о кафельный пол. Скула горит, будто её калёном железом приложили, во рту противный вкус крови, в голове шум, в ушах звон, перед глазами расплываются тёмные круги.

— До крови прокусила, паскуда!

— Помогите… пожалуйста…

Из груди рвутся жалобные рыдания. Закрываю лицо ладонями и судорожно всхлипываю.

— А ну-ка, открыли! Я сейчас полицию вызову, дебоширы поганые! — барабанят в дверь.

— Готовься, детка! Я всё равно тебя трахну. И вертел я твоего Горина!.. — слышу над ухом злобное, а потом замок щёлкает, и дверь открывается.

Рыдаю, уже не сдерживаясь. Поджимаю под себя ноги и приваливаюсь спиной к батарее. Меня трясёт от пережитого ужаса.

— Ах ты, паскудник! — доносится из коридора. — Ты что удумал, поганец?! Завтра же вылетишь отсюда!

Голоса стихают, я не слышу, что отвечает Олег. А потом ко мне приближаются быстрые, слегка шаркающие шаги.

— Вставай с пола, не сиди на холодном. Что этот гадёныш тебе сделал? — слышу над ухом.

— Ничего… Не успел… — выдавливаю сквозь плач и отрываю руки от лица.

Женщина вздыхает и качает головой.

— Ох уж, эта молодёжь! Завтра коменданту всё доложу! Вышвырнут этого гада из общежития, а может, и из института! Разве ж можно так… Пьёт, дебоширит. А сколько уж раз на него девочки жаловались — пристаёт и руки распускает. Вконец обнаглел!

Всё ещё судорожно всхлипываю, заливаясь горючими слезами, и пытаюсь вытереть лицо трясущимися ладонями.

Голова тяжёлая, щека горит, мысли скачут, как блохи. Что на Олега нашло? Какая муха его укусила?

— Варвара Андреевна, — прошу, — не надо докладывать…

— Ну уж нет, милая! Доложу, и пусть его выселяют! — гневно говорит она. — Всё общежитие от него на ушах стоит! Иди в комнату, не мёрзни тут, а утром придёшь к коменданту.

Собираю рассыпанный по полу пакет, поднимаю свалившееся с головы полотенце и бреду в комнату. Прикрываю лицо рассыпавшимися по плечам волосами, стараясь не встречаться взглядом с изредка попадающимися на пути студентами.

— Ого, Сонь! Что это с тобой? Ты откуда в таком виде? — дорогу внезапно перекрывает Милана.

— Упала в душе, — бормочу под нос, пытаясь обойти девушку.

Она хватает меня за руку, разворачивает к себе и оглядывает с ног до головы. А потом её глаза останавливаются на моей щеке.

— Интересно ты падаешь, — говорит, нахмурясь, — прямо на чью-то руку.

Закрываю лицо ладонью и отвожу взгляд.

— Это случайность…

По глазам вижу, не верит.

— Соня, ты с кем-то подралась? С Элиной?..

— Ни с кем я не дралась, — перебиваю. — Это просто случайность…

Голос срывается, и я торопливо обхожу девушку, чтобы снова не расплакаться прямо там.

Захожу в комнату и, как есть, ложусь в кровать. Верхний свет уже выключен, девчонки копаются в телефонах, поэтому моего состояния никто не замечает.

— Сонь! — окликает Рита. — Как у тебя там с Гориным? Ты так и не рассказала!

— Всё нормально, — тихо отвечаю. — В кафе сидели.

— А что с настроением? Уже успели поругаться, что ли?

— Нет, всё прекрасно. Просто очень устала. Спокойной ночи, девочки!..

Подружки уже хорошо меня изучили и знают, если захочу, я расскажу им всё сама. Поэтому больше не лезут со своими расспросами, а я лежу и перевариваю последние события.

Что нашло на Олега? Никогда ведь не обращал на меня внимания! Проходил, как мимо пустого места. Или я ему случайно попалась? Увидел, что кто-то зашёл в душ, и, с пьяных глаз, пошёл следом?

Голова пульсирует от вопросов. Чувство унижения сменяется обидой, а потом страхом.

Нельзя, чтобы Егор об этом узнал! Он же этого Олега разорвёт, закатает в асфальт. А дальше что? Проблемы у всех — у меня, у него. Весь институт будет шептаться, обсуждать, смотреть на меня, как на бедную жертву…

А потом ещё приплетут, что я этого Олега подговорила специально, чтобы ещё больше привлечь внимание Егора…

Пытаюсь дышать ровно, но внутри всё болит, и дурацкие слёзы текут сами по себе. Зажимаю рот ладонями, чтобы не всхлипывать.

Моя жизнь, действительно, качели. Только-только было хорошо, а не успела оглянуться, и всё опять уже хуже некуда…

И чем я перед Кем-то там наверху так провинилась?..

Говорят, судьбу не обманешь.

Решив не рассказывать Горину о том, что случилось вчера в душе, я совершенно не ожидала, что Олег расскажет обо всём сам. Причём наплетёт такого, что я теперь не знаю, как буду отмываться от вылитой на меня грязи.

Раннее утро, а всё общежитие уже гудит о том, что я ночью зажималась в душе с Олегом и творила там с ним такое, что и в некоторых порнофильмах не увидишь.

Особо бесстрашные остряки уже делают ставки, кто победит в неминуемой драке — каратист-призёр Горыныч или "мой герой-любовничек", который, как оказалось, КМС по смешанным единоборствам. Ну, и, конечно, обсуждают, куда и как далеко после этого меня пошлёт Горыныч.

Остальные студенты поделились на две группы: равнодушные, которых не интересует чужая личная жизнь, и сочувствующие — в основном, это девочки, тоже прошедшие через домогательства Олега.

Смотрю на кучу пропущенных от Горина и снова хочется плакать.

Девчонки в ужасе взирают на то, как я молча гипнотизирую вновь загоревшийся экран.

Горин звонит.

Экран долго светится, а потом гаснет. И загорается. Снова!

— Сонь, ты вообще собираешься разговаривать с Егором? — качает головой Алина, устав наблюдать за моими манипуляциями.

Поднимаю на подругу опухшие веки.

Алине с Игнатом повезло. Как с самого начала стали встречаться, так у них всё ровненько и гладенько идёт. Алина со свиданий приходит вся зацелованная и счастливая.

Да и у Риты с Артёмом, хоть они и не афишируют свои отношения, тоже всё движется довольно ровно.

И только меня всё время трясёт. Живу, как на вулкане. Недели не проходит, чтобы что-нибудь не случилось. И вообще, в последние месяцы проблемы снежным комом накатывают.

— Сонь, ну серьёзно, — Рита привычным жестом теребит рукав толстовки и выглядывает в окно. — Долго ты будешь его игнорить? Он же не просто так звонит! Представляешь, что у него в голове творится?

— Никого я не игнорю, — закутываюсь с головой в одеяло и рассматриваю трещину на стене.

— Может, хоть нам расскажешь, что на самом деле произошло? — Алина подскакивает со стула, подходит к кровати и нависает надо мной.

— Хватит надо мной нависать, — прошу устало. — Если я маленького роста, это не значит, что я ребёнок. Мне восемнадцать лет, и я могу решать свои проблемы самостоятельно.

— Лежать носом в стену нынче у нас называется решением проблем? — гневно возмущается Алина.

Тяжело вздыхаю и сажусь на кровати.

Ну что же им всем так неймётся, почему все всё время рвутся меня опекать?

Надеваю спортивный костюм, обуваю тапочки, подхожу к зеркалу и ужасаюсь. Видончик ещё тот!

Невысушенные с вечера волосы топорщатся в разные стороны. Но это ещё полбеды. Щека припухла, и на ней красуется яркий след от удара.

Трогаю щёку и невольно морщусь.

— Вот это он тебя приложил! — восклицает Алина. — Чем он так?

— Рукой, — отвечаю, пытаясь расчесать волосы.

— Скотина! — рычит подруга, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Урыть его за такое!

Рита, заметно побледнев, отворачивается от окна.

— А вот и Горин приехал, — тихо говорит она. — Кажется, сейчас кого-то действительно будут урывать…

Сердце пропускает удар. Несусь к окну и в неярком свете фонарей вижу, как Горин, резко припарковавшись, выскакивает из машины, и, даже не потрудившись закрыть двери, буквально взлетает на крыльцо общежития.

В ужасе представляю избитого до полусмерти Олега и Горина в камере за решёткой. С бешено колотящимся сердцем вылетаю в коридор, пролетаю его на немыслимой скорости, и, перепрыгивая через ступеньки, мчусь по лестнице.

Едва успеваю преодолеть один пролёт, как налетаю на Егора. В одно мгновенье замечаю белое от ярости лицо, намертво сжатые зубы и горящие безумным огнём глаза.

Клещом впиваюсь в него и кричу:

— Нет, нет! Не смей! Егор, пожалуйста, не трогай его! Ничего не было! Он был пьян и не понимал, что творит!

Смотрю в глаза Горину, и мне становится страшно, насколько они бешеные.

— Где он? Где эта сука? — из его груди вырывается низкий, яростный рык.

Так рычит смертельно раненый зверь…

Егор в бешенстве, и вряд ли сейчас способен адекватно воспринимать ситуацию.

Не знаю, как остановить его, цепляюсь за его шею и судорожно шепчу, целуя, куда попаду:

— Ничего не было! Егор, пожалуйста, не надо! Не делай этого! Пожалуйста! Тебя посадят! Я же себе этого никогда не прощу!

Слёзы льются ручьём, рыдаю и не могу остановиться.

В глазах Горина появляется какое-то осмысление. Он отстраняется и вглядывается в моё лицо, а потом пальцами осторожно проводит по опухшей щеке.

— Убью! — выдыхает он сквозь зубы, бережно отцепляет мои руки и несётся вверх по лестнице.

— Егор, не надо, пожалуйста! — воплю, бросаясь следом.

В коридоре уже полно народа. Все вылезли из своих комнат посмотреть на эпичную битву двух титанов: звезда института против первака КМС-ника.

— Выходи, сука! — рычит Егор, останавливаясь в коридоре и обводя взглядом собравшихся студентов.

Дверь одной из комнат открывается, и оттуда появляется Олег. Немного помятый вид, взъерошенные волосы, отёкшее лицо. Видимо, он спал, и его разбудили.

— Что надо? — Олег нагло, с вызовом глядит на Егора. — Пришёл за свою шмару заступаться? Видимо, хорошо даёт? Мне тоже… хорошо дала!

Он глумливо улыбается, а Горин бросается вперёд.

— Егор, стой!

Висну на нём, не давая сдвинуться с места и сквозь рыдания умоляю:

— Остановись! Не надо! Егор! Ну, пожалуйста!

Горин крепко прижимает меня к себе, а потом одним слитным движением толкает в руки подоспевшего Артёма и набрасывается на Олега. Его кулак с шумом врезается в живот первака. Тот резко выдыхает и делает шаг назад, но тут же выпрямляется, и, быстро перехватив инициативу, проводит серию атак.

Невидимыми движениями Егор уклоняется, и кулаки противника раз за разом месят пустоту.

Одуревшая от скуки публика весело улюлюкает и комментирует действия Олега.

— Слышь ты, мазила! Кто тебе КМС дал? — кричит кто-то.

— Да у меня младшая сестрёнка лучше дерётся, — подбадривает второй.

— Горыныч, жги!

Противники будто не слышат выкриков, поливая друг друга молчаливой яростью.

Егор ныряет под руку первака и наносит короткий удар по почкам. Олег охает и падает на колени, но тут же подскакивает и с разворота бьёт Егора по корпусу. Горин отлетает, ловко группируется, упав на одно колено и, резко вскочив, с разворота бьёт противника ногой в челюсть.

Олег намного мощнее и на полголовы выше Егора, но суховатая фигура Горина выигрышнее в плане маневрирования. Егор дерётся, будто танцует. Движение чёткие, точные, выверенные.

Но мне не до рассматривания красоты боя. Кричу, плачу, вырываюсь, прошу Артёма меня отпустить. Рвусь к Егору.

— Куда ты лезешь? — рычит Артём, держа меня поперёк талии. — Сами разберутся!

— Пусти! Он же его убьёт! — кричу сквозь рыдания.

— Никто тут никого не убьёт, — усмехается Артём. — Горыныч берега не путает, а морду Олегу давно уже стоило набить.

Мне страшно, очень страшно! Несмотря на слова Артёма, я знаю, что всё может закончиться плохо. Что, если Егор сильно пострадает? Или, наоборот, не сможет остановиться? Для меня любой исход боя — проигрышный.

Удары противников сыплются градом. Вижу, как после особо удачного выпада Егора, Олег теряет контроль над ситуацией и начинает заваливаться на бок. Но Егор не останавливается. Он наносит Олегу целую серию коротких жёстких ударов, продолжая добивать противника.

Быстрый контрольный в челюсть, и Олег падает на пол. Егор зависает над ним, гневно сжимая кулаки, тяжело дыша и играя желваками. Ярость в его глазах не погасла, но притупилась.

Олег хрипит и сплёвывает кровь прямо на пол.

— Ладно, твоя взяла, — рычит он и медленно поднимается.

К нему подскакивают два незнакомых парня и молча уводят поверженного противника в комнату.

Стою, всё ещё ошарашенная, и не могу оторвать взгляда от Егора. Сердце бешено колотится, из глаз катятся слёзы. Тихо всхлипываю, сжимаю кулаки, пытаясь справиться с эмоциями, и ощущаю, как страх понемногу отступает.

Егор обводит тяжёлым взглядом собравшихся. Кто-то съёживается и опускает глаза, кто-то немного подаётся назад. Все признают его право победителя.

Егор находит взглядом меня, и Артём, наконец, разжимает руки. Бросаюсь Горину на шею, а он подхватывает меня под бёдра, сажает на себя и впивается в губы жадным поцелуем.

Мы сейчас в центре внимания, но нам плевать на всех.

К поцелую примешивается вкус крови. Тяжело дыша, отстраняюсь и смотрю на разбитую губу Егора. Провожу по ней пальцем.

— Больно? — шепчу.

Он с удивлением смотрит на капельки крови на моей руке.

— Пропустил удар. Старею, — хрипло хмыкает и поднимает на меня глаза. — Ромашка, тебя ни на секунду нельзя оставить одну. Умудряешься найти приключения даже там, где их нет. Я ж тебе предлагал услуги телохранителя. Как знал!

Из моего горла вырывается нервный смешок.

И вот уже я хохочу, одновременно заливаясь слезами. Утыкаюсь в плечо Егору и крепко обнимаю его за шею.

Прижав меня к себе, он разворачивается и, под одобрительные возгласы толпы, уносит меня комнату.

Ещё долго заливаюсь слезами, периодически срываясь на хохот.

— Может, "Скорую" вызвать? — слышу испуганный голос Риты и начинаю смеяться ещё громче.

— Как… скучно… бы… вы… жили… без… меня! — выдавливаю сквозь истеричный смех. — Где бы ещё… столько… бесплатного цирка… увидели?

Последние слова едва выдавливаю и заливаюсь слезами, рыдая в голос.

Моя жизнь — качели, я об этом не раз уже говорила. Только если раньше между "хорошо" и "плохо" был хоть какой-то промежуток времени, то теперь амплитуда движения ускорилась в геометрической прогрессии.

Количество внештатных ситуаций в сутки превысило все допустимые нормы. Моя нервная система всё-таки не железная, и от такого количества переживаний именно сейчас дала сбой. Все предохранители сгорели, и у меня от нахлынувших эмоций реально рвёт крышу.

Горин что-то шепчет мне на ухо, но я не слышу, понимая только, что сижу у него на коленях, крепко прижатая к его груди.

Внезапно в лицо брызжет холодная вода. Истерика захлёбывается, я затыкаюсь на полуслове и смотрю на Алину.

— Думаю, так будет лучше, — говорит она, ставя на стол пустую кружку. — В общем, вы тут оставайтесь, а нам пора на пары. Рит, пошли.

Всё ещё всхлипывая, вытираю лицо руками, смотрю, как тихо закрывается дверь за девочками, и поворачиваюсь к парню.

— Егор, — тихо сиплю, потому что голос не слушается. — Что теперь будет? Тебя арестуют?

Из глаз скатывается несколько слезинок.

Он гладит меня по волосам, прижимает голову к плечу и укачивает, как ребёнка.

— Никто меня не арестует, — отвечает спокойно. — А попробует вякнуть, сам отправится в места не столь отдалённые. За ним тут уже не один грешок водится. Стоит только пройтись по общежитию, и с десяток заявлений можно будет собрать.

Отстраняюсь от Егора и внимательно смотрю ему в глаза.

— А почему все молчат?

Горин пожимает плечами.

— Боятся. Он тут половину общежития запугал.

— А вторую половину?

Егор усмехается, смотрит на мою опухшую щёку и слегка проводит по ней пальцами.

— Вторую половину есть, кому защищать. И знаешь, ромашка, — он пронзительно смотрит мне в глаза, — я так понимаю, что защищать тебя на расстоянии у меня получается плохо. Да и ты, несмотря на мои просьбы, всё равно пытаешься решать проблемы самостоятельно…

Он многозначительно замолкает, а я сглатываю и опускаю глаза. Мне нечего сказать. Я в очередной раз оттолкнула Егора, пусть и из лучших побуждений… Но он всё равно пришёл и защитил, и заткнул всем рты… В который раз? Уже, наверное, без счёта…

— …Поэтому, — продолжает Егор, — у меня только два варианта: либо ты переезжаешь ко мне, либо я переезжаю в общежитие.

Вздрагиваю и ошеломлённо смотрю на Егора. К такому варианту развития событий я не готова. Боюсь, сейчас у меня будет повторный нервный срыв.

— Не надо так шутить, Егор, — качаю головой. — Я к тебе переезжать не буду. Мне ещё не хватало сесть на шею вам с бабушкой… Да и вообще, не слишком ли рано ты предлагаешь такое?

— Тогда, — усмехается Егор, — как иногородний житель, я имею право на койко-место в общежитии. Примешь меня в соседи?

Самое важное для меня — это то, что Горин поверил мне. Не Олегу с его грязными фантазиями, а именно мне. И это при том, что у меня не было никаких доказательств.

Позже Егор рассказал, что ему позвонил Игнат. Именно от него он узнал о том, что произошло накануне. Игнат пересказал версию, озвученную Олегом, но Горин всё равно не поверил и примчался в общагу.

После того, как я немного успокоилась и привела себя в порядок, мы вместе с Егором отправились к коменданту, где я написала заявление на Олега.

Дальше события закрутились так быстро, что я едва успевала за ними следить. Олега забрали прямо из общежития. К тому же, институт принял решение о его отчислении.

Позже выяснилось, что несколько девушек тоже подали заявления, но по общежитию ходили слухи, что сделали это далеко не все, настолько он их запугал.

Но в итоге, ничего серьёзного для него не предвидится — насилия, как ни крути, ни над кем не произошло, а его родители наняли опытного адвоката. Судя по всему, дело закроют как мелкое хулиганство, а Олегу предъявят обвинение в дебоше, и он отделается малой кровью.

Кстати, Олег подал встречное заявление на Егора за избиение. Но что он мог противопоставить родителям Горина? Они прислали из столицы своего адвоката, а студенты из общаги, кто не побоялся мести Олега, единогласно выступили за Егора. Так что, тут Олегу не светит ничего, кроме позора.

Егор, как и обещал, переехал в общежитие. Я возмущалась, сопротивляясь до последнего. Не хотелось доставлять неудобства его бабушке. Хотя сама Анна Дмитриевна восприняла переезд Егора с пониманием.

— Таких девочек нужно беречь и охранять, — сказала она, давая благословение своему внуку на жизнь в общежитии. — Уведут, глазом моргнуть не успеешь.

Я покраснела, спрятавшись за плечом Горина, смущённая таким простым комплиментом.

— Ну-ну, милая не стоит смущаться, — довольно рассмеялась Анна Дмитриевна. — Я всего лишь сказала правду.

После всего случившегося ещё какое-то время я просыпалась по ночам и с замиранием сердца думала, как долго ещё продлится моя идиллия, и ждала момента, когда качели вновь качнутся в другую сторону. Но проходили дни, ничего плохого не происходило, и я с облегчением выдыхала.

Спустя неделю Егор уехал на соревнования, и это время стало для меня сущим адом. Не спасали ни постоянные переписки, ни звонки по видеосвязи. Поэтому, когда Горин, наконец, вернулся, мы не отлипали друг от друга до середины ночи, пока с кухни, где мы с ним оккупировали подоконник, нас не прогнала ночная дежурная.

— Налюбитесь ещё, годы-то молодые! — ворчала она, разгоняя нас по комнатам.

И я ещё полночи ворочалась, считая минуты до утра, когда смогу опять прижаться к моему самому дорогому человеку.

Своим постоянным присутствием в моей жизни, долгими разговорами обо всём, помощью даже в мелочах и бесконечной заботой Егор постепенно приучал меня не закрываться в себе, не скрывать проблемы и не пытаться решить их в одиночку.

Он говорил, что вместе справиться легче, и что мне не нужно бояться просить о помощи, когда я не в силах справиться сама.

Горин неустанно повторял это, пробивая стену моего недоверия, заставляя меня учиться доверять людям и, в первую очередь, ему.

В преддверии Нового года Егор привычно зашёл ко мне в комнату. Девчонки уехали отмечать праздник с родными. Они, конечно, предлагали мне поехать с ними, но как я могла оставить Горина? Тем более что тридцать первого декабря мы были приглашены к его бабушке.

Я безумно волновалась, потому что мне предстояло знакомство с родителями Егора, впервые за много лет решившими отметить этот праздник с Анной Дмитриевной. Но на самом деле, я думаю, они просто хотели посмотреть на девицу, окрутившую их сына.

— Не переживай, ромашка, — убеждал Горин, присев на подоконник и сложив руки на груди. — У меня нормальные родители. Ты им обязательно понравишься. К тому же, я буду рядом, и никому не дам тебя в обиду.

Я мотала головой и, нервно сжимая пальцы, наматывала круги по комнате.

— Егор, пожалуйста, давай я не пойду! Буду ждать тебя здесь. А ты отметишь Новый год с родственниками и приедешь.

— Сонь, ну что за глупости ты говоришь? Во-первых, никуда я без тебя не поеду, — возмутился Горин. — А во-вторых, я вообще боюсь оставлять тебя где-либо одну. Даже когда ты на парах, думаю, а мало ли, а вдруг… Так что, давай, не придумывай. Мы идём к бабушке вместе и отмечаем у неё Новый год!

Резко остановившись посреди комнаты, я всплеснула руками и нервно воскликнула:

— Егор, сам подумай, ну кто я, а кто ты? Куда я вообще лезу? Ты же сам знаешь, какие сплетни ходят: что я меркантильная дрянь и хитроумная стерва, которая крутила мажора ради денег. А если твои родители тоже так думают? Скажут, припёрлась сиротка на всё готовенькое!

Горин хмыкнул, подошёл и крепко прижал меня к себе.

— Ну, во-первых, я и сам не собираюсь сидеть у отца на всём готовеньком, — спокойно объяснил он, целуя меня в висок. — Как только получу диплом, сразу выйду на работу и буду обеспечивать семью. Так что ни я, ни ты никому на шею не сядем.

— Семью? — я отстранилась и широко распахнутыми глазами посмотрела на своего любимого парня.

Егор сунул руку в карман и достал оттуда изящное колечко, изготовленное в похожем с браслетом стиле.

— Хотел, конечно, сделать это немного позже — в присутствии семьи и под бой курантов, — со вздохом сказал он, надевая кольцо мне на палец. — Но с таким настроением, боюсь, мы будем встречать Новый год в этой комнате. Хотя мне всё равно, где его встречать, лишь бы с тобой…

Эмоции захлестнули меня, я не знала, как реагировать, поэтому только обняла Горина за шею и, уткнувшись ему в плечо, тихо вздохнула.

— Замуж-то за меня пойдёшь? — усмехнулся он, лёгкими движениями оглаживая мою талию.

— Я подумаю, — пробормотала в его плечо, и тут же ощутила крепкие пальцы на своих рёбрах.

Горин защекотал меня, и я рассмеялась, не в силах выдержать подобное издевательство над своим организмом.

— Егор! Егор, хватит! Перестань, пожалуйста! — пищала я, задыхаясь от смеха. — Ну, щекотно же!

— Не перестану, пока не согласишься, — угрожающе прорычал он.

— Ладно! Ладно! — сдалась я, и пытка щекоткой тут же прекратилась, сменившись крепкими объятиями. — Пойду за тебя замуж, только перестань! Шантажист!

Тяжело дыша, я откинула за спину выбившиеся из косы локоны, подняла глаза на Горина и, как обычно, залипла.

Мне кажется, сколько бы ни прошло времени, я никогда не устану любоваться его пронзительным, пристальным взглядом. Для кого-то он выглядит тяжёлым и угрожающим, но только я знаю, какие черти пляшут в душе этого невозможного парня, какие желания разгораются внутри, и какие чувства переполняют его сердце, когда он так смотрит на меня.

Горин уже не раз доказал — что бы ни случилось, я могу ему верить, могу положиться на него, могу закрыть глаза и упасть в пропасть, а он меня обязательно подхватит. И в такие минуты я люблю его ещё сильнее, ещё глубже, ещё безумнее…

Я смотрела в его грозовые глаза и тонула, ощущала его горячие ладони на своей коже и таяла. Его взгляд становился всё темнее, и я знала, что это значит. И смотрела на него точно так же.

Егор поцеловал меня, но мне уже давно было мало одних только поцелуев. Я запустила руки под его белоснежный мажорский свитер и потянула его вверх, а Горин расстегнул мою олимпийку.

И вот уже страсть полностью поглотила нас.

Руки Горина скользили по моей обнажённой коже, заставляя меня тяжело дышать и выгибаться, принимая его ласку и отвечая ему тем же. Моё тело пронзали горячее искры желания, вызывая жажду, которую мог утолить только он.

Кровать тихо заскрипела под весом наших тел. Я обхватила ногами узкие крепкие бёдра, сильнее прижимая Егора к себе, и поймала его губы.

— Люблю тебя, моя маленькая, — прошептал он, разрывая поцелуй.

— И я тебя, — тихо ответила, проводя пальцами по мягким коротким волосам на затылке и едва слышно охнула, принимая его в себя.

Его плавные неспешные движения постепенно ускорялись, и я подавалась навстречу, ловя знакомые, желанные ощущения.

Тёплые волны наслаждения накатывали одна за другой, с каждым разом становясь всё сильней и ярче.

Не в силах сдержаться, я вонзила ногти в гладкие рельефные плечи Горина, хрипло застонала и выгнулась под напором лавины, которая захлестнула меня, стирая все мысли и сомнения, оставив лишь одно — желание быть с ним, быть его, навсегда.

А потом мы лежали, счастливые и опустошённые. Горин мягко гладил меня по волосам, целовал в висок и нашёптывал милые нежные глупости.

Знакомство с родителями прошло более-менее спокойно. Конечно, они не приняли меня с распростёртыми объятиями, но и не смотрели, как на наглую назойливую муху. И на том спасибо!

Зато Анна Дмитриевна была искренне рада видеть меня. Весь вечер она улыбалась, глядя на нас с Егором.

— Желаю вам оставаться такими же счастливыми всегда, — с улыбкой сказала она, провожая нас.

На новогодние каникулы родители подарили Егору поездку на какие-то жаркие океанские острова.

Естественно, он отказался ехать без меня, сдал путёвку и на высвободившиеся деньги купил две путёвки на лыжную турбазу.

Там мы провели неделю, но гор практически не видели. Я не умела кататься на лыжах, и в те редкие моменты, когда мы всё-таки выбирались из номера, а точнее — из кровати, то просто гуляли по заснеженным склонам и любовались природой.

Вернувшись после каникул, Горин отказался принимать помощь родителей сверх положенного, продал свою навороченную тачку, купил автомобиль попроще и снял небольшую однокомнатную квартиру, в которую мы и переехали.

А через месяц я узнала, чем мне аукнулась та поездка в горы.

Схватившись за края раковины, я стояла в ванной и не могла оторвать взгляд от теста. Две полоски. В голове всё перемешалось, а перед глазами всплыл образ мамы.

Как она отреагировала, когда узнала о своей беременности? Была ли растеряна, подавлена или, наоборот, безмерно счастлива? Мне не дано узнать ответ на этот вопрос.

Но я знала одно: мама никогда не жалела о том, что подарила мне жизнь.

И пусть у неё не было никого, кто поддержал бы её в трудном решении, у меня всё будет иначе. Ведь рядом со мной есть человек, который любит, поддерживает и помогает мне, которому я доверяю больше всех на свете, больше, чем себе.

В дверь постучали.

— Малыш, ты собираешься выходить из туалета или просидишь там до начала сессии? — послышался насмешливый голос Егора.

Я отвела взгляд от теста и рассеянно посмотрела на дверь.

— Яяя… сейчас, — растерянно произнесла и, зажав тест в ладони, вышла, чтобы встретиться взглядом с любимыми серыми глазами.

Горин поймал меня в объятья и прижался губами к шее.

— Мы уже опаздываем, — прошептал, нежно зацеловывая шею и потихоньку смещаясь вниз.

— Егор… Мне нужно тебе сказать… — я подняла руку и раскрыла ладонь. — …Вот.

Он перевёл взгляд на мою руку, удивлённо приподнял брови, а затем посмотрел мне в глаза и неожиданно широко и открыто улыбнулся.

— Ромашка, ты чудо, — прошептал он, а я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение.

Всё-таки немного волновалась. А зря!

Несмотря ни на что, нельзя сомневаться в любимых. Потому что без веры нет любви.

И не важно, какие ещё испытания будут ждать впереди, я знаю, что бы ни случилось, я буду не одна.

Моя неродная, но горячо любимая, добрая и мудрая бабушка Наташа всё-таки была права: я обязательно буду счастливой. Я уже счастлива!

Одиннадцать лет спустя

— Родная, собирайся скорей! Мы уже опаздываем! — послышалось за дверью.

— Пааап! Пааапааа! Егор опять спрятал мой портфель!

— Маришка, хватит ныть! Егор, отдай сестре всё, что взял!

— Я тозе хосю в ськолу, — захныкал четырёхлетний обормот.

Я тихо вздохнула и вышла из ванной.

— Егорушка, если ты сейчас же не оставишь в покое сестру, то мы не возьмём тебя на линейку! — пригрозила, присаживаясь на корточки и поправляя дочери сползшие гольфы.

— Сонь, ну вот что ты делаешь… — раздался за спиной тёплый голос мужа.

Он подошёл и протянул руку, помогая мне подняться.

Немного неуклюже встала и тут же попала в нежные объятия. Облокотившись на крепкую спину, молча проследила за сынишкой, с довольным видом обувающим новенькие белоснежные кроссовки и хмыкнула:

— Кажется, кое-кто у нас растёт мажором.

Егор мягко погладил мой большой живот.

— Будешь обзываться, я тебя покусаю, — шепнул он, нежно прикасаясь губами к виску.

— Я не обзываюсь, а констатирую факт, — тихо рассмеялась.

— У нас есть ещё минут десять, пока детей будут отвлекать бабушка с дедушкой. Может, мы успеем?.. — тихо мурлыкнул муж в шею, вызвав россыпь горячих мурашек.

— Егооор… — выдохнула, закрывая глаза. — Нам ещё за Анной Дмитриевной заезжать.

— Родители, хватит влюбляться! — воскликнула Марина, пробегая мимо нас с вновь обретённым портфелем. — Первое сентября — вообще-то мой праздник! И если я на него опоздаю…

Мы рассмеялись, наблюдая за выбегающими на улицу детьми. На мгновенье я прижалась к крепкой, надёжной груди, вдыхая такой родной — терпкий, с лёгкой кислинкой, — запах.

— Ромашка, я очень сильно тебя люблю… — едва слышно шепнул Егор.

— И я тебя, мой Горыныч…

Вся наша жизнь — качели, и, однажды зависнув на взлёте, мои остановились и замерли на отметке "счастье".

Верьте своим любимым, думайте о них, заботьтесь, берегите их, потому что то, что мы несём в этот мир, что отдаём, то и получаем в ответ сторицей!..

Конец.

Больше книг на сайте — Knigoed.net