— Открывай, Птичкина. Это к тебе! — насмешливый голос подруги в телефоне заглушал стук в дверь моего номера.

— Что?! Как ты… — вскочив с неудобного дивана, я несколько секунд в изумлении переводила взгляд с телефона на дверь и обратно, совершенно ничего не понимая. — Что з-значит ко мне? — зашипела, вновь обретя голос. — Что ты еще придумала?!

Испуганно замолчав, я прижала телефон к груди — в дверь еще раз постучали, уже настойчивее и нетерпеливее, словно стоящий за дверью услышал меня и злился, почему ему до сих не открывают. Каким-то шестым чувством я вдруг поняла, что там мужчина — женщины так уверенно не стучат.

Что, чёрт возьми, происходит?! Я же просила этих дурёх не отвлекать меня и ничего такого не придумывать — сто раз сказала, что готовлюсь к важному докладу! Даже если я ради этого уехала в Турцию, «бросив лучших подруг развлекаться одних»! И даже если моя поездка выпала на День Святого Валентина, совмещенный с «пятницей-развратницей», будь она неладна!

Бочком-бочком, на самых цыпочках я подобралась ближе к выходу и прижалась к стене — так делают в фильмах, когда собираются выскочить из-за угла с пистолетом.

— Кого вы мне подослали?! — еле слышно зашептала в телефон, дергаясь от очередного недовольного стука в дверь, совсем близко от моей головы.

— Ну… — Леська вальяжно тянула слова, слова перекатывала на языке тягучую, приторную жевачку. — Мы же обещали скрасить тебе день всех влюбленных, раз уж ты решила умотать на свою дурацкую конфэрэнцию? Вот и получай подарочек — цельный стриптизер. За большую денюжку нанятый. Профессиональный — по-русски шпарит, как на родном. Может и трахнуть, если сильно попросишь… Мы ему заранее заплатили за полный пакет — стриптиз с эскортом…

— Вы с ума сошли… — простонала я, слабея и ощутимо бледнея. — Ненормальные… вас надо на опыты сдать…

Внезапно закружилась голова и пришлось буквально рухнуть спиной на стену, изо-всех сил стараясь не съехать по ней на пол. Я должна была предугадать, что эти три сорви-головы не оставят без внимания совпадение Валентина и пятницы…

Странно, что я отделалась ОДНИМ стриптизером, а не целым табуном во главе с каким-нибудь селебрити местного разлива, подрабатывающим после корпоративов. У Леськи, получившей от своего папочки-банкира неограниченный бюджет, фантазии хватило бы, а уж энергии устраивать подобные шалости — и подавно.

— Давай, давай, не ссы, — усмехнулась эта великосветская зараза. — Ты же не хочешь быть единственной женщиной, которая уедет из Турции не отдохнувшей? Вот и отдыхай за мой счет. А твоя конференция никуда не убежит. Да, и кстати, не пытайся прогнать нашего альфонсика — у него четкие инструкции работать номер до последнего, типа ты хочешь с ним поиграть в кошки-мышки. И твое истерическое «Убирайтесь отсюда, сэр!» он не примет.

— С Днем Святого Валентина, Птичкина! — заорали в трубку все мои ненормальные подруги вместе.

— Идите к черту! — зашипела я им в ответ, от злости, наверняка, уже вся зеленая.

Однако, со всем этим надо было что-то делать, потому что еще немного, и к незнакомцу, грозно тарабанящему в мою дверь, присоединятся соседи и портье.

Закончив проклинать идиоток-подруг, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я, наконец, созрела для активных действий.

Итак. Прежде всего, выключить мобильник и звук на нем, а еще лучше — убрать мобильник подальше от себя — еще не хватало, чтобы эти дуры трезвонили и отвлекали меня от задуманного.

Сделано!

Зашвырнув выключенный телефон на диван, я быстро осмотрела себя. Теперь… поплотнее запахнуть на себе банный халат — чтобы не выглядеть так, словно надела его только для того, чтобы эротично сбросить. И растрепать волосы, как будто я только что встала с кровати. А заодно закрыть ими лицо, чтобы не узнал, если случайно встретит где-нибудь в лобби или на пляже…

Есть!

Кивнув, довольная своим неподобающим внешним видом, я прикинула в голове свои следующие шаги — глянуть в глазок, убедиться, что там именно стриптизер, а не какая-нибудь припозднившаяся горничная, и принять вид полу-спящей, ничего не соображающей клуши поздне-среднего возраста. После чего открыть дверь и подслеповато, с сонно-одуревшим видом уставившись на этого развратника, пробормотать по-турецки — «бей, вы ошиблись номером… я никого не жду…» И быстренько захлопнуть перед его носом дверь.

И пусть он реально думает, что ошибся, пусть ищет правильный номер, куда-то там звонит и всё прочее… Я же за это время успею быстренько собрать вещи — благо основную сумку ещё не распаковывала — и дать отсюда дёру. Добегу до консьержки и попрошу ее куда-нибудь меня переселить — благо не сезон, и гостиница стоит полупустая.

Отличный план, похвалила я себя, расплываясь в довольной улыбке! И фиг я еще когда-нибудь кому-нибудь скажу, в каком номере остановилась!

В дверь снова затарабанили, но уже морально готовая дать нахалу отпор, я не испугалась. Снова глубоко вдохнула и выдохнула, развернулась… и прижалась обеими ладонями к двери.

Стараясь не дышать и не издавать ни единого шороха, заглянула в глазок…

И обмерла. Отпрянула даже, икая от волнения.

Как?! Как они узнали про мой самый главный эротический фетиш?!

Как догадались прислать мне стриптизера, который умеет выглядеть… настоящим профессором?!

Начнем с того, что таких «профессоров» в реальной жизни я никогда не видела. Разве что в кино. Мечтала, конечно — особенно перед тем, как начинался новый предмет, рядом с названием которого стояла мужская фамилия. Представляла себе, как захожу в класс, а там… он. Высокий, стройный, явно подкачанный, в элегантном костюме-тройке и строгих роговых очках. Сидит себе, закинув нога на ногу, в удобном профессорском кресле и провожает всех студентов высокомерно-равнодушным взглядом поверх очков.

И тут в аудиторию захожу я. Обыкновенная такая студенточка — в меру красивая, в меру скромная, в джинсиках, туго обтягивающих задницу. И он такой ррраз! и в стойку при виде меня! Мгновенно подбирается, выпрямляется в своем профессорском кресле, впивается в меня страстным, горящим взглядом, сжимая подлокотники кресла до побелевших костяшек…

Чувствуя его взгляд, я медленно поворачиваюсь… ахаю… и мои колени слабеют от жара в его черных глазах. И всю лекцию, которую он вымучивает, думая только обо мне, я плавлюсь под этим жаром, а мурашки меня уже устали бегать по моим рукам и ногам…

Чем все это должно закончиться, я тоже очень хорошо продумывала — уже ночью, под теплым и уютным одеялком. Вариантов было несколько, и все они были в разы интереснее, чем то, что любят придумывать сценаристы Порнхаба.

Вот, например, у меня температура, и я валяюсь в этой самой кровати, в окружении верных подруг. И вдруг, в разгар моего самого горячечного бреда, в комнату нашего общежития врывается… ОН. В том самом костюме-тройке и строгих очках. Я, конечно, ничего этого не вижу, потому что мечусь в бреду.

Приказывая подругам удалиться, мой идеальный профессор присаживается рядом со мной на кровати.

— Так вот, почему тебя не было на лекции, Птичкина… — хриплым от волнения голосом тянет он. — А я ведь… не могу без тебя. Думал, у меня это так, увлечение мимолетное — пройдет, забудется, как безумный сон… А потом ты не пришла на лекцию… и я вдруг понял. Понял, что не могу и дня без тебя прожить!

Профессор хватает меня своей прохладной рукой за запястье, и я во сне дергаюсь, чувствуя его присутствие. И начинаю говорить — конечно же, в полном бреду.

— Профессор… я… я вас хочу… так сильно хочу…

Именно «хочу», а не «люблю» — потому что именно эта фраза должна зажечь его так, чтобы окончательно потерял свой оточенный годами исследований разум. О, как мне нужно, чтобы он потерял разум, этот идеальный профессор!

Конечно, спящих девушек совращать нехорошо, но для кульминации эротического сна это именно то, что доктор прописал. Совершенно обезумев, зарычав аки дикий зверь, профессор набрасывается на меня, целуя во все места сразу… срывает мое уютное одеялко и заменяет его собственным обнаженным телом. Причем обнажается он в один момент, потому что терпения мысленно расстегивать все эти жилетки и накрахмаленные рубашечки с миллионом пуговиц у меня обычно не хватало.

Разумеется, в какой-то момент я «просыпаюсь» и для приличия поохав и повозмущавшись, беру инициативу в свои руки. И не только… кхм… в руки.

В любом случае, фантазия моя всегда заканчивалась к обоюдному удовольствию — и моему, и моего воображаемого партнера.

Излишне говорить, что в реальной жизни всё было гораздо печальнее. Уже ко второму курсу на факультете антропологии я начала подозревать, что даже просто не очень страшных и не очень старых мужчин в мире науки можно по пальцам пересчитать, не говоря уже о симпатичных и подтянутых — тех, о которых я мечтала еще со школьной скамьи. Самым привлекательным был преподаватель курса «Введение в социологию», и то до той минуты, пока не вышел из-за кафедры и не оказался ростом мне по плечо.

К четвертому курсу мне стало окончательно понятно, что о «секси-профессоре» можно только мечтать, потому что таких просто не бывает в природе. Ну вот не дает Господь мужчинам в одинаковой пропорции айкью и красивого подбородка — перевес либо туда, либо сюда, причем часто перевес значительный!

Убедившись, что ждать своего «профессора на белом коне» бесполезно, я решила повзрослеть и стать «как все». То бишь, начала встречаться со студентом-однокурсником, а точнее одногруппником. И тут же поняла, что высокий айкью у мужчины мне нужен не только для антуража и прожигающего взгляда поверх очков.

Мне в принципе в мужчинах нужен высокий айкью. Очень высокий. И уж точно выше, чем у моего Радика, который прославился тем, что проиграл в карты свой лэптоп, когда поехал к цыганам в табор собирать материал на курсовую по теме «Традиции и обычаи современных ромалов».

— Я не понимаю, что ты ко мне всё время придираешься… — вздыхал мой парень, когда я в очередной раз пеняла ему на его непроходимую тупость. — Ценить должна — по мне пол универа сохнет, между прочим…

И в этом он был прав. Я ведь не просто так остановила свой выбор на Радике — решила, что раз уж не могу найти себе умного и красивого, найду просто красивого. Именно решила — потому что меня небеса тоже внешностью не обделили, и выбирать я могла кого душенька пожелает — хоть в строй всех выстраивай и пальчиком тыкай.

Продержался Радик недолго, удовлетворив все мои потребности в любви и преклонении. До самого сокровенного, однако же, не добрался — помешала моя новая компания из трех циничных, высмеивающих всё живое ведьм. Именно так — ведьм. По-другому наши хрупкие университетские самцы их не называли.

Познакомилась я с Лесей, Таней и Сабриной на вечеринке в честь закрытия летней сессии четвертого курса.

— Это твой дурик? — насмешливо спросила у меня Таня, кивая головой на Радика, который как раз в эту секунду пытался вытянуть из банки маринованный корнишон. Ругался, не пролезая своей пятерней внутрь, и в упор не замечал лежащую рядом маленькую вилку, которая прекрасно сделала бы эту работу за него.

— Ага… — отвлеченно ответила я, расширенным взглядом наблюдая за его страданиями. И тут же представила себе, как этими же пальцами врастопырку он пытается залезть мне в «самое сокровенное». Передернулась, отставила в сторону стакан с «отверткой» и пошла вызвать Радика на серьезный разговор о том, что «проблема не в тебе, а во мне»…

А вот с Лесей, Таней и Сабриной мы сдружились намертво. Так крепко, что не расстались даже когда универ закончился и мы все пошли по разным дорожкам. Леся и Сабрина устроились работать к Лесиному папе в банк, Таня выскочила замуж за какого-то нефтяника, по полгода проводившего время за полярным кругом, и тут же, не тратя время, родила. Я же решила, что в мир, к безнадежно тупым самцам мне как-то не хочется, и осталась в академии. А точнее, поступила в магистратуру.

И вот уже год, как наша общая учеба закончилась, а мы все еще дружили. И все еще устраивали пятничные гулянки, или, как мы сами их называем «ведьминские сходки». О да, вот уже более двух лет как я стала официальным членом эксклюзивного «ведьминского клуба».

И именно поэтому я сейчас стою у дверей моего гостиничного номер и плыву, наблюдая за тем, как высокий, статный красавец с идеально-подстриженной, короткой бородой хмурится поверх строгих, в черной оправе очков, расстегивая верхнюю пуговицу жилетки (жилетки, мать его! я за всю свою учебу ни у кого из профессуры жилетки не видела!) — и заносит руку, чтобы снова нетерпеливо постучать в дверь. Единственное, что было не «по коду» — это волосы красавца, явно длинные и собранные в пучок на затылке, но вкупе с бородой и общим образом эдакого стимпанковского ректора магической академии, это было даже к месту.

Забыв о всех своих целомудренных планах, рывком я дернула за ручку двери и распахнула ее раньше, чем стриптизер-профессор успел до нее дотронуться.

Замерев с поднятой рукой, он уставился на меня строгим взглядом поверх дорогих очков — точь в точь как в моих снах! И спросил на чистом русском языке, мельком глянув на лист бумаги, прикрепленный к папке, которую держал в руках:

— Птичкина?

Кровь отлила от моего лица — ему и фамилию мою сказали… Вот стервы… Но откуда же они прознали про мой самый главный фетиш?! Вроде, никому не признавалась… Разве что по пьянке? Чёерт, теперь ведь и не отвертишься! Надо было гнать его, как и задумала — а теперь я попала, попала… Боже, какой от него запах…

Играя в нетерпение, «профессор» повторил вопрос:

— Студентка магистратуры Маргарита Птичкина? Это вы?

Всё ещё не в состоянии говорить, я кивнула.

— Тогда я к вам. Нам надо кое-что обсудить по поводу вашего… предстоящего доклада на конференции. Извольте уделить мне несколько минут, — и сделав решительный шаг вперёд, красавец заставил меня отступить, чем и воспользовался, войдя в комнату и плотно закрыв за собой дверь.

Обдав меня ароматом совершенно умопомрачительного одеколона, остановился в метре от еще не расстеленной кровати, внимательно огляделся и полуобернулся ко мне.

— Жарковато тут у вас, — произнес, стреляя взглядом по моим голым под коротким халатом ногам. — Позволите снять пиджак?

— Не могу, Аркадий Семёныч, да пойми ты… Всё уже распределено — и по времени, и по тематике… Ну НЕКУДА мне вставить твою Пташкину!

— Птичкину. Максимушка, ради меня… Надо мне, понимаешь? Надо! Позарез.

«Максимушка», а точнее, доктор социологических наук, востоковед с мировым именем Максим Георгиевич Багинский, очень тяжело вздохнул.

Вот уже битых двадцать минут он терпеливо выслушивал мольбы бывшего руководителя, Аркадия Семеновича Шапошникова, готовящегося к получению профессорского титула, которому «позарез» нужно было, чтобы кто-нибудь из взращенных им магистрантов, выступил у него, Багинского, в конференц-панели.

Не хватало заслуг старому лису, понимаешь ли. Отказать могут — и уже не в первый раз, между прочим. В прошлом году, помнится, аспирантка Шапошникова свинтила перед самыми экзаменами, опозорив своего «папу», в позапрошлом был какой-то скандал по подозрению в плагиате… Подозрение, конечно же, сняли — не такой глупец был Аркадий Семеныч, чтобы заниматься открытым плагиатом — но, как говориться в старом анекдоте, ложечки нашлись, а осадочек осталось…

В этом же году ему приспичило перед самой подачей блеснуть выступлением своей юной магистрантки в панели самого Багинского, звезды международного масштаба по всему, что касается антропологии Средневекового Востока. Мол, это должно придать недостающего веса его заявлению.

Возможно, старик и прав — заслуги учеников воспринимаются в академии как свои. Так что может и помочь… Вот только места в чёртовой панели больше не было! Чтоб ему провалиться этому Шапошникову…

Да и не по его, Багинского, уровню это — допускать в свою команду каких-то там магистранток первого года обучения, да еще и из другого вуза! А ну как опозорит его эта Пчёлкина… тьфу-ты, Птичкина? А у него, между прочим, у самого профессорская комиссия на носу — ему лишние проколы тоже не нужны.

— Ладно… — решил он, после десятиминутного раздумья. — Пойду, опрошу твою студентку, проверю, с чем она на конференцию заявилась, и если мои ребята будут не против, посмотрю, куда ее можно впихнуть. Но, Аркаша… учти — если она хоть в чем-то вызовет у меня сомнения… если хоть где-то я уловлю изъян… или не дай боже, плагиат… будет выступать так, как и собиралась — в общей панели магистрантов. А то и вообще сниму ее с конференции — у меня связей много, ты знаешь.

— Да о чем, речь, Максимушка! — зашелся благодарными причитаниями Шапошников. — Мне ее выступления по боку, если ты не возьмешь ее к себе! Да я и сам позже прогоню ее — зачем мне с ней возиться, если ее труды мне не на пользу?

В душе неприятно кольнуло — он всегда терпеть не мог вот такое, потребительное отношение со стороны «старой гвардии» к новичкам. Сам-то был, что называется, «среднего» поколения, не обласканного ни советским наукпромом, ни вседозволенностью девяностых. Знал, каково это — ночами просиживать сторожем на складе, строча в замызганных тетрадках «заготовки» на завтра, утром, сломя голову бежать на пары, а вечером подрабатывать репетитором у избалованных деток новых мажоров. Спал в метро, питался исключительно дешевыми пельменями и макаронами «по-флотски» — только с сосисками, а не фаршем. И как только его желудок выдержал? Как только мозги не поехали от такой собачей жизни?

Наверняка, потому что не знал тогда, как шатко его положение «младшего научного сотрудника». Думал, наивный, что руководитель реально заинтересован в том, чтобы взрастить из него ученого, себе на смену. На голом идеализме держался, не иначе…

Сегодняшней молодежи, конечно, несравнимо легче. И тебе стипендии, на которые прожить худо-бедно можно и тебе гранты за хорошие оценки, и социалка при университетах неплохая… Еще и родители помогают, оправившиеся от разрухи смутных девяностых.

И всё же, по старой памяти обидно становилось, когда кто-то ради науки готов днями и ночами архивной пылью дышать, а кому-то хочется сверху на сесть и ножки свесить, приписав себе чужие заслуги.

Особенно, когда этот кто-то — твой бывший руководитель и почти, можно сказать, друг, с которым и на бруденшафт пили, и в шахматы долгими ночами рубились, осушив не одну бутылку армянского коньяка.

Максим решил закончить неприятный разговор.

— Хорошо. В каком, говоришь, она номере остановилась?

— Сейчас-сейчас… — заторопился Аркадий Семёныч. — Сейчас найду, она мне присылала для бухгалтерии… Вот! Номер тридцать шестой. Легко запомнить, но можешь уточнить у портье, на каком это этаже…

— Хорошо. Завтра, с утра пораньше, зайду, как соберусь в аудиторию…

— Нет-нет, что ты! — испуганно перебил его бывший руководитель. — Сейчас иди! А вдруг она с утра куда-нибудь на море умотает! Анталия всё же… Да и подготовиться ей нужно, если ты ее возьмешь.

Максим вздохнул еще глубже — плакали его планы пойти в бар и присмотреть себе какую-нибудь скучающую красотку на ночь. Возись теперь целый вечер с этой… как ее… Птушкиной?

Выбрался он позднее, чем рассчитывал — отвечал на очередное слезливое послание из деканата, в котором его просили не так сильно лютовать с первокурсниками. Финансирование, мол, могут урезать на кафедру — в министерстве, видите ли, не любят, когда так резко падает успеваемость.

И так раздраженный после Шапошникова, Багинский ответил, что деканату следует проводить среди первокурсников разъяснительную работу, чтобы хотя бы пересказывали своими словами то, что они скатывают с Википедии — вместо того, чтобы требовать от него, ученого с мировым именем, снисхождения к подобным курсовым.

Отправил, и тут же пожалел об этом — всё же надо быть более дипломатичным. Деканат власти над ним, конечно, не имеет, но по мелкому гадить эти ребята мастаки. «Перепутают», к примеру, номера аудиторий, отправив студентов на другой конец университета и испортив ему половину лекции. Или «потеряют» уже проставленные оценки. Или еще чего…

Настроение испортилось окончательно.

— Не повезло тебе сегодня, Птичкина… — пробормотал Багинский, хмуро разглядывая себя в зеркало и подбирая с подзеркальника карточку-ключ. — Не твой сегодня день.

Уже почти вышел за дверь, но вернулся — решил переодеться в парадный пиджак, наодеколониться и опрокинуть в себя рюмку хорошего коньяку. Почему-то уверился в том, что девчонка его быстро разочарует, а это значит, что времени на вечернюю прогулку в бар останется уйма. Так чего вечеру пропадать зря?

Телефон в руке пискнул сообщением. Багинский мельком глянул — Семёныч прислал номер этой своей… Птичкиной. Ухмыльнулся под нос — вот ведь старый лис… Как чувствовал, что бывший ученик может «забыть», куда идти. Теперь не отмажешься, не «забудешь»…

И вдруг пришло еще одно сообщение. Уже заходя в лифт, он снова глянул — картинка. И тоже от Шапошникова. Нахмурившись, ткнул пальцем, и картинка расползлась на весь экран.

На мгновение у него даже дыхание сперло — такая на присланной ему фотографии оказалась красавица. Длинные, темные волосы — такие гладкие, что в них, казалось, отражался свет от вспышки фотоаппарата. Томные, ореховые глаза с еле заметной «азиатчинкой», точеный носик с модным пирсингом, красиво очерченный подбородок… Бледные, ровные губы, строгое личико и горделивая осанка потомственной аристократки. Или дочери гор. Или… турчанки? Татарки? Кореянки? В общем, непонятно, сколько тут кровей было намешано, но явно не одна. Всё как он любил!

Шумно проглотив скопившуюся во рту слюну, Багинский толкнул пальцем сообщение наверх и прочитал следующее — уже словами.

«Это моя Птичкина».

Ехидство прямо сочилось сквозь эти слова — что, мол, теперь скажешь? Не передумал?

Непонятно почему, Максим Георгиевич тут же взревновал. Что значит — «моя» Птичкина? С какого перепугу она «твоя», старая ты колоша? Не ты ли только что собирался прогнать ее, если не удастся использовать ее выступление для своих целей? Небось сам облизывался, да не вышло? Дала тебе «аристократка» от ворот поворот?

— Мистер, вы выходите? — нетерпеливо обратились к нему по-английски. — Это самый нижний этаж.

В смешанных чувствах, Багинский дернулся и поднял от телефона голову, недоуменно уставившись на молодого турка, который ожидал за раскрытыми дверями лифта. А точнее, на его широкие, кустистые, как у Леонида Ильича Брежнева, брови и подкрашенные густой сурьмой глаза. Отпрянув в изумлении, опустил глаза ниже — черная кожаная жилетка с множеством заклепок, обтягивающие штаны, под ширинку которых явно засунули что-то для визуального эффекта… Поморщился даже — что это за ходячая пошлятина?

Так и не дождавшись от него ответа, турок нетерпеливо фыркнул, зашел в лифт и демонстративно нажал на кнопку пятого этажа. Скосил быстрый взгляд на всё ещё раскрытую картинку в руках у Багинского, и тот заметил, что глаза парня с интересом сверкнули. Поджав губы, он спрятал телефон в карман, однако интерес у турка уже погас — подняв телефон к уху, «бровястый» продолжил прерванную прибытием лифта беседу.

— Пятьдесят шесть, ты сказала? — уже по-турецки, не обращая более на Багинского внимания. Тот невольно прислушался, так как турецкий хорошо знал еще с бакалавриата. — Хорошо. Надеюсь, что на этот раз без ошибки… а то я тебе устрою, Нури… — парень вдруг расхохотался, запрокидывая голову и обнаруживая густую, черную шерсть от шеи и в низ. — Что, опять любительница игр пожестче? Это я могу… Живого места на заднице не оставлю! Отдеру так, что ходить завтра не сможет твоя цыпа… Ну всё, мне уже выходить… Гюле-гюле…[1]

Последнее было обращено как в телефон, так и к Багинскому, вместе с пренебрежительным взмахом руки в дешевых кольцах с лотков на набережной. Опомнившись, профессор покачал головой и поспешно нажал кнопку третьего этажа, пока лифт еще куда-нибудь не уехал.

Это ж надо, какие у людей странные вкусы… размышлял он, прислонившись спиной к стене. Парень явно был проститутом — а это значит, что его кто-то вызвал, заплатит ему деньги… Вот именно ему — с этими брежневскими бровями, густой шерстью по всему телу и в пошленьком садо-мазо костюмчике из девяностых. Какие странные у людей вкусы, однако…

Он снова поднял телефон и вперился глазами в фотографию удивительной и запретной для него красотки, к которой по воле судьбы сейчас направлялся. Интересно, вдруг подумалось ему… а какие у нее вкусы?

Птичкина разочаровала его еще до того, как открыла. Явно в номере, она зачем-то медлила, копалась за дверью, перешептываясь с кем-то по телефону и подсматривая в глазок. Неужели она настолько глупая, что не понимает, что ее и слышно, и видно, когда закрывает собой свет из комнаты? Это разочаровывало. Глупых женщин Максим Багинский не любил еще больше, чем макароны по-флотски с сосисками вместо мяса.

Однако же по-настоящему его настроение испортилось, когда дверь номера тридцать шесть отворилась, и мадмуазель Птичкина появилась на пороге.

Наверняка, фотография, которую прислал ему старина Шапошников, была хорошо отфильтрована, в добавок к густому слою штукатурки. Или чем там еще современные девушки улучшают свою внешность…

В любом случае, та замотанная в банный халат, завешанная волосами лохудра, что открыла ему дверь, подслеповато морщась и сонно позевывая, не имела ничего общего с загадочной восточной красавицей, гревшей ему сердце всю дорогу сюда.

Разница была столь значительной, что он даже засомневался — а пришел ли он по адресу? Переспросил ее фамилию и имя, и только после того, как девушка оторопело кивнула, позволил себе напроситься внутрь.

Огляделся по-быстрому — стандартный номер с двуспальной кроватью и маленьким диванчиком у окна, явно не самый дешевый. Значит, и в самом деле грант получила — по-другому студентке в Анталии не поселиться даже в феврале, пусть она трижды в магистратуре.

Однако, надо было приступать к делу — всё же он не развлекаться сюда пришел… Обернувшись, Максим Георгиевич скользнул взглядом по все еще застывшей у дверей печальной лохудре… и невольно опустил взгляд ниже — на ее обнаженные под коротким халатом ноги.

И вновь почувствовал воодушевление — ножки были… идеальны. Такие, как он их себе и представлял, пока шел сюда. Гладкие, ровные и такие длинные, что наверняка их хозяйка могла закрутить их друг вокруг друга, когда сидит.

О, как он обожал девиц, которые умеют закручивать ноги друг на друга! Как увидит такую фрю в аудитории, так и взгляда отвести не может…

Хорошее настроение возвращалось — хоть что-то во внешности магистрантки Птичкиной соответствовало образу на волшебной фотографии. Даже немного жарко стало в парадном костюме-тройке.

— Жарковато тут у вас, — признался он, с трудом отводя глаза от идеальных коленок. — Позволите снять пиджак?

Девушка моргнула, притягивая его взгляд к глазам, все еще наполовину закрытым волосами. Интересно, она когда-нибудь слышала о расческе? Как ее в конференц-панель брать, такую растрепуху? Не коленки же она будет выставлять напоказ, а лицо!

Это напомнило ему, что сам он пришел проверять ее мозги, а не коленки с лицом. Совсем с толку его сбил, этот Шапошников со своей фотографией!

Встряхнувшись, Максим Георгиевич стряхнул с плеч пиджак, небрежно бросил его на стул, заваленный какими-то ее шмотками, и мельком глянул в папку, куда записал на лист ее имя-отчество, чтобы не забыть.

— Итак, позвольте представиться, Маргарита… Николаевна? — он вопросительно поднял на нее глаза, дождался, пока она кивнет, подтверждая отчество, и продолжил, удивляясь ее скованности. Интересно, чем он привел ее в такое замешательство? — Насколько я понимаю, вы собираетесь завтра участвовать в общей конференц-панели начинающих антропологов. Я не ошибся?

Он снова поднял на нее взгляд. Девушка всё так же оцепенело кивнула. Отчего-то ему захотелось схватить ее за шиворот, поднять в воздух и как следует потрясти. Может тогда тормознутая лохудра сгинет, а из ее халата вывалится та самая горделивая красавица, к которой он летел, как мотылек на огонь? А то, если так будет продолжаться и дальше, Шапошников может забыть о своих планах проехаться верхом на ее докладе — каким бы он ни был, этот доклад.

— Да-да… я собираюсь… — наконец выдавила она, и это были ее первые реальные слова. Голос ее был немного хриплый, но приятный. Из тех, что называют «с сексуальной хрипотцой». Багинский снова подобрел.

— Могу ли я узнать, по какой теме подготовленный вами доклад? — он решил не сообщать ей деталей просьбы ее руководителя. Сначала надо узнать, достойна ли она занять место в его команде — пусть и временное.

— А… вы… вы кто такой? — в голосе ее отразилась некоторая неуверенность, словно она не могла понять, как себя вести с ним. Это было неудивительно, учитывая все обстоятельства.

И всё же Максим решил не раскрывать перед ней карты. Не захочет отчитываться перед ним как есть, по его легенде — ее дело. Он ведь выполнил своё обещание Шапошникову? Пошел к ней, как попросили? Пошел. Предложил изложить ему тему доклада, чтобы взвесить все за и против? Предложил. А всё остальное — нюансы.

— Меня зовут Максим, — ответил Багинский, чуть склоняя голову. — Для вас — Максим Георгиевич, доктор наук. Я отвечаю за отбор кандидатов на конкурс по определенному направлению антропологии. Главный приз — грант в размере пятидесяти тысяч рублей. Но ваша тема должна подойти под тематику конкурса. Очень… хорошо подойти. Плотно.

Ее глаза вдруг сверкнули под волосами — так ярко, что он вздрогнул. Ему даже показалось, что сквозь них, сквозь эти глаза, как через окно в темную ночь, на него глянула та самая восточная красавица с фотографии.

Девица слегка выпрямилась, плотно прижимаясь к стене спиной. Потом глотнула так громко, что он услышал, протянула руку и, не глядя, заперла входную дверь, повернув на ручке замок.

Он вдруг почувствовал легкий дискомфорт — будто только что был пересечен некий Рубикон, о котором ему не потрудились сообщить.

— Мне надо… сейчас… — прокашлявшись, сообщила Птичкина, убирая лохмы с лица. — Я сейчас… минуту подождите, профессор… Оденусь.

Ему показалось, что при слове «профессор» она покраснела, и это было настолько удивительно, что он даже забыл язвительно её поправить — мол, если вам до сих пор это неизвестно, мадмуазель, в русской академической традиции преподавателей называют по имени-отчеству, а не «профессор». Признаться, ему даже понравилось, как она произносит это слово — «профессор». И как краснеет, тоже понравилось.

Быстрой молнией девушка метнулась в ванную, по дороге прихватив свою дорожную сумку, всё ещё не распакованную. Багинский глубоко вздохнул — похоже, что это надолго. И, похоже, что бесполезно — безусловно, в ней есть изюминка, но вот не выглядит она как человек, который сможет достойно показать себя в его конференц-панели…

Он ведь не зря неделями корпел над отбором команды — его люди должны быть особенными, недюженные мозги должны прослеживаться в каждом их движении, в каждом слове и взгляде. Вот, к примеру, Толмачев Иван — молодой доцент с его кафедры, которого он возил с собой практически на все конференции. Часами может доклады читать, почти не подглядывая в записи! И так складно получается у него — публика с открытым ртом слушает. Или вот Юленька Белова, аспирантка с факультета прикладной социологии — выглядит как типичная инстаграмная принцесса — ресницы наклеенные, губы надутые, в глазах — пустота… Зато как рот откроет — все ахают, такая умница! Ходячая энциклопедия, ни дать ни взять… Да еще и аргументировать может так, что любого противника доведет до полной капитуляции.

Остальные в его команде, конечно, не столь эффектны, как эти двое, зато надежны — любой доклад, любой спор вывезут, на любой вопрос ответят, не стушуются. Ну и, конечно, послужной список у всех железный, не подкопаешься. Статьи в иностранных журналах, знание языков, оценки выше всех похвал…

Кстати, напомнил он себе — надо будет запросить оценки этой Птичкиной в деканате ее вуза… Или напрямую у Шапошникова. Вдруг у нее там четверка затесалась по какому-нибудь искусствоведению? Четверки ему не нужны от слова совсем… Мало того, крайне нежелательны.

Багинский уже было вытащил телефон — написать бывшему руководителю свою просьбу, но не успел. Прервав его ленивые размышления, дверь из ванной вдруг распахнулась — раньше, чем он рассчитывал. Не ожидая никакого подвоха, Максим Георгиевич медленно поднял глаза… и поперхнулся, чуть не прикусив собственный язык.

На пороге ванной комнаты стояла ОНА. Та самая, горделивая, черноволосая и прекрасная аристократка с фотографии Шапошникова. И выглядела она так, что его взгляд сам по себе поехал вниз — вслед за челюстью — и долго не хотел возвращаться на ее лицо.

Тонкая, почти прозрачная блуза облегала стройную, как стебель тростника фигуру, будто случайно расстегнувшись на одну пуговицу ниже, чем приличествовало. Поверх этой блузы, чуть прикрывая просвечивающий лифчик, был надет маленький пиджачок, почти детского размера и свисал короткий, полосатый галстук, свободно распущенный. На лице Птичкиной сидели изящные тонкие очки в невидимой оправе, в носу же поместился блестящий серебряный пирсинг, который он запомнил с фотографии.

Всё это вместе придавало ей вид «заучки» из порнофильма, и какое-то время Багинский не мог для себя решить, хорошо это или плохо. Однако взгляд его поехал еще ниже, уперся в короткую, плиссированную юбку, явно одолженную из того же порнофильма, в черные чулки, облегающие невероятно длинные ноги девушки, в высокие, шнурованные ботильоны, делающие эти ноги еще длиннее… И он, отбросив всякие сомнения, должен был признать, что всё это очень, и очень хорошо.

И еще долго не мог разобраться, почему «хорошо». Ведь не специально же для него она всё это нацепила? С другой стороны, каждый день люди так не ходят. Нормальные, во всяком случае.

Заставив его вздрогнуть, резким движением руки, Птичкина откинула со лба прядь гладких, темных волос, отражающих свет, и только сейчас он заметил еще одну деталь — в руках она держала папку-классер с какими-то бумагами. Причем прижимала ее к боку с таким видом, будто пойдет сейчас куда-то с этой самой папкой, как по подиуму — «от бедра».

И она пошла. Пошла, пошла, пошла… прямо на него!

Неожиданно для себя Багинский застыл, как кролик перед удавом. Вжался даже в диван, подбирая ноги и забывая, как дышать…

И в ту же секунду вскипел, злясь на самого себя — он что, женщин никогда не видел?! Что за слабодушие! Подумаешь, чулки нацепила! Они теперь все ходят, как актрисы порнофильмов! Взять хоть Белову! Тоже любительница покрутить перед ним задницей — и ничего, не тает перед ней, как сосулька в весенний день. А тут издрожался весь, как пацан на первом свидании! Идиот!

— Стойте! Сядьте! — рявкнул он, собирая себя в жесткий комок и возвращая инициативу в свои руки. — На… диван! — поспешно добавил он, чуть запнувшись — в какой-то момент ему показалось, что Птичкина сейчас усядется к нему на колени.

Чуть надув губки, девушка грациозно опустилась рядом и положила к нему на колени свою папку.

— Вот тут синопсис моей работы, — с придыханием, наклоняясь к самому его уху, произнесла. — Сейчас найду…

Потом раскрыла папку и принялась завораживающе медленно перелистывать страницы — всё ещё у него на коленях, касаясь его всем, чем только можно и обволакивая какими-то сложными женскими запахами.

Из Багинского словно стержень выдернули. В одно мгновение он размяк под ее касаниями, растекся мыслями по дивану… а под папкой, мягко вдавливающейся ему в пах — наоборот, напрягся. Его одолевали два совершенно противоположных желания — хотелось одновременно расслабиться, блаженно откинувшись на спинку дивана, и резко, со звериным рыком наброситься на нее, заваливая на этот самый диван и задирая юбку ей на живот…

— Вот, Максим Георгиевич, читайте… Синопсис.

От звука собственного имени он резко очнулся. Надо же, как его размазало… А может, это от той рюмки коньяка? Вот уж точно от алкоголя все беды… От алкоголя и от Шапошникова, раздери его черти!

Максим Георгиевич шумно глотнул и выпрямился в кресле, благодарный папке, которая скрывала истинное положение дел.

— Да, да, конечно… — он прокашлялся и слегка расслабил галстук, одновременно расстегивая пару пуговиц на воротнике рубашки. Если так и дальше пойдет, ему придется и жилетку отправить вслед за пиджаком. — Жарко у вас все-таки… — пожаловался он, пытаясь усмирить дыхание.

— Да, — согласилась она. Чувственно вздохнула и плавным движением сбросила с плеч свой маленький пиджачок, оставаясь в полупрозрачной рубашке, мини-юбке и галстуке, спущенном почти до самого пояса.

Папка на коленях у Багинского резко подпрыгнула, и они оба уставились на нее — причем он в не меньшем удивлении, чем она. Черт побери… он давно так никого не хотел, как эту Пташкину-Птичкину. И как спрашивается, он будет в таком состоянии оценивать ее работу? Он же почти ничего не видит — очки запотели от лихорадочного дыхания, вырывающегося изо рта…

А никак он не должен оценивать ее работу — осенило вдруг его! Не для этого Шапошников послал его к ней… а для того, чтобы она пробила себе путь в его команду через постель!

Так вот почему она так вырядилась! Вот почему сидит рядом с ним в костюме студентки из порнофильма и чувственно вздыхает! Она прекрасно знает, кто он, и собирается соблазнить его, а не добиваться своего места мозгами! Ах, Шапошников… ах, прохвост! Думает, подложит под него смазливую студенточку, и дело в шляпе?

А он тут расшаркивается перед ней, легенды придумывает… Инкогнито хренов!

Ошеломленный, Максим Георгиевич опустил взгляд на лист бумаги, который открыла для него девушка, и его глаза расширились — лист был пустой! Она даже не удосужилась показать ему свою реальную работу, настолько была уверена, что он не устоит перед ней!

И он бы не устоял. Если бы не был Максом Багинским, который за свою жизнь обломал такое количество возбужденных студенток, что их можно было штабелями выкладывать и ходить по этим штабелям, не касаясь земли.

Но эту сучку он обламывать не станет — уж больно соблазнительна, зараза.

Он даст ей то, что она так настойчиво выпрашивает. Поиграет с ней — по своим правилам.

А вот потом обломает — и ее, и их общего хитрожопого «папу».

— С какой стати я должен всё это читать? — нарочито брезгливо он оттолкнул от себя папку, позволив ей свалиться с колен на пол. Чуть расставил ноги, привлекая взгляд девушки к своему паху под натянутой бугром ширинкой, и как только уловил в ее глазах испуганный блеск, ухмыльнулся и продолжил. — Свою тему ты должна знать наизусть. Бери стул, садись напротив и по памяти рассказывай, о чем докладывать собралась… А я пока… жилетку сниму. Жарко, знаешь ли.

Чуть неуверенно девушка встала и подхватила стул, стоящий рядом с маленьким столиком. Избавившись от жилетки, он наблюдал за ней.

— Нет, не так, — дождавшись, пока она поставила стул, остановил ее. — Поверни стул ко мне спинкой и садись на него сверху, как на лошадь.

— Зачем? — удивилась она, машинально начиная поворачивать стул. Потом, видать, поняла, в какой позе окажется в своей коротенькой юбчонке, и нахмурила красивые брови. — С какой стати я должна так сидеть? Это вы должны…

— Затем, что мне лучше знать, как вам… сидеть, магистрантка Птичкина, — он прищурился, приподнимая над очками одну бровь. И медленно принялся расстегивать верхние пуговицы рубашки.

Глаза девушки заволоклись дымкой, взгляд сосредоточился на его руках…

Словно под гипнозом, она закончила поворачивать стул к нему спинкой, и Багинский снова задохнулся, наблюдая, как она расставляет по обе стороны стула свои длиннющие ноги, как ее мини-юбка расползается в стороны и вверх, и она медленно садится, раскрывая перед ним промежность в белоснежных, тонких, кружевных трусиках…

При самом большом желании, вспоминая об этом безумном вечере, я не смогла бы с точностью сказать, когда именно потеряла голову. Скорее всего, это произошло в тот самый момент, когда я увидела в глазок его — мужчину-экскортника, который специально для меня вырядился «профессором». А может чуть позже — когда он уселся в одной жилетке на куцый гостиничный диван и потребовал, что я рассказала ему о своей работе.

В любом случае, это случилось.

Воспользуйся этим случаем — приказал мне настойчивый внутренний голос. Раз и навсегда удовлетвори свое тайное желание с профессионалом. Выведи свой фетиш из системы и больше не страдай от того, что в твоей жизни такого «профессора» нет и никогда не будет. Этому Максимке специально за это и платят. И, будь уверена, за конфиденциальность в том числе — что происходит в Вегасе, остается в Вегасе, детка. Лови свой шанс, пока твоя мечта здесь, воплотилась в облике этого гаденыша в модных очках и костюме-тройке.

Чёрт, у него даже манеры профессорские! И голос… боже, какой у него сексуальный голос! Если бы мне читали им лекции, я бы наверняка провалилась по всем предметам!

Я не знала, как далеко готова была зайти в своей игре — решила, что выставлю границы позже. Не будет же мужчина из эскорта меня насиловать, в конце концов… Но набраться воспоминаний я должна (обязана!) на всю свою оставшуюся жизнь! Чтобы было о чем мечтать, закрывая глаза, когда я, наконец, потеряю свою девственность с кем-нибудь… «обыкновенным».

В общем… вместо того, чтобы прогнать подосланного мне мужчину легкого поведения, я вдруг обнаружила себя в ванной, лихорадочно выискивающей в дорожной сумке что бы такое надеть посексуальнее… ну, и чтобы образу «студентки» соответствовало. Потому что ролевая игра тут напрашивалась чисто по определению.

Трясущимися руками я натянула найденные в кипе белья чулки, радуясь, что успела убрать с ног лишнюю растительность. Расправила и надела прямо на лифчик прозрачную блузку, которую никогда не носила без поддетой под нее майки. Сверху свободно повязала галстук от брючного костюма, в котором собиралась выступать на конференции, накинула пиджачок-болеро, приготовленный на вечерние выходы, и, наконец, чуть не икая от волнения, застегнула на поясе плиссированную юбку а-ля «школьница католической школы». Юбка эта на самом деле была частью купального костюма — ее полагалось надевать поверх плавок, чтобы не стесняться идти прямо в купальнике в бар-ресторан. Но ведь «профессору» про это знать было необязательно, правда?

Накраситься, при всем желании, я бы не смогла — так сильно тряслись руки… Пришлось удовлетвориться древними женскими способами — пощипать щеки для румянца и почмокать губами для придания им легкой припухлости…

Наконец, всё было готово для «урока» — причесанная, с горящими щеками и блестящими глазами, прижимая к себе папку с какими-то наспех запиханными туда бумажками, я уставилась на себя в зеркало, улыбаясь во все тридцать два зуба, и что было сил, подавила рвущийся наружу вопрос — что ты творишь, дура ненормальная?!

— Что хочу, то и творю… — процедила сквозь натянутую улыбку, напоминая сама себе куклу-чревовещателя. Избавляюсь от комплексов — добавила про себя тоном профессионального психолога. Лечусь от сексуальной зависимости и фетишизма.

И вообще… УПЛОЧЕНО!!

Уже почти выйдя из ванны, я заприметила еще одну важную деталь, которую чуть не упустила — бутафорские очки для чтения с прозрачными линзами, которые мне подарила перед отлетом Сабрина.

— Надевай, когда рядом кто-то, для кого ты хочешь выглядеть умной, — наставительно посоветовала мне она. — Я так одного симпатичного доцентика когда-то подцепила… Потом сказала, что сделала коррекцию, и мне очки больше не нужны. Мужчины сегодня любят умных женщин, — вздохнула она немного разочарованно. — Как это ни странно…

Разумеется, мне не нужно было стараться понравиться стриптизеру-эскортнику — ему за это заплатили, причем, судя по его внешнему виду, заплатили хорошо. Но для себя — для поддержания в своей голове образа студентки, пришедшей на экзамен к строгому профессору — эта деталь была как нельзя кстати.

Спустя уже пять минут после того, как я вышла, стало понятно, что всё будет именно так, как я хочу — развиваясь медленным, естественным образом, позволяя нам обоим войти в роль. Признаться, если бы «профессор», не желая терять времени, вдруг вскочил и начал крутить передо мной бедрами и стаскивать с себя штаны — я бы разочаровалась и послала его к чертовой матери.

Я хотела именно этого — полного погружения. Ощущения, что я нахожусь рядом с настоящим, строгим профессором, а не каким-то там дешевым актером. И он дал мне это ощущение!

— Стойте! Сядьте! — рявкнул так, что у меня сердце ухнуло в пятки. Словно я реально на экзамен пришла! На мгновение даже мозги подсобрались, как перед экзаменом…

Вот только снова растеклись в кашу, как только я опустилась рядом с «профессором» на диван. Залепетала что-то, сама не понимая, что… зачем-то разложила папку у него на коленях, начала водить пальцем по пустому листу — просто, чтобы иметь предлог наклониться в его сторону… В глазах рябило от волнения, кровь так громко стучала в ушах, что я буквально не слышала ни его голоса, ни своего…

А тело тянулось, тянулось к нему — безудержно, непреодолимо, заставляя прижиматься к его боку и судорожно вдыхать его запах. И уже в бедрах всё скрутилось, готовое взорваться — просто от одной близости к его крепкому, горячему телу…

— Жарко у вас все-таки… — пожаловался вдруг он, расслабляя галстук и резко вдыхая воздух.

Я кивнула, понимая, что да, действительно как-то очень жарко — словно его тело реально излучало тепло, как батарея зимой… Не в состоянии больше терпеть, сбросила с плеч свой маленький пиджачок… и замерла, поняв, что оказалась перед ним практически в неглиже.

И он замер — напрягся весь, глядя четко перед собой и стискивая в пальцах край моей папки… И вдруг фыркнул, спихивая папку со своих колен на пол.

— С какой стати я должен всё это читать?

Взгляд мой тут же упал на место, которое до этого прикрывала папка.

О боже… у него… это что, на самом деле… оно?!

Да, без сомнения. Под брюками «Максима Георгиевича» уже вовсю топорщилось… оно.

Не рановато ли? — мысли мои в панике заметались, неуверенность захлестнула меня, почти подавив возбуждение. Разве профессионал не должен уметь контролировать себя? С какой стати он мне свой стояк сейчас демонстрирует? У нас вроде как ролевая игра, а не банальный секс…

Однако, испугалась я преждевременно — мы всё ещё продвигались по какому-то сценарию, пусть и мне непонятному.

— Свою тему ты должна знать наизусть, — вальяжно протянул мой «профессор», откидываясь на спинку дивана. — Бери стул, садись напротив и по памяти рассказывай, о чем ты докладывать собралась…

Я вдруг обнаружила, что его голос меня в буквальном смысле гипнотизирует. Не в состоянии противиться, в каком-то оцепенении встала, подняла стул, готовая усесться перед ним… как вдруг замерла, услышав следующий приказ.

Что он сказал?! Сесть… наоборот?! Широко расставив ноги?!

— Зачем? — остолбенело спросила я, остановив движение стула, которое машинально уже начала разворачивать. — С какой стати я должна так сидеть? Это вы должны…

— Затем, что мне лучше знать, как вам… сидеть, магистрантка Птичкина.

И прежде, чем я успела еще что-то сказать, гипнотизирующе медленно он поднял руку к груди и принялся одну за другой расстегивать пуговицы на рубашке. Полностью покоренная, я даже не заметила, как опустилась на стул, оседлав его, будто на лошадь залезла, выдыхая только тогда, когда дотронулась обнаженными ягодицами до холодного сиденья.

Ягодицами?! У меня что, настолько короткая юбка?!

Представив себе, что он видит со своего ракурса, я задохнулась и крепко зажмурилась, заставляя себя сосчитать до десяти, чтобы не упасть в обморок. Чёрт, чёртчерт… А вдруг там не только юбка раздвинулась?!

— Отлично, Птичкина… — хриплым, тягучим голосом похвалил меня «Максим Георгиевич», посылая по моим ногам сладкие мурашки. — Можешь начинать.

— Что… начинать? — пискнула я, не открывая глаз и так крепко держась за стул, словно он реально мог ускакать вместе со мной куда-нибудь вдаль.

— Начинай рассказывать. Что изучаешь, Птичкина? О чем собралась доклад читать? В общем и целом.

А… вот о чем он. А я, признаться, уже забыла, зачем грею сиденье голой задницей.

— Ну… я это… — начала я, сгорая от возбуждения и стыда одновременно. — Племена изучаю. Современные, в-восточные в основном… Сохранившие… древний… быт.

— Быт?

Приоткрыв глаза, я увидела, как он снова опустил пальцем очки, приподнимая одну бровь. Между ног моих опасно запульсировало, и была б моя воля, я бы их, конечно, сжала поплотнее… но воля была не моя, а этого… «профессора», мать его!

— Д-да… Свадьбы там… сем-мейные отношения… традиции… нравы…

— Как интересно… И что там, в племенном быте? Расскажи мне, какие там нравы в этих племенах, Птичкина. Как, к примеру, там наказывают за продажу тела ради выгоды или продвижения по службе?

Уже ничего не понимая, я нервно дернула плечом.

— Так, везде по-разному… А вам зачем? Вы ж не в племе… — я заткнулась на полуслове, понимая, что чуть не вышла из роли.

— Ты серьезно, Птичкина? — профессор грозно нахмурил брови и чуть выпрямился. — Зачем мне знать тему твоего исследования? Это, знаешь ли, совсем уже наглость — что бы вы там себе не возомнили… За это ты мне… ты у меня… ты… А НУ РАЗДЕВАЙСЯ ПОЛНОСТЬЮ! Будешь ГОЛАЯ доклад читать! Верхом на стуле!

У меня даже челюсть отвисла. Ничего себе заигрался, стриптизер хренов! А я тоже хороша — ноги расставила, на стул перед ним взгромоздилась… Как будто это он мне денег заплатил, а не я ему! Ну то есть, Леська!

Ролевуха ролевухой, но пора бы уже и роли сменить!

— Знаете, профессор… — выпалила я, вскакивая и делая особое ударение на последнем слове. — Я, конечно, всё понимаю — я тут типа плохая девочка, и всё такое прочее… Но по-моему… по-моему, это так не работает!

— А? — уже обе брови Максима Георгиевича поползли наверх. — О чем ты, Птичкина? Что «так не работает»?

— Вот это вот всё! — люто краснея, я обвела рукой всё, что находилось между нами, включая кровать. — По-моему, нужно, чтобы вы первый… ну… это самое… разделись полностью!

Уже готовый наорать на эту дуру и вылететь из комнаты, Максим Георгиевич остолбенел.

И в таком, остолбенелом виде, секунд двадцать переваривал то, что она ему сейчас сказала. Она хочет, чтобы он… ЧТО?!

Предположив, что ослышался, Багинский прокашлялся.

— Повтори, — попросил ее осиплым голосом. И прокашлялся снова, чтобы вернуть себе командный тон.

— Подавились? По спинке похлопать? — сочувственно предложила Птичкина.

— Нет! — прохрипел он, но она уже шагнула к нему — так резво, что он не успел предупредить ее о крае ковра, который она же ранее и загнула, снимая с места стул. Споткнувшись об этот край, девушка вскрикнула и остаток пути проделала, летя на него с раскрытыми объятьями и расширенными от ужаса глазами.

Словить ее до того, как она упадет, Багинский не успел, и ему оставалось только принять ее на себя, откинувшись на диван полностью и убрав в сторону голову, чтобы она не врезалась в него носом.

Растянувшись по всей длине его тела, девушка на удивление точно совпала с ним всеми своими впадинками и выемкам — особенно в том месте, где вот уже полчаса у него не проходило напряжение. Устоять перед таким попаданием не было никакой возможности, и, коротко рыкнув, Максим впился в ее сладкие, чуть припухлые губы, переворачивая их обоих и вминая девушку в спинку дивана…

И только через несколько секунд этого неожиданного, крышесносного поцелуя он понял, что она отвечает ему, отвечает так жарко и страстно, как будто реально хочет его, а не продаёт ему своё юное тело… Хватает его губами, судорожно сжимает на макушке его волосы, закидывает на него свою стройную ногу… и стонет — тихо и будто бы жалобно… будто сама не понимает, зачем делает это, но не в состоянии совладать с собой…

Эта мысль окончательно свела его с ума, давая зеленый свет на всё, что он задумал… Неизвестно, пожалел бы он ее, если бы она оставалась холодной, но раз сама хочет… все запреты можно считать снятыми!

Дернув за подол ее юбки, Багинский задрал её на живот девушки, с глухим стоном впечатываясь эрекцией в тонкие, белые трусики, чувствуя сквозь сатин, какая она мокрая.

О да… вот так…

Насладившись трением, чуть отстранился, заменяя эрекцию собственной рукой и сжимая ее промежность поверх тонкой ткани…

Сначала он заставит ее поумолять его — о, он умеет держать женщин на пике, часами не давая им разрядки! — а потом, возможно позволит ей попрыгать на нем, не двигаясь и заставляя в поте лица отработать собственный оргазм…

— Нет! Стойте! — вскрикнула, вырываясь из поцелуя, Птичкина. И схватила его за запястье, не давая пролезть пальцами под трусики.

— Что… такое? — выдохнул он, уже в мечтах глубоко внутри ее податливого тела. — Что не так…

— Слишком быстро… Я не готова… профессор…

И прежде, чем это странное «профессор» снова резануло ему ухо, она резко перевернула его на спину и забралась сверху, упираясь ладошками ему в грудь. Лукаво зыркнула на него из-под ресниц, выпрямилась, усаживаясь на его бедрах поудобнее… и потянула за узел на его и так расслабленном галстуке.

Тяжело дыша, он уставился на этот узел в ее руках, изо всех сил стараясь не издавать звуков — которые хотелось издавать от каждого ее шевеления на его члене. Что она делает? — пытался сообразить плохо работающими мозгами.

Что, чёрт бы ее побрал, она делает?

Раздевает тебя! — сообразил наконец, когда вслед за галстуком ее пальчики потянулись к самой высокой застегнутой пуговице. Магистрантка Птичкина, которую ты собирался жёстко попользовать ради предоставления места в своей конференц-панели, тебя… раздевает. Сама. По собственной воле. А еще ранее она потребовала, чтобы ты «разделся полностью», потому что «это так не работает».

Всё это возбуждало, пугало и путало одновременно, и где-то на задворках сознания даже забился колокольчик тревоги — а не повредилась ли девушка умом?

В любом случае, он здесь для того, чтобы выполнять свои прихоти, а не ее.

Решив, что с него достаточно, Багинский схватил ее за запястье — так же, как раньше она его.

— Так тоже «не работает», — сузил на нее глаза, ставя ударение на последнем слове. — Я тут не для того, чтобы тебе стриптиз показывать, Птичкина. Если ты на это рассчитывала.

Он заметил, что при слове «стриптиз» она как-то странно дернулась и непонимающе нахмурилась — будто он не должен был этого говорить.

— Но как же, профессор… — пролепетала, высвобождая руку и как-то странно съеживаясь. — Я думала, мы с вами… играем… Разве нет?

Ах вот оно что! До него наконец дошло, причем так неожиданно, что он чуть по лбу себя не хлопнул! Она играет! Играет с ним в профессора и шаловливую студентку!

Так вот почему так разоделась! Вот почему согласилась усесться на стул и «читать» свой доклад, но раздеваться полностью отказалась! Вот почему с упоением целовалась с ним, но остановила его, когда он уже готов был засадить ей по самые помидоры! Потому, что еще не время! Потому, что она не хочет просто так «дать» ему! Она устраивает ему сессию ролевой игры! И возможно даже позволит ему отшлепать себя за плохое поведение по попке!

От захлестнувшего его восторга и возбуждения Багинский чуть не сбросил девушку с себя. Надо же какая затейница! Где же она была раньше и почему до сих пор не под его опекой?!

А ведь всё это не просто так, понял он внезапно еще кое-что. Птичкина не просто хочет качественно и с огоньком развлечь их обоих, раз уж судьба ей лечь под него сегодня! Она хочет показать ему свою неординарность, свою особенность! Дать ему понять, что и в жизни она такая же — неординарная и творческая натура! И в жизни, и в науке, и в исследованиях!

Маргарита Птичкина знает, что он именно таких и ищет в свою команду — и просится к нему навсегда! Вот таким вот… неординарным способом.

Ну всё, Шапошников — можешь попрощаться со своей магистранткой. Такая корова и самому нужна. Мало того, что умница-красавица, еще и отсасывать будет после лекций и семинаров.

Понимая, что чуть не вышел из роли, Максим Георгиевич взял себя в руки. Он профессор, она — студентка, значит? Раздеваться она не хочет, немедленного секса — тоже, а вот его желает видеть голым и поскорее… Быстро соображая, в какую сторону направить их интереснейшую игру, он поднялся на локтях и жадно осмотрел сидящую на нем красавицу, явно ожидающую от него действий.

— Ну что ж! — решил наконец. — Раз по-другому ты учиться отказываешься, устрою тебе, Птичкина, особый экзамен… А ну-ка слезай!

Похлопав ее по заднице под юбкой, он заставил ее приподняться и чуть не взвыл от потери контакта с ее бедрами. Спокойно, Макс, спокойно… это подождет…

— Забирайся на кровать и устраивайся поудобнее, — приказал ей, снова теряя голос от волнения.

Сама взвинченная донельзя, Птичкина только что не взлетела на двуспальную кровать, сверкнув на него белыми трусиками из-под юбки.

— Так? — невинно спросила его, усаживаясь в изголовье с вытянутыми ногами и опираясь о подушки.

Он предпочел бы, чтобы она села перед ним по-турецки, но не стал тратить времени на перемену поз.

— Сойдет, — одобрил, кивнув и вставая. — Что ж, Птичкина… Раз ты не хотела зачитывать мне свою тему в нормальных условиях… — он помедлил, хмыкнув себе под нос — вряд ли можно назвать «нормальными условиями» то, как он заставил ее сесть раньше, — будешь делать это в условиях… экстремальных.

— Это к-как? — икнув от волнения, она схватила и прижала к себе ближайшую подушку.

— А вот так…

И, повернувшись к ней, он начал расстегивать оставшиеся пуговицы рубашки, обнажая грудь и годами тренированный, тугой и крепкий живот. Девушка резко втянула ртом, пискнула что-то неразборчивое, поджимая ноги и еще больше прячась за подушку…

— Расскажи-ка мне, Птичкина… — вальяжно протянул Багинский, полностью расстегнувшись и прохаживаясь перед ней с руками в карманах брюк, — а вот хоть про самую последнюю научную статью, которую ты читала по своей теме. Ты же наверняка интересуешься новыми исследованиями, правда? Вот и расскажи мне, что читала из последнего… и что ты по этому поводу думаешь. Ответишь так, будто перед тобой твоя завтрашняя публика — четко, понятно и без мямляний — брошу эту рубашку в тебя… Не ответишь — ты бросишь мне свою.

Несколько секунд я пыталась вспомнить, как дышать. А может, даже несколько минут.

Во всяком случае, когда я наконец смогла хоть как-то отреагировать на предложенную мне игру на раздевание, «профессор» уже успел соскучиться и смотрел на меня довольно нетерпеливо.

— Ну? Если ты так будешь вести себя на конференции, у тебя разбежится вся публика. И я в том числе.

Вы будете на конференции? — удивилась я про себя, чуть не задав этот вопрос вслух.

Однако, тут же нашла вполне себе логичное объяснение — если это его нишевый образ, возможно, он собирается «снимать» там обеспеченных докторш наук или даже аспиранток… Самое место для этого — научная конференция!

Мысль о других клиентках «Максима Георгиевича» неприятно кольнула, и я мысленно обругала себя за наивность — а чего я, собственно, ожидала — что я его единственный источник дохода?

Зато со мной, небось, поинтереснее, чем с какой-нибудь престарелой профессоршей, требующей куннилингуса! — подбодрила сама себя, не желая скатиться в уныние в такой вечер.

Вот и делай так, чтобы ему было интересно, а не сиди тут, спрятавшись за подушкой! Когда еще предоставиться шанс соблазнить красавца-профессора прямо на конференции?

— Я согласна!

Отбросив подушку в сторону, я выдохнула и резко поднялась на колени, смело выставляя вперед грудь, закрытую только лифчиком и полупрозрачной блузой. Мельком заметила, как глаза «профессора» зажглись плотоядным огнем, и чуть не запрыгала. Ага! Вон как ему интересно со мной! Небось и про деньги забыл!

Проигрывать в игру на раздевание мне, однако, вовсе не хотелось. Пусть сам раздевается, раз стриптизер…

— Какую, говорите, статью я читала… — произнесла рассеянно, блуждая взглядом по рельефной груди мужчины и невольно срываясь вниз, к соблазнительной полоске, ведущей под кромку его брюк.

— Погоди, — остановил меня он и уселся передо мной на диван, как бы случайно опустив правую руку к ширинке и забросив на нее большой палец. Рубашка профессора при это распахнулась еще шире и моему взору открылись его соски — маленькие, темные и поросшие короткими мягкими волосками.

Что ж… задачу он мне облегчать явно не будет.

Поморгав и трудом разлепив пересохшие губы, я повторила.

— Статью, значит… какая же там была статья… эммм…

— Ты и перед аудиторией будешь так мямлить, Птичкина? — бодро перебил меня Максим Георгиевич, как бы ненароком проводя большим пальцем по выступающему холму на ширинке. — Даю тебе еще один шанс.

— Так не честно! — вскинулась я. — Вы меня возбуж… отвлекаете!

Запрокинув голову назад, он довольно рассмеялся.

— Какая прелесть, Птичкина… Что ж, мне приятно, что ты тоже от этого получаешь удовольствие… Но продолжим. Так что там про статью?

Мои брови поползли наверх — что значит «я тоже получаю удовольствие»? Мы, по-моему, только ради этого тут и собрались в теплой компании — ради моего удовольствия. Однако сформироваться в вопрос мое недоумение не успело — новое движение пальцев Максима Георгиевича увлекло всё моё внимание целиком.

О нет, о нет, нет-нет-нет… — забилось панически сердце, вспрыснув долю адреналина в кровь. Неотрывно, словно прикованные, мои глаза наблюдали за тем, как молния на брюках моего незваного гостя медленно ползет вниз, а свободное место после нее тут же заполняется темно-бордовой тканью боксеров, вздутых и натянутых тем, что под ними.

Чёрт, я не думала, что у него уже тааак стоит! Так вообще должно быть? Стриптизеры всегда такие возбужденные? Вроде бы уже не должен быть таким… чувствительным? А может, он умеет специально возбуждать себя — ради шоу, как порноактер? Или это исключительно в мою честь?

Все эти мысли пронеслись в моей голове в одно мгновение и материализовались в виде очередного, шумного и долгого «ооххх…»

— Сдаешься? — Максим Георгиевич поднял на меня одну бровь, опустив пальцами очки. Вторая его рука уже покоилась на бордовой ткани. Ничего не делала, просто лежала. Но оторваться от этого зрелища было невозможно.

Машинально мотнув головой, я начала говорить, обращаясь, по сути, к его члену.

— Статья одного австрийского социолога… Альфред Тумберг зовут… как Грета. Только Альфред… В общем, он изучает иммигрантов из Египта… в Европу… которые были в племени. Раньше. Не в Европе.

— Как занимательно и наукообразно… — пальцы на бордовых боксерах вздрогнули, и я вслед за ними. — Думаю, большинство твоих слушателей сейчас думает, что с тобой вот-вот случится инсульт. Но продолжай. Мне стало интересно, что там с этими иммигрантами. Которые в племени. Не в Европе.

— Нет, они сейчас в Европе… — объяснила я, глядя всё туда же, словно привороженная. — Только уже не в племени… Хотя думают, что в племени. Они даже наколки себе делают. Племенные…

— Погоди, Птичкина, ты меня запутала. Так они в племени или в Европе? И причем тут Грета Тумберг?

Уже начав поглаживать вздутую эрекцией ткань, рука остановилась. Потом поднялась и щелкнула пальцами, привлекая мое внимание. Магия члена под бордовыми боксерами рассеялась, и я резко подняла глаза.

— А?

Профессор вздохнул.

— Я спрашиваю, Птичкина, причем тут Альфред и Грета Тумберг? И какое отношение эти двое из ларца имеют к египетским иммигрантам? Которые в Европе. Или… в племени? Ты серьезно думаешь, что вся эта безумная чехарда похожа на научный доклад, достойный завтрашней конференции?!

Из меня словно воздух вышел — обмякнув всем телом, я уселась на собственные пятки и колени и закрыла глаза, понимая, что полностью потеряла ориентацию.

— Я сдаюсь, — призналась, трогая ладонями горящие щеки.

— Я жду, — в тон мне ответил Максим Георгиевич.

Всё ещё с закрытыми глазами, шумно сглотнув, я потянулась рукой к пуговицам на рубашке. Одну за другой я расстегивала эти маленькие пуговички, чувствуя на своей коже его взгляд — гладящий, прожигающий… профессиональный. В какой-то момент мне показалось, что я услышала стон — короткий и будто бы задушенный.

Вряд ли — тут же одернула себя. Выдаешь желаемое за действительное, и только. Станет он стонать от того, что кто-то рубашку снимает…

Боже мой, я действительно это делаю! Действительно снимаю эту чертову почти-прозрачную рубашку, стаскиваю ее, расстегнутую, с плеч и позволяю упасть на кровать, оставаясь в одном только лифчике!

Это всё равно что у доктора в кабинете! — пыталась успокоить зачинающуюся в груди панику. Он ведь профессионал, он таких, как ты, каждую ночь по две, а то и по три видит!

Осторожно, по одному, я приоткрыла глаза… и чуть не вскрикнула — нет, это не всё равно что «у доктора в кабинете»! Доктор не смотрит на вас так, будто сожрать готов, не сжимает одной рукой кромку дивана, а второй — собственный член, рвущийся из-под боксеров!

— Уберите руку! — вырвалось у меня. Как-то интуитивно я вдруг поняла, что он близок к тому, чтобы всё это закончилось — уж слишком тяжело вздымалась его грудь и слишком расширены были зрачки, нацеленные на мой белоснежный лифчик.

Поморгав, профессор медленно снял левую рука с дивана, укладывая ее на живот.

— Не эту! — люто краснея, поправила я, кивком указывая на его пах.

Вторая рука неохотно разжалась, отпустила бордовый холм, и Максим Георгиевич наконец выдохнул, с трудом успокаивая дыхание.

— По-моему… нам… не мешало бы выпить, — произнес он почти ровным голосом. — Мне, во всяком случае.

Я оцепенело кивнула, соглашаясь с ним.

Встав и подтянув расстегнутые штаны, чтоб не свалились, он прошел деревянным шагом к двери и склонился над маленьким холодильником для напитков.

— Чёрт, одно пиво… — пробормотал, изучая его содержимое. — Я не пью ваше грёбанное пиво…

Немного придя в себя без его жаркого взгляда на мне, я крякнула, привлекая к себе внимание.

— Вообще-то… есть еще кое-что…

Закрывая грудь руками, слезла с кровати, бочком-бочком обошла его и скрылась в ванной комнате, куда утащила ранее свою дорожную сумку.

Нет, я не алкоголик. Но от мысли, что я сейчас заглушу свою нервозность доброй порцией мартини, который успела прикупить в Дьюти-фри, у меня буквально затряслись руки.

Вот она голубушка! — с ликованием в душе я вытащила на свет высокую, темную бутылку с белой наклейкой.

— Стаканы есть? — наблюдая за мной от двери, по-алкоголически быстро спросил Максим Георгиевич. И сам, не дожидаясь моего ответа, шагнул в глубь комнаты, к маленьком столику, сервированному для кофе — откуда вернулся через секунду с двумя простыми, стеклянными стаканчиками, какие можно найти в любой уважающей себя гостинице.

Мгновенно откупорив бутылку — благо, штопор не понадобился — наполнил оба стакана до середины и протянул один из них мне.

— «Тыканье» от студентов я не приветствую, Птичкина, поэтому без бруденшафта. За твое здоровье! — без лишних слов, легко чокнувшись со мной, он поднял стакан и опрокинул его в себя одним большим глотком.

Завороженно следя за его прыгающим кадыком, я тоже поднесла к губам стакан.

— С Валентином… — пробормотала еле слышно, поздравляя больше себе, чем его.

Да уж… Такого Праздника Всех Влюбленных у меня еще не было. Даже и не знаю, благодарить за это Леську или ругать. Зависит от того, чем кончится этот безусловно томный вечер…

Допив, я поставила стакан на полочку над раковиной, повернулась и попыталась просочиться мимо профессора, стоящего в проеме ванной. На какую-то секунду мы застряли и мой почти голый торс оказался прижатым к косяку его высоким, поджарым телом.

Втянув живот, я замерла, словно мышь перед хищником, готовым ее сожрать.

Он же сузил глаза, не глядя отставил свой стакан куда-то на раковину и упер обе руки в стену чуть выше моей головы. И начал медленно приближать своё лицо ко мне, уставившись на мои губы, как на долгожданный и заслуженный приз.

— В-ваша очередь! — пролепетала я, вся подбираясь и понимая, что если сейчас не остановлю его, то мы пройдем точку невозврата, и из Турции я уеду уже без девственности.

Максим Георгиевич замер на полпути и нахмурился, явно не понимая, о чем я.

— Что?

Я еще больше вжалась в косяк двери, но на попятную не пошла.

— Ваша очередь ч-читать мне лекцию, а мне вас… отвлекать! Вот!

И всё-таки икнула от страха.

Первой реакцией на предложение этой нахалки было удивление. Она что, уже пьяная? С пары глотков мартини? Или, как и он, успела принять до его прихода? Вроде бутылку только что откупорили…

В любом случае, было понятно, что девчонка считает, что вправе ставить ему какие-то условия, требовать смены ролей, продолжения каких-то игрищ и прочей ерунды. Багинский нахмурился.

— Я не нанимался тебе лекции читать, Птичкина… — начал было он.

Поиграли и хватит — хотел добавить раздраженно. Ложись на кровать и раздвигай ноги. Можешь заодно рот раскрыть — я сам решу, куда тебе вставить…

Но он не успел произнести и слова. Поднырнув под его локоть, девушка шмыгнула к дивану, потом обратно к кровати — словно не могла решить, где ей продолжать трепать ему нервы…

— Идите туда! К окну! — приказала вдруг ему, обернувшись. — Там место будто у доски. А я буду тут, вас слушать.

И схватила стул, разворачивая его сиденьем к окну, явно собираясь сесть на него — обычным образом, а не седлая, как делала раньше по его приказу. Не двигаясь, Максим следил за ней, чуть приоткрыв рот. Нет, она точно пьяная…

И снова захотелось потребовать, чтобы она перестала валять дурак и тратить его время. И так уже настолько возбужден, что придется сначала кончить ей хоть куда-нибудь и уже потом заняться этой вертихвосткой всерьез.

И снова он не успел и звука произнести, онемело наблюдая за тем, как усевшись на стул и протянув руку себе за спину, Птичкина нащупала застежку от собственного лифчика и медленно, явно красуясь перед ним, расстегнула его, оставляя лифчик висеть исключительно на лямках и, собственно, полушариях груди. Ее красивой, пышной, гордо стоящей груди крепкого третьего размера.

Почти не глядя, Максим Георгиевич подобрал один из отставленных на раковину стаканов, вновь наполнил его и отхлебнул два или три раза — раз она пьяная, значит и ему ничего не мешает… не заметит.

Всё так же безотрывно глядя ей в спину, поправил слишком растянувшуюся ширинку — чтобы не так больно врезалась в плоть — и пошел туда, куда она показывала. Он должен видеть эти почти голые сиськи спереди. Даже если ради этого ему придется, стоя с дурацким видом у окна, читать какую-то лекцию…

Но как только он выиграет — о, он умеет абстрагироваться от постоянно соблазняющих его студенток, иначе бы давно уволился к черту! — как только он выиграет… сорвет с нее этот чертов болтающийся лифчик собственными руками!

Багинский чуть не застонал, представляя, что он сделает с этими божественными сиськами потом… как будет мять их обеими ладонями, восторгаясь напряженными, колкими сосками, царапающими ладонь и застревающими промеж пальцев…

Он еле остановил свою руку, уже тянущуюся вниз, к боксерам.

Стоп. Немедленно остынь, похотливый ты кобель!

Надо настроиться на серьезный лад, иначе придется стаскивать с себя рубаху, а не с нее лифчик. Не то, чтобы он был против раздеться прямо сейчас, но, во-первых, любоваться стриптизом интереснее, чем показывать его, а во-вторых, надо приберечь рубаху на следующий раунд — когда они будут играть уже на ее юбку. Или трусики. Или чулки…

Едрить твою за ноги — в штанах уже колом стоит от всех этих фантазий! И как тут лекцию читать? Он даже темы возможные забыл! Вся голова в сиськах и письках…

— Я жду, — повторив его прежний тон, иронично напомнила о себе Птичкина, сидя на стуле со сложенными на коленях руками, словно прилежная, маленькая ученица. Чуть поежилась от холода, уронив с плеча одну из бретелек, и поерзала почти голой попой по стулу, устраиваясь поудобнее.

Багинский чуть не взвыл, представляя себе эту ёрзающую попу у себя на коленях, а потом и всю Птичкину, посаженную задом к нему прямо на член — без трусов, лифчика, но обязательно в чулках, как настоящую шлюху, коей она, собственно, и являлась.

— Добрый вечер! — рявкнул так зло, что сидящая перед ним полуголая студентка ойкнула и подпрыгнула от неожиданности. И потеряла еще одну бретельку от лифчика. Теперь он держался исключительно на объеме ее сисек.

— Д-добрый вечер, профессор! — не растерялась, несмотря на испуг, Птичкина. — Про что у нас сегодня лекция?

Про твою задницу! — чуть было не заорал он, сжимая кулаки.

Как человек образованный, он понимал, что просто делегирует на нее свою злость, или по-простому говоря — переводит стрелки. А должен, на самом-то деле, злиться исключительно на себя — потому что сиськи… то есть Птичкина не виновата в том, что сиськи… в том, что у него в голове нет ни одной сись… то есть мысли, а вместо научных сисек… тьфу-ты, статей… одни… сиськи!

Твою ж МАТЬ!!

Зарычав, Багинский зажмурился и несколько раз вдохнул и выдохнул, заставляя себя вспомнить, о чем он читал хотя бы вот в самолете, пока летел сюда.

— С вами всё в порядке, профессор? — невинным голосом спросила эта негодница, которую он уже давно должен был иметь во все ее замечательные отверстия — вместо того, чтобы заниматься этой… клоунадой!

Однако теперь это было делом принципа. Неужели он настолько поплыл от пары каких-то сисек — пусть и весьма привлекательных — что не сможет и слова по делу сказать? Неужели его хваленый контроль над собой ничего не стоит?

Устыдившись, он постарался взять себя в руки и загробным голосом, представляя перед собой скучающие лица первогодок, произнес.

— Сегодня, господа студенты, мы обсудим статью профессора… ммм… Лившица, Пенсильванского университета, о значимости устной истории в сохранении традиций малых народов.

— Так нечестно, профессор, — робко перебили его с первого ряда.

Он открыл глаза и сердито уставился на полуголую Птичкину, которой по определению среди его первогодок быть не должно.

— В чем дело? Что тебе еще не нравится?

— Вы… вы не смотрите на меня, профессор, — вся красная, она опустила глаза, теребя край своей юбки. — У вас глаза закрыты. Так нечестно…

На мгновение он даже задохнулся от возмущения — с какой стати ему предъявляют все эти требования?! Машинально поднял руку к лицу — поправить покривившиеся очки… и вдруг, осененный идеей, сделал ровно наоборот — отвернувшись и делая вид, что восстанавливает дыхание, пальцем стащил очки чуть ниже, чем линия его зрения. И повернулся обратно. Птичкина тут же слегка расплылась в его глазах, пышные сиськи расфокусировались и перестали притягивать к себе столько внимания. Он всё ещё видел ее и всё ещё понимал, что перед ним почти голая девушка, но разница между предыдущей картинкой и нынешней была столь же значительной, сколь между обычной порнографией и японской — в которой скрывают половые органы.

Еле заметно Багинский выдохнул. И как он раньше не догадался пойти на эту маленькую хитрость?

Радуясь, что так и не решился на коррекцию близорукости, сунул руки в карманы и с вальяжным видом принялся прохаживаться мимо похожей на призрачное поведение Птичкиной.

— Профессор Лишфиц… — продолжил почти спокойно, — собирает артефакты, которые были воссозданы племенами, проживающими на Аляске. Именно воссозданы, потому что их естественное использование на благо племени было давно прекращено, а их выпуск утрачен. А так как письменность этих племен тоже давно утрачена, он смог доказать, что устная передача знаний играет в истории этих народов гораздо большую роль, чем было принято считать ранее… Таким образом…

Краем глаза он заметил какое-то движение и полуобернулся, успев отойти от Птичкиной на несколько шагов.

Девушка зачем-то встала. Молча, без лишних движений обняла себя руками и принялась… принялась… Боже, неужели она снимает с себя лифчик, признав поражение?!

Задохнувшись, Багинский поднёс руку к носу и толкнул дужку очков вверх, чтобы не пропустить момент, когда ее пышная грудь выскочит на свободу…

И тут же его оглушил торжествующий девчачий вопль.

— Ага! Я так и знала, что вы мухлюете! Так и знала, так и знала! А ну-ка всё то же самое с очками на должном месте, профессор! Или снимайте рубашку!

От внезапности ее появления перед ним во всей ее четкости, в идеальном фокусе, с еле прикрытыми сосками, на него накатила слабость. А вместе с тем пришло понимание, что он не сможет повторить всё то же самое, видя этот ходячий секс перед собой — просто потому, что вместо него будет говорить его член, уже грозящий порвать все преграды.

Молча, сжав челюсть, чтобы не унижаться до ругательств, Багинский распахнул рубашку и принялся обнажаться, стаскивая ее с плеч.

— Постойте! — прервала его Птичкина взволнованным голосом.

Развернулась, побежала в спальню и на пару секунд задержалась там, плескаясь какой-то жидкостью и стуча стеклом о стекло. Прибежала обратно, шлепнулась голой попой о стул, выдохнула. И скомандовала, дрожащей рукой поднося к губам стакан с мартини:

— Теперь можно. Только помедленнее, пожалуйста…

Первое, куда уперлись мои глаза, когда я вернулась из ванны, была болтающаяся на запястье «профессора» феничка — два небольших, металлических диска, вплетенных краями в замысловатую косичку из разноцветных ниток. Сжимая стакан с мартини, я невольно нахмурилась — где-то я уже видела нечто подобное… только вот где?

Однако так и не вспомнила — не до воспоминаний, когда прямо перед тобой медленно и эротично раздевается мужчина твоей мечты. Точнее… собирается раздеваться. Или… не собирается?

С нетерпением поерзав на стуле, я поправила бретельки вновь застегнутого на спине лифчика. Мужчина моей мечты моргнул, и взгляд его неумолимо притянуло туда, где сходились две чашки.

— Если не начнете раздеваться, я тоже оденусь, — напомнила я о нашем уговоре, вконец осмелев. И демонстративно закрыла рукой грудь.

— Не вздумай! — прохрипел он, схватился обеими руками за половинки рубашки и начал медленно раздвигать их в стороны, вновь обнажая качанную грудь — почти гладкую, но с мягкой порослью вокруг сосков, охренительно рельефный живот с полоской из той же поросли… Потом резко развернулся и продолжил стаскивать рубашку с рук, явно войдя во вкус и красуясь мощными плечами, бицепсами, трицепсами или как там еще называют всю эту красоту…

По мере его оголения мне всё больше и больше не хватало воздуха, и когда полностью снятая рубашка наконец упала на пол, мне пришлось схватиться руками за стул, чтобы не лечь вслед за ней.

Он был невероятно, непереносимо красив. Красив настолько, что на него невозможно было долго смотреть — почему-то становилось стыдно и хотелось то ли хихикать, то ли истерически всхлипывать. А когда он поднял руку со странной феничкой к голове и стянул с волос резнику, давая волю густой, почти до плеч шевелюре, захотелось уже не хихикать, а упасть перед ним на колени и помолиться, словно какому-нибудь древнегреческому божеству, сошедшему со старинной фрески.

Всё так же медленно, мой «профессор» повернулся, и мне вдруг стало грустно, потому что в этот момент я поняла, насколько я обманываюсь. Никакой он не профессор — пусть ради своих клиенток и разучивает «статьи профессор Лифшицов». И носит очки, хотя вполне может позволить себе коррекцию зрения.

Не бывает таких профессоров. И даже доцентов не бывает — не доучиваются такие красавчики до доцентов. Уходят куда-нибудь в актеры или модели. Или… в проституты.

Увы. Мужчина моей мечты — обычный проститут, играющий свою роль и готовый забыть меня, как только выйдет из этого номера. И моим он никогда не будет — разве что в эту самую ночь.

Молчание между нами затянулось, и в притихшей комнате стало отчетливо слышно, как капает вода из неполностью заверченного крана ванной комнаты. «Профессор» шагнул ближе. И еще ближе — пока его крепкий живот не оказался на расстоянии моей вытянутой руки.

Это приглашение, поняла я. Только что замершее в созерцании сердце скакнуло вверх-вниз, кровь зашумела, забурлила по венам, ударяя бешеным пульсом в уши…

Словно сама по себе, моя рука поднялась и всей ладонью вжалась в самую середину этого замечательного живота — в самую главную ложбинку между «кубиками». Его кожа была гладкой и почти горячей. Она просто просилась, чтобы ее погладили, ощутили сталь мускулов под мягким, бархатистым покровом…

Сверху до меня донесся странный звук — нечто среднее между кашлем и хриплым, задушенным стоном.

Не смея поднять голову, я прикусила губу. А потом зажмурилась и немного опустила руку — так, чтобы основание ладони касалось кромки бордовых боксеров, которые так притягивали меня на протяжении всего этого вечера.

Звуки сверху прекратились, но открыв и чуть скосив глаза, я увидела, как судорожно сжалась в кулак рука «профессора». Вторая же явно нацелилась схватить меня за плечо.

— Ниже… — глухо проговорил он, издавая первый звук с того момента, как снял с себя рубашку.

Набрав в грудь воздуха, словно собралась нырять, я опустила ладонь еще ниже, упираясь ей в тот самый, выпирающий из полураскрытой ширинки бугор. А потом медленно, с дико колотящимся сердцем, покрыла этот бугор всей ладонью…

Горячий… и боже, какой он там твердый…

Не веря, что решилась на это, еле живая от страха и возбуждения, я делала то, о чем этого момента только мечтать могла — трогала настоящий, живой, мужской член, пусть пока сквозь боксеры. Безнаказанно. Без последствий. Без будущего самоедства и умираний ночами от стыда. Трогала у кого-то, кто отнесется к этому совершенно нормально — как к должному, как к обыденной для него, повседневной работе. И не будет считать меня распоследней шлюхой. И не растрезвонит об этом по всему универу…

Кто бы там ни был на небесах — благословите Алесю Мирошину за такой царский подарок!

Уже еле сдерживаясь, чтобы не застонать, я в очередной раз провела большим пальцем по очертаниям гладкого, загнутого вниз возбужденного органа и поняла — я хочу дотронуться до него без этой сдерживающей тряпки. Я хочу увидеть, как он распрямляется и пружинит, покачиваясь головкой перед моим лицом. Я хочу почувствовать его запах и ощутить его в собственной руке, понять, насколько он тяжелый и большой…

Снова на мгновение зажмурившись, я подняла руку выше, достигая пальцами кромки боксеров, и подцепила их большим пальцем, твердо вознамерившись потянуть ее вниз, оголяя всё больше и больше волос внизу живота моего красавца-мужчины…

— Стоп! — послышался приказ — всё тем же хрипло-задушенным голосом.

До моего подбородка дотронулись и мою голову подняли, заставляя посмотреть наверх. Руку же крепко сжали за запястье.

— Как бы я не хотел сейчас кончить в твоё очаровательное личико… думаю тебе это не понравится.

Я поморгала, прокручивая в голове его слова.

Кончить… мне… в личико? Он что, с ума сошел? Я такое не заказывала! Но неужели он… ахнув испуганно, я отстранилась. Неужели мои действия довели его почти до пика… Боже, какая же я дура… Он, может и проститут, но ведь не робот, не импотент, чтобы стоять тут передо мной и позволять теребить себе самые чувствительные места!

Что я вообще себе позволяю? Куда меня уносит, дуру ненормальную? Рабовладелица хренова…

— Простите, я переборщила… простите меня… — забормотала я, убирая руки и порываясь встать со стула.

Но он и этого мне не позволил. Схватил уже за оба запястья и усадил на место.

— Хочешь меня раздеть? — спросил, придав голосу какую-то особенную бархатистость, словно внутри него кот заурчал.

И начал обходить стул, намереваясь оказаться позади меня.

Жар полыхнул мне в лицо от этого вопроса, и от этого голоса — особенно, когда я почувствовала его ниже, выдувающим воздух мне в волосы. Сглотнув скопившуюся во рту слюну, я кивнула — врать после всего случившегося было и глупо, и бесполезно. Я только что пыталась стянуть его боксеры. Конечно, я хотела его раздеть.

— Хмм… — будто раздумывая, промычал этот наглец. — Пожалуй я могу сделать тебе это одолжение и раздеться перед тобой полностью… Могу даже позволить тебе… потрогать меня. Сколько пожелаешь, хоть всю ночь… и не трону тебя в ответ, если ты сама того не захочешь. Как привязанный буду лежать на кровати, а ты развлекайся… Но только если…

Бархатный, тягучий голос подкрался к самому моему уху, посылая мурашки вниз по позвоночнику, глаза мои блаженно закрылись…

— Если мы повысим ставки, магистрантка Птичкина. В нашей игре.

Я резко распахнула глаза.

— Это как? Что вы имеете в виду?

Он хмыкнул, вероятно вспомнив бородатый мем из девяностых.

— А то и имею, — от неожиданности я подпрыгнула — на мои плечи легли две тяжелые, прохладные руки. — Мы ужесточим условия, и повысим приз. Отвлекать тебя я буду теперь вот так… — легко сжавшись, сильные пальцы принялись массажировать мне плечи, приближаясь к шее. — И вот так… — одна из рук профессора скользнула наверх, под мои волосы, сжимаясь там в кулак и легко оттягивая волосы.

Зрачки мои закатились под веки. Как он узнал? Как почувствовал, что я обожаю, когда играют с моими волосами? И как я буду с ним «играть» в таких условиях? И так не одной мысли в голове, а тут какие-то статьи вспоминать, исследования…

Невольно я наклонила голову вперед и вбок, давая ему больше доступа к шее и затылку… чувствуя, как дыбом встают маленькие волоски на затылке… И чуть не вскрикнула — внезапно к основанию шеи прижались его губы.

— Приз тоже выставим ценнее предыдущего, — поднявшись выше, его губы добрались до затылка и снова зашептали, расплавляя мой позвоночник в мягкое желе. — Если проиграешь, Птичкина, дашь мне снять с тебя лифчик самому… и сделать с твоей распрекрасной грудью всё, что мне заблагорассудится.

Заставив меня выпрямиться, он резко задрал мои руки наверх, вытянул их вдоль своего тела и зажал там одной своей рукой. Другая же скользнула вниз и принялась медленно «шагать» пальцами от ключиц вниз к декольте. Я испуганно дернулась — на какое-то мгновение показалось, что он сожмет одно из полушарий без всяких игр, но не дошагав пары миллиметров до чашки лифчика, рука скользнула обратно.

Я выдохнула и смогла наконец сформировать хоть какую-то разумную мысль в голове.

То есть, если я проиграю… он сможет как следует помять мою грудь, а если выиграю… я смогу раздеть его и играть с его… членом? Заманчиво, конечно… вот только как-то нечестно. Потому что неизвестно получу ли я удовольствие от его ладоней, и неизвестно, что там за член, чтобы с ним «играть». А вот он в любом случае получит удовольствие — и если выиграет, и если проиграет. А если еще и «кончит в моё очаровательное личико», как предупреждал, выиграет со всех сторон — он же, вроде как, не виноват будет, я сама его довела…

Нет, решила я. Нечестно.

Подняв голову, чтобы ответить, я невольно прижалась затылком к его напряженному, горячему паху. Он вздрогнул, отпуская мои руки и хватаясь ими за стул.

— Я согласна поднять ставки, профессор, — невинным голосом сообщила ему, глядя сквозь фейковые очки и будто случайно прижимаясь к нему головой еще плотнее и даже слегка потираясь. — Но в предыдущем раунде выиграла я, а это значит… что я ставлю условия в следующем.

— Логично… — пробормотал он, чуть отодвигаясь от меня и от стула — видать, мои прикосновения становились опасными для его способности соображать. — И какие же это будут условия?

Я тайно улыбнулась, радуясь, что контролирую ситуацию. И изо всех сил стараясь не краснеть, ответила.

— Если я проиграю, профессор, вы, так и быть, сможете снять с меня лифчик… Но если я выиграю — вы выполните одно моё… тайное желание. Какое — скажу потом. Согласны?

Руки на моей шее остановились, словно мужчина раздумывал. И я его прекрасно понимала — иди знай, что у меня за тайное желание! А вдруг я заставлю его спуститься голым в лобби и пожаловаться на шум в соседнем номере? Или попрыгать на одной ноге… голым?

Я вдруг отчетливо представила себе эту сцену и чуть не испортила всё хихиканием — Максим Георгиевич голый, на одной ноге, пытается подпрыгнуть, придерживая одной рукой член, другой — очки…

Еле удержавшись, я зажала рот рукой — еще не хватало, чтобы у проститута взыграло мужское достоинство, и он послал бы меня куда подальше с моими «тайными желаниями».

Нет, так нельзя. Играть — так до последнего.

Тем временем, «профессор» опомнился и продолжил мять мои плечи.

— У меня встречное предложение… — протянул он всё тем же эротично-хрипловатым голосом. — Я выполню твоё желание, каким бы оно ни было, если… ты выполнишь моё.

Я хмыкнула, снова откидывая голову назад. Признаться, я ожидала нечто подобного. И секунду назад, без сомнения, отказалась бы, но теперь, зная, какой сценой подавить в себе возбуждение, была уверена в собственной победе.

— Я согласна, — промурлыкала, подражая его интонациям и с удовольствием чувствуя, как его передергивает за моей спиной. — Но только массаж… и под белье не лезть. Я выдерживаю пять минут — вы делаете всё, что я захочу… те же пять минут.

Мне показалось, что он немного посомневался. Но потом тоже хмыкнул и кивнул.

— Согласен.

И потянул меня за плечи вверх, заставляя встать со стула.

— Что… что вы делаете? — я с беспокойством заоглядывалась, не понимая, что происходит. И только когда полностью встала, поняла, что он задумал — отодвинув стул, разделяющий нас, полностью прижался к моей спине своим телом!

— Что я делаю? — ехидным тоном произнес он мне в ухо, чуть прикусывая мочку и скользя руками вниз моего живота. — Жду, когда вы начнете читать мне ваш доклад, магистрантка Птичкина…

— Мы так не договаривались… так нечестно… — залепетала я, в одно мгновение растеряв всю свою уверенность женщины-вамп. — Массажируют на спине…

— Кто сказал? — усмехнулся он, сжимая мои бедра ладонями и чуть раздвигая ноги. — Вы, вероятно, в здешних хамамах еще не были. Хотя, я и на спине могу…

Словно в насмешку, он слегка поелозил по моей попе собственной эрекцией под натянутыми боксерами, а потом принялся усердно мять ягодицы рукой, изображая массаж. Вторая же рука оставалась спереди, то гладя, то периодически сминая плоть вокруг трусиков.

Ах ты ж гад… ах ты хитрый лис… и ведь не поспоришь — массаж как есть, и в интимные места не лезет. Чёрт, надо было больше условий поставить — где можно трогать, а где нельзя…

Тем временем от мнущих меня сильных ладоней голова уже опасно кружилась, и когда одну из моих ног поставили на стул — якобы для того, чтобы помочь мне держать равновесие — я не нашла в себе силы возмутиться. Хоть так не упаду…

— Я жду, магистрантка Птичкина, — прошелестел мягкий шепот между поцелуями во впадинку между плечом и шеей. — Можете продолжить занимательный рассказ о быте племенных народов. Или о… Грете Тумберг? Уж и не припомню, что вы там несли…

Господи, какая Грета Тумберг? Какие иммигранты? Совершенно ничего не помню…

Мысли мои то расплывались, то нестройными табунами неслись куда-то вслед за поцелуями… В бедрах всё давно скрутилось в тугую, горячую пружину, хотелось одновременно скулить, брыкаться, орать чтобы не трогали, и умолять перестать ходить вокруг да около, и схватить меня уже ТАМ!

Чёрт, неужели придется делать ему минет? Ведь это то, что он потребует, если я проиграю, не так ли? У мужчин ведь нет фантазии — у них все мечты сводятся к одному месту и женскому ротику на нем… вот и у «профессора», скорее всего, то же самое в голове…

При всей обаятельности моего гостя, делать минет мужчине легкого поведения не хотелось. Даже через презерватив. А значит, надо постараться взять себя в руки, сосредоточиться… и подумать… да хоть о скачущем очкарике с членом в руках!

Яркая, словно живая картинка вновь вспыхнула перед моими глазами, и я зажмурилась, цепляясь за нее и одновременно вспоминая, о чем говорила раньше. Про Грету так и не вспомнила, но фенечка на руке прыгающего в моем воображении профессора неожиданно связалась в памяти с индейским амулетом, который я не так давно видела в какой-то передаче. Индейцы… быт… иглу… проблемы сохранения языка современных инуитов Канады! Статья профессора Эллингера, прочитанная около трех месяцев назад об только что законченном многолетнем исследовании! Бинго! Логическая цепочка развивалась стремительно и всё больше абстрагировала меня от происходящего вокруг. Главное не выпускать из головы прыгающего очкарика — он в буквальном смысле мой афродизиак наоборот!

— Дорогие слушатели, я хотела бы поговорить об исследовании, которое началось в восемьдесят втором году на базе лингвистического факультета университета Магил в Монреале. Ведущим исследователем был доктор Эллингер, позже сменился профессором Бартлетом! — на одном дыхании выпалила я, стараясь успеть произнести как можно больше слов за как можно меньший промежуток времени.

А еще сбить с толка моего искусителя — дать ему понять, что его ласки на меня больше не действуют. Деморализовать его — тогда, возможно, он не будет так стараться, так божественно тискать меня, втираясь в моё тело своим, сжимая мои волосы на затылке, целуя и горячо дыша мне в ухо…

— О господи… — выдохнула я, не удержавшись, больно укусила себя за губу и продолжила. — И-исследование з-зааанималось проблемой исчезновением языка среди индейской молодежи, которая не желала… Оу!

Шлёп! Выбивая все мысли из головы, по попе меня звонко хлестанула ладонь. Я задохнулась, забарахталась в новых ощущениях и путаясь в словах…

— Зан-нималось и-следование… индейская молодежь… язык… — ещё один шлепок заставил меня вскрикнуть. — Что вы делаете?

— Это часть массажа, — ухмыляясь, объяснил «профессор». — Так часто делают, чтобы взбодрить кожу… Прилив крови и всё такое… Разве вы не слышали о таком?

Конечно, я знала, что шлепки и похлопывания часто бывают частью массажа, вот только должны ли они так возбуждать?! Честно ли это?

— А можно… — чуть не всхлипывая, я приподнялась на цыпочках, пытаясь ускользнуть от неугомонной ладони, — можно не по попе?!

— Мы не обговаривали, где, Птичкина.

Шлёп! От очередного хлопка загорелась кожа, словно с нее содрали самый верхний слой и оголили нервные окончания. К своему ужасу я поняла, что прыгающий очкарик больше не спасает — острое, почти болезненное удовольствие разливается от разогретых ягодиц по всему телу и подогревает уже почти погасший костер между ног.

Твою ж мать, я извращенка! Страшная мысль пронзила меня, ошпарив одновременно со шлепком. Мне нравится, когда меня шлепают! Боже, за что мне это?

Невероятно, но моё тело самым положительным образом отзывалось на этот новый вид «массажа». Оно выгибалось, льнуло под нескончаемые, звонкие шлепки, прогибалось, упираясь одной ногой в стул, пока не согнулось почти вдвое… Издавая самые неприличные звуки, тело хотело, чтобы унизительная процедура никогда не кончалось, а вот продолжать болтать о каких-то там инуитах не хотело совсем…

Я проигрываю, поняла вдруг, безвольно обвисая телом и опираясь о колено. И не только в нашей игре — я вообще проигрываю, лечу по всем фронтам, приближаясь к точке невозврата… с каждым шлепком, сотрясающим мое тело, я всё ближе и ближе к тому моменту, когда удовольствие захлестнет меня безудержной волной, и этого будет уже не скрыть, и от этого будет уже не отмыться, даже если это случилось с проститутом, которого я больше никогда не увижу…

Еще чуть-чуть, и я кончу от того, что меня отшлепали по заднице.

— О нет… — заскулила я, зажмуриваясь и вся сжимаясь перед неизбежным… — нет, нет, нетнетнет… только не это…

Внезапно, почти на пике, шлепки прекратились. И не успела я опомниться, как мужчина позади меня спустил с моей разгоряченной задницы трусики, задрал короткую юбку еще выше и скользнул пальцами промеж взмокших складочек, сразу же попав куда-то… туда — в самый центр бушующего, готового взорваться естества.

И оно взорвалось, это естество — подбросило меня, чуть не сбивая с ног… раз за разом окатывая волнами наслаждения — самого сильного, что я когда-либо испытывала. Всхлипывая, кусая себя за колено, я не то стонала, не то кричала в его руках, содрогаясь и не падая на пол только за счет того, что он держал меня за бедра.

А когда всё стихло и моё тело успокоилось, мой мужчина поднял меня, всё ещё вздрагивающую, за плечи и обнял, нежно целуя в ухо.

— Это капитуляция, как я понимаю? — иронично спросил, поглаживая по обнаженным ягодицам, словно пытался загладить причиненную мне боль.

Я обессиленно фыркнула, пытаясь изобразить смешок. И, опустив затекшую ногу, дала уже ненужным трусикам упасть к ножкам стула.

— Да… — признала то, что невозможно было отрицать. — Это самая настоящая капитуляция… полная…

Повернулась в его руках, оказываясь к ним лицом к лицу. Не удержавшись, подалась вперед и поцеловала его чуть изогнутые, красивые губы. Тихо застонав, он ответил на поцелуй, рывком прижимая мое тело к себе, давая почувствовать, насколько он возбужден…

— Чего ты хочешь? — еле оторвавшись, я выдохнула, рукой проскальзывая к его ширинке и, уже не стесняясь, прижимаясь к нему всей ладонью.

Зажмурившись, он ругнулся и пихнулся мне в руку.

— Трахнуть тебя хочу, Маргарита, — прорычал сквозь зубы. — Но сначала… кончить. Хоть как. Только быстро. Долго не смогу.

— Презерватив? — в тон его обрывистым фразам быстро спросила.

Он так же коротко кивнул. Полез куда-то в задний карман брюк, вытащил маленький конвертик из фольги, зубами разодрал его и кивком головы указал мне на кровать.

— Как угодно, Птичкина. Только быстро. Иначе спущу в воздух.

Через несколько секунд он уже лежал передо мной на кровати во всей своей мускулистой мужской красе, готовый к любым моим манипуляциям. Я же, забыв кто из нас выиграл, а кто проиграл, сидела рядом ним на коленях, во все глаза уставившись на гладкий, высоко стоящий, темно-розовый орган, в народе именуемый «членом» — в первый раз в своей жизни. И, чёрт возьми, даже здесь мой «профессор» был идеален!

Неужели у меня будет кто-то лучше него? — промелькнула восторженно-испуганная мысль. Неужели есть кто-нибудь достойнее этого Аполлона, и неужели я когда-нибудь буду более готова отдать свою невинность?

Нет — честно ответила себе. Не будет у меня никого более достойного.

И нет, я никогда не была и не буду более… готова.

Кивнув в ответ на свои мысли, я решительно перекинула через это прекрасное, мускулистое тело ногу и приподнялась, чтобы усесться на затянутый в резинку «идеальный» член.

— Ты что… Птичкина… что… как это…

Вымученный, хриплый стон отвлек меня от полыхающей боли, которая никак не хотела заканчиваться. Кусая губы и стараясь не всхлипывать, я подняла голову на мужчину, держащего меня за бедра.

Его расширенный взгляд отражал весь спектр человеческих эмоций — восторг, недоумение, жаркое возбуждение и наконец ужас — почти благоговейный.

— Ты что, Птичкина… — снова прохрипел он, пялясь на меня так, словно я была иблисом из турецкой сказки, — девственница?!

А что, не предупредили? — усмехнулась бы я, если бы меня не раздирало изнутри этой… чертовой… здоровенной… дубиной! Чтоб ей провалиться и Леське вместе с ней!

«Главное смазка, детка! Если ты в возбужденном состоянии, внутри тебя выделяется смазка, и совсем не больно — даже в первый раз!»

Да сколько угодно тут смазки! — хотелось заорать ей, хоть она и не услышит. Кончила только что — вот как много смазки! А больно так, что впору реветь начинать — это верхом-то на мужике! И не проходит никак… не успокаивается… вот же… зараза!

Думала, быстренько залезу на него, опущусь на член, пару раз стоически ойкнув — он и не заметит ничего! А потом, думала, устрою ему «покатушки» — распущу волосы, выпрямлюсь и начну его с ума сводить, выделывая попой кренделя, сжимая вокруг него мышцы и всё такое прочее…

Ага, как же, разбежалась…

Нет, мышцы у меня, конечно, сжимаются так, что мой профессор, похоже, вместе со мной сейчас плакать начнет — вот только утихомирить боль это не помогает. Наоборот — с каждой секундой кажется, что что-нибудь у меня внутри сейчас сломается или разорвется в клочья…

— Больно… — не выдержав, взрыднула наконец я, в одной мгновение превращаясь из королевы стоицизма в хлюпающую носом малолетку.

— Конечно, больно! — рявкнул он в ответ, зло шлепая меня по попе. — Кто так делает в первый раз? Еще, небось, и порвала себе что-нибудь! А ну слезай!

— Нет, нет! — запаниковала я, вцепляясь в его плечи и наседая еще глубже. — Я… я потерплю… сейчас пройдет… сейчас…

Альтернатива закончить свой первый секс вот так — позорно расплакавшись, да еще и девственность потеряв непонятно с какой целью — представлялась куда более страшной, чем боль.

— Потерплю… сейчас… — и, глядя в его расширившиеся глаза, я медленно, набрав в грудь воздуха, нанизала себя на его член полностью.

Вцепившись друг в друга, мы одновременно тяжело и долго выдохнули.

— Ненормальная… — пробормотал Максим, пригибая меня, всхлипывающую, к себе за шею и гладя по оголенному бедру. — Не двигайся хотя бы минуту… Расслабься, не сжимайся так сильно… ты меня сломаешь…

Видно было, что ошеломление от того, что произошло, отодвинуло его от края, хоть и не ослабило не на йоту. О, как бы я хотела, что эта дубина внутри меня уменьшилась в размерах… ну хоть чуть-чуть бы сдулась… Но увы — он всё ещё заполнял меня, раздвинув и растянув стенки влагалища так, что непонятно было, как они еще целые.

Секунды шли, слёзы мои постепенно подсыхали, утешительные слова мягко лились в ухо и успокаивали, и постепенно я стала замечать, что там, внутри, всё становится как-то… легче. То ли уменьшается чувствительность, то ли повышается влажность, помогая мне расслабиться…

— Хорошо… — тоже чувствуя изменения, подбодрил меня Максим, — умница… но всё ещё не двигайся, дай себе привыкнуть…

И вдруг сам, явно не совладав с собой, пихнулся в меня бедрами, заезжая так глубоко, как я сама не смогла бы. Я вскрикнула, вздергиваясь над ним и зажмуриваясь от заново вспыхнувшей боли.

— Прости… не смог удержаться… — задышал он мне в ухо, удерживая и прижимая к себе. — Так хорошо в тебе… давно уже не было так хорошо… потерпи, сейчас пройдет…

Я закивала, глотая слёзы, заставляя себя расслабиться на нем, слиться с ним всем телом. И это отвлекло меня — ощущение моего тела, полностью, во всех местах, соприкасающегося с мужским…

Во всех, кроме груди, поняла я вдруг. Потому что на мне всё ещё был этот чертов лифчик, который я успела застегнуть опять! Удивительным образом наши мысли совпали — отпустив меня, Максим дал мне приподняться над ним, и мы оба, дерганными, лихорадочными движениями принялись стаскивать эту последнюю мешающую шмотку, путаясь, мешая друг другу, чертыхаясь и прижимаясь всем, чем только можно…

— Айй! — жалобно вскрикнула я, вновь ощутив, как он мелко, круговыми движениями толкается внутри меня. Но в этот момент ему, наконец, удалось расстегнуть на моей спине застежку и сорвать с меня лифчик через голову. С глухим стоном, словно наконец прорвался в райские кущи, он втянул в рот мой левый сосок, обнимая вторую грудь ладонью.

Ощущения были настолько острые, что боль где-то там внизу мгновенно отошла на второй план. Каждый миллиметр моего тела отозвался на эту новую ласку — каждая клеточка кожи, каждый волосок и каждый нерв… Всю меня словно пронизало колкими, мелкими разрядами удовольствия, постепенно сливающимися в одно — большое и почти нестерпимое. Хотелось отдернуться, убежать от ловкого языка и одновременно отдаться на его волю, раствориться в этом странном поцелуе, не похожем ни на что из того, что я когда-либо испытывала…

И в какой-то момент удовольствие взметнулось, переваливаясь через край и разливаясь по бедрам еще одним оргазмом — столь же неожиданным, сколь и первый…

— Мой… ты — мой… — рычала я, сама не понимая зачем, впиваясь в широкие плечи ногтями и содрогаясь от наслаждения, окатывающего меня там, где еще недавно было больно даже пошевелиться.

И только когда начала успокаиваться и перестала пытаться продлить это блаженство, поняла, что рычу не я одна.

— Не могу… не могу больше… — отпустив грудь и дергая меня к себе, Максим вбивался в меня уже без остановки, грубо, безжалостно, больно схватив рукой за бедро, где без сомнения останутся следы его пальцев, которыми я буду любоваться еще несколько дней, потому что он — мой! МОЙ, чёрт бы его побрал!

И наконец застыл на подъеме, весь напрягшись подо мной, как струна. Во внезапном порыве я отлепилась от него и приподнялась на руках, чтобы запомнить, как он выглядит, когда кончает.

О да… Глаза — темные, как сама ночь, расширенные и будто подернутые туманом… Я запомню их, и его потемневшие скулы над бородой, и искривленные губы, плотно сжатые с одной стороны и прикушенные с другой — чтобы издавать поменьше звуков… Навсегда запомню.

А ведь я влюбилась — поняла вдруг со всей ясностью человека, осознавшего это в первый раз. Влюбилась сразу же, как только увидела его, стоящего за дверью моей комнаты. Потому и впустила. Только поэтому!

Мысль была настолько ошеломляющей, настолько дикой и не подходящей под мой спокойный характер, что я буквально рухнула на Максима всем своим телом, разом растеряв силы.

Охнув от неожиданности, он слабо усмехнулся, интерпретировав мою слабость по-своему.

— Я тебя понимаю, Птичкина… Мой первый раз тоже был непростой…

Моего позвоночника коснулась рука, лениво поводила вверх-вниз, а потом поднялась выше, к шее. Поиграла с волосами, отодвинула их в сторону и принялась легко массировать ямочку между плечом и шеей.

— Почему ты не сказала мне? — целуя меня в лоб, пробормотал он. — И зачем решилась на такое… Ты ведь девственница была? Я не ошибся?

Зажмуриваясь от нахлынувших эмоций, я молча кивнула ему в шею.

Только бы не разреветься, только бы не разреветься…

— И зачем пошла на такое? Неужели так важно было…

— Тшш… — не в состоянии сейчас выслушивать лекцию о том, какая я дура, что отдала себя в первый раз эскортнику, а не «любимому мужу», я накрыла его рот ладонью. — Давай не будем об этом… пожалуйста… не сейчас, когда…

Когда так хорошо — чуть не призналась вслух. И плохо. И так больно, что в груди щемит, и хочется разрыдаться и умолять его остаться со мной навсегда.

— Хорошо… не буду… — он мягко поцеловал меня в подушечки пальцев и чуть пошевелился, высвобождаясь из моего тела. Внутри отозвалось знакомой болью, защипало, запульсировало, но мне было плевать. Я хотела только одного — чтобы мы как можно дольше оставались вот так — прижатые друг к другу голышом, потные и мокрые. И почти родные, пусть я даже не знаю его настоящего имени.

Спустя какое-то время глаза мои начали закрываться, дыхание синхронизировалось с его, и не успела я восхититься тем, что умудрилась усыпить его, заставив, возможно, остаться со мной до утра, как сон затянул нас обоих под свое толстое и мягкое одеяло.

Увы. Проснулась я еще до рассвета, но уже одна. Мой мужчина ушёл. Накрыл меня настоящим одеялом, вытянув его из-под моего тела (и каким-то образом не разбудив), поцеловал, вероятно, по-отечески, в лоб и оставил меня одну.

Наверняка, у него уже другое свидание, а может просто пошел домой отдыхать, готовиться к следующему вечеру с еще одной богатой счастливицей.

Свернувшись калачиком, какое-то время я крепилась, кусая кончик подушки, а потом не выдержала и горько, с всхлипываниями и подвываниями, разрыдалась.

Чтоб ей провалиться, этой Леське… чтоб нам всем… провалиться…

— Еще одну… двойную… — Макс показал бармену два пальца, которые уже двоились у него в глазах, а это поставило его перед вопросом — двойную порцию он заказал или четверную? Громко икнул, испугав пожилую эскортницу, задремавшую было над полупустым бокалом маргариты, и прижал руку к сердцу, извиняясь и даже склоняясь в шутовском поклоне. — Простите, мадам…

Потрепанная жизнью «мадам» ничего не поняла, но на всякий случай заискивающе улыбнулась. Потом цепко оглядела его, словно подсчитывая, насколько он соответствует образу потенциального клиента, и встрепенулась, протягивая ему свой бокал.

— Ариана, — представилась явно фальшивым именем, кокетливо наматывая прядь волос на палец.

— Профессор! — не задумавшись ни на секунду, ответил Багинский. Хмыкнул в ответ на недоуменно поднятые брови и звонко дотронулся до ее бокала своим.

Да! Так он теперь называется — профессор! Это ведь она его так назвала — девочка с птичьей фамилией, которая только что продала ему своё тело.

Ну, раз назвала, значит так тому и быть. Надо будет и от других тоже потребовать, чтобы так теперь к нему обращались… А то всё «Максим Георгиевич, Максим Георгиевич…» Мало ли кто Максим Георгиевич? А вот личный «профессор» мадмуазель Птичкиной — он один такой!

Во всяком случае, первый.

Ну, или туда первый… Туда же важнее, чем, допустим, в зад, неправда ли?

— И плевать, скольким она отсосала за зачеты! — жарко заспорил он с подпрыгнувшей от неожиданности проституткой. — Важно, кому она решила отдать своё самое драгоценное! И важно, что ей самой нравилось! Ей ведь понравилось… охренеть как понравилось… Два раза кончила, представляешь, женщина? Два! Это в своей первый-то раз! За каких-то несчастных полчаса! И кончила бы еще раз пять, если бы…

Если бы ты не сбежал оттуда, полностью запутавшись в собственных мыслях и чувствах. Которых вообще не должно было быть!

Это должен был быть обыкновенный трах, чёрт бы ее побрал! Без обязательств! Без эмоций! Сделка — фактически, купля-продажа. Она ему — тело, он — продвижение по карьерной лестнице ей и Шапошникову! Всё! Какие на хрен чувства?

Вот только она взяла и спутала ему все карты, эта хитрая Птичкина. И своей неожиданной невинностью, и оргазмами такими, словно отдавалась ему по собственному желанию, со всей той искренней, краснеющей простотой, которая у женщин со временем атрофируется, делая их расчетливыми, эгоистичными и лживыми до тошноты. А еще словами, которые она, прижатая к нему всем телом, задыхаясь, лепетала ему в уши.

«Мой… ты — мой…» — вспомнил он, закрывая глаза.

Вот что это значит? Как это сочетается с реальностью, в которой ее к нему, в буквальном смысле, подложили в постель — причем, судя по ее поведению, с полного ее знания и согласия?!

— Дурдом какой-то! — пожаловался он, открыв глаза и уставившись в только что опустошенный бокал.

— Маньяин бирыдыр…[2] — пробормотала, отодвигаясь от него, путана.

— Это ты про меня? — довольно грубо женщину хлопнули по спине.

Багинский поднял взгляд и поправил на носу очки — в глазах и так двоилось. И от изумления чуть не упал со стула. Перед ним стоял тот самый — вчера виденный бровястый проститут в кожаной жилетке! И снова его поразило, как может кто-то хотеть это чудо-юдо, да ещё и деньги ему платить за сексуальные услуги!

И тут же понял, кому надо адресовать мучащие его вопросы.

— Мерхаба, уважаемый… — начал он по-турецки, одновременно рукой подзывая бармена. — Могу ли я украсть пару минут вашего времени?

Мужчина — если только можно было назвать это карикатурное существо мужчиной — оглядел его с подозрением и презрением одновременно.

— Я не по вашей части, бей… — скривив губы, ответил явно заготовленной фразой. — И вообще, вам тут не светит.

— Это он! Он маньяк! — зашипела нетрезвая путана, тыкая его в плечо. — Кажется, он русский… Небось, приехал наших девочек резать в закоулках — знает, что полицию легко подкупить, если что…

— Не болтай ерунды! — оборвал ее бровястый. — Просто очередной извращенец, желающий поживиться моей задницей.

— Ага, задницей… вот дашь ему, а потом тебя найдут на пляже с перерезанным горлом, как ту Ясмин из Доши в прошлом месяце… Не вздумай с ним никуда ходить, Аслан! Не вздумай, говорю тебе!

— Да я и не собирался с ним ходить, отстань от меня! Я вообще не по мужикам — пусть в Стамбул едет, там этого добра полно…

— А я тебе говорю, его надо в полицию сдать! Извращенец или маньяк — там разберутся! А то шляются тут, рыскают… трындят сами с собой не по-нашему…

С минуту Максим Георгиевич переводил недоуменный взгляд с эскортника на путану, ставшую вдруг похожей на бабку у любого российского подъезда. Потом опомнился и громко хлопнул рукой о стойку бара.

— А ну заткнитесь оба! — рявкнул так громко, что самому стыдно стало. После чего интеллигентно поправил на носу очки и выдавил улыбку. — Я не претендую ни на чью задницу, уважаемые, но мне необходимо задать один важный вопрос. Вам обоим. Если позволите.

Оба уставились на него так, будто у него рога выросли. То ли не ожидали, что он настолько хорошо владеет турецким, то ли, что он не интересуется задницами.

К этому моменту подоспел бармен с бутылкой и по указанию Максима разлил всем по двойной порции текилы. Его собеседники тут же ощутимо расслабились.

— Валяй, — снисходительно разрешил проститут, слизал с руки соль и одним махом заглотил свой шот.

Нахмурившись, Багинский несколько секунд вспоминал, что именно он хотел спросить. Отмотал весь их пьяный разговор назад, вернулся к своим прежним мыслям и вскинул руку с указательным пальцем вверх. О!

— Может ли… девушка легкого поведения… простите, мадам… — приложил руку к сердцу, извиняясь перед путаной за этот эпитет, — может ли она… изменить свою натуру за один вечер, потому что… кхмм… — он покряхтел, понимая, как глупо это будет звучать из уст взрослого мужчины, — влюбилась? Можно ли ожидать от такой особы… искренности? Верности? Можно ли с ней…

— Притворялась, — не дослушав его, отрезала Ариана. И тут же отвернулась, занявшись своим шотом — ей явно стало неинтересно.

— Что, простите? — переспросил Багинский, не поняв.

— Твоя шалава притворялась, — скучно ответила эскортница, слизывая длинным языком соль. — Она типа кончила под тобой и развела тебя на эмоции? Называла любимым, единственным, прижималась к тебе, плакала, да? Говорила, что у нее ни с кем ТАКОГО не было?

Багинский ошарашенно моргнул, не веря, насколько точно она попала. Птичкина, конечно, ничего особо не говорила, но да — вела себя так, будто у нее никогда ТАКОГО ни с кем не было.

— Не ведись, чувак, шлюха всегда врет, — сочувственным тоном вставил Аслан. — Зизи не даст соврать… ой, то есть, Ариана.

Он чуть пригнулся, когда получил по затылку от разоблаченной Зизи.

— Сам ты — шлюха! — огрызнулась мадам. — И врешь так, что слушать тошнит! Расскажи вон господину, как ты своим бабкам уши лапшой завешиваешь! Каким соловьем заливаешься — и влюбился, и в первый раз удовольствие получаешь, и ах какая ты распрекрасная, и не могу жить без тебя… Сколько дур развел, сколько сердец разбил — всё тебе на небесах зачтется, паскудник ты эдакий!

— А тебе завидно, да? — беззлобно хохотнул проститут. — На тебя теперь только в дрызг бухие ведутся, и никакая лапша не поможет… На покой тебе надо, Зизи, на заслуженную пенсию… Аййй!

По всей видимости, Аслан снова получил по своей лохматой голове, но Багинский уже этого не видел. Он вообще почти ничего уже не видел — ни в очках, ни без очков. В перекошенном, расплывающемся, пьяном мире он шагал по направлению к выходу на веранду, забыв даже поблагодарить собеседников за советы.

Врала, значит… притворялась. Играла. Что ж… это вполне сочетается с ее… игривым характером. Ничего удивительного. Странно только, как сильно ему захотелось купиться на эту разводку. Как приятно было от мысли, что девица, переспавшая с ним ради карьеры, втюхалась в него «по-настоящему», отдав ему девственность… Да и была ли она девственницей? Зашитая небось по пятому разу, а он тут сопли распустил…

— Тьфу, кретин безмозглый! — сплюнул он в омерзении к самому себе. И как ему это раньше в голову не пришло? Конечно, зашитая! Где он видел девственниц, играющих с незнакомыми мужиками в ролевые игры на раздевание? Позволяющих себя шлепать и кончающие от этого? Сами залезающие поскакать на члене?

— Ойй, мистер… — окликнули его с хорошо узнаваемым британским акцентом.

Максим Георгиевич оглянулся, щурясь и вглядываясь, как мог, в ночную мглу и абсолютно никого в ней не видя.

— Да? Что вам нужно?

— Там дальше небезопасно, вас могут ограбить или даже подрезать, — сообщил ему заботливый, но совершенно невидимый незнакомец.

Ноги между тем неожиданно утонули в песке, и Багинский понял, что каким-то образом добрел до пляжа, и совсем близко, там впереди него, плещется море.

Да, он слышал, что в этом районе ночью на пляже небезопасно, и лучше туда не соваться. Вот только… Он усмехнулся и вслух, с поучающей интонацией, произнес.

— На дурака не нужен нож. Слышали про такое? Ему как следует наврешь, и делай с ним, что хошь… или как-то так…

— Эээ… — протянул невидимый собеседник, явно не зная, как ответить на фразу из знаменитого детского фильма. — Что вы имеете в виду, мистер?

— А то, что я, видишь ли, тот самый дурак и есть. Стало быть, нож мне не страшен. Понимаешь?

— Нууу… не совсем. Но тебе виднее, чувак.

— Я могу идти?

— Да пожалуйста… — поняв, что тратит свое время на сумасшедшего, британец заткнулся и сгинул в непроницаемой ночной мгле.

Полный пьяной решимости, Багинский кивнул самому себе, стащил с ног ботинки и босиком зашагал дальше — туда, где мягко плещущие, холодные волны должны были смыть остатки лапши с его ушей и подсказать ему, как наказать магистрантку Птичкину, заигравшуюся с огнем в его сердце.

Во второй раз я проснулась уже часам к восьми — от пробившегося сквозь шторы назойливого луча солнца. Бросила взгляд на настенные часы и в ужасе подскочила — так поздно я не просыпалась уже очень давно. Вспомнив, где я, расслабилась и уже было развалилась на кровати, чтобы еще немного подремать до выставленного к восьми тридцати будильника… и вдруг вспомнила всё, что вчера произошло.

Я потеряла девственность. Я была с мужчиной. И не просто с мужчиной, а с самым прекрасным мужчиной, которого я видела за всю свою жизнь, включая голливудских киноактеров. Мужчиной, у которого удивительным образом присутствовали высокий айкью и мужественный подбородок, да еще и «кубики» на животе вкупе с идеальным, без единого изъяна членом.

И всё бы хорошо… вот только я этому мужчине больше неинтересна, потому что ему интересны только деньги. И меня вчера лишили меня девственности… за деньги.

Это прозвучало в моей голове настолько абсурдно, что я рассмеялась в подушку, перекатившись на живот.

В женских романах, значит, девственницы продают своё тело за деньги или покровительство, а я за эту же процедуру сама деньги заплатила. Ну, то есть, Леська за меня заплатила. Так, словно я — страшная, старая, жирная и прыщавая каракатица, и кроме как за плату такой неликвид никому не нужен.

Это же надо так опуститься! Интересно, какая муха меня покусала вчера, что я решила, что отдаться кому-то без любви — это хорошая идея?

То есть, без любви с его стороны. С моей, к сожалению, всё было предельно понятно.

Вместо того, чтобы удовлетворить своё тайное желание соблазнить профессора, вывести свой фетиш из системы и забыть об этом, я по уши и бесповоротно влюбилась в мужчину легкого поведения, которого больше никогда не увижу.

Охренеть, дела…

Перевернувшись на спину, я уставилась в потолок, ставший свидетелем моего вчерашнего позора. И с какой стати я решила, что мне будет не стыдно, если я отдамся проституту? То же мне, «доктора» нашла…

Однако, стыдно или нет, пора было вставать и идти на завтрак, а после разбираться, где и когда я выступаю — благо до начала моей конференц-панели еще часа четыре, и мой доклад далеко не первый.

— Представь, что всё могло бы быть гораздо хуже, — сказала я в потолок, вспоминая тактику, которой меня научила никто иная, как Леська — косвенная виновница произошедшего. — Если с тобой случилась какая-то неприятность, просто представь, насколько хуже всё могло бы быть. Например, тебя могли вчера изнасиловать. Тебя могли вчера изнасиловать группой. Вот пошла бы с твоем «Максим Георгиевичем» — я показала в потолок «кавычки», — пьяная развлекаться, а он бы решил, что на тебе можно еще подзаработать. И продал бы какой-нибудь теплой компашке в пользование… А то и подсыпал бы чего-нибудь для «расслабона» — с таких, как он, станется… И проснулась бы ты не в собственной кроватке, а в подвале или в клетке, связанная по рукам и ногам, и отыметая везде, где только можно… А то и вовсе не проснулась бы, и нашли бы тебя на пляже, уже холодную и наполовину зарытую в песок…

Я представила себе эту картину, а заодно маму с бабушкой, рыдающие над моим истерзанным телом, высланным из Турции домой… и проглотила подкативший к горлу ком.

Как же хорошо, что я всего-навсего потеряла девственность с проститутом!

Приободрившись, откинула одеяло, готовая вскочить и встретить новый день… и ахнула от собственного непотребного вида — мало того, что я всё ещё была голая и в чулках, все мои ноги спереди были в засохшей уже крови!

— Какой ужас… — прошептала я, аккуратно трогая себя пальцами, пытаясь соскоблить кровь. Сдернула одеяло, подвинулась в сторону — проверить не испачкала ли гостиничные простыни… И чуть не взвыла — до того резко полыхнуло внутри болью.

— Вот она — плата за распутство! — назидательно произнесла я голосом любимой бабули, не вылезающей в последнее время из церкви. — Боль, стыд, бессонная ночь и опухшее от слёз лицо. И эту грязь теперь не смыть с души… Так, кажется, ты меня предупреждала, бабуля? Вот всё примерно так и произошло, как ты говорила… Кстати, а ты уверена, что не смыть? А может, попробовать?

Перестав разговаривать сама с собой, я бросилась в ванную комнату, охваченная новой идеей — залезть в душ и устроить себе нечто вроде аутотренинга. Убедить себя в том, что вместе с девственной кровью на моих ногах я смываю всё, что со мной произошло вчера, и забываю об этом… И одновременно начинаю жизнь с нового листа. Нет больше пугливой девственницы Маргариты Птичкиной, а есть уверенная, взрослая, знающая себе цену ученая-антрополог. Нет больше одолеваемой фетишами и эротическими фантазиями сопливой девчонки, а есть — стойкая, как кремень, умеющая контролировать собственные желания взрослая женщина.

Как можно быстрее я стянула с себя чулки, морщась, когда пришлось отдирать их, прилипшие к ногам засохшей кровью. Включила самую горячую воду, которую только могла вытерпеть, и нырнула под хлёстский, поднимающий облако горячего пара душ.

О да… Это было, без сомнения, то, что доктор прописал.

Резкие, больно бьющие струи очищали и кожу, и душу, стирая с меня его следы, стирая память о его руках на мне, о его губах на моей груди, о его жарких поцелуях… о том, как идеально мы подходили друг другу, о его мощном члене внутри меня…

— Забудь, забудь, забудь… — сквозь зубы повторяла я как мантру, не позволяя себе разрыдаться, хоть под душем это не было бы заметно, и можно было наврать себе, что это не слёзы, а просто вода.

Аутотренинг явно не работал, но я не сдавалась — продолжала тереть себя жесткой мочалкой, представляя себе, как вместе с кровью с меня смывается память о нем, и как я, словно феникс, возрождаюсь из пепла новым человеком.

Всё в прошлом — твердила я себе… Всё, что было в Вегасе, осталось в Вегасе. Все фетиши удовлетворены, все желания исполнены, все гештальты закрыты…

Кроме одного. Отплевываясь, я открыла под душем глаза. Кроме того самого, тайного желания, о котором я забыла, охваченная страстью, хоть и выиграла его самым честным образом!

Я хотела посмотреть, как он… делает это. Как он берет свой великолепный, гладкий и тяжелый член в ладонь и мастурбирует, доводя себя до оргазма. Передо мной, всё время глядя мне в глаза — не зажмуриваясь и не отводя взгляд — так это делал в моих снах мой воображаемый профессор, причем уже много лет подряд!

Это должно было стать моим призом за выигрыш в нашей последней игре! Это, а не секс с потерей девственности!

— О нееет… — простонала я, понимая, что гештальт всё-таки не закрыт. Я ведь буду продолжать мечтать об этом, как и раньше, а теперь и подавно — ведь теперь у профессора из моих снов есть лицо! Есть голос! Теперь я точно знаю, как выглядит его член, и его руки.

Вот только он так и не взял его на моих глазах. И теперь я обречена всё время про это думать.

В еще более подавленном настроении я закончила мыться. Вышла из душевой кабины, обернутая в полотенце, прошла в комнату и села на диван — без малейшего понимания о том, что мне делать дальше. И дело было не только в неисполненной сексуальной фантазии — где-то на уровне подсознания я понимала, что хочу увидеть, как он мастурбирует только потому… что хочу увидеть… его.

Уставившись перед собой в пространство, я несколько раз моргнула. А почему, собственно, я не могу снова увидеть понравившегося мне эскортника? Что мне мешает… заказать его во второй раз?!

Сердце моё бешено заскакало в груди. А почему бы и нет, собственно? Ведь он же явно получил удовольствие — вряд ли вторая встреча будет ему обременительна? Тем более, не забесплатно.

А деньги ты откуда возьмешь? — спросил вкрадчивый внутренний голос. Возьмешь кредит, как напрочь слетевшая с катушек секс-наркоманка? Хотя, на такого, наверняка, придется брать ипотеку, а не просто кредит…

Я усмехнулась, представляя себя, как заполняю бланк заявления в банке и указываю цель займа как «удовлетворение давней сексуальной фантазии». Вот у них глаза на лоб-то повылазят!

В любом случае, узнать не мешает, сколько стоит ночь с моим красавчиком-«профессором». И сделать это можно было только одним единственным способом.

Вновь повеселев, я огляделась в поисках телефона, который забросила вчера куда-то на диван, и с тех пор так в руки и не брала.

— Нифига себе… — пробормотала, прокручивая снизу вверх столбик сообщений, кажущийся бесконечным. Оказывается, достаточно одну ночь выключиться из сети и тебя обыщутся абсолютно все, кто имеет к тебе отношение. Подруги, мама, деканат, Шапошников, какие-то рассылки, спам, поздравления с Валентином от давно забытых знакомых… Решив отложить всё остальное на потом, я ткнула в сообщение от Леськи.

«Ну как, пришел?» — спрашивала она почти сразу же после того, как вчера я забросила телефон на диван.

«Пришел, значит…» — ответила сама себе спустя полчаса. — «Главное, сильно не брыкайся. Расслабься и получи удовольствие».

После этого она еще несколько раз писала — пару раз предполагая, чем я в данный момент занимаюсь, и уже под утро — с беспокойством спрашивая, живая ли я и требуя, чтобы я позвонила, как только смогу.

Я так и сделала.

— Ты куда пропала?! — сразу же ответила Леська таким голосом, словно просидела на телефоне всю ночь в ожидании моего звонка. — Я уже чего только не передумала! Напилась, что ли?!

— Неа… — ответила я мечтательным голосом, расслабляясь на диване. — Только что проснулась. Одна.

Леська пару секунд помолчала, переваривая мой ответ.

— А этот? Ушел?

— Ушел… — промурлыкала я. — Под утро.

Она явно недоумевала, словно ожидала другого ответа.

— И? Чем у вас всё… закончилось?

Я загадочно хмыкнула.

— Приеду, расскажу. Слушай, я хотела спросить у тебя… сколько всё это удовольствие стоило? Не хочу в долгу оставаться…

Леська снова растерянно помолчала.

— Погоди, ты хочешь сказать, что мой подарок тебе… понравился?

Я тоже в недоумении помолчала — выглядело всё так, будто она не ожидала, что «профессор» мне понравится. Неужели вызвала его, чтобы поиздеваться надо мной?

Однако же, начинать выяснять отношения было не самое лучшее время — мне всё ещё нужна была информация о моем ночном приключении.

— Мне твой подарок, Лесь, понравился до такой степени, что я хочу оставить ему отзыв. У них же есть отзовик, в этом борделе?

Сказать, что я хочу вызвать «Максим Георгиевича» на второй раунд, у меня не хватило духу.

— И сколько я тебе должна, скажи, — добавила после затянувшейся паузы.

— Да ерунда… копейки, — отмахнулась Леська. — Ну в общем, если тебе реально понравился этот… тип, я вышлю координаты и его имя, позвонишь им, они тебе скажут, где отзыв оставить, — у нее вырвался невольный смешок. — Ну, ты вообще даешь, Птичкина! Не думала, что у тебя настолько экзотичные вкусы…

Разбираться, что она имеет в виду, я не стала. Дождалась обещанного сообщения, скопировала и быстренько набрала номер. После долгих гудков поздоровалась, вспоминая базисный турецкий, и с замирающим сердцем, путаясь в словах, пролепетала.

— Я бы хотела заказать… Аслана. На завтра, на вечер. Сколько… это будет стоить? Всего сто пятьдесят?! Серьезно?! Конечно… конечно, подходит. Отлично! Спасибо, буду ждать!

Разобравшись со своими любовными делами, я смогла кое-как настроить себя на деловой лад. Накрасилась — не броско, как я называла «по-академически» — и сделала укладку при помощи гостиничного фена и шпилек, закрепив большую часть волос на затылке. После чего разложила на кровати бумаги с докладом и принялась репетировать.

Какое-то время у меня заняло привыкание к мысли, что я выступаю ради того, чтобы заинтересовать публику, а не возбудить ее. Ну и самой постараться… не возбуждаться. Еще не хватало теперь как собака Павлова возбуждаться всякий раз, когда я читаю лекцию или доклад!

И самое главное — каким-то волшебным образом на ближайшие несколько часов необходимо было напрочь забыть о том, кто меня будет ждать в этой самой комнате завтра вечером!

Признаться, я была крайне удивлена что столь качественный, я бы даже сказала элитный эскортник стоит всего каких-то сто пятьдесят баксов за ночь. Мне пришлось несколько раз переспросить у девушки, ответившей на мой звонок — точно ли Аслан тот, кого мне высылали прошлой ночью? Оказалось, что тот — никаких сомнений быть не могло. Все совпало — мой номер в гостинице, мои имя и фамилия, время вызова, протяженность кхм… обслуживания. Даже знание русского языка было отмечено в анкете как первоклассное — наверняка, он один из тех турков, которые когда-то учились в России. Или из смешанной семьи…

Как бы то ни было, поудивлявшись, я решила, что низкий ценник моим планам не мешает — наоборот, начала ориентировочно планировать нанять красавчика-профессора на завтрашний фуршет, в качестве «бойфренда». Заодно и поест нахаляву, бедняжка…

— Сильно нишевый, наверное… — бормотала я, жалея, что не оставила «Максим Георгиевичу» как следует чаевых.

Теперь мне было понятно, почему Леська так расщедрилась. И понятно, почему она удивилась, когда оказалось, что ее подарок мне понравился.

В душе неприятно засвербело — какая она всё-таки подлючая, эта Леська. Специально ведь вызвала мне самого дешевого мужика — небось, хотела поржать надо мной со всей нашей компанией. Как это не печально, приходилось признать — мои отношения с подругой требовали глобального пересмотра. Нельзя доверять той, кто дарит вам самого дешевого проститута — наверняка, это записано где-то на скрижалях девичьей дружбы. Что угодно может вытерпеть трепетное женское эго, но самого дешевого мужика в подарок — увольте и не просите. Даже если он вам понравился.

В очередной раз постаравшись абстрагироваться от всей этой отношенческой неразберихи, я собрала отпечатанные листы доклада в папку и открыла лэптоп, чтобы в последний раз пробежаться по слайдам, а заодно и почту проверить.

— Что это, интересно? — нахмурив брови, вгляделась в эмблему конференции на одном из последних писем. Не дай бог меняют в последнюю минуту распорядок панелей…

К сожалению, это оказалось именно то, чего я боялась. Вернее, сами панели никто не менял, а вот мое участие в них…

— Что за бред… — прошептала я, вчитываясь в строки на английском языке и не веря в то, что читаю.

Меня «переселяли». По указанию из самого директората конференции перемещали из одной панели в другую — а именно в команду знаменитого доктора Багинского, звезды антропологической науки, лучшего во всей Евразии специалиста по антропологии Востока!

Первое, что мне пришло в голову — меня с кем-то перепутали. Просто какая-то тупая секретарша ткнула своим наманикюренным пальчиком не туда, куда нужно, а в визуально похожее имя. И вуаля — вместо какой-нибудь доцентши Птушкиной, в команду Багинского вызывается из недр безызвестности магистрантка Птичкина. Как в кино, когда путают детей в роддоме. Бывает же такое?

По-другому я даже приблизительно не могла себе представить, зачем я могла Багинскому понадобиться.

Открыла программку, пробежалась глазами по темам на разных конференц-панелях, нашла ту, что нужно…

Ю.С. Белова, «Гендерная неоднозначность в горных племенах Афганистана».

И.В. Петров «От матери к дочери — сохранность магических ритуалов в современном Найроби».

Н.Д. Суглинов «Языческие ритуалы в сельских областях Индонезии».

Ну что ж… не так уж и далеки эти юные дарования от моей темы… В принципе, я туда прекрасно впишусь. И даже доклад самого Багинского по его недавней монографии изящно вписывается в общую картину…

Но не ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ, чтобы менять программу конференции, распланированную и разрекламированную за месяцы до ее начала!

— Ничего не понимаю, — призналась я себе. И взяла в руки телефон, чтобы позвонить по номеру, указанному в контактах внизу письма.

— Нет, никакой ошибки нет, мисс, — флегматично ответила мне секретарша — по голосу та самая, тыкающая куда попало наманикюренными пальчиками. — На ваш счет позвонил сам доктор Багинский… Понятия не имею, зачем вы ему понадобились. Советую вам связаться с вашим научным руководителем — возможно, он в курсе.

Ну конечно! — я чуть не шлёпнула себя ладонью по лбу. Мне ведь Шапошников и сам звонил — возможно, он не просто «в курсе», а сам всё это и подстроил!

И тут я вспомнила, что он действительно упоминал о каком-то знаменитом ученом, который мог бы помочь мне с продвижением по карьерной лестнице. Я тогда отмахнулась от его предложения, но видать он просто так это не оставил, решив действовать за моей спиной.

— Вот ведь старый прохвост… — процедила я сквозь зубы. Я ведь прекрасно понимала, для чего он это делает — для чего ему нужно мое быстрое продвижение. О себе, небось, заботится, о титуле профессорском, который обеспечит ему безбедную старость с приличной пенсией. И плевать, как я буду выглядеть на фоне звездных аспирантов доктора Багинского. А тот небось и согласился-то исключительно из уважения к представителю «старой гвардии». Странно, конечно, почему согласился… Возможно, между ними какая-то связь, о которой мне было неизвестно.

Уже собираясь погуглить о том, что это могла быть за связь, я вдруг обратила внимание на то, что у меня совершенно нет времени! Чертова конференц-панель раньше той, что у меня была запланировала, и уже через полчаса стартует!

Конечно, моё выступление в этой панели не обязательно должно быть первым, даже наоборот — скорее всего, оно и не будет первым. Меня, как новоиспечённую магистрантку, без сомнения, запихнут куда-нибудь между этой… Беловой и, примеру, Петровым — на всякий случай — если это будет провал. Так я меньше запомнюсь уважаемой публике.

И всё же надо было бежать. А вдруг этот Багинский захочет проинтервьюировать меня перед выступлением? Или, говоря русским языком, устроить мне допрос с пристрастием. В любом случае, времени у меня не было даже слайды проверить. Дай бог успею что-нибудь перехватить в кафетерии перед конференц-залом! А то еще живот заурчит…

Наспех собрав бумаги доклада папку, я подхватила лэптоп, провода к нему, наушники и микрофон, сунула всё это туда же, куда и папку — в купленный ещё месяц назад дорогущий кожаный портфель бордового цвета.

Бордового, как боксеры моего вчерашнего любовника — неожиданно вспыхнуло в голове.

Я тихо выругалась, пытаясь застегнуть на ногах босоножки. Вот уж точно не к месту и не вовремя. Мотнула головой, выбрасывая из неё всё лишнее, выпрямилась и встала перед высоким, узким зеркалом в прихожей номера.

Итак мир, встречай — уверенная в себе, взрослая, умная и красивая женщина, научный сотрудник с блестящими перспективами и многообещающей карьерой. Женщина, которая, несмотря на один маленький не закрытый гештальт, сейчас соберётся с мыслями, напитается из космоса положительной энергией и пойдёт покорять научное сообщество.

И так выступит, что хоть Багинский, хоть какая другая звезда на небосклоне антропологии придет от нее в неописуемый восторг!

— Вперед, товарищи! — скомандовала я себе голосом Владимира Ильича Ленин и бодро зашагала вон из номера.

Деловой настрой мой слегка сбили снующие повсюду, суетящиеся и довольно бестолковые устроители — сотрудники Центра Восточно-Евразийских Наук, который являлся хозяином конференции. Гостиницу эту они использовали в первый раз, и видимо, еще не чувствовали себя уверенно в этих залах. К тому же, в первый раз за всю свою историю, конференция проводилась на английском языке, а не на турецком — чтобы охватить как можно больше университетов и сообществ, и сделать конференцию по-настоящему международной.

Ошалев от свалившей на них новизны, мечась между участниками, официантами и праздношатающейся публикой, устроители отправляли меня от одного к другому, искали мою фамилию в списках, не находя ее — по всей видимости, из одной панели меня уже вычеркнули, а в другую еще не включили — заставляли то «присесть и подождать», то срочно съездить в Центр (на другом конце города!) и привезти оттуда какое-то «разрешение с кьюар-кодом», потому что «информация не апдейтится так быстро». Попытки дозвониться до тех, кто поменял мою программу, тоже ничем на увенчались — в Центре начался обеденный перерыв — по-турецки долгий и не имеющий точных сроков завершения.

Наконец, я сообразила, что «разрешение» у меня уже есть — в моей почте, в телефоне, высланное из самого что ни на есть «Центра». Несколько минут были потрачены на подключение к тормознутому гостиничному вайфаю, и вуаля! — я открыла письмо и с облегчением подставила кьюар-код под сканирующую машинку девушки по имени Фарида.

— Чок шукур![3] — с облегчением выдохнула устроительница, забыв, по-видимому, что надо говорить по-английски. — Теперь я точно знаю, куда вас отправить, мисс!

И передав меня помощнице, как можно быстрее исчезла в толпе, умывая руки.

К панели, расположившейся в самой дальней, самой торжественной зале, я прибежала совсем впритык — когда слушатели уже расселись вокруг небольшой сцены и тихонько жужжали, терпеливо ожидая, когда за кафедру взойдет первый лектор.

— Я Птичкина… Маргарита… назначили… к Багинскому… выступать… — выдохнула я, впопыхав подбежав к гламурного вида девице, раскладывающей вдоль длинного стола какие-то книги. Наверняка, секретарша — не бывает аспиранток с такими губами.

— Знаю, знаю… — флегматично ответила девица, скользнув по мне взглядом и тут же снова опустив его на книги. — Давай на сцену, заждались уже тебя. Если нужно подключение к проектору, дай знать, устроим. Я — Катерина Белова, если что…

Я машинально опустила глаза вслед за ее взглядом и прочитала название на одной из книг — «Летописная наука в позднейшей культуре Вавилона». Багинский М.Г.

М.Г. — я хмыкнула. Совсем как мой «Максим Георгиевич»… Надо же какое совпадение!

И только тогда до меня дошел весь смысл сказанного мне девицей.

— Как на сцену?! — меня словно жаром обдало, до того резко подскочил в крови адреналин. — Я что… первая?! Вот прям сейчас?!

— Ага… — равнодушно протянула Белова и поправила слишком низкое декольте. — Какая-то проблема, Птичкина? Ты не готова, что ли?

— Да нет, я… конечно, готова! Просто… я думала… думала…

Но я не думала. Я паниковала. Я задыхалась от волнения. Меня трясло и бросало в жар от мысли, что прямо сейчас, в эту самую минуту, мне надо выйти на вот эту высокую сцену, разложить перед собой бумажки, настроить лэптоп со слайдами — так, чтобы они проецировались на большой экран позади меня, и битых полчаса доказывать воззрившейся на меня ученой публике, что моя работа достойна быть представленной в панели самого Багинского!

Зажмурившись, я сжала кулаки. Соберись, соберись, черт бы тебя побрал! От этого сейчас вся твоя карьера зависит, от этого выступления! Поздно метаться, поздно умирать со страху! Сейчас надо ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ!

Проглотив огромный, собравшийся в гортани ком, я судорожно сжала в руках портфель и, стараясь не глядеть в сторону слушателей, медленно пошла на сцену. Публика одобрительно загудела, зашевелилась и тут же вежливо стихла в ожидании. Эх, жаль, что на конференциях не хлопают — дали бы мне время успокоиться, раскланяться, заручиться поддержкой аудитории… А то такая пронзительная тишина еще больше нервирует.

Однако, на этом вереница ужасных сюрпризов этого дня не закончилась.

— Дамы и господа! — донесся с другого конца сцены голос, который я узнала бы в любой толпе, на каком бы языке он не говорил. — Позвольте представить вам самого молодого члена нашей команды — студентку магистратуры Московского университета социологии и социальной работы, весьма многообещающего антрополога-востоковеда, Маргариту Николаевну Птичкину.

Я медленно, чувствуя себя в дурном, сюрреалистичном сне, повернула голову.

И чудом, истинным чудом удержалась, чтобы не закричать.

Потом что это был он — мой вчерашний любовник, король эскорта и ангел стриптиза, «профессор» Максим Георгиевич. Багинский — как только что, в эту же секунду поняла я, расширенным взглядом уставившись в его глаза — темные, злые и бушующие внутренним пожаром. Он и есть… Багинский.

В голове у меня воцарился настоящий хаос. С одной стороны, я понимала, что никак не может доктор наук М.Г. Багинский, который только что представил меня как «члена его команды», и книжки которого разложены перед этой сценой на продажу, быть моим вчерашним мужчиной по вызову.

С другой — всё обстояло именно так. Если, конечно, я хотела верить своим глазам и ушам.

Близнец?! — пронеслась безумная мысль. Двойник? Клон?! А вслед за этим не такая уж и безумная — возможно, он просто… так подрабатывает? Ну, ведь бывает же так — студентки иногда подрабатывают в стриптизе или даже эскорте, особенно те, что приехали из глубинки в большой город.

И нафига ты тогда учишься, если так? Если знаменитому специалисту не хватает на жизнь до такой степени, что он вынужден заниматься проституцией в свободное время, то что уж говорить о моем «блестящем» будущем! И что теперь? Менять профессию? Вот прям так сразу?

Погоди! Хватит метаться! — воззвал ко мне голос разума. Возможно, он просто кому-нибудь… задолжал. Какой-нибудь… академической мафии. Вот и работает, чтобы долги отдать!

И вообще — куда все, туда и я! Если окажется, что вот такой у антропологов грязный секретик, так тому и быть! От судьбы не убежишь, да и вообще — лучше заниматься любимой профессией, подрабатывая проституткой, чем нелюбимой, даже если она денежная. Может, вообще выпадет в паре работать с моим красавчиком-профессором…

Удивительно, но вся эта безумная чехарда пронеслась у меня в голове меньше, чем за секунду. Наверное, быстрее, чем я успела пару раз хлопнуть ресницами.

Выпустив застрявший в легких воздух, я дала поднятому было листу упасть обратно в папку.

— Спасибо… профессор! — ещё раз моргнув, я опустила глаза к тексту, пытаясь сообразить, откуда именно мне начинать читать.

Какое читать?! — заорало моё внутреннее бессознательное. Как можно что-то читать, когда на твоих глазах происходит невозможное! Когда перед тобой стоит человек, член которого вчера был ВНУТРИ тебя, и которого ты заказала на сегодня для «продолжения банкета»!

Ты ведь просто так предложила вариант с подработкой — ты прекрасно понимаешь, что это чушь, что не может именитый профессор подрабатывать в эскорте! Ты пытаешься объяснить необъяснимое, дура! И вместо того, чтобы заниматься какими-то дурацкими чтениями на публику, ты должна сейчас визжать от ужаса и бежать от этого необъяснимого сломя голову, куда глаза глядят. Сохранить рассудок хоть как-нибудь, забыть обо всём этом, не думать и не анализировать…

А ещё можно закатить этому профессору-не профессору сказочный скандал. Прямо здесь! Пусть объясняется, каким образом он вчера шлепал тебя по заднице, а сегодня делает вид, что его интересуют исключительно твои умственные способности.

— Мы ждем вас, Маргарита Николаевна, — протянул тем временем Багинский с лёгкой усмешкой в голосе. — Неужели вы не подготовились к столь важному докладу? Как же так можно? У вас ведь было несколько месяцев на подготовку…

Краем уха, не поднимая глаз, я услышала, как аудитория негромко и обеспокоенно зашумела. Народ явно не ожидал от меня столь непрофессионального поведения. И наравне с мечущимися попытками найти логику происходящего, в груди моей начала подниматься настоящая паника. Ведь это же будет полный провал — полное фиаско, если я сейчас не вывезу, не абстрагируюсь от всей этой… ненормальности. Если не справлюсь с собой и убегу отсюда… или устрою скандал.

Это будет крушением всей моей карьеры на корню.

А ведь это именно то, что он хочет от меня — поняла вдруг я. Провала. Этот… тип, косящий и под профессора, и под проститута. Он мстит мне — стало ясно как день. Хочет, чтобы я сорвалась и устроила что-нибудь непотребное, на глазах у всех, включая присутствующую прессу.

Уж не знаю почему, но этот… Багинский страшно зол на меня за вчерашнее. И специально вызвал меня к себе в панель, чтобы отомстить — напугать, заморочить мне голову и, всласть насмеявшись надо мной, выгнать с этой конференции с позором.

Осознав этот ужасный факт, я резко подняла голову и, повернувшись, впилась взглядом в темные, бушующее злобой глаза мужчины.

— Простите, профессор, — я подчеркнула слово, которым звала его вчера, хоть по-английски оно звучало как вполне себе обычное обращение к преподавателю. — Я не очень хорошо себя чувствую сегодня. Другой климат, перепады температуры… никак не привыкну, знаете ли.

Богинский сузил на меня глаза.

— Выпивали вчера, мисс Птичкина? Скажите откровенно, если так, и не тратьте наше время. Мы хотя бы успеем выслушать другие доклады…

Да, выпивала! — чуть не заорала я. Вместе с тобой, говнюк ты эдакий! И судя по твоей опухшей физиономии и кое-как приглаженным волосам, ты еще и продолжил!

Но вместо этого я стиснула зубы, опустила на мгновение голову, вздернула ее… и отчетливо, без запинок, произнесла на самом лучшем английском, на какой только была способна.

— Добрый день, дамы и господа! Еще раз извиняюсь за задержку — здешний климат и перемена атмосферного давления сыграли со мной злую шутку. Но неужели я одна такая неприспособленная к путешествиям? Успокойте же меня — я чувствую себя ущербной.

Публика заметно расслабилась, рассыпалась подбадривающим цоканьем, смешками и кивками.

— Который день голова раскалывается, мисс! — поделился с переднего ряда старичок в простецких бежевых шортах и тениске — явно забредший сюда от скуки пенсионер. — Так что можем с вами посоревноваться в ущербности.

Улыбнувшись, я подняла кулак в шутливом протесте.

— Ущербные, объединяемся в профсоюз!

Все рассмеялись уже в голос, напряжение рассыпалось и рассосалось по дальним углам комнаты. Я тихонько выдохнула — старый трюк развеселить публику какой-нибудь своей слабостью сработал как часы. Слабость располагает — смеющегося над собой лектора начинают жалеть и прощают ему всё то, что никогда не простят строгому, высокомерному зазнайке.

Воспользовавшись паузой, я стрельнула глазами вбок — туда, где раньше стоял мой злобный профессор-проститут. Всё ещё стоит. Смотрит на меня — но уже не злобно, а напряженно-выжидающе, словно приготовившийся к прыжку тигр. Непонятно, почему, но это еще сильнее раззадорило меня, придало мне душевных сил.

Распрямив плечи и гордо вздернув подбородок, я снова повернулась к публике и почти не подглядывая в свои шпаргалки, приступила к докладу, который, действительно, готовила несколько месяцев.

— И так, господа, позвольте мне ознакомить вас с одной очень интересной находкой, обнаруженной профессором Ришаком в пригороде Касабланки, в Марроко. Это подвал, заставленный приспособлениями для проведения магических ритуалов, принадлежащий одной местной… бизнес-леди, недавно скончавшейся. Как доказывает профессор Ришак, эти приспособления имеют удивительное сходство с предметами колдовства, обнаруженными в месопотамских захоронениях, и считает, что дошли они до современного Марокко посредством передачи общинных легенд и сказок… — спохватившись, я включила проектор и быстренько подключила его к своему лэптопу, настраивая слайд-шоу. — Я же в своем докладе буду докладывать, что знание о магических ритуалах не могло дойти до нашего времени никаким иным способом, кроме как попыткой массового воспроизведения этих ритуалов УЖЕ ПОСЛЕ изучения исторических и археологических находок. Иными словами, покойная колдунья из Марокко и подобные ей деятели создают современные копии древних приспособлений и ритуалов. Говоря еще проще… косплеят чужую устную историю.

На какой-то момент Максим Георгиевич даже заслушался, слегка приоткрыв рот. Исследование магистрантки Птичкиной было настолько неординарным, а выступление настолько блестящим, что непонятно было, зачем Шапошникову нужно было пропихивать ее настолько радикальным образом — с такими способностями она и сама пробьется на вершину академического Олимпа.

Вот! — он помрачнел. Вот почему он сейчас должен думать, как ее наказать, а не о ее успехах. Потому что она маленькая, подлая лгунья и шлюха, которая вчера почти заставила его поверить в свою искренность.

В принципе, он уже придумал. У него было два варианта. Первый — позволить ей выступить в своей панели, не дав ни минуты на подготовку, а как только появится — вызвать на эмоции, заставить растеряться, запутаться и провалить ее выступление.

О, Багинский умел проваливать неугодных ему докладчиков… Выходя на трибуну перед большой аудиторией, достаточно одного недружелюбного замечания, чтобы растерять все мысли и моральные силы. Одного из аудитории! А тут целый профессор — издевающийся, подгоняющий и мешающий сосредоточиться!

По всем канонам Птичкина должна была сейчас рыдать, забившись в угол где-нибудь под лестницей.

Ну что ж, не сработало… Значит переходим к плану «Б». Выслушать ее выступление — или хотя бы значительную часть его — а потом прицепиться к какой-нибудь малозначащей ошибке или неточности. Вывести эту ошибку в ранг критической и умелыми, софистическими методами завести докладчицу в тупик. Это Багинский тоже умел — недаром год отсидел в Институте Иезуитов Ватикана. Согласно этому плану, результат должен был быть менее драматичным в короткой перспективе, но гораздо более эффективным и травмирующим в долгой. С этого момента, сражённая непревзойдённой логикой и мастерством аргумента, коими Багинский владел в совершенстве, Птичкина должна была усомниться в собственной интеллектуальной способности. И это должно было послужить началом так называемого «синдрома самозванца» — хорошо известного и практически неизлечимого диагноза среди младшего научного состава.

Однако, и этот план провалился, даже не начавшись. Максим Георгиевич попросту не знал, к чему здесь можно прицепиться. Ни малейшей зацепки не видел, на которую можно было набросить крючок ложной преамбулы — главного оружия софиста.

Да и признаться, он чувствовал, что у него не хватит на это совести. Как бы он ни страдал, как бы ни хотел отомстить этой лживой, пронырливой, маленькой дряни, которой удалось вчера забраться к нему «под кожу», академическая этика и мораль сопротивлялись и заставляли его раз за разом упускать удобные моменты. Исследование, за которое взялась это юная прохвостка, стоило его оскорбленной гордости.

Однако же, совсем спускать на тормоза всё это безобразие Багинский не собирался. Допустим, Птичкина заслужила быть допущенной в высшие эшелоны Башни Плюща и Слоновой Кости. Допустим — и это надо честно признать — ее интереснейшее исследование нельзя просто так взять и спустить в унитаз. Но кто сказал, что нельзя совместить эти две цели — принятие ее в закрытый клуб академической элиты и превращение ее существования в нем в кромешный ад?

Вся эта внутренняя борьба и размышления отвлекли Багинского от докладчицы, и это пошло ей на пользу. Слушали, приоткрыв рты, уже все, включая Белову, которая до этого смотрела на новенькую исключительно с презрением.

— И последнее, — уже светясь гордостью за свой успех, Птичкина запустила новый слайд, на котором были изображены две фотографии каменных блюдец со стесанными краями. — У меня пока нет достаточных доказательств, но уже можно предположить — и это будет темой моего следующего исследования — что многие из тех находок, которые археология представляет как аутентичные приспособления, унаследованные от древних времен, тоже являются продуктом косплея — основанного на услышанных или прочитанных историях того же времени — а никак не передаваемые из поколения в поколения ритуалы… Обратите внимание, насколько похож этот срез на блюдце для смешивания зелий на подобный ему из изображения в археологической газете 1883 года…

Багинский проглотил скопившуюся слюну и переступил с ноги на ногу, незаметно сдвигая натянувшуюся ширинку в сторону. Оказывается, он умеет возбуждаться на интеллект. Вот уж не подумал бы… Как странно.

И в этот момент он понял, как именно будет превращать жизнь этой новоиспеченной звездочки… в кромешный ад.

— Браво! — воскликнул, захлопав в ладоши раньше, чем кто-либо из публики, и заставив Птичкину подпрыгнуть. — Браво, Маргарита! Поздравляю вас с прекрасной работой и замечательным докладом! Я буду рекомендовать ваше исследование редакции журнала «Антропология сегодня» — в качестве почетного гостя, а вас саму — на осенний набор конкурсантов на премию «Современность и жизнь». Не желаете ли отметить ваш сегодняшний успех бокалом шампанского в коктейльном баре?

Неожиданный и явно наигранный восторг Багинского привел меня в еще большее замешательство, чем его изначальное появление на конференции. И снова напомнил о том, насколько я ничего не понимаю в происходящем.

— Оккей… — медленно протянула я в ответ на полившиеся на меня дифирамбы, пытаясь предугадать, что он еще он задумал. Наобещать при всех золотых замков и выкинуть, как только мы покинем этот зал — лишь бы я расстроилась? Облить меня шампанским в надежде на то, что моя блузка будет просвечивать? Еще раз трахнуть, не дожидаясь завтрашнего вечера?

Признаться, последнее звучало заманчиво. Но вряд ли. Когда хотят трахнуть, не смотрят вот так — с безумной искрой в подозрительно сощуренных глазах. Хотя, иди знай… Что я понимаю в современном сексе?

— Поздравляю, мисс… искреннее поздравляю! Было безумно интересно! — со всех сторон ко мне тянулись руки, пожимали мою, слегка похлопывали по плечу, обнимали, а некоторые даже просили селфи вместе, сообщая, что хотят фотографию с будущей знаменитостью… Вытянув шею, я увидела, как издалека в нашу залу стекаются слушатели других панелей, привлеченные возбужденным шумом моей аудитории.

— Газета «Анталия Дэйли», колонка «Культурная жизнь». Позвольте задать вам несколько вопросов, мисс Птыч-кина! — улыбаясь, темнокожая женщина с сильным арабским акцентом тянула ко мне микрофон. — Похоже, что вы — звезда этого шоу…

— Только после бокала шампанского за успех! — сзади меня подхватил за локоть Багинский. — К тому же, мисс «Птычкина» должна обсудить со мной проект своей будущей монографии.

И, не обращая на возмущения журналистки, потащил меня куда-то — прочь от толпы, от внимания — так, словно опять увлекал в неизвестность, лишь на миг показав, какое оно — будущее звезды от науки.

— Стойте… — упиралась я, оглядываясь и пытаясь высвободить руку. — Куда вы меня… тащите… Пустите!

Но он, стиснув зубы и ничего не отвечая, тянул меня дальше.

— Все прочь! — рявкнул на увязавшуюся было за нами Белову. Та немедленно, без единого слова, ретировалась. Мне стало совсем страшно — может, меня вообще хотят убить? Мало ли что у этого Багинского в голове переклинило? Сейчас затащит под какую-нибудь тихую лестницу или в кладовую, и ага — придушит ремнем или галстуком… причем совершенно непонятно за что!

Хотя вряд ли — того, кого хотят убить, не тащат вот так — на виду у всех, заявляя, что вам надо что-то «обсудить». Перестав гадать, я решила подчиниться судьбе — все равно не смогу понять, что происходит, пока этот изверг сам не соизволит мне объяснить.

Дело пошло быстрее — за каких-то несколько минут мы миновали все залы конференции — причем в каждой из них Багинский успевал перекинуться с кем-нибудь парой слов, давая понять, что только что я, «мисс Птичкина», прославилась совершенно гениальным выступлением, и вообще новая звезда антропологии как она есть. Причем, мне показалось, что он специально произносит мое имя как можно чаще и отчетливее, чтобы все запомнили, и даже делает ударение на последний слог — чтобы гармонировало с тем, как иностранцы произносят русские фамилии. Не знаю, задумано это было или нет, но всё вкупе оставляло за собой след скандальной и не очень здоровой сенсации. Будто бы я только что обнародовала доказательства существования на земле инопланетян, чем повергла светил науки в исступление, потому что не верить этим доказательствам нельзя, но вместе с тем непонятно, как можно им верить.

Наконец, все залы закончились, и меня вывели на улицу через дверь пожарного выхода — из тех, что можно открыть только изнутри. Практически вытолкнув меня наружу, Багинский захлопнул спиной тяжелую дверь, отпустил меня и прислонился к ней, на мгновение прикрыв глаза.

— Ну все… Птичкина… — выдохнул, наконец, снова глядя на меня. А точнее, мне в глаза — насквозь прожигая их почти осязаемым жаром.

— Что все? — осторожно спросила я, на всякий случай отодвигаясь. Я до такой степени не понимала, что происходит, что уже не сомневалась — кто-то из нас сегодня сошел с ума и может оказаться буйным. Подтверждая мои подозрения, Багинский сверкнул на меня глазами и резко подался вперед.

— А то, Птичкина, что теперь твоя репутация целиком и полностью в моих руках, и достаточно одного моего слова, чтобы ее разрушить до основания.

Совершенно не ожидая ничего подобного, я открыла рот… так и не смогла найти нужные слова для вопроса и закрыла его снова, промычав что-то нечленораздельное. Явно ожидая подобной реакции, Багинский милостиво пояснил.

— Я хочу уничтожить тебя, Птичкина. Как антрополога, как будущего преподавателя вуза. Хочу сделать так, чтобы тебя никто и никогда не пригласил больше ни на какую должность — сколько бы ты не закончила степеней. Но, видишь ли, уничтожить кого-то можно только сначала создав. Сегодня ты выступила блестяще, и я готов это признать. Однако, без моей помощи это так бы и осталось еще одним «блестящим» выступлением на конференции — таким же как с десяток подобных. Потенциально твое исследование стало бы отличным подспорьем в твоей карьере, особенно учитывая, что оно было представлено в моей панели. Но я забросил тебя дальше. Сильно дальше. И выше — откуда падать не просто больно, а смертельно. Сегодня тебя узнали все, Птичкина, всё научное сообщество, а через эту любопытную журналистку — узнают даже те, кто не имеет к антропологии никакого отношения. Поняла уже, что я задумал? Как собираюсь отомстить тебе за твою вчерашнюю… игру со мной?

О чем он говорит? Вроде бы я слышала слова, но их смысл ускользал от меня. Уничтожить? Отомстить? Кого и кому? И причем тут моя несчастная карьера?

— Делаешь вид, что не понимаешь меня? — Багинский тем временем начинал распаляться. — Дурочку включила? Не прокатит больше, Птичкина, даже не надейся. Признаюсь, что вчера у тебя почти получилось провести меня, и если бы не кое-кто с нужным опытом, я бы так и позволил тебе сесть мне на шею и свесить ножки. Так ведь вы задумали с Шапошниковым? Не просто подложить тебя ко мне в постель, а подвесить тебя на мою шею как хомут — сделать меня зависимым от тебя, заставить меня поверить в то, что я могу что-то чувствовать к тебе, что ты не обычная шлюха, а та самая, которая мне нужна, и сделать меня своим…

— Заткнитесь!

Я не сразу поняла, что моя ладонь соединилась со щекой мужчины, останавливая этот фонтан красноречия. Боже мой… Я только что влепила Максиму Георгиевичу Багинскому, прославленному ученому, профессору, от которого зависела моя будущая карьера, смачную и увесистую пощечину.

Ну что ж… Во всяком случае, я отреагировал именно так, как и должна была, если у меня есть какой-то уважение к себе. Еще не хватало, чтобы этот дешевый проститут называл меня «шлюхой»! Да как он смеет! Вот расскажу его коллегам, чем он занимается в свободное от лекций время, будет знать…

И тут я ахнула, внезапно осознав — так вот за что он мне мстит! Он думает, что его используют, что все это было подстроено и спланировано — нафантазировал себе, что Шапошников каким-то образом узнал, что Багинский подрабатывает проституцией и решил использовать эту информацию для будущего шантажа! Возможно, Максим Георгиевич вообще думает, что его засняли на камеру в моей комнате! Он ведь не знает, что его случайно вызвала ко мне моя подруга на день Валентина в подарок!

Так вот почему он хочет меня уничтожить!

Или… запугать, чтобы я переметнулась на его сторону и отдала ему компромат, которого никогда и не было!

Догадки сыпались в мой мозг одна за другой, словно монеты на дно копилки. Настолько прозорливой я не чувствовала себя уже давно! И только после того, как последняя деталь аккуратно легла в свою ложбинку, замыкая мозаику, я заметила, что смотрят на меня уже так, словно вместо меня внезапно появился небольшой рогатый черт из самой что ни на есть преисподней.

— Пощечина? — глаза Багинского были широко распахнуты, даже зрачки расширились от изумления. — Ты дала мне пощечину?

Я вспомнила, что, действительно, только что влепила именитому профессору пощечину, и возможно меня сейчас не только уничтожат профессионально, но еще и физически.

Отступать было некуда, поэтому я решила наступать.

— А как вы думали, я должна реагировать, если меня обозвали шлюхой! — выпалила, чуть не зажмуриваясь от страха. — Какая я вам шлюха?!

Он поморгал, явно в недоумении.

— А кто ты? Если ты продаешь свое тело за продвижение в карьере, это как сегодня называется?

Я сузила на него глаза.

— А что, продавать за продвижение как-то хуже, чем за деньги? И вообще, я ничего не продавала…

Он вздернула руку перед моим лицом, останавливая меня.

— Мне неважны нюансы. Деньги, продвижение — это все называется одним простым и коротким словом. Хотя, можно и длинным, смотря насколько ты интеллигентна… В любом случае, это неважно, и если бы ты просто переспала со мной ради карьеры, я бы не имел к тебе никаких претензий. Собственно, за этим к тебе и шел — трахнуть тебя ради твоей карьеры. Но тебе было этого недостаточно, не так ли? Ты решила вытянуть из меня максимальную пользу, не правда ли, Птичкина? Душу мою захотела в дополнение к телу, да? И у тебя почти получилось, должен признать, если бы не кое-кто вовремя не раскрыл мне глаза…

— Что вы несете? — ошеломленно пробормотала я, не сводя с него расширенных глаз.

— Не делай из меня идиота! — неожиданно заорал он, хватая меня за плечи. — «Ты мой, ты мой»… Какой я тебе твой, дура?! Я тебя грубо отымел и отхлестал по заднице ради собственного удовольствия! И буду иметь и дальше, если ты не хочешь стать парией научного сообщества! — шумно выдохнув и явно успокаивая себя, Багинский на мгновение закрыл глаза. — В общем так, Птичкина. Вариантов у тебя всего два, как загладить передо мной свою вину. Первый — ты перестаешь играть в любовь, и спокойно, сухо и по-деловому выполняешь все мои прихоти — по первому моему указанию. В любом месте и в любое время. По щелчку, что называется. Как и полагается той, кем ты на самом деле являешься. Я же за это помогаю тебе вывезти твой новый статус знаменитости — поверь мне, это не так просто, как кажется. Второй вариант — я пиарю тебя еще несколько дней — так, чтобы не осталось в мире университета, в котором не услышали бы твое имя… а потом, уничтожаю тебя, предоставив доказательства, что свое исследование ты украла у какого-нибудь малоизвестного заучки.

— Ах вы… — я вскинулась, готовая наброситься на него с кулаками, но он легко перехватил мои руки за запястья и продолжил, выплевывая слова мне в лицо.

— Я найду хакера, который сумеет обмануть поисковики и загрузит в сеть работу — один в один как твою, только датированную двумя годами раньше. А потом разглашу это на весь мир. Понимаешь, что это для тебя означает?

Кусая губы, я вдруг почувствовала во рту соль и поняла, что плачу — бессильно плачу у него на глазах! О, я хорошо понимала, что это означает. Подозрение в плагиате и огласка на весь мир уничтожит меня — причем окончательно и бесповоротно. После такого мне действительно придется переучиваться на какого-нибудь бухгалтера.

— Сволочь… — прошептала я, — какая же ты сволочь…

А я его хотела еще на разок заказать! Посмотреть, как он со своей штуковиной играется, как кончает… Вот теперь и насмотришься — так что тошнить будет от этой штуковины. Еще и напробуешься небось… Отыграется этот говнюк на тебе за все свои унижения перед женщинами…

И тут, в эту самую минуту, когда эмоции уже грозили перелиться во что-то гораздо более опасное, чем слезы, я вдруг поняла, что мне нужно сделать, чтобы переломить всю эту ужасную ситуацию в мою пользу. Он чувствует себя униженным? Думает, что я всё это специально затеяла вместе с Шапошниковым? Вот и пусть думает.

А я пока двух зайцев убью — еще раз (и совершенно бесплатно!) заполучу себе в постель эту бессовестную, бессердечную, но безумно сексуальную сволочь и сделаю кое-что, что полностью обезопасит меня от его дальнейших поползновений. То бишь, действительно запишу нашу встречу на аудио. А может, даже и на видео. Мне терять по любому нечего.

Делая вид, что сдаюсь, я опустила голову и жалобно шмыгнула носом.

— Пожалуйста, профессор, не надо… не убивайте мою карьеру… — не поднимая глаз, попросила. — Я… я согласна с вашими требованиями…

Удивительно, но заслуженная победа не принесла ему никакого морального удовольствия. Вот просто ни малейшего. Даже обидно стало — он так хорошо все продумал… Всю ночь, сидя на берегу и постепенно трезвея, размышлял над возможными наказаниями той, что чуть не надругалась над его сердцем.

Надо сказать, что, по итогу, всё получилось гораздо интереснее, чем он рассчитывал даже в своих самых смелых мечтаниях…

И всё ещё Багинский не чувствовал удовлетворения.

Смотрел на эту девчонку, хлюпающую носом и чуть ли ни скукожившуюся под его жесткими словами, и чувствовал себя полноценным и законченным мудаком. Как будто это он собирался устроить ей подлость, а не она уже устроила ему.

Неужели ему жалко эту продажную шкуру? Он же теперь точно знает, что она задумала вместе со своим разлюбезным руководителем — никаких сомнений быть в этом не может! И если бы он хотя бы мог поверить в то, что эта ночь изменила ее, заставила пожалеть о содеянном, если бы мог представить, что у него с ней хоть какое-то будущее…

Но увы. Нелогично было даже начинать думать в эту сторону — и не только потому, что ему наговорила какая-то там пьяная Зизи из гостиничного бара. Нелогично верить, что шлюшка, явившаяся перед ним в самом блядском прикиде, который он видел за последние… даже трудно сказать сколько лет, устроившая ему игру на раздевание, упоенно тискающая его член и кончившая, пока он шлепал ее по заднице, невинна хоть в каком-то из своих интимных мест. Только последний идиот может поверить, что ее слезы и те слова, которые она шептала, пока прыгала на нем, были искренними и хоть что-то значащими. Кроме ее желания покрепче залезть к нему в сердце своими коготками, разумеется.

Лживая, подлая, зашитая-перезашитая блядь — вот кто такая его Птичкина. Умная, спору нет, отлично умеющая управляться как с мужчинами, так и с социологическими теориями. А может поэтому и умеющая, потому что сначала изучает теорию, а потом практикуется на живых людях… Вот на нем, Багинском, она и обломается — подавится им, как змея, заглотившая слишком крупного зверя…

Шагая по комнате, Максим Георгиевич вдруг остановился, открутил мысли назад… и почувствовал, как у него похолодели пальцы на руках. Он что… действительно только что назвал Птичкину… его? «Его»?!

И что это значит, мать твою?! Как это понимать? Давай, быстро — ты же профессор! Анализируй!

Кое-как сложив одеревенелые ноги, Багинский опустился в мягкое кожаное кресло и уставился в недра газового камина, который специально, по его просьбе предоставили для него устроители конференции, так как огонь — любой, даже газовый — успокаивал его нервы. А сейчас нервы требовали не просто успокоения, а сессии с профессиональным психологом плюс массажа с ароматерапией в придачу. К сожалению, ему придется самому предоставить нервам все эти услуги.

В частности, объяснить своему взбудораженному эго, каким образом его уже прибрали к рукам настолько, что он считает мадмуазель Птичкину «своей»? Может, завтра она уже станет не просто «его», а «его девочкой»?

Так, спокойно, спокойно, Макс… Даже если и станет, то всего лишь рабыней, выполняющей его сексуальные прихоти, а никакой не «девочкой». Как минимум потому, что тащить ту, что согласилась продать свое тело в серьезные отношения — это верх идиотизма. И даже если Птичкина действительно была до него девственницей — рассматривать ее в кандидатки на «его девочку» нельзя ни в коем случае! Потому что продав себя один раз, она с легкостью продаст и другой, как только найдется кто-нибудь поважнее и поперспективнее его…

То есть это единственная причина, почему ты отказываешься простить ее, броситься перед ней на колени и умолять выйти за тебя замуж? — спросил язвительный внутренний голос. Чтобы она потом не разбила твое сердце с кем-нибудь другим? Чтобы она не сделала тебе бооольно? Ах ты жалкий, жалкий ублюдок… Самому не противно от себя, плесень ты бесхребетная? Еще давай начни думать о том, какой ты для нее старый, и как она в скорости найдет себе кого-нибудь помоложе.

И что теперь? Багинский откинулся головой на спинку кресла, уставившись в потолок. Всё отменять, потому что он втрескался в эту молоденькую шлюшку и «справедливое возмездие» может кончиться наказанием для него же самого? Сколько раз он сможет трахнуть ее без того, чтобы растечься в эмоциях? Без того, чтобы засосать ее так, что у самого голова пойдет кругом? Как не смотреть в эти ореховые с золотом глаза, которые будто созданы для того, чтобы он любовался ими? Как забыть, на какие высоты могут взлетать ее замечательные мозги и не представлять, как здорово было бы с ней обсуждать древних философов, сидя напротив вот этого же очага и попивая дорогое вино?

Она ведь не просто тупая шлюха, Макс — из тех, что клеили тебя в клубах, и ты это прекрасно понимаешь. Она — экзотика. Картинка. Идеал для любого понимающего в женщинах мужчины, и без малейшего сомнения — самая красивая и умная девушка из всех, кто встречался ему на пути.

Внутренний голос ехидно заржал — теперь ты пытаешься оправдать собственную слабость, приписывая ей чуть ли не супергеройские качества. Не мог же ты влюбиться в простушку, правда?

Багинский чуть не взвыл — как же иногда плохо уметь анализировать себя! Да что там иногда — всегда плохо! И совесть иметь плохо! Не помогает по жизни вот ни грамма…

Он вдруг вскочил, сраженный внезапной идеей. Один раз! Всего на один вечер он позволит себе вести себя с ней так, как она заслуживает. Получит полноценное удовольствие, накажет ее за подлость и продажность, заставив думать, что так теперь будет всегда, а потом… потом бросит ее. Ну или оставит в покое. Не станет ни держать ее при себе, ни обвинять в плагиате, как и обещал. Просто оставит в покое, позабыв навсегда ее лицо, ее голос и ее распрекрасное тело — насытившись им всласть, но не позволив себе стать его рабом.

Да! Именно так он и сделает! И начнет это делать прямо сейчас, потому что через час им обоим выступать перед прессой, заинтересовавшейся магистранткой «Птычкиной» с его легкой руки.

— Маргарита! — позвал он нарочито ленивым, развязным голосом в сторону двери в гостиную номера, где за дверью уже послушно ожидала его новая игрушка.

— Д-да… — отозвалась Птичкина дрожащим голосом. — Я здесь…

— Взяла свою работу?

— Ага…

— Оделась, как вчера?

— Да.

— Трусы?

— С-сняла, профессор. Вот…

— Умница. Теперь сверни их в комочек, засунь себе в рот — полностью, как будто это кляп — становись на колени и заходи в спальню… точнее, заползай. Будем тебя уму разуму учить. А заодно и разберем, что там с твоей будущей монографией…

У меня было всего два часа подготовиться к нашей с Багинским «встрече», и я примерно представляла себе, в каком формате она будет проходить. Конечно же, я не настолько дура, чтобы думать, что смогу спрятать на теле мобильник, а потому, заранее погуглив, успела сбегать в магазин электротоваров и купить крошечный, шпионского вида жучок на липучке, который нужно было приклеить к любой поверхности.

Исключительно случайно, думая, куда бы спрятать мою новую игрушку, я включила кнопку записи за секунду до того, как Багинский позвал меня и успела заметить, как на крошечном экране запрыгала линия эквалайзера.

— Маргарита!

— Д-да… Я здесь…

— Взяла свою работу?

— Ага…

— Оделась, как вчера?

— Да.

— Трусы?

— С-сняла, профессор. Вот…

— Умница. Теперь сверни их в комочек, засунь себе в рот — полностью, как будто это кляп — становись на колени и заходи… точнее, заползай. Будем тебя уму разуму учить.

Радуясь, что так сразу записала именно то, что нужно, я не сразу сообразила, что от меня требуется сделать. А когда поняла, уставилась ошалело на трусики, которые мяла в руках. Ну, ладно снять их… Ладно, одеться как вчера — в принципе, я знала на что иду и совершенно этого не боялась, если не сказать больше. Но ТАК унижаться? Нет уж, господин профессор-по-вызову, вы на мне не будете отыгрываться за свои былые унижения перед женщинами. Не на ту напали.

В общем, пусть делает со мной, что хочет, решила я, но трусы в рот засовывать и куда-то там ползти, как собачка, я не стану. Тем более, что нужный для обвинения минимум я уже и так записала.

Встав и засунув трусики за пояс, я расстегнула рубашку еще на одну пуговицу, надеясь отвлечь внимание, подхватила под мышку папку с отпечатанной копией своего доклада и понурившись, вобрав голову в плечи, пошла к нему в спальню — принимать «заслуженное» наказание.

Главной же проблемой, однако, стало отнюдь не приклеивание жучка. Главное, над чем мне пришлось очень серьезно поработать, как только я вошла в комнату — это сохранение унылого выражения лица, необходимого для того, чтобы продолжать играть.

Потому что все, что хотелось при виде развалившегося на кровати красавчика, одетого в полурастегнутые джинсы и закинувшего руки за голову — это прыгнуть на него сверху и облизать ему… что-нибудь. Вот хотя бы один из этих замечательных, темных сосков на мускулистой груди… или полоску мягких волос ведущих вниз, к виднеющимся из-под джинсов боксеров — на этот раз черных с серой полоской.

Однако делать этого было нельзя категорически — во-первых, если я буду на него бросаться, он может заподозрить подвох, а во-вторых, я могу запросто облажаться с микрофоном и выдать все свои коварные планы. Необходимо было вести себя послушно, но без особого энтузиазма и к тому же попытаться сохранить хоть толику достоинства — ну, как минимум, не ползать у него по спальне с трусами в зубах.

— Не вижу тебя на полу… — сквозь зубы процедил Багинский, вероятно вспомнив о том же. Медленно, рассеянным взглядом он скользил по моим ногам, поднимаясь всё выше и выше… И, наконец, остановился на уровне пояса, упершись взглядом в мои трусики, заткнутые за пояс.

На его красивом лице отразилась целая плеяда эмоций — словно в начале он хотел разозлиться на меня, но внезапно понял, что я стою перед ним в коротенькой юбке, под которой абсолютно ничего нет, и возбуждение затмило его гнев. Глаза профессора вспыхнули многообещающим жаром, тело напряглось, в одно мгновение превратив ленивого кота в готового к прыжку дикого зверя. Я почувствовала, как мое тело отвечает полной взаимностью, воздух вокруг нас накаляется, заряженный страстью…

Нельзя, нельзя так сразу… — чуть ли не вслух зашипела я на саму себя. Если мы сейчас прыгнем друг на друга и встретимся в поцелуе где-нибудь над кроватью, из моего декольте точно вывалится этот гребанный жучок! И другого шанса записать Багинского у меня уже не будет — он точно заставит меня раздеваться догола еще до входа в спальню, да еще небось и все мои отверстия проверять будет!

Надо как-то оттянуть момент нашего соприкосновения — чтобы я успела прилепить жучок… да вот хоть вон к ножке кровати с внутренней стороны! Забирать жучок было необязательно — он передает всю записанную информацию прямо в облако — но приклеить было необходимо.

— Простите, профессор, но ползать я не могу, — успокаивая себя, пролепетала я, стараясь не смотреть на его почти голое тело. — У меня… у меня… коленки болят. Переборщила с пробежками.

— А рот у тебя тоже болит? — резким голосом спросил он, заставляя меня вздернуть на него голову.

— Причем тут рот? — непонимающе я уставилась на его рот, думая о том, как прекрасно было бы сейчас схватить его зубами за нижнюю губу и как следует, до крови, прикусить.

— Я же проси… приказал тебе запихнуть трусы себе в рот! А не заткнуть их за пояс.

Оговорка не ускользнула от моего внимания. Он чуть не сказал «просил»! Значит, не настолько чувствует себя хозяином положения, раз в душе просит меня, а не приказывает! Значит… можно попробовать выкрутиться из этой унизительной процедуры?

Я тяжело вздохнула.

— Я… хотела… но, понимаете… Здесь стирают белье таким зверским порошком, что у меня на него разыгралась аллергия. Вот, смотрите…

Вытащив трусы из-за пояса, я поднесла их к носу, вдохнула… и громко, довольно убедительно, как мне показалось, чихнула.

— Видите? — шмыгая носом, сунула трусы обратно, словно ненароком дергая юбкой вверх — авось отвлечется от своей идеи-фикс. Впрочем, если будет сильно настаивать, могу запихнуть в рот что-нибудь другое. Свой галстук, например… или… его язык.

Не удержавшись, я снова уставилась на полуголого Багинского и вздрогнула — взгляд мой уперся в его руку, сжимающую в пальцах что-то маленькое и хрустящее, похожее на… на… квадратик фольги.

Шумно глотнув, я подняла на него глаза.

— Надеюсь, на латекс у тебя нет аллергии? — насмешливо скривив губы, он поманил меня пальцем. — Давай, Птичкина, показывай на что ты способна, если хочешь этим ртом еще и лекции читать. Когда-нибудь.

В моей душе снова зароптало достоинство. Ну, и чем это лучше засовывания трусов себе в рот? Он ведь хочет, чтобы я отсосала ему, не так ли? Чтобы я прямо сейчас залезла к нему на кровать, встала в позу «зю» между его раздвинутых ног, приспустила ему джинсы до середины бедер и надела ртом резинку на его член. А потом долго и упорно втягивала этот член в себя, вылизывая и стараясь заглотить поглубже, пока он не кончит прямо туда же — мне в горло. Или не перевернет меня и, стащив с себя презерватив, решит спустить мне на лицо или между грудей.

Это ведь не менее унизительно, чем то, что он предлагал мне раньше?

Конечно, не меньше. Но почему-то при первом у меня не возникло и тени возбуждения, а сейчас… при одной только мысли о том, что я должна сделать с его охренительным, идеальным членом, и что со мной будет потом, у меня между ног словно буря вскипела. Оказывается, унизительное может возбуждать… Так в чем суть садо-мазо!

Какая же я все-таки неопытная. Надеюсь, мой искушенный профессор простит, если я ненароком цепану его зубом.

— Нет, что вы… — хрипло произнесла я, облизнув пересохшие губы, — у меня нет аллергии на латекс.

Шумно выдохнула и пошла на него так резко, что даже он вздрогнул, не ожидая от меня такой ретивости. Вовремя вспомнив, что я должна играть несчастную жертву абьюза, я притормозила на последних шагах, замялась и обняла себя руками.

Расслабившись, Багинский хмыкнул.

— Что не так, Птичкина? Ты же не думала отделаться от меня, просто расставив ноги? Вчера прокатило, признаю — очень уж ты меня с толку сбила… Но сегодня я поумнел. Так что будешь отрабатывай по полной. Давай-давай, не ленись… Ротик открыла и вперед.

Вот же гад какой… Если он немедленно не закроет свой ротик, весь мой энтузиазм сойдет на нет, и кому от этого будет хорошо? И секса не получу, и останусь с минимумом записи, от которой, возможно, его адвокаты и отобьют потом.

Нет уж, записывать так до победного конца — нужно, чтобы он на записи не только пошлости говорил, но и отозвался на свое имя. И признался, что заставляет меня делать это ради моей карьеры — из-за шантажа со стороны вышестоящего персонала. Тогда его не только погонят со всех постов и лишат научных званий, но, возможно, еще и посадят, если дело получит огласку.

Исподтишка я снова окинула моего Аполлона быстрым взглядом. Конечно, такую красоту в тюрягу нельзя. Да и самой выступать на суде, вываливая все подробности и предоставляя чужим людям запись того, как я делаю кому-то минет, не хотелось бы. Но ведь никто же и не собирается — если, конечно, мой профессор окажется разумным и оставит меня в покое со своей мелочной местью…

И тут я замерла, сраженная наповал грандиозной по своей значимости идеей.

«Оставит меня в покое»? Просто оставит в покое?! То есть я, за то, чтобы меня оставили в покое, должна сейчас ему презерватив на член натягивать ртом, а он за то же самое… немного испугается и спокойненько продолжит свою профессорско-проститутскую жизнь?

Я вдруг вспомнила, как он предлагал мне сыграть на раздевание, где собирался получить удовольствие и в случае, если выиграет, и в случае, если проиграет. А я ведь тогда поставила свои условия и получила то, что хотела… Ну, почти получила — если бы сама не отвлеклась и не залезла на него, как полная дура!

Как он сказал? Сегодня он умнее, чем вчера? Ну что ж… сегодня и я умнее. И за вашу репутацию, профессор, я захочу… не только, чтобы вы меня оставили в покое. Точнее, даже захочу, что не оставляли.

Внезапно у меня появился гораздо более весомый стимул разговорить Багинского. Теперь имело смысл записать как можно больше — чтобы он уж точно испугался и даже и не думал сомневаться, что если я обнародую запись, ему будет очень плохо.

Перестав мяться, я сделала последний шаг к кровати, нагнулась, якобы снимая туфли… и незаметно, одним плавным движением, вытащила из декольте жучок и приклеила его к ножке кровати — правда не с внутренней стороны, а с внешней. Не дотянулась до внутренней.

Но это уже было неважно, потому что на ближайшие полчаса я постараюсь сделать так, чтобы он вообще забыл о том, что у этой кровати есть ножки.

— Вы хотите, чтобы я сделала вам минет, профессор Багинский… — промурлыкала я, склоняясь над его пахом и позволяя волосам упасть на его крепкий живот.

Ну же, давай… отзовись, скажи, что это ты и есть Багинский, умоляла его про себя. Сделай так, чтобы запись выглядела чистой, без склеек.

Но он словно нарочно молчал, пожирая меня прищуренным, до дрожи обжигающим взглядом.

Сжав челюсть так, словно ее свело судорогой, он поднес к губам пакетик с презервативом, также молча, зубами порвал его и протянул мне, одновременно загребая пальцами прядь моих волос на затылке…

Она никогда раньше не делала этого — Багинский понял это сразу же, как только девушка вытащила презерватив из пакетика и уставилась на него озадаченным взглядом, крутя его в пальцах.

Не так! — хотел было выкрикнуть, когда она принялась раскручивать его раньше, чем даже выпустила его член из боксеров. Но в эту секунду Птичкина как нарочно оперлась о его живот второй рукой, и одно это прикосновение превратило его в безголосое, бесхребетное создание, вся суть которого сосредоточилась в одном единственном месте — том, на которое сейчас будут пробовать натягивать полностью раскрученную резинку.

Понимание того, что Птичкина ртом уже ничего не сделает, вызывало раздражение, однако изумление и восторг от того, что до него она явно никому ничего не надевала, был сильнее.

Но как?! Как так оказалось, что прожженная шлюха не умеет обращаться с презервативом — элементарным средством безопасности при сексе!

Ответа на этот вопрос пока не было, и Максим Георгиевич решил отложить размышления об этом на потом. Тем более, что размышлять, когда на тебе сидит сисястая красавица из твоих мокрых снов и готовится к тому, чтобы взять твой вздыбленный член в свои мягкие ладошки — не так-то и просто.

И он решил не размышлять. Ни о чем не думать и ничего не говорить — просто смотреть на нее и морально готовиться к моменту, когда она растянет презерватив и будет старательно раскатывать его вниз по оголенной плоти.

Нельзя, чтобы Птичкина поняла, насколько он плывет от каждого ее прикосновения. В частности, нельзя громко охать и стонать, нельзя бормотать нежности и конечно же, нужно постараться не кончить сразу же, как только она коснется его в самом чувствительном месте. Такого позора его потрепанное эго точно не перенесет.

Зря не сбросил напряжение в душе — с тоской подумал Багинский, наблюдая за тем, как сидящая на нем Птичкина, краснея и стараясь на него не смотреть, цепляет его боксеры пальцами и оголяет основание члена. Опасность кончить ей в рот раньше времени сменилась гораздо более серьезной опасностью — кончить себе в штаны еще до того, как она до него дотронется.

Спокойно, Макс, спокойно…

Багинский закрыл глаза и представил себе, что на нем сидит не Птичкина, а… ну, допустим, Зизи из вчерашнего бара! Не то, чтобы он хорошо помнил Зизи — в глазах уже тогда порядочно двоилось — но смог приблизительно восстановить в памяти общий образ путаны и дополнить его деталями из собственного воображения. Отекшее от алкоголя лицо в морщинах, замаскированных килограммом тональника, обвисшие груди, подпертые снизу крепким лифом, завитые крашенные локоны, скрывающие седину…

Отлично! Багинский с облегчением выдохнул и открыл глаза. Теперь можно трогать его, он выиграл себе еще пару минут…

Но ничего не помогло. Ничего не спасло его, потому что эта зараза Птичкина не стала его «трогать». Она сделала нечто куда более драматичное и уж совсем, совсем неожиданное.

В явном раздражении отбросив в сторону презерватив, с которым так и не смогла справиться, девушка вдруг склонилась к самому его паху, резким движением дернула джинсы вниз, туда же отправила боксеры… и быстро, словно боялась, что передумает, поймала высвободившийся наружу вздыбленный орган губами.

Вот прямо так, без предупреждения (на голую!) схватила его своим мягким и влажным ртом, сразу же втянув всю головку внутрь и прижав ее к языку самым чувствительным местом — точно под уздечкой.

Багинский не смог сдержать крик. Шок от острого, почти невыносимого удовольствия прошил всё его тело, белой молнией опалил нервы и ударил в мозг, ослепив и оглушив его одновременно, лишив разума и возможности хоть как-то сопротивляться…

Какая к черту Зизи… Появись сейчас дьявол из вот этого вот камина, он никак не отреагировал бы, разве что схватил Птичкину за голову, вжимая ее в себя, вдалбливаясь в ее рот как можно сильнее и быстрее, чтобы успеть кончить до того, как его затянет в преисподнюю… или хоть на пару секунд продлить это блаженство.

По возмущенным звукам снизу Багинский вдруг понял, что делает именно это — сжимает волосы девушки в своих пальцах, мощно пихаясь вверх бедрами и раз за разом погружаясь в этот мокрый и горячий рай, ныряя в него всё глубже, преодолевая сопротивление неопытного девичьего языка, цепляясь за ее зубы и плюя на опасность быть укушенным…

Он не сразу понял, что кончает ей в горло, что блаженство давно перебросило его за край — настолько всё слилось в ощущениях, настолько близко было первое погружение в нее к оргазму. Если бы это было возможно, он бы подумал, что кончал всё время, пока она держала его во рту — с самой первой секунды. Но так не могло быть — оргазм не может длиться ТАК ДОЛГО! Или может? Ему было плевать — лишь бы это не кончалось, лишь бы подольше тонуть в ней, захлебываясь стонами и содрогаясь в спазмах наслаждения, неуправляемого и настолько сильного, что почти мучительного.

И только когда всё утихло, только когда он смог выдавить из себя последнюю сладкую судорогу, его пальцы расцепились, отпуская голову Птичкиной и ее саму на волю. Молча, с абсолютно красным лицом, она шарахнулась от него, как ошпаренная, кубарем скатилась с кровати и помчалась в ванну. Не в состоянии двинуть и пальцем, Багинский слушал, как она отплевывается, тихо ругается матом и пьет из-под крана воду, стараясь смыть изо рта вкус его спермы.

По идее надо было бы обидеться на нее, но у него не было на это никаких сил — ни моральных, ни физических. Извиняться за собственное поведение тоже не хотелось. Хотелось другого.

— Иди сюда… — еле двигая языком, он позвал ее, надеясь, что в его голосе осталась хоть толика приказного тона. Сам поморщился — настолько его «приказ» прозвучал как мольба.

— Чего вам еще надо? — огрызнулась она, не поднимаясь от раковины.

— Я сказал… иди сюда… — Багинский попытался ужесточить тон, для чего ему пришлось прокашляться. И все равно, его голос звучал хрипло и слабо. Поразительно, что с человеком может сделать какой-то там оргазм.

Ну хорошо, не какой-то там. Самый мощный и долгий оргазм за всю его половую жизнь. Всего-то на всего.

Кровать рядом с ним примялась, теплое тело прижалось к его боку. Не поворачивая головы, он выпростал руку, захватывая прилегшую рядом девушку за шею, притянул к себе, потом на себя… и с упоением, с хриплым стоном принялся целовать ее — жадно, не сдерживаясь, языком доставая до нёба и невольно мимикрируя действие, которое совершал с ней ранее.

«Моя…» — молча орал он ей, повторяя ее же вчерашние слова и надеясь, что никогда не произнесет их вслух. Потому что, в отличие от ее, его слова не были бы лживыми.

Он не притворялся. Не играл. Он действительно хотел ее себе.

Пискнув, девушка заерзала, и Максим Георгиевич понял, что непонятно как перевернул их обоих и теперь целует ее, навалившись на нее сверху, отчего ей явно тяжело. А еще он понял, что прорвался рукой и тискает ее грудь под рубашкой, ладонью водя туда-сюда по соску — напряженному настолько, что сомнений не было — Птичкина возбуждена и довольно сильно.

Что ж… для того, что он хотел сделать с ней, это было только на руку.

Он не желал давать ей остыть, а потому отлепился от ее прекрасного тела лишь на мгновение — чтобы скользнуть вниз, удобно улегшись между ее ног. Юбка и так была уже задрана, скатавшись где-то в районе пояса в почти незаметную полоску, и Багинский, тяжело дыша, уставился прямо девушке в промежность, пожирая взглядом припухшие половые губки, будто специально для него распахнутые и не скрывающие клитор, и в маленькое, пульсирующее отверстие под ними, в которое так хотел залезть пальцами или чем другим…

Всё было мокро, всё было идеально и будто специально готово для него. Без проблем можно было засадить Птичкиной с любой мощью и на любую глубину ее нежного лона, не услышав ни одного болезненного стона…

И всё же, ему хотелось другого — тем более, что сам он еще не был готов «засаживать».

Не давая ни себе, ни девушке опомниться, профессор резко нырнул головой, втянул в себя аромат возбужденного женского тела… и медленно и долго провел языком вдоль пульсирующего, припухлого комочка плоти…

Я уже смирилась с тем, что по какой-то необъяснимой причине Багинский называет шлюхой меня, а не себя, а потому его страстный и горячий поцелуй ошарашил меня и полностью выбил из колеи.

Не то, чтобы можно было назвать колеей всё, что он со мной вытворял до этого.

В любом случае, ТАК шлюху не целуют — жадно, глубоко, с каким-то непонятным отчаянием… как будто насытиться не могут. Тем более после того, как банально накончали ей в рот.

Я даже испугалась — на мгновение мне показалось, что он сейчас объяснится мне в любви. И что я буду делать с этим объяснением на записи?

Не придумав ничего лучше, я позволила себе отключить мозги, расслабиться и отдаться этому поцелую — не думая и ничего не просчитывая. Примерно так же, как я поступила, когда поняла, что натянуть полностью раскатанный презерватив на мужской половой орган не получится ни ртом, ни даже руками.

Глупо, конечно. И очень безрассудно, учитывая его вторую профессию…

Но в тот момент мне страшно захотелось этого — наплевав на все, втянуть его идеальный, розовый, гордо стоящий член к себе в рот — так глубоко, как только смогу. Почувствовать эту сталь под бархатной кожей на языке, попробовать какой он на вкус и запомнить эти ощущения раз и навсегда…

Потому что больше я этого повторять была не намерена.

Да, я получила несколько больше, чем смогла проглотить — в буквальном смысле этого слова. Но оно того стоило.

О да… Его ошалевшее лицо, его тело, выгнувшееся подо мной дугой, словно мой рот подтягивал его над кроватью… его хриплые, неконтролируемые стоны и судорожные метания… Это ощущение победы, своей полной власти над ним… и теперешний благодарный поцелуй…

Да, и еще раз да. Без всякого сомнения. Оно того стоило.

Утонув в жарком поцелуе, я не сразу поняла, что меня перевернули на спину, и теперь я лежу под Багинским с широко распахнутыми ногами… абсолютно голая под очень короткой юбкой! И самой этой юбки уже давно нет там, где она должна быть!

Словно нарочно, как раз в эту секунду мужчина двинулся немного вперед и вверх… и ткнулся оголенным пахом прямо туда, в самый эпицентр моего естества — кожа к коже!

От толчка в глазах моих запрыгали искры и зрачки невольно закатились под веки. Совершенно не контролируя себя, я дернулась навстречу ему бедрами, ерзая и прижимаясь к начинающему восставать члену, позорно поскуливая и ничего так не желая, как снова захватить его в свой плен… И чуть не вскрикнула, когда он в нетерпении дернул полу моей рубашки в сторону и сжал оголенную грудь рукой.

Я ведь сейчас начну умолять его — с ужасом поняла. Если немедленно, прямо сейчас его распрекрасный член не окажется внутри меня, я не выдержу и превращусь в жалкое, бесхребетное существо, умоляющее поиметь ее.

И то, что я полностью выдам себя, это еще полбеды! Как я с таким позором жить-то буду? Он ведь и так думает, что я шлюха, а тут такое поведение…

Резко оторвавшись от меня, Багинский вдруг съехал по моему телу вниз. Машинально следуя за теплом его тела, я приподнялась на локтях, расфокусированным взглядом следя за его манипуляциями. Что, черт возьми, он делает?.. Что…

Ах вот что. Ну всё, мне конец. Этого я точно не выдержу.

Успев прихватить зубами запястья, я смогла подавить первый вскрик, когда его язык коснулся меня там — горячий, гибкий и мучительно, невыносимо осторожный, черт бы его побрал! Вклинился между складочек — аккуратно, будто пытался приноровиться к моим изгибам, пробовал меня на вкус… и медленно, о так медленно, задвигался — вверх и вниз, и снова вверх… очерчивая и словно специально не давая мне столь желанного трения… заставляя кусать губы и сжимать в нетерпении простыню руками…

Нет, он не издевается надо мной — поняла я вдруг совершенно отчетливо, словив его неуверенный взгляд, пытающийся прочитать мои эмоции. Он боится поранить меня! Боится лизнуть или всосать мой клитор слишком сильно, потому что… потому что… НИКОГДА НЕ ДЕЛАЛ ЭТОГО РАНЬШЕ! Или делал, но редко — слишком редко для своей второй профессии!

Он… мужчина, который занимается проституцией… не умеет делать куннилингус! Не знает, какую силу прикладывать и банально боится переборщить! Но… как? Как такое может быть?!

Туман в голове не позволил даже предположить варианты ответа. Но неясное ощущение победы над другими самками, необъяснимый собственнический восторг захлестнули всё моё существо, вытеснив все другие переживания. Наверняка, нечто похожее чувствует мужчина, когда понимает, что он у женщины первый.

Мой, ты мой! — чуть снова не закричала я, изгибаясь под ним и показывая всеми силами, что мне не больно, что наоборот — я хочу еще, больше, сильнее… что я хочу его там, внутри, хочу что он впивался в меня, чтобы трахал меня своим языком — так, как он никогда еще никому не делал…

— Моя… — услышала я словно в ответ на собственные мысли, — вся моя… ты… вся… моя…

Рыча и уже не сдерживаясь, он набросился на меня, терзая и всасывая клитор, крепко фиксируя мои раздвинутые бедра руками. Так крепко, что если бы на самом деле делал мне больно, я уже не смогла бы его остановить…

И это ощущение собственной беспомощности и открытости перед ним, понимание полного контроля над собой сводило с ума похлеще самого языка. Всхлипывая, почти ничего не видя перед собой, я наощупь хватала его за волосы, пытаясь то прижать к себе плотнее, то оттянуть от себя — когда ощущения становились слишком острыми.

И только на самом пике сладкой волны, когда уже невозможно было остановиться, поняла, что делаю это — прошу, умоляю его взять меня, кончить вместе со мной — там, внутри, куда его язык не мог бы дотянуться при всем желании…

В мгновение отстранившись и, закинув ноги к себе на плечи, Багинский схватил меня за обе ягодицы, растянул в стороны… и через секунду я уже получала то, что выпрашивала — его член во мне, на всю длину и полностью окрепший, будто и не изливался всего лишь минут двадцать назад.

Балансируя на краю оргазма, я уставилась в глаза моего мужчины, затуманенные страстью.

— Так? — облизнув губы, спросил он, не шевелясь во мне, напряженный, словно тетива лука.

Я осторожно сжала вокруг него мышцы, заставляя его резко втянуть ртом воздух.

— Да, только… не останавливайся… оххх… — он толкнулся, и уже я судорожно хватала ртом воздух, пытаясь достать его лицо через собственные колени.

— Не больно? — он снова замер, явно из последних сил.

Я захныкала от нетерпения — боже, какой он глупый…

— Нет… нет… — замотала головой, кусая губы. — Просто мне нужно… нужно сильнее… пожалуйста…

Рыкнув гортанно, он повернул голову и схватил одну из моих лодыжек зубами. Прикусил, оттянул членом далеко, почти до самого основания… и наконец взялся за дело всерьез — мощно и сильно ворвался в мое тело, шлепаясь о мои бедра своими, трахая меня так, как должен был еще вчера, так, как я мечтала, когда представляла себе потными, горячими ночами моего идеального, несуществующего профессора… Так, как никогда больше не позволю ему — тому, кто оказался подлецом.

Оргазм нагнал спустя всего пару минут такого блаженства. Всхлипывая, я пыталась отвернуться, чтобы он не увидел мое лицо — я ведь понятия не имела, как выгляжу, когда кончаю… Но он не позволил — крепко держал меня за подбородок, пристально всматриваясь, словно пытался увидеть в моем искаженном страстью лице что-то обычно скрытое. Даже глаза не дал закрыть — шипел каждый раз, когда мои зрачки уходили под веки, и ударялся в меня так, что встряхивал всё мое тело.

А потом, когда последние спазмы наслаждения улеглись, и я бессильно распласталась по постели, сбросил мои ноги с плеч и перевернул меня на живот.

— Хочу так… — выдохнул, целуя меня в шею. И подтянул меня за бедра к себе, вновь овладевая мной. И еще минут пять трахал меня так — убыстряясь и снова замедляя глубокие, основательные толчки, явно получая удовольствие от своего полного контроля над моим и своим телом — потому что я даже мышцы не могла вокруг него сжать, до такой степени обессилела.

Замычала только недовольно, когда он дотронулся мокрым пальцем до моего ануса и надавил на него — словно пытаясь прощупать мою сопротивляемость там.

Больше он не пытался, однако отчего-то это действие резко подогнало события. Перестав сдерживаться, Багинский еще несколько раз вломился в меня, тяжело дыша мне в спину, а потом замер и издал хриплый, вымученный стон, изливаясь так глубоко внутри, что на секунду мне показалось, что я снова чувствую вкус его спермы на языке.

Что? Я резко открыла в глаза. Внутри меня? Этот гаденыш только что кончил… внутри меня… без презерватива?! О, черт…

— О ччерт… — повторил за моими мыслями Багинский, как только немного продышался. — Прости… я почему-то забыл… что ты так и не надела мне презерватив…

Одним плавным движением он оставил мое тело и рухнул рядом на спину. Не переворачиваясь, я тоже распласталась по постели. Надо было что-то делать, принимать вертикальную позу, бежать в душ… Что там еще делают, чтобы забеременеть?

Но всё что хотелось — это лежать рядом с ним, чувствуя боком его теплое бедро. Желательно до утра.

— Ерунда, не парься… — краем глаза я увидела, как Багинский беззаботно махнул рукой, — так сразу не беременеют, с одного раза…

— Серьезно? — я издевательски фыркнула в простыню. — Расскажу это своей подруге, залетевшей в первую же ночь после свадьбы. У нее, кстати, тоже первый раз был…

Багинский хмыкнул.

— Это она тебе рассказала, что первый раз… Женщины очень любят сочинять про свои… «первые ночи»… — показав пальцами кавычки, он многозначительно замолчал.

Решив, что мне надоели все эти намеки, я резко села в кровати, надеясь заодно, что что-нибудь у меня внутри да вытечет от такой позы.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала от него самым решительным голосом.

Но он снова отмахнулся.

— Да ладно… а то ты не понимаешь…

Мои брови поползли наверх.

— Не понимаю. То есть… понимаю, на что ты намекаешь… но как? Как ты себе это представляешь? И главное, зачем?

— Зачем? — закинув руку за спину, он сощурил на меня глаза. — Возможно, затем же, зачем ты делала вид, что умираешь от любви ко мне? Чтобы я чувствовал себя обязанным по отношению к тебе? А может, чтобы сесть ко мне на шею — вместе со своим гребанным… Шапошниковым!

От изумления у меня даже челюсть отвисла. Прокашлявшись, я медленно, морщась от нелепости собственных слов, произнесла.

— То есть… ты считаешь, что для того, чтобы охмурить тебя и продвинуться с твоей помощью в долбанной… АНТРОПОЛОГИИ… я прошла сложнейшую и дорогущую операцию по восстановлению девственной плевы, которую хорошо делают только в Южной Азии?! Ты вообще представляешь себе, сколько это стоит? Да я за три года преподом столько не заработаю, даже если вообще есть перестану!

На самом деле, я понятия не имела, сколько стоит операция по восстановлению девственности и где ее лучше всего делают, но впечатление я произвела. Замолчав, Багинский уставился на меня, хмурясь и явно что-то переваривая у себя в голове.

— Ну допустим… — наконец нехотя выдавил из себя. — Допустим, я ошибался, и я у тебя действительно был первым. Но это ведь не отменяет того факта, что тебя подослал ко мне Шапошников с… определенными целями. Уж не знаю, чья идея была поиграть со мной во влюбленную, но с моей точки зрения это совершенно непростительно. Именно за это ты, Птичкина, и расплачиваешься сейчас, и уверяю, будешь расплачиваться еще дооолго. Иначе можешь попрощаться со своей карьерой и репутацией…

У меня окончательно пропал дар речи. Поиграть во влюбленную?! Что он несет?

И когда это я играла с ним во влюбленную?

И тут вдруг я вспомнила — «ты мой… мой…»! И мои слезы, когда я обнимала его вчера после оргазма…

Так вот о чем он! Вот что его задело до глубины души!

Все детали разбежавшейся было мозаики снова сложили в четкую картину. Значит, Багинский злится на меня не столько за то, что я переспала с ним, сколько за то, что якобы пыталась влюбить его в себя? Развести на эмоции? Заставить поверить в то, что он у меня первый и единственный?

Но это же глупо — в минуты страсти можно что угодно ляпнуть, и вполне себе можно разреветься! Вот, например, он сам не далее, как полчаса назад говорил мне… Ахнув, я отпрянула, уставившись на него расширенным взглядом.

— Что? — Багинский насторожился.

Проглотив скопившуюся слюну, я медленно проговорила, формируя свои мысли в процессе.

— Но… ты ведь тоже кое-что сказал мне… когда… когда… ты… — я люто покраснела, не зная от чего больше — от упоминания того, что он делал со мной, или от того, что назвала его сразу и по имени, и на «ты».

Явно не понимая — или делая вид, что не понимает — Багинский несколько моргнул.

— О чем ты? Что я сказал тебе?

Я заметила, как у него побледнела середина лба. Словно чтобы отвлечь мое внимания от этого факта, он поправил на носу очки.

Я же еле смогла скрыть усмешку — чего вы так испугались профессор?

Его реакция придала мне смелости.

— Ты сказал мне то же, что и я тебе раньше. Ты назвал меня… «своей»… Так и сказал — «моя», «вся моя…»

— Глупости! — его тело буквально взметнулось над кроватью. — Ничего подобного я не говорил! И не мог говорить, потому что всегда контролирую свои слова! Даже в постели! — вскочив, он стоял рядом с кроватью, напротив того места, где я приклеила жучок.

Я даже рот рукой зажала — так хотелось закричать — «да я тебе запись могу поставить, если память отшибло!»

Молчи, дура, молчи, пока не поздно! — успокаивала себя мысленно.

Смолчать мне удалось, а заодно и вспомнить, что я здесь не только для секса, но и для того, чтобы выжать из моего дорогого профессора всё, что только можно для нашей с ним памятной записи.

— Ну, хорошо, — умиротворяюще промурлыкала, снова укладываясь на кровать в соблазнительной позе. — Допустим, мне это показалось, и ты ничего такого не говорил. Допустим, ты прав, и я действительно пыталась заморочить тебе голову… Разве это предрассудительно, учитывая, в какой ситуации я оказалась?

Багинский мотнул головой, явно пытаясь сконцентрироваться, но взгляд его постоянно соскальзывал с моего лица вниз, и было понятно, что мозг его не работает в полную меру. Грех было этим не воспользоваться, даже если ради этого мне придется приписать себе роль, которой он меня и так уже наградил.

— Что плохого в том, что я немного… подыграла вам, профессор Багинский? Да и себе тоже… Думаете, приятно отдаваться мужчине просто так — по-деловому, будто я вещь? Даже если от этого зависит моя карьера?

Снова поднявшись на колени, я потянулась к нему — уже почти естественно, влекомая теплом его тела. Поймала его руку за пальцы, подтянула к себе еще ближе… второй рукой обняла за шею и тут же почувствовала, как теряю голову. Надо было срочно выжимать из него хоть что-нибудь, иначе сама сорвусь, и будет уже не до разговоров. Итак уже девяносто процентов записи в стонах и криках…

— А сейчас? — внезапно он схватил меня за подбородок. — Сейчас ты тоже подыгрываешь мне?

Мой взгляд заметался, пытаясь ускользнуть от его. Что ответить? Если признаюсь, что честно хочу его, придется как-то свернуть всю эту тему. Если продолжу врать, возможно выведу и его на тот же уровень, и он со злости начнет делать вид, что заставляет меня спать с ним ради моей карьеры. Впрочем, почему «делать вид»? Он ведь действительно использует меня — заставляет спать с ним ради карьеры? Не так ли, Марго?

Или у тебя уже сомнения по этому поводу?

Я прикусила губу, стараясь не выдать интенсивную внутреннюю борьбу.

Да какие тут могут быть сомнения?! То, что он назвал тебя «своей» — так же, как и ты его раньше? Мало ли что мужчины говорят в постели! Может он это рычит каждой своей клиентке, чтобы раззадорить ее?

Я заставила себя улыбнуться.

— Ну конечно, профессор Багинский. А вы думали, что настолько очаровательны, что можете заставить девушку, которую шантажировали ради карьеры, расслабиться и получить удовольствие? Конечно же, я подыгрываю вам. Кстати, было бы неплохо обговорить условия нашей сделки более детально. Каким именно образом вы собираетесь помочь мне с моей монографией?

Я сама не могла понять, откуда во мне взялась вся эта смелость. Может, его сперма протекла мне в мозг и заразила меня мужским нахальством?

Во всяком случае, Багинский смотрел на меня с таким видом, будто его пыльным мешком по голове огрели. Потом медленно отстранился и забрал у меня свою руку. Лицо его исказилось презрительной гримасой.

— Что ж… Жаль, что я позволил себе сомневаться… в твоей натуре, Птичкина.

Мое сердце в одно и то же мгновение сникло и возликовало — он выдал себя, отозвавшись на «Багинского», и сам же назвал меня по фамилии! Ни у кого больше не возникнет сомнений, между кем и кем этот разговор!

Но он больше не поверит мне, поняла я совершенно отчетливо. Я только что, ради своей безопасности, отреклась… от кое-чего большего.

Багинский отвернулся, и очень вовремя — как раз в тот момент, когда глаза мои заплыли слезами. Незаметно смахивая их, я бросила ему в спину, торопясь высказаться до того, как разревусь окончательно:

— Так что там с монографией, профессор? Я сделала то, что вы хотели, разве не так? Вы тоже должны выполнить вашу часть уговора.

Он долго не отвечал, стоя ко мне спиной и обнимая себя руками — будто боялся, что не сдержит их и ударит меня. Потом медленно повернул голову и, всё еще не глядя на меня, процедил сквозь зубы.

— Убирайся отсюда, Птичкина. Сделка отменяется. Монографию обсудим по почте, и если ты… не залетела, больше я тебе ничем не обязан. Ты мне — тоже.

Сколько я потом ни старалась, так и не смогла вспомнить, как одевалась, как вышла из номера… Помнила себя уже на берегу моря, сидящую на холодном пляжном песке — без туфлей, тупо пялясь в подбирающиеся к коленям волны.

А еще голос в темноте, с британским акцентом увещевающий меня куда-то там не ходить, потому что там, мол, опасно. А потом, когда я ничего не ответила, бормочущий что-то навроде «чокнутых туристов»…

— У меня же всё получилось… — вслух, не обращая внимания на невидимого англичанина, шептала вслух, не слыша из-за волн собственного голоса. — Все, как я хотела…

Все действительно получилось так, как и задумывалось — я уже проверила в своем кабинете приложения, связанного с жучком. Даже лучше, чем я рассчитывала — голоса были чистыми, хорошо узнаваемыми, была возможность заглушить нежелательные звуки. Я сделала это сразу же, не желая слышать, как мы стонем с Багинским на пару, и как он рычит мне «моя…»

Если не слышать его слова, можно представить себе, что он и не говорил мне их вовсе, как он и утверждал. Что мне просто показалось…

Конечно же, я не собиралась никуда эту запись отправлять — я ведь изначально рассчитывала только попугать моего профессора. Сначала для того, чтобы он оставил меня в покое, потом — для того, чтобы не оставлял. Теперь же… когда я поняла, что потеряла не только его тело, но и его возможные, зарождающиеся чувства ко мне… теперь я вообще не знала, что мне со всем этим делать.

Продолжать играть в бессердечную, продажную тварь, зная, что он влюбился в меня, а после — возненавидел? Использовать его ради карьерного роста, ради того, чтобы стать «звездой» и получить место на какой-нибудь крутой кафедре? А я точно выдержу?

Я тяжело, судорожно вздохнула, медленно мотая головой. Нет, я не выдержу его ненавидящих взглядов… Сбегу от него к черту и вместо прекрасного первого секса буду помнить, какими словами он крыл меня и как клялся придушить подушкой. Вон как держал себя руками, когда прогонял. Небось, еле сдерживался — так врезать хотел…

В общем, пусть всё вернётся на круги своя — он к своим звездам, а я к своим… незвездам. Буду тихонечко грызть кремень науки и надеяться, что обустрою свою карьеру сама, без всяких «бустеров», навроде команды Багинского. Одно звездное выступление у меня ведь уже есть, правда? Скоро монографию выпущу… и всё у меня наладится.

А может, стереть тогда к черту эту компрометирующую запись? Всё-таки «облако» — иди знай, в чьи руки она может попасть?

Несколько минут я прикидывала, размышляла… Возможность стереть свидетельство моего сегодняшнего приключения и навсегда забыть об этом, манила своей простотой и пугала необратимостью. Я попыталась даже представить себе, как буду себя чувствовать, когда нажму иконку с изображением мусорного бачка напротив аудиофайла.

Вот… Закрыв глаза, я вообразила, как выставляю вперед палец, тыкаю в иконку… наверняка, сначала появится окошко с вопросом — а точно ли я хочу отправить эту запись в небытие? Я выбираю ответ «да», нажимаю на две буковки… и всё. Записи больше нет. Нет ироничного голоса, спрашивающего меня про «аллергию на латекс», нет скрипа кровати, когда я опускалась на нее рядом с ним, нет его первого, резкого и свистящего вдоха, когда я коснулась его губами… Нет звуков его жадного поцелуя, когда мы вместе ловили стоны и вздохи друг друга…

А еще нет его слов, делающих меня «его». Порабощающих и дающих силу одновременно, закрепляющих за мной право распоряжаться им так же, как и ему — мной…

На мгновение мне вдруг показалось, что я действительно это сделала — действительно стерла запись — и меня накрыла такая паника, что стало не хватать воздуха. Ахнув, я резко открыла глаза… и тут же уперлась взглядом во всё ещё живую и невредимую запись на экране приложения. Выдохнула с облегчением и прижала телефон к груди.

Нет, я не готова пока распрощаться с этим единственным воспоминанием о моем первом мужчине. Возможно, когда-нибудь… когда боль пройдет, я наберусь смелости и прослушаю ту часть записи, которую только что заглушила. Возможно, она станет моим фетишем — единственными звуками, под которые я смогу возбуждаться.

Я неожиданно хихикнула, представляя себя, как я буду объяснять своему будущему мужу, почему занимаюсь сексом в наушниках, под звуки какой-то домашней порнухи с моим участием. Это ж какого лоха мне придется найти, чтобы согласился на такое!

Немного повеселев, я поднялась, как могла отряхнулась и медленно пошла вдоль берега, держа туфли руками. Ноги почти не тонули во влажном песке, оставляя плоские следы, хорошо видные в лунном свете. Погода было отличной для этого времени года даже для Турции — всего-то и надо было, что накинуть легкую курточку, для того, чтобы не зябнуть. Чего я, конечно же, не сделала, сорвавшись к пляжу вся в слезах и соплях, еле спев натянув свой тонкий пиджачок-болеро.

— Вот подхвачу воспаление легких и помру ему назло! — мстительно пробормотала, щурясь на окна роскошного прибрежного отеля, в котором остановилась вся элита конференции включая Багинского. Бесполезно было угадывать за каким из этих зашторенных окон скрывается сейчас мой профессор по вызову, но я надеялась, что волны моей несчастности охватят здание широкой волной и пробудят в сердце этого изверга хоть какие-то сожаления. Я ведь теперь знала, что он не так уж и равнодушен ко мне. Иначе в ответ на мои «откровения» просто пожал бы плечами. Ну, притворяешься и притворяешься — мне-то что? А тут разнервничался весь, прогнал меня с глаз долой…

Вот и пусть теперь страдает!

— Пусть он страдает, Боженька! — взмолилась я, складывая обе руки в молитвенном жесте. — Пусть страдает, как я!

Ни в какого Боженьку я особо не верила, как и полагается ученому, но ведь не помешает же, правда? Тем более, в такую прекрасную ночь, когда каждый всплеск волн, каждый лучик лунного света напоминает о чем-то высшем, о чем-то прекрасном и неземном…

— Watch where you’re goin, you damn moron![4] — рявкнули у меня из-под ног, и я в ужасе отскочила назад — метра на полтора. Отдышавшись, уставилась на развалившегося на спальном мешке бездомного, на которого я чуть не наступила в темноте, замечтавшись о неземных материях.

Явно британец по акценту и внешности, весь в дредах и алкоголических пятнах по всему лицу, бездомный злобно хмурился на меня из-под банданы.

— П-простите… я не видела вас, сэр… — испуганно залепетала я по-английски, продолжая пятиться. Так вот кто кричал мне, предупреждая о каких-то опасностях! Неужели, здесь есть что-то опаснее его самого?

— Я что, стал невидимым, ко всем моим бедам? — продолжал возмущаться бездомный. — Один тут бродил вчера, теперь вторая… Это мое место, поняла?! Не вздумай тут ставить палатку!

Только сейчас я заметила, что позади бездомного возвышается уже довольно потрепанная палатка, набитая изнутри каким-то барахлом, а чуть поодаль тлеет потушенный на ночь костер и валяется дряхлый велосипед.

Я немного успокоилась — действительно, просто бездомный, а какой-нибудь не маньяк убийца. С палаткой, велосипедом — всё, как полагается. Такие редко бывают опасными. Разве что, громкими и не вполне нормальными.

— Я и не собиралась ставить тут палатку, — успокоила я его, переставая пятиться и наклоняясь, надевая туфли. — Я живу тут недалеко, в гостинице. Приехала на конференцию…

К моей полной неожиданности бомж насторожился.

— На конференцию? Ты ученая, что ли? Пиэчди? Или постдок?

— Эээ… Пиэчди по антропологии. Почти… — изумленная, что он в принципе знает эти слова, я уставилась на него.

— Эххх… — бездомный ностальгически вздохнул, снова укладываясь на мешок. — Я тоже когда-то был пиэчди. По истории. Давно уже… лет десять назад. Славное было времечко…

У меня в буквальном смысле отвисла челюсть.

— Вы? Пиэчди? Ничего себе… А… что случилось?

— В смысле? — он тоже в свою очередь уставился на меня. — А, это… — окидывая себя взглядом, пренебрежительно махнул рукой. — Да, ничего особенного… Мне еще повезло — я успел получить внж в теплой стране, теперь вот… странствую со всеми удобствами. Иногда репетиторствую онлайн, — он мотнул головой в сторону палатки, намекая на то, что у него там припрятан ноутбук и прочие приблуды для онлайн преподавания. — Иногда… даже пишу кой-чего в журналы. А приятель мой, коллега по Сент-Луису, застрял в Чикаго. Снимает конуру с какими-то бандитами, даже туалета своего нет. Крэк, мет, сама понимаешь… Какое там репетиторство? Уже небось помер, давно с ним на связь не выходил…

Мне стало страшно. До озноба, до стучащих зубов страшно… Значит, подрабатывать проституцией еще не самое ужасное, что со мной может случиться в антропологии…

— Но… как же так? — прохрипела я, снова оседая на песок. — Разве вы… плохо учились, мистер? Может, вы на конференции не ездили? Или… монографии у вас не было?

Бомж хохотнул.

— А ты погугли мое имя, крошка… — он порылся в каком-то рюкзаке за спиной и бросил в мою сторону какой-то огрызок картона. — Вот… у меня даже визитка академическая осталась. Найдешь аж ТРИ монографии и два постдока, с вотакенными стипендиями каждый. У меня на защите сам Мицнер был! Так-то, девочка…

Я понятия не имела, кто такой Мицнер, но был ясно, что большая шишка.

— И всё равно вы тут… — прошептала уже окончательно севшим голосом.

Довольный тем, что вдребезги разбил мои розовые очки, бывший пиэчди усмехнулся.

— И всё равно я тут, как видишь. Как и девяносто процентов моей когорты… Нищий и безработный! А ты думала, приехала на конференцию, и всё — ты в дамках? Да в гуманитарных науках по полтыщи человек на место, вот и представь себе твои шансы устроиться хоть куда-то… Так-то, милочка… А теперь, прости, мне надо кой-чего нюхну…

Не дослушав, в захлестнувшей меня колотящей панике, я снова куда-то бежала, не разбирая дороги. Кажется, даже туфли забыла.

Мозгом я понимала, что нужно делать всё что угодно — кроме того, что собиралась. Что так нельзя, что это делает меня подстилкой, той самой продажной тварью, которую во мне увиден ОН! Но подлая женская натура требовала своего — ей было плевать на гордость, плевать на столетия женской эмансипации и феминизма. Архаичная женская натура хотела только одного — защиты сильного мужчины от всего, что с ней могло случиться в этом диком и опасном мире. Защиты моего мужчины.

Ворвавшись в лобби гостиницы и не обращая внимания на окрик портье, встревоженного видом растрепанной и босой девушки в явном шлюшеском наряде, я бросилась в сторону лестницы. Не до лифтов сейчас, благо этаж невысокий.

Взбежала, спотыкаясь и цепляясь за перила, на четвертый пролет лестницы и, не успев отдышаться, толкнула плечом тяжелую дверь из площадки. В приглушенной коврами тишине коридора паника отчего-то стала острее — а вдруг я сейчас не найду его комнаты? Вдруг я что-нибудь перепутала — номера-то не помню, только расположение… Меня забило лихорадочной, жаркой дрожью.

Чуть не падая, я рванула по коридору налево, моля бога, чтобы это была она — угловая комната Багинского, а точнее апартаменты, включающие в себя гостиную и спальню… Потому что если я ошиблась, меня точно поймают, выставят отсюда и больше я уже к нему не попаду.

А мне нужно было. Необходимо было к нему попасть прямо сейчас! Зачем — я уже не вполне понимала, действуя на чистых инстинктах, функционируя, словно в горячечном бреду…

Заколотив кулаками в плотную синюю дверь с номером «415» на круглой бляшке, я уже почти не стояла на ногах, и когда мне неожиданно открыли, провалилась всем телом в дверной проем.

Он! — с неописуемым облегчением поняла, оказавшись в его крепких объятьях. Он… Это он, мой спаситель! И разрыдалась от захлестнувших меня эмоций.

— Что с тобой? Птичкина… — бормотал он, сжимая меня в руках и перехватывая за талию, чтобы не уронить на пол. — Что случилось? О, господи, да ты вся горишь…

Я вдруг поняла, что и в самом деле горю — что меня не просто так лихорадило! Рука, накрывшая мой лоб, показалась ледяной, и меня по-настоящему затрясло от озноба, страха и возбуждения одновременно.

— Н-на пляже… п-простудилась… наверное… — застучав зубами и судорожно всхлипывая, попыталась объяснить, цепляясь за лацкан его халата. — Спаси меня… спаси… я не хочу… не хочу в бездомные… и в проститутки не хочу… спаси…

И он спасал — вероятно, уже в моих фантазиях, потому что в реальности он никогда не стал бы так носиться со мной, никогда не стал бы так резко, дерганными движениями прижимать меня к себе — словно испугался, что я каким-то волшебным образом ускользну сквозь его руки. И никогда не стал бы шептать мне, опустившись на пол, раскачивая меня у себя на коленях и прижимаясь губами к моему горящему лбу:

— Шшш… не бойся… я здесь… всё будет хорошо, детка… Я с тобой… с тобой…

— Даже не знаю, что вам и сказать, мистер… такие резкие колебания температуры тела могут быть вызваны как переохлаждением, так и вирусом. Иногда даже сильным стрессом.

— Стрессом?

— Да. В редких случаях. Что совершенно не умаляет последствий этого… приступа. Чем бы он не был вызван, на фоне произошедшего у девочки могут развиться, к примеру… тромбозы. Или хроническая астма. Или нарушения нервной системы, что уже грозит частичным параличом. Или…

— Я понял, понял, доктор. Не нужно так подробно объяснять.

— Простите, но я договорю. Не знаю, какие между вами отношения, но если она была… беременна, то почти наверняка потеряет ребенка. Плод человека обычно не переживает температуру выше сорока.

Выше сорока?! У меня было… сорок?! Да у меня никогда в жизни не было сорок!

В комнате вокруг меня наступило молчание, и в почти идеальной тишине я услышала, как мужчина рядом со мной громко глотает.

— Она… была беременна? — сухо спросила женщина.

— Н-нет, что вы…

— Ну, вот и хорошо. Состояние девочки стабилизировалось — не думаю, что ее нужно забирать в стационар. Пусть отдыхает, а к полудню подъедет медсестра, снимет капельницу. Если температура не поднимется, уже сегодня она может вставать и делать всё, что обычно, только аккуратно, без лишних усилий. И еще, мистер…

— Багинский.

— И еще, мистер Багинский. Кем бы вы ей не приходились, постарайтесь избавить ее от ненужного стресса. Хотя бы на ближайшие дни.

— Разумеется. Я провожу вас, доктор.

Рядом со мной что-то зашуршало, кровать слегка выгнулась, словно с нее вставали, и в руке моей что-то болезненно кольнуло повыше локтя. Капельница — поняла я, не открывая глаз. В меня же воткнули чертову капельницу!

Наверняка, там просто глюкоза или что-то витаминное, но всё же… ЧТО СО МНОЙ БЫЛО?!

Не могла же я так сильно испугаться перспективы оказаться на месте того бомжа, что из-за этого пришлось скорую вызывать? Или могла?

Да нет, принялась успокаивать я себя. Я не могла быть настолько… меркантильной и мелочной — воспитание не то. Наверняка, меня просто… продуло. Так ведь докторша сказала? Продуло или вирус одолел…

Ага, а к Багинскому тебя тоже вирус пригнал? Или то самое «продуло»?

Отвернувшись, я застонала от омерзения к самой себе — неужели я и в самом деле вчера бросилась в ножки к влиятельному мужику, испугавшись бедности? Хотя бросилась я скорее в ручки, нежели в ножки, но тем не менее…

— Марго… — в ответ на мой стон Багинский снова оказался подле меня, падая рядом на кровать. — Марго, ты очнулась…

На лоб мой легла рука, на этот раз показавшаяся мне горячей. Ага, значит, температуры больше нет. Уже хорошо. Хотя, неизвестно, что было лучше — нормальная температура или то, что Багинский называет меня «Марго». В смешанных чувствах я снова застонала.

— Плохо? — забеспокоился мой профессор. — Тебе плохо, детка?

— Ммм… — неопределенно промычала я, поворачивая голову, чтобы его рука скользнула мне на щеку, и наконец ответила. — Не могу пошевелиться… Что со мной?

— У тебя был жар. Очень сильный. Врач сказала, это похоже на однодневный вирус. Но всё уже прошло — могу помочь тебе перебраться в твой номер. Тебе надо много пить и как следует отдохнуть, Марго…

Ага, значит, про стресс решил не говорить. Но ведь я-то знаю, что он слышал от врача. А значит… выгнать меня насильно он вряд ли посмеет.

Я решила, что грех этим не воспользоваться. В своих же мотивах я разберусь позже, когда сделаю его на самом деле «моим».

Прикусив губу, я сделала вид, что начинаю плакать.

— Мне было так страшно вчера… Там, на берегу… так страшно…

И вдруг почувствовала, как он весь напрягся. Руки вцепились мне в плечи, заставляя испуганно отрыть глаза.

— Тебя кто-то обидел вчера? Ты ходила по берегу одна? Отвечай, Марго! Что с тобой случилось?

Под его интенсивным взглядом я почти натурально всхлипнула.

— Меня никто не тронул, Макс… но я… очень сильно напугалась. Там бомжи, психи… наркоманы… а я была совсем одна и так одета, словно я… проститутка… А потом побежала к тебе, и вот…

Его лицо потемнело, потом разом покраснело, и тут же, на удивление быстро, побелело — вероятно, сначала в своем воображении он прогонял от меня бомжей и наркоманов, потом устыдился, что выгнал меня поздним вечером на улицу, а потом представил, как находит меня поутру мертвой.

Я почти улыбнулась, спохватившись в самый последний момент перед тем, как мои губы растянутся в стороны. Вот! Это именно то, о чем я молилась вчера! Всё-таки Бог есть! Багинский страдает!

Я снова бессильно вытянулась в постели.

— Не думаю, что скоро смогу заставить себя выйти на улицу… — страдальческим голосом протянула, глядя куда-то в пространство. — Я так напугалась вчера… Но если ты настаиваешь, я попробую, Макс… Мне и идти-то недалеко…

Я сделала вид, что пытаюсь вытащить капельницу из руки.

— Нет, что ты… — он крепко схватил меня за руку, прижимая к кровати, словно приковывая. — Оставайся. Я пойду, закажу нам что-нибудь поесть…

Аллилуйя! Я в буквальном смысле услышала поющие голоса ангелов при этих словах. Скрывать улыбку стало совсем трудно, но я очень сильно постаралась и, отвернувшись, глубоко вздохнула.

— Прости, что надоедаю тебе…

Он отмахнулся.

— Оставь… Врач сказала, тебе можно есть, но что-нибудь легкое, вроде каши. Любишь кашу?

Не удержавшись, я капризно сморщила нос.

— Терпеть не могу! Ой, то есть, если принесешь, я, конечно, съем… Не надо так стараться ради меня.

Он снисходительно улыбнулся.

— Если не хочешь, можешь оставаться голодной. Но предупреждаю — сил на то, чтобы поработать со мной над твоей будущей монографией у тебя не будет.

И не успела я выдать себя восторженным аханьем, он вышел из комнаты, оставляя меня изображать выкрики «ес!» в полной тишине и одиночестве.

Надеясь, что он не установил в комнате камеру, я изможденно упала на спину, чуть не выдернув из руки капельницу. Невероятно, как поворачивает события один маленький невинный вирус. Еще вчера я была абсолютно уверена, что Багинский не простит мне моих слов, а я ему — его поведения! Да и сама собиралась шантажировать его записью с жучка. А теперь вот валяюсь у него в постели и жду, когда он придет, чтобы покормить меня с ложечки овсяной вашей…

Запись! — внезапно вспомнив, я снова села в кровати. Как же я могла забыть про свой жучок? Похолодев сердцем, я попыталась перегнуться через кровать, чтобы проверить, приклеен ли к ножке кровати оставленный мной миниатюрный дивайс…

Чёрт побери! Капельница, установленная с другой стороны кровати, не пускала меня!

Однако, жучок необходимо было снять как можно скорее — иначе только что установленное перемирие между мной и Багинским в опасности!

Вытащить из руки капельницу? Я лихорадочно соображала. А что я ему скажу? Да и как у меня сил хватило? Я ведь изображаю обессиленную болезнью одалиску, а тут он заходит — а я выдрала из руку капельницу, да еще и кровью полкровати залила…

Придумав наконец, что делать, я быстро метнулась на другой конец кровати, схватила стенд с капельницей, предварительно вытащив его из розетки, и повела вокруг двуспального ложа, передвигаясь следом по периметру.

Замерла на секунду, услышав голоса из соседней комнаты… поняла, что это Багинский разговаривает с комнатной прислугой, вероятно делая заказ еды, и двинулась дальше вокруг кровати.

Наконец, достигнув приблизительной точки, под которой должна быть ножка с приклеенным на нее «жучком», упала на живот и, держась одной рукой за столб капельницы, вытянула вниз вторую, пытаясь нащупать под матрасом деревянный остов кровати.

Поводила рукой туда-сюда и вверх-вниз, ничего не нащупала и на секунду расслабилась, собираясь с силами. Наверняка, жучок ниже. Придется рискнуть тем, что я свалюсь на пол.

Резко, чтобы не передумать, я нырнула вниз и уперлась рукой в пол, медленно сползая телом с высокого матраса, головой вниз.

Остановилась, когда из-под «юбки» кровати показалась деревянная ножка… спустилась так, чтобы иметь возможность ее рассмотреть…

— Ты что делаешь, Марго?

С ужасом, не веря, что так глупо попалась, я медленно повернула голову и уставилась на мужское колено в пижамных штанах, опустившееся рядом с моей головой.

— Я… тут… это… — глухо промычала, не зная, что ответить.

— Что, там??

Он наклонился и вместе со мной принялся разглядывать прикроватное пространство.

Крепко вцепившись свободной рукой в матрас, я повернула голову вперед и, подбадривая себя, взглянула на крепкую, деревянную ножку, заранее соображая, как я буду оправдываться.

И вскрикнула, теряя равновесие и кубарем скатываясь с кровати на пол.

Этого я СОВСЕМ не ожидала. «Жучка» под кроватью… не было.

Прислушиваясь к тому, что происходило за дверью, Багинский усмехнулся. Неужели девчонка и в самом деле решила, что он купился на ее дешевые выкрутасы? Что не может отличить серьезную болезнь от вируса-однодневки и не знает, что в капельнице у нее — обыкновенная глюкоза?

Какая наивность, однако… Милая наивность, надо сказать. Настолько милая, что он, пожалуй, простит ей эту маленькую хитрость и сделает вид, что поверил. К тому же это даст ему возможность оставить девчонку у себя — без какого-либо урона для своего достоинства. Не выгонять же эту умирающую лебедь на улицу, в самом деле — пусть ему и понятно, что дела пошли на поправку и она вполне может выздоравливать у себя в номере.

Максим Георгиевич нахмурился, вспоминая отвратительное завершение их вчерашнего вечера — ох и наговорила же она ему… всю натуру свою подлую раскрыла перед ним, всю свою лживую, продажную сущность.

Он, понятное дело, и так подозревал, что его гостья — подстилка, которую подсунул ему бывший научник. Но одно дело подозревать, а другое — услышать подтверждение тому из ее же собственных уст.

Ну что ж… в таком случае он не будет сильно расстраиваться, если Птичкина залетела от него и вот-вот потеряет те несколько оплодотворенных клеток, которые и «ребенком»-то назвать трудно. Последнее, что ему нужно — это ребенок от окрутившей его хитрой и подлой шлюхи.

И все же, по какой-то непонятной причине, мысль о том, что Птичкина вернулась и лежит сейчас у него в постели, была ему весьма и весьма приятна. Что бы ни напугало ее вчера — он готов был сказать этому что-то «огромное спасибо». Потому, что, если бы она не вернулась, он бы сдался и побежал за ней сам. Да он и побежал — якобы чтобы отдать ей забытую у него в номере папку с бумагами. Вернулся, даже не доехав до первого этажа — понял, как жалко это будет выглядеть.

И, как оказалось, правильно сделал, хоть это и стоило ему бессонной ночи — в начале у окна, нервно глотая коньяк, потом у ее постели, бегая вокруг нее и ожидая врача.

Зато теперь… Рот его растянулся в довольной улыбке — о да… Теперь Птичкина снова у него в постели. Приползла к нему, поджав свой лисий хвостик, готовая на всё, что он готов ей предложить…

В таком расположении сил он готов был замутить с ней снова.

И, чем черт не шутит, возможно Зизи из бара окажется неправа, и даже такая откровенная подстилка, как Птичкина, поддается перевоспитанию и вполне себе может влюбиться в объект своего внимания. Иначе… зачем бы она прибежала к нему, как только почувствовала себя в опасности?

Вот только зря он сказал ей про монографию — надо было еще немного подержать девчонку в подвешенном состоянии. Пусть бы думала, что из него больше ничего не выдоишь — тогда у него появилась бы возможность проверить, насколько она честна в своем желании быть с ним…

Погруженный в довольно приятные размышления, Багинский открыл дверь на вежливый стук, будучи уверен, что принесли заказанный завтрак.

— Белова? — нахмурился, уставившись на как всегда расфуфыренную аспирантку. — Что тебе нужно? Я, кажется, просил не беспокоить меня до одиннадцати…

Вытянув шею, девушка изо всех сил пыталась заглянуть в комнату.

— Простите, что помешала, Максим Георгиевич… У вас выключен телефон, а нас с Ваней уже достали звонками — все спрашивают про новенькую… как ее там… Птушкину? Она пропала после выступления.

— Птичкину, — с нарастающим раздражением поправил ее Багинский. — Ну и что, что спрашивают? Перенаправляйте всех к моему секретарю — у нее на всё есть ответ.

Белова помялась и чуть нагнула голову, пытаясь теперь заглянуть в комнату между его локтем и телом.

— И всё же… хотелось бы хоть как-то отвечать… хоть приблизительно. А то вы вчера сделали из нее звезду, а потом куда-то утащили, и с концами. Журналистка эта звонила несколько раз… Дайте хоть какую-то индикацию, что отвечать, а то ведь они и полицию могут вызвать.

На мгновение ему показалось, что в голосе Беловой прозвучали угрожающие нотки — словно она сама может вызвать полицию, если он немедленно не предъявит ей Птичкину. Багинский вздохнул. Вот только этого ему сейчас и не хватало — шантажа и угроз со стороны его же личной команды!

— Если тебе так интересно, Белова, Маргарита Птичкина разболелась от вчерашних переживаний. У нее поднялась температура и она отлеживается у себя в номере. Я с ней на связи. Скорее всего, к вечеру ей уже станет лучше, и она сможет дать короткое интервью…

— Понятно… — рассеянно проговорила Белова. — Ее, кстати еще вчера искали, я хотела вас предупредить, зашла к вам, а вас не было… и дверь была открыта…

— Когда ты ко мне заходила? — не понимая, как он мог такое пропустить, Багинский нахмурился. — В котором часу?

— В районе десяти вечера. Вас не было, Максим Георгиевич, и дверь была…

— Слушай… мне некогда! — уже в нетерпении, он поморщился и, давая понять, что бесполезный разговор окончен, начал перед ней закрывать дверь. — Меня не было, потому что я спускался в лобби. И, если ты закончила предъявлять мне совершенно непонятные претензии, я пожалуй откла…

— Нет, нет, Максим Георгиевич, — замотала головой Белова, — я не для этого пришла. Понимаете, я позволила себе зайти вчера — ну, мало ли что могло случиться… и обнаружила вот этот…

— Прошу прощения, мисс, — по-английски прервали девушку сзади.

Уже вытаскивая что-то из-за пазухи пиджака, Белова в недоумении оглянулась, пропуская тележку гостиничного сервиса, управляемую коридорным.

— Романтический завтрак для двоих плюс овсяная каша, в номер… четыреста пятнадцать? — заглядывая в книжечку, свисающую с пояса, спросил коридорный и, кивнув самому себе, с достоинством прокатил тележку мимо остолбеневшей Беловой, внутрь гостиной Багинского.

— В своем номере, говорите, Птичкина выздоравливает? — неожиданно тонким, даже визгливым голосом спросила Белова, поднимая на него прищуренный, злой взгляд. — Так и передам прессе, ага. Главное, ничего не перепутать.

И прежде, чем он успел отреагировать, развернулась на каблуках и, высоко задрав подбородок, пошла по коридору прочь.

У него даже челюсть отвисла. Да что она себе позволяет?! Неужели решила, что один-единственный, уже почти забытый минет позволяет ей вмешиваться в его личную жизнь?

— Твою ж мать! — Багинский выругался сквозь зубы, напугав ожидающего чаевые коридорного. Вот ведь пришла беда, откуда не звали! А ведь он предчувствовал тогда — говорил себе, что это плохая идея… Но, будучи в легком подпитии после новогодней веселухи, развалившись на заднем сиденье такси, так и не смог заставить себя оттянуть ее голову от своего паха. Тем более, что борьба могла привлечь внимание водителя — так он убеждал себя во всяком случае, расслабляясь под искусным и невероятно глубоким ртом аспирантки.

Произошло это незначительное по своей важности событие около года назад, и с тех пор ни он, ни Белова никак не напоминали о нем друг другу. Он даже думал, что она сама не помнила о том, что творила с ним в такси — мало ли, есть люди, которым алкоголь напрочь отшибает память… Ни разу она не пришла к нему напомнить о своих правах тайной любовницы! Ни разу ничего ему не предъявила, продолжая вести себя так же, как и всегда — слегка флегматично, слегка вертляво, флиртуя со всеми особями мужского пола, включая студентов.

И ладно бы у него женщин до Птичкиной не было… Но ведь были! Не менее трех, и это только официальные! И о всех его женщинах его аспиранты знали — ни одну не скрыл, потому что не считал нужным!

Так с какой стати Белова устраивает ему скандал именно сейчас, когда у него и так голова забита проблемами?

Может, потому что он попытался скрыть Птичкину — напомнил ему язвительный внутренний голос — в отличие от предыдущих любовниц? Ответ пришел почти одновременно с вопросом, осенив его своей простотой. Женщина ведь всегда чувствует настоящую соперницу… Вот и Белова почувствовала и взревновала его ни с того, ни с сего…

Ошарашенный ходом своих умозаключений, в полной растерянности Багинский сунул в руку коридорного двадцатку. Это что же получается? Неужели женщина чувствует то, в чем он отказывается признаться самому себе?

Внезапный шум из спальни привлек его внимание, и он резко поднял голову. Что там еще случилось? И понял, подскакивая от адреналина, вскипевшего в крови — Белова права. Хоть она никогда и не была его «официальной любовницей»… у нее действительно появилась соперница.

— Мне показалось, что там… там… — я лихорадочно соображала, как наиболее правдоподобно объяснить, почему я вытащила из розетки капельницу, протащила ее вокруг кровати и сейчас валяюсь на полу, пытаясь одернуть задравшуюся пляжную юбку. И всё это в то время, когда я, по моей же версии, должна бессильно лежать в кровати, неспособная и пальцем пошевелить. Ничего лучше не придумав, наконец выпалила: — Мне показалось, что там… что-то шевелится! Вот! Может… у вас тут мыши?

Но Багинский продолжал смотреть на меня изумленным, неверящим взглядом.

— Какие мыши, Птичкина? Это пятизвездочный отель! Хотя… — он вдруг нахмурился и взгляд его рассеялся, словно он вспоминал что-то. — Белова тоже говорила, что что-то видела…

— Кто? — насторожилась я.

— Да, Белова… аспирантка моя, — всё также рассеянно произнес он, помогая мне встать и обойти кровать, чтобы зафиксировать капельницу на старом месте. — Она вчера заходила, говорила, что что-то увидела в моей комнате, когда меня не было… но… не успела рассказать, что именно, а потом… в общем неважно. Но, возможно, ты права, Птичкина, и у нас действительно мыши. Позвоню чуть позже в рум сервис… А пока… надеюсь, ты голодная, потому что завтрака нам отгрузили на троих, а то и на четверых.

Какое там голодная! Меня от волнения даже тошнить начало. Так вот кто обнаружил и похитил мой жучок! Юлия Белова! Та самая вчерашняя расфуфыренная аспирантка с надувными губами! Я чуть не застонала, пока профессор проверял, что именно нам «отгрузили» на завтрак. Ну почему… почему я вчера не стерла запись удаленно! Теперь любой может вытащить из жучка флэшку и загрузить информацию на любой другой дивайс! И даже если бы я сейчас добралась до своего телефона — это уже было бы бесполезно — Белова наверняка уже это сделала!

Я вдруг поняла, насколько серьезно я вляпалась, и вляпала Багинского — ведь раз аспирантка не отдала ему жучок, значит задумала что-то против него самого! Я-то ведь не собиралась никуда идти с этой записью, я боялась разоблачения с его стороны, и ничего больше! Его гнева боялась, и только! А теперь… теперь я должна бояться не его… а за него!

И этот страх был намного хуже. Намного сильнее и проникновеннее предыдущего, который теперь казался мне глупым и детским. Как я могла до такой степени подставить человека? Я ведь знаю, что он со мной не только и не столько потому, что хочет мне отомстить! Мало того — я сама спровоцировала его сказать то, что он явно не думал, просто потому что разозлился на меня! А теперь это всё на записи, в руках у какой-то… Беловой!

Не сдержавшись, я по-настоящему, в голос застонала, уронив голову на подушку.

— Плохо? — тут же отреагировал Багинский. — Вызвать врача?

Я мотнула головой.

— Нет… просто немного мутит. Ты знаешь, я, наверное, не буду пока завтракать. Тем более, эта штука меня вроде как кормит… — я чуть приподняла руку с капельницей. — Вот вытащат, тогда поем. Кстати, когда ее вытащат?

Надо немедленно найти эту Белову и потребовать, чтобы она отдала мне мой жучок! Ну, или… забрать не спрашивая. Но пока я тут валяюсь, прикованная этой штукой к кровати…

— А куда тебе спешить? — усмехнулся Багинский, подкатывая тележку кровати и снимая круглую крышку с одной из тарелок. — Еда есть, кровать есть, работа, если тебе не терпится… вон тоже есть, — он мотнул головой на мою папку, лежащую на кресле у окна. — Одежду тебе принесут, я попрошу. Лежи, выздоравливай… А то свалишься еще где-нибудь, будут потом говорить, что это я виноват — довел новоиспеченную звезду до нервного срыва.

Я заметила, что говорил он это нарочито небрежным тоном — словно изо всех сил пытался доказать мне и себе, что на самом деле ему плевать, останусь я или нет, и просто делает мне одолжение. Мое сердце еще больше заныло — он точно влюбился в меня, так же, как и я в него — даже после всего, что я наговорила ему вчера! А я идиотка, всё испортила с этим дурацким жучком, чтоб ему провалиться! Чтоб мне провалиться!

Багинский тем временем наклонился, сидя на кровати, чтобы понюхать содержимое тарелки с кашей, которую, по всей видимости, заказал специально для меня.

— Ммм… — промычал, ностальгически прикрывая глаза. — Пахнет, как в детском саду — подгорелым молоком с корочками. Не хочешь продегустировать, как турки варят кашу, Птичкина?

Я заставила себя улыбнуться, пытаясь хоть как-то перенять от него легкомысленное настроение.

— Приехать в Турцию, чтобы есть подгорелую кашу из далекого детства… В этом есть что-то из антропологии.

Он фыркнул и снова закрыл кашу, придвигая к себе вторую тарелку.

— Я бы сказал, приехать в Турцию на конференцию по антропологии — в этом есть что-то из антропологии… О! А вот это очень даже…

Он снова глубоко принюхался. Я тоже. Пахло помидорами и омлетом.

— Омлет с помидорами? — осторожно предположила я. От этих турков можно было ожидать чего угодно.

— Похоже на то… — пробормотал он, отцепляя вилкой маленький кусочек от блюда. — Тут написано в меню «шакшука» — это такой арабский омлет… Ммм… На. Ты обязана это попробовать. Даже если тошнит.

И без секунды промедления он протянул мне вилку с наколотой на нее новой порцией омлета. Пришлось открыть рот, который тут же наполнился чем-то нежно-сочным, похожим по консистенции на суфле, с оттенком копченых помидор и лечо из болгарского перца.

— Безумно вкусно! — объявила я, чуть закатывая глаза от удовольствия. — Надеюсь, этой божественной яишенки принесли достаточно, потому что меня больше не тошнит.

Приподнявшись на локте, я в выжидании снова открыла рот.

— Кашу свою ешь… — недовольно пробурчал Багинский, отправляя следующую порцию уже себе в рот. — Тебе доктор сказала…

Я надула губы.

— Так нечестно. Я, может, сюда больше вообще никогда не приеду, а в Москве хорошей турецкой еды днем с огнем не сыщешь… А ты постоянно катаешься, можешь и в следующий раз заказать…

— Кто тебе сказал, что я постоянно катаюсь? — рассеянно спросил он, нанизывая следующую порцию «шакшуки». Поводил ей в воздухе, заставляя меня гадать, кому она достанется. Наконец, сжалившись надо мной, отправил ее мне в рот.

Только прожевав и проглотив, я обратила внимание на то, что именно он сказал.

— А что, не постоянно? А как же ты работаешь здесь… — смутившись, я замолчала, глядя на него из-под ресниц.

— Как я работаю над документами? — договорил он за меня, открывая поднос с разнообразными соленьями и закусками, которые шли в дополнение к завтраку. — Ну, начнем с того, что уже почти всё, что нужно для моих исследований, отсканировано и доступно по моему университетскому аккаунту. Во-вторых… мои интересы Турцией… не ограничиваются. Будешь пробовать салат из баклажанов?

Я растерянно кивнула и на автомате открыла рот для поднесенной вилки.

Не то, чтобы я ожидала от него признания о том, как именно сочетается его работа в турецком эскорт агентстве с нечастыми посещениями, собственно, Турции — вполне возможно, что это международное агентство… Но до такой степени полное отрицание самого факта меня удивило. Вчера он не выглядел так, будто у него комплексы по поводу своей второй работы, а сегодня делает вид, что не понимает, о чем я говорю…

Может, напрямую спросить его? А вдруг я вообще ошибаюсь, и всё совсем не так, как кажется?!

Но еда из турецкого завтрака была настолько вкусной, а отношение Багинского ко мне настолько выходящим за рамки нашего с ним общения до сих пор, что портить такое прекрасное утро выяснением вопроса проституции не хотелось. К тому же, сначала надо было решить вопрос Беловой — он явно намного важнее…

Чёрт, он реально кормит меня с ложечки! Точнее, с вилки.

— Да тут и десерт есть, Птичкина… и кофе! — открыв очередную крышку, профессор удобно уселся рядом с мной, опершись о подушку, вручил мне мисочку с мороженным, залитым каким-то фруктовым соусом. Сам же принялся разливать по двум чашкам настолько ароматный турецкий кофе, что у меня даже голова закружилась.

Или это от того, что он сел так близко и касается меня бедром? Сцены вчерашнего вечера, произошедшие вот на этой самой кровати, заполнили мое воображение. Чуть закашлявшись, я попыталась спрятать краснеющее лицо за мороженным, а позже за кофе — пусть думает, что это у меня от пара такой румянец…

Однако, дело было не только в румянце — воздух в комнате словно физически нагрелся, стал тяжелым, вязким… будто загустел, превращая каждое движение в ленивое и ненужное. И ощущала это не только я.

— Знаешь… — медленно поднимая к губам свою чашку, произнес Багинский. — Я сейчас понял — это же практически идиллия. Я — в постели с девушкой, с которой можно заняться жарким сексом, а потом обсудить ее научную работу… Мы только что позавтракали, на улице — через дорогу — шикарный пляж, на который мы обязательно сходим, как только с тебя снимут капельницу, а потом… потом у меня будет выступление, на котором ты будешь присутствовать и всё, абсолютно всё понимать! Возможно даже что-нибудь покритикуешь позже, за ужином…

Говоря, он положил руку мне на ногу и легко касался меня костяшками пальцев, словно невзначай выводя ими маленькие круги. Из-за этого становилось всё сложнее и сложнее думать и представлять все те жизненные ситуации, которые он описывал. Кроме одной — той, что с сексом.

И всё же я напрягла мозг, повернула к нему голову и спросила, проглотив скопившуюся во рту слюну.

— А почему нельзя всё то же самое делать с… Беловой? К примеру.

Пальцы на мгновение замерли, словно он задумался. Потом его лицо медленно повернулось ко мне, и наши глаза встретились.

— Хороший вопрос, Марго. Наверное, потому что ты…

Он не договорил — со стороны гостиной раздался громкий стук в дверь. И тут же, не дожидаясь ответа, входная дверь в номер — по всей видимости, незапертая! — отворилась, и донесся знакомый уже голос вчерашней журналистки, окруженный еще несколькими голосами.

— Мисс Птыч-кина! Вы здесь? Нам сказали, что мы можем найти вас в этом номере…

Сориентировавшись раньше меня, Багинский вскочил, набросил на мои ноги одеяло и плотно запахнул халат, чтобы спрятать уже отчетливо заметный бугор на штанах. Потом подхватил с дивана папку с моим докладом и открыл ее на первой попавшейся странице.

— Так в какую главу вы предлагаете вставить этот документ, мисс Птичкина? — деловым тоном спросил по-английски, поправляя на носу очки.

— В пятую! — выпалила я, краем глаза замечая группу людей, замерших на пороге. — В самом конце, после референса о…

— В чем дело, господа? — притворившись, что только что заметил толпу, Багинский нахмурил брови. — Кто вам позволил заходить без стука в мой номер?

— Эээ… — замычали непрошенные гости, среди которых я узнала как минимум троих — журналистку «Анталья Дейли», редактора известного антропологического издательства и одну из устроительниц конференции.

— Простите, профессор, у вас было открыто, — первой нашлась темнокожая журналистка. — И нам сказали, что новая звезда науки в этом номере… Мне было обещано интервью… Но… я вижу, вы… кхмм… заняты?

По вытянутым лицам абсолютно всех присутствующих было заметно, что они вообще не ожидали увидеть профессора, особенно в халате. Необходимо было срочно придумывать выход, потому что если на эту красноречивую сцену наложится запись, украденная мной Беловой… профессору точно несдобровать! Необходим был какой-то превентивный удар, потому что всё это явно было частью какого-то хитрого плана по мести профессору и мне…

Господи, что же делать… Мозги мои лихорадочно метались, в поисках решения, а на лице наших незваных гостей уже заметно было возмущение, наряду с недоумением.

У профессора тоже явно не было никаких идей, кроме того, чтобы на сложных щах делать вид, как он зачитывает мне главу из моего же доклада, ожидая от меня какой-то реакции — примерно так же, как он делал, когда мы с ним играли на раздевание…

Стоп! Идея родилась из ниоткуда, а через нее появилось решение всей этой ситуации. Нет, не сыграть с Багинским на раздевание перед публикой. А сыграть с ним… в другую игру. Ту, что спасет его, но будет стоить мне моей карьеры.

Картинно всплеснув руками, я вздохнула.

— Ой да ладно, Максим… — по-английски выдала, отставляя от себя чашку с кофе. — Хватит притворяться — все и так уже всё поняли. Я говорила, что рано или поздно всё узнают…

Багинский выпрямился и замер, чуть ли не нюхом пытаясь подхватить, как именно ему мне подыгрывать.

— Все… узнают? — наконец спросил неопределенно.

Также ничего не понимая, замершие в дверях зрители переводили взгляд с него на меня и обратно.

Я снова вздохнула.

— Ну конечно… Как можно долго скрывать, что мы гражданском браке? Это изначально была плохая идея, Макс. Такое не скроешь.

— О чем ты, Марго? — он всё еще не понимал, что происходит, хмурясь и продолжая перелистывать мой доклад. — Простите, господа, тут у нас…

— Это вы простите! — опомнилась журналистка, всплескивая руками. — Мы, пожалуй, пойдем… Не думаю, что в данной ситуации интервью будет… уместно… Да и вообще…

Она не договорила, ретируясь в гостиную и забирая с собой остальных… но все и так всё поняли. Никакая я не «звезда», если продвинувший меня именитый профессор — мой же гражданский муж. Это же чистой воды непотизм, неоспоримый и неприемлемый ни в одном университете мира.

Вот так-то… Снова откинувшись на подушки, я прикрыла глаза, медленно осознавая, что именно только что произошло.

Я только что призналась на публику, что все мои заслуги — это умение охмурить мужчину из «высшей лиги». И теперь за мной всегда будет тянуться подозрение, что, возможно, все мои исследования писал за меня он сам…

Зато можно будет опровергнуть всё, что будет утверждать Белова, опубликовав мою запись. Нет теперь профессора, который заставляет студентку отсасывать ему ради карьеры, нет его шантажа, нет угроз… нет использования служебного положения… А есть просто муж и жена, играющие в увлекательные «взрослые» игры. И никакой суд не докажет, что Багинский меня использовал или принуждал.

— И зачем ты это сделала? — раздраженно спросил профессор, возвращаясь обратно в комнату после того, как закрыл за гостями дверь. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе всё это никаким боком не поможет. Мы как «поженились», так и «разведемся» — он изобразил пальцами кавычки, — а карьеру ты свою уже уничтожила. И что теперь будешь делать? Рассчитываешь на мою помощь?

Осознавая всю нелепость и катастрофичность ситуации, я следила за ним расширенным взглядом. Невероятно, но я только что уничтожила свою карьеру ради мужчины, который даже не знает, что эту жертву я принесла РАДИ НЕГО, а не ради себя! И рассказать ему об этом я не могу, потому что это будет равносильно признанию в том, что я записывала его с целью шантажа! А я всё ещё надеялась разобраться с этой грёбанной записью без его ведома, сделать всё так, чтобы он никогда ничего не узнал…

И вдруг я разозлилась. С какого хрена я всё это делаю?! И с какого хрена он думает, что выйдет чистеньким из воды, повесив на меня решение всех наших проблем? Даже если он о них еще не знает!

— Да! — сердито выкрикнула, сверкая на него глазами. — Да, рассчитываю! Поэтому и вернулась к тебе вчера! Ты меня… приручил, ты за меня и отвечать будешь!

— Приручил? — он иронично поднял бровь.

— Да! И не надо делать вид, что тебе на меня плевать! Я… я слышала, что ты вчера мне нашептывал, когда я свалилась тебе под ноги! «Я тут, детка…», «Я с тобой, я с тобой, детка…» Я всё слышала, так и знай!

— Опять фантазируешь…

— Фантазирую?! Ах ты… — машинально рванувшись к нему, чтобы залепить пару звонких пощечин, я совсем забыла про капельницу, все еще «держащую» меня за руку. Опомнилась, только ощутив резкую боль там, где пластырем была прилеплена игла, «кормящая» меня глюкозой. Вырвавшись из кожи, игла открыла ранку, и кровь буквально брызнула из нее во все стороны.

— О господи… — отбросив папку, с побелевшим лицом Багинский бросился ко мне. Схватил за руку, закрывая струю крови оторвавшимся пластырем и ладонью, скинул с себя халат и его рукавом перевязал руку, затягивая свободный конец зубами.

Выдохнул на мгновение, вытер покрывшийся испариной лоб и резко, за шею притянул меня к себе, ткнув лицом куда-то между подбородком и шеей. Погрузившись в сладкий, ароматный и теплый рай, я сразу же закрыла глаза.

— Ну хорошо… — через какое-то время глухо произнес он мне в макушку, чуть раскачиваясь вместе со мной. — Мне не плевать.

Уже забыв, о чем мы говорили до этого, я промычала ему в шею что-то неопределенное. Ну не плевать и не плевать… Главное, чтобы не переставал держать меня вот так и тихонько покачиваться — глядишь и усну у него на руках…

— Из всех моих бывших женщин… — неожиданно продолжил он, вздувая губами мои волосы, — на тебя мне больше всех… не плевать.

— Это хорошо… — уже почти задремав, сонно отреагировала я. — Даже если считать самых богатых?

Покачивание прекратилось.

— Что?

Открыв глаза, я похлопала ресницами, фокусируя взгляд на каком-то пятне на потолке. Что я уже сказала? Судя по его тону, что-то не очень хорошее…

И действительно, разомкнув объятья, Багинский хмурился, недоуменно осматривая мое лицо.

— Что ты имеешь в виду под… «самыми богатыми»? У меня вообще не было «богатых» женщин. Разве что одна, и та давно, в студенческие годы…

Ах вот что я сказала! Чччёрт… всё же придется погрязнуть сегодня в выяснение этого вопроса. Отсев подальше, я оперлась спиной о подушки и морально приготовилась к грубостям в духе «это не твое дело!» и «как ты смеешь читать мне морали, когда сама…»

— Я имею в виду… — начала, резко выдохнув для храбрости, — имею в виду… твою вторую работу. Только пойми правильно, — поспешно затараторила, — я не сужу тебя, Макс… Просто считаю, что не надо избегать этой темы. Потому что если, как ты, говоришь, тебе на меня не плевать… то тебе придется ее оставить. Твою вторую работу, я имею в виду… Уверена, ты справишься и без нее…

Под его изумленным взглядом я окончательно стушевалась.

— Прости… просто… ты сам это начал… про твоих женщин…

Багинский подобрал отвисшую челюсть и несколько раз прочистил горло, прежде чем смог выдавить хоть слово.

— Врач, конечно, сказала, что у вируса могут быть последствия для твоей нервной системы, но вроде про мозг речи не шло… Давай-ка я ее вызову снова — похоже, тут серьезный диагноз.

И он на самом деле взял с прикроватного столика телефон и куда-то принялся звонить. Он не играет — поняла вдруг я. Он на самом деле понятия не имеет, о чем я говорю!

Значит… значит, я ошибаюсь?! Значит, каким-то образом я всё перепутала, и мой профессор не работает в эскорте в свободное от науки время?! Но как же так… зачем тогда он приходил ко мне позавчера?! Почему играл со мной на раздевание, выполняя все мои хотелки? И… почему в агентстве сказали, что это он?

Неужели это всё невероятная, невозможная по сути своей ошибка? Совпадение, не имеющее себе равных? Или он снова играет со мной?!

В голове у меня окончательно всё перепуталось, я подскочила и схватила Багинского за руку, не давая ему закончить набор номера.

— Позавчера вечером… — отчетливо и медленно, словно для ребенка, произнесла, глядя ему в глаза, — возле моего номера в соседней гостинице… появился мужчина. Там должен был появиться мужчина. Работник элитного эскортного агентства… по имени… ну или под псевдонимом Аслан. Это ведь… ты, Максим? Не так ли?

Глаза Максима Георгиевича Багинского расширились так, что я увидела в них свое отражение. Рука с телефоном медленно опустилась вниз, на колени.

— Так это ты… — прохрипел он, с заметным трудом раздвигая губы, — ты вызывала к себе… этого клоуна?!

В первое мгновение, как только он услышал имя пошловатого эскортника из уст не имеющей никакого отношения к нему Птичкиной, у Багинского случился ступор. Полнейшее оцепенение охватило его тело и мозг, заставив все мысли испариться, а мускулы расслабиться настолько, что невозможно стало держать в руках телефон — не то, что набирать на нем номер.

Пропало всё — эмоции, желания, решения… обиды, включая не вполне осознанный комплекс неполноценности перед девушкой, которая оказалась талантливее его самого…

И вдруг, вот так просто, озарение вспыхнуло в полностью очищенном от шелухи мозгу.

Так вот что произошло!! Она думает… что он, Багинский, эскортник и есть! Невероятное, невозможное совпадение, из-за которого и Птичкина и вела себя с ним так, как вела — раскованно, смело, безрассудно! Не она была шлюхой той запоминающейся ночью, а… он сам! Во всяком случае, в ее воображении, потому что должен был прийти не он, а… Аслан! Его она ждала той ночью!

— Так это ты… — прохрипел он, еле раздвигая онемевшие губы, — ты вызывала к себе… этого клоуна?! И думала, что он — это я?! А я… я думал, что ты сама…

Ответить Птичкина не успела. А возможно, и успела, но он ничего больше не услышал — зашелся в исступленном, почти истерическом хохоте. Как известно, мозг реагирует на непонятное ему смехом, а в данном случае, несмотря на озарение, вскрылось столько всего непонятного сразу, что кроме как расхохотаться, ничего другого ему не оставалось…

— Как?! Как ты могла вызвать это… это… чудовище… — не в состоянии больше находиться в вертикальном состоянии, Багинский упал на кровать и схватился за живот. — Ты вообще видела, кого вызывала? И зачем? Зачем ты… ох… не могу… ЗАЧЕМ ты его вызывала?!

Отсмеявшись и чуть успокоившись, он понял, что Птичкина не хохочет вместе с ним, хотя, по идее, тоже должна была кататься по кровати. Повернув к ней голову, он встретился с ее ошалевшим взглядом. Похоже, она до сих пор не понимала, что произошло.

— Ты… — выдохнул он, протягивая к ней руку и заметив, как она дернулась от него словно от сумасшедшего, — ты думала, что я проститут? Серьезно, Птичкина? Ты считала, что я, Багинский Максим Георгиевич, руководитель кафедры антропологии, доктор наук с мировым именем, преподававший в Принстоне в качестве почетного гостя, работаю… в ЭСКОРТ-АГЕНТСТВЕ? Поэтому переспала со мной?!

Огромные, как блюдца, глаза Маргариты Птичкиной заблестели слезами. Ей явно было несмешно.

— Но ты ведь пришел… как раз, когда они позвонили… в ту самую минуту! Он… я… ты…

Забросав его местоимениями, Птичкина вдруг сорвалась с кровати и кинулась в ванную комнату. Захлопнула дверь раньше, чем он успел повернуть в обратную сторону голову и провернула в замке ключом. И тут же он услышал ее глухие, истерические рыдания — явно в какое-то полотенце.

Чёрт! Не надо было так над ней смеяться. Над собой бы лучше посмеялся — вёл себя с ней как полный идиот, как мальчишка на эмоциях…

Багинский посерьёзнел. Нет. Не как мальчишка. Как подлец. Как законченный и полноценный мерзавец, да еще и с признаками пассивной агрессии.

Уверился в том, что девушка, отдавшая ему девственность — зашитая шлюха, подстилка Шапошникова. Возненавидел ее за то, что сам же в нее и влюбился. Позже — когда понял, что она еще и талантлива, придумал подлую и низкую месть, питающую его покоробленное эго. А теперь, когда всё открылось — хохочет над ее ошибками, вместо того, чтобы валяться у нее в ногах и просить прощения.

Багинский всегда старался быть честным с собой — хотя бы потому, что умел анализировать себя лучше любого психолога. Попробуй тут пообманывайся, когда любой тайный мотив машинально тащится на поверхность из подсознания под нещадные лучи собственного интеллекта.

Вот и тут, как бы он ни хотел продолжать держать Птичкину в своих сексуальных игрушках, не смог больше найти этому морального оправдания. Да, он не знал, что она не шлюха, и это хоть как-то умаляет его вину перед ней. Но ведь теперь знает? Понимает даже, зачем она устроила ему вчера это представление, издевательски подтверждая, как использовала его и как играла с ним во влюбленную.

— Ты хотела сделать мне больно, правда? — спросил он по направлению к закрытой двери ванной. — Вчера, когда врала мне… ты специально это делала? Чтобы я почувствовал себя также плохо, как и ты?

Рыдания за дверью прекратились, но перегородка была настолько тонкой, что он слышал, как девушка тяжело дышит, вероятно собираясь с силами для ответа.

— Если так, то… у тебя получилось, — спустя минуту продолжил Багинский — всё также, в закрытую дверь. — Я действительно почувствовал себя отвратительно — как использованный презерватив. Что удивительно — я ведь уже знал до этого, что ты… от Шапошникова, но надеялся в глубине души, что ошибался. Очень надеялся, что всё это какая-то жестокая, невероятная ошибка… Без конца анализировал, прокручивал у себя в голове варианты, как ты можешь оказаться «не такой»… Предположил даже, что Шапошников заставил тебя переспать со мной — возможно шантажом или еще чем… А потом… потом ты взяла и сама во всем призналась. И я почувствовал себя так плохо, словно умер внутри… Видеть тебя больше не мог. И не видеть тоже… Прости меня, Птичкина, а? Я вёл себя, как полный кретин.

Он не знал, что еще сказать — и так уже перешел все мыслимые границы своего раздутого женским вниманием достоинства. Если ей надо больше — вряд ли у него хватит на это моральных сил.

Время шло, и когда Багинский уже перестал надеяться… замок в двери с громким щелчком провернулся обратно.

Это приглашение — понял он. Маленький шажок к нему навстречу.

Ну что ж… тогда и он шагнет — в буквальном смысле этого слова. Подхватившись, Максим пересек в несколько шагов спальню, рванул на себя незапертую дверь ванной комнаты… и, не удержавшись, громко охнул. И сразу же, мгновенно вспотел от захлестнувшего его животного возбуждения.

В одних лишь тонких трусиках и лифчике, опершись коленом о ванну, Птичкина сосредоточенно заклеивала ранку на руке новым пластырем, явно взятым из аптечки, которую она нашла в настенном шкафу. Сброшенный гостиничный халат лежал у ее ног, словно белоснежная пена в ногах у Афродиты.

Медленно, смакуя каждый сантиметр, Багинский опустил взгляд к этому недостойному обрамлению прекрасного женского тела… и поднял глаза снова, останавливаясь на идеально округлой попе, которую вчера успел и осмотреть, и пощупать.

— Я думал, ты здесь плачешь… — хриплым голосом произнес, не отводя взгляд, словно обращался к попе, а не к ее хозяйке.

Птичкина ойкнула, вероятно неловко прикоснувшись к ранке, и попа деликатно вздрогнула, напоминая Багинскому о нескольких весьма приятных минутах, проведенных с ней наедине.

— Я и плакала… — хмуро ответила девушка, выпрямляясь и лишая его прекрасной картины. Пришлось поднять взгляд и посмотреть ей в глаза — суровые и обиженные одновременно. — Но человеку либо больно, либо грустно, вместе не бывает. Поэтому я тебя и впустила — мне стало больно, и я перестала хотеть тебя убить.

Стараясь не думать о том, что сейчас хочется ему, Багинский медленно кивнул.

— Понимаю… Так ты меня простишь?

К его удивлению, Птичкина вдруг отвела взгляд и принялась кусать губы — так, как бывает, когда не могут решиться что-то сказать. Или что-то скрывают.

— Прощу, если… выполнишь одну мою просьбу, — наконец выдала она, снова вперив в него взгляд.

— Любую! — тут же отреагировал он и сощурил глаза, кое-что вспомнив. — Эта та же просьба, которую я проиграл в нашу с тобой игру позавчера? Или другая?

Птичкина покраснела.

— Другая. Поклянись, что выполнишь…

— Клянусь. Если это в принципе выполнимо. Так, а что же с первой просьбой? Сдается мне, она интереснее, чем вторая…

Уже начав подкрадываться к девушке, он заметил, как грудь ее колыхается под тонким лифчиком, словно ей стало трудно дышать. Так и есть! Это была просьба сугубо сексуального характера! От возбуждения Багинский уже чуть не прыгал…

— Это была просьба к эскортнику и стриптизеру, а не к профессору антропологии! — выпалила Птичкина, уже вся пунцовая. — И сейчас на это все равно нет времени! У меня есть дела! Важные… Стоп! Ближе не подходи!

Уже предвкушая, какой бархатной будет ее кожа на ощупь, Багинский немедленно остановился. Ещё не хватало сейчас спугнуть ее!

Нет, с такими надо хитростью, а не напором. И он решил еще раз обхитрить ее — примерно так, как уже пытался в их занимательной игре позавчера. Только в прошлый раз всё это было именно игрой, а тут он чувствовал, всем своим нутром чувствовал, что вторая просьба для нее важная — и ради нее Птичкина пойдет на многое.

— В общем… давай так, Марго… — предложил он самым благодушным голосом, на какой только был способен. — Ты меня прощаешь, я выполняю твою вторую просьбу… но только после того, как ты рассказываешь мне о первой. И если она мне понравится, я это с тобой… делаю. А после этого, отдохнувшие, мы едем кататься по местным гротам. Говорят, они потрясающие. Ну как? Идет?

У Птичкиной был такой вид, словно ее одновременно шибанули током, заморозили и как следует пропарили в сауне. Прижав руки к груди, она будто боялась лишний раз вдохнуть. Или… выдохнуть?

Наконец, после ооочень долгой паузы, девушка облизнула пересохшие губы, шумно сглотнула слюну и кивнула.

— Х-хорошо… — сдавленно произнесла, чуть заикаясь. — Я согласна. Только… это не про меня просьба была. То есть… то, что я хотела… чтобы ты сделал… это н-не со мной. Это… с-с-с… тобой.

— Со мной? — Багинский в недоумении выгнул брови. — Что ты имеешь в виду?

Мне стало совсем стыдно. Как я это словами выражу? Что я хочу, чтобы ты передо мной… подрочил? Потрогал себя там? Первое звучит донельзя пошло, второе глупо и по-детски. Эх, всё-таки русский язык не приспособлен для секса…

Однако же, я подловила моего профессора на слове, выудив из него обещание, что если я расскажу ему о том, что хотела от него позавчера во время наших сексуальных игр, он выполнит мою вторую просьбу, которая куда важнее первой…

Я уже поняла, что обещания свои Багинский выполняет. Значит, надо как-то ему рассказать…

Стоп! А в чем проблема рассказать? Это ведь не означает, что я должна немедленно позволить ему это сделать! Да, хотела, чтобы ты довел сам себя до оргазма у меня на глазах, но теперь… пока… не хочу. Потому что неудобно, потому что думала, что ты эскортник, а теперь вот… знаю, что нет. Не камильфо.

И я всё ещё не могла поверить в это! Боже мой, как я могла так ошибиться?! Почему не удостоверилась, не расспросила его, не перезвонила Леське, в конце концов! Как полная идиотка внушила себе, что таких профессоров не бывает, и что всё это игра, заказанная для меня подругами! А они, судя по всему, и не собирались удовлетворять мои тайные мечты — послали мне для смеха какого-то пошленького проститута, красная цена которому сто пятьдесят баксов в базарный день.

Теперь понятно, почему Багинский думал, что я шлюха. Разве же порядочная девушка так бы вела себя с вышестоящим академиком, заглянувшим оценить ее работу?

Но про «тогда» мы уже выяснили — произошло невероятное совпадение и моя распущенность была объяснимой и оправданной. А как мне теперь сохранить лицо, когда я знаю, перед кем стою? Он же совсем меня уважать перестанет, когда услышит, какие у меня эротические фантазии.

Профессор, между тем, времени не терял. Задумавшись, я и не заметила, как он снова оказался близко, практически прижимаясь к моему боку. Халат его распахнулся, и сквозь тонкие шаровары я очень хорошо ощущала, насколько он готов услышать о любых моих пожеланиях.

— У нас нет времени… — снова попробовала отбрыкаться я, ничуть не лукавя. Времени действительно не было — нужно было куда-то бежать, искать Белову, пытаться каким-то способом выцыганить у этой гадины мою запись, возможно даже опуститься до банального грабежа или шантажа. В идеале хорошо бы всё решить до того, как профессор узнает, что я записала аудио с нашими постельными играми.

Думать о том, что делать, если Белова уже успела с этой записью что-то сделать, не хотелось. Да и в принципе — честно призналась я себе — думать, когда рядом мужчина, от которого плавятся мозги и подкашиваются коленки, не хотелось от слова совсем.

Судорожно выдохнув весь воздух, который держала в груди, я повернула голову и без единого слова притянула Багинского за шею к себе — в долгий, жаркий и очень красноречивый поцелуй.

Целовались мы вечность. Так долго, что я успела забыть обо всем, кроме этого поцелуя — кроме его губ, умелых и знающих меня, и вместе с тем каких-то… невинных, что ли… во всяком случае по сравнению с тем, что я о них думала раньше.

Он настоящий! — поняла в друг я посреди этой неги, блаженствуя и теряя себя в его объятьях. Он самый что ни на есть настоящий! Мой красавец профессор, а никакой не актер и не проститут, играющий в профессора! Боже, какое это счастье — после стольких лет найти его, вопреки всему найти мужчину, у которого блестящие мозги сочетаются с идеальной внешностью! И не просто найти, а заинтересовать его, сделать так, чтобы между нами «кликнуло»! Ведь так не бывает в жизни, чтобы всё совпало — все галочки, все нюансы и детали…

Это ведь все равно что в лотерею выиграть. Один шанс на несколько миллионов.

Ошарашенная этой мыслью, я резко отстранилась от Багинского, во все глаза пожирая его взглядом. Неужели это правда? — крутилась в голове единственная мысль. Неужели я действительно нашла его — вот такого, идеального, словно вышедшего из моего давнишнего сна? И не только нашла, но и заставила в себя влюбиться?

Так чего ж я сомневаюсь и стесняюсь его? Ведь понятно же, что это и есть моя судьба. Моя половинка. А значит — примет всё, что я могу ему предложить.

Облизнув ноющие от поцелуя губы, я наконец выдавила то, что очень долго не могла произнести вслух.

— Я хотела… хотела, посмотреть, как ты… ну… м-мастурбируешь. Ой! — наваждение спало, как только я произнесла позорные слова вслух, и мне снова стало дико стыдно. Закрыв рот ладонью, я попыталась отвернуться от него, спрятать голову в плечи, уйти в себя, да поглубже…

Но он не позволил. И не стал смеяться надо мной — наоборот, подхватил мой подбородок пальцами и вернул в поцелуй, на этот раз короткий, хоть и не менее жаркий.

— Это самая эротичная вещь, которую я слышал за свою жизнь, — выдохнул, как только оторвался от меня. — Думаю, что кончить перед тобой я смог бы и не трогая себя… просто от того, что ты на меня смотришь… вот так.

— Но я хотела… — вырвалось у меня невольно, и я снова вспыхнула, не договорив.

Он коротко рассмеялся, чуть отстраняясь и начиная развязывать тесемку на пижамных штанах, и так сидящих слишком низко на бедрах.

— Ты хотела, чтобы я именно потрогал себя, не так ли Птичкина?

Штаны вместе с боксерами скользнули вниз по бедрам и хорошо прокачанным ногам, улегшись на пол мягкой горкой. Не выдержав, мой взгляд скользнул следом, остановившись на полностью возбужденном члене, направленном в мою сторону.

От одного только вида в бедрах словно огонь вспыхнул, ноги ослабли, а рука сама по себе потянулась к нему… Боже, что я делаю… Жар поднялся до груди, залил шею и щеки, и уже было непонятно, возбуждение это или стыд.

Это ведь теперь не проститут, с которым можно вести себя как угодно, потому что «уплочено»… Ты знаешь, что Багинский — настоящий профессор, мало того — мужчина, тот, с которым ты теперь будешь видеться каждый день, с которым у тебя будут… отношения. Можно ли быть с ним такой? Честной до полного бесстыдства?

Можно! — твердо ответил кто-то внутри меня, годами мечтавший о таком вот мужчине. Умном, красивом, с кубиками на животе и членом, который само совершенство. И сейчас я это совершенство возьму в…

— Ну уж нет, — мою потянувшуюся руку легко отбили в сторону. Дернув головой вверх, я ошалело уставилась в усмехающиеся глаза Багинского. — Ты не это заказывала, Марго. Так что смотреть можно, а руки распускать — нельзя. Пока, во всяком случае.

От стыда уже наверняка вся багровая, я шарахнулась от него к двери, готовая выскочить и бежать отсюда куда глаза глядят… но не смогла, взглядом зацепившись за его руку, которая, медленно, пройдясь по крепкому животу, скользнула ниже — к черной поросли в паху… а потом, все так же медленно огладила возбужденный мужской орган по всей его длине, задерживаясь на головке и размазывая по ней прозрачную каплю смазки…

Скопившуюся во рту слюну невозможно было проглотить тихо. Наверняка, Багинский услышал это и сейчас снова рассмеется надо мной. Но сбежать я уже не смогла бы, даже если бы очень захотела — ноги буквально вросли в плитку пола ванной, а спина в дверь. Я даже взгляд оторвать от его члена больше не могла. Так и стояла, замерев, словно меня околдовали — только зрачки двигались следом за его рукой, уже успевшей охватить член пальцами…

— Нет, так тоже не пойдет… — сиплым голосом сообщил мне Багинский спустя всего несколько секунд медленной, но несомненной мастурбации. — Ты ТАК смотришь, что твоё шоу кончится, не успев начаться… Давай-ка кое-что подкорректируем.

Отпустив член — а заодно и меня «расколдовав» — он повернулся и шагнул в просторную, остекленную кабинку душа, одновременно в нем открывая в нем воду. Не дожидаясь, пока она нагреется, шагнул под хлесткие, прохладные струи и поежился.

— Ух ты! Холодная… — прокомментировал, снова поворачиваясь ко мне и явно красуясь, мокрыми руками растирая тело… спускаясь к члену и почти касаясь его… но тут же отводя руку, словно передумал. И каждый раз у меня дыхание перехватывало в ожидании того, что сейчас, вот уже сейчас продолжится моё «шоу».

— Ты не против, если я заодно помоюсь? — нарочито небрежным голосом спросил Максим и, не дожидаясь ответа, выдавил на руку мыла из висящей на стене матово-синей бутыли. Я закусила губу, чтобы не заскулить от нетерпения, и мотнула головой. — Ну вот и отлично… А то со вчера еще в душе не был…

И словно не замечая меня, принялся спокойно намыливаться — сначала плечи, потом грудь, голову даже помыл, стащив с волос маленькую, черную резинку… Потом медленно, закрыв глаза, спустился мыльными руками к паху… намылил его… и не затронув хозяйство, перешел к ногам.

— Ах ты зараза… — процедила я, уже втянув воздух, предвкушая встречу его руки и члена.

Багинский немедленно приоткрыл один глаз, выгибая бровь.

— Что-то сказала, Птичкина?

Отводя глаза, я пробурчала что-то неразборчиво-ругательское.

— Неужели тебе не нравится мое представление? — в голосе его прозвучали обиженные нотки, которые немедленно сменились на тягучие, бархатно-хрипловатые, от которых мурашки тут же побежали вдоль позвоночника. — Может, подскажешь мне, что делать дальше? А то я, знаешь ли, ничем подобным раньше не занимался…

Не дрочил в душе, что ли? — чуть не зарычала я на него. Ты серьезно? Я понимаю, если в куни ты не эксперт, но в мастурбации-то, которой каждый мужик по нескольку раз на дню занимается, уж всяко должен разбираться!

Однако по всей видимости, Багинский не шутил и, действительно, ждал от меня указаний.

Указаний? Или… грязных разговоров?! — осенило вдруг меня.

О боже… Он хочет, чтобы я сказала ему… чтобы я попросила…

— Чего ты хочешь, Марго? — неожиданно жестким голосом подтвердил он мои опасения. — Скажи мне, или я продолжу намыливать всё, кроме…

— Да положи уже руку на член! — выпалила я на одном дыхании, боясь, что передумаю. И тут же зажмурилась.

— Так? Просто положить?

Еле услышав вопрос от грохочущего в ушах бешенного пульса, я открыла глаза — его рука действительно лежала на члене — открытой ладонью вниз, касаясь, но не охватывая его пальцами.

— Нет… — я облизнула губы, пытаясь совладать с дыханием. — Обхвати его… сожми…

— Ммм… — он застонал раньше, чем выполнил мое указание, словно мои слова возбудили его сильнее, чем действие. Запрокинул голову, позволяя воде струиться по его лицу и груди, смывая пену… Но всё это я видела уже переферийно, потому что взгляд мой снова намертво вцепился в то, что происходило ниже — там, где намыленная, мужская рука ритмично скользила вверх и вниз по всей длине его возбужденного органа.

— Так, Марго? Это то, что ты хотела видеть? — сдавленно спросил Багинский, вновь опуская голову, сам наблюдая за тем, что делал с собой.

— Да… — вырвалось у меня помимо моей воли. — О да…

Он вдруг зашипел, явно заставляя себя притормозить, и от мысли, что он чуть не кончил от моих слов — вот так просто, от того, что мне нравится смотреть на него — у меня окончательно всё поплыло и закружилось в голове. Колени стали совсем ватными, стоять стало совершенно невозможно… Медленно, утягивая за собой висящее на двери полотенце, я съехала на пол. И только тогда — с размаху плюхнувшись на попу, почувствовала, что между бедер уже всё скрутилось в готовый взорваться, горячий и тугой комок…

— Смотри на меня… Смотри, Марго… уже скоро… совсем близко… — подгоняя то ли меня, то ли себя, Багинский говорил теперь почти не останавливаясь, поедая меня темным, обжигающим взглядом. И каждое его слово, каждый прерывистый вымученный вздох распаляли меня всё сильнее, заставляя сжимать ноги, чтобы создать между ними то самое, сладкое, ритмичное трение, поймав которое, уже очень трудно остановиться, где бы вы ни были…

— О да… близко… так близко… — вторила я, еле слыша свой голос из-за шума крови в ушах, извиваясь и чуть не плача от нетерпения. — Ну же… пожалуйста… хочу…

Крепко прикусив губу и дернувшись всем торсом вперед, он вдруг застонал, и краем глаза я увидела, как вместе с водой из-под руки брызгает на пол его семя.

И всё ещё, не отрываясь, расширенными, как у наркомана зрачками, он смотрел на меня. Прямо мне в глаза.

И меня взорвало. Опалило изнутри жарким, ослепляющим наслаждением, подбросило, вырывая из груди невольный крик, и оставило бессильно обмякнуть, растянув на полу уже полностью…

Только очнувшись, я поняла, что на пару секунд потеряла сознание — вероятно, организму, ослабшему после вируса, нужно было отключиться после такого сильного потрясения. Хорошо, что Багинский этого не заметил, иначе отнес бы меня обратно в кровать вместо того, чтобы поставить рядом с собой в душ и ласково и медленно целовать меня, вжимаясь опадающим членом мне в живот.

И уж точно он не стал бы делать то, что никто не делал с самого моего детства — мыть мне голову шампунем!

Укладка! — чуть было не возмутилась я. Недельная «прямая» укладка, которую я только вчера утром сделала, провозившись почти час со слабым гостиничным феном!

Да и фиг с ней — махнула рукой, зевая и расслабляясь под его успокаивающим массажем, больше похожими на ласку. Я и без укладки хороша, раз у меня такой… замечательный профессор…

Я так и не смогла найти способ, как сбежать от профессора в течение дня, чтобы разобраться с Беловой. Не было ни одной причины, ни одного самого маленького повода. Даже в комнату мою мы сходили вместе — перенести мои вещи к нему. Скрывать наши отношения уже не было смысла — все про нас уже знали и так.

После обеда Багинский прочитал лекцию в собственной конференц-панели, и даже там я не смогла найти ни одной минуточки, чтобы поговорить с Беловой. О да, она была на этом выступлении — с каменным лицом сидела в первом ряду, и судя по всему, пыталась смутить профессора, играя в пресловутую статую укора.

— Я обязательно выгоню ее, — пообещал мне Максим после лекции. — Это ведь она науськала на нас журналистов. Разберусь с ней, как только закончится конференция — сейчас и без нее проблем полно.

Не выгонишь — грустно подумала я. Если я не придумаю, как забрать у нее компромат на тебя, никуда ты ее не выгонишь. Так и будет шантажировать тебя, пока не решит сдать полиции.

А вот меня ты выгонишь — это ведь из-за меня компромат появился на свет. Это ведь я изначально хотела его использовать против тебя…

Однако, пока Белова медлила — вероятно, ожидала нужного момента. Или не могла найти способ, как перенести компромат из моего облака в свое. А, может, она вообще до сих пор не смогла открыть аудио файл? Может, она не знает, что там?

Надежда теплилась в моей груди до тех пор, пока Белова не повернулась ко мне под самый конец доклада Багинского, и пока я не увидела, как ее напряженное и застывшее, словно маска лицо, не расползается в торжествующей улыбке.

Увы — скисла я. Больше никаких сомнений не оставалось в том, что она всё знает, всё, что надо, открыла и даже обезопасила файл, перенеся его в собственный кабинет в облаке. Удивительно даже, что я позволила себе надеяться на что-то — Белова ведь не дурочка какая-нибудь с переулочка. Она — умная и талантливая — иначе бы Максим никогда не взял ее в свою команду. А еще она — хитрющая, самовлюбленная стерва, которую только что бросили ради какой-то пигалицы… Она ведь, наверняка, тайно любила своего профессора все эти годы. Зря что ли, она так за собой ухаживала? Небось, целилась в профессорские жены, а, Юлечка?

Не обращая внимания на ее улыбку, я опасно сузила глаза и чуть пригнулась, изображая хищницу перед прыжком. Думаешь, твоя взяла, дрянь ты губастая? Ну, посмотрим, посмотрим…

Надо сказать, что взгляд мой соперница выдержала достойно, даже улыбка с лица не сошла. Я была уверена, что она дожидается конца лекции, чтобы подловить нас с Багинским, спокойно выслушать от него объявление о собственном увольнении, а после — всё с тем же торжествующим видом включить на телефоне запись наших постельных охов и ахав. Уверена, она дождется моего разоблачения, чтобы насладиться тем, как профессор будет выгонять меня вместо нее.

Можно, конечно, наврать, что это не я жучок к кровати присобачила, а она сама — каким-то образом предугадав, что именно будет происходить в спальне профессора этим вечером, не зная даже, что у него вообще есть к кому-то любовный интерес. Но… я не так хорошо умею врать, чтобы отрицать очевидное. Поставить прослушку в данной ситуации могла только я, и больше никто.

Однако, вопреки моим ожиданиям, Белова встала, не дожидаясь пока профессор спустится с трибуны. Он даже попытался ее остановить — чтобы тут же, на месте, устроить ей разбирательство. Вся вжавшись в кресло, я ждала неизбежного, но отчего-то Белова решила меня помиловать, улизнув из зала конференц-панели так, словно не услышала профессора. Должно быть, ей доставляло удовольствие потянуть с казнью, помучить меня неизвестностью еще несколько часов или даже дней…

— Не дождешься! — прошипела я ей вслед.

И в эту самую минуту решила — не стану я трястись и портить себе жизнь. На сколько бы Белова не отложила разборки, она явно захочет понаблюдать за моим падением самолично, а это значит, что ей снова нужны будем мы оба. А значит… надо постараться сделать так, чтобы как можно дольше у нее не появилось такой возможности. Надо отвлечь Багинского от нее, и сделать его самого недоступным для нее — хоть на время, хоть как-то развести их по разные стороны ринга! Я же за это время отдохну, немного расслаблюсь и соберусь с мыслями. Авось и придумаю, как из всего этого выкрутиться…

— Да оставь ты ее… — успев перехватить рванувшего было за аспиранткой Максима, я прижалась к его боку и постаралась не обращать внимания на неодобрительный, хоть и сдержанный гул оставшейся в зале аудитории. — Может, отдохнем немного, съездим на те гроты… Ты же обещал мне, помнишь? Можем и ночевать там остаться…

Затормозив, Багинский быстро огляделся, потом перевел удивленный взгляд на меня.

— Ты решила все мосты сжечь? Сообщить всем, кто еще не в курсе, что ты никакая не звезда, а просто моя любовница?

— Гражданская жена, ты хотел сказать, — хитро улыбнувшись, я тюкнула его пальцем по носу. — И да, я решила сжечь все мосты, чтобы повиснуть у тебя на шее. Так что там с гротами? Едем?

Он еще раз оглянулся и пожал плечами.

— Ну что ж… Возможно у меня получится устроить тебя на кафедре каким-нибудь администратором… Хотя разговоров будет… — я по-детски надула губы. — Ладно-ладно, Птичкина — гроты так гроты… Твоя взяла.

И увернулся от моей шутливой пощечины.

Гроты не подвели. В начале нашей поездки я так думала из-за того, как далеко до них было ехать — целый час в одну сторону! И радовалась, что успела во время сборов утащить телефон Багинского, разблокировать его — номер подсмотрела еще раньше — и забанить в нем контакт под именем «Ю. Белова». Так эта стерва не сможет хотя бы в первые часы нашей поездки найти Багинского. Потом, конечно, сообразит и начнет трезвонить ему с других номеров, но пока… пока можно было выдохнуть.

Когда же мы подъехали к высоченной скале, внутрь которой вела выложенная цветным камнем красивейшая дорожка с романтическими скамеечками по обочине, я поняла, что отвлекусь по-настоящему — грот «Mavi Inci», что означало «Синяя жемчужина» — обещал быть великолепным чудом природы. Редким, как и все многоуровневые гроты — достижимые как с суши, так и с моря.

— Посмотри наверх, — дернул меня за рукав Багинский, как только мы зашли под высокие своды скалы вместе с небольшой группой туристов. Я подняла глаза к потолку пещеры… и обомлела — так вот чем выложены обочины дорожки! Камнями, которые добыли прямо из этой же скалы!

— Они светятся! — запищала я в совершенном восторге, чувствуя себя сорокой, увидевшей гору блестящих монет. Но восторгаться и в самом деле было чем — вся скала изнутри переливалась и мерцала мириадами разноцветных камней, проглядывающих из самой породы и отраженными софитами, специально размещенными по углам пещеры!

Задрав голову, с открытым ртом я стояла посреди мощеной дорожки, пока Багинский не утащил меня к одной из скамеечек, на которой можно было удобно разместить голову, чтобы шея не болела.

— Красиво, правда? — задумчиво спросил он спустя целую минуту. — И странно… Мы находим примитивные украшения, созданные людьми, любуемся ими в музеях, продаем их за огромные деньги, изучаем и пишем заумные многотомные труды о них — словно всё это свидетельствует о каких-то запредельных способностях человеческого мозга. Гордимся своими изобретениями, какой-то примитивной утварью, найденной в раскопках… Смотрите, на что был способен человек пятьдесят тысяч лет назад — хвастаемся мы! Но при всех своих умениях человек не смог бы создать ничего даже приблизительно столь прекрасного, что может создать природа… Миллионы лет на изменение и сплав пород, сложнейшие химические процессы, кропотливая работа воды и минералов… и всё это ради того, чтобы группа зевак попялилась в потолок, пожаловалась, что «заболела шея и могли бы придумать лежаки поудобнее», и пошла обедать крабами и покупать местный жемчуг. Здесь даже вход бесплатный, потому что всё это никому не нужно. Ну гроты и гроты… подумаешь…

Признаться, от его речи у меня побежали мурашки. И стало немного стыдно, потому что шея действительно уже ныла, и я тоже обо всём этом только что думала.

— Не знала, что ты у меня философ… — повернув голову, так, чтобы видеть лицо моего мужчины, я улыбнулась.

Он хмыкнул.

— Не знал, что я «у тебя»…

— Ах ты…

Он явно шутил, но я не упустила случая ущипнуть его за бок, как бы показывая — конечно, ты «у меня»! Ты теперь всегда «у меня».

— Мне тебя подарили на День Всех влюбленных, помнишь? — повернувшись на скамье полностью, я оперлась о локоть. — Так что ты теперь мой. Навсегда!

— Тебе подарили Аслана, — резонно заметил он. — И, по-моему, подарили на один вечер, а не «навсегда».

— Так в этом-то всё и дело! Аслана бы я отправила обратно, даже не попользовавшись, а тебя решила купить навсегда. Имею право, потому что… клиент всегда прав!

Он тоже повернулся и оперся на локоть.

— «Навсегда» стоит дорого. А денег у тебя нет, потому что карьера твоя накрылась, Птичкина. Помнишь?

Я сделала вид, что задумалась, оглядывая мерцающий каменьями потолок. Потом кивнула, словно приняла трудное решение.

— Отработаю. Натурой. Меня тоже не на помойке нашли.

Запрокинув голову, Багинский громко рассмеялся, пугая проходящих мимо японских туристов.

— Судя потому, как сверкнули твои глаза при слове «жемчуг», отрабатывать тебе придется не только мое общество… Пойдем, припишем к твоему долгу какое-нибудь миленькое колье или сережки…

— Это… «миленькое» в твоем понимании? Миленькое?! — у меня, в буквальном смысле этого слова, отвисла челюсть.

Я не только никогда в жизни не надевала столь прекрасного украшения, но даже не примеряла ничего подобного в магазине. Да, пусть основу предложенного мне колье составлял выращенный на ферме жемчуг, но это было так — кордебалетом. Примадонной же была дикая, морская жемчужина удивительного, темно-голубого цвета, настолько крупная и величественная, что хотелось надеть это колье не на шею, а не голову — как корону.

Однако, колье всё же надели мне на шею, и несколько минут мы с Багинским в полной тишине обозревали меня в зеркало. Потом я услышала, как он шумно глотнул слюну за моей спиной.

— Ты же понимаешь, — я чуть повернула к нему голову, продолжая держать волосы над шеей, — что придется купить мне платье, чтобы я хоть как-то соответствовала… А то будут думать, что это китайская подделка.

— Я не перенесу такого позора, — ровным голосом отреагировал он, не отрывая от моей шеи глаз. — Придется тебя приодеть, Птичкина. Чтобы хоть как-то… соответствовала.

Если честно, я даже не спрашивала, сколько стоит мое новое украшение, купленное в ювелирном магазине, совмещенном с маленькой фабрикой, на которой обрабатывали местный жемчуг уникального, почти синего цвета. Потому что шутки-шутками, а чувствовать себя содержанкой было не совсем приятно. Даже если все остальные будут считать меня «гражданской женой».

И, конечно же, я не собиралась ею оставаться — невзирая на неприятности с прессой, у меня еще было много опций. Просто сейчас, пока я не уверена даже в том, что мы с Багинским останемся вместе, а он останется на свободе, не хотелось заморачиваться с вопросами собственного статуса и будущей карьеры — всё это казалось не существенным.

Хотелось просто быть рядом с ним. И наслаждаться подарками от любимого мужчины, даже если за них придется расплачиваться «натурой».

— Ну, рассказывай! — развалившись в кресле в ожидании ног королевского краба, Максим смотрел на меня, кривя губы в легкой усмешке. — Считай это твоим первым взносом в счет оплаты долга.

— Что… рассказывать? — оторвавшись от созерцания синейшего моря, начинающегося сразу же за верандой ресторана, я вопросительно взглянула на него.

— Почему ты пустила меня в номер, если подружки устроили тебе каверзу, и ты никого не ждала? Чем именно я тебя взял?

Ах вот о чем он! Я ощутила, как щеки становятся горячее — явный признак того, что я краснею.

— Ну… просто понравился… — буркнула, выглядывая из-за его плеча в ожидании официанта. Еще не хватало рассказывать ему о том, что он — моя давняя эротическая мечта.

— Просто понравился? — его брови поползли наверх. — То есть любой симпатичный парень, появившийся у тебя на горизонте, имеет шанс оказаться у тебя в постели, да еще и подзаработать? Этого мне ожидать?

Оххх… Похоже, меня не так поняли. Хотя… как меня понять, если я толком ничего не говорю? Я глубоко вздохнула. Похоже, не отвертеться…

— Ну, в общем… Ты соответствовал моим представлениям о том, как должен выглядеть… настоящий мужчина, — старательно не глядя на него, я разглаживала на столе салфетку.

— И как же он должен выглядеть? Высокий, в костюме, с хвостиком и ухоженной бородой? Знаешь, сколько таких, как я, в мире? Со всеми спать будешь? — в его голосе уже звучало легкое раздражение, и надо было срочно с этим что-то делать.

Однако, вместо того, чтобы как-то умиротворить его, я тоже начала раздражаться.

— С какой стати я должна перед тобой отчитываться? Я, между прочим, одинокая девушка… была! Имела право на любые развлечения! В чем проблема-то?

— В том, что есть развлечения, а есть распутство! — понизив голос, Багинский подался вперед, сжимая край стол побелевшими пальцами. — Отдать первому встречному свою невинность — это как минимум странно, если во мне не было чего-то большего, чего-то, о чем ты не хочешь гово…

— Было! — зашипела я, пригибаясь ему навстречу. — Было большее, если хочешь знать! И сейчас ты это «большее» растаптываешь и становишься таким же, как все… они! Безмозглым красавчиком с кубиками на животе и прической а-ля «принц из сказки»! Лишаешь себя самого главного, ради чего я на тебя повелась!

Выпалив всё это на одном дыхании, я замолчала и схватила бокал с вином. Хищно отхлебнула, уставившись в его глаза, расширенные от изумления. Что, не ожидали такого отпора, Максим Георгиевич?

Однако, как выяснилось, изумлялся он не моему пылкому ответу. Резко откинувшись на спинку стула, профессор вдруг расплылся в широкой, слегка насмешливой улыбке.

— Ну, здравствуй… мой маленький сапио-сексуал.

Я поперхнулась и даже немного закашлялась.

— Кто?!

— Сапио-сексуал, — полностью успокоившись, Багинский развернул салфетку и уложил ее на колени, одновременно показывая мне глазами на приближающегося с подносом официанта. — Сейчас объясню.

Остолбенев от незнакомого мне эпитета, звучавшего, как венерическая болезнь, я отстраненно наблюдала за тем, как официант с помощником аккуратно разделывают и разрезают для нас огромные крабьи конечности, поливая белоснежное, еще дымящееся мясо соусом из масла и специй.

— Так что за «сапио…»? Как ты меня обозвал? — зашипела я, как только нас снова оставили одних.

— Сейчас… не могу ждать… голодный как волк! — чуть не облизываясь, Багинский ткнул вилкой в отделенный кусочек и провернув его в масле, приготовился поднести его ко рту. Я словила его руку на середине пути.

— Говори! Прямо сейчас! Это опасно?

— Что? А… сапио-сексуальность… — он усмехнулся и, отдав мне видку, взял другую. — Нет, детка, это не опасно. Это сексуальная ориентация, только и всего. Тебя возбуждает интеллект, можешь себе представить! От того и название — сапио по латыни «знать». Ну, или разум. Короче говоря, если мужчина не дотягивает до нужного тебе уровня айкью, ты не сможешь получить с ним сексуального удовольствия. Как бы он ни старался… А меня ты впустила, потому что я явился тебе, как эталонный академик — очки, борода, костюм-тройка, папка в руках. Я тебе представился «умным» еще раньше, чем рот открыл. Вот ты и не устояла, впустила меня… Хотя, вероятнее всего, если бы я подвел твоё чутьё и оказался туп, как пробка, ты бы так не разошлась со мной… Стоп! — он поднял указательный пальцем вверх и расплылся в самой широкой за сегодня улыбкой. — А ты ведь для того и затеяла игру в профессора и студентку тогда! Это был твой тест на профпригодность. И я его прошел… Ты ешь, ешь, остынет… Холодный краб — он ведь как резина.

Однако, еще несколько минут я сидела в полнейшем ступоре, переваривая только что полученную информацию. То есть получается, я не просто фантазерка и люблю умных мужиков, но обладательница какой-то особенной сексуальной ориентации, которая кардинально сужает моих… потенциальных партнеров? Охренеть. Просто охренеть.

Интересно, существуют ли группы поддержки для таких, как я? Здравствуйте, меня зовут Маргарита, и я… сапио-сексуал.

Ну всё. Приехали.

— А чего это ты довольный такой? — с подозрением оглядывая Багинского, я сузила глаза. — Думаешь, я не найду никого умнее тебя?

Он хмыкнул и отправил мне в рот собственную вилку с нанизанным на ней ароматным мясом.

— Умнее, может и найдешь. А вот всё в комплекте… — он поиграл бровями. — Сильно сомневаюсь.

После того, как мы разобрались с моей сексуальной ориентацией, решено было остаться ночевать в местной гостинице, вместо того, что ехать под ночь в нашу — благо до завтрашнего обеда ничего запланировано не было ни у меня, ни у Багинского. И, надо сказать, я настолько расслабилась, что думала только о том, где бы купить новые зубные щетки и бритву для ног. А возможно, еще и широкополую панаму, завязывающуюся под подбородком, так как завтра с утра нам захотелось снять парусную лодку и вернуться не по дороге, как все нормальные люди, а под парусом, как какие-нибудь сумасшедшие олигархи.

Хорошо, что роковой звонок застал меня в одиночестве, пока Максим ходил в лобби, жаловаться на плохо работающий кондиционер. Иначе пришлось бы сознаться во всем там же, на месте.

— В следующий раз я позвоню ему, если вздумаешь бросить трубку, — донесся до меня тягучий голос Беловой. — С другого номера, разумеется. Я уже поняла, что ты меня заблокировала у него на телефоне. Пытаешься выиграть время?

— Пытаюсь понять, что тебе нужно, — сухо ответила я, сжимая пальцы вокруг подлокотника кресла. — Хочешь посадить его?

— Посадить? — удивленно протянула Белова. — С какой стати? Я хочу избавиться от тебя, дурочка. Причем сделать это так, чтобы я тут была совершенно не причем.

— Это как?

Она прыснула со смеху.

— Да как хочешь! Брось его — измени, поругайся, наговори ему гадостей… Расскажи о жучке. Мне плевать. Главное, чтобы я тебя рядом с ним больше не видела. Иначе, конечно, я посажу его, и надолго. Хотя нет, ты сама его посадишь — будешь главной пострадавшей… А я подтвержу и кое-что добавлю от себя, — она мерзко захихикала. — У меня, конечно, такой вкусной записи нет, но думаю, от второстепенной пострадавшей это и не понадобится. Твоей хватит за глаза… Короче, так, Птичкина. Я сейчас в номере «325» — это на этаж ниже от профессора. И в течение следующих трех часов я хочу получить стопроцентное доказательство того, что вы с профессором расстались навсегда. Пусть это будет твое сообщение, посланное ему или запись вашего с ним разговора — мне начхать… Но это доказательство должно быть однозначным, без эквивоков, не оставляющим мне всякого сомнения. Оно должно бить ему в самое мягкое и нежное, в самую душу… И должно быть показано мне твоим посыльным, в то время как ты сама уже должна быть в аэропорту или где-нибудь очень далеко отсюда. Поняла? Хоть кого найми, хоть сколько потрать, но чтоб духу твоего в этой стране больше не было… Консьержу твой посыльный пусть скажет — «почтальон Печкин» пришел, тогда я буду знать, что это от тебя и впущу его… А уж потом, если ты меня убедишь в том, что пропала с моего горизонта навсегда, я сотру запись, компрометирующую нашего дорогого Максима Георгиевича. И отдам посыльному твой «жучок» — кстати, весьма примитивный. Взломать его у меня заняло минуты три.

Слушала я ее вполуха — больше занятая тем, что ей отвечу. И, на самом деле, придумала роскошный, красноречивый и вполне себе юридически обоснованный ответ, которым собиралась убедить Белову даже и не думать начинать тратить свои деньги на суды и адвокатов, потому что очень скоро выяснится, что мы с Максимом Георгиевичем просто играли в принуждение, а на самом деле уже давно живем спокойной, почти семейной жизнью, о чем ее, увы, никто не потрудился поставить в известность.

Вот только я даже рта открыть не успела — сказав всё, что хотела, Белова просто бросила трубку.

Она ничего не сможет сделать, пыталась убедить я себя. У нее ничего не получится — я ведь обо всем позаботилась. Пожертвовала ради Багинского своей карьерой, ни больше ни меньше… И единственное, что теперь придется сделать — это обо всем ему рассказать и надеяться на лучшее.

Можно сказать, что Белова сама мне подыграла, решив не пачкаться, уверенная в том, что я испугаюсь за жизнь моего любимого и сама его брошу. Ишь, в сторонке захотела постоять, не при делах… чтобы потом прямо в постельку к нему, утешать разбитое сердце.

А бояться-то мне больше нечего. Кроме его гнева, когда расскажу ему про «жучок».

И всё же на душе у меня было очень неспокойно. Душно так, муторно, тревожно… Начало даже подташнивать — как это часто у меня бывает, когда волнуюсь.

А вдруг она всё же решит пойти во все тяжкие? Вдруг сработают ее угрозы? Вдруг мои уверения в том, что всё это было «понарошку» в суде не воспримут, решив, что я страдаю небезызвестным «стокгольмским синдромом»? И всё это наложится на ее показания и на тот факт, что Багинский и в самом деле собирался продвинуть меня в карьере? А вдруг Шапошникова опросят, и он тоже что-нибудь покажет?

Готова ли я подвергнуть моего мужчину такому риску?

Телефон внезапно звякнул сообщением, и я машинально глянула, не сразу разобрав, что это мне пришло.

«Гостиница «Джафар» — было написано по-английски. — «Комната 39, Маргарита Птичкина. Подтвердите вызов Аслана сегодня на 10:30 ПМ».

Несколько секунд я пялилась в эти строки, пытаясь хоть как-то совместить их с моей новой жизненной реальностью. А потом вспомнила и громко ахнула от пришедшей в голову совершенно гениальной идеи.

Быстро разблокировав телефон, я открыла сообщения и настрочила ответ — тоже по-английски.

«Подтверждаю. Но гостиница поменялась. Буду ждать Аслана в номере «325» гостиницы «Хилтон». Пусть скажет в лобби, что он — «почтальон Печкин». Я хочу поиграть в ролевую игру с садо-мазо и связыванием в стиле шибару. Пусть Аслан привяжет меня к кровати, заткнет рот кляпом, но не трогает и ждет звонка в дверь. Придет моя компаньонка — спец по шибару — и покажет, как играть дальше. Если сделает всё, как надо, оставлю большие чаевые».

После чего мгновенно написала записку моему профессору о свалившемся на меня срочном-пресрочном деле и начала собираться в обратную дорогу — увы, совсем не под парусом, а на обычном и очень, ОЧЕНЬ дорогом такси. Если сработает то, что я запланировала для Беловой — оно того стоило.

Решив вопрос с кондиционером, Максим Георгиевич не торопился возвращаться в номер. Зашел по дороге в небольшую столовую, где всё ещё работало небольшое кафе с чаем, кофе и всевозможными восточными сладостями, выпил чашечку кофе, чтобы еще долго не засыпать рядом с прекрасным девичьим телом. Набрал тарелку баклавы с рахат-лукумом, установил на поднос две чашки с ароматным арабским чаем, поболтал пару минут с пожилой консьержкой, практикуя турецкий. А куда спешить, когда вся ночь впереди? А за ней еще одна, и еще… И так теперь надолго.

При мысли о том, что Птичкина теперь — по-настоящему его! — и что до него у нее реально никого не было, хотелось всё время улыбаться, будто он малолетний дебил, которому только что дали подержаться за сиську.

Как же прекрасно всё разрешилось, однако… Марго простила его, а ее саму и вовсе оказалось не за что прощать — это всё Шапошников устроил, а она вообще, как оказалось, не в теме была…

Нехорошо, конечно, что Птичкина, вот так просто смогла переспать с тем, кого считала банальным проститутом, но и тут вроде разобрались. Женская сексуальность, фетиши и игры подсознания — штука тонкая, трудно устоять, когда они материализуются прямо перед тобой…

Багинский еще шире улыбнулся самому себе. Это ж надо как ему повезло! Мало того, что подцепил такую богиню, еще и привяжет ее к себе в силу особенностей сексуальной направленности. Где она найдет еще одного такого — чтобы и внешне не противно было, и в мозгах на голову выше других?

То есть, неглупых и симпатичных мужчин — конечно, пруд пруди, но ей ведь нужен не просто неглупый. Ей нужен «профессор». Человек науки. Академик. Чтобы в любой момент приехать к нему на работу и увидеть его при всем параде за кафедрой, перед сотней внимающих ему студентов… Ну и чтоб ролевухи ее любимые вывозил — трахал и одновременно лекцию читал. Или требовал, чтобы она сама читала, пока он ей… кхм… внутренний массаж делает.

А ведь такой бриллиант еще и содержать надо в достойной оправе! Пусть она сейчас про это не думает, но с пониманием гендерных ролей у Марго всё так, как и должно быть у настоящей женщины — вон как искренне его подарком любовалась, каждую жемчужинку прощупала… Да и к намеку на новые наряды благосклонно отнеслась. То есть, симпатичный профессор и еще и небедным должен быть, а в науке небедных можно по пальцам одной руки пересчитать.

Чувствуя, что совсем уж зазнаваться и расслабляться не следует, Багинский встряхнулся и напомнил себе, к чему исторически приводит людей звёздная болезнь. К недооценке опасностей и полному фиаско, как следствие!

В любом случае, пора было возвращаться к его умнице-красавице — наверняка, уже успела соскучиться, навела вечерний марафет и устроилась в кресле, делая вид, что ничего-то ее не интересует, кроме интереснейшего детектива в ридере.

Подхватив поднос с установленными на нем сладостями, Максим Георгиевич поднялся из кресла, легко кивнул на прощание ночной работнице бара и вышел в тихий коридор, ведущий к лифтам. На мгновение уловил какое-то движение, поднял глаза и успел заметить тонкую женскую фигуру, почти бегом пересекшую коридор с противоположной стороны лифта, придерживая на руке дорожную сумку. Сразу же за этим хлопнула дверь черного хода гостиницы.

Ничего конкретного он разглядеть не успел, но в груди отчего-то тревожно сжалось. Особенно неприятным показался собранный на затылке высокий хвост из длинных темных волос. Слишком длинных — таких, как у…

Не додумав, Багинский убыстрил шаг, на ходу нажал кнопку вызова лифта и, не останавливаясь, завернул в открывшуюся кабину — благо все лифты были припаркованы на первом этаже. В лифте попытался немного успокоиться — мало ли на свете девушек с длинными, темными волосами? С какой стати Птичкиной убегать от него посреди ночи, не предупредив, ни даже послав ему сообщение? Вроде расстались они как воркующие на крыше мартовские голуби…

Однако, по мере приближения к номеру тревога давила всё сильнее, подобной приливу поднималась всё выше и выше по телу, овладевая каждой клеткой его организма, каждой мыслью и эмоцией… А под конец, когда заметил неполностью закрытую дверь номера, тревога уже не давила, а буквально била в уши — лихорадочным, крушащим все остальные звуки набатом.

Что-то случилось! Что-то очень сильно испортилось, пока он там внизу блаженствовал и бахвалился, какой он для Птичкиной единственный и неповторимый… Вот к чему приводит головокружение от успехов!

Толкая дверь спиной, Багинский влетел в их просторную комнату… и чуть поднос не перевернул, не увидев ни девушку, ни даже ее сумку, которая там стояла, когда он выходил из комнаты. И вместе с этим пришло понимание, что там внизу, он действительно видел ее — Маргариту Птичкину, сбегающую от него в ночи неизвестно куда и неизвестно почему.

От отчаяния он чуть не завыл. Вот когда нужно было доверять инстинктам! За ней бежать, а не наверх ехать — в обратную от нее сторону! Но нет — ему до последнего не хотелось верить в сказку о своей незыблемой неотразимости… Какой же он идиот…

Убиваться, однако, времени не было. Да и не мужское это дело — убиваться. Надо действовать. Возможно, еще не поздно. Возможно, она недалеко ушла.

Поставив поднос на первую попавшуюся поверхность, Багинский бросился обратно в коридор. Плюнув на уже уехавший лифт, стремглав помчался вниз по ступенькам пожарной лестницы… Вспомнив с какой стороны здания находился черный ход, через который ушла Птичкина, выскочил на улицу с той же стороны из первой же двери на улицу.

И только и успел, что проводить взглядом такси, отъехавшее со стоянки и тут же исчезнувшее во мгле ночного шоссе. Догонять турецкого таксиста без малейшей идеи, куда он направляется, было бесполезно — он мог поехать как по шоссе, так и одному ему известными тропами-огородами…

Надо попробовать позвонить Птичкиной — решил он. А если не ответит, ехать обратно, в Анталью. Там, в окружении, имеющем отношение к конференции, можно хоть какие-то зацепки найти — Шапошникова поспрашивать, в конце концов… Белову… Может, она в курсе.

Телефон он, оказалось, забыл в номере — пришлось подниматься обратно. Так же, без лифта, он взбежал обратно на этаж, зашел в комнату и тут же, подхватив с каминной полки мобильник, набрал Птичкину — благо уже внес ее номер в контакты.

Она не ответила — мало того, ее телефон был выключен! В принципе, Багинский не удивился — это вполне соответствовало ее загадочному исчезновению. Зачем бы она вот так неожиданно сбегала от него, если могла просто объясниться с ним? Ясное дело, не станет сейчас отвечать… Нелогично было бы, всё вкупе.

Но, одно дело — объяснить себе всё логикой, а другое дело — победить проклятые эмоции, которые эту логику растопчут, изнасилуют и выкинут на помойку. Совершенно неожиданно, на четвертой попытке дозвониться до Птичкиной, ему непреодолимо захотелось швырнуть телефон в стену. И так сильно захотелось, что опомнился он только, когда на пол посыпались жалобно хрустнувшие осколки, а из соседней комнаты возмущенно затарабанили в стену.

— Черт бы вас… — ругнулся он и пошел подбирать то, что осталось от мобильника, на ходу соображая, где прямо сейчас можно купить новый. А вдруг эта стерва всё же позвонит?

Опустившись на колени, собрал всё, что мог, кое-как вытащил неповрежденную симку и уже почти поднялся, как вдруг увидел кое-что в углу — то, что с его стороны кровати было незаметно. Поставленный на зарядку и забытый планшет Птичкиной! Немудрено, что она его забыла — такой маленький, темный и плоский…

Без всякой надежды в голове, без всякого плана, он бросился поднять дивайс. Понятно, что он запертый, понятно, что не выдаст разгадки — куда так неожиданно пропала Птичкина. На всякий случай провел пальцем по темному экрану — убедиться, что он действительно заперт… и окаменел, уставившись в повисшее на экране сообщение из ватсапа — читаемое полностью ввиду своей краткости.

«Гостиница «Джафар» — было написано в сообщении по-английски. — «Комната 39, Маргарита Птичкина. Подтвердите вызов Аслана сегодня на 10:30 ПМ».

Первые секунды его охватило довольное странное ощущение — словно его привалило сверху тяжеленной гранитной плитой, но не раздавило, а погребло под ней, вдавив по грудь в землю… Нет, не в землю. В цемент — постепенно, медленно застывающий, сковывающий его внутренности, замораживающий сердце в грудной клетке…

Мысли вели себя таким же образом. Медленно застывали, замораживались вокруг эпицентра, которым стало имя самого пошлого, самого примитивного создания, которое он встречал в своей взрослой жизни — дешевого проститута Аслана. К которому сейчас, на ночь глядя, сорвалась красавица Маргарита Птичкина, получив сообщение о «повторном вызове».

— Она что… с ума сошла? — найдя в себе силы сбросить оцепенение, вслух спросил Багинский у пустой комнаты. — Она бросила меня, чтобы поехать трахаться с… этим?!

Плита за спиной разбилась в дребезги, а вместе с ней — привычный ему мир, в котором все женщины, от мала до велика сходят по нему с ума, а Асланы всех мастей вынуждены подбирать остатки и рассказывать друг другу небылицы о несуществующих победах.

Птичкина бросила его ради Аслана — покрытого шерстью, кудрявого, пучеглазого проститута, который ему по плечо ростом, красит сурьмой глаза и носит в штанах какое-то тряпье для визуального увеличения члена. И хорошо если закончил среднюю школу. Где-то в глубине души мужское эго Максима Георгиевича всхлипнуло, залезло в какую-то темную пещерку и свернулось там в позу младенца.

И даже если сейчас он решит больше никогда не видеть ни Птичкину, ни Аслана и забудет об этой истории раз и навсегда, это уже не исправить. Такие травмы остаются с человеком навсегда. И хорошо еще, если импотенция не разовьется…

Последняя мысль испугала Багинского настолько, что вдохнула в его мыслительные процессы новую жизнь. Всё это надо было как-то разрешить, как-то объяснить самому себе, иначе он погрязнет во всём этом навсегда… Ведь собственная неотразимость — часть его натуры… он и в науке не сможет функционировать, зная, что его так унизили, так сильно опустили по пищевой цепочке… Да что там наука — он самоидентификацию потеряет! Себя, иными словами!

Стоп! Подогнанный страхом за привычное существование, мозг выдал идею — всё это такая же ошибка, как и первый вызов Аслана! Ведь ошибся же он в первый раз? Значит, мог ошибиться и во-второй. Тем более, уже выяснили, что Птичкина физиологически не переносит глупых мужчин…

Воспряв духом и судорожно сжимая в руках планшет, Багинский крутил в голове различные варианты. Возможно, у Птичкиной проблемы с этим Асланом. Возможно, он ей угрожает, шантажирует своим вызовом, требует денег! Но почему она тогда не сказала ему? Почему не поделилась и не попросила помощи?

Возможно, не могла. Возможно, это было условием сделки — чтобы она явилась одна, никому ничему не сказав… Но тогда… тогда, чисто теоретически, ей ведь может грозить… опасность?!

И вот тут Багинский понял, что страх, который он испытал за собственную потенцию, не стоит и выеденного яйца по сравнению со страхом за его Птичкину, как только представил ее себе, беззащитную, наедине с людьми, подобными Аслану и его сутенерам. А вдруг всё это провернули ради того, чтобы похитить Птичкину?! Она ведь реально красавица — таких по всему Ближнему Востоку с удовольствием покупают и продают, иногда даже под «крышей» властей… Вот заманят сейчас в какую-нибудь подворотню, наденут мешок на голову и в минивэн, на подпольный рынок рабов, коих в одной только Турции штук восемь. Еще и по кругу пустят по дороге, чтоб не рыпалась…

Ему вдруг стало плохо. Реально, физически плохо — закружилась голова, пятна заплясали перед глазами. Нащупав рукой край кровати, Багинский медленно опустился на нее. Он ни разу в жизни еще не мерил себе давление, но сейчас был уверен, что оно зашкалило…

Черт бы побрал эту Турцию… У него ведь даже оружия при себе нет. Дома есть — охотничая ружбайка, доставшаяся еще от отца, с советских времен. И он даже умел ей пользоваться… Но сейчас это не поможет…

А что… что поможет?

Да похрену что, главное не сидеть тут на месте, хватаясь за сердце, словно он шестидесятилетний старик…

Подскочив и на мгновение зажмурившись, чтобы снять головокружение, Багинский огляделся, подхватил сумку, ключи от рентованной машины, планшет Птичкиной… и выбежал вон из комнаты. У него как минимум есть одна координата — бывшая комната девушки, куда должен прийти Аслан. Вот туда-то он и поедет. Если, конечно, сможет словить в ночи такси, согласное отвезти его в Анталью…

Вариантов действия у меня было всего два — в зависимости от первоначального развития событий. В первом варианте — в случае если у Аслана получиться проникнуть в комнату Беловой и начать с ней ролевую игру — я оказываюсь перед запертой дверью, звоню в звонок и меня впускают.

Если всё прошло удачно — Белова оказывается передо мной связанная, но не тронутая. Всё-таки, какая бы она стерва не была, изнасилования, да еще и Асланом я ей не желала. Далее по моему сценарию шло предложение, от которого невозможно отказаться — либо она помогает мне разблокировать своей телефон и, я стираю на нем все следы компрометирующей меня записи, в том числе и те варианты, что она успела загрузить в облако, либо… я говорю Беловой «пока» и оставляю ее продолжать развлекаться с Асланом до самого утра.

Очень надеюсь, что до этого не дойдет, но если придется… я тоже умею быть стервой. А уж за единственного мужчину, с которым у меня есть шансы построить будущее, и подавно убью.

Вариант второй — я оказываюсь перед запертой дверью, звоню в звонок… и обнаруживаю весьма раздраженную и ни черта не связанную Белову, которая только что отделалась от назойливого проститута и ждет какого-то там посыльного с доказательствами, что я порвала с Багинским навсегда. Что я буду делать в этом случае, даже не представляю себе. Наверное, всё расскажу ему сама и попрошу прощения за то, что испортила ему жизнь — ведь теперь он навсегда во власти твари, которая по моей милости имеет на него компромат.

Конечно, у меня было не так много надежды на первый вариант — судя по рассказам Багинского, у Аслана много шансов не было. И всё же, в силу его профессии, можно было ожидать, что он как минимум настойчив. Эффект неожиданности, опять-таки…

В общем, либо сегодня вечером я вымогаю у связанной и дико напуганной Беловой украденный у меня компромат и возвращаюсь под бочок к любимому еще той же ночью, либо… всё это катится в такие ебеня, что и подумать страшно.

И я уже скучала без него — без моего любимого. Уже чувствовала себя брошенной и ужасно, невыносимо одинокой… А ведь еще и часа не прошло, как я вынуждена была уехать от Багинского. При мысли о том, как он сейчас волнуется, как пытается мне дозвониться, а потом, не дозвонившись, бежит в лобби, допрашивая по очереди всю ночную смену и требуя немедленно вызвать сюда полицию, мое сердце заныло от тоски.

Ну ничего, милый… Главное, с нашей основной бедой справиться, а всё остальное загладится, забудется и простится…

Откинув голову на подголовник машины, я прикрыла глаза, стараясь не думать о моем выключенном телефоне на дне сумки. Недолго уже… Скоро всё прояснится… Скоро всё станет на свои места…

К моему удивлению, я успела даже задремать под тихую арабскую музыку из динамика шофера. Проснулась только, когда меня окликнули.

— Приехали, мисс. Как расплачиваться будете?

Я молча показала водиле карту, тот протянул мне платежный аппарат, и через минуту я уже стояла перед парадным входом гостиницы «Хилтон» — той самой, из которой мы с Багинским уехали только несколько часов назад. Вскинула руку, проверить время. Десять сорок пять — если всё сработало, Аслан уже в номере у Беловой, скручивает ее и привязывает к кровати в ожидании меня, уверенный, что всё происходит по желанию заказчицы.

Однако, никакой индикации, что план сработал, у меня не было. Равно как и уверенности в том, что я делаю. Внезапно захотелось плюнуть на всё и сбежать отсюда куда подальше, стерев из памяти и Белову, и мое новообретенное счастье… Сбежать, спрятаться, притвориться, что ничего этого не было… Уехать в какую-нибудь глушь, где меня никто и никогда не найдет. Устроиться в библиотеку и завести с десяток котов, с которыми я проведу остаток своей тихой, одинокой и спокойной жизни… А эти здесь пусть сами разбираются… без меня.

Тем более, что, скорее всего, никакого Аслана Белова к себе никогда не пустит — не такая она дура наивная. Да и Багинского не сдаст. Ну поманипулирует им пару месяцев, пока не надоест, подумаешь… Ему только на пользу пойдет, неотразимости нашей. В конце концов, если бы эта стервоза хотела женить его на себе, давно бы уже начала действовать, а не ждала бы, шлепая губешками, пока на горизонте не появится опасная соперница.

Я снова закрыла глаза, подставляя лицо остужающему, соленому морскому бризу.

А что если всё не так? Что если Белова пустила к себе Аслана, и тот, послушавшись приказа из агентства, раздевает ее сейчас, привязанную к кровати и безмолвно орущую в тряпку, засунутую в рот? А чуть позже, не дождавшись стука в дверь, решит, что он и «сам с усам» и справится без всяких там специалисток по садо-мазо? И оттрахает связанную девицу, скажем… в зад? Готова ты взять на себя такую ответственность, а, Марго?

А что если, после всего случившегося, травмированная стерва решит всё же обнародовать запись, в которой Багинский признаётся в том, что принуждал меня к сексу, шантажируя карьерой? Да еще и свою историю с пылу с жару добавит для сгущения красок? Мол, это всё знаменитый профессор с ней вытворил, а не какой-то там неизвестный Аслан, которому она по дурости открыла дверь?

Что если Багинского уволят из-за меня или посадят в тюрьму? Уверена, что ты будешь счастлива в своем глухом краю, зная, что из-за тебя страдает твой возлюбленный? Единственный, с которым у тебя могло бы быть настоящее счастье?

Я глубоко и судорожно вздохнула, заставляя себя остановить крутящийся в голове калейдоскоп несчастий. Нет. Нет у меня выбора, кроме как расхлебывать то, что сама же заварила. Надо идти и надеяться на лучшее.

Перекинув дорожную сумку с одной руки на вторую, я решительно зашагала к парадной отеля.

— Я в номер «325», — сообщила у стойки портье, стараясь не дрожать голосом. — Передайте, пожалуйста, что пришел «почтальон Печкин».

Хмурая девица в бордовой жилетке подняла глаза от раскрытого перед ней журнала.

— Еще один Печ-кин? — осуждающе качнула головой. И подняла трубку расположенного под стойкой интеркома, одновременно набирая на нем нужный номер.

До третьего этажа я ехала в компании парочки туристов, и только это заставило меня держать себя в руках и не трястись от волнения. Адреналин зашкаливал, в душе боролись два совершенно противоположных желания — чтобы у Аслана всё получилось, и чтобы Белова прогнала его нафиг, и я не была бы ни за что ответственна. Пока доехала, уже почти начала грызть ногти — привычка, от которой избавилась перед самым поступлением в универ.

Наконец, нужный этаж — третий! Выскочив из лифта, я почти бегом понеслась в сторону увеличивающихся номеров комнат — 315, 318, 320… и вот, наконец, с левой стороны от меня — заветный, 325-й номер. Тот самый, в котором меня сейчас ждет либо Белова, либо Аслан, уже закончивший привязывать Белову к кровати. И неизвестно, что хуже.

Чувствуя, что забываю, как дышать, я медленно подняла руку со сжатым кулаком, и так же медленно приблизила ее к двери, намереваясь постучать. Но вместо стука услышала мягкий шорох от пола — незапертая дверь под нажатием моего кулака медленно и почти бесшумно отворилась внутрь.

Не заперто? Что за хрень…

Охваченная смятением, я сильнее толкнула дверь и тут же — даже раньше, чем хоть что-то разобрала в неярко-освещенном номере — услышала — стоны! Хриплые, прерывающиеся на звуки поцелуев, жаркие и бесстыдные стоны — мужские и женские!

Пошатнувшись, в ожидании страшного, я схватилась за косяк двери. Неужели я не успела? Неужели, теперь на моей совести будет лежать чье-то изнасилование?!

Зажмурившись на мгновение, я попыталась успокоить судорожную дрожь, охватившую ноги и руки. Это ты… ты виновата, Птичкина… Ты и твой эгоизм… И больше никто. А теперь возьми себя в руки, перестань трястись и начинай отвечать за собственные посту…

— О да… Трахни меня, Аслан! Трахни сильнее… О, вот так! Ооо…

От пронзительного, почти на уровне ультразвука визга, у меня слегка заложило уши. А глаза, наоборот, широко распахнулись, вбирая раскинувшуюся на кровати сцену безудержной страсти. Никто не был связан, никто не мычал «отпусти» сквозь заткнувший рот кляп.

Наоборот — все были свободны, раздеты и вполне себе раскованы. И нет — это не Аслан трахал Белову, как она требовала в своих визгливых стонах и криках, а как раз наоборот — она его. Вскарабкавшись на кудрявого проститута сверху и прыгая на его хорошо видном с моего ракурса, темно-бордовом члене.

В первое мгновение, осознав, что всё это происходит в реальности, а не у меня в воспаленном воображении, я рванула было обратно — в коридор. Благо меня никто не успел заметить.

Но уже во второе мгновение, я сообразила кое-что другое. А что если попробовать бороться с компроматом против Багинского… другим компроматом. Не менее действенным, учитывая, что в приложении к аудио у меня может быть еще и… видео!

Звуки за моей спиной становились всё интенсивнее и громче, визги всё чаще, и я поняла, что, если не решусь действовать, так или иначе всё это закончится — либо оргазмом Беловой, либо жалобой соседей на шум и вызовом охраны. А может, и тем и другим одновременно.

В любом случае, действовать надо быстро. И тихо.

Бросив сумку на пол, я на секунду присела на корточки, вытащила со дна телефон и разблокировала его, надеясь, что Багинский не позвонит мне в ближайшие несколько минут.

Настроила камеру на видео, подняла с ним руку и, всё так же бесшумно, скользнула обратно в номер, плотно прикрывая за собой дверь и становясь в тени висящей рядом с дверью одеждой. Одновременно с этим прикрыла свободной рукой глаза, чтобы смотреть сквозь пальцы, имея возможность в любой момент сжать их, если станет совсем противно. И так непонятно, как всё это потом «развидеть».

В камеру телефона я глянула всего один раз — убедиться, что направила ее на нужную точку в пространстве. А точнее — на самую середину огромной, двуспальной кровати, чуть выше волосатых мужских ног, ритмично вздрагивающие от прыжков скачующей на них женской задницы. Тут же снова прикрыла глаза и целую минуту кусала губы, чтобы не заржать — до того живописно стонала Белова.

Нет ну кто бы мог подумать, что так все получится? Это надо же… О вкусах не спорят, конечно, но вот так с налету схватить этого медвежонка и завалить его в постель? Нет, наш Печкин, конечно, подыгрывал и, собственно, для этого и явился, честно отрабатывая заплаченные мной сто пятьдесят долларов. Да и вообще, я его только со слов Багинского и знаю, может, он на самом деле красавчик…

Особенно громкий, мужской стон заставил меня вздрогнуть и открыть глаза, и я уставилась в пухлое, разрумянившееся лицо с подведенными сурьмой глазами и хомячковыми щеками. Нет, не красавчик — отвлеченно подумала. Совсем не красавчик — разве что вы любите этот типаж — вертлявый евнух из гарема, только с членом…

Внезапно опомнившись, «евнух» закрыл рот и похлопал разошедшуюся Белову по заднице.

— Эй, крошка… там… к тебе подруга пришла… которая по шибару…

Белова обернулась так резко, что похоже, выкрутила своему медвежонку член — судя по его болезненному окрику. Глаза ее полезли на лоб при виде меня.

— Птичкина… ты… ты что здесь… я же сказала, чтобы ноги твоей больше не было… Что это у тебя? Ты что… записываешь нас?!

Не выдерживая больше, я съехала по стене на пол, давясь истерическим хохотом. И тем не менее, помня, зачем я здесь, смогла кое-как овладеть телефоном и быстренько закончила запись и послала файл к себе на другую почту.

И очень вовремя — сообразив, что я задумала, голая Белова бросилась ко мне. Путаясь в простынях, свалилась с кровати, зарычала от злости и поползла на меня, протягивая руку к телефону, похожая на лохматое, красное чудовище из фильмов ужасов.

Это было настолько дико и неожиданно, что я совершенно оторопела. Будто примороженная сидела, вжавшись в стену и смотрела, как она выхватывает из моей руки телефон, что-то на нем делает, беспорядочно тыркая пальцами…

Опомнилась, только когда она, злобно шипя, задрала руку с телефоном, явно готовясь засветить им в стену.

— Стоп! — ринулась вперед, повалила ее и выхватила телефон. — Это тебе не поможет… Файл ушел туда, где ты его не найдешь, Белова… Фух…

Тяжело дыша, оттолкнулась от нее, стараясь не коснуться какой-нибудь сиськи, проверила на всякий случай не сотворила ли она что-нибудь с моим телефоном… Нет, слава богу, хоть и был несколько минут в ее руках разблокированный. И файл успел уйти, пока она ползла ко мне в простыне с вытянутой рукой, словно зомби или какая-нибудь ожившая мумия.

— Это у вас игры такие?

Я подскочила, уставившись на прикрытого исключительно собственной шерстью, всё ещё возлежащего на простынях Аслана. Господи… что она в нем нашла?!

— Ага, игры… — пробормотала, отводя взгляд от уже опавшего, скрюченного члена.

— Понятно… — равнодушно пожал плечами проститут, тяжело слез с кровати и без всякого сожаления перешагнул через поверженную Белову. — Я мигом, дамы… Таблеточку приму, а то меня на двоих не хватит.

И скрылся в ванной комнате номера.

— Сука… — тихо зашипела Белова, побелевшими пальцами впиваясь в ворс ковра. — Какая же ты сука…

— Не сучее тебя! — парировала я, засовывая телефон в задний карман. — Надеюсь, ты понимаешь, что запись мою можешь теперь в унитаз спустить? Если, конечно, не хочешь, чтобы вся страна твою жопу, нанизывающуюся на член, увидела… Ну, и это… — я повысила голос до визгливости и завыла, — «Аслан… ооо… трахни меня… сильнее… о да… вот так… еще…»

Увлекшись как можно более достоверным изображением Беловой в страсти, я допустила роковую ошибку. Расслабилась, упиваясь собственной победой. Потеряла бдительность рядом настоящей, прожженной хищницей, которая всё это время, даже будучи поверженной, лежа на полу, вероятно, соображала, как ей мне отомстить и отыграть собственное поражение.

Зря. Рядом с такими, как Белова, расслабляться нельзя.

Без единого звука, словно привидение в своей простыне, она бросилась мне под ноги, отпихивая и заваливая на кровать, на живот. Сама прыгнула сверху, придавливая меня своим весом. От неожиданности я полностью потеряла ориентацию, закричать даже не сообразила. Опомнилась только когда обе мои руки резко задрали кверху, явно намереваясь сделать с ними что-то нехорошее. Забрыкалась, запиналась Беловой в спину, но та вдруг резко саданула меня в шею локтем, заставляя вскрикнуть и выгнуться от острой боли.

— Ты что, рехнулась? — прохрипела я, силясь поднять лицо из подушек. — Я сейчас закричу… Помогите…

— Не закричишь! — локоть врезался в мою шею еще раз, от чего в глазах моих помутилось, а сознание на мгновение ушло погулять.

Вернулось ровно на одно мгновение позже, чем нужно — подхватив валяющиеся там же, на кровати, наручники для секса, Белова в одно мгновение перекинула их через одно мое запястье, защелкнула, просунула через толстый прут изголовья кровати, и тут же, не дожидаясь, пока я приду в себя, защелкнула наручник на втором запястья.

Она с ума сошла. Окончательно и бесповоротно.

Осознав это, я поняла, что кричать — мой единственный выход. Иначе, это ненормальная меня на ленточки порежет, прямо на этой самой кровати.

— Помоги… — начала выводить я как можно громче.

Но Белова, казалось, только этого и ждала. Потому что в ее распоряжении — а точнее, в экипировке Аслана — были не только наручники, но и пошленько-розовый, мягкий шарик, который она тут же, как только я начала орать, сунула мне в рот, заткнув его более, чем полностью.

— Ммм… — бессильно замычала я, выпучивая на нее глаза, — мммм…. ММММ…

Хмыкнув в ответ, она слезла с меня и принялась как ни в чем не бывало одеваться.

И только когда дверь ванной комнаты отворилась, и из нее вышел, лениво почесывая голый живот Аслан, до меня дошло, что она задумала. Вот ведь недаром эта гадина свой хлеб проедала на кафедре — так быстро сообразить, что Аслан — проститут, а никакой не «посыльный»?! Потому-то и завалила его так быстро, без всяких церемоний?

И теперь она собирается… О нет…

— Тебя перекупили, Асланчик… — промурлыкала эта стерва по-английски, обнимая «медвежонка» и по-хозяйски стискивая ему рукой задницу. — Моя подружка захотела остаться с тобой наедине, и я согласилась сделать ей этот подарок. Даже помогла с сеттингом. Она, как ты видел, обожает играть в грубые игры, да пожестче… понатуральнее… Будет вырываться, пытаться орать, изображать, что она плачет, делать на тебя грозные глаза… А ты знай да трахай ее — ей это в удовольствие на самом деле. Если доведешь ее до оргазма, получишь бонус. И от меня тоже. Понял, дорогой?

Аслана напыжился и подбоченился, а у меня от ужаса даже живот заболел. Особенно когда боковым зрением я увидела, как у него опять встает.

— Не было еще женщины, которую я не довел до оргазма! А я еще и таблетку принял и нюхнул кой-чего… так, что до утра твоей подружке оргазмы обеспечены. Слово безопасное есть?

Какое слово, идиот ты обдолбанный — беззвучно орала я — у меня же рот заткнут!

Обернувшись, Белова подмигнула мне, уже близкой к обмороку.

— Конечно есть. Почтальон Печкин.

Машину Багинский ждал долго — минут двадцать. От нервов не мог стоять на месте — ходил туда-сюда перед подъездом отеля, пока к нему не подослали пацана от ресепшен, который попросил его не маячить перед входом, а то он своим нервным видом пугает возможных постояльцев.

Не споря, Максим Георгиевич подхватил дорожную сумку и отошел немного в сторону, где принялся мерить шагами небольшой, аккуратный сквер с тремя скамейками.

В результате, в очередной раз набирая номер Птичкиной, он чуть не пропустил подъехавшее по подъездному кругу такси. Еле догнал уже отъезжающую белую «Короллу».

— В Анталью! — скомандовал, плюхаясь на заднее сиденье и едва продышавшись. Пусть пока туда едет, раз других идей нет.

Пожилая женщина-таксист подняла на него глаза в зеркале заднего вида.

— Все в порядке, мистер? На вас лица нет…

Не ожидавший увидеть за рулем турецкого такси женщину, Максим Георгиевич дернул головой, пару секунд созерцал иссиня-черные глаза в отражении и вдруг выдал, вопреки всем правилам этикета.

— Физически всё в порядке, ханум. В душе — не очень. Но к вам это не имеет отношения, так что, пожалуйста, давайте поеде…

Машина рванула с места быстрее, чем он договорил, вдавив его в мягкость сиденья. Так быстро, что это могло означать только одно из двух — либо на него обиделись за намек на то, что его душевное состояние — не ее дело, либо выпендривались перед ним, показывая, как хорошо они умеют водить.

И то, и другое было плохо и крайне опасно, особенно на ночной дороге.

— Эй, осторожнее! — Багинский весь поджался внутри, когда она крутым поворотом выезжала на шоссе. Так и есть! Она специально гонит, как ненормальная, вот еще и на обгон пошла по односторонней дороге! — Стой! Убьемся!

Он зажмурился при виде приближающихся фар встречной фуры, адреналин выплеснулся в кровь, погнав сердце бешеным ритмом, руки вжались в сиденье…

Резко вырулив обратно на полосу, такси встроилось в ряд и спокойно сбавило скорость, словно и не было этого сумасшедшего, никому не нужного обгона. Готовый приказать таксистке немедленно остановиться, Багинский открыл глаза и встретился с ее — насмешливо прищуренными.

— Легче стало? — она потянулась на соседнее сиденье и вытащила из невидимой ему пачки сигарету.

Максим Георгиевич медленно выдохнул, снова откидываясь на сиденье. Вдохнул и еще раз выдохнул. И констатировал факт, что ему действительно стало легче — будто вместе с адреналином и страхом за жизнь к нему вернулась… собственно, жизнь. Жизнь и надежда.

— По крайней мере, вы теперь не такой бледный, — прокомментировала ненормальная таксистка. — Так что с вами случилось? Девушка сбежала?

Багинский резко выпрямился, уставившись на нее подозрительным взглядом. Откуда она узнала? Может, сама участвовала в похищении?!

Таксистка рассмеялась.

— Это первая причина, по которой мужчина может куда-то сорваться в ночи. Я просто угадала, не пугайся… Ну, рассказывай, милок. Чем ты ее так обидел?

Покоробленный фамильярным турецким «милок», Багинский поморщился.

— С какой стати я должен вам что-то рассказывать? Вы как-то можете мне помочь?

— Может, и могу… — она хитро прищурилась. — Вы не здешний, а я всех знаю, включая нехороших людей… Таксист — он же как психолог. Пока едут, много чего рассказывают…

— Понятно почему, если ты всем так мозг компостируешь… — пробормотал он по-русски, отворачиваясь.

— О, да ты русский! — удивленно протянула таксистка. — Так говоришь хорошо, ни за что бы не сказала… Выглядишь чистым турком. А девица твоя сбежавшая — тоже русская?

Багинский слегка закатил глаза — да что ж она не отстанет-то!

— Ну, русская. И что это дает?

Она пожала плечами.

— Легче найти. Когда она уехала?

Поняв, что от него не отстанут, пока он не выдаст все детали, Багинский вздохнул и решил сдаться на милость этой липучке, желающей поиграть в детектива. Хуже-то всяко не будет…

— Допустим, час назад уехала. Не знаю как именно, но думаю, что на такси. Других способов здесь нет, как я понимаю.

Женщина цепко наблюдала за нем в зеркало.

— Вещи свои забрала?

— Да. Сумку.

— Хмм… Значит, уехала по серьёзному, а не для того, чтобы ты ее поискал.

Еще несколько минут она выспрашивала детали отъезда Птичкиной, ее внешность и род занятий, но когда полезла в их интимные отношения, Багинский решил, что с него хватит и по-хорошему предложил ей заткнуться.

К тому же вспомнил, что на востоке есть феномен приставаний «издалека» — втереться в доверие и вывести собеседника на разговор о сексе, после чего плавно перейти к физическим домогательствам. Обычно этим занимаются мужчины по отношению к белым женщинам, но ему приходилось терпеть подобные выходки и от женщин, причем в странах с весьма строгими мусульманскими нравами.

Помнится, в Египте его подобным образом клеила уборщица его временного кабинета — начала с того, что два дня с умным видом «изучала» книжку о древних культурах, снятую с его полки, потом заставила объяснить ей простыми словами, как было устроено гражданское общество в Древнем Египте, потом перешла к взаимоотношению между полами в Греции и только через три дня, когда он увлеченно рассказывал ей о специальных репетиторах для новобрачных, нанимаемых в те далекие времена, попросила показать на ней, какие части тела можно было оголять женщине во время брачной ночи, а то, она не совсем понимает, что означает по-английски «thigh»[5] — выше это или ниже бедра. И только после этого Багинский прозрел и понял, до какой степени им вертели.

Вот и сейчас — возможно, суть всех этих расспросов в том, чтобы банально залезть к нему в штаны.

Надолго замолчав, женщина подтверждала его подозрения — ей явно стало неинтересно ему помогать, как только поняла, что подкатить у нее не получится.

И только уже на подъезде к Анталье, таксистка вдруг снова оживилась, прочитав какое-то сообщение на собственном телефоне.

— Так ты думаешь, что она поехала на встречу в свою бывшую гостиницу? Которая «Джафар»?

Багинский удивленно поднял на нее глаза.

— Во всяком случае, так было написано в сообщении. А почему ты спрашиваешь?

Она молча подняла телефон и показала ему то, что ей пришло.

«По вашему запросу, Самия-ханум» — было написано по-турецки, — «Башир доставил русскую девушку из «Синей Жемчужины» в гостиницу «Хилтон», в Анталии. Высадил полчаса назад одну, у парадного входа, заметил, как прошла внутрь и подошла к ресепшен. Если еще нужно что-то обращайтесь. И помните, если захотите сменить компанию, мы всегда вам рады…»

Перестав читать, Багинский вопросительно уставился на таксистку.

— Что всё это означает? От кого это сообщение?

— Они меня уже два года уговаривают перейти к ним, — довольно ответила женщина, снова закуривая. — Компания такси, где работает парень, который твою девчонку забрал. Все мои просьбы выполняют, все поручения — так их хозяин велел. Вот и сейчас — я попросила разузнать, что за белую машину они отправили час назад в твою гостиницу за русской девчонкой, они и разузнали. Это ведь их территория — я тут случайно, проездом оказалась. А куда поехали — это уж совсем просто, сам водила и рассказал. Ну что, к «Хилтону» подъезжать? «Джафар» отменяется?

Но Максим Георгиевич не мог ответить так быстро — подбирал отвисшую челюсть. Значит, добрая женщина действительно хотела ему помочь, а не «клеила» его своими разговорами, как он подумал? Что ж, еще один удав по его раздутому эго…

— Решай быстрее, скоро развилка, — затягиваясь, подогнала его «Самия-ханум». — В «Джафар» или «Хилтон»?

Он вдруг почувствовал себя очень странно — как тогда, когда в первый раз шел в номер к Птичкиной, еще не зная, кого встретит. Словно в этот самый момент решалось что-то важное в его жизни, во всей его дальнейшей судьбе… и не только в его.

И зависело всё от того, в какую сторону сейчас повернет его белое такси.

Так что же, Макс? «Джафар» или «Хилтон»? Поверить на слово совершенно посторонней женщине, возможно имеющей отношение к пропаже Птичкиной, или ехать туда, куда указывало сообщение с планшета Марго? Последнее было более логичным — зачем бы она ехала к нему в номер, не имея даже ключа от него? Хотя… может, она стащила у него запасной — он ведь не проверял перед отъездом, на месте ли вторая карточка… Но зачем ей встречаться с Асланом в его номере? Это же бред какой-то…

— Скорее, милок, а то я не успею повернуть…

«Джафар» или «Хилтон», «Джафар» или «Хилтон», чёрт бы их побрал?! Можно, конечно, проверить и тот, и другой по очереди, но что-то подсказывало ему, что времени у него на это нет.

Не зная, что решить, Багинский закрыл глаза и позволил себе сделать то, чего не делал уже лет пятнадцать — забыть про логику и дать волю заросшей паутиной, заржавевшей за годы бездействия интуиции. Тем более, она так отчетливо пыталась прорваться наружу.

Ну же, родимая, не подведи… куда мне ехать… давай… или всё может, кончиться плохо.

— «Хилтон»! — чуть не выкрикнул он в самый последний момент, когда машина уже клонилась к одной из развилок, к правому повороту. Резко вырулив в обратную сторону, Самия направила такси в левый поворот.

А вдруг ошибся?! — почти сразу же его накрыло отчаянием. Вдруг это будет стоить Птичкиной жизни?

Но сожалеть о чем-то было поздно. Машина плавно подъезжала к монументальному зданию гостиницы — одной из самой дорогих в городе.

— Удачи. Звони, если нужна еще помощь, — удивительная таксистка сунула ему в руку визитную карточку с логотипом таксомоторной кампании, подождала пару секунд, пока он вылез вместе со своей сумкой, и тут же рванула с места, будто ее ждали еще в пятнадцати разных местах.

Не медля ни секунды, только что не бегом Багинский помчался к входу. Не останавливаясь, пронесся мимо сонной консьержки, на ходу показывая ей карточку-ключ, без лифта взлетел на четвертый этаж, завернул к собственному, «425»-му номеру, отпер дверь, толкнул ее…

И уставился в совершенно пустую, темную комнату, где явно никого, кроме него самого, не было.

— Почтальон Печкин! Почтальон Печкин! Почтальон Печкин!

Наверное, никогда еще имя мультяшного персонажа из «Простоквашино» не повторяли с такой частотой и интенсивностью, да еще и абсолютно неразборчиво. Это ведь в моей голове я орала что было мочи «Почтальон Печкин», а тот, кому это предназначалось, слышал «Фррын Фыфкын».

Когда-нибудь наверняка я посмеюсь над этой идиотской сценой… Если меня спасут, развяжут и оттащат от меня этого волосатого дегенерата вот ПРЯМ ЩАС! Потому что, если не спасут, если никто не прибежит на мои приглушенные кляпом вопли, мне будет не до смеха.

— Ммм… какая ты брыкастенькая… озорница… — в очередной раз пытаясь ко мне подступиться, Аслан набросился на мою правую ногу и придавил ее животом. — Жаль у меня нет вторых наручников… или на… на-ножников. Как это правильно-то?

Обернувшись через плечо, я видела, как он уставился очумело в одну точку, вероятно пытаясь своим обкуренным мозгом вспомнить, как называются оковы для ног. Воспользовавшись паузой, я засадила ему второй ногой в бок — туда, где по моему представлению, должна была находиться печень.

— Фофафон Фефкын! — снова загудела в кляп, но тут он вообще ничего не услышал — потому что сам истошно заорал от боли.

— Ах ты стервоза! — отдышавшись, зарычал, снова нависая надо мной. — Так ты любишь играть да? Такое тебя заводит? Хорошо, негодница… у Аслана есть и на таких, как ты, управа…

Я услышала за спиной непонятный, долго-шуршащий звук, но как не оборачивалась, так ничего и не увидела — видимо, он специально готовил свою «управу» вне поля моего зрения. Зато очень хорошо почувствовала, когда она опустилась на мою затянутую джинсами задницу.

Хляссь! — стеганул меня толстый, с железными шипами ремень, который до этого я мельком видела вправленным в черные «рокерские» джинсы, валявшиеся на диванчике у окна.

— Ммм… — я взвыла от боли, чувствуя, как острые шипы впиваются в мою кожу, пронзая ее даже сквозь джинсы.

Хляссь! Повторный удар вырвал из меня еще один приглушенный вопль и заставил мои глаза наполниться слезами. Подбирая ноги, извиваясь, я пыталась уйти от следующего удара, но уже видела, что у меня не получится, видела даже, что он ляжет выше — там, где оголена была кожа между джинсами и задравшейся блузкой…

Зажмурившись, я приготовилась, поджалась изнутри…

Но вместо этого почувствовала чужие губы на своей спине — чертов проститут целовал меня туда, куда только что намеревался ударить! И неизвестно, что было хуже!

Ах ты ж говнюк! Я дернулась, напрягла ногу, чтобы снова заехать ему куда-нибудь, но он заметил и предупреждающе задрал над головой руку с ремнем, демонстрируя густо-заросшие подмышки, от которых меня чуть не вырвало.

— Либо я тебя трахаю, либо бью. Поняла? Дергаешь ногами — трахаю. Лежишь смирно — бью. А потом всё равно трахаю. Нет, не так… — он нахмурился, озадаченный тем, что сам сказал. — Наоборот… кажется. Или нет? Ты мне подскажи! Черт… у тебя же рот закрыт…

— Вот и открой его! — замычала я, отчаянно жестикулируя всем, чем могла, но вместо слов опять получилась какая-то белиберда, которую, конечно же, мой мучитель не понял. Или не хотел понять?

— В общем, лежи смирно, а то кожу сниму! — резюмировал он, для острастки еще разок хлестанув меня пониже пояса.

Я взвизгнула от удара по уже отбитому месту… и внезапно с ясной, кристально-чистой отчетливостью поняла. Я пропала. Я не выберусь отсюда, пока меня не оттрахают во все, до чего этот неадекватный обдолбыш доберется сегодня. Нет спасения от предстоящего изнасилования. Нет надежды впереди тоннеля, и единственное на что я могу надеяться, это на то, что проституты носят с собой презервативы и смазку.

Боже, какой кошмар меня ждет… Как же отмыться-то потом…

— Так-то лучше… — бормотал тем временем Аслан, уже явно возбужденный, если судить по учащенному дыханию. Я вдруг вспомнила, что он еще какую-то таблетку принял, и мне стало совсем страшно. Так страшно, что, когда под мои бедра скользнули горячие, волосатые руки и принялись что-то там у меня в паху дергать и расстегивать, я словно онемела. Будто оказалась вдруг в одном из тех снов, где вроде бы и можно убежать или улететь, но тело отказывается подчиняться, застывает, словно в холодном киселе…

— Опа! — дыша мне в спину, прокомментировал Аслан и резко, не жалея причиненных им же ранений, сдернул с меня джинсы. Похоже, что вместе с трусами…

А у меня от потрясения начало отключаться не только тело, но и мозг.

— Какая задница… Ты, наверное, и в попку любишь, да? Но надо сначала растянуть тебя вибратором, да и смазки побольше… а то недовольная останешься… А мне чаевые ох как пригодятся… — бормотали сзади всё тише, словно Аслану надели на голову подушку.

Всё вокруг тормозилось, немело, глохло и замораживалось. И руки, растягивающие и приподнимающие мои бедра, я уже почти не почувствовала…

Вот сейчас потеряю сознание и очнусь, когда всё уже будет позади — с надеждой подумалось заторможенными раз в двадцать мозгами.

— Заняты! — крикнул вдруг Аслан, уже пристраивающийся ко мне сзади. Это вырвало меня из оцепенения. Что? Кому это он?

Ответом мне был громкий и требовательный стук в дверь — явно второй. Первый я не услышала, будучи уже почти в обмороке. Резко подняла голову, одновременно отдергиваясь от назойливых рук проститута.

— Заняты, вам говорят! — повторил Аслан уже более грубым голосом и шмякнул меня по голой заднице, чтоб не дергалась.

— Спасите! — срывая голос, закричала я в кляп — отчаянно, срывая голос, цепляясь за эту последнюю соломинку. — Помогите мне! ПОМОГИТЕ!

За двадцать минут до этого.

И что теперь делать? Признать, что он ошибся и бежать в другую гостиницу?

С недоумением оглядывая пустую и темную гостиную своего номера, Максим Георгиевич мозгом понимал, что да, надо бежать. Женщина-таксист ввела его в заблуждение — нарочно или случайно, это он потом разберется. А пока… пока надо срываться и бежать в гостиницу «Джафар», в бывшую комнату Марго. Слава богу, он помнил, как ее найти — добежит быстро и возможно еще успеет спасти Птичкину от чего бы ей ни угрожала опасность…

Но как быть с интуицией, и тогда, в такси, и сейчас верещала — здесь, здесь его девочка! Только ее искать надо, а не стоять с тупым видом в темноте…

— Да где искать-то? — вопросил он вслух хриплым голосом.

На всякий случай заглянул под кровать и, конечно же, никого не обнаружил.

Бежать вниз, на ресепшен и спрашивать у них — наконец, сообразил он, поднявшись с колен. Они ведь должны были видеть Птичкину, если она здесь была.

А если нет? Если не была?

Вот если не была, тогда и в «Джафар»! — решил он. И поспешил вон из комнаты.

Увы, на ресепшене только что заступила новая смена, которая понятия не имела о какой-то там иностранке с высоким «хвостом» и с дорожной сумкой.

— Бляха-муха! — невежливо выругался Багинский, даже не в сторону. Похоже, что действительно ничего не остается, кроме как бежать в другую гостиницу…

И он уже почти ушел, уже почти покинул быстрым шагом лобби, когда услышал в отдалении:

— Да задрали они жаловаться… Ну, развлекаются люди… Мало ли кто там орет за стенкой…

Багинский резко обернулся и уставился на расхаживающего в развалку охранника в синем пиджаке. Тот держал в руке рацию и выслушивал неразборчивый ответ.

— Да ходил я туда, понимаешь? Ходил! Люди сексом занимаются — это ж сразу понятно! Нет, не стучал! И не буду! Помнишь, как мне прилетело в прошлый раз?

Развернувшись на пятках, Максим Георгиевич пошел на охранника так быстро и угрожающе, что тот аж попятился со страху.

— На каком этаже шумели? — зарычал Багинский, не обращая внимания на руку охранника, полезшую под пиджак — видимо, за оружием.

— На третьем… — сразу же ответил охранник, инстинктивно поняв, что это самый быстрый способ избавиться от ненормального.

— Номер?!

— Триста двадцать пять… А зачем вам? Эй, мистер, куда вы? Эй!

Но Багинский не слушал. Да, мозгом он понимал, что это может быть всё, что угодно — включая самое банальное — занятие громким сексом посторонних людей. Но долбанная интуиция словно с ума сошла — орала, визжала и крутилась в его голове, словно мигалка на крыше у ментовской машины.

Там, туда! Скорее — подгоняли его все его чувства, все его натянутые, словно струны гитары, нервы.

Бросив сумку, не глядя куда, он взбежал по пожарной лестнице на третий этаж, толкнул дверь коридора, огляделся… и снова побежал — уже по коридору, мимо мелькающих одинаковых дверей с номерами. Только и успевал считать — 315, 318, 320…

325! Вот он! Без секунды промедления профессор затарабанил дверь, уже прикидывая, насколько она прочная.

— Заняты! — донесся изнутри приглушенный, но определенно знакомый голос.

Аслан! — с невероятным облегчением понял Багинский. Значит, он не ошибся, и Птичкина действительно там, внутри! Она ведь с ним поехала встречаться, не правда ли?

Но тут же облегчение сменилось ужасом. Ведь это же про них тогда соседи жаловались, что слишком шумят, а охранник решил, что там занимаются сексом!

Значит, Птичкина не просто «там, внутри», она… она трахается с этим мерзким проститутом! Она действительно бросила его, Багинского, чтобы поехать и заняться сексом с… Асланом?!

Сжав кулаки, Багинский еще раз громко застучат в дверь. Он как минимум должен в этом убедиться сам — поймать Птичкину с поличным. Тогда ему будет легче принять ее измену… Или не будет.

Но он должен знать. А не гадать потом всю жизнь, не ошибся ли.

— Заняты, вам говорят! — зарычал изнутри Аслан грубым голосом. И тут же Багинский услышал звук, который невозможно было интерпретировать по-другому — заглушенное чем-то мягким, неразборчивое мычание, словно кто-то отчаянно кричал в подушку.

Или… в кляп, полностью закрывающий рот.

Ему словно красного перца в кровь сыпанули — так внутри всё вскипело при этом звуке. Кроваво-красная пелена застлала глаза, мозг отключился…

Как выбил дверь, он потом так и не вспомнил — но, скорее всего просто ногой, несколько раз ударив тяжелым ботинком в районе замка. Влетел, от ярости не разбирая дороги, сбил с кровати оплывшую мужскую фигуру — тоже ногой, мощным ударом в голову…

А вот с полуголой женской фигуркой, растянутой задом кверху на кровати, так сразу и не сообразил, что делать. Просто упал перед ней на колени и сгреб ее, рыдающую, в охапку, накрывая сбитым одеялом.

— Всё хорошо, моя девочка… Всё уже кончилось… Теперь всё будет хорошо… — бормотал ей в волосы.

И изо всех сил заставлял себя верить в это — даже если всё уже случилось… Даже если он не успел. Он сделает это — заставит ее забыть об этом и вылечит ее покалеченную душу. И у них снова ВСЁ СТАНЕТ ХОРОШО.

Следующий день после того, как она красиво отомстила за свой проигрыш, ознаменовался для Юленьки Беловой двумя событиями, одно приятнее другого. Первое — ее вместе с Багинским приглашали на годичный контракт в Дубай. Его — в качестве преподавателя-визитера, ее — на супер-престижный годичный постдок, выделив довольно внушительную стипендию на проживание. И второе — почти сразу же за первым — пришел месседж от Максима Георгиевича, в котором он поздравлял их обоих, видимо получив свою копию приглашения.

В том же сообщение научник сухо спрашивал Юлю, не знает ли она, куда пропала их новая аспирантка Птичкина. По словам Багинского, она уехала в неизвестном направлении, не поставив его в известность. Конечно же, Максим Георгиевич делал вид, что интересуется исключительно в академических целях, но по его тону хорошо было слышно, как он расстроен.

Задействовав свой самый сочувственный, самый «женский» тон, Юля как могла утешила любимого руководителя — жаль, мол, конечно, что твоя новая игрушка оказалась настолько ветренной, что не оценила открывающихся перед ней перспектив, но что поделать… И на старуху бывает проруха. Возможно, девочка просто испугалась славы — такое бывает с юными провинциалками… Что ж… нам будет ее не хватать.

Договорившись, что придет к обеду на встречу — обсудить будущий проект, Юля решила проверить, как обстоят дела в ее старом номере, в котором этой ночью она оставила привязанную к кровати Птичкину с нажравшимся таблеток Асланом.

Раз после всего случившегося она не побежала жаловаться к Багинскому и по-тихому исчезла, значит, стыдится и считает себя «порченным товаром», не достойной быть парой такому мужчине. Возможно, Аслан не просто трахнул ее, но и сломал морально — например, довел до оргазма в позе «шесть на девять», одновременно вылизывая ее и давая в рот. Или как-нибудь по-другому унизил. У многих провинциалок подобные предрассудки — раз, мол, я кончила во время изнасилования, значит, я сама того хотела. И нечего, мол, теперь жаловаться, потому что это и не изнасилование вовсе.

Что ж… нам это только на руку, решила Юля, с некоторым опасением открывая дверь номера, из которого ей пришлось ночью съехать, временно разместившись у коллеги.

Как она и подозревала, в комнате уже никого не было, и по всей видимости давно, судя по плотно зашторенным на ночь окнам. Девушка мельком оглядела еще не убранную кровать — следов крови и других физиологических жидкостей заметно не было. Значит, над Птичкиной не сильно издевались и, скорее всего, использовали презерватив.

Еще лучше. Пусть попробует доказать, что все это было не по согласию — Асланчик ведь успел показать ей ответ самой Птичкиной на сообщение из агентства. По всем показателям, она же сама и вызвала проститута, заказав ему «жесткую игру». Какое изнасилование, о чем вы?

Конечно, эта стерва может обнародовать подло записанное видео с ее, Беловой, задницей, прыгающей на члене Аслана. Но тогда и Юленька обнародует аудио, компрометирующее профессора. Так что… они квиты, по сути. И всё что остается Птичкиной, это уползти в какую-нибудь дыру и там сдохнуть в одиночестве, зализывая душевные раны.

— Потому что Максим Георгиевич — МОЙ! Поняла? — неожиданно для себя гаркнула она в направлении пустой кровати. — Так-то…

По правде говоря, ей самой было удивительно, до какой степени ей оказалось важно, чтобы никого постоянного рядом с ее руководителем не было. Она до сих пор не понимала, что ее так взбеленило — ведь его нерегулярных пассий она переносила с достаточным равнодушием. Ну есть, и есть. Было б странно, если бы рядом с таким видным мужчиной не было красивых женщин для здорового образа жизни. Сама она на роль его постоянной любовницы не претендовала — во-первых, знала, что долго в этой роли не продержится, а во-вторых, не была уверена, что готова посвятить свою молодость мужчине на пятнадцать лет старше ее.

Гораздо интереснее было вертеть им на некотором расстоянии — то приближая к себе, как тогда, в машине, то отдаляя, показывая, что никаких обязательств у нее перед ним нет, и быть не может.

Да. Как собака на сене — признавалась Белова самой себе совершенно честно. Она хотела, чтобы Багинский был ее и только ее, но только тогда, когда ей хочется, а не постоянно. Нечто вроде постоянного мальчика по вызову. Ну, или профессора по вызову — хихикнула она, поправляя перед зеркалом свои идеально нарощенные, платиновые волосы.

Встреча с профессором была назначена на два часа дня, и к ней Белова подготовилась основательно. Оделась неброско, но со вкусом, как и подобает девушке ее положения — светлые туфли на тонком каблуке, прозрачные чулки под гладким, лилового цвета, офисным платьем. И дорогущее белье почти полностью из кружева и натурального шелка — возможно, придется утешить Максима Георгиевича не только словами.

Основательно надушилась во всех стратегических местах, подкрасила губы прозрачным блеском и руками подтолкнула груди повыше, чтобы бросалась в глаза соблазнительная ямка между ними.

— Ходячий секс! — промурлыкала своему отражению в зеркале и послала самой себе воздушный поцелуй, не касаясь накрашенных губ.

Придерживая локтем папку, которую взяла с той же целью, с какой повесила на нос ненужные ей изящные очки на золотой цепочке, Юлечка Белова продефелировала по коридору к лифту, наслаждаясь восхищенным взглядом замершего при ее появлении уборщика, поднялась на этаж выше, дошла до заветного номера… и зажмурилась от захлестнувшего ее сладкого ощущения победы, сама себе напоминая довольную, наевшуюся сметаны кошку, которой сейчас еще и спинку почешут.

Мысленно пробежалась по своему телу, в последний раз убеждаясь, что всё у нее идеально, а заодно сделала пару упражнений на расслабление горла, как ее учили на пройденном недавно онлайн-курсе по минету с заглотом. Так, на всякий случай.

И коротко, звонко постучала в дверь.

— Войдите, — совершенно неожиданно ответил на ее стук женский голос. От изумления Юля даже икнула. Что за хрень?! Кто там у Багинского?! Может, уборщица? А почему по-русски отвечает?

Охваченная нехорошим предчувствием, Белова нажала на ручку двери, толкнула ее и, не удержавшись, в голос вскрикнула.

Закинув ногу на ногу, на диване гостиной номера восседала никто иная, как Маргарита Птичкина, которая должна была сейчас рыдать, свернувшись в комочек, где-нибудь в Стамбуле, накануне отлета домой. Желательно, надравшись до неприличного состояния.

— А-хххх… — захрипела Белова, чувствуя, как расслабленное упражнениями горло сковывает спазмом. Прокашлялась как следует… и снова бессильно захрипела.

Птичкина презрительно скривила губы.

— И это всё? На большее тебя не хватит?

— Что… ты… здесь делаешь? — голос, наконец, вернулся. Медленно прикрывая за собой дверь, Белова пыталась думать. Что могло пойти не так? Эту дрянь не изнасиловали? Или ее психика оказалась устойчивее, чем она предполагала? А сообщение тогда кто послал? У нее — телефон Багинского? Или он с ней заодно?

— Не волнуйся, Белова. Максим Георгиевич не знает о том, как ты науськала на меня Аслана. И полиция тоже. Пока, — спокойно ответила на ее лихорадочные мысли Птичкина.

Ах вот оно что! Она занимается вымогательством! Ё-мое, как же можно было так ошибиться в человеке! А врагиня-то оказалось — кремень! Сидит, словно королева — будто ее не трахали всю ночь с кляпом во рту…

— Что тебе надо? — настороженно спросила Белова, вжимаясь спиной в дверь.

— За то, что ты умышленно ввела в заблуждение секс-работника, внушив ему, что он должен меня изнасиловать по моему же собственному желанию, зная, что он плохо соображает под влиянием наркотиков, а у меня кляп во рту, и я не могу его остановить безопасным словом? Ну, как минимум, мне нужно, чтобы ты попросила у меня прощения.

— С какой это стати? — Белова нахмурилась от такой наглости, чувствуя, как к ней постепенно возвращается уверенность. — И вообще, я думала, мы квиты, Птичкина. У тебя — моя запись, у меня — твоя. Ну, подумаешь, пошалила немного напоследок, в отместку… Надо же мне было как-то спустить пар… А тебе нужно меньше клювом щелкать — будет тебе урок на будущее. И, вообще, я не вижу, чтобы ты прям сильно пострадала, между нами. Получила удовольствие — скажи спасибо. Хоть мне, хоть Асланчику…

— Всё, этого достаточно. Можно забирать, — встрял из-за закрытой двери спальни незнакомый голос по-турецки, и что-то в нем было такое, отчего маленькие волоски на затылки Юленьки Беловой встали дыбом, а ноги сковали ледяные мурашки.

Дверь распахнулась, и из нее по очереди вышли сразу пятеро — сам Багинский, двое полицейских, какая-то женщина с блокнотом в руках и двое растерянных гражданских в домашней одежде.

— Всё тут, — спокойным, уверенным голосом приветствовала их Птичкина, покопалась в кармане длинной кофты, которую, по всей видимости, надела для конспирации, и протянула полицейскому маленький черный дивайс.

Диктофон — похолодев сердцем поняла Белова, медленно оседая вниз по двери. Какая же она дура — так глупо попасться!

— Мисс, вы задержаны по обвинению в подстрекательстве к попытке изнасилования, вымогательстве и шантаже. Ваш невольный подельник уже задержан и на данный момент дает показания в полицейском участке… Прошу учесть, что каждое ваше слово может быть использовано против вас, и поэтому у вас есть право молчать. Вы предпочитаете работать со своим адвокатом или назначить вам бесплатного?

Словно немая рыба, Юля открывала и закрывала рот, переводя взгляд с говорящего с ней полицейского на других присутствующих, с трудом понимая, что ей говорили. И единственное, что отпечаталось в ее мозгу со звенящей отчетливостью, это слова «попытка изнасилования». Попытка?! Значит, эту суку даже не отымели так, как она того заслуживает?!

Ее взгляд вдруг встретился со взглядом Багинского — холодным и жестоким.

— Помогите мне… — прошептала она немеющими губами. — Максим Георгиевич… Вы же мой… научный рук-ководитель…

— Уже нет, — скривив губы, произнес он, с брезгливой жалостью оглядывая ее. — Ты уволена Белова — еще со вчерашней ночи. Удачи с бесплатным адвокатом. И прощай.

После короткого разбирательства состоялся суд, на котором Белову приговорили к двум годам лишения свободы, а Аслана к году, правда условно — всё же, он не успел совершить злодеяние.

И первым делом после суда Багинский нашел Самию и одарил ее новенькой Кией за участие в спасении любимой девушки. Женщина приняла подарок с достоинством, заявив, что ожидает приглашение на свадьбу и вечеринку в честь рождение их первого малыша. Услышав последнее, оба — и он и Птичкина — слегка погрустнели. Вспомнили о том, что сказала врач, когда у Марго так резко поднялась температура, да и произошедшее с Асланом могло травмировать беременность, если она вообще была.

К сожалению, шансы на то, что Птичкина забеременела после их первого раза и у нее случился выкидыш, были велики — пару дней после всех событий, у нее было небольшое кровотечение, словно бы начались месячные и тут же прекратились.

В любом случае, они оба вдруг поняли, что детей они хотят, причем независимо от того, когда решат пожениться и решат ли вообще. Разумеется, работать над этим планом принялись немедленно — благо в Турции можно было задержаться еще на две недели, до того, как начнется весенняя сессия.

А что располагает к работе над продолжением рода больше, чем отдых в Турции? Правильно — ничего.

Не расставались они все две недели ни на минуту — негласно проверяли, могут ли ужиться вместе, не раздражают ли один другого манерами, храпом, бытовыми привычками, приобретенными за годы одинокой жизни…

Оказалось, что нет. Не раздражают. Во всяком, случае, если у Птичкиной и были какие-нибудь жалобы, она их не озвучила и ничем другим ему не выказала. Наоборот — вся светилась от счастья, всякий раз встречаясь с ним взглядом, с радостью подставлялась под поцелуи и его ласки, да еще и на людях с гордостью брала его под руку, словно хвастаясь перед другими женщинами — смотрите, мол, это мой! Мой мужчина!

Для него же главное состояло в том, что он, наконец, нашел ту, с которой можно часами обсуждать какую-нибудь заумную академическо-философскую статью, а после заняться таким жарким сексом, что дым из ушей шел. А после секса, лежа в ванне, продолжить обсуждение статьи, передавая друг другу виноград и фрукты с подноса.

Увы, всё когда-нибудь заканчивается. Подошел к концу и этот сказочный отпуск — фактически медовый месяц для них обоих.

Домой лететь пришлось раздельно — по заранее купленным билетам. Менять билеты Птичкина не захотела — заранее спланировала лететь через Сочи, чтобы навестить родню в Ессентуках. Багинского туда пока не звала — сказала, что слишком мало они еще вместе, чтобы знакомить с мамой-папой да с тетями-дядями. Хотела сначала съехаться с ним, обжиться вместе, попривыкнуть… А уж потом ставить родных в известность — когда их решение соединить судьбы будет окончательным и бесповоротным. Ибо родня старорежимная, с одной стороны пропитанная кубанским духом, с другой — традициями гордого Кавказа. Беготню туда-сюда не одобрят. Мягко говоря.

И вроде бы Багинский согласился отпустить ее… Что, думал, такое — пару дней расставания? Тем более, от всего произошедшего любимая отошла довольно быстро — благо Аслан не успел проделать с ней ничего особо травмирующего, да и быстрое наказание преступников сыграло свою роль в восстановлении душевного баланса. Можно было отпустить Марго повидаться с родственниками и встретиться через несколько дней в Москве, в аэропорту…

И всё же, накануне самого отлета Багинский понял, что не желает оставлять ее без присмотра даже на пару дней. Ну вот ни в какую не желает. Даже ради приличий и спокойствия ее родителей.

Разумеется, сразу свою позицию он озвучивать не стал — гордость не позволяла. И вместо того, чтобы спорить и навязывать ей свое общество, решил поступить по-другому. По-хитрому.

Ночью, убедившись, что Птичка его крепко спит, залез в свой лэптоп и купил с сайта авиазаказов билет на тот же самый рейс, на котором должна была лететь она. Благо, несколько свободных мест еще оставалось.

В Стамбул они ехали вместе — официально его рейс был назначен на завтра, и, проводив Марго, Багинский намеревался провести ночь в отеле. Так, во всяком случае, планировалось, до того, как он решился на совершенно хулиганский поступок.

В аэропорт поехали вместе, не заезжая в его гостиницу — не может же он не проводить любимую девушку? А вот на чекине, крепко обняв свою красавицу, он сделал вид, что ему пришло срочное сообщение от секретарши в Москве. Набрал при Птичкиной ее номер и, в душе извиняясь, изобразил разговор по нетерпящему отлагательств делу.

— Да, получил, Лариса Моисеевна… Да, два отчета по гранту. В чем там проблема, говорите? Нестыковка в бюджете? Ага, проверю, как только буду в отеле… Да вот не знаю, часа через два, наверное…

— Ты едь, едь! — сама начала толкать его от себя Птичкина. — Мне всё равно уже на посадку…

Врать некрасиво, но иногда полезно — убедил он себя, пока целовал ее сладкие губы.

И как только девушка скрылась за воротами, молниеносно оформил свой багаж на тот же самый рейс. После чего устремился в парикмахерскую, расположенную тут же, в аэропорту, где еще вчера заказал очередь.

— Вот такую, — ткнул в стрижку, совсем короткую по бокам и более длинную сверх, изображенную на плакате с мужской моделью. И стянул со своих длинных волос резинку.

Парикмахер открыл рот.

— Вы серьезно? Вот прям всё снимать?

— Всё! — уверенно кивнул Багинский. — И бороду сбрить. Начисто.

Парикмахер обернулся, в растерянности оглядываясь на пожилого барбера, флегматично наблюдающего за происходящим.

— Кризис среднего возраста, — пожал плечами мужчина, уверенный, что клиент на понимает по-турецки.

Багинский хмыкнул в усы, а заодно немного пожевал их, прощаясь. Что ж… Может, и кризис. Всё течет, всё меняется… Но истинная причина столь кардинального изменения, о котором он решил еще вчера, была не в этом.

Стригли и брили его минут пятнадцать — как раз успели к тому времени, когда имя его начнут объявлять на весь аэропорт.

Поднявшись из кресла, Максим Георгиевич удовлетворенно оглядел свое обновленное лицо в зеркало — от слегка припанкованного профессора, которого так легко можно было принять за актера или рок-музыканта, на него смотрел совершенно другой мужчина. Не хуже и не лучше, не моложе и не старше… просто другой. Такого, скорее, можно было принять за преуспевающего бизнесмена, нежели за актера или профессора.

Одно было важно — теперь его не узнает не то, что Птичкина, но даже и родная мать.

Особенно, когда он добавит к своему образу вот этот последний штрих…

Сняв с лица очки, он нацепил другие — с гораздо более темным стеклом и тонкой рамкой. Теперь он не узнавал сам себя. Словно его не постригли, а подвергли за эти пятнадцать минут полноценной пластической операции.

Конечно, он рисковал тем, что Марго не одобрит столь радикальные перемены, но решил, что это послужит еще одной проверкой их отношений — а то что это за любовь такая, если ее можно стрижкой на нет свести? А если через пару лет он облысеет?

В любом случае, возможность присматривать за Птичкиной без ее на то ведома, не позоря ее перед старорежимными тетушками, того стоила.

В самолете он оказался недалеко от Марго — в другом ряду, наискосок — и умудрился даже несколько раз попасться ей на глаза. В первый раз рассеянный взгляд ее скользнул по его лицу, словно по чужому, во второй же она на мгновение зацепилась за его глаза под темными очками, но тут же отвела взгляд, явно смутившись.

Понравился! — возликовал в душе Багинский. Даже в своем новом амплуа он, без сомнения, заинтересовал девушку так, что она слегка порозовела и отвела глаза!

И всё ещё не узнала его. Всё шло именно так, как он и запланировал.

— Мисс, с вами все в порядке? На вас лица нет.

Вырванный из легкого, беспокойного сна, Багинский открыл глаза и уставился на экран монитора, вмонтированный в кресло следующего ряда. Нет. Говорили не оттуда.

Она замотал головой, вытянул шею… и замер. Над креслом Птичкиной, заботливо склонившись, стояла стюардесса, явно обращаясь к ней.

Что уже случилось? Марго плохо? Может, она боится летать?

— Просто… просто съела что-то несвежее, наверное… — слабым голосом отвечала Птичкина.

Багинский нахмурился. Ничего несвежего она сегодня не ела — он ведь завтракал вместе с ней, и если бы они отравились, тоже сейчас бы чувствовал себя не ахти.

— Может, вам принести что-нибудь? Воды? — продолжала заботиться стюардесса.

— Простите! — сдавленно пискнула Марго. По опыту поняв, что происходит, стюардесса быстро отодвинулась, давая девушке выйти, и та скользнула мимо нее в сторону туалета, закрывая рот рукой.

Вот те на! Не позволяя себе паниковать, действуя на автомате, Багинский выдернул себя из кресла и поспешил за ней.

Неужели и в самом деле отравилась?! Может, успела что-то перехватить перед самым вылетом? Какую-нибудь несвежую самосу в индийской лавке?

Да вроде нет — он следил за ней. Ничего она в аэропорту не ела. Да и не стала бы напихиваться мусорной едой — он хорошо успел изучить ее кулинарные привычки.

В любом случае, нужно быть рядом и на подхвате — мало ли что…

Туалет, по счастью, был свободен, и Птичкина мгновенно нырнула в него, не убирая руку ото рта. Остановившись за полметра от туалета, Багинский услышал недвусмысленные звуки из-за тонкой двери — Птичкину на самом деле тошнило. От беспокойства за нее у него защемило в сердце — как же ужасно, что он даже не может подойти и утешить ее, принести водички… Чертова конспирация!

Шагнув ближе, он замер в нерешительности — что дальше делать, было не совсем понятно.

— Уф… — громко выдохнула внутри девушка. И тут же полилась вода — Птичкина явно умывалась.

Поняв, что вроде как все наладилось и вот-вот дверь в туалет откроется, Максим Георгиевич шагнул немного в сторону и спрятал лицо за шторкой, отделяющей коридор вокруг туалета от салона самолета. К его удивлению, выйдя, Марго не вернулась в салон, а прошла дальше — в сторону отделения для стюардов.

— Можно мне воды? — услышал он, как она просит дрожащим от слабости голосом.

— Боже, да вы совсем белая, милочка! — воскликнула по-английски невидимая ему женщина. — А ну-ка, садитесь, я сейчас спрошу, нет ли среди пассажиров врача… И давление надо измерить… Сейчас принесу…

— Стойте! — Марго явно была против. — Не надо врача, мадам… Это просто… просто…

— Да что просто-то? Вы же сейчас в обморок упадете, девушка! Нам не нужны такие проблемы!

— Не упаду… не должна во всяком случае…

— Почему вы так уверены? Может, у вас похмелье? Вы употребляли алкоголь вчера?

— Что вы, я вообще не пью!

— Вы знаете, что с вами?

— Не уверена… Но подозреваю, что это просто… просто токсикоз.

Внимательно прислушивающийся к этому разговору Багинский резко выпрямился под низкой аркой коридорчика — так что стукнулся головой о притолку.

— Токсикоз?! Так ты всё же беременна?! — совершенно ни о чем не думая, он рванул в сторону голосов и через мгновение оказался в одном помещениями с Птичкиной и полнотелой, затянутой в строгое серое платье стюардессой.

С секунду, девушка просто пялилась на него пустым взглядом, хлопая своими длиннющими ресницами, а после того, как узнала, в голос, истерически вскрикнула, подпрыгивая на сиденье и снова прижимая руки ко рту.

— В чем дело, мистер? — нахмурилась на него стюардесса. — Вам что-нибудь нужно? Здесь нельзя находиться без причины…

Не отвечая, Багинский смотрел на совершенно ошалевшую Марго, которая выглядела так, словно теперь-то уж точно упадет в обморок. На мгновение он рассматривал возможность ретироваться и потеряться среди других пассажиров. И пусть думает, что у нее была галлюцинация на фоне озвученного. Но потом вспомнил озвученное и понял, что не сможет еще несколько дней держать это в себе и не быть уверенным в том, что правильно ее понял.

И медленно, чтобы не шокировать Птичкину еще больше, стянул с носа темные очки.

Девушка еще раз тихо вскрикнула в ладошки.

— Что ты здесь делаешь? — глухо спросила, поедая его расширенным, изумленным взглядом.

Багинский выдохнул — ну хоть не «что ты с собой сделал»?

— Я здесь…

Вариантов было много — от правдивых, полуправдивых до самых что ни на есть «профессорских». Но он выбрал самое неожиданное даже для него самого.

— Я здесь для того… чтобы попросить тебя выйти за меня замуж, Маргарита Птичкина. Прямо сейчас.

Снова замелькали темные ресницы. Марго медленно опустила дрожащие руки на колени.

— Ты… в тайне пробрался за мной на самолет… изменил внешность… для того, чтобы предложить мне… выйти за тебя замуж? Здесь? В самолете?

Максим Георгиевич решительно кивнул, поняв, что именно этого он хочет больше всего на свете. Даже удивился — как не додумался об этом раньше? Почему сомневался? Не нужна была бы конспирация, если бы он сделал Марго предложение до отлета — они спокойно полетели бы вместе навестить ее родителей, в качестве уже жениха и невеста, а не просто сожителей.

И кольцо было бы для нормального предложения…

Стоп! А ведь у него есть кольцо! Не предназначавшее для такого случая, но тем не менее…

— Одну секунду! — сообщил он Марго и стюардессе, подняв указательный палец. — Никуда не уходите!

И быстрее быстрого вернулся у собственному сиденью — благо народ еще не успел выстроиться возле туалета.

Залез во внутренний карман барсетки, которую взял с собой в качестве ручной клади и нащупал пальцами маленькую, бархатную коробочку. Помчался обратно, надеясь, что Марго не потеряется за эти три секунды.

Не потерялась. Рядом с застывшей стюардессой сидела всё в той же позе у стенки, крепко сцепив меж собой пальцы рук.

Быстро, не давая себе одуматься, Багинский шагнул вперед, к ней. Не рассчитал немного и упал на одно колено так близко, что их лица оказались в полуметре друг от друга.

— Мне не нужно время, что сжиться с тобой, — произнес, глядя ей прямо в глазах. — и я не хочу прятаться от твоих родных. Я хочу поехать в Ессентуки и сказать им всем, что забираю тебя. В жены.

И, не отрывая от нее взгляда, поднял руку с приоткрытой коробочкой, в которой лежало кольцо с крупной синей жемчужиной, купленное им не так давно — в тайне от Марго, разумеется. Он рассчитывал подарить его ей на ближайший день рожденья, напомнив об их замечательном, бурном и весьма запоминающемся отпуске.

Что ж, будет Марго другой подарок — не менее значимый, из воспоминаний, которые, они еще понаделают. А у этого кольца… другая судьба.

Марго опустила взгляд и в третий за сегодня раз вскрикнула. Тонкими, чуть подрагивающими пальцами прикоснулась к изящной оправе, провела по жемчужине, в которой отразился, казалось, сам океан.

— Оно прекрасно, — прошептала одними губами.

И Багинский не выдержал. Резко подался вперед и влепился в эти губы своими, привлекая девушку к себе за шею, млея от того, как сразу она поддалась и размякла под его поцелуем.

Одно только оставалось между ними, требуя немедленного ответа.

— Ты… ты согласна? — выдохнул он, оторвавшись от нее, но не отпуская.

Птичкина всхлипнула, прижимаясь к нему лбом.

— Какой ты глупый… конечно, согласна. Мог бы и раньше спросить. Сидели бы сейчас вместе…

И снова притянула его в поцелуй — горячий и очень, очень долгий.

И только через несколько добрых минут он услышал сзади одобрительные возгласы, присвисты и аплодисменты.

— Что за… — обернулся, всё ещё на одном колене и уставился в три направленные на него камеры телефона. Две девушки и парень, стоящий за ними, с удовольствием снимали их на телефоны.

Готовый устроить скандал, он нахмурился, но Птичкина неожиданно хихикнула ему в ухо.

— По сравнению с тем, что выложила бы Белова, если бы суд не приказал ей стереть все записи… Это все ерунда. Неплохо даже — сохранится для истории. И для трех стервоз, которые заказали мне стриптизера, чтобы поржать и поиздеваться. Пусть теперь ногти сгрызут от зависти.

Трудно сердиться, когда тебе в ухо так сексуально шепчут, а сам ты окутан ароматом духов самой красивой девушки в мире.

— Пусть, — легко согласился профессор. И снова притянул Птичкину в поцелуй.

— Заходи! — скомандовал Максим Георгиевич, не отрывая глаз от газеты.

Стоя перед ним и переминаясь с ноги на ногу, я тоже смотрела в пол — как и полагается, когда вам очень и очень стыдно.

— Ну, что, готова к зачету? Или опять будешь мое драгоценное время тратить?

Я еще больше понурилась — ни черта я не готова. Должна была понять, что я не успеваю и заниматься, но уж больно спать хотелось. Мне казалось, что с утра еще будет время…

Увы. С утра пришлось заниматься домашними делами, кормить Ярика и Соню завтраком, да еще и автобус опоздал, на котором должна была приехать няня… В общем, не готова я, Максим Георгиевич. Не обессудьте.

Стрельнув на мужа глазами, я чуть было не вышла из роли и не вскрикнула от восторга — какой же он у меня красавчик! И ничуть не постарел за эти три года, разве что волосы в бороде чуть больше поседели. Носил теперь модную прическу, отрастив центральную часть волос и выбривая виски, регулярно занимался в качалке и выглядел в свои сорок три как минимум на десятку моложе.

В прошлом году, правда, вбил себе в голову откорректировать операцией зрение, но я с боем отстояла мои любимые «профессорские» очки. Нарыла ему кучу всяких статей о побочных эффектах и неудачных операциях, и заставила его передумать. А заодно и оправу ему новую купила — дорогущую, брэндовую, в классическом стиле.

Которую он сейчас надел специально для меня, зная, как я обожаю его ретро-стимпанковский стиль — строгий костюм-тройка, украшенный цепочкой от настоящих, старинных часов-луковички, усы чуть подкручены, волосы собраны высоко на затылке, чтобы хорошо были видны выбритые виски и «пиратская» серьга в правом ухе. Прям картинка с обложки какой-нибудь апокалиптической фэнтези.

Я шумно проглотила скопившую во рту слюну. Не выходить из роли, не выходить из роли…

— Я тебя не слышу, Птичкина. Ты готова к зачету?

— Простите, Максим Георгиевич… Я… У меня не было достаточно…

— Мозгов? — предположил он, выгибая бровь над дужкой очков.

Я натуралистично сверкнула на него глазами, на самом деле ничуть не обидевшись — прекрасно знала, как высоко он ценит мои умственные способности. Подколки и издевки — важная часть нашей домашней игры, причем издевки с обеих сторон. Я ведь не просто «нерадивая студентка», готовая на всё ради хорошей оценки, я — бунтарка, которую просто так, на испуг не возьмешь. Именно такие возбуждают его — не меньше, чем меня умные мужчины.

— Времени! — процедила я сквозь зубы, настропаляя себя, чтобы по-настоящему разозлиться. — У меня просто не было времени!

— Ага… — с нарочито скучным видом он осмотрел потолок. — А у других, значит, было? Время, я имею в виду. Ты в курсе, что ты единственная, кто до сих пор не сдал зачет, Птичкина? А? Что скажешь?

— А то и скажу, Максим Георгиевич… что кое-кому больше нечем в жизни заняться, кроме как всех на эти бесконечные зачеты всех таскать! Похоже, что у вас-то времени как раз прорва.

Против моих ожиданий, Багинский запрокинул голову и насмешливо, в голос рассмеялся.

— Ты права, Птичкина! У меня, в отличие от тебя, свободного уйма времени! И я обожаю тратить его на то, чтобы наблюдать за вашими выворачиваниями на моих зачетах. Лучшее развлечение, какое только можно придумать!

— Ага, если других нет… — пробормотала я чуть в сторону, но так, чтобы он услышал, — и личной жизни тоже…

— Что?! — о, он услышал! Сбросил ноги со стола и подался вперед, уперевшись в стол ладонями. И веселость его как рукой сняло.

Сделав вид, что испугалась его тона, я на мгновение вобрала голову в плечи… но тут же, сжав кулаки, выпрямилась. Я ж бунтарка, а не овца.

— То, что у вас личной жизни нет — вот что я сказала! Вот и развлекаетесь, мучая студентов! Тратите на них энергию эту… как ее…

Слишком глубоко войдя в роль, я по-настоящему смутилась под его темным, пылающим взглядом и снова опустила голову, уставившись в пол.

И совершенно не услышала, как он плавно поднялся из кресла, бесшумно, по ковру пересек кабинет… Только и успела заметить боковым зрением, как мимо скользнуло нечто большое и серое… А потом мне в ухо зашептали — бархатным, тягучим, пробирающим до мурашек шепотом.

— Договаривай же, Птичкина… Какую энергию я на вас трачу?

Я передернулась, обхватывая себя руками, и снова проглотила слюну.

— Я… я не помню. Какая разница? — попыталась взбрыкнуться, прежде, чем расплавлюсь под той самой энергией, которую стеснялась назвать по имени.

— Помогу тебе вспомнить и закончить твое предположение насчет меня. Хорошо? — голос поднялся выше, к самой моей макушке, а из-под мышки у меня вдруг вытянули папку. — Ты сказала, что у меня много свободного времени, так? — папка полетела куда-то в угол. — Потом ты прямо заявила, что у меня нет личной жизни…

Я не отвечала — всё моё внимание было сосредоточено на его руках, медленно водящих вверх и вниз по моим рукам. Я гадала, спустятся они ниже — к ягодицам — или полезут вперед — к груди.

— Так? Я спрашиваю, Птичкина. — резко опустившись, рука шлепнула меня по попе, всколыхнув юбку.

— Так, Максим Георгиевич! — вскрикнула я, чуть не подпрыгивая.

— И? Какую же энергию я трачу нас, за неимением лучшего, по твоей версии?

— С-сек-суальную… — кусая губы, ответила я, войдя в роль настолько хорошо, что мне реально стало не по себе — только представить себе, что такое может творить какой-нибудь профессор со студентками!

Но одновременно со страхом, начиная от места, куда меня шлепнула его ладонь, по телу моему уже начала разливаться сладкая истома предвкушения. Боже, скоро это начнется… уже близко… Что же он придумает на этот раз…

— А знаешь что, Птичкина? Ты права, — его губы обрушились вдруг на мое ухо и шею, заставляя выгнуться ему навстречу. — Я нас вас трачу… свою сексуальную энергию… Но не совсем так, как ты думаешь, моя хорошая. И раз уж ты сама об этом заговорила… я покажу тебе, как…

Совершенно неожиданно он толкнул меня вперед, складывая пополам и одновременно стаскивая свободной рукой трусики. Охнув, я уперлась руками в спинку стула для посетителей.

— Что вы… творите… — пролепетала, прогнувшись и чуть оборачиваясь, чтобы запечатлеть в мозгу эту картину — возвышающийся надо мной Багинский, расстегивающий ширинку и пожирающий взглядом мою оголенную задницу.

— Сексуальную энергию… высвобождаю, — хрипло ответил он, распинывая обе мои ноги в стороны. И вытащил из брюк главный инструмент этой энергии.

Что прямо так, сразу? — хотела было спросить я, но не успела — задохнулась от мощного толчка, заполнившего меня сразу же на всю длину. Глаза мои закатились, из рта вырвался глубокий, грудной стон…

— Ну-с… посмотрим… как ты подготовилась, Птичкина, — сообщил он мне переводя дыхание и замерев во мне, словно окаменелый. — За каждый правильный ответ, будешь получать награду. Вот такую…

И резко оттянув, задвинул бедрами обратно внутрь — в абсолютно мокрый, ноющий от нетерпения колодец, шлепая по моим ягодицам бедрами.

Прикусив костяшки сжатого кулака, я едва смогла сдержать крик.

А этот гад тем временем разложил на моей спине мою же, принесенную папку с бумагами. Папку! На спине!

— Значится… так… Вопрос первый… исторический… — сам, вероятно, не в состоянии оставаться неподвижным, он еле-еле двигался во мне мелкими, круговыми движениями. — Сколько было… демографических взрывов у человечества?

А? Я ошалело уставилась назад. Это и есть его зачет? Я думала, он собирается гонять меня по нашей с ним общей монографии, которую мы готовили для журнала «Человек и общество»…

— Я что… снова на первый курс… поступаю? — смогла спросить, выровняв дыхание.

— Неверный ответ, — продолжая всё так же лениво шевелиться во мне, отреагировал он. — Я ж говорил — не готовилась…

— Да готовилась я! Но не к тем вопросам!

— Твоя проблема… Думай, а иначе так и будем висеть, пока мне не надоест и я не уйду в душ заканчивать без тебя…

— Твою ж… — я изо всех сил напрягла память. — Пять! Пять демографических взрывов было у человечества со времен голых обезьяаааххх!

Мощный удар сотряс все мое тело, волна удовольствия прокатилась от пяток до кончиков волос, задевая все нервные окончания.

— Хорошо… — простонала я, бессильно роняя голову на руки, которыми вцепилась в спинку стула.

Сзади меня долго и прерывисто выдохнули.

— Соглашусь… Идем дальше?

— О нет… — я застонала, в нетерпении поджимая пальцы ног. Он решил довести меня до белого каления?

— Дай… определение цивилизации… — безжалостно продолжал он, возвращаясь к прежнему паттерну невыносимо-медленных шевелений внутри меня.

О, чтоб тебе пусто было, мучитель… Я, как могла, напрягла мозги, вспоминая материал с экзаменационных билетов первого курса. Цивилизация, цивилизация, чтоб ей провалиться…

— Цивилизация… Это… предметная форма структуры… общества… разделенного труда… кажется… О да! О боже!

На этот раз меня наградили сразу же тремя полноценными и абсолютно крышесносными толчками, хватая меня рукой за одежду мне в спину для лучшего сопротивления. Подозреваю, что от нетерпения страдала не только я.

— Еще, еще, еще… — начала умолять я, как только он остановился. Оргазм уже в кончиках пальцев ощущался, еще пару таких мокрых скольжений, всего два-три… И пусть сам на свои дурацкие вопросы отвечает…

И он сдался. Отбросил дурацкую папку с моей спины, ухватился за бедра с обеих сторон и с принялся сильно, размашисто и с упоением, вдалбливаться в меня, приговаривая что-то при каждом ударе — до тех пор, пока огненная волна удовольствия не окатила меня, сотрясая всё мое тело в сладких судорогах…

— Люблю… люблю тебя… — задыхаясь пролепетала я, не поворачиваясь, хватая его за руку и переплетая с ним пальцы.

Уже было замедляясь, чтобы остыть и продолжить в какой-нибудь другой позе, он не выдержал после этих моих слов. Чуть качнулся, впиваясь пальцами мне в бедро — явно чтобы не упасть — и застыл на полутолчке, рыча и цедя что-то сквозь зубы.

А после в измождении опустился торсом мне на спину вцепляясь в ту же спинку стула руками.

— Мы должны… перестать делать это стоя… — пробормотал спустя несколько долгих секунд мне в затылок.

Я вяло усмехнулась.

— Это ты мне говоришь? И это всё, что ты хочешь мне сказать?

— Нет, не всё, — меня наградили поцелуем в шею. — Еще я хочу сказать, что люблю тебя возможно даже сильнее, чем ты меня. С Днем Валентина тебя, дорогая. И с юбилеем.

Он поднялся, помогая разогнуться и мне, принялся застегиваться и оправляться. В очередной раз поблагодарив себя за постоянные занятия спортом, я размяла слегка затекшие мышцы.

— И тебя тоже с Валентином, — улыбнувшись, проследила за его заинтересованным взглядом. — Детей вечером заберут?

— Да, мать обещала. Устроим еще один экзамен?

— Конечно! Но надо тему придумать посложнее… чтобы ты подольше меня мучил. Кстати, что за дурацкие вопросы с первого курса? Ты специально это сделал, чтобы побыстрее перейти к сладкому? Я думала, мы по монографии будем меня гонять…

Не отвечая, он нагнулся и поднял с ковра какой-то листок, который, оказывается, был в моей бутафорской, приготовленной для игры папке. Протянул мне.

— Что это? — я приняла листок, с удивлением разглядывая его.

— Это называется буквы, — с серьезным видом объяснил он. — Или письмо, которое человечество изобрело уже много тысячелетий назад. В наше время их проходят в школьной программе, и тебе, как антропологу, стыдно не знать таких основ…

— Да иди ты! — я замахнулась на него листком, уселась на стул, за который только что читала и принялась читать. — Силлабус вводного курса по антропологии… М. Н. Багинская… Что это? Ничего не понимаю. Макс?

Споткнувшись взглядом о собственную фамилию после слов «главный преподаватель», я беспомощно уставилась на мужа. Он улыбался, явно ожидая, что я догадаюсь сама.

— Это что… — я снова опустила глаза к отпечатанному листку и мои руки задрожали. — Мой курс? Мой?!

Внезапно мне стало трудно дышать. Все эти годы попыток доказать, что я ученый сама по себе, а не любовница, а потом жена звездного профессора, след от известного скандала на конференции в Турции, а после еще один скандал с почти-изнасилованием — всё это сделало меня парией академического мира. Ничего не помогало — ни мои выступления, ни монографии в известных журналах, ни даже сам Багинский. Никто не хотел брать меня на кафедру — мое имя было слишком известным. Как, к сожалению, мой любимый муж и планировал, когда собирался отомстить мне. Мы подавали заявки во все университеты, в какие только реально было поехать жить, Макс даже готов был пожертвовать ради меня своей карьерой и новой должностью декана. Всё было бесполезно, всё заканчивалось вежливой отпиской, что штат преподавателей полон.

И год назад я подняла руки. Буду простым библиотекарем на полставки, решила я. Платят, конечно, мало, но нам хватит того, что зарабатывает мой муж, плюс заработок с его инвестиций в недвижимость. Займусь в свободное время домом и детьми, буду планировать наши семейные отпуски, ходить на шопинг, в спортзал, на йогу — всё, что полагается делать скучающим домохозяйкам при состоятельном мужчине. А научная работа — ну что ж, всегда можно участвовать в команде мужа как «независимый эксперт».

На том и порешили. Издали мою кандидатскую — ту самую, из-за которой я чуть не стала знаменитостью, перевели ее на арабский язык для известного издания в Эмиратах. Монографию вместе написали, которую — ура, ура! — выдвинули на премию.

И вдруг… это.

— Но как? — чувствуя, что вот-вот расплачусь, я в неверии качала головой. Силлабус, конечно, не мой, но мне было всё равно — изменю, что захочу, потом.

Продолжая улыбаться, Багинский пожал плечами.

— Я ничего не делал. Да меня бы и не послушали — все слишком боятся сплетен о непотизме, чтобы принять на работу жену декана. Думаю, сыграла роль твоя статья по кандидатской — то, что ее в «Антропологии Востока» напечатали. Решили закрыть глаза на непотизм и всю эту ерунду. А еще у них недавно препод сбежал — женился, говорят, и свалил к благоверной в Америку. Это по его силлабусу, составлено, кстати — пользуйся. Придешь на всё готовенькое.

Внезапно полностью осознав произошедшее, я подпрыгнула, завизжала от восторга и бросилась мужу на шею.

— Я буду преподавать? Серьезно?

Крепко сжав меня в объятьях, он кивнул.

— Похоже, что так, любовь моя. Но, не расслабляйся — мне двоих спиногрызов мало. Готовься выходить на кафедру с пузом.

Я ахнула — так вот почему он вдруг перестал предохраняться! Захотел еще одного спиногрыза!

У меня вдруг заволоклись слезами глаза. Черт, какое же счастье, что четыре года назад я открыла дверь стриптизеру, который должен быть поиграть со мной в профессора и студентку…

— Тоже думаешь о том, как здорово, что ты меня купила тогда? — хмыкнул он.

Улыбнувшись сквозь слезы, я кивнула, не отрывая от него глаз. Меня так распирало от счастья, что болело в груди.

— И, если я не ошибаюсь, я всё ещё не расплатилась за покупку тебя в вечное пользование.

— Сегодня выплатишь часть, — немного подумав, нашелся он. — Мне, если хочешь знать, тоже нравятся сексуальные профессорши в юбке карандаш и строгих очочках. Заодно и потренируешься преподавать.

— Ага… потренируешься с тобой, как же…

— Не волнуйся, я уже снял напряжение — так просто меня теперь не сломить. Буду мучить часа три, пока на стенку не полезешь… И разведу тебя, наконец, на вопли, имей в виду.

— А если соседи услышат?

Он пожал плечами и повторил нашу давнишнюю мантру.

— А что соседи? Пусть завидуют.

— Мне или тебе?

— Обоим. Люблю тебя, Птичкина.

— И я тебя, Макс. Ты — самый лучший профессор… по вызову!

Конец!

Гюле-гюле! — пока! (тур.)

Маньяк какой-то…

Слава Богу!

Смотри, куда прешь, чёртова идиотка!

Thigh — ляжка, бедро.