Татьяна Беспалова Чардаш смерти

Часть 1

– Наш участок дороги заканчивается на станции Латная. Дальше за дорогу отвечает командование четвёртого корпуса, – бормотал пленный.

Октябрина перевела.

Пленный трясся, ёрзал, стараясь пересесть ближе к тёплому богу печки. В избёнке пахло еловой смолой и оттаявшими валенками. Иней выбелил серую кладку стен. В углах пряталась темнота. Печной дым уплывал наружу в узкие щели под стропилами. В деревянном светце догорала лучина. Пленный внимательно оглядывал бойцов отряда Табунщикова, особое, внимание уделяя Октябрине. Успел влюбиться или, как выражался интеллигент Низовский, вожделел. Собственно, неудивительно. Октябрину вожделели многие, а может быть и все. Укутанная в цветастую павлово-посадскую шаль и чёрную кроличью шубку, дочка Красного профессора выглядела неплохо даже в промороженной, лесной хижине. Маскировочные комбинезоны, в которых шли из Задонья до Девицы, Красный профессор распорядился сжечь в печи. Далее следовали по легенде: группа крестьян-колхозников следует на станцию железной дороги Латная для расчистки железнодорожных путей. Вот и снег выпал очень кстати. Только слишком уж много его. И мороз завернул. Всю ночь стены избушки потрескивали, а пламя в топке взметнулось так, словно вознамерилось чертёнком выскочить в трубу. Не беда, что щеки обветрены и после возвращения за Дон будут долго шелушиться. В конце концов Октябрина себя долго ещё не увидит – не взяла с собой зеркальце. Брать зеркальце на задание – это совсем уж несерьёзно. А Октябрина не просто комсомолка, но второй секретарь комсомольского бюро факультета. Но зачем же пленный венгр так навязчиво глазеет на неё? Неужели шелушатся лоб и подбородок?

Да, профессорскую дочку вожделеть можно, но получить трудно, а уж пленному венгру и подавно. В потайном кармане чёрной шубки спрятан крошечный пистолет. Оружие заряжено десятью патронами. Калибр пулек не велик и разброс при стрельбе значительный, но если стрелять с близкого расстояния, никакому мадьяру не поздоровится.

Навязалась за отцом Октябрина. Всё сделала вопреки уставу и присяге, но своего добилась. И Красный профессор смирился. Всегда одинаково суров с каждым из своих четверых детей, он несколько смягчился лишь после того, как полгода назад с фронта перестали приходить письма от старшего из братьев Октябрины – Ивана. Война вырвала из жизни многих знакомых и родных большой семьи Табунщиковых. Линия фронта пролегла через их родной город. Мать Октябрины и оба младших её брата в июле 1942 года так и не успели покинуть город, и Родиону Петровичу до сих пор ничего не удалось разузнать об их судьбе. Направляясь на задание, они видели северную окраину Воронежа. Тогда обычное красноречие изменило Красному профессору. «Нет, я не верю», – сказал он. Эту короткую, но ёмкую фразу старого коммуниста, передал Октябрине Рома Саврасов. Может быть, Родион Петрович решил, что при нём жизнь единственной дочери будет в меньшей опасности?

– Боец Гаврин! – рявкнул Красный профессор.

Октябрина вздрогнула.

– Я! – Лаврик вскочил на ноги, по обыкновению, широко улыбаясь.

– Приказываю дать бойцу Табунщиковой подзатыльник. Пусть переводит исправно, не отвлекаясь на девичьи мечты.

* * *

Линию фронта диверсанты – Красный профессор, Андрей Давидович Низовский и сам Ромка Саврасов – миновали вполне благополучно. Первую ночь провели в чистом поле, не разводя огня и здорово намёрзлись. На второй день, в деревушке с завлекательным названием Девица, была назначена встреча с Лавриком Гавриным. На эту встречу однокурсник Романа явился не один. Ох, и озлился же Красный профессор, увидев Октябрину! Роман крепко запомнил его слова:

– Твой напор и желание всё сделать по-своему не доведут тебя до добра.

Но обратно через линию фронта Родион Петрович дочь не отправил. Так Октябрина и осталась с ними. Отряд двое суток провёл в Девице. На задворках у Лавриковой родни, в амбаре пережидая сильную пургу. Ранним утром третьего дня Родион Петрович поставил всех на лыжи. Теперь их целью являлся железнодорожный перегон между станциями Латная и 215-й километр.

Десятикилометровый переход от околицы Девицы до места совершения акции Октябрина преодолела без нытья. Отстать она не могла, потому что шла второй, следом за Ромкой. За Октябриной шёл Андрей Давидович Низовский, бывший преподаватель с кафедры электротехники, он же – герой Гражданской войны, орденоносец. В те героические времена Низовский воевал под началом самого Тухачевского, о чём в прежние времена рассказывал с большим удовольствием, но в предвоенные годы язык-то прикусил. За Низовским следовал Лаврик. Этот нёс за плечами груз взрывчатки. Замыкал цепочку сам Родион Петрович Табунщиков, которого в каждом уезде от Воронежа до Борисоглебска торжественно именовали Красным профессором.

Мадьяра изловили неподалёку от безымянного хутора. Капрал, судя по всему, мародёрствовал по ту сторону железнодорожного полотна. Сонная, осоловелая от холода кляча тащила по первопутку сани с добычей и самого мадьяра. Ромка и Лаврик легко прижучили грабителя. Красный профессор конфисковал награбленное. Всей добычи оказалось: три мешка фуражного зерна и кое-что из провианта. Фураж пришлось оставить на поживу позёмке, зато остаток пути они проехали в санях, да и провиант очень даже пригодился. Ночевка предстояла тяжелая. Ввечеру снег перестал, небо прояснилось, но ударил крепкий мороз. В этой ситуации Лаврик оказался особенно полезен. Это он привёл их к замерзающему озерцу, на болотистом берегу которого притулилась древняя избушка, очень похожая по виду на жилище сказочной Бабы-яги. Сооружение стояло на сваях – толстых, почерневших от времени брёвнах. Лаврик сказал, что это охотничья заимка. В домишке нашлась печь, нехитрая утварь, незначительный запас топлива. Изба изрядно обветшала. Из щелей между брёвнами бахромой свисала пакля, крыша прохудилась, лесенка на крыльцо – без трёх ступеней, но это лучше, чем ночёвка в снегу, в двадцатиградусный мороз. Последние силы они отдали кобыле – кое-как разместили в избёнке, накрыли, накормили остатками фуража. Теперь животина громко дышит, но стоит смирно. В её больших, блестящих глазах отражается огонёк лучины. От неё и тепла больше, чем от печки. А они спать не укладываются. Пленного опрашивают. Красный профессор формулирует вопросы, Октябрина переводит, а Низовский обоим помогает.

– Позвольте осведомиться, почтеннейший, а техника соответствующая у вас имеется? – Низовский хитро щурил и без того узкие глаза. В избушке было дымно – печь топилась по-чёрному.

Октябрина перевела.

– Auf Wegen Feld Gendarmerie lokalen Herden leben zu löschen. Jetzt ist der Schnee. So wird morgen fahren[1].

– Die Technik ist. Geben Sie Wodka! Wodka ist?[2]

– У нас и хлеба-то в обрез. А ты о водке, – отозвался профессор. – Ты спроси его, Октябрина за дозорных.

– Дозоры у немцев всегда выставлены, – вмешался Лаврик.

– Der Schutz der Eisenbahn sind der SS,[3] – прилежно ответил пленный.

– Как часто патрулируют? Где выставлены посты?

Октябрина переводила. Пленный отвечал на все вопросы толково, без запинки.

– Вот предатель-то! Вот треплется! – рычал Лаврик.

Под скулами Гаврина ходили желваки. Он то и дело хватался за карабин, но сразу же откладывал – толстые рукавицы не защищали руки от стылого металла. Роман держал оружие на коленях. Внезапно интонации пленного изменились. Нет, он лопотал всё так же оживлённого, но теперь явно о чём-то совсем ином. Время от времени он на свой, венгерский лад, произносил, коверкая, русские имена. Родион Петрович тоже заметил смену настроения мадьяра, тоже стал прислушиваться, пытаясь самостоятельно, без помощи Октябрины осознать смысл его речей.

– Погоди-погоди! – сказал профессор наконец. – Что же ты умолкла, Октябрина, он ведь что-то важное говорит. Так?

Октябрина смущенно уставилась на отца.

– Он бредит, папа.

– Он какие-то имена называл. Что-то о казнях. Так?

– Папа! По моему, он дурак. Я бы подумала, что спьяну бредит, но он трезв. А толкует о колдовстве. Антинаучный бред какой-то.

– Может быть, этот гм… господин соблаговолит повторить? – встрял интеллигент Низовский.

– Ну! Давай! – Лаврик ткнул мадьяра стволом в бок.

Пленный вздохнул и начал сначала. Октябрина переводила.

– Он говорит: у нас нет шансов. Даже если не сумеем взорвать дорогу – шансов всё равно нет.

– Шансов на что? – улыбнулся профессор.

– Он говорит, нам не спастись. На оккупационные власти работает самый известный в этих местах колдун. Он пугает, наводит … что?

– Отводит глаза. Так в старину говорили. И этот мадьяр имеет в виду именно морок, Октябрина Родионовна, – проговорил Низовский.

– Антинаучный бред! – фыркнул Родион Петрович.

Мадьяр же говорил безостановочно. Щеки его зарумянились. Глаза блестели.

– Теперь он говорит, что этот человек – колдун – одновременно является и врачом.

– Целителем. Я бы так это перевёл, – вставил интеллигент.

– Он говорит… – Октябрина немного помолчала, прислушиваясь к лепету мадьяра. – … этот человек ловит диверсантов. Таких, как мы. А находит при помощи колдовства. Бред какой-то!

– Was ist das? Beschreibung![4] – проговорил профессор.

– Он не может описать! – горячила Октябрина. – Говорит, колдун отводит людям глаза.

– Наводит морок! – вставил Низовский.

– Он говорит, колдун никого не убивает. Всех отвозит… Куда? Ты слышал, папа? Он говорит, в Семидесяткое. Он говорит, у колдуна трое помощников. Все на белых конях.

Услышав о белых конях, Лаврик вскочил на ноги.

– Помнишь, Ромка, я тебе рассказывал? Про мою тётку Василину Игнатьевну? Это которая в Бога верит. Она видела их, Всадников Апокалипсиса. Все на белых конях. Рожи у всех ужасные. Один с белой бородой. Это было в конце лета, когда я первый раз через линию фронта ходил. Помнишь?

– Я тоже слышал, – нехотя отозвался Роман, обращаясь к Родиону Петровичу. – В рапорт бабьи бредни включать не стал. Когда бомбы и снаряды на головы сыплются – ещё и не такое померещится.

– Да. У нас большие пробелы в агитационной работе, – вздохнул Красный профессор. – Есть ещё много недостатков. Но вы, комсомольцы, должны понимать…

– Я понимаю! – воскликнула Октябрина. – Бредни попов крепко засели в головах сельских обывателей…

– Тяпа! Мы не у матушки твоей на кухне, а на боевом задании! Перебивать командира нельзя, Тяпа!

– Не называй меня Тяпой!

– Боец Табунщикова!

– Я пять раз ходил через линию фронта. Наслушался разговоров о всадниках. Пока люди в Девице были живы, только и говорили о них. Только теперь там разговаривать некому!

Ей показалось, или Лаврик всхлипнул? Нет, это слишком крепкий морозец заставляется слезиться глаза.

– А я три раза ходил, – вставил Роман. – Слышал только сплетни. На самом деле, никто этих всадников не видел. Недостоверная информация!

– Вы оба непревзойдённые мастера перехода через линию фронта! – воскликнул Низовский. – Гроссмейстеры!

– Тише, тише, молодежь! – профессор поднял обе руки кверху, совсем как на лекции. – Ложимся. Ты, Адрей Давидович, будешь сторожить первым. Через час тебя сменит Роман.

Не обращая внимания на гневные взгляды отца, Октябрина улеглась рядом с Ромкой. Обняла его сзади за плечи.

– Не боишься, Тяпа? Вот папка заругает! – тихо спросил тот.

– Папа имеет на этот счёт твёрдую позицию, – так же тихо отозвалась она.

– Какую?

– Нас завтра могут убить…

– И что?

– А то! Можно обниматься. Вот что!

Их заставила умолкнуть команда старшего:

– Всем спать! Не сплетничать. Подъём на рассвете. Завтра надо дело сделать.

– Спокойной ночи, папа! – проговорила Октябрина, но её услышал, кажется, только Ромка.

Сам он так и не сумел уснуть. Всё слушал, как щиплет лучину Низовский да ворочается возле двери пленный мадьяр.

* * *

Мадьяр заискивающе посматривал на Красного профессора. Холодная ночь, проведенная возле щелястой двери, превратила его в синюшного доходягу. Шинелишка и башлык покрывал слой инея, подкованные железом сапоги примерзали на каждом шагу, а валенок мадьяр пока не сумел добыть и, судя по всему, уж не добудет. Давеча, согрев потроха кипятком и страшными сказками о колдуне, он разрумянился, но к утру его щеки снова сделались бледны, а недельная щетина покрылась коркой льда. Низовский бегал вокруг саней, делая вид, будто помогает Лаврику запрягать кобылу. Ромка укладывал в сани вещи, между делом прислушиваясь к разговору дочери и отца:

– Папа, а что с пленным?

– С пленным по справедливости, дочь.

– То есть?

– Ты читала приказ командующего фронтом?

– Да.

– Подпись ставила об ознакомлении?

– Я…

– Пленных мадьяр не бывает.

– Но…

– Мы все дали присягу, – Родион Петрович начинал злиться. – Зря я допустил это своевольство! Надо было отправить тебя за Дон! Одну! Боец Табунщикова!

– Я!

– Шагом марш следом за бойцом Низовским! К саням, в сани, за санями!

– Есть.

– Marsh! Marsh! – повторил пленный и потопал ногами.

Октябрина покорно потащилась к саням.

Кто из них застрелит врага? Ромка посматривал на Красного профессора, а тот прятал глаза, когда к ним подошёл Лаврик.

– Надо отправляться, Родион Петрович. Что с этим? – Лаврик кивнул на мадьяра. – Я?

Профессор молчал. Лаврик снял с плеча карабин. Пленный что-то залопотал, но теперь не на немецком, а на венгерском языке, промёрзшими пальцами вцепился в профессорскую портупею.

– Ну-ну, милый! – Родион Петрович толкнул его легонько, и тот кулём повалился в снег да так и остался лежать. Кашель сотрясал его тело.

– Отпустить тебя мы не можем, – Красный профессор будто оправдывался, а сам всё время посматривал на Лаврика. – Через линию фронта мы тебя не потащим. У нас приказ – мадьяр в плен не брать. Ну что же ты, Лаврик? Стреляй!

– Я не промахнусь! – заверил профессора Лаврик и нажал на курок. Кашель тут же прекратился.

* * *

Взрыв получился красивым. Тонны снега взметнулись бело-огненной волной, подняв над собой одну из железнодорожных платформ.

– Дело сделано, – сказал Родион Петрович. – Надо уходить.

– Пристрелить теперь и лошадь? – спросил Лаврик.

– Пристрелим, когда она упадёт. Всем в сани!

– Но, папа!

– Боец Табунщикова!

И Октябрина покорно повалилась в сани.

Правил Лаврик. Низовский и Родион Петрович устроились позади. Ромке повезло снова оказаться рядом с Октябриной. Через шкуры тулупов, несмотря на цепкий мороз, он чувствовал тепло девичьего тела. Надо же так назвать человека! Тяпа! Да и что за человек! Ни минуты покоя не изведает эта Тяпа, пока не добьётся своего. Вот и сейчас она зачем-то пристаёт к отцу. Дался ей этот Матвей Подлесных! Образованная девушка, на двух языках говорит, но при этом верит в сказки про колдунов!

– Папа, ты веришь в сказки про колдунов?

– Нет. Да Матвей и не колдун.

– Матвей?

– Да. Матюха Подлесных. Это им пугал нас фашист. В каком-то смысле мадьяр прав. Матюха действительно пугало. Я знал его ещё по дореволюционным временам. Мы вместе служили в Павловке, у Волконского.

– Тот самый Волконский? Внук декабриста?

Вот Октябрина почему-то заволновалась. Дался ей этот Волконский! Гнилой аристократишко!

– Да, – отвечал Родион Петрович. – Если помнишь, до революции и я, и твоя мать работали в его имении. Там мы и познакомились.

– Я помню. Мама рассказывала… И с Матвеем Подлесных там познакомились?

– Твоя мать знает не хуже меня, что Матвей Подлесных дезертир и расстрига. Он ушёл воевать, когда мне было четырнадцать лет. Я плохо помню его.

– Значит, он не колдун и мадьяр соврал? – спросил Лаврик.

Пык-пык-пык – копыта кобылы погружались в неглубокий пока и рассыпчатый снежок.

– Матвей Подлесных дезертировал из царской армии. Просто ушёл из полевого лазарета под предлогом тяжёлой контузии. Что ж, вся последующая его жизнь подтверждает – контузия действительно была тяжёлой. А с властью рабочих и крестьян – с нашей властью – Матвей Подлесных так и не сумел найти общего языка. Когда экспроприировали имущество из усадьбы Волконского, Матюха сумел урвать своего. Но барское добро впрок ему не пошло.

– Но потом-то его, кажется, вывели на чистую воду, – рассеянно проговорил Низовский.

– А я слышала, что князь Волконский был неплохим человеком, – вставила свои пять копеек Октябрина. – Просто старик плохо разбирался в классовой борьбе…

– Это ты с голоса матери поёшь, – прервал дочь Табунщиков. – Князь действительно был уже очень стар в тот момент, когда свершилась воля пролетариата. А Матвей Подлесных был первейшим человеком в банде Антонова – пригодились нажитые в царской армии навыки.

– По слухам, он был георгиевским кавалером, – сказал Низовский. – Я был в цирке в тот день, когда он отрекался…

– В цирке? – изумилась Октябрина. – Так он ещё и циркач к тому же? Многогранная личность!

– Многогранная личность много красных бойцов положила, – продолжал Табунщиков. – Тухачевский назначил за его голову большую награду. И я его словил. Сам видел, как Матвей под дулами красных винтовок грыз землю, умоляя о пощаде.

– И что? Судя по всему, его пощадили? – спросил Ромка.

– Советская власть – самая справедливая власть в мире! Раз пощадила, значит, он того стоил! – воскликнула Октябрина. – Так что же случилось в цирке?

– Там Матвей отрекался от веры в Бога, – задумчиво проговорил Низовский. – Это был настоящий цирк с полётами и разными чревовещательными фокусами. Он странный, этот Матвей Подлесных. От той, давней контузии, будто видения у него…

– Галлюцинации, – подсказал Ромка.

– Тогда, в цирке, он сильно народ перепугал. Многих потом в волосной отдел чека вызывали. Велели не трепаться под страхом… – Низовский осёкся, глянул на Табунщиков и продолжил совсем уже в другом тоне. – Это в двадцать седьмом году было, летом, кажется. Так, Родион Петрович? Тогда в Борисоглебск шапито приехал…

– Да он попросту удрал тогда, – сказал Табунщиков. – Так же, как и от расстрельной команды в двадцать первом году. Так и говори Давидович. Здесь, в лесу, лишних ушей нет. Матюха тогда растворился в воздухе.

Низовский криво с неохотой, улыбнулся, отвернулся, примолк.

– Хопёрский факир Матвей Подлесных! Ха-ха-ха! – Лаврик согнулся пополам, пряча глаза.

– Хопёрский колдун, – поправил его Ромка. – Я тоже видел его. Доводилось. Перед войной мать сильно хворала. Так мы её к нему возили для лечения. Он на Деда Мороза похож – борода белая, нос красный. Только не добрый он. Денег с нас много взял, но матери, правда, помог. Мне показалось, деньги он сильно любит. Копит их, что ли? На что ему деньги в лесу-то?

– В жадности нет колдовства, – заметил Низовский. – Обычное человеческое свойство. Нехорошего разбора при том. А вот то, что он исчезать умеет внезапно, равно как и появляться, – об этом в Борисоглебском уезде с самой антоновщины толковали. Растворяться в эфире, чтобы вновь материализоваться совсем в другом уже месте – удивительное свойство! Исследовать бы этот феномен. Левитация, ноль-переход, ясновидение, а теперь ещё и это…

– Да ни в чём он не растворялся! Стыдно вам, Андрей Давидович, учёному, преподавателю, герою Гражданской войны, наконец, повторять этот антинаучный бред! Он удрал в лес. Самым подлым образом воспользовался заступничеством губернского начальства и удрал! – голос Красного профессора звенел едва сдерживаемым раздражением.

– А почему за него начальство заступалось? – не отставала Октябрина.

– Не знаю, – рыкнул Красный профессор. Судя по всему, ему больше не хотелось обсуждать колдуна.

– Говорят, он умел лечить такие болезни, которые никому больше не поддавались, – сказал Низовский.

– И охотником был хорошим. На волка, на медведя ходил один, – подтвердил Лаврик. – Но это уже было перед самой войной. По эту сторону Дона. Все говорили про его снадобье…

– Горькая микстура деда Матюши, так она называлась, – подтвердил Низовский.

– … он её готовил на волчьем жире. Говорят, любого зверя мог выследить. И человека. Всё наше районное начальство у него лечилось.

Лаврик по обыкновению горячился, вертелся на передке саней, едва не спихнул Ромку в снег. Лицо Красного профессора скрывали поднятый ворот ватника и низко надвинутая шапка, но Ромка и без того знал: Родион Петрович сейчас чрезвычайно зол. Нет, не любил профессор Табунщиков разговоры о чудесах. Материалист до мозга костей!

– Да. Он промышлял охотой. На волков охотился. По тамбовским лесам в двадцатых годах мнооого волков водилось. Матюха уходил в леса. По полгода никто его не видел, – сказал наконец Красный профессор.

– Сдается мне этот дизертир-монах-охотник-колдун весьма и весьма неординарная личность, – заметил Низовский. – Эдакий Дубровский нашего времени. Благородный, загадочный и… э-э-э…

– Романтический! – воскликнула Октябрина.

– Беда, если такой романтик встанет на наш след, – буркнул Родион Петрович. – Дед Матюха не романтик, дочь. Он дезертир и предатель.

– Не до романтики, когда брюхо свело от голода, – подал голос Лаврик.

– А вы, Октябрина Родионовна, что думаете об антинаучных бреднях? Об отводе глаз, ворожбе, знахарстве, всех этих странных исчезновениях и прочих антихристианских поступках? Раз этот человек монах… Пусть расстрига, но всё же.

Ромка уже не первый раз замечал, как Низовский с самым возмутительным мужским интересом смотрит на Октябрину. Ишь, старый гусь разохотился! Пытается увлечь девушку умными разговорами. Поразить своею интеллигентностью. Только здесь, в задонских снегах, под дулами вражеских орудий все они сравнялись, и Ромка – сын сельских учителей, и Лаврик – сирота, подкидыш, воспитанник солдатки из глухой деревушки, и Красный профессор Табунщиков, и интеллигент Низовский. Если не повезёт, все одинаково будут болтаться с петлями на шеях. Все, только не Октябрина. Только не она! Ромка шумно вздохнул. Он устал прислушиваться к журчанию умных речей Низовского. Да интеллигенту и не удалось закончить мысль. Будто испугавшись отдалённого воя, горестного и протяжного, старая ель уронила с лапищ пласты рыхлого снега. Кобыла тряхнула головой и перешла на рысь. Пык-пык-пык – глухо стучали её копыта. Пах-пах-пах-пах – отвечало им лесное эхо.

– За нами кто-то едет, – буднично проговорил Лаврик и тряхнул вожжами.

Все примолкли, прислушиваясь. Ромка слышал только глухое пык-пык-пык да стук собственного сердца.

Кобыла начала уставать, снова перешла на шаг и в ответ на понукания Лаврика лишь ниже опускала голову. Табунщиков, Низовский и Ромка соскочили с саней. Медленный снежок ложился на санный след со странным, размеренным стуком, словно кто-то ударял ладонью по промёрзшему бревну. Часто-часто ударял.

– Говорю же, за нами едут, – Лаврик говорил тихо, но его слова услышал каждый. – За нами гонятся, командир.

Ответом ему стал хлопок.

– Стреляют, – сказал Лаврик. – Метров двести сзади. Командир, они нагонят нас.

Родион Петрович обогнал сани, подскочил к кобыле и схватил уздечку.

– Тпру-у-у!

Лаврик натянул вожжи.

– Родион Петрович, вы что?!

– Тяпа, вылезай из саней. И ты, Лавр. Боец Саврасов! Роман Юльевич!

– Я!

– Доверяю вам жизнь своей дочери!

– Папа!

– Боец Гаврин!

– Я! – Лаврик соскочил с передка.

– Вы возглавляете группу. Следуете в пешем строю до деревни Девица. Там дислоцируетесь. Топите печь, согревайтесь до нашего с Андреем Давидовичем прибытия.

– Есть! У меня там и самогон припасён.

– Отставить самогон, боец Гаврин.

Не об этом ли, припрятанном в запечье самогоне, рассказывал Лаврик в Борисоглебской школе диверсантов? Самогон будто бы приготовила престарелая тётка Лаврика ещё в то время, когда немецкие танки утюжили чернозёмы Харьковской губернии. Неужели он до сих пор сохранился? Вот бы сейчас погреться!

– Боец Саврасов, до нашего прихода никакого самогона! Я рассчитываю на вашу сознательность! – Красный профессор любил щеголять умением угадывать тайные помыслы своих учеников.

– Да я и не думал. Я не пью!

– Боец Табунщикова…

– Папа!

– На морозе чур не целоваться!

– Смотрите! – прошептал Низовский.

Все обернулись в ту сторону, куда указывал старый интеллигент. Голубоватая дорожка санного следа ещё извивалась между стволов. Снег валил всё гуще, размывая следы полозьев. Тощий конь грязно-белого окраса ставил длинные ноги, подобно цирковой танцовщице, ровнёхонько в санный след. Он трусил неспешной рысью, повторяя траекторию движения саней. Животное, низко склонив сухую голову, с пёсьей повадкой, будто принюхивалось к следам. Всадник же в огромной лохматой шапке и длинном, закрывающем голенища валенок зипуне смотрел прямо на них. Приклад карабина он держал под мышкой. Ромка сам не свой от изумления несколько долгих мгновений рассматривал черное дуло.

– Боец Гаврин! Марш! – прошептал Родион Петрович, и Лаврик с бесшумной сноровкой заядлого лесника исчез за ближайшей ёлкой. – Табунщикова и Саврасов! За ним!

Ромка схватил Октябрину за шиворот и дернул за собой, но не сильно. Она не должна упасть, она не должна изнемочь. До Девицы ещё километров восемь, а снег становится всё глубже, и, кажется, поднимается ветерок, а часть их пути пролегает через поле. Ромка бежал, время от времени подталкивая Октябрину в поясницу. Лес становился всё гуще, и порой он терял Лаврика из вида. Но тот время от времени останавливался, поджидал их.

* * *

Они избегали стрелять по кобыле. Зачем-то им понадобилась измождённая, позабывшая о сытости коняга. Табунщиков быстро и первым разгадал их намерения. Он пристроился неподалёку от клячи, а та была настолько утомлена, что перестала реагировать на хлопки и щелчки выстрелов. Так и стояла статуей, лишь изредка переступая передними ногами. Лишь уши её чуть шевелились, а морда тянулась к залёгшему у неё в ногах Красному профессору.

А снег валил всё чаще. Крупные снежинки затрудняли видимость, и первые пять выстрелов Низовского пришлись мимо цели. Противников было всего четверо. Трое из них сидели на сухощавых, длинноногих жеребцах. Четвёртый – на крупной, но такой же тощей, как жеребцы, кобыле. Все лошади были подобраны в масть, словно происходили от одних родителей. Но сами всадники! Памятуя о страшных байках, Низовский заранее настроился на иронический лад. Однако реальное зрелище превосходило самую жуткую из досужих рассказок. Персонажа баек – хопёрского Колдуна – он признал по длинной, белоснежной бороде. Матвей Подлесных действительно чем-то походил на Деда Мороза. Но герою новогодней сказки полагается быть добрым, а этот безостановочно палил из карабина, свирепо скаля желтоватые, крупные зубы. Второй всадник – щуплый и горбатый – был настолько мал ростом, что не мог использовать стремена. Впрочем, внушительных размеров горб не мешал ему сидеть в седле с ловкостью античного всадника, сжимая худыми коленями бока коня. Второй был огромен и чрезвычайно уродлив с виду. Этого Низовский признал сразу. Этого он сам, лично, исключал с третьего курса сельхозинститута за академическую неуспеваемость и политическую нестойкость. Сволочь неплохо наживался, давая бедным студентам взаймы под процент. У него и прозвище было соответствующее – Мытарь. А вот имени Низовский, к сожалению, не запомнил. Лица третьего товарища Колдуна Низовскому пока не удавалось рассмотреть. Впрочем, что там гадать да рассматривать! Всаднику, вооруженному помимо карабина огромной, похожей на косу алебардой, по определению полагается быть страшнее смертной кары.

Конь карлика метался между голыми кустами, искусно вынося своего всадника из-под выстрелов. Настоящая, хорошо обученная, бывалая в боях кавалерийская лошадь. Откуда у животины взялись такие навыки после восемнадцати лет вполне мирной жизни? Не результат ли это колдовских ухищрений? Отгоняя прочь дурацкие, антинаучные мысли, Низовский старался поймать голову животного в перекрестье прицела. Да, двадцать лет минуло, с того времени, когда он сам в последний раз использовал оружие в боевой обстановке. Наверное, это можно назвать и кавалерийской атакой. Это было 8 декабря 1922 года. Они носились по заснеженным лесам, преследуя эсеровских бандитов. Именно тогда Низовский наловчился стрелять, не покидая седла, на скаку да по движущейся мишени. Тогда они словили восьмерых отрядников Семёна Шамова[5]. Восьмерых взяли живыми, а скольких перестреляли? Этого Низовский не помнил, но тело послушно вспомнило давно не востребованные навыки. Едва поймав в перекрестье прицела голову коня, он нажал на курок. Конь повалилась в снег совсем по-человечьи, ничком. Его всадник, истошно вопя, покатился в свеженаметённый сугроб. Другой, размахивая алебардой скакал прямо на него. Теперь Низовский мог хорошенько рассмотреть его безносое, лишённое губ и бровей лицо.

– Пугаешь? Думаешь, поверю, что ты нечисть? Не-е-ет!!! Ты просто полицай, предатель, убийца!.. – так приговаривал Низовкий, выпуская одну полю за другой.

– Считай патроны, Давидыч!!! – услышал он окрик Красного профессора.

И тут Низовский понял, что не на шутку испугался. Нет, так не годится. Бессмысленно палить в воздух, поддавшись панике? Глубокий вдох. Морозный воздух ожёг легкие. Вместе с выдохом тело покинула и паническая дурь. У него тоже есть союзники. И не только Красный профессор. Лучший его союзник сейчас – глубокий снег. Это он помешал врагам добраться до него, пока он так постыдно паниковал! У него есть ещё пяток секунд. Он справится! Низовский снова прицелился. Первая пуля завалила в снег длиннорукого карлика. Низовский умышленно не стал убивать горбуна, но рану нанёс серьёзную и болезненную – в живот. Привлечённый истошным воем товарища, безносый на время отложил своё намерение рассечь Низовского и бросился на помощь карлику.

Мытарь, расположившись за широким, сосновым стволом, вёл прицельную стрельбу короткими очередями. Фонтанчики белого снега вздымались вокруг Табунщикова. Мытарь ловко сидел в седле. Оба они, всадник и его тонконогий конь, составляли единое целое. Низовскому вдруг пришло на ум чудище, персонаж античной мифологии – Кентавр. Низовский усмехнулся и вспомнил о Колдуне. А тот, постоянно перемещаясь, скользил над сугробами легко и плавно, словно ноги его коня вовсе не касались земли. Колдун вёл стрельбу умело. Неужто и вправду георгиевский кавалер? Огонь противников не позволял Красному профессору поднять головы. Табунщиков отвечал редкими выстрелами. Стрелял часто наобум, не имея возможности прицелиться. Но и такая стрельба дала свои результаты. Большой конь светло-серой масти поймал пулю, выпущенную из профессорского карабина. Левый бок животного, под лопаткой окрасился алым. Конь закричал и стал валиться вправо. Его всадник, Мытарь, слишком грузный для того, чтобы оказаться ловким, через мгновение оказался поверженным в снег. Однако вскоре снова оказался на ногах, словно чья-то невидимая, но мощная рука вздёрнула его за шиворот. Низовский прицелился. Он хотел вогнать пулю Мытарю под подбородок, но попал в правую часть груди. Рана оказалась не смертельной. Огромный мужик, теряя шапку и рукавицы повалился было в снег, полежал, ворочая огромными глазами, а потом ворча и плюясь кровью пополз прятаться за тело своего убитого коня. Низовский ясно видел, как Колдун поднял карабин и прицелился. Неужели дострелит товарища?

– Не-е-ет! – заверещал Мытарь и выпустил в сторону Табунщикова ещё одну короткую очередь – он, единственный из четверых был вооружён автоматом.

– Ах ты обормот! – возмутился Низовский. – Почему не хочешь издыхать, Всадник Апокалипсиса? Кентавр! Ха-ха! Да не села ли Введенского ты уроженец? Недоучившийся ростовщик! Мытарь!

– Он ещё и смеётся! – провозгласил писклявый голосок. – Что это, Колдун?! Нас всех ранили! Кто эти люди? Они герои Гражданской войны? Метко стреляют, сволочи…

Голос карлика в тишине зимнего леса звучал противоестественно, как писк комара или назойливое жужжание пчелы.

– Голод, удели этому должное внимание, – проговорил Колдун, указывая на Низовского дулом карабина. – Красный профессор уже ранен. Он никуда не денется. А этот ворошиловский стрелок, уложит вас всех.

– И тебя! Тебя-я-я тоже!!! – взвыл горбун.

Но Колдун не слушал его. Он направил своего коня в то место, где под передком саней, в ногах усталой кобылы залёг Родион Табунщиков.

– Сдавайся, Красный профессор! – сказал Колдун негромко.

– Сдавайся!.. Сдавайся!.. Сдавайся!.. – отозвалось услужливое эхо.

Табунщиков выстрелил. Колдун небрежно махнул рукой. Пуля ударила в ствол сосны над головой Мытаря. Колдун смотрел на Табунщикова из-под нависших белых бровей пристально и, будто с иронией, как на давнего знакомого. Колдун словно вовсе забыл о Низовском и сделался отличной мишенью. Низовский выстрелил.

– Аа-а!!! У-у-у!!! Ы-ы-ы!!! – взвыла чаща.

Пласты снега поехали вниз по еловым лапам. Они падали на голову Низовского закрывая обзор. Его снова накрыла паника. Выпустив из рук карабин, он размахивал руками так, словно боялся оказаться погребённым под снежным завалом. По ту сторону страха царила полная тишина. Только голос старого товарища, Родиона Табунщикова, снова и снова окликал его по имени:

– Андрей Давидович! Давидыч!!! Ну что же ты!!!

Наконец ему удалось справиться и со снегом, и с паникой. Карабин каким-то чудесным образом снова оказался у него в руках. Тогда Низовский снова узрел своего врага. Совсем рядом он видел чернеющую, продолговатую дыру в том месте, где у обычного человека располагается нос. Враг снова сидел в седле. Конь под ним шёл медленно, прядал ушами, часто и глубоко втягивая в себя морозный воздух. Всадник лежал на его шее, всматриваясь в белесую пелену снегопада. Он явно боялся Низовского, но убивать не хотел – острое лезвие алебарды и дуло карабина торчали над его левым плечом. Показалось ли Низовскому или действительно было так, но темные провалы под надбровными дугами так же были пусты и черны. Враг несколько долгих мгновений смотрел в лицо Низовского и ни разу не моргнул. Преодолев предательскую дрожь в руках, Низовский совместил перекрестье прицела с переносьем врага. На курок жал по всем правилом науки стремительно, но плавно и порадовался собственной меткости – пуля угодила точно между глаз, проделав в черепе врага ещё одно, аккуратное отверстие. Вторая пуля нашла цель одновременно с первой. Табунщиков целился в шею, но попал в грудь. Пуля рассекла ремни. Карабин и алебарда беззвучно упали в снег. Враг распахнул рот, раскинул на стороны руки, словно желая ухватиться за стволы ближайших дерев. Конь выскочил из-под него и резко принял вправо, уходя от их с Табунщиковым прицельного огня.

Тогда в дело вступил Мытарь. Этот, похоже, задался целью последние мгновения своей жизни посвятить истреблению Низовского. Он расстрелял в него весь рожок и не напрасно. Первые шесть путь били по промерзшему сосновому стволу выше головы Низовского. На его кроличий треух сыпались смолистые щепы. А последняя пуля, срикошетив, ударила его в правый бок. Низовский не почувствовал боли. Он даже подумал поначалу, что свинец застрял в плотной и толстой подкладке его ватника. Так он думал несколько секунд, пока телу его не стало тепло и влажно. Боль пришла позже. Отуманив зрение, затмив разум, она исторгала из его глотки пронзительные вопли. Низовский слышал стон, и вой, и зубовный скрежет, оскудевшим остатком сознания изумляясь: неужели это он, Андрей Низовский, способен издавать столь громкие и причудливые вопли? От мучений его избавил высокий, белобородый человек, сложением и повадкой очень похожий на своего же тощего коня. Это он с медсестринской сноровкой влил в рот Низовского умопомрачительно-горькое пойло. Горько-вящужий вкус зелья на несколько мгновений сделал Низовского немым. В уши словно натолкали ваты – такой плотной показалась ему наступившая тут же тишина. Лишь где-то совсем рядом очень тихо и жалобно стонал человек. Ещё один раненый? Низовский вдохнул холодный воздух, ожидая возобновлений боли.

– Заткнись уже, – проговорил белобородый Колдун. – Не то на твои вопли все окрестные волки сбегутся. Рана плохая, но болеть пока не будет. Помучаешься ещё.

Казалось его тело полностью утратило чувствительность. Низовский словно парил на легчайшем облаке. Глупейшее из желаний вдруг посетило его в такой ответственный момент: захотелось вспорхнуть над верхушками заснеженного леса, посмотреть, каков же он сверху, этот грешный мир. Хотелось сделаться пилотом. Нет! Рукотворные крылья слишком быстры. А Низовскому желалось плавного парения. Обернуться бы чернокрылым вороном иль белоснежным облачком, мельчайшею снежинкой, наконец. Низовскому необходимо посмотреть, что творится окрест. Может быть, в последний раз.

* * *

– Куда ты правишь?

– На Муравский шлях.

– В Семидесятское везёшь?

– Да.

Собеседники замолчали, и некоторое время Низовский слышал лишь скрип полозьев и звяканье сбруи.

– Низовский очнулся.

Это о нём! И говорит точно Табунщиков. Низовский хотел окликнуть его, но горло могло издавать лишь надсадные стоны.

– Он очнулся, – повторил Красный профессор.

– Нет. Он так и будет засыпать и просыпаться. Он плохо понимает, что произошло.

Ему показалось или Табунщиков рассмеялся? Похоже, он, Андрей Давидович Низовский действительно слабо осознаёт происходящее.

– На Муравский шлях в такую погоду? – продолжал Табунщиков. – Не хочешь выбрать дорогу покороче? Пурга поднимается.

– Мне надо доставить вас в Семидесятское живыми.

– Переживаешь за меня? – спросил Красный профессор.

– Нет. За деньги переживаю. За таких, как ты, полагается награда…

Сани катились ровно. Низовского и Табунщикова неизвестный возница укрыл чем-то тёплым и тяжёлым. Низовский попробовал пошевелиться. Острая боль пронзила всё его тело от пяток до макушки, но горло сдавил спазм, и он не смог завопить. Насколько серьёзна его рана? Ах, он ничегошеньки не понимал в ранах, но чувствовал на теле тугие пелены. Руки-ноги вроде бы и свободны, но пошевелить ими невозможно. Под усыпляющий скрип полозьев Низовский снова провалился в небытие.

Сколько времени они провели в пути? То погружаясь в забытье, то вываливаясь из него, он утратил представление о времени, но каждый раз, возвращаясь в мир живых, он слышал два неумолкающих голоса. Собеседники – близкие, с давних пор хорошо знакомые друг с другом люди, говорили так, будто приходились друг другу ни много и ни мало, но сродни. Но враги они или друзья, или то и другое разом – этого Низовский никак не мог уразуметь.

– … за мятую трёшку мать родную продашь… – взрыкивал Табунщиков.

– … во всей округе на сто вёрст от Воронежа в любую сторону ни одного храма не уцелело. Мою мать расстрельная команда твоего Тухачевского в ров положила. Родни вы мне не оставили. Родины – тоже. Предавать некого, – отвечали ему с передка саней.

Низовский прикинул: одного из подручных легендарного Колдуна он уложил сам и наверняка. Пуля попала безносому в центр лба, точно над тем местом, где у нормальных людей бывает нос. Оба упыря – длиннорукий горбун и бочкоподобный мордоворот повалились с коней. Снег под обоими стал красным, что полностью исключает их принадлежность к так называемой нечистой силе. Итак, двое подручных Колдуна, если и не мертвы, то как минимум ранены. Но сейчас в санях их было лишь двое – сам Низовский да Табунщиков, да возница на передке. Остальные участники перестрелки, скорее всего, остались лежать в снегу. Значит, на передке саней сидит именно Колдун.

– … у тебя всё те же, эсерские замашки, – похоже, Красный профессор даже будучи раненым нипочём не желал сдаваться.

– Сам ты эсер. Думаешь я не знаю, как ты в тысяча девятьсот восемнадцатом году линию твоей краснозадой партии критиковал?

– Остановись в Староникольском. В Девице ни одного целого дома.

Красный профессор уговаривает возницу. Почему? Кажется, им-то надо именно в Девицу. Почему же тогда Табунщиков просит возницу править в Староникольское?

– До Староникольского – двадцать километров. Лошадь плохо кормлена. Она падёт.

– Сзади ещё две.

– Не надейся. В ближайшие двое суток по такой пурге, да по морозу тебя никто не отобьёт. А пулю из твоей ноги надо вытащить в течение суток, иначе ногу так раздует, что портки треснут. Пусть даже они и на вате. Тогда ногу придётся отнимать, а рана высоко. Отрезать придётся под самый пах. Но до этого дело не дойдёт. Тебя повесят раньше. Ха-ха-ха!

– И сбудется твоя давнишняя мечта…

– Не заговаривай мне зубы! Я не зарывал зерно в ямы и выпороть меня ты не сможешь! И в холодную не посадишь! Ха-ха-ха!

Смех возницы был похож на лисий лай. Полозья саней с характерным шипением приминали рыхлый снег. Собеседники время от времени умолкали, переводя дух на холодном воздухе. Тогда Низовский слышал, как позвякивает конская сбруя. Слышал совсем рядом дыхание лошади. Но, если судить по звукам, получалось, что лошадь идёт позади саней. Нет, такого быть никак не может. Это у него жар от ранения. Но в какое же место он ранен? Тело отяжелело, но руки теперь повиновались. Низовский собрал последние силы, приподнял край овчины – какой-то неведомый благодетель укрыл его длинным тулупом – и выглянул наружу. Морозный воздух обжёг легкие.

Морда лошади оказалась совсем близко от саней. Уздечка свободно болталась под шеей. Крупный, сухощавый конь грязно-белого окраса трусил за санями. За ним следовала кобыла чуть пониже ростом и ещё более худая. Это что же, порода у них такая или просто недокармливают животных? И почему не впрягли лошадей в сани? Так быстрее бы добрались до места. Тут полозья наехали на ветку, сани подбросило. Невыносимая боль выпнула Низовского в забытье.

Когда он снова очнулся, сани стояли на месте. Морда лошади над его лицом была чуть-чуть светлее серого неба. Тёмные глаза её, в обрамлении покрытых инеем ресниц, сверкали, как подсвеченные луной лесные озёра. Низовский снова слышал голоса. Сколько же времени прошло с того момента, когда он потерял сознание?

– Посмотри, я весь в крови, – сказал Табунщиков.

– Это кровь Низовского. Сани тряхнуло, повязка съехала. Или он ворочался. Бог с ним. Всё равно помрёт.

– Андрей Давидович – мой товарищ и коммунист…

Глухой удар прервал фразу Табунщикова.

– Тут я хозяин. Нет товарищей. Нет коммунистов.

– Надо его снова перевязать.

– Нет смысла. Сильного кровотечения больше не будет. Он отходит.

О ком это они говорят? Низовский слышал кряхтение Табунщикова. Тот ворочался где-то поблизости и наверняка несколько раз прикоснулся к его телу. Почему же он не чувствует боли? Вселенная тронулась с места и поплыла назад. Голова лошади пропала из вида. Низовский повернул голову. Мимо медленно плыла белая безбрежность. Оттенки белого несколько оживляли тонкие штрихи не запорошенных пока вётел. На пологой высотке возвышалась знакомая церковка. Низовский вспомнил это место – церковь Всех Мучеников, а при ней кладбище. Кажется, именно в этом приходе храм дольше всего не разоряли. Вплоть до самой войны в домике при церкви жил длиннобородый, с мужичьим лицом, многосемейный поп. Низовскому вдруг захотелось уточнить у Табунщикова, он раскрыл рот, но пересохшая, иссушенная ледяным воздухом, глотка его издала лишь тихий хрип. Красный профессор не откликнулся на его призыв, и лошадь пошла медленнее. Низовский мог рассмотреть выступающие из снега кресты и ограды могил. Возница правил в гору, ближе к кладбищенской ограде. Видимо, в этом месте летом велись бои, и церковь, и кладбище пострадали. Штукатурка во многих местах отбита. Углы стен зияют голым, выщербленным кирпичом.

До ворот на храмовый двор оставалось метров двести, когда случилось необычайное. Впрочем, Низовскому было трудно прикинуть расстояние. Между ним и полуразрушенными столбами ворот колебалась редкая пелена снежинок. Внезапно движение саней замедлилось.

– Смотри-тка! – прошептал возница.

– Погоняй! Что встал! Холодно! – отозвался Табунщиков.

– На виселицу торопишься? Гы-ы-ы!!! …

Лай повис на устах возницы, сменившись ледяным молчанием.

– Кто эти люди?! – воскликнул Табунщиков. – Партизаны?

Звонко щелкнул затвор карабина, но выстрела не последовало – возница почему-то медлил. Всадники вылетели из-за угла здания бесшумно и стремительно. Все трое на белых, жилистых, тонконогих конях, так похожих на коня и кобылу возницы. Тело каждого укутано в тёмный плащ, а голова прикрыта башлыком и лица не разглядеть. Внезапно снег перестал, и обложенное свинцом небо брызнуло на пробитый снарядами храмовый купол тонкой струйкой чистого золота. Чахлый лучик вился и искрился вопреки всем известным Низовскому законам оптики. Фигуры всадников, гривы и копыта их коней осиял живой луч. В солнечном свете золотые диски зажглись, засияли вокруг голов всадников, подобно иконописным нимбам.

– Это не партизаны… – прохрипел Табунщиков.

Наверное, он тоже смотрел, как кони несут всадников вдоль кладбищенской ограды.

– Всё верно. Это Сергий, Никола и Георгий – почитаемые на Руси святые. Неужто, в реальном училище не преподали? Или забыл?

Солнечный луч пропал за облаками. Всадников скрыла снеговая дымка.

– Крестишься, изверг? Думаешь, твой Бог поможет?! Это Голод, Мытарь и Гроб – твои преступные подручные… Ох…

Глухой стук, стон, рычание.

– Это Никола, Георгий и Сергий. Пришли, дабы спасти святую Русь от таких, как ты. А я лишь орудие в их руках.

– Ты – орудие в руках фашистов. Небескорыстное, притом, но вполне себе результативное. Скольких перевешал, вешатель? Сколько дойчмарок отсыпал тебе господин комендант за невинно пролитую кровь соотечественников?..

Табущников дергался, пытаясь выбраться из-под наваленных горой тулупов, хрипел, пинался. Его успокоила пара увесистых ударов. Низовскому показалось или он действительно слышал, как хрустнула кость?

– Фы-ы-ы-ы… Ты сломал мне нос, скотина! – теперь голос Красного профессора сделался высоким, жалостным. – Проклятый расстрига!.. Ты всех предал: революционное движение предал, Родину предал, даже Бога своего предал. Я бы проклял тебя, если б верил в силу проклятия…

– Да что ты! Гы-ы-ы!!! Проклинать антинаучно! Не надо! Сбереги силы для петли, чтоб не разрыдаться на глазах у земляков, которых ты обирал с благословения Губчеки.

Гавкающим голосам непримиримых собеседников со злой надсадой подвывала метель. Внезапно сделалось невыносимо холодно. Зубы Низовского выбивали частую дробь. Лёгкие отказывались принимать в себя переохлаждённый воздух. Низовский стал задыхаться.

– Что ты делаешь, живодёр? Накрой его. Ему холодно!!! – рычал Табунщиков.

– Он отходит…

Хлопнул выстрел. Звонко зазвенела конская сбруя. Глухая и слепая, белая, холодная зима приняла Низовского в свои объятия.

* * *

Треклятая зима. Дани никогда ещё не мёрз так сильно. В первые дни ноября тихие снегопады в относительно тёплую погоду, сменялись кратковременными, но лютыми холодами. В такие дни культя начинала отчаянно болеть. Боль терзала его так же неотступно, как в первые дни после ампутации. От недели к неделе периоды жестоких морозов становились всё продолжительней. И вот наконец настала она, пресловутая русская зима. Теперь и им – солдатам и офицерам 2-й Венгерской армии, как многим до них, придётся испытать на себе всю её жестокость и коварство. Будь проклята эта степь с её узкими перелесками и дремучими борами. Будь прокляты эти тихие речки с их омутами и заливными лугами, прикрывшиеся сейчас непрочным пока ледком. Будь проклят этот город! Одно название чего стоит – Воронеж! В русской сказочной традиции ворон является вестником смерти. Они перешли Дон в середине июля. Рассчитывали пройти дальше, на юго-восток, но проклятый Воронеж встал поперёк, как кость в горле. Паршивый городишко – кривые улицы, деревянные домишки, неряшливые ограды. Дороги не вымощены. Люди коварны. Даже сдаваясь в плен, они по какому-то странному, иномирному промышлению остаются свободными.

Четыре тёплых месяца они провели в непрерывных уличных боях. Минуло лето. Мучимый страшными болями в левой руке, он не видел листопада. Осень прекратила своё существование в один день, когда на вымокшую, черную землю обрушился первый снегопад. И вот теперь, уже третью неделю над головой снег, под ногами – тонны снега. На дорогах снеговые заносы такой высоты, что автомобили скребут картером колею. Гусеницы тяжелой техники поднимают в воздух белые вихри, но и танки застревают в сугробах. Кровь стынет в жилах. В двигателях застывает масло. Со Сталинградского фронта приходят неутешительные новости.

С приходом крепких морозов фантомные боли прекратились и начались настоящие страдания – слезились глаза, из носа текло. Ноги в подбитых гвоздями сапогах нещадно мёрзли. Приходилось разуваться, растирать страдающие конечности, чтобы избежать обморожения. Но и этого провидению показалось мало. К прочим неудобствам присоединился тяжёлый, удушливый, мешающий уснуть кашель. Температуры не было. Батальонной санчасти старший медик прослушал его лёгкие и диагностировал тяжёлую аллергию на мороз. Аллергия на мороз! От такой хвори ещё не придумали лекарства. Проклятая страна! Проклятый Воронеж!

А вот Шоймоши быстро освоился с русской зимой. Он даже ухитрился добыть для каждого из них по паре отменного качества валенок снежно-белого цвета, с мягкими, удобными голенищами, но слишком маленького размера.

– Такие прислали из дома, – оправдывался раздосадованный Шаймоши, когда Дани оставил попытки просунуть ногу в узкое голенище. – Но, с вашего позволения, я брошу их на заднее сиденье. Может, для чего-нибудь пригодятся.

Офицеры венгерской армии завидовали Дани. Такой ординарец, как Шаймоши, – настоящее сокровище. Вот и теперь он сумел растормошить водителя в тот момент, когда тот уже начал паниковать.

– «Хорьх» – хорошая машина, – приговаривал Шаймоши. – Эх, где наша не пропадала! Проедем и по этим снегам.

– Слышишь скрежет? – отвечал водитель.

– Ну и что!

– Это картер скребёт по колее! Эх, ты деревня! «Хорьх» тебе не гужевая повозка! Застрянем – никто не вытянет. Когда ещё жандармы выгонят народ на расчистку дороги. Одна ночь на таком морозе – и все мы мертвецы. Снегу завалит – и хоронить не надо до весны.

– Отставить панические разговоры! – прорычал Дани.

В груди клокотало. Предплечье левой руки заныло. Водитель повернулся к нему в профиль. По-птичьи настороженно уставился правым глазом.

– Вас зовут Эрнё Чатхо. Покойный капитан Якоб рекомендовал вас, как лучшего из водителей. Я и сам помню вас по нашим приключениям в Воронежском аду, – превозмогая боль, Дани всё же старался казаться. великодушным.

– Петли ладить он не умеет, – буркнул Шаймоши. – А эта наука для военного времени самая необходимая. Как с милосердием вздёрнешь человека, если петля неправильно увязана и не скользит…

– Вы из каких мест родом? – прервал ординарца Дани. – Мы с Шаймоши оба с Будайского холма. Земляки. Хоть в этом повезло.

– Я из Польгарди, – не без гордости отозвался Чатхо.

– Тоскуешь по дому?

– Ещё бы! У нас такой зимы не бывает. В это время мой сосед, Корбули, уже примеряет шубу и колпак Микулаша[6]. Но в шубе и колпаке Корбули потеет. Вы не знаете Кобули, господин? А ты Шаймоши?..

– Дался нам твой Кобули! – фыркнул Шаймоши.

– Кобули в Польгарди каждый знает!

– Твой Польгарди – жуткая дыра. Господин лейтенант родом из Буды, да и я тоже…

– Ты, Шаймоши, тоже деревенщина, – огрызнулся Дани.

– У господина лейтенанта болит левая рука, – зашептал Шаймоши в ухо водителю. – Поэтому он такой злой.

– Как может болеть то, чего нет? – так же тихо удивился водитель. Вот уж действительно деревенщина! – А господин лейтенант злится, потому что он – Ярый Мадьяр.

– Ты знаешь Ярого Мадьяра? – Шаймоши широко улыбнулся.

– Кто же его не знает? Вся армия знает убийцу русских – Ярого Мадьяра.

– Да! Господин лейтенант много народу поставил к стенке. А ещё больше – убил в бою.

Кисть левой руки ныла и дёргала всё сильнее. Где справедливость? Нет справедливости на этой черной земле. Летом пролитая на неё кровь впитывается без остатка, не меняя её цвета. Зимой всё застывает под снегом. Но земля-то остаётся черной. Лишь делая вид, что поддаётся внешним воздействиям, она не меняет своей сути. Это человек нарождается, взрослеет, стареет, умирает. Человек меняется, но не меняется земля, по которой он ходит. Он калечит её бомбами, мнёт гусеницами тяжелой техники, он выжимает из земли все соки, стараясь прокормить себя и семью. А она не скудеет, не старится, не устаёт, не испытывает боли.

Дани посмотрел в окно. Редкие кустарники и ещё более редкие деревья проплывали по обочинам дороги. Русский холод прохватывал нутро автомобиля. Двигатель, отчаянно гудя, отказывался выдавать нужную мощность. Чатхо поругивался себе под нос, мешая русские и венгерские выражения. Дани слушал равнодушно. Он привык к брани. Он ко многому привык, даже собственной, новоявленной жестокости перестал удивляться. Плавно раскачиваясь, их автомобиль пока ещё катился между сугробов. Фары освещали только густо падающий снег – больше ничего. Время от времени Шаймоши покидал автомобиль, чтобы разведать дорогу. Он выпрыгивал на ходу и бодро рысил вперёд, словно свет фар подталкивал его в спину.

Снег выбелил ранние сумерки. Белая пелена накрыла всё: и небо, и землю, и редкие кусты по обочинам дороги. Боковые стёкла запотели. Ноющая боль в отнятой кисти не помешала Дани погрузиться в лёгкую дрёму. Снег сменился серой золой. «И чёрные кудри её присыпало золой», – кажется так говорят русские о стареющих женщинах. Да, серый пепел и зола сплошь покрывала черную землю. Зола набивалась в волосы, она скрипела на зубах, она пропитывала одежду, мешала дышать и видеть, набивалась под веки, вызывая мучительную резь в глазах. Минувшим летом, когда он потерял кисть левой руки, черная земля этих мест сплошь покрылась пеплом и золой. Серый налёт покрывал почерневшие остовы домов. Пейзаж застыл, превратившись в черно-белый снимок. По бескрайним лабиринтам руин бродили неприкаянные тени: женщины в ужасающих лохмотьях, мужчины в военной униформе без знаков различия, дети с лицами стариков, обезумевшие от горя старцы и старухи. Они всматривались в Дани голодными ищущими глазами, и каждый задавал один и тот же вопрос:

– Не встречали ли вы лейтенанта второй венгерской армии господина Даниэля Габели?

Дани отворачивался, делая вид, что не расслышал вопроса. Так продолжалось до тех пор, пока одна темноволосая, не первой молодости женщина обратилась к нему иначе. Дани вовсе не хотел разговаривать с ней. Завидев издали, отвернулся. Даже собрался скрыться в открытом зеве какого-то полуподвала, но она нагнала его и, крепко ухватив за левое запястье, проговорила:

– Меня зовут Маланья, и я хочу отдать вам вашу руку.

Дани обернулся, чтобы посмотреть в лицо женщине, но за его спиной была лишь пустая улица с рядами остывших руин по левую и правую сторону. И ни одной живой души, лишь обугленная яблоня роняла свои сморщенные плоды на доски повалившегося забора.

Ледяное дуновение освободило Дани из застенков дурного сна. Он разомкнул веки. На переднем сиденье «хорьха» снова шевелилась широкая фигура Шаймоши. Дани протёр правой, здоровой ладонью, запотевшее стекло. Мимо медленно плыл всё тот же чёрно-белый пейзаж. Летом – удручающий зной. Зимой – смертоносный холод. Суждено ли им пережить эту зиму?

– Да, я уничтожил множество русских, – тихо произнёс Дани. – А теперь русская зима отомстит мне за них. Что это? Почему мы остановились?

Двигатель «хорьха» последний раз взрычал и заглох. Хлопнула водительская дверца. Снаружи послышался металлических скрежет.

– Он пытается оживить мотор, – тихо проговорил Шамоши.

– Помоги ему… Хотя, мне кажется, это бесполезно.

Шаймоши выскочил наружу. Салон «хорьха» ещё удерживал тепло. Оставшись в одиночестве Дани снова задремал.

Ему грезились осквернённые бомбовыми разрывами кладбища. Тени мертвецов бродили между покосившимися крестами. Призрачные лица их смотрели пристально, с любопытством, без осуждения, словно оценивая, будто примериваясь, как ухватить, как утащить в свои пустующие могилы.

Иногда тихая перебранка унтер-офицеров – водителя и ординарца – пробивались в его сновидения. С Чатхо они познакомились непосредственно перед выездом из Латной. Деревенщину Дани навязал начальник штаба, позабыв даже представить. Они собирались в дорогу с оправданной поспешностью – в Семидесятское следовало добраться до наступления ночи. В ноябре световой день в этих местах короток, а пурга так застила дневной свет, что утренние сумерки сразу после полудня превращаются в вечерние. День не наступает. Такая погода в совокупности с непроходящей усталостью навевает дрёму. Дани прикрыл глаза. На этот раз ему приснился праздничный ужин в день его рождения.

* * *

Это произошло в середине минувшего лета, в самый разгар уличных боёв. На одной из уличек в окрестностях больницы, они нашли уцелевший дом. Вдоль серых штакетин ограды хозяйка высадила желтые цветы. Русские называют их «золотыми шарами». Там, в тени старой яблони, они поставили стол. Нашлась даже белая скатерть и хрусткие от крахмала, льняные салфетки. Шампанское добыть не удалось. Пришлось довольствоваться посредственным бренди. В начале праздничного вечера их было четверо. К утру в живых остался один Даниэль Габели. Но в уплату за сохранение жизни ему пришлось отдать вечности кисть левой руки. Он помнил, как врач отсекал её раскалённым лезвием топора, как на его халате прибавилось алых пятен. Нет, боли он не чувствовал – ярость и остатки не выпитого товарищами бренди притупили боль. Так и есть, именно тогда Дани впервые испытал Ярость! За брезентовыми стенами госпитальной палатки скрежетал железом и ухал гибнущий мир. Но Дани слышал лишь скрежет собственных зубов. В тот же день он взял в правую, здоровую руку автомат. В тот же день он не командовал расстрелом пленных, а сам встал в центр расстрельной команды. Лицо русской женщины и её малолетних сыновей снова припомнилось ему. Половина взвода, как обычно, стреляло поверх голов. Потому он лично и щедро полил тела врагов свинцом, а потом, уже мёртвых, приказал повесить над воротами городской больницы для устрашения её защитников, но те нимало не испугались. Тогда Дани взял в руки огнемёт и поджег тела. Запах горелого человеческого мяса – самый вычурный и страшный из ароматов лета 1942 года. Дани фыркнул, закашлялся и проснулся.

* * *

– Ты обжёг меня, деревенщина! – ворчал Шаймоши. – Руку решил мне поджечь?

– Нет, что ты! Я просто думал – оно не загорится.

– Думал! Ах ты!..

– Потри снегом… На таком морозе топливо застывает, – бормотал водитель. – А ведь сейчас уже не сорок первый год. Могли бы…

– Отставить панические разговоры! – вяло произнёс Дани, и оба унтера примолкли.

Дани окончательно проснулся. Двигатель молчал. «Хорьх» всё ещё стоял на месте, но он слышал ритмичное постукивание – это зубы водителя выбивали частую дробь.

– Скоро сядет аккумулятор, и тогда станет не только холодно, но и темно, – тихо проговорил уроженец Польгарди.

Дани устал возражать. Лишь плотнее закутал голову в башлык.

– Я пойду в деревню, – сказал Шаймоши. – Тут недалеко.

– Что за деревня? – спросил водитель.

– Девица, – отозвался Шаймоши.

– Там нет ни одного целого дома, – вздохнул водитель. – До следующей деревни – я забыл её название – двадцать километров.

– Староникольское, – мрачно подсказал Дани.

– Господин лейтенант так хорошо говорит на местном наречии… – угодливо заметил водитель.

– В Девице есть один целый дом – хижина местного пастуха. Клоповник, – прервал его Дани.

– Мы все наденем валенки и пойдём. Всего восемь километров. Ха! Ерунда! – вскричал Шаймоши.

– Твои валенки, Шаймоши, налезут мне разве что на нос, – сказал водитель.

Дани задумчиво уставился на внушительный нос водителя. «Хорьх» быстро остывал. Становилось всё холоднее.

– Мы пойдём вместе, но валенки надевать не будем. Ну?! Марш-марш!

Дани выскочил из автомобиля в метель. Оба унтера последовали за ним. На улице было много холоднее. Колючей ветер прохватывал до костей. Остаться возле машины – умереть быстро и наверняка.

– В какую сторону пойдём? – спросил Шаймоши.

Резонный вопрос. Действительно, в какую?

Правая рука уже замерзла и плохо слушалась, но Дани кое-как удалось извлечь из планшета карту. Взбесившийся ветер трепал лист бумаги, сыпал на него белую крупу. В угасающем свете фары они несколько минут рассматривали голубоватые, извилистые узоры рек и зелёные пятна лесных массивов. Куда утекли эти реки? Где леса? Всё стёрла белая пурга.

– Мы потерялись… – пролепетал водитель.

– Отставить панические разговоры, – привычно рявкнул Дани.

Шаймоши всматривался в метель.

– К нам кто-то едет, – после минутного молчания проговорил он.

– Я не вижу света фар, – сказал водитель.

– Они едут в санях, – Шаймоши сделал несколько неуверенных шагов назад, по пробитой ими колее.

– Русские ездят с колокольчиками, – возразил водитель. – А я слышу только вой метели.

– Эти едут без колокольчика, – сказал Шаймоши. – Может, они партизаны?

Дани поспешно сунул карту под передний бампер «хорьха» и вытащил из кобуры пистолет. Не откажет ли оружие на таком морозе? Водитель тоже вооружился. В багажнике «хорьха» у него хранился целый арсенал – всё в свежей смазке. Водитель щелкнул затвором винтовки.

– Эй! Китио е на наши! – закричал Шаймоши и замахал руками.

– На каком языке он говорит? – спросил водитель.

– Шаймоши думает, что знает русский язык, – усмехнулся Дани.

Дани выстрелил в воздух по двум причинам. Во-первых, надо проверить работоспособность оружия. Во-вторых, привлечь внимание следующих по дороге людей. Пусть пурга овладела всей округой, но даже в такую погоду партизаны вряд ли решатся открыто разъезжать по тракту.

Наконец из снежной пелены вынырнула понурая кляча. Следом за ней тащились сани. Человек, сидевший на передке саней был одет в лохматую, русского фасона шапку и длиннополый, вывороченный тулуп. Следом за санями из пурги вышли две лошади – конь и кобыла. Оба взнузданные и покрытые странными, меховыми покрывалами. Впотьмах Дани принял их за медвежьи шкуры. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что покрывала пошиты из овечьего меха. Обе лошади, подобно собакам, трусили следом за санями.

– Посмотрите-ка, господин лейтенант! Это Микулаш! Клянусь мощами святого Иштвана! – закричал Шаймоши.

Дани присмотрелся. Действительно, лицо возницы украшала довольно длинная и широкая, совершенно белая борода.

Микулаш издал страшный вопль. Лошадёнка остановилась.

– Я знаю тебя! Ты – Гюла Шаймоши, – возница говорил на школярски-правильном немецком языке. Разумеется, из всей его речи Шаймоши разобрал только собственное имя.

– Эй, ты! Говори по-русски! – крикнул Дани.

– Ярый Мадьяр!!! – взревел возница. – А-а-а!!!

Водитель сделал предупредительный выстрел из винтовки. Тоже хорошо! И это оружие исправно! Проклятая русская зима лишила их транспортного средства, но не смогла разоружить.

– Прикажи своим людям не стрелять, ваше благородие! – сказал возница.

– Кто ты?

– Я – Матвей Подлесных, дед Матюха, Колдун. Называй как хочешь, но не стреляй!

– Куда следуешь? Говори!

– Сам не ведаю куда, ваше благородие. Хотел добраться до Семидесятского, но в такую пургу нынче уж туда не попаду.

– Сколько километров до Девицы? И в какой она стороне?

– Пара-тройка вёрст. Но лучше уж следовать в Староникольское. Там есть жилые дома и можно добыть еды.

– У нас с собой сухой паёк. Голодным не останешься. Решено: следуем в Девицу. Эй, как там тебя… – Дани обернулся к водителю и заговорил по венгерски.

– Вытаскивай всё из багажника и перекладывай в сани. Выполняй!

Унтеры кинулись выполнять приказание.

– Ваше благородие, у меня в санях пленный! – сказал возница.

– Так посади его на лошадь или пусть топает пешком.

– Не-е-ет! Он идти не может, потому как ранен как раз в ногу.

– Чёрт тебя дери! Так выкини его! Эка невидаль, русский пленный!

– Не-е-ет. Этот человек – диверсант. Мне за него господин комендант отслюнявит пригоршню дойчмарок, прежде чем вздёрнет его перед комендатурой.

Им всё же удалось договориться. Шаймоши сел на передок. Сам дед Матюха взгромоздился в седло своего тощего коня, водителя удалось усадить верхом на кобылу, а Дани устроился в санях рядом с пленным. Матвей Подлесных накрыл обоих огромным, изготовленным из овечьего меха одеялом, которое называл странным словом «бурка». Тот не двигался, молчал и, казалось, пребывал в забытьи. Русский не очнулся даже после того, как Дани осветил его лицо лучом карманного фонарика. Странно симпатичным и мимолётно знакомым показалось ему лицо этого русского мужика. Осунувшееся, почерневшее от холода и усталости, оно хранило странно-безмятежное выражение. Такие выражения Дани видел иногда на лицах приговорённых к смерти людей.

– Что, залюбовался, твоё благородие? – дед Матюха склонился с седла. – Красивый, да?

– Что ты мелешь, сволочь? – прорычал Дани.

– Да про тебя всякое треплет народ… Я вот думаю – может, правда.

– Да что ж такое про меня треплет народ?

– А то, что вот этот вот Шаймоши до тебя будто мальчиков водит. Гы-ы-ы…

– А не вздёрнуть ли и тебя рядом с этим вот… Как его? Имя? Кличка? Знаешь что-нибудь о нём?

– Не-е-ет. Меня так просто не вздёрнешь. Я нужен господину коменданту для его важных нужд. И тебе могу пригодиться. Рука-то левая болит? Болит! По-научному это называется фантомные боли. Я могу сделать так, чтобы не болела и рука, и душа. Излечить многое, не поддающееся фармакопейным средствам. Это во-первых.

– Что же во-вторых? Эй, Шаймоши, трогай!

Сани тронулись. Тощий конь Колдуна побрел рядом с санями. Следом за ним потянулась и кобыла с водителем в седле.

– Что же во-вторых? – Дани повторил свой вопрос. Белобородый русский начинал нравиться ему.

– А, во-вторых, имя этого человека, – он указал на пленника. – Родион Табунщиков. Он же – Красный профессор.

– Ну и что?

– А то! Он руководил школой диверсантов под Борисоглебском.

– Он? Школой диверсантов? Ты его допрашивал? Пытал?

– Не-е-ет. Дед Матюха только лечит – не пытает. Дед Матюха всё местное население до последнего желтушного младенца знает, вплоть до каждого погоста – кто и где похоронен знает…

– Довольно!!!

– Не-е, погоди! А вот этого вот, Красного профессора, так же знает вся округа. Важный человек! Коммунист! Ты не смотри, что он у тебя под боком бесчувственный валяется. В былые времена он весьма и очень чувствительным являлся. Особенно к нуждам крестьянской бедноты.

– Расклячивал? – спросил Дани. Он решил для себя, что лучше уж слушать речи сумасшедшего «Микулаша», чем просто так, бессмысленно мерзнуть.

– И расклячивал, и порол, и в холодную сажал. Такого человека нельзя оставить замерзать. До того как стать сильно учёным профессором, этот человек красными конниками командовал. Он важный красный кадр. Пусть господин комендант на него полюбуется. Пусть в волостной газете портрет Родиона Петровича с табличкой на шее напечатает для большей идеологической убедительности.

– Погоняй, Шаймоши! – приказал Дани.

Но отвязаться от деда Матюхи не удалось. Весь путь до Девицы тощий конь Колдуна трусил рядом с санями, а всадник затянул какую-то неслыханную ранее печальную песню. Позёмка подпевала ему натужным воем на высоких нотах. Копыта лошадей аккомпанировали в такт. Скоро Дани удалось справиться с раздражением, и он стал прислушиваться к словам песни:

– Мы не пивом и не водкой в наш последний вечерок самогоном зальем глотку и погибнем под шумок! Не к лицу нам покаянье, не пугает нас огонь!.. Мы бессмертны! До свиданья, трупом пахнет самогон!..[7]

– Дикий народ! – обернувшись, проговорил Шаймоши. – И песня его похожа на волчий вой.

– Тише ты, – улыбнулся Дани. – Услышит твои слова, обидится. Сейчас мы в его власти. И так будет, пока не доберёмся до Семидесятского.

– Но он же не понимает венгерского языка!

– Тише, говорю! Только хмурая Мадонна русских ведает о том, что он понимает, а что – нет.

– Они же коммунисты, господин лейтенант! Какая там Мадонна!

– Этого человека называют монахом и колдуном. Вряд ли он когда-либо был коммунистом.

– Дьявол разберёт этих русских! – фыркнул Шаймоши. – Разве может монах быть одновременно и колдуном?

– У русских – может. По понятиям коммунистов монах и колдун не есть явления однозначно чуждые, – усмехнулся Дани.

– Дьявол этих русских разберёт! – повторил Шаймоши.

Пурга и слепящие слёзы в глазах не помешали Дани заметить, как скривился, как поспешно перекрестился русский, с каким свирепым недовольством поглядел он на Шаймоши.

* * *

– От Девицы до села Семидесятского по прямой двадцать вёрст через поля. Открытое место. А пурга уже завертелась. Надо укрыть лошадей. Смотри: мерин едва жив. Да и ты тоже…

Невидимка рассмеялся. Смех его очень походил на лай лисицы и совсем не понравился Октябрине.

– Мы можем остановиться в Ключах… – ответил насмешнику тихий голос.

– Ключи разрушены до тла. Три трубы осталось. Больше ничего.

– Тут тоже… ничего…

Октябрина услышала звон сбруи. Видимо, один из двоих – возница распрягал лошадь. Девушка прильнула лицом к дверной щели и сразу отпрянула. Она терла глаза и щеки, стараясь справиться с дыханием.

– Господи! Тот самый мерин! – прошептала она.

– Что это за шваль тут Господа нашего поминает всуе? А?

Незнакомец обладает тонким слухом. За воем позёмки и звоном сбруи ухитрился расслышать её восклицание.

– Эй, сволота! Открывай дверь пошире! Со мной раненый!

За этими словами последовал увесистый удар по полотну двери. Октябрина отскочила в сторону. Дверь распахнулась. Две облепленные снегом фигуры явились на пороге избы колхозного пастуха.

– А у тебя тепленько! – проговорил тот, что был выше ростом.

Октябрина потеряла дар речи. На плече высокого, сухощавого, украшенного белейшей бородой человека, посиневший то ли от холода, то ли от кровопотери висел человек с перевязанной левой ногой. Белобородый держал его легко, просто повесил на плечо головой вперёд. Едва оказавшись в тепле раненый поднял голову, чтобы поймать взгляд Октябрины. Его правильное лицо было обезображено – нос раздулся в безобразную сливу, оба глаза заплыли синевой. Но он мог бы и не поднимать головы. Октябрина признала бы отца по очертаниям рук и плеч, по выбеленному бобрику на макушке, по подшитым собственными руками валенкам, наконец. Очень захотелось, язык чесался, справиться о Низовском, но Октябрина благоразумно промолчала.

– Испугалась? – спросил белобородый. – Ах ты какая хорошенькая! Ты тут одна? Что? А ну, геть в сторону!

Получив увесистую оплеуху, Октябрина едва не завалилась на спину, а пришелец, сопровождаемый волнами холодного воздуха, прошел в глубину избы и опустил свою ношу на лавку, под окно. Опустил довольно грубо, без особого бережения, так сваливают возле печи охапку поленьев.

– Ты тут одна? – снова спросил белобородый.

Пришелец буравил Октябрину синим взглядом – ни спрятаться, ни отвертеться. Пришлось преданно смотреть в эти чужие, звериные глаза. Только у какого же зверя может быть такой вот синий, холодный взгляд? У волка? Пожалуй – нет. Волк – теплокровное животное и вскармливает своих детёнышей молоком. Неясыть? Но у пернатого хищника, скорее всего, желтые глаза…

– Залюбовалась? Нравлюсь? – белая борода незнакомца раздвинулась в улыбке, но глаза его смотрели всё так же холодно и настороженно. – Ступай на двор. Обслужи лошадей. Да будь осторожна. Мой конь кусается.

Октябрина метнулась за шубкой. Валенки она, как утром натянула, так и не снимала. И это хорошо. Пожалуй, совестно было бы обуваться под этим холодным, пронзительным взглядом. Ведомые шустрым Лавриком, они добирались до Девицы засветло. Сразу же затопили печь, но выхоложенную избу удалось согреть только к ночи. Заслышав стук в дверь, оба – Ромка и Лаврик – сиганули в подпол. Теперь посреди пола, прямо перед печью зиял кожаной потёртой ручкой люк подпола. Истоптанный половик валялся в стороне. Сердечко Октябрины заполошно колотилось. Как передвинуть половик, если дед Матюха с хищным любопытством рассматривает её? Что будет, если он решится заглянуть в подпол?

– Тут есть ещё кто? Позови подмогу, – проговорил белобородый.

Отец громко и протяжно застонал. Октябрина вздрогнула. Кто этот человек? Свой или… Если – нет, то отец у него в плену, а значит, в плену и она, Октябрина.

– Я пить хочу, – внезапно произнес незнакомец. – Да и Родиона надо напоить.

Незнакомец назвал отца по имени! Значит, успел допросить! Значит, отец назвал себя! Пытаясь укрыться от тревожных мыслей, Октябрина полезла за печь. Стараясь не греметь посудой, разлила по кружкам самогон. Плеснула помалу, больше остереглась. Выбравшись из-за печи, она застала незнакомца, склонившимся над отцом. Нет, похоже он не желал Красному профессору зла. Скорее наоборот. Незнакомец сначала оттянул книзу его веки, потом попросил показать язык, и отец послушно выполнил требуемое. Выполнил! Значит, пришёл в сознание! Октябрина подскочила ближе и протянула незнакомцу обе кружки. Прежде чем поить раненого незнакомец тщательно обнюхал и даже попробовал на язык содержимое обеих кружек, крякнул.

– Открывай рот, Красный профессор. Ну!

– Что это за пойло?

– Девка-комсомолка подала. Из крестьянской бедноты. Классово родственная. Авось не отрава. Ну?

Отец принял из рук белобородого кружку. Он пил медленно, смакуя каждый глоток крепкого пойла, а белобородый отошёл к печи. Не выпуская кружку из рук, он прикладывал к печному боку то левую, то правую ладонь. Вот кружка в руках отца опустела, а щеки его порозовели. Взгляды отца и дочери на миг пересеклись, но Красный профессор быстро сомкнул веки.

– Что это? Самогон? Гы-ы-ы!!! Откуда?

Незнакомец ещё раз понюхал содержимое кружки и скривился.

– Фу!

– Не нравится, дедушка?

– Ах ты, хитрюга! Ну, признавайся, комсомолка?

– Нет…

– Из кулаков?

– Ну…

– Либо ты комсомолка, либо из кулаков, – дед прищурил глаза. – А самогон твой трупом пахнет.

И он выплеснул содержимое кружки себе под ноги.

– Ты комсомолка…

– Какое это имеет значение…

– Что? Какое значение? Имеет?

Белобородый снова вцепился в неё синим взглядом. Октябрина давно уж привыкла к тому, что мужчины и парни – все без исключения – смотрят на неё с таким вот выражением. Мама называла это «мужским интересом». Октябрина приучила себя встречать такие вот взгляды с горделивой отвагой. И сейчас она вполне отважно отбросила косу за спину и стала в свой черед рассматривать белобородого. Широкий лоб, виски, щеки – все части его лица, не закрытые бородой, были гладкими и смуглыми, отчего борода казалась ещё белее. Такой цвет кожи бывают у людей, много времени проводящих на свежем воздухе. Между белой бородой и чуть желтоватыми усами шевелились пухлые розовые губы. Улыбаясь, белобородый показывал ровный ряд таких же белых, как его борода, зубов. Странно! Раньше она замечала, что у пожилых людей губы сморщены, как гофрированная бумага для детских поделок, а зубы черные от табака, или стальные, или их нет. Может быть, белобородый не так уж стар и она напрасно назвала его дедом?

– Ты называй, называй меня дедом, комсомолка. Разрешаю! – усмехнулся белобородый, словно услышав её мысли.

– Я не комсомолка…

– Отрекаешься от партийной веры?

– Я не…

– И от Бога отреклась?

Октябрина вспыхнула. Отец готовил её к допросам. Готовил и к тому, что, возможно, придётся принять страшные муки. Но сейчас, этот человек смотрел на неё со странным выражением. Разве станет хищник любоваться своей жертвой перед тем, как разорвать её? Разве может одно существо предать другое мукам и смерти, горячо при этом любя? Октябрина прочитала множество книг, но ни в одной из них не рассказывалось про такое.

– Откуда ты взялась здесь? – продолжал дознаваться белобородый. – Не родня же ты девичьему пастуху. Я таких родственниц у него не видывал. А в избе этой мне доводилось бывать не раз. Да и где сейчас пастух-то, а?

– Он уехал по дрова. Скоро вернётся.

– По дрова? На чём? Лошадёнку его твой колхоз реквизировал.

Октябрина молчала.

– Ладно, не кочевряжься, дурочка. Следом за нами придут мадьяры. Совсем скоро. Троих мы выгребли из заглохшего «хорьха» и хотели уж везти сюда, но в дороге повезло – встретили реквизированною красноармейскую полуторку. В полуторке ещё трое мадьяр оказалось. Они все совокупно к «хорьху» вернулись. На буксир ли возьмут или раскочегарят двигатель – не знаю.

– Может быть, они поедут в Семидесятское? – с надеждой спросила Октябрина.

– Нет! Они притащат «хорьх» сюда. Здесь останутся ночевать. Будут пережидать пургу и дальше отправятся по свету. Теперь их всего шестеро. Три унтера. Два солдата. А офицер один. Но какой!

– Какой, дедушка? В высоких чинах? Генерал?

– Не-е. Лейтенант. Но какой! Сам Ярый Мадьяр.

– Кто?

– Убийца русских. Ты шубейку-то накинь да следуй за мной. Там лошади на морозе. Если их быстро не обиходить – скоро передохнут. Марш-марш, комсомолка!

Белобородый, громко хлопнув дверью, вышел наружу. Октябрина схватила шубу.

– Тяпа! – окликнул её отец.

– Я сейчас. Только помогу ему, иначе он нас убьёт. Ребята… – начала она.

– Пошла вон! – отец приподнялся на скамье. Его душил кашель. – Не говори мне, где они. Меньше знаешь – легче помрёшь. Он по-любому убьёт. Ты не разговаривай со мной. Вида не подавай, тогда есть шанс выжить. Тяпа!

Октябрина заставила себя глянуть в отцовские глаза.

– Это и есть тот самый Колдун-вешатель. Спрячь косы под платок. Мордашку золой потри. Ну! Беги!

Октябрина повиновалась. Уже готовая выскочить следом за Колдуном, она всё же задержалась, чтобы накрыть половичком злосчастный люк.

* * *

Они вместе заводили лошадей через сени на пустой сеновал. Вместе задавали им корм. Октябрина таскала из горницы чугуны с горячей водой, выволакивала из подклети через низенькую дверцу мешки с мёрзлым фуражом. Она дважды спускалась в подклеть. Ребята сидели тихо, ничем не выдавая своего присутствия. Накрытые старыми тулупами и рваными, пахнущими клопом одеялами, лошади жались к стене, согретой тёплым боком печи, хрустели плохо запаренным овсом. Зубы Октябрины выбивали частую дробь, и она радовалась стуже. Пусть Колдун думает, что она замёрзла. Пусть не замечает её ужаса.

– Ничего! Сытые брюхом не замёрзнут, – приговаривал белобородый, оглаживая костистые лошадиные морды. – Каждая тварь в такую годину голодает – и солдат, и животное. Но хуже всего замерзающим в снегу партизанам. Так, комсомолка?

* * *

– Дурочка ты, совсем дурочка, комсомолка, – бормотал Колдун, отряхивая снег с овчинного воротника. – С лошадьми совсем не умеешь обращаться. А ведь пастух когда-то держал собственную кобылу. Была кобыла у пастуха, да ускакала, обобществили её. То есть в колхоз забрали.

– Я этого не помню, – пролепетала Октябрина.

– Если родня пастуху – должна помнить, – рявкнул Колдун. – Ну! Ступай теперь сготовь горячего. Ну! Торопись!

Поймав мимолётный взгляд отца, Октябрина метнулась к печи, загремела посудой. Она тут не хозяйка. Где, что, сколько и почему положено – она ничегошеньки не знает, а вида нельзя подать, иначе… Она сама не заметила, как начала молиться. И было за что возносить хвалу Господу!

А Колдун вынул из саней и опорожнил на стол два больших картонных короба, полных разнообразной, богатой снедью.

– Мадьярский сухпай, – пояснил он. – Вторая венгерская армия пока ещё хорошо снабжается. Не все пути диверсанты подорвали.

Ей снова пришлось выдержать едкий, как кислота, долгий взгляд.

– Там должны быть колбаса и бекон. У мадьяр всегда есть колбаса и бекон. Ты знаешь, что такое бекон, комсомолка? Бекон – это мадьярское сало. Распаковывай, – командовал Колдун. – Да приготовь что-нибудь горячее. Да побольше наворачивай. Скоро мадьяры подтянутся.

– Когда они … прибудут, вы отправите пленного вниз, в холодную?

– Нет. Он слишком ценный человек. Нужно доставить его в Семидесятскую. До этого он не должен умереть.

– А в Семидесятской? Что станет с ним там?

– А там его, скорее всего, повесят!

Октябрина расспрашивала Колдуна, не отрываясь от работы. Обязанность кухарки помогала преодолеть страх. Она схватила ковш, побежала в сени, к бадье, наполнила чугунок водой и стала сыпать в него затвердевший на морозе картофель.

– Неправильно всё делаешь, – комментировал Колдун. – Сначала картоху сыпать. Потом воду лить, да не сырую, не холодную. Кипяток надо лить. Эх, неумёха! Интеллигенция, да? Из тебя такая же племянница пастуха, как из меня комиссар. Пастух-то дремучий был мужик. Бобыль. Чудо, что мохом не оброс. А вот сестра пастуха – вдова бездетная. Помнишь её? – совсем иное дело. Что-то неуверенно так киваешь. Вот недоумеваю. Откуда у него такая-то родня? От других сестёр-братьев? Да были ли они?

Октябрина крепилась. Она резала ломтями сало. Сало-то действительно было чудное, розовое, обсыпанное оранжевой паприкой, с широкими прожилками розового мяса. Она кухарничала, подбрасывала в топку поленья, стараясь не смотреть на Колдуна, ёжилась под его взглядом. Руки плохо слушались её.

– Послушай, Колдун, – внезапно сказал отец, и голос его показался Октябрине очень твёрдым, словно не намёрзся он, словно не настрадался от раны.

– Чего тебе?

– Отпусти меня.

– Ха! Да я бы отпустил. Но куда ты пойдёшь? Завтра рана твоя начнёт гнить. Через линию фронта тебе не перейти, а вот до виселицы ты ещё можешь дожить.

– Какая тебе забота о моей жизни? Ну, положим, меня не повесят, а издохну я в снегу. Гарантированно издохну. Тебе-то не всё равно?

– Твоя судьба быть повешенным, Красный профессор. Помнишь, я тебе обещал? Не повесили в семнадцатом, так повесят сейчас. Божий промысел можно лишь отложить, но отменить нельзя.

– Я знаю, за что ты мстишь мне!..

– Я? Гы-ы-ы!!! Не-е, я не мщу. Мстительность сродни гордыне и суть страшнейший из грехов. Не мститель я, но орудие Господа.

– Небескорыстное.

– Конечно! Надо же на что-то жить, а за таких, как ты, господин комендант платит дойчмарками. За живых – дороже. За мёртвых – дешевле. Ты, конечно, всё равно издохнешь, но я не хочу терять свои деньги.

– Отпусти. Это тебе зачтётся за покаяние перед партией. Ты уже каялся раз, Колдун. Покаешься и вторично. И партия примет твоё покаяние.

– Я беспартейный…

– Конечно! – лицо Родиона Петровича пылало. Октябрина старалась не смотреть на темнеющие в его подглазьях кровоподтёки, а отец горячился и, казалась, вовсе забыл о своих увечьях. – Тогда тебе придётся ответить за содеянное. Тебя будут судить. Судить по совокупности и за нынешние твои поступки, и за прежнее лживое покаяние.

– Я каюсь только перед Господом.

Родион Петрович хотел возразить, но закашлялся. Колдун смотрел на него с брезгливым интересом. Октябрине страшно хотелось вступиться за отца. Никто не смел смотреть на него вот так, как на последнего гада, как на платяную вошь или крысу, но, сцепив до скрипа зубы, Октябрина молчала.

– Ты, Колдун, и по молодости был подлецом. Я знаю и свидетельствую: скопидомная тварь, приспособленец и приживальщик у эксплуататоров трудового народа. Конечно, ты не полюбил революции. Конечно, в тайне озлобился, а покаяние твоё – фальшивка. Хочешь ли ты знать, девушка, кто это такой?

– Бывший кулак? – робко спросила Октябрина.

Больше всего ей сейчас хотелось успокоить отца. Подать ему чаю или, по нынешней скудости, хоть кипятка, но она не решалась, опасаясь выдать их обоих. Родион Петрович как-то слишком уж выразительно глянул на Октябрину, а та дрогнула, заметив, что Колдун перехватил его взгляд и быстро отвернулась.

– Я вам лучше расскажу кое-что из истории родного края, Борисоглебского уезда Тамбовской губернии, – теперь голос отца зазвучал ровно и уверенно, словно он стоял на университетской кафедре.

Колдун отчего-то заволновался, подался было к двери, но на улице выло и мело ненастье. Пришлось вернуться и слушать..

* * *

– Матюху Подлесных в Борисоглебском уезде знал каждый. Кто помнит господский дом внука декабриста Волконского в Павловке, тот помнит и библиотеку во флигеле. Там, на втором этаже, висел портрет царя Николая Кровавого в натуральную величину. Хозяин поместья, князь Сергей Михайлович очень любил и эту комнату и этот портрет. Там были разные вещи, старые, привезённые его дедом и бабкой из Сибири. Поднимаясь в княжеский кабинет, я каждый раз проходил через «Сибирский музей», знал все картины и фотографии наперечёт: портреты декабристов, виды казематов, дед и бабушка князя в камере. На князе арестантская роба. Вдоль стен стояли витринные шкафы. В них документы, вещи, бывшие в Сибири. Поучительно.

Личность его кровавого величества мне по сей день во снах снится. С цепями и киянкой в руках является. Царь мне про Читу рассказывает, про Петровский завод и Благодатный рудник…

– Нехорошие сны для коммуниста, – заметил Колдун, но Красный профессор продолжал говорить так, словно в комнате он был один, словно его история не предназначалась для чужих ушей, а говорил он только для себя.

– Помню в библиотеке было окно огромное на западную сторону. А оконные рамы – дубовые. Такие огромные окна я только в княжеском доме и видывал. После окончания реального училища я работал в Павловке помощником управляющего. Одним из помощников. Так, мальчонка на побегушках. Я тогда молодой совсем был. А Матюха Подлесных работал на конюшне, на кузне… Да всюду! Трудолюбивый был. И льстивый. Князь относился к нему снисходительно. Матвей был сыном княжеского крепостного, раскрепощённого и разбогатевшего крестьянина. Можно сказать – свой человек. С рождения знакомый. Такой вот жизненный пример: угнетённый, сам стал угнетателем. Но поскольку Павловское хозяйство по тем временам считалось в уезде прогрессивным, Матвей Подлесных учился ведению дел. А отец его поставлял в имение разные продукты, скобяную и прочую дрянь. Князь семью Подлесных уважал. Сам Матвей почитал князя не менее, чем родного отца. Но были у Матюхи некоторые, скажет так, особенности. Я бы назвал их кулацкими задатками. Матвей Подлесных не только любил и копил деньги. Он давал в их рост под проценты. Папаша-кулак Матвею крупные суммы доверял. Тот ссужал многим. На этом деле семейство имело хорошую моржу. Матвей в те годы хоть и был человек ещё молодой, в финансовых операциях проявлял сноровку многоопытного выжиги. Половина уезда была у Подлесных в долгу. Сам князь, Сергей Михайлович, хоть и аристократ, но потомок декабриста, а значит, революционным идеалам не чуждый, при случае, если замечал, смеялся над ним, ёрничал. Ты же читала, милая «Преступление и наказание»? Нет? Там писатель Достоевский старуху подобную описал, а нашему Матюхе тогда и двадцати лет не сравнялось, но кулацкая закваска у него уже наличествовала. Ростовщик – типичное, противоестественное порождение прогнившего строя. Но самое забавное, что этот вот поместный ростовщик ещё и на клиросе пел. Религия, значит, ему не мешала деньги наживать. Если б не революция, выбился бы, пожалуй, и в большие магнаты, и в церковные старосты. Но революционная справедливость восторжествовала, каждого приобщив к производительному труду. Представь себе, Матвей из экономии даже не посещая кабаки. Носил очень простую одежду и обувь. К тому же папаша его, несмотря на значительное состояние, продолжал шить собственными руками обувь. Экономили на всём, а деньги клали в банк или давали в рост. Но революционная справедливость свершилась, и когда губернский банк лопнул…

– Порассуждай! Когда губернский банк лопнул, я воевал и был уже дважды георгиевский кавалер! – слова Красного профессора почему разозлили Колдуна. Он вскочил со скамьи, выпрямился. Убогая горница девичьего пастуха превратилась в крошечный закуток.

– Ну что же ты замолчал? – ревел Колдун. – Давай! Продолжай рассказ о язвах царского режима. О том, какой я плохой! Порождение! А ты сам-то кто?

– Ты – палач. Я – жертва. О чём тут рассуждать? – или слова Колдуна чем-то смутили отца, или рана мучала его, но от отвернулся к стене.

– Вчера я был жертвой. Сегодня ею станешь ты. Разве не справедливо? Палач и жертва всегда стоят на одной доске. Вот и мы с тобой стали. Осознал? – ревел Колдун.

– Сколько же ты раз всходил на эту доску? – усмехнулся Красный профессор.

– Не считал. Пока не перевешаю всех красных – не остановлюсь. Не перестану стоять на этой самой доске.

Октябрина украдкой посматривала на отца. Сейчас он возразит. Он не оставит шанса на победу этому деду Матюхе, пусть он даже и колдун, и тем более, если он монах-расстрига.

– Первый раз мы с тобой схлестнулись, Матвей, когда ты со своими… гм… соратниками пришёл грабить поместье князя.

– Я пришёл взять своё!

– Твоего там ничего не было. Ты работал у графа на жалованьи!..

– Так же, как и ты! Ты знаешь, зачем я приходил. Знаешь, что хотел забрать! – Колдун внезапно сник и тяжело опустился на скамью, и остался сидеть в ногах отца, сутулясь, уронив тяжёлые руки между колен.

– Хотел забрать, да не забрал, – тихо проговорил он.

– Поместье князя Волконского до тла разорила банда дезертиров и примкнувших к ним кулаков.

– Тогда-то ты, Роденька, впервые попробовал вкус человеческой крови. Изведал палаческого ремесла. Скольких ты тогда положил? А ведь ты, Родя, совсем молодой тогда был, а не побоялся схлестнуться с ветеранами империалистической войны. Меня тогда мой Георгий спас. Ты прямо в грудь мою пулей угодил. Помнишь? А за кулаков ты не толкуй. Не было в ту пору у нас кулаков. Кулаки есть более позднее изобретение вашего агитпропа.

– Я защищался от грабителей! Уже тогда я хорошо понимал где враг, а где товарищ. Запомнил!

– Я приходил взять своё!!

– Ты – ростовщик, дезертир, монах-расстрига.

Родион Петрович начинал горячиться. Зачем? Стоит ли этот дед-лесовик, совершенно, как оказалось, аморальный тип, его горячности? Да и молчит он. Вроде перестал возражать. Вскочил, бродит по избе из угла в угол. К пурге прислушивается? Ищет что-то? Октябрина на всякий случай встала обеими ногами на люк. Красный профессор, заметив её движение, примолк.

– Молодой? – снова подал голос Колдун. – Запомнил? Ты лучше скажи – сам-то ты кто? Кем стал за прошедшие двадцать лет?

– Я? Последователь идей Ленина – Сталина!

– Эка!! Гы-ы!! – Колдун затрясся от хохота. – Ленина – Сталина! Сознался!

– Я ни в чём не сознавался!

– Опять врёшь?! Идеи Ленина! Идеи Сталина! Идеи!! Возжелали построить рай на земле! От беда-то! Дак ить и построили!

– Человечество много веков мечтало о построении коммунистического общества. Мы, коммунисты, стремимся к воплощению этой мечты! Невзирая на козни мировой буржуазии и фашизма… – Родион Петрович приподнялся на локте.

Дрожа от возбуждения, он кричал. На губах его пузырилась розовая пена. Побуревшая от крови его правая штанина увлажнилась. На пол упало несколько алых капель. Сдался же ему этот старик с белой бородой! Подумаешь, ростовщик! До революции каких только ужасов не творилось. Октябрина в изумлении смотрела на отца. Ответственный, серьёзный, выдержанный, даже холодноватый порой, Родион Петрович крайне редко срывался на крик. Бывало, возвышал голос, зачитывая студентам цитаты из классиков диамата. Но то совсем другое дело! При чтении лекций, особенно когда речь заходила об истории Гражданской войны, профессор Табунщиков достигал подлинного артистизма. Учащиеся Воронежского сельхозинститута, особенно студентки, слушали его не дыша и широко разинув рты. Октябрина знала и то, что, войдя в амфитеатр аудитории, её отец испытывал такое же возбуждение, какое испытывает артист, выходя к рампе. Но сейчас, когда он оказался во власти злейшего из врагов, – к чему этот пафос? Если б не метель и не ожидаемое прибытие мадьяр, Лаврик и Ромка уже положили бы конец этим прениям. А так, приходится терпеть.

– Мы живём в трагическую эпоху… – проговорил Колдун.

– Конечно! – не выдержала Октябрина, но натолкнувшись на яростный взгляд отца, умолкла.

– Конечно! – подтвердил Колдун. – Святое попрано. Храмы порушены. Паперти в запустении. Вы методически искореняли православие, а меж тем оно являлось одним из столпов русской государственности. Царя убили, помазанника Божия… – Октябрине показалось или Колдун действительно всхлипнул? – Церкви разграбили и ввергли в запустение… Тут уж нечего и завоёвывать. Ничего нет! Остаётся только мстить.

– Мы будем мстить фашистам за каждый разрушенный дом!..

– Не-е-е!! Фашизм явление мимолетное. Война с эсэсэсэр погубит его. А ваш кривой коммунизм – на века. А почему? А потому, что её душа отравлена!

Колдун наставил на Октябрину белый, длинный палец, как наставляют пистолет. Потом он схватил со стола шапку и медленно двинулся к двери. Зачем он уходит? Куда?

– Принести бы воды… – пролепетал Октябрина. Она схватила ведро и двинулась следом за Колдуном.

– Попы толковали о рае небесном, а мы строим на земле! – прорычал Красный профессор вслед Колдуну.

– Не-е-е! – белобородый прекратил своё движение к двери внезапно и Октябрина с разбега воткнулась носом в его спину.

Странное дело! Вывороченный долгополый тулуп пах совсем не по-мужски, не табаком, не порохом, не звериной кровью, не ядрёным потом, но давно вышедшим из обихода, попранным церковным духом. Ладаном? Пряным дымком кадильницы?

– Вы думаете, что добились успеха. До сих пор так думаете. А немцы на Волге! А мадьяры на Дону! Сказать тебе, что вы сделали?

– Настоящий момент трагичен. Это правда. Мы живём в послереволюционную эпоху. Советское государство окружено множеством врагов. Да! Наш враг силён, но не всесилен! Мы победим!

Родион Петрович устало повалился на скамью, а его оппонент сунул лохматую свою шапку в руки Октябрине. Слава богу, он не пойдёт на двор!

– Не хотите ли чаю? – спросила Октябрина.

– Чай?! – Родион Петрович и сам кипел, подобно чайнику. – Послушай, Матвей! Новое общество является закономерным продуктом Великой Революции и единственным способом выжить и отстоять свое право на существование!..

– Уже не выжило ваше общество!

Колдун взмахнул руками. Длиннополый его тулуп с грохотом упал на пол. Колдун остался в длинной, до колен, перепоясанная армейским ремнём рубахе. Грудь и спину его крест-накрест пересекали ремни портупеи. Октябрина только сейчас заметила, что запястье его левой руки перевязано. На светлом ситце выделялись алые пятна. Колдун ранен! Значит, в его жилах течёт обычная кровь. Значит, его можно убить! Это открытие странным образом успокоило Октябрину. Избавившись от шубки и ведра, она спокойно расставила на замызганном столе посуду. Нечистая, убогая утварь вызывала брезгливое чувство, но она не стала перемывать плошки и чашки. Надо во что бы то ни стало прекратить этот спор. Но как?

– Вы похороните сами себя, самоубийцы, – продолжал Колдун. – Тем самым преумножая собственные грехи! В библиотеке князя Волконского была книжка Томаса Мора и я её читал. Вы навеки похоронили надежды на земной рай, построив этот рай на самом деле. Вы в яви показали страшную сущность многовековой мечты человечества.

– Ты классово чуждый нам элемент, Матвей! Тебе не понять!

– Я из крестьян, а значит – не чуждый. Должен бы быть не чуждым, но…

– В девятьсот семнадцатом году тамбовские крестьяне явились самыми настоящими разбойниками. Громили помещичьи усадьбы, разоряли культурные гнёзда, убивали беззащитных людей. Я сам видел это. И участвовал – пытался защитить достояние культуры от беснующейся толпы…

– Утихни. Ты не на кафедре, Красный профессор. Ваша власть чужда всем. Какое отношение имели евреи-подпольщики к пролетариату? А к крестьянству? Когда тамбовские мужики громили усадьбы дворян, я был солдатом.

Колдун зевнул. Препирательства наскучили ему. Он направился в самый тёплый из углов, за печку, подхватив со стола цветной хрусткий пакет с галетами. Вот он задел ногой половик, запнулся и едва не упав с раздражением уставился на яркую тряпку. Пожалуй, обшитый штапельной лентой кусок сукна с яркой, цветочной аппликацией выглядел странновато на истоптанном полу. Слишком шикарная вещь для избушки колхозного пастуха. Могло ли прийти в голову колхозному пастуху устилать пол в своём жилище половиками? Может быть, и Колдун рассуждает так же? Слишком уж долго он рассматривает пол у себя под ногами.

Дело спас Красный профессор.

– Да, откупиться тебе не удалось – забрили лоб. А потом, когда ты дезертировал из царской армии, Павловка была уже наполовину опустошена первым набегом кулаков и подкулачников. Ты лишь довершил дело, начатое твоими односельчанами-кулаками.

– Я не дезертировал. Армию распустили по домам правительственным декретом. Я вернулся в Павловку.

– А ваша семья? Родителя? Жена? – спросила Октябрина.

Ей почему-то вдруг сделалось жаль этого человека. Кругом неправ. Разве так бывает?

– Не был женат. Семью угробил комполка Переведенцев. Вот и вся семейная история, – говоря это, Колдун продолжал рассматривать половые доски.

Вот он сделал шаг к столу. Собирается взять светец? Что дальше будет делать? Она одна слышит возню под полом или…

Октябрина подскочила к Матвею.

– Позвольте мне осмотреть вашу руку. Пуля прошла навылет?

– Не-е. Только чиркнула. Крови вытекло и всё. В империалистическую меня контузило – вот это было дело. Вот это было плохо. До сих пор видения… Гы-ы-ы! А потом вот он, – Колдун кивнул головой в сторону Красного профессора, – выстрелил в меня. В упор. Но я, видишь, георгиевский кавалер. Пуля угодила в моего Георгия. Так Святой великомученик спас мою жизнь от красной шпаны.

Октябрина неотрывно смотрела на него. Белые брови, белые усы и борода, но щеки гладкие и такие молодые, похожие на огненные опалы глаза! Во рту её пересохло. Едва различимая слухом, возня под полом утихла. Молчал и Красный профессор на своей скамье. Объятие Матвея было внезапным и крепким. Перевязанной рукой он схватил её за затылок и притянул к себе. Октябрина ткнулась носом в его грудь. Наверное, она оцарапала щёку пряжкой портупеи, а может быть и нет. Она замерла, вдыхая такой странный, словно неземной, его запах. Колдун крепко прижимал её к себе раненой, левой рукой, а в правой его руке громко хрустел пакетик с галетами. Покой. Истома пробуждения в душистом стогу. На исходе лета, когда утра уже прохладны, в стогу тепло и с вечера, наслушавшись пения сверчков, ты спишь крепко, и ясное небо с низкими звёздами кружилось над тобой, баюкая. Гулкие своды запустелой, старой церкви в глухой деревеньке на берегу Хопра. Полустёртые лики библейских праведников смотрят со стен. Густо пахнет ладаном. Ах, почему от Колдуна пахнет не дёгтем, не махрой, не мужским одеколоном, наконец, но ладаном? В топке догорали поленья. На столе стыл заваренный ею морковный чай.

– Что ты делаешь, Матвей? – закричал профессор. – Ты же давал монашеские обеты! А теперь трогаешь её?

Рука Колдуна, разом утратив силу, безвольно повисла вдоль тела. Нет, он не стал отталкивать её. Просто отстранился, сделав полшажка вбок.

– Послушайте, э-э-э… Родион… – всполошилась Октябрина. – Вы слишком горячитесь. Так нельзя. Вы вредите себе.

Октябрина поднесла отцу чашку свежезаваренного, пахнущего оттаявшей землёй чая, но тот оттолкнул её руку. Чай выплеснулся на пол. В чашке его осталось совсем немного, на дне. Повинуясь настойчивым просьбам Октябрины, он все-таки взял в руки чашку.

– … после разгрома армии Антонова ты решил податься в монахи. Это вообще смешно! Ха-ха-ха!

Фальшивое веселье лишило Родиона Табунщикова последних сил, пальцы его разжались. Пустая чашка покатилась по полу и остановилась аккурат в середине люка, ведущего в подпол. Колдун наклонился, чтобы поднять её и снова замер, уставившись на доски. Именно в этом месте они были плохо подогнаны друг к другу. Октябрина кинулась к печи. Надо же что-то измыслить! Надо отвлечь внимание Колдуна! Ей на помощь снова пришёл отец. Голос его звучал слабо, но твёрдо.

– … но в монахах ты пробыл не долго. Борисоглебский уезд знает и помнит почём ты продал своего духовного пастыря. Все видели! Никто не забыл! Не знаю уж, чем ты так глянулся председателю губисполкома, почему Заминкин стал тебя защищать… Доводилось слышать по этому поводу разные антинаучные бредни. Но кто в это поверит?

Отец говорил, а Колдун, вовсе не замечая его, с пугающим пристрастием наблюдал за хлопотами Октябрины. Изумляясь, стесняясь, негодуя, она лопатками, кожей шеи, волосами, ощущала его взыскательный взгляд. Чем-то она глянулась ему? Не сумела скрыть родства с отцом? Странно! Казалось, Колдуна совсем не задевали оскорбительные речи Родиона Табунщикова. А Красный профессор в который уже раз за этот вечер разошелся не на шутку, то поднимался со своего прокрустова ложа, то падал на него в изнеможении. И каждый раз, когда его затылок соприкасался с твёрдой скамьёй, раздавался глухой стук.

– Ты подложи ему что-нибудь под голову, не то он черепом скамью проломит, – тихо проговорил Колдун. – У перекрашенных эсеров черепа особенно тверды. От них даже пули отскакивают.

Октябрина обернулась. Колдун уже снова сидел на скамье в ногах у её отца. Плечи его поникли. Наверное, устал совершать преступления против человечества, отрекаться и предавать. Октябрина вздохнула. Наверное, это и есть сострадание? Выходит, палач её отца жалок? Колдун между тем тонкими, странно белыми, словно и не мужскими пальцами, извлекал из хрусткого пакета с яркой этикеткой, квадратики галет и по одной прятал их в белых зарослях под носом. Время от времени он предлагал галету и её отцу, но тот всякий раз отказывался. И напрасно. От паршивой овцы хоть шерсти клок. Впрочем, Колдун вовсе не являлся овцой. Скорее наоборот. Синие его, льдистые глаза, блистали, так светятся январской ночью глаза вышедшего на промысел волка. Поначалу, в метели возле саней, он показался Октябрине глубоким стариком. Однако теперь она поняла, что Матюха лишь немногим старше её отца, а значит, совсем не старик. «Дед» – не более, чем прозвище. Матвей Подлесных лишь прикидывался старым. Коммунистическую бдительность хотел усыпить или иные, корыстные цели преследовал – кто знает? А их нечаянное объятие? А запахи? Вот сейчас он присел на скамью и будто бы отдыхает, и посматривает на Октябрину с сочувствием, скорее всего, притворным и с интересом, совсем уж постыдным. Такими вот взглядами провожали её парни однокурсники, а она отворачивалась и, высоко подняв точёный подбородок, давала понять, дескать не нужны ей и совсем напрасны эти молчаливые призывы. Но этот льдистый взгляд волновал её так сильно, что и утварь, и берёзовые поленья, и колун, и большой, туповатый разделочный нож – всё сыпалось у неё из рук.

А тут ещё отец со своей нелицеприятной критикой. Вольно же ему критиковать собственного палача! Надо, необходимо думать о спасении до того, как прибудут обещанные мадьяры. В минуты пауз, когда разговоры затихали, она прислушивалась к избе, но под полом, в клети, всё было тихо. Странно! Почему Колдун по прибытии не обыскал избу? Почему даже не попытался отобрать у неё колун? Позволил самой щипать лучину, колоть дрова. Вот он протягивает отцу галету. Тот отворачивается, прячет брезгливую гримасу, а сам ведь, пожалуй, более суток крошки во рту не имел! А Колдун хрустит галетой. Вкусно так хрустит. А потом снова предлагает.

Наконец голод победил брезгливость, и отец принял из рук Колдуна одну галету, быстро сунул её в рот, разжевал и проглотил. Колдун протянул ему следующую. Отец принял и её. Их ладони соприкоснулись.

– Какие у тебя руки-то нежные, Красный профессор! Видно, преподавание истории Губчеки не такая уж пыльная работёнка, а?

Родион Петрович поспешно отдёрнул руку и сунул вторую галету в рот.

– Голод не тётка, – усмехнулся Колдун.

– Я должен выстоять, чтобы продолжить борьбу.

– Хватит врать. Ты отвоевался, Родион! Тебе предстоит борьба только с верёвочной петлёй. Когда мадьярский палач выбьет из-под твоих ног табуретку, борьба для тебя закончится.

– Ты сдашь меня в комендатуру. Допустим. Но что потом? Я советую тебе задуматься о собственном спасении. Красная армия перейдёт в наступление и тогда… Поможешь мне спастись – получишь шанс на снисхождение. Я сам стану ходатайствовать! Ты знаешь все дороги, все тропки в этих местах. Мы переждём пургу, запряжём лошадь в сани – и ходу. Тебя, конечно, ждёт трибунал и справедливое наказание. Зато потом… Я обещаю всячесвую поддержку. Советская власть справедлива…

– Не-е, всё будет не так, – вяло огрызнулся Колдун. – Ты будешь болтаться в петле. Советской власти конец. Все, кто был красным или хоть розовым, – всех в петлю. Не опираться тебе этими вот нежными руками на забранную в кумач кафедру. Не рассуждать об идеях Ленина – Сталина, нажравшись усиленного пайка.

Прислушиваясь к их разговору, Октябрина перестала ронять предметы. Работа заспорилась. Вода в чугуне начала закипать. Она рассматривала разложенную на столе мадьярскую снедь. Прикидывала, можно ли умыкнуть незаметно малую толику пахнущей чесноком колбасы или шоколад, чтобы…

– Может быть, и не успеют, – неожиданно для себя самой выпалила Октябрина.

– Что-то ты говоришь, комсомолка? – встрепенулся Колдун.

– Красная армия перейдёт в контрнаступление и освободит… и отбросит… – Октябрина умолкла на мгновение, наткнувшись на тревожный взгляд отца. Сделав глубокий вдох, она уняла трепещущее сердце и продолжила:

– Мы защищаем свою Родину от страшного врага. Всё знают о зверствах, чинимых фашистскими оккупантами. Вы не полицай – это ясно. Вы русский, советский человек… когда вы меня обнимали… а потому, когда весь народ, как один человек поднялся на защиту Родины, вы обязаны… вы должны оказать всемерное содействие, даже находясь в тылу врага… Если вы совершите подвиг, прошлые проступки…

– В тылу врага прежде всего необходимо соблюдать осторожность, – в голосе Родиона Петровича звенела тревога.

Глаза Колдуна превратились в узкие щелки.

– В наше время в ходу были другие байки. Хочешь, расскажу? – проговорил он.

– Ну…

– В наше время жителя Борисоглебского уезда Тамбовской губернии надеялись, что командарм Будёный поднимется против большевиков и освободит их, тамбовских упырей, из-под власти комиссаров. И на то у них были кое-какие основания. Командарм Будённый сейчас драпает от немца. А комкор Тухачевский, тот, что травил тамбовских упырей газами…

Колдун не договорил, просто провёл ребром ладони по шее. Октябрина осеклась.

– Ну, это вы совсем невероятные вещи говорите! – прошептала она.

– Невероятные вещи говоришь ты, девица. Власти комиссаров пришёл конец. А этот вот Красный профессор, бескорыстный вешатель и поротель тамбовской голыдьбы за тебя, комсомолка, почему-то боится. Хотя ты такая же голыдьба, как те, кого он вешал несчётно. Что молчишь? Почему не отпираешься? Ну, скажи же, что, дескать, не комсомолка. Ну?!

– Не комсомолка…

– А как звать то тебя? Я и не спросил.

– Октябрина…

Голова Красного профессора с громким стуком обрушилась на скамью.

– Нет такого имени в Святцах. Как же мать-то тебя называла?

– Тяпа…

– Гы-ы-ы!!! Хорошо хоть не Каштанка!

Красный профессор отвернулся к окну и затих, только плечи его заметно дрожали.

* * *

За стеной, перекрывая монотонный вой пурги, что-то взгудело. В подслеповатое окошко ударил яркий луч. Послышались гортанные выкрики. Кто-то отдавал команды на непонятном языке. Если это были не немцы, то наверняка мадьяры.

– Вот и они, – устало произнёс Колдун.

– Кто?

– Мадьяры! Молчи, профессор. Лучше всего продолжай считать клопов на стене. К нам прибыл Ярый Мадьяр собственной персоной. Это тебе не Борисоглебский обыватель. Этот твоих батогов не убоится. В Семидесятком говорят, что на его счету больше тысячи жизней. Он быстро убивает. Просто ставит к стенке – и … пык!

Колдун снова наставил на Октябрину свой палец. Родион Петрович едва слышно застонал. Колдун выскочил за дверь, в гудящую пургу. Октябрина мимоходом набросила на отца старое одеяло.

– Лаврик всё ещё старший, – глухо проговорил Родион Петрович.

В сенях кто-то громко затопал, загремел железом. Октябрина отскочила от окна к печи. Она смотрела на трясущие плечи отца. Нет, он не плачет. Это лихорадка. Что-то будет дальше? Октябрина смахнула непрошеную слезу.

– Ты не верь ему, – тихо произнёс Родион Петрович.

– Почему?

– Не верь! Что бы ни говорил!

* * *

– Что это ты, милая… как это говорят по-русски… разлетелась. Так? Тебе понравилась… или… как говорят русские?.. глянулась? Итак, тебе глянулась эта русская шинель?

Дани повёл плечами, изящным жестом перехватил длинную трофейную шинель. Девушка не сводила глаз с его обтянутой чёрной свиной кожей культи. Шинель упала на скамью. Дани огляделся, потянул носом воздух. Запах печного угара мешался со сладковатым, тошнотворным душком тления. Похоже, раненый где-то здесь и совсем плох. Теперь девушка не сводила глаз с его погон. Знает ли она знаки различия Венгерской армии? Понимает ли, что перед нею офицер? Она не дурна собой, только, пожалуй, грязновата. Все русские красавицы похожи одна на другую, как дождевые капли. Ассиметричные лица, волосы непременно пепельного оттенка, и ещё нечто, не поддающееся описанию, присущее всем русским, даже комсомолкам. Милана называла это Богородичной благодатью. Где-то он уже видел раньше эту девушку или то была другая?

– Я просто подумала…

– … что я русский и обрадовалась. Так?

Она отвернулась. Щеки побелели, отчего пятна сажи на них сделались ещё заметней. Нет, она не столько смущена, сколько напугана.

– Господин лейтенант, ребята не знают, как поступить. На улице двадцать градусов по Цельсию со знаком минус. Если на таком морозе заглушить двигатели автомобилей, то утром их вряд ли удастся завести. Припомните, пожалуйста, как долго мы раскочегаривали «хорьх». И если бы не умение капрала Дьюло, он так и стоял бы сейчас в снегу. Но пока двигатель «хорьха» тоже работает, мне не хочется его глушить. Да и аккумуляторные батареи…

Чатхо принёс на плечах тонну морозного воздуха, и Дани тут же пожалел, что избавился от русского одеяния деда Матюхи.

– Говори короче, Чатхо! Если вы опасаетесь мороза, то и не глушите двигателей!

– Как же не глушить, господин лейтенант? У нашего «хорьха» – половина бака, у полуторки – и того меньше. Русская машина жрёт топливо галлонами! Если не глушить двигатели, то к утру закончится горючее, и тогда уж никакой надежды… – Чатхо сам стрекотал, как хорошо отрегулированный двигатель, питаемый из полного бензобака.

Девушка, замерев, прислушивалась к словам водителя и, судя по выражению глаз, не понимала ни слова. Нет, венгерского языка она точно не знает.

– Вы уже приняли какое-то решение? – спросил Дани.

– Мы ждём приказа. Вашего приказа, господин лейтенант!

– Верно ли я понимаю: если двигатель глушить надолго, то на таком морозе его трудно будет завести, так?

– Так точно!

– Тогда предлагаю глушить двигатели на непродолжительное время, чтобы они не успевали остывать. Тогда появится шанс сохранить горючее до утра и у нас появится возможность добраться, наконец, до Семидесятского.

– Придётся установить круглосуточное дежурство, господин лейтенант!

– Действуйте, Чатхо! Вы дежурите первым, а остальное пусть решит капрал. Минута, Чатхо! Шаймоши тоже поставьте в очередь. Пусть дежурит наравне с другими. На войне как на войне!

* * *

– Ну вот! Мы спасены! – обрадовался Шаймоши. – Крыша над головой. Печь горячая. Еда!! Эй, женщина, неси бадью с водой! Господину лейтенанту умыться. Нет, тряпья твоего не надо. После того как мы выбрались из завшивленного Воронежа, пользуемся только своим…

Русская девица молча уставилась на Шаймоши. Бедняжка не понимала ни единого слова. К тому же она, по-видимому, так устала, что вряд ли способна сейчас понимать даже родную речь. А Шаймоши изъяснялся на грубом, деревенском жаргоне, который не всякому коренному будайцу вполне понятен.

– Она не понимает тебя, – проговорил их белобородый спаситель. – Лучше оставить машины перед домом.

– Микулиш… дьедь мозорь… – оскалился Шаймоши.

– Сам ты дед мороз! – фыркнул белобородый.

Дани осмотрелся. А вот и пленник! Всё ещё жив, лежит на лавке под окном, но не двигается и дышит шумно. Судя по всему, у него жар.

– Клоповник! Мерзкая дыра! – фыркал Шаймоши. – Хоть бы ты помыла пол, девушка!

Шаймоши суетился, поминутно выскакивая на мороз. В сенях было темно, но в подслеповатое оконце всё ещё светили фары обоих автомобилей. Иногда размытые непрерывно падающим снегом лучи пересекала быстрая тень: это Чатхо заступил на вахту. Металлическому рокоту двигателей аккомпанировал тоскливый, поднимающийся до самых высоких нот вой пурги. Дани первое время пытался разбить слышимые звуки на такты и быстро сбился. Он всё ещё мёрз и уже отчаянно жалел об оставленной в сенях, пропахшей конским потом бурке. Не надеть ли снова русскую шинель? Пожалуй, не стоит. Слишком много русского вокруг, а всё русское сулит опасность. Даже неодушевлённые предметы – пропахшая клопами одежда, неопрятная утварь на столе. Всё! Время от времени что-то шуршало между потолочными досками и стропилами кровли – там гуляли сквозняки и тараканы. А может быть, именно там обитает то странное, неизъяснимо опасное существо, русское зло, которое Милана именовала Лихом? Поначалу от глубокого тепла русской печи его повело в сон. Но провести ночь за печью, в окружении низших чинов и тараканов, казалось совершенно немыслимым. Один светец – на столе, другой – на припечке, под образами яркий, розоватый огонёк лампады – всё в совокупности давало возможность рассмотреть убогую обстановку жилища пастуха. В паузах между шумными припадками вьюжного буйства за печью шелестели тараканы. Лишь звуки уличного ненастья могли заглушить этот неумолчный шелест. Стесняясь его взглядов, девушка совсем по-крестьянски прятала лицо за замызганным рукавом. Тёрла им лоб и щеки, от чего те становились ещё более чумазыми. Ответные её взгляды были наполнены робким ожиданием. Чего? Ах, какая же она ещё молоденькая! Пожалуй, лет на двадцать моложе самого Дани. Руки обветрены, нос хлюпает, но она может стать настоящей красавицей, если выживет.

Старинная, железная кровать в облезлыми «шишечками» также не внушала доверия, так как была завалена нечистым тряпьём. Дани и раньше доводилось видеть такие лежбища в русских избах – среди линялых лоскутных одеял и выпревших подушек можно обнаружить всё что угодно, в том числе и крысиное гнездо. Не хотелось садиться и к замызганному столу. Бегая взад и вперёд от печи к окованному, старинному сундуку и обратно, Шаймоши сварливо сетовал на нечистоту хозяйской утвари. Ужинали отдельно от русских, на сундуке, который Шаймоши застелил серыми, пахнущими свинцовой краской листами «Фёлькишер бео́бахтер».

Дани так и не снял ни башлыка, ни френча. Шаймоши лишь разул его, растёр ноги и обмотал их найденным в полуторке старым одеялом. После ужина трое товарищей Дани, сам Шаймоши, водитель полуторки и сопровождавший его капрал, забрались за печь. Скоро одному из них предстояло сменить Чатхо на посту, возле машин.

– Sie haben Stiefel niedergelegt Eisen. In unserem Klima kann nicht tragen diese Schuhe. Brauchen Stiefel[8], – видно девушка не так проста, раз решила обратиться к нему по-немецки.

– Гы-ы-ы! – оживился дед Матюха. – Вот тебе и дочка колхозного пастуха! Да я так и кумекал, не из простых она.

– Разве ты её не знаешь? – спросил Дани.

– Откуда?!

– Ты же всех знал в Девице, так?

– То-то и оно!

– А эту – нет?

Дед Матюха уставил на него синий, внезапно сделавшийся совершенно пустым взгляд.

– Не помню, – после короткого молчания проговорил он. – Старый стал. Вот тут, – он ткнул себя толстым пальцем в висок. – Как вступит порой, так ничем эту хворь не выбить. Одно помню. Другое – нет. Контузило меня.

– Который же тебе годок, старинушка?

– Ваше благородие хорошо говорит на нашем языке, – дед Матюха раздвинул бороду в улыбке. – Много слов эдаких знает. «Старинушка»! Экий ты замысловатый, Ярый Мадьяр! А насчёт моих лет скажу так – в прошлом веке я родился, а в котором году… вот не упомню! Дай-ка мне руку!

Он приблизился к Дани и крепко ухватил его за культю.

– Чай, на погоду болит?

– Болит…

Матюха стоял совсем близко, смотрел туманно, молчал, словно прислушиваясь к токам крови в его искалеченной руке. А Дани дышал и не мог надышаться летними, пряными, травяными ароматами исходившими от его рубахи.

– Руку тебе даже Господь не вернёт, тем более что… Ну да ладно. Но я могу сделать так, что кисть навсегда перестанет болеть. Но вот слух…

– Слух? – Дани насторожился.

– Когда пурга выть устанет, ты послушай-ка тишину.

Словно повинуясь велению деда Матюхи, голос вьюги за стеной утих. Зато слышнее сделался тараканий шелест, да под полом что-то завозилось, загрохотало, будто кто-то опрокинул глиняный горшок. Раненый под окном громко застонал. Дани напряжённо прислушивался. Теперь его слух улавливал лишь треск лучины в светце. Значит, Чатхо заглушил двигатели машин и скоро вернётся в избу. Девушка, накинув шубку – вот ещё одна странность! – зачем-то поспешила в сени.

– Руку я тебе не верну, – повторил дед Матюха. – Но с остальным мог бы помочь. Сам пострадал от контузии. Себе помог, помогу и тебе.

– Где же тебя контузило?

– В империалистическую. Под Минском было дело, ваше благородие.

– Откуда он дезертировал, – внезапно и твёрдо проговорил пленный.

– О-о-о! – Дани вскинул брови.

– Когда эсеры скинули царя, нашу часть распустили, и я подался до дому.

– Он большой мастер морочить головы людям.

Раненый попытался сесть, но слабость повалила его назад, на жёсткую скамью.

– За четыре месяца я переловил более сотни диверсантов. Всех… – дед Матюха провёл ребром ладони по шее, – … его благородие комендант вывесил на просушку. Мне ты не веришь, а коммунисту Красному профессору веришь! Не он ли с кафедры своей профессорской лгал два десятка лет? Да и на кафедру его за вящие достижения во лжи возвели! А народ у нас хороший. Коммунистам не хотели поддаваться. Только переломили их волю. Пороли, голодом морили, газами травили…

Белобородый возвысил голос, и его горячность показалась Дани вполне искренней.

– Ты говори, говори, Матвей, – поощрял он. – Мне нравится.

– Он расстрига, – вяло возразил раненый.

– Вот те крест!.. – белобородый размашисто перекрестился на лики в углу. – Не лгу сейчас!

Дани покосился на сумрачные лики, подсвеченные розоватым сиянием лампады, которая теперь, когда обе лучины прогорели, являлась единственным источником света. Девушка неслышно вернулась в избу и зажгла новые лучины. Чатхо всё не появлялся.

– Тамбовские мужики вашу красную власть не приняли, – продолжал Матюха. – Эй, девка! Давай ещё еды и самогону! А ты, профессор, пересаживайся-ка к столу. Надо же и пожрать, иначе я тебя живым в Семидесятское не доставлю.

Произнеся это, дед Матюха подскочил к пленнику, без видимых усилий поднял его со скамьи и пересадил на табурет к столу. С раненой ногой он обращался не церемонясь, но пленник при этом не проронил ни звука. Он снова заговорил лишь после того, как перед его носом оказалась миска, полная подостывшего, полужидкого варева, изготовленного руками юной стряпухи.

– В Тамбовской парторганизации было тринадцать тысяч коммунистов. Для сравнения, в Воронежской всего три тысячи восемьсот, – рассеянно проговорил Красный профессор. – И это ты называешь «не поддержали красных»?

– Я таких цифир не знаю. Только до ста считаю, – скривился дед Матюха. – Я, чай, не профессор.

– Ты такой же притворщик, как все попы.

– О! Ты был священником, Матвей? – изумился Дани.

– Обновленец он и расстрига, что, в сущности, одно и то же! – огрызнулся Красный профессор.

– Ну и что! – усмехнулся Дани. – Я тоже считаю это занятие пустым. Бога нет. Современная наука привела тому тысячи доказательств. Да, впрочем, где там Чатхо? Эй, девушка! Лезь за печь. Разбуди солдата. Передай моё приказание идти на улицу, подменить Чатхо…

В ответ на его слова за окном заскрежетал стартер. Наверное, это Чатхо после недолгого перерыва пытается завести полуторку.

– Ну же! Передай, пусть идёт на улицу, а Чатхо…

Через минуту из-за печи уже лез сонный солдат – плешивый и пожилой уроженец одного из прибрежных городишек, коих немало на берегу мутных вод Балатона. Этому повезло не задаться ростом и статью – он мог натянуть на мёрзнущие ноги присланные из Венгрии валенки. Солдат подпрыгивал, пытаясь попасть ногой в голенище. Лысая его макушка блестела от испарины. Русская девушка держала наготове его пропахшую печным дымом шинель. Рядом с ней он выглядел ещё более тщедушным, чем в кабине русской полуторки. Дани внезапно сделалось весело.

– Siess, Gyula. Egyébként mikuláš megvalósítani a Catho a jégbarlang![9] – прокричал он.

– Chatham soha nem ment, hogy felmelegedjen. Fura[10]. – пробормотал солдат, отчаянно зевая.

Щелястая дверь, ведущая в сени, хлопнула слишком громко. Пурга стукнула в стену избёнки кулаком снегового заряда. Убогая утварь на столе зазвенела.

– Что же ты не ешь, Родя? – вскричал дед Матюха. – Девка… как там тебя? Тяпа? Подай самогону.

– Правда, подай! – подтвердил Красный профессор с отвращением посматривая на стряпню девчонки. – Ты-то любишь приложиться, Матвей? Не отказался от прежних привычек?

– … трупом пахнет самогон! – пропел дед Матюха. – Кстати, откуда завелось кулацкое пойло в избе идейно безгрешного пастуха? За самогоноварение советская власть карала любого…

– А-а-а! – бледное лицо профессора покрылось багровыми пятнами. – Супчик с человечинкой! Любимое блюдо тамбовских повстанцев!

– Повстанцы? – оживился Дани. – Любопытно! Мне сразу приходят на ум перегороженные баррикадами узкие улочки. Девочки, мальчики, швыряющие в солдат регулярной армии булыжниками, вынутыми из мостовой, красные колпаки. Но в какой-то момент вожди восставших непременно начинают резать друг друга. Бездыханное тело в бронзовой ванне. Вселенская скорбь на челе. Вскрытые вены. Романтика!

– Да какая там романтика! Была борьба за дело революции. Многие товарищи положили жизнь на алтарь… – Красный профессор на минуту умолк. Казалось, его смутили ироничный взгляд и улыбка Дани.

– Он думает, что в пролетарском институте на кафедре стоит, – вставил дед Матюха. – Счас обмажет нас своим ядом с головы до пят, или сделает инъекцию, или внутривенное вливание. Медленно действующий яд особо проникающей силы…

– … ты припомни лучше, Матюха, как мы тебя на расстрел водили и что тогда тебя спасло!..

– Не «что», а «кто»! Гы-ы-ы! Для тебя люди – хлам. Главное – твои идеи!

– А для тебя – деньги! Но деньгами от смерти не откупишься!

– Не один раз откупался. Гы ы ы!

Болобородый схватил со стола старый, источенный, но очень длинный и острый кухонный нож, но заметив испуганный взгляд девчонки, бросил его на столешницу.

– Дай ему сказать, Подлесных, – вмешался Дани. – Пусть красный поговорит. В мирное время я был артистом. Изучал систему вашего Станиславского. Может быть, когда закончится эта проклятая война, мне случится сыграть роль такого вот…

– Коммуниста? Не получится! – вскинулся Красный профессор.

– Ха! Почему?

– Ты не жилец, Ярый Мадьяр. Уже наполовину труп. Нет руки, потерян слух…

– Ах, ты!

Ярость железной десницей вцепилась Дани в горло. Вытеснив воздух из лёгких, она в считанные минуты обосновалась там, где по предположению церковников у человека должна находиться душа. Стало трудно дышать Знойный, смрадный воздух Воронежа, выцветшее небо, пыльные яблоки в густой кроне единственной на всю округу выжившей яблони, кровавые пятна на крахмальной скатерти, визг и вой смерти, удар и ватная тишина. Надолго. А потом усталые глаза хирурга, боль, ненависть. Ненависть. Ярость! Когда от глухой, утробной тоски есть только одно избавление – действие. Убить врага. Всех врагов. Душить. Колоть. Начинять свинцом. Кидать на дно. Завалить ненависть трупами врагов. Ах, как сильно болит рука. Звон в ушах. Ночь перед глазами. Наверное, это от взрывной волны погасли обе лучины. Он снова ничего не слышит, ничего не видит, кроме собственной ярости.

– Погоди, Ярый. Дай Красному профессору поговорить. Пусть его, перед смертью-то. Что, полегчало?

Дани глубоко вдохнул пропахший берестяным дымком воздух. Боль в руке быстро утихала.

– Почему в ваших домах всегда пахнет клопами? – выдохнул он.

– Это самогонка. Пей!

Обжигающий, сладковатый на вкус напиток вернул ему мир.

– Хорошо?

– Да…

Дани обвёл взглядом избу. Перепуганная девка жалась к печи. Делала вид, что щиплет лучину, но топорик то и дело выпадал из неловких, слишком нежных для племянницы пастуха, рук. Да какая там племянница! Девка – партизанка. Может быть, даже и диверсантка. Вот уляжется вьюга и тогда… А пока горят обе лучины. Пленник сидит визави. Его лицо покрыто изморозью отросшей щетины. Под глазами залегли глубокие тени. Лоб блестит. Капельки пота сбегают по вискам к подбородку. Он видел такие лица у мертвецов. Впрочем, нет. Мертвецы не потеют.

– Матюха к самогону всегда был неравнодушен, – проговорил будущий мертвец. – Петр Михайлович Токмаков, председатель совета трудового крестьянства – не слыхали? – присудил Матюхе пятьдесят плетей. Но могло быть и хуже. Командование единой партизанской армией Тамбовского края карало за самогоноварение смертной казнью.

– Вешали?

– Четвертовали.

Топор снова, в который уже раз, с громким стуком упал на доски пола. Дани и дед Матюха – оба – уставились на девушку, а та, пряча смущение, зачем-то в который уже раз отправилась в сени.

– Любопытно. Что за единая партизанская армия? Нет, я понимаю, что до Тамбовского края вермахт и его союзники не дошли. Пока не дошли. Но четвертование в двадцатом веке? Это происходило недалеко отсюда? Когда?

– Расскажи ему, Родька! Гы-ы-ы! Как вы, коммунисты, со своим народом воевали.

Дед Матюха отошёл к окну и завалился на скамью, на то место, где недавно лежал профессор.

* * *

Я честно служил партии. Получив в губкоме партийный билет, ни разу не предал и взглядов своих не менял. Скоро мне умирать, и я умру с лёгким сердцем. Ты скажешь: исповедуюсь перед врагом? Это не исповедь. Это отповедь моему палачу, этому вот Матвею Подлесных. Было дело, я дважды пощадил его… Ну да ладно.

Мой отец работал в имении князей Волконских, в Павловке. Занимал незначительную должность писаря в конторе управляющего. Оба моих родителя рано померли. А князь, хоть и был аристократом, но, надо отдать ему должное, позаботился о моём образовании. Закончив в Тамбове реальное училище, я вернулся в Павловку и стал работать в конторе управляющего имением, практически на месте своего отца.

К лету восемнадцатого года в Тамбовской губернии не осталось ни одного, так называемого «дворянского гнезда». Все имения были разорены крестянскими бандами. Я лично присутствовал при разграблении Павловки. Наши крестьяне горячо приветствовали отречение последнего Романова и, под этим предлогом, решили обобрать до нитки его вассалов. Когда они разоряли Сибирский музей Волконского, я пытался его защищать, говорил: «Зачем вы забираете это? Это материалы о сосланных в Сибирь декабристах. Они боролись за свободу народа». Один из них ответил мне так: «Знаю. У меня в Николаевке родственник декабрист». Я у них спрашивал: «Зачем ломаете плодоносящие ветки в саду?» А они отвечали: «Это всё наше. Хотим – и ломаем». Я с негодованием смотрел на гнилые плоды эсеровской пропаганды. Тут-то и появился Матвей Подлесных. Прискакал в Павловку с шиком. Царские ордена нацепил. К тому времени он уже дезертировал из армии и не нашёл себе лучшего применения, чем грабёж родового поместья своего благодетеля. Подлесные были крепостными Волконских, но вышли из зависимости ещё при отце Николая Кровавого, разбогатели. Но богатство и сытость не подменяют разум. Матюхе не очень-то повезло. Большую часть княжеского добра растащили до его появления. Как говорится, сняли сливки. Матюхе досталось кое-что, по мелочи. Я в то время, хоть и молод был, но уже действовал вполне сознательно и понимал, что нажитое путём эксплуатации добро должно достаться молодой республике, а не одурманенным эсеровской пропагандой простакам. Я защищал достояние республики с оружием в руках, и я не промахнулся. Но Матюха оказался ловким. Сказалась фронтовая закалка. Убить его мне не удалось. Пуля угодила в один из царских крестов. Ну да ладно!

А в конце тысяча девятьсот восемнадцатого года я уехал в Москву, на учёбу. Год провёл вдали от родных мест. Вернулся на родину с мандатом и женой. А в начале двадцатого года, когда наши погнали белогвардейскую сволочь к Чёрному морю, на Тамбовщину отовсюду потянулись зловонные ручейки недобитых белогвардейских банд. Хорунжий Матарыкин, вахмистр Колеников… Да какая только сволочь не пополняла ряды Единой армии трудового крестьянства. Единая армия, присвоившая себе громкое название, по сути, являясь хорошо организованной бандой. И методы борьбы с законной властью применяла бандитские. Ночные налёты, поджоги, разграбление продовольственных складов, убийства, массовые казни активистов. Центр присылал одного командующего за другим, военспецов и красных командиров: Громова, Аплока, Скудре, Павлова. Не справился ни один. Дело стало налаживаться, когда в Тамбов прибыл Тухачесвкий. Мне тогда, как сознательному партийцу, тоже довелось поучаствовать в борьбе. Многое повидал. Приобрёл боевой навык, который впоследствии пригодился мне… Ну да ладно!

В Тамбовской губернии партийная организация была достаточно многочисленна, но и недобитых эсеров хватало. Со стороны руководства губернией были допущены отдельные перегибы, приведшие к усилению Союза трудового крестьянства. Ходили слухи, что в деревнях Борисоглебского уезда крестьяне ели лебеду и крапиву, но я сам такого не видел. Тогда и в руководстве губернии первую скрипку играли эсеры. Но о массовом дезертирстве знаю наверняка. Дезертиры строили в лесах посёлки. Некоторых скрывали в своих избах крестьяне. В общем, к середине девятнадцатого года картина была довольно трагическая. Повстанцы избрали своеобразную тактику ведения войны. С подобной тактикой теперь пришлось столкнуться фашистам на Воронежском фронте, то есть… Ну да ладно!

Бандиты применяли тактику внезапных атак и стремительных отходов. Совершив своё черное дело и припрятав в схронах оружие, банды разбегались по домам, оставляя горы трупов, реки крови, разграбленные продовольственные и военные склады. Я тогда работал в уездном исполкоме и, как говорится, статистикой владел. Задача стояла понятная: давить контру непосредственно в их гнёздах. Давить беспощадно! Борьба была долгой и кровавой. До самого прибытия Тухачевского никакие меры не давали желаемого результата. Но военный гений Тухачевского… Ну да ладно!

С началом двадцать первого года, когда основные силы мятежников уже были уничтожены, войска приступили к зачистке деревень. Я присутствовал при этом как комиссар и как представитель уездного исполкома. Шел с полком Переведенцева. Повстанцы бросались на пулемёты, как волки. Не только мужики, но и бабы, детвора… Конечно, и с нашей стороны были перегибы. Крестьяне дали бойцам Тухачевского меткое название – «усмирители». Они называли войну крестьянской. Как бы не так! Помнится в одном из сёл – кажется, это были Бондари, а может, Михеевское – «усмирители» расстреляли весь церковный причт. Долгогривые служили благодарственный молебен после свержения сельсовета. Я думаю, что Бога нет. Если б он был, разве попустил бы такое?! Не понимаю! Здоровенный детина машет кадилом, когда мог бы пахать, к примеру. Или преподавать детям. Хотя нет. Таких до преподавания допускать нельзя.

И эти вот люди – не другие! Не прилетевшие с другой планеты марсиане! – не пожелали исполнять продразвёрстку. Она им, видите ли, оказалась слишком тяжела. И ведь в каждом селе нашлись умники – фельдшера, учителя, попы, – которые помогли дремучим, посконным лбам рассчитать их выгоду и убыток. Как же они изощрялись в укрывании излишков! И это в то время, когда родина напрягала все силы для победы над внутренней и внешней контрреволюцией! Рожи сытые, бандитские, а зерна, говорят, нет. Говорят, голодаем. Да кто же им поверит? Тухачевский, хоть впоследствии и оказался предателем, но в тот период нашей борьбы предпринял правильные меры. Это он распорядился брать в заложники из бунтующих волостей самых видных жителей, а именно тех же фельдшеров, попов и прочую интеллигентсткую сволочь, которая смущала мужичьё контрреволюционными разговорами. Крестьяне наши – народ жадный и упёртый. Даже под угрозой расстрела заложников – уважаемых ими людей – не хотели выдавать бунтовщиков. А почему? Впоследствии, когда смута улеглась, я видел списки казнённых. Пятнадцати-шестнадцатилетние мальчишки. Эх, все мы были молоды тогда. Революция в первую очередь призывает под свои знамёна молодых. Ясное дело, бунтовщики не хотели выдавать своих сыновей. Но в одном из сёл – выдали. И кого бы вы думали? Этого вот Матюху! Выдали, потому что он промышлял самогоноварением. Торговал первачом! Активистом был настоящим в этом смысле. Когда мы его взяли, на его спине нашли едва зажившие рубцы от батогов. Свои же и пороли за то, что самогон гнал! Помню, как он плакал, как каялся, как землю грыз, когда расстрельная рота на него дула наставила. Очень ему жить хотелось. Я тогда взводом командовал. Времена были не проще, чем сейчас – всем приходилось воевать. Матюха, конечно, меня узнал. Поплакав, стал моих подчинённых контрреволюционными разговорами смущать. Красноармейцам было тяжело. Как поверить простому человеку, самому происходившему из крестьян, что перед ним не сельский обыватель, пусть и грешный самогоноварением, а самый настоящий бандит, кровавый и свирепый? Я проводил со своими бойцами воспитательную работу. Но Матюхины соблазны оказались весомей. Ползая на карачках у расстрельной стенки, он соблазнял моих солдат самогоном. Дескать, пощадите – скажу где спрятал. Я скомандовал «пли». Матюха распластался на земле. Все пули прошли выше. Все! Ну потом мне пришлось с ним повозиться – ставить на ноги, вязать руки, надевать на голову мешок. Во всё время экзекуции он мне про самогон байки рассказывал, до самого момента, пока я не заткнул его глотку кляпом. Смешно! А взводу я напомнил о неотвратимости революционного трибунала. Произнёс длинную речь, во время которой повернулся к приговорённому спиной, а к солдатам лицом. И что ты думаешь? Пока я проводил воспитательную работу с бойцами, Матюха удрал. Связанный, с мешком на голове, как сквозь землю провалился. Мои подчинённые мне впоследствии такие сказки рассказывали – волосы дыбом. Будто вместо Матюхи Подлесных им целиться пришлось в самого чёртушку с рогами, хвостом и поросячьим рылом. И тот якобы не просто под дулами стоял, а в бойцов тухлым картофелем кидался. Они, конечно, стушевались, и все как один промазали. Как же так? Почему же я стоял рядом и не видел никого, кроме Матюхи? Я потом место казни тщательно осмотрел и ни одной картофелины не обнаружил.

Так, постепенно вырастая над собой в ходе тех драмматических событий, я приходил к важному жизненному выводу – воспитательная работа среди дремучего невежества народных масс архиважна для скорейшего коммунистического строительства. Именно это умозаключение и определило мою дальнейшую судьбу. Ну да ладно!

Пришлось применить к односельчанам Подлесных новые воспитательные меры. Помню, была поздняя осень. Землю схватило морозом. Нескольких человек пришлось посадить в холодную. Выставили часовых. К утру весь мой взвод вместе с часовыми и заложниками растворились в окрестных лесах. Будто лешак их забрал. Впоследствии по округе поползли вовсе антинаучные слухи о бродящем по окрестным лесам чудотворце – местном уроженце, который вроде бы многих из-под расстрела спас. Называли и имя «чудотворца» – Матвей Подлесных. Я активно агитировал против этой антинаучной байки. «Где же логика? – спрашивал я. – Почему спасая повстанцев и прочих, якобы обиженных советской властью, Матвей Подлесных не спас собственную семью?» И то было правдой. Отец, мать и братья Матвея с семьями – все были ликвидированы как злостные кулаки. Однако с того времени к Матюхе и прилепилось прозвище «Колдун».

Благодаря тому, что в подавлении бунта участвовали лучшие офицеры и полководцы Красной армии, гидру контрреволюции удалось задушить. Ты смотришь на меня с интересом, Ярый Мадьяр? Да, прежде чем вы на нас напали, мы хорошенько повоевали с внутренним врагом. Я пониманию, часы мои сочтены. Буду ли я казнён или погибну от гангрены, на моё место заступят тысячи других. В Советской Союзе народу много! И тогда всех вас, и явных врагов, и тайных… Ну да ладно!

Та война была долгой и кровавой. Но Матюха выжил, как видишь. Конечно, он понёс наказание. Мягкое наказание.

После всех преступлений – дезертирства, незаконной конфискации помещичьего имущества, бандитизма, самогоноварения – Матвей Подлесных был реабилитирован. Советская власть гуманна. Каяться пришлось публично. А как же иначе? Тяжесть совершённых преступлений подразумевала худшие, жестокие кары. Руководители так называемой Объединенной крестьянской армии приговорили Подлесных к расстрелу за самогоноварение, но заменили расстрел батогами. Рабоче-крестьянская власть приговорила к двадцати пяти годам лагерей – телесные наказания в Советском Союзе запрещены. Порка есть буржуазный пережиток. А потом советская власть проявила снисхождения к Подлесных. Суд заменил ссылку в лагеря публичным покаянием. Но перед этим пришлось за Матвеем побегать.

Сбежав от расстрельной команды – что само по себе событие неординарное – Матвей Подлесных пропал на много лет. Общая занятость социалистическим строительством не позволила нам распыляться на ловлю «блох». Сначала надо было накормить всех голодных и окончательно уничтожить гидру белогвардейского мятежа. А потом наш народ активно занялся социалистическим строительством. Но тайный враг не дремал. Он сконцентрировался вокруг носителей враждебной народу буржуазной идеологии. Носителей тайных, но свирепых и непримиримых. Да, отдельные очаги чуждого учения ещё тлели в местах глухих и отдалённых, каких ещё немало в Тамбовской и Воронежской губерниях. Враги читали проповеди. Под видом любви к так называемому Спасителю, дурманили головы малограмотных людей, склоняя их к индивидуальному стяжательству, вплоть до нового бунта.

Разумеется, Матвей Подлесных пристроился там. А обнаружили его случайно и опять при моём непосредственном участии. Была в Борисоглебском уезде на лесистом берегу Хопра деревня. Медвежий угол – кажется, она так и называлась. Дороги туда плохие. По осенне-весенней распутице и вовсе не доедешь. Да и ехать особенно незачем было, пока один наш уездный деятель, из нестойких к вражеской пропаганде, крепко не захворал. Революционная работа без сна и отдыха, запущенный туберкулёз. Врачи от него отказались. Дали сроку совсем мало – считанные недели. Стал наш товарищ, как говорится, Богу душу отдавать… Ну да ладно!

Жена его, женщина простая, но преданная делу революции, проявила слабину – стала водить к нему знахарей. Ни один не помог. Она уже поддалась отчаянию, когда один наш проверенный в революционной работе товарищ – бывший земский деятель, но надёжный, – рассказал ей о человеке, живущем в том самом Медвежьем углу. Взяла баба телегу – транспорт ей, как жене заслуженного товарища, выделил уездный комитет – и отправилась в Медвежий угол. Неделю её не видели.

Через неделю наш товарищ вернулся в Борисоглебск с улучшенным здоровьем. Потом пошел на поправку и прожил вполне здоровым до тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда… Ну да ладно!

Я сам тогда уже заканчивал работу в уездном исполкоме и нацелился на преподавательскую деятельность. Мне предложили место в Воронеже. Однако отказаться от поездки в Медвежий угол не смог. Уж больно команда подобралась хорошая – молодые ребята, комсомольцы-активисты. Хотелось стряхнуть с себя рутину уездной жизни, вспомнить боевую молодость, да и любопытство меня разбирало. Товарищ-то кровью харкать перестал и в весе прибавил так, что одежду пришлось расставлять.

Мы добирались туда по воде, на лодках. Так и шли по тихому Хопру до самой деревеньки. Как сейчас помню: слышим колокольный звон, огибаем излучину и – вот она! На первый взгляд, обычная община землепашцев – домики-трёхстенки вокруг старинной церквушки. Пашут неудобную землю, ссыпают в закрома, носят простую одежду, ходят к заутрене. Вражеское гнездо в самом сердце Советской республики! Поп – в одежде иеромонаха! – встретил нас низкими поклонами и попросил о милосердии, в то время, как его паства стояла вокруг с вилами наперевес. Их было немного. Всего человек десять мужиков и баб. Хотя, если судить по количеству дворов, в этом Медвежьем углу могло проживать до ста человек. Я не очень удивился, заметив среди дикарей Матюху Подлесных – самогонщика-колдуна. Один из товарищей предложил снова применить отравляющие газы. Но для этого требовалась санкция губисполкома, к тому же у нас не было при себе соответствующего оборудования. Общине предложили сдать излишки и отречься от заблуждений. Так же мы настоятельно рекомендовали им избрать из числа самых сознательных председателя колхоза и казначея. В то же время было принято решение реквизировать церковь для нужд новообразованного колхоза. Что я сказал? В Богом забытую? Это просто фигура речи. Пережитки воспитания. Новое поколение, что придёт после нас, будет использовать другую, социалистическую фразеологию. Нам ещё предстоит непочатый край работы, потому что в Медвежьем углу ни одного сознательного не оказалось… Ну да ладно.

Крестьяне излишки с неохотой, но сдали, а вот иеромонах от отречения отказался. Зачем-то полез на колокольню. Пожилой, одышливый, но полез! Ему никто не угрожал, но он ускользнул от комсомольских активистов, пока Матвей им зубы заговаривал. Ребята потом странные вещи рассказывали, будто видели они девушек в цирковых трико с обнажёнными грудями. Будто те сальто в воздухе крутили. Какие могут быть цирк и груди? В такую глушь по распутице на телеге не проедешь, а у них цирк! Ну да ладно!

Наши принципы не подразумевают поблажек ни для юных, ни для стариков. Когда республика в опасности, любые меры хороши. Так вот, одышливый старик влез на колокольню и ударил в набат. Ему никто не угрожал, но раз пустился наутёк, значит, наверняка рыло было в пуху – занимался контрреволюционной агитацией. В принципе эта акция пошла на пользу нашему делу. На звуки набата народу сбежалось достаточно много – полусотня или больше. Мы всех переписали, а потом органы уделили особое внимание каждому. Старика иеромонаха никто не хотел убивать. В таких случаях наши органы применяли особые, специальные методы. Умели уговаривать. Уговорили бы и старика. Для таких, как он, уже были созданы специальные места для проживания, подальше от доверчивых ушей. Там они могли друг другу проповедовать в свободное от производительного труда время. Однако как-то так вышло, что старик упал с колокольни. На этот счёт впоследствии рассматривались разные версии. Одни товарищи утверждали, будто он прыгнул сам. Другие – что его толкнули. Суть не в этом. Старик отказался отрекаться. Мотивировка простая: попадья незадолго до этого умерла, решил податься в монахи. А куда же ещё подаваться тунеядцу? В те неспокойные времена суицид был нередким явлением. Не всем гражданам хватало сознательности. Вешались, травились, стрелялись. Но Подлесных не из таких. И не потому, что по их православной вере самоубийство – смертный грех. Он надеялся вывернуться. И он вывернулся. При других обстоятельствах его-то обязательно поставили бы к стенке. Повторяю: ростовщик, дезертир, бандит, самогонщик. Однако Подлесных отделался, что называется, лёгким испугом. За него самым безобразным образом заступилась группа товарищей. Кого-то он якобы спас в Тамбовских лесах, когда бандитское руководство приговорило уже к казни, кого-то вылечил или иные услуги оказал. Вот сейчас он, например, прислуживает администрации оккупантов. На любые услуги готов каждую минуту! Я лгать не приучен и скажу честно: Подлесных действительно обладает неким иррациональным даром. Его способности пока не подвластны нашей науке. Пока! Но вот кончится война и тогда… Ну да ладно.

Суд рассмотрел дело Подлесных и приговорил к расстрелу. Почему вы улыбаетесь, граж… господин лейтенант? В который раз приговорили? Ну, к расстрелу, я думаю, во второй. О преступлениях, совершённых Матвеем Подлесных, до контрреволюционного бунта мне мало что известно. Может, были и другие случаи, когда его приговаривали… Ну да ладно.

В то время в Борисоглебском уезде как раз гастролировал цирк-шапито. Подлесных не стали тащить в уездный парткомитет. Его судили, конечно, закрытым судом. При этом некоторые товарищи, из уклонистов, ожидали от него обращения. Действительно, по уезду ползали сухи, будто Матвей способен обернуться летучей мышью. Что за антинаучный бред!.. Я сам, лично присутствовал на суде и ничего подобного не наблюдал. Хотя… Ну да ладно.

Многие товарищи из числа его, как впоследствии оказалось, заступников не хотели келейного рассмотрения дела. Тогда и было принято решение о публичном покаянии с полным отречением от религиозных и прочих заблуждений. Местом покаяния выбрали цирк-шапито, как наиболее вместительную площадку. Нет. Билетов не продавали. Сочли неуместным. Но афиши расклеивали – это факт. Уездные обыватели, из самых несознательных, явились на мероприятие пьяными и воспринимали происходившее, как клоунаду. Пришлось принять самые решительные меры – пьяных вывели. В тысяча девятьсот двадцать пятом году воспитательная работа среди непманов и их подручных велась из рук вон плохо. Процветал уездный рынок. В тот день, как сейчас помню, кулаки и подкулачники, торговавшие на рынке, сняли товар с прилавков и все как один явились в цирк. Я не верил слухам, но в толпе шептали, что Матвей Подлесных обладает чудодейственной способностью сводить бородавки, лечить грыжи и тому подобную чушь. Этого и ждали наши обыватели, не отречения! Я сам на покаянии не присутствовал, сразу по завершении дела о Медвежьем угле уехал в Воронеж. Каково же было моё изумление, когда я прочёл о покаянии Матвея в одной из губернских газет. Статейка длинной в пять – десять предложений, в которой описывалось феерическое действо с полётами якобы ангелов, громовым голосом, по звучанию похожим на сигнал кавалерийской трубы и левитацией самого кающегося. Якобы он вознёсся под купол циркового шатра и оттуда вещал громовым голосом. Что за буржуазный бред! К концу заметки, впрочем, прилепили приписку, дескать, сам каявшийся, перед тем, как окончательно упорхнуть, объяснил всё происходящее массовым самогипнозом на почве хронического недоедания. Издевался, враг! Ну да ладно!

Относительно газеты я, конечно, сделал сигнал в Губчека. А относительно самого Подлесных слышал впоследствии только байки. Разные байки, глупые и вплоть до контрреволюционных. Одна из них особенно запомнилась мне. Страшную сказку о сотруднике Губчека Федоре Промыслове пересказывали друг другу старухи по деревням. Федька был одним из «усмирителей». Сам не местный, в двадцатом-двадцать первом годах служил в полку Переведенцева, а потом пустил корни в Воронежской губернии. Служил хорошо, но после схваток с контрреволюцией страдал здоровьем. Мучился язвой желудка. Не знаю, какое затмение на него нашло, но отправился он на лечение к знахарю, на одну из отдалённых пасек. Ему будто бы наш общий товарищ рекомендовал. Через две недели жена Фёдора хватилась. Организовали поиск. Разумеется, наши чекисты – ребята хваткие и целей своих достигать умеют. Промыслова нашли в глухомани, на берегу всё того же Хопра. Лодку, в которой он лежал, прибило к берегу у деревни Калиново. О Калиновском убийце тогда в газетах писали. В нескольких заметках весь ход расследования был подробно отражён без одной подробности. Подробность эту мне под большим секретом рассказали сослуживцы Фёдора. Выходило, что труп в лодке был вполне человеческий, не считая рук и ног. Конечности у трупа были покрыты шерстью и очень походили на волчьи лапы. Убит Фёдор был пулей, попавшей ему непосредственно в правый глаз. Тут-то я снова вспомнил о Матвее Подлесных. Стал наводить справки и обнаружил его в соседней, Курской губернии, далеко от правого берега Дона и от места совершения жуткого преступления.

После того случая слухи по губернии бродили долго, а пресекли их нашими обычными, радикальными методами. Но не всем обывателям сразу удалось окоротить языки. Воспитательная работа проводилась долгие годы, и к тридцать седьмому слухи о хоперском Колдуне окончательно утихли. Не скрою, я и сам интересовался им: где живёт, чем занимается. Годы тяжёлой борьбы с контрреволюцией научили меня бдительности и осторожности. Нет! Я не выпускал Матвея Подлесных из вида! Мы строили коммунизм, а он вёл существование дикаря из доклассового общества. Как-то раз к нам на факультет прибыл родич одного из моих студентов – дремучий мужик, житель одного из отдалённых сёл Курской губернии. Зипун до пят, заячья шапка, перепоясан пеньковой верёвкой, вонь от сапог слезу из глаз вышибает. Да, в сороковом году наши деревенские мужики ещё мазали сапоги дёгтем. А теперь ни сапог, ни мужиков… Ну да ладно!

Этот вот курский лесовик-пугало рассказал нам об известном якобы в их округе знахаре, который лечит мёдом, заговорами и чуть ли не наложением рук. В доказательство своих слов мужик привёл собственные ноги. Да-да! Разулся, размотал портянки, продемонстрировал нам рубцы на местах трофических язв. Видимо, он болел варикозом и каким-то образом действительно излечился. Это в принципе неудивительно. Медицинская мысль не стоит на месте. Но мужик уверял, что его никто не пользовал, кроме знахаря! Я, разумеется, возмутился. Антинаучный бред в стенах уважаемого учебного заведения! Под портретами светочей современной общественной мысли… Ну да ладно!

По описаниям мужика я, разумеется, признал в знахаре Матвея Подлесных. Я, конечно, записал эти мужичьи байки и передал свою записку куда следует. Через неделю меня вызвали в кабинет соответствующего работника для беседы, из которой я понял, что Матвей Подлесных пользуется очень высоким покровительством. За какие заслуги? Зачем? Почему? Были и есть ещё у нас серьёзные недоработки. Есть над чем работать… Вон, твои мадьяры один за другим выбегают на мороз. Девчонка наружу уже третьего отвела. А почему? Бытовые условия просто ужасные. Надо, надо нам отрешаться от первобытной дикости. Надо благоустраивать Россию. В нашем климате, как ни в каком другом необходимы тёплые сортиры… Вот закончится война, прогоним врага за рубежи… Ну да ладно!

* * *

Совершенно обессиленный, Родион Табунщиков, отполз к окну и улегся на скамью. Через забелённое изморозью стекло не пробивался свет. Свет лучины и лампады освещал середину горницы. Темнота отступила к бревенчатым стенам. Красный профессор спрятался за её занавесом от посторонних, смертельно враждебных глаз. Он ворочался, постанывая, скрипел зубами, устраивая поудобней раненую ногу. Белобородый продолжал сидеть напротив Дани – прямая спина, ясный, даже чересчур пронзительный, взгляд. Казалось, усталость и тоска вьюжной ночи не имеют над ним никакой власти. А между тем нынешним утром он участвовал в боевой схватке, потерял трёх товарищей, проделал длинный путь по бездорожью, через пургу. Если Красный профессор не врёт, человек этот может быть действительно очень опасен.

– Подсудимый произнёс обвинительную речь. Хорошо! – проговорил Дани. – Но у меня насчёт вашего коммунизма есть собственное мнение. Ваш коммунизм стал воплощением в жизнь сказки, утопии, сочинённой вашими идеологами. Одни люди сочиняют сказки, но воплощают их в жизнь совсем другие. В вашем случае воплощение это произошло в такой форме, что сказка скоро превратится в объект для насмешек. Я уже услышал много забавного, а сколько ещё услышу! И дело не в том, что реальность оказалась хуже сказки. Во многом реальность лучше. Мне нравится такой… гм… научный подход.

– Потешаешься, Ярый Мадьяр? Гы-ы-ы! Действительно забавно. Лично я считаю, что образованные люди ничем не лучше малограмотных, а может и похуже. Я полгода кочую по эту сторону Дона. Через мои старания многие оказались на виселице. Но всё же пока на моих руках меньше крови, чем у этого вот профессора.

– «Мы рождены, чтоб сказку сделать болью!» – пропел Дани, и девчонка, только вернувшаяся с мороза, замерла, вытаращив на него глаза. – Да-да! Собираясь в Россию, я просматривал ваши фильмы, слушал грампластинки. И вот что я вам скажу, дремучий вы мой профессор: ваши идеологи при создании утопии не принимали во внимание многие реалии человеческой жизни. В частности, и то, что зажиточный папаша нашего Матюхи нипочём не захочет расставаться за бесценок с излишками зерна в пользу бедных. Думаю, из всех героев вашей уездной драмы самый приличный человек – князь Волконский, бескорыстно дававший вам начатки образования. Именно это его и погубило. Даже ваши православные попы были не лишены разного рода соблазнов: деньги, власть, слава, карьера, вещи. Поместье вашего князя – вот самое близкое к первоисточнику воплощение коммунистической утопии. Коммунизм возможен в семье или более-менее однородной группе родственных друг другу людей с примитивным бытом. Почему бы людям не заботиться друг о друге? Почему бы не жить в мире и дружбе? Почему не распределять трудовые усилия и жизненные блага по справедливости?

– Мне известно, что такое ад. О рае наслышан, но не видал. Не знаю, что такое утопия. А справедливости нет, – тихо проговорил белобородый.

– Справедливости нет, – кивнул Дани.

– Есть высшая справедливость! Справедливость классовой борьбы, всеобщего равенства, победившего пролетариата. Усилиями большевиков в нашей стране установилось народовластие! – проговорил Красный профессор.

– Не-е-е! Нам толковали о гегемонии пролетариата. А на деле вышла гегемония стукачей и соглядатаев! Гы-ы-ы!!! – оскалился белобородый. – В Советской стране каждый может получить хорошее образование! – проговорил Красный профессор.

– Но не всякому оно полезно! Гы-ы-ы!

– В этом случае наш профессор прав. Суди сам: племянница пастуха говорит на хорошем немецком языке. Зачем чумазой простушке немецкий язык? Впрочем, довольно кричать. Вы перебудите моих солдат.

– Да они и не спят. Все поочерёдно повылазили на мороз и не один не вернулся. Гы-ы-ы! Да ты спроси хоть у девки, куда они подевались. Наверное, не выдержали профессорской проповеди.

– Эй! Как тебя… Дуся… Наташа!.. Разбуди-ка моего ординарца! Да где же она?

– Гы-ы-ы! Нешто опять вышла по малой нужде. У нас повсеместно нужники отдельно от жилья.

Попытка подняться со скамьи не увенчалась успехом. Красный профессор повалился на пол. Тяжёлая и устойчивая на вид скамья с грохотом обрушилась на него.

– Глянь, ваше благородие! Что это с ним?

Белобородый поднялся с места и приблизился к пленнику. Дани последовал за ним. Пленник заходился кашлем. Бум! Бум! Бум! На его губах выступила розоватая пена. Он лежал на спине, харкая и давясь. Глаза его подёрнулись мутной пеленой.

– Ну-ка, наложи на него руки. Проверим твоё искусство. Рассказ о цирковом действе меня впечатлил. А что если нам повторить его? Пожалуй, этот коммунист может иметь успех в офицерском кабаре. Я непременно хочу показать его полковнику. Ну же! Покажи своё искусство!

– Не-е-е! Не стану прикасаться. Тьфу, тварь! Мой Мытарь был во сто крат добрее его, но всё равно стал пищей для волков.

– Когда кончится эта война, пролетарская власть установится на всех землях, от пролива Лаперуза до Гибралтара и Ла-Манша, – прохрипел Красный профессор.

– Гы-ы-ы! – взревел дед Матюха. – Сам-то ты пролетарием никогда не был. Ты прислуживал князю и сочувствовал эсерам.

Бам! Откуда-то сверху сорвался лист жести. Со ската крыши шелестя сорвался пласт снега. Он действительно слышал выстрел или это отголосок давнего кошмара? Бам! Бам! Дани неотрывно смотрел на пленника, но тот лежал тихо, не кашлял, не выказывал никаких признаков беспокойства.

– Я слышал выстрелы! – проговорил Дани.

Перебравшись через скамью, на которой лежал Красный профессор, Дани прильнул к окошку. Он несколько раз провёл культёй по узорчатой наледи, отчего боль в отсутствующей ладони возобновилась с новой силой.

– Что за страна? – прорычал Дани.

– Гы-ы-ы!!! Зима! – отозвался дед Матюха.

Белобородый стоял рядом с Дани. Его длинные и слишком нежные для крестьянского сына пальцы снова сомкнулись на саднящем запястье.

– Не-е-е, ничего не болит, – тихо сказал он. – Гы-ы-ы! Кабаре! Видывал такие заведения, но мельком. Юбочки-чулочки, туфельки-носочки, этот – как его мать? – асбент? Не-е-е, абсент. Танцы до утра, общая доступность женщин и Ярый Мадьяр на сцене в хорошем платье за роялем поёт о несчастливой любви к капризной потаскухе. А теперь контузия – половины нот ухо не слышит. Руки нет. Беда! Слух может и восстановиться, но не сразу. Тут требуется работа. Но рука… Я не господь бог.

Пуля ударила в оконный переплёт, в середину, расщепив раму и штапик. Оконное стекло осыпалось наружу. В их лица ударил ледяной сквозняк. На его крылах прилетела ещё одна свинцовая муха. Уже на излёте пуля ударилась в оконный отлив, вспорола рубаху на боку у Матюхи и застряла в половой доске.

– Меня задело, кажись, – пробормотал белобородый.

– Я же сказал, что там стреляют! – закричал Дани. – Шаймоши! Подъём! Где Чатхо? Где остальные?

– Кричите, господин лейтенант! – Шаймоши, роняя на пол кухонную утварь, лез из-за печи. – Вы же знаете, что я по-русски только брань понимаю! Остальных нет. Я тут один.

Шаймоши был уже вполне одет и вооружен. Лязгая затвором винтовки, он бежал к дверям в сени. Девка метнулась из-под его ног в сторону. Откуда она взялась? Когда вошла? Дани не слышал, как стукнула дверь.

– Сто-о-ой! – взревел дед Матюха.

Отстранив Дани, он затыкал зияющий оконный проём подушкой. Шаймоши уже подбегал к двери, когда в неё, выбивая крупную щепу, ударили пули.

– Аа-а-а! – завопил Шаймоши. – Gerillák![11]

* * *

Чумазая девчонка, безусловно, знала обо всём. Она вытолкала плешивого на улицу взашей, не позволив ему даже толком повязать шарф. Шапка так же неловко сидела на его башке, как прочее обмундирование. Кем он был в мирное время? Эх, они даже не успели толком поговорить! Партизаны. Одно лишь звучание этого слова вселяло в Чатхо ужас. Партизаны страшнее Эрдёга[12]. Явление партизан приносит внезапную, иногда мучительную смерть. И вот он видит их. Суровые лица, пожалуй, слишком юные для того, чтобы быть ужасными. Ужасна их решимость на убийство. Участь Чатхо решена. Помилование невозможно. Чатхо едва не оглох от стука собственных зубов. Нет! Это не его зубы стучат. Это заработал двигатель автомобиля.

Один из русских, командир, умел ловко обращаться с техникой. Он поцокивая языком ходил вокруг «хорьха». Он отчаянно крутил стартер полуторки, когда та не хотела заводиться. В его руках всё горело, и плешивый уроженец Печа сгорел в его руках в один короткий миг. Русский насадил его на длинный, зазубренный штык. Чатхо и не видывал таких. Кажется, такие штыки использовались в австро-венгерской армии в ту, Первую мировую кампанию. Откуда же его взял русский? Неужели трофей? Пожалуй, он слишком молодой и не мог воевать в ту, Первую мировую войну. Кровь хлестала из плешивого, как из молодого борова, но он даже не пикнул. Пурга быстро замела следы.

– Этот ещё жив, – сказал второй русский.

Этот был ещё моложе первого. Совсем мальчишка. Но молодость у русских не помеха свирепости. В их именах слишком много чужих, рычащих звуков. Их язык очень выразителен. Особенно брань. Старший из двоих, тот, что ранил Чатхо и заколол уроженца Печа, часто и витиевато бранится.

Они пристроили Чатхо под задний бампер полуторки. Первое время он боялся замёрзнуть до смерти, ждал наступления сонливости – предвестника близкой смерти от переохлаждения. Но спать не хотелось, руки и ноги не мёрзли. Беспокоили раны, но игривая позёмка бросалась в него горстями снега, и это приносило облегчение. Что если закричать? Может быть, тогда ему на выручку придут Ярый Мадьяр и тот русский старик, похожий на Микулаша, вешатель? Чатхо беззвучно открывал и закрывал рот. Порой ему казалось, что он кричит. Но вьюга была голосистей его. Несколько раз он пытался выбраться из-под полуторки, но тело не слушалось – он сделался слабым, как грудной младенец.

Вот его убийцы заглушили двигатель полуторки и завели «хорьх». Затем они, оставив автомобиль, подхватили тело уроженца Печа и куда-то его унесли. Некоторое время Чатхо не слышал ничего, кроме воя вьюги и монотонного тарахтения двигателя. Звуки то появлялись, то исчезали. Вместе со звуками пропадали и колкие кристаллики льда, именуемые снежинками. Они переставали язвить обнажённые щеки. В минуты прояснения сознания Чатхо молился о том, чтобы из дома наконец появился хотя бы Шаймоши. Уж этот бы справился с обоими русскими или нашёл какой-то другой выход. Шаймоши мог бы стасти Чатхо.

Ближе к рассвету его мучения умножил ослепительный блеск снегов. Если Чатхо зажмуривал глаза, то потом размыкать веки было непросто. Снег, налипший на ресницы препятствовал этому, и Чатхо старался почаще моргать. Русский снег! Как же мучителен его блеск. Вьюга всё ещё стенала, но теперь где-то в отдалении. Чатхо мог видеть кусочек ясного, усыпанного звёздами неба. Звезды на небе, звезды на снегу. Ах, он никогда не думал, что их блеск может причинять такие муки умирающему человеку. Умирающему? О нет! Чатхо не умрёт. Не сейчас.

Потом Чатхо услышал, как кто-то крутит рукоять стартера. Потом заурчало, забилось что-то под днищем автомобиля. Противно запахло выхлопом. Хлопнула где-то неподалёку дверь. Раздался странный, ритмичный скрип – кто-то быстро шагал по снегу, произнося слова на его родном языке. Кажется, он звал кого-то по имени. Кого? Может быть, уроженца Печа? Может быть, наконец настало время дежурства Шаймоши, и тогда он, Чатхо, спасён? Хлопнул выстрел, потом другой. Где-то неподалёку зазвенело, разбиваясь, стекло. Теплое, невероятно большое тело упало на снег совсем рядом с ним. Третий выстрел оказался не просто звуком. Третий выстрел оказался ударом в средину груди, в кость которой крепились его рёбра. Удар оказался не просто болезненным, но смертельным. Полуторка, снег, страх, проклятая Россия – всё исчезло. Чатхо показалось, будто порывом случайного ветра его оторвало от земли и понесло над сугробами к вершине невысокого холма. Там чернела угловая фигура колодезного журавля. Зачем его несёт туда?

– А-а-а-а! – закричал Чатхо.

Ему хотелось кричать долго. Он мог бы кричать и кричать, но что-то мягкое опустилось ему на лицо, препятствуя не только крику, но и дыханию.

Красивая, белокурая женщина – а может то был юноша? – склонилась к нему. Светлые пряди приятно щекотали его обмороженные щёки.

– Ну всё, Чатхо. Всё кончено. Они бросили тебя в колодец. Теперь ты свободен. Теперь ты наш.

Часть 2

Стылый ветер несколько раз задувал голубоватый, бензиновый огонёк, прежде чем Дани удалось раскурить сигарету. Странные у русских дома. Клеть, подклеть, зимняя изба, летняя изба. Кажется, девчонка говорила, что пастух жил один. Если так, то зачем ему такой большой дом? Обе лошади ночевали с ними под одной крышей – это ясно. Во всё время занимательной обвинительной речи Красного профессора он слышал их вздохи, звон уздечек, шорохи, тяжелую поступь.

Снова припомнились летние бои за Воронеж. В пригородах, да и в самом городе, деревянные дома местных обывателей горели, как свечки. Кто-то же рассказывал ему тогда, что русская изба – сложная конструкция, по которой можно до бесконечности ходить кругами. В русской избе действительно животные живут под одной крышей со своими хозяевами, а если это так, то вот эта вот низенькая дверь должна вести в нижний, полуподвальный этаж избы. Обычная русская щелястая дверь. Свободно в такую может проникнуть очень низкорослый человек или женщина. А может быть, и русский домашний бес, он же домовой, пользуется ею, чтобы свободно и без ведома хозяев покидать жилище.

– Ах ты чёрт!

Он действительно походил на чёрта – серое, узкое лицо, раздувающиеся крупные ноздри, пронзительно глаза, такие же юные и синие, как у Колдуна. Грязно выругавшись, чёрт ударил его чем-то твёрдым – прикладом! – под дых и прянул в сторону. Пока Дани барахтался в снегу, доставая из кобуры пистолет и снимая его с предохранителя, дьявол скрылся в снеговой круговерти. Пытаясь восстановить дыхание, Дани отчаянно хватал ртом насыщенный снежинками воздух.

Вдох. Бум! Бум! Бум! Выдох. Хлоп! Хлоп! Следующий вдох более глубокий, но ничуть не менее мучительный. И снова: бум! Бу-бум! Бум! Перестрелка! Оставив мысли о лошадях и дьяволе, Дани двинулся вдоль бревенчатой стены по узкой, полузапорошенной стёжке. Ледяной ветер завивал позёмку спиралями у него над головой, а он полз на карачках, опираясь на культю, сжимая пистолет правой, здоровой рукой. Он рассматривал следы. До него здесь прошло несколько человек, что и неудивительно. Где-то же здесь должны быть солдат и унтер с полуторки, Чатхо, Шаймоши и дед Матюха. Пять человек – целая толпа! Да ещё этот дьявол. Откуда он взялся?

За новыми хлопками выстрелов последовал отчаянный рёв.

– Что ты делаешь, Микулаш?! Это же партизаны!

Шаймоши! Его ординарец злобно костерил кого-то, обильно пересыпая свой простонародный венгерский отборнейшим русским матом. Дани прикинул. На пятерых карабин, винтовка и три автомата – неплохо! Все стволы ночевали в избушке. Унтер-офицер распорядился сложить их на виду, возле печки. Дани приостановился, пытаясь припомнить. Так и есть. В тот момент, когда он покидал избу, «шалаш» из стволов оставался на месте. Ящик в боекомплектом стоял возле лесенки, ведущей на палати. Таким образом, всё их вооружение осталось в распоряжении русской девчонки и пленного Красного профессора. Впрочем, у унтера должен же быть ещё и пистолет. Да и Шаймоши, судя по всему был вооружён. Это «Бум, бум, бум» не что иное, как выстрелы из винтовки Маузера – оружия Шаймоши.

Небеса становились всё светлее. Дани уже мог различить неровные края сугробов. Чёрно-белый мир сделался серым с лёгкими акцентами золотого. Где-то в этом мире уже поднялось солнце. Кто-то из выживших сейчас смотрел на его бледный, холодный диск. Кто-то, но не Дани. Ему, может быть, до последнего часа суждено, копошиться на дне этого заваленного снегом оврага, по-русски именуемого балкой, ползать на брюхе вокруг ветхого жилища пастуха, спасая собственную шкуру. Левая его ладонь, сжимавшая пистолет, успела посинеть. Металл вытягивал тепло из тела, как голодный вампир тянет кровь из вен своей жертвы. Выскакивая наружу, Дани набросил дарованную дедом Матюхой меховую накидку, именуемую местными буркой. В такой одежде не очень-то удобно ползать на брюхе, зато мёрзнет только правая рука. Левая, ампутированная, наполнилась разогнанной страхом кровью. Она горяча и снова напоминает о себе мучительной болью. А ведь он вынужден сейчас опираться на неё, иначе придётся ползти на брюхе, как какому-нибудь червю! Толстую, двойной вязки перчатку, Шаймоши положил сушиться на припечек. Она и сейчас там. Сможет ли Дани нажать на курок окоченевшим пальцем? Дани почувствовал на щеках тёплую влагу – слёзы бешенства солонили его губы. Что ж, если он не сумеет нажать на курок, придётся рвать врага зубами. Уж это-то он сможет! Никому не удастся побороть Даниэля Габели!

Сначала Дани увидел Шаймоши. Тот топтался вокруг занесённого снегом «хорьха», словно исполняя странный, парный танец. Только вот партнёршей его являлась отнюдь не румяная молодуха из предместья Пешта. Шаймоши стискивал в объятиях тощенького, невысокого паренька. Тот тёрся о суконную грудь Шаймоши голым подбородком в тщетных попытках освободиться. Так кружились они подобно танцорам, а снег под их ногами был настолько тёмен, словно вовсе истаял, обнажив чёрную почву.

Дани поднял пистолет. Он произвёл выстрел в своей обычной манере, почти не целясь. Дружище Алмос называл его прирождённым убийцей, очевидно, имея в виду эту его способность быстро целиться. Дани выстрелил. «Танцоры» тут же разомкнули объятия. Пуля, чиркнув по крылу полуторки, упорхнула в метель. Шаймоши на мгновение исчез из вида и тут же снова появился. Теперь он держал в руках винтовку. Его партнёр продолжал кружиться по истоптанному снегу. Дани выстрелил ещё раз. Полуторка вспыхнула. Пламя взметнулось вертикально вверх, утренние сумерки на несколько мгновений осветились. Снег под ногами Шаймоши сделался ослепительно-красным.

– Шаймоши! Ты ранен?! – закричал Дани.

– Не давай им поднять голов! – взревел кто-то неподалёку. – Стреляй, фашист! Ну-у-у!

– Стреляй, Шаймоши! – закричал Дани.

Повалившись на живот, он выпускал пулю за пулей, считая выстрелы: три, четыре, пять… Скоро магазин опустеет. Сладковато-нутряной, возбуждающий запах крови заполнил его ноздри. Дани не чувствовал ни запаха гари, ни пороховой вони. Запах крови бодрил, но схватка, похоже, подходила к концу.

– А-а-а-а! Я ранен! – закричал кто-то по-русски.

Трогательный, юношеский фальцет пресёкся, превращаясь в стон. Пламя быстро оседало, ласково облизывая алыми языками деревянные борта полуторки, но облако чёрного дыма мешало Дани толком видеть происходящее. В чреве чёрного облака метались стремительные тени. Дед Матюха, Шаймоши, кто-то третий, стройный и вёрткий, но всё-таки менее ловкий, чем колдун. Раненый продолжал жалобно стонать. Если это Чатхо или рядовой интендантского взвода, то почему, получив пулю, вопил на русском языке?

– Хватай его, мадьяр. Вот так! – командовал дед Матюха. – А ты переставай-ка стонать. Тут жалостливых нет. Ещё мамку позови. У-у-у, сволочь!

Дани поднялся на ноги. Он обошёл догорающую полуторку. «Хорьх», стоявший чуть поодаль, за ночь превратился в снеговую гору. Теперь снег на боках автомобиля начал плавиться и сверкать в лучах наконец-то взошедшего солнца. Наступивший новый день раскрасил место схватки чёрно– алым колером.

– Этот цел. Этот ранен. Вставай, сволочь! У-у-у, отродья сатаны. Наверняка оба комсомольцы, – рычал дед Матюха. – Ставь их обоих туда, к стенке. Да не зевай! Чуть спусти с поводка – ухандакают.

Шаймоши, ни слова не понимавший по-русски, тем не менее точно и быстро выполнял указания Колудна.

– Папаша! Отец… – тоненько пропищал раненый.

– Какой я тебе папаша, комсомолец? А ну выворачивай карманы! Нет ли там у тебя…

Раненый снова тоненько запищал. Дани, не переставая прислушиваться к разговору, счищал снег с «хорьха». Надо во что бы то ни стало завести мотор. Надо как-то выбираться из этого оврага. Запах крови возбуждал, удесятеряя силы. Изувеченная рука действовала наравне со здоровой. Снег легчайшим пухом сыпался ему под ноги. Дверь легко поддалась. В салоне пахло морозом и хорошо выделанной кожей. Сиденье «хорьха» неприятно холодило тело – автомобиль успел остыть. В салоне было бы совсем темно, если б свет холодного утра не пробивал толщу снега на ветровом стекле. Ключ оказался в замке. Дани повернул его, и приборная панель осветилась. Хорошо! Аккумулятор работает! Снаружи, за непроницаемым белым чехлом, слышался скрип снега, лязганье железа и сердитые голоса. Раненый продолжал стонать. Шаймоши ругался. Дани включил зажигание, попытался завести двигатель. Стартер скрежетал, стрелка тахометра болталась у нулевой отметки, но стрелка датчика топливного бака однозначно и неумолимо лежала на нуле. Бензобак «хорьха» был пуст.

– Дьявол! – зашипел Дани.

– Так точно, ваше благородие! – белая борода деда Матюхи возникла в дверном проёме, а ведь он не слышал скрипа снега под его валенками. – Два дьяволёнка. Оба наверняка комсомольцы.

– Приказываю расстрелять обоих. Сейчас! Немедленно! На месте!

– Не-е-е! Во-первых, они денег стоят. Во-вторых, надо же узнать где твои мадьяры. Их нет за печью, но их нет и снаружи. Кровавый след, если таковой был, заволокло снегом. Гы-ы-ы! И бензина тоже нет, так?

– Ты слышал приказ. Шаймоши!

– Мы не успели их повязать. Остатний Мадьяр держит их под прицелом. Опустит ружьё и…

Дани выскочил из «хорьха». Полуторка уже перестала гореть, но остов её всё ещё дымился. Дани больше не чувствовал запаха гари, только сладковатый аромат крови. Оба пленника лежали ничком в красноватой жиже подтаявшего снега.

– Нас двое. Пленных трое, – тараторил Шаймоши. – Да ещё девка. На что способна русская баба? А она наверняка с этими заодно, раз не предупредила. Итого: четверо. Да и этот…

Шаймоши покосился на деда Матюху.

Дани поднял пистолет и выстрелил. Пуля ушла вверх, в размытую синеву небес. Пистолет, совершив в воздухе замысловатый кульбит, канул в ближайшем сугробе.

– Теперь командую я! – взревел белобродый.

Пленники на снегу завозились и Шаймоши пришлось дать предупредительный выстрел.

– Не-е-е! Оба диверсанты. Каждый стоит дойчмарок, – пропел Колдун. – Без моей помощи вам нипочём не выбраться отсюда. Смекнул, Ярый Мадьяр? Тебя доставлю в Семидесятское в целости. Не сомневайся. За твоё спасение герр комендант ещё дойчмарок отсчитает.

Дед Матюха перезарядил карабин. Шамойши всё ещё держал обоих пленных под прицелом.

Солнечные лучи, скудные и холодные, пробивались через завесу редеющей пурги. Ледяные грани снежинок преломляли скудный свет замерзающего солнца, превращая его в мириады разноцветных искр. Каждый сантиметр мироздания, каждая щель, каждый вздох – всё наполнял сверкающий снег. Шалопай-ветер играл снежинками, норовя загнать их под полы шинели, или под башлык, натолкать за голенища сапог, под веки. Пурга солнечным днём – вот ещё одно из местных чудес. Пожалуй, такая погодка вполне пригодна для веселья в русском стиле – езды на санях под перезвон бубенцов с тёплой молодухой под боком. Пусть даже девка давно не мыта, лишь бы вши по ней не скакали. Пусть брюхо давно позабыло о скоромной, сытной пище и стонет от постного рациона – можно разговеться мутной медовухой. Так уж принято у русских: светлая радость оборачивается кровавыми слезами, а беда куражиться в беспутном веселье. Последний раз Дани проезжал через это место пару недель назад. Они следовали по шоссе, в объезд деревни. Тогда из окна «хорьха» он мог видеть почерневшие остовы печных труб и груды головешек. Избушка пастуха стояла в низине, на пологом склоне неглубокого оврага и с дороги была не видна. Чуть выше, на краю балки, чернел силуэт чудом уцелевшего колодезного журавля. Его Дани запомнил, несмотря на то, что в начале ноября видел его совсем в другом ракурсе.

Дани посмотрел на своего спасителя. Борода колдуна-лесовика, его мохнатые брови и усы были белее новорождённых снежинок. На боку длиннополого тулупа набухло и разрасталось красное пятно. Белые снежинки, опускаясь на кровавое пятно, быстро истаивали. Дани перевёл взгляд на лежащих у его ног людей.

– Разве это партизаны? Сопляки, сущие дети, – проговорил он.

– Помнишь, я спрашивал тебя, Ярый Мадьяр, знаешь ли ты, куда попал?

– Ну-у…

– Я думаю, твой Шаймоши да ты сам – вот и все кто остался в живых. Остальных эти вот удальцы бросили в колодезь. Хочешь пойти посмотреть, удостовериться?

Дед Матюха снял карабин с предохранителя и взвел курок. Казалось, он сию минуту готов был прокладывать путь в снегу, карабкаться вверх по склону.

– Пойдём!

– Зачем?

Дед Матюха изумлённо уставился на него.

– Добудем доказательства. Говорю: твои мадьяры все в колодези.

– Перед нами враги. Доказательства не нужны. Эй, Шаймоши! Надо разбираться с ними.

– Aufstehen! – заорал Шаймоши.

Для убедительности он пнул одного из ребят сапогом. Помогая друг другу, оба кое-как поднялись на ноги.

– Сколько шуму! – буркнул белобородый.

Дани продолжал рассматривать партизан. Рыжий и белобрысый – странная пара. У одного простоватое, совсем крестьянское лицо. С таких лиц и зимние холода до конца не смывают загар. Волосы светлые, выбеленные солнышком. У другого лицо бледное. Если бы не россыпь веснушек, придающая любой, даже самой бандитской харе невинно-мальчишеское выражение, его можно было счесть умным, тонким, одухотворённым некоей глубоко хранимой идеей. Оба молоды. Ресницы у обоих опалены, лица осунулись от голода. Рыжий к тому же ранен – левая штанина брезентовых, подбитых ватой порток пропиталась кровью. Пуля, скорее всего, вошла в бедро. На штанине дырка только спереди. Выходного отверстия нет. Если перебита кость, парень, скорей всего не жилец.

– Это он убил Чахто, – прошептал Шаймоши, указывая на рыжего.

– Оставь, Шаймоши! Этой ночью они оба сообща убили троих наших товарищей. А скольких убили до этого? – Дани старался говорить спокойным, примирительным тоном.

Оба пленных с тревогой прислушивались к их разговору, но, похоже, ни слова не понимали по-венгерски.

– Мы оставим их в живых? Отведём в дом? – Шаймоши переминался с ноги ногу. – Решайте скорее! Холодно, господин лейтенант!

– Этот человек, – Дани указал на деда Матюху, который успел раскурить трубку и стоял в стороне, с брезгливым любопытством рассматривая пленных партизан. – Получает награду за каждого живого партизана, доставленного им в комендатуру. Пусть поживится.

Дани принюхался. Проклятый Воронеж! Проклятая контузия! Летом в Воронеже ему постоянно мерещились запахи лавандовых полей, а сейчас в заваленном снегом овраге он чует ароматы ладана. Откуда им взяться тут? Дани покосился на деда Матюху. Голова белобородого тонула в молочном облаке трубочного дыма. Что за зелье курит вешатель? Почему оно пахнет ладаном? Дани чихнул.

– Посмотрите на него, господин лейтенант! Вот настоящий людоед! – Шаймоши изобразил самую весёлую из своих улыбок. – Получается, что у нас на троих – трое пленных. Не многовато ли для такой погоды? На «хорьх» – никакой надежды. Комьсьюмольси… парни поработали на славу. А служаки интендантской роты… Где они? – Шаймоши грозно зыркнул на пленных. – Да ещё девчонка. Надо ещё выяснить, какое она имеет отношение…

– Никакого, – сказал дед Матюха по-русски.

– Ты о чём, любезный? – поинтересовался Дани.

– Я говорю: девка ни при чём.

Дым от трубки деда Матюхи поднимался вертикально вверх, зависал над его головой, не позволяя рассмотреть выражение лица.

Русская девка явилась очень вовремя и теперь стояла в сторонке. Пряча перепачканное сажей лицо под платком, она испуганно зыркала по сторонам, теребила ручонками концы грязного платка, жалась поближе к теплому ещё боку обгоревшей полуторки. Наконец она извлекла из-за пазухи чёрный лоскут. Она принесла Дани перчатку! Любопытно. Не побоялась, не посмотрела в сторону пленных даже мельком. Надев перчатку, Дани отправился на поиски пистолета, тот нашёлся быстро. Сам лёг в руку. Увидев у него в руках оружие, пленные заволновались, завертели головами. Раненый принялся неистово плеваться. Дед Матюха с неподдельным интересом рассматривал на снегу его розоватые плевки.

– Ты ранен в ногу? – зачем-то спросил он. – Покажи!

Дед Матюха решительно приблизился к пленному, распахнул на нём ватник. Теперь широкая спина лесника загораживала от Дани обоих пленных. Дани пришлось сделать пару шагов в сторону, чтобы рассмотреть грудь рыжего парня, перетянутую кровавой, умело наложенной повязкой.

– Зачем ты, Лаврик… – тихо сказал белобрысый парень.

– Отойди в сторону, Колдун, – приказал Дани.

Белобрысый зажмурился, когда он поднял пистолет. Рыжий смотрел прямо в глаза с тем же наигранно-равнодушным выражением, свойственным только русским, когда они стоят у расстрельной стенки. Да, это он выскочил прямо на него из-под дома. Красный дьявол!

– Леший… домовой, – пробормотал Дани, нажимая на курок.

Пуля попала в середину лба. Рыжий завалился бы вперед, если б товарищ не продолжал удерживать его мёртвое тело от падения.

– Да ты действительно ярый, мадьяр! – бросил дед Матюха, сделав шаг к сеням. – Нет. Думаю, он не мой. Слишком уж рыжий. Гы-ы-ы!!!

– Куда ты? – спросил Дани.

– Не видишь, я ранен. Надо перевязать рану. Эй, девка!..

Громко хлопнув дверью, Матвей Подлесных скрылся в избе. Русская девка поспешила следом.

* * *

– Напрасно вы её связали. Зачем?

– Пусть. Ещё надо выяснить…

– Не-е-е! Я лучше знаю, что нам надо. Надо задать корму лошадям. Надо их запрячь…

– Надо найти тела наших товарищей, а этот паршивец молчит. Саймон!

Ромка уже не понимал, в каком месте у него болит. Он слышал, как капает на пол кровь. Кап-кап-кап. Руки, ноги, спина, живот – всё его тело то погружалось в зыбучий песок боли, то вываливалось наружу. Пыточных дел мастер обладал недюжинным опытом – сознание Ромки всё время оставалось ясным. Время от времени он видел покрытое испариной лицо своего палача. Его называли Шаймоши. Паршивый нелюдь утомился. Время от времени он принимался о чём-то расспрашивать Ромку на корявом немецком языке. А порой принимался лепетать что-то совсем уж несусветное, используя непонятный, совсем уж неблагозвучный язык. Толково спрашивал однорукий офицер. Колдун несколько раз и довольно пафосно назвал его Ярым Мадьяром. До Борисоглебска доходили слухи об офицере-садисте из Венгерской армии. Неужели это он? А Октябрина! Совсем мельком, одну секунду или две, но видел же Ромка, как его Тяпа перевязывала белобородого Колдуна. Ромка мог бы рассудить здраво, дескать, невеста его хочет поладить с врагами во имя спасения отца и жениха. Но боль препятствовала здравомыслию, тело отказывалось повиноваться, и думать он мог только об одном: ни в коем случае не сдаться, не запросить пощады.

– Куда ты дел тела моих товарищей? – снова и снова спрашивал Ярый Мадьяр. – Ты партизан? С каким заданием, кем послан? Подрыв путей за Латной твоих рук дело? Эта девушка тоже из ваших? А этот… гм… Красный профессор? Сколько человек было в вашей группе?

Ромка снова, в который уже раз хотел ответить, что ровным счётом ничего не знает. На этот случай у него заготовлены соответствующие доказательства. Да и с Лавриком они уславливались, что и как станут говорить в случае если… Эх, Лаврик! Пожалуй, стыд перед мёртвым товарищем сейчас язвил больнее палача. Как же так? Ромка жив, а Лаврик – нет. К тому же и Родион Петрович был где-то рядом, возможно, в этой же комнате. Ромка не видел Табунщикова, но время от времени слышал его лающий, надсадный кашель. Волны боли одна за другой накрывали его, лишая возможности связно говорить. Язык против воли повторял одни и те же слова:

– Я заблудился в лесу и ничего не знаю. В дом залез, чтобы погреться.

– Покажи ему девку, Саймон, – сказал Ярый Мадьяр.

И тут же перед лицом Ромки возникало личико Октябрины. Ему показывали дочку профессора не впервые. Теперь она казалась ему совсем чужой, будто и не знакомы они, будто не сиживали рядом на лекциях, будто не целовались тайком в больничном парке.

В довоенные времена Октябрина предпочитала скрывать их дружбу. Ромка досадовал. Хотел, но не решался свататься поперёк воли Октябрины. А та упорствовала. «Ещё не время» – так говорила она Ромке, а сама с плохо скрываемой девичьей гордостью купалась в восхищении факультетских обожателей. Но сейчас-то её скрытность справедлива и обоснованна. Она – диверсант и обязана действовать в соответствии с легендой, а значит, они не знакомы и совсем-совсем чужие. Но тогда, до войны – почему? Или она, профессорская дочка, считала его, Ромку, простоватым? Почему не позволяла сказать родителям, что они жених и невеста? Вот и сейчас она смотрит на него так, будто впервые видит. И не просто равнодушно смотрит. Какая-то брезгливость читается на её губах. Ах, когда-то же она позволяла их целовать!

– Ненавижу тебя, тварь! – прорычал Ромка, прежде чем снова нырнуть в боль.

Ещё минута – и душа отделится от тела. Он слышит чей-то неуловимо знакомый, но ревущий по-звериному голос. Тело, отказываясь повиноваться, содрогается в мучительных конвульсиях. Собственно, это уже не его тело. Руки, ноги, спина и живот – всё теперь принадлежит палачу, усатому, потному унтеру Венгерской армии. Ромке хочется вырваться из страдающего тела. Пусть оно корчится на полу. А ему бы сейчас взлететь под потолок и кружиться, и парить. Там нет боли, смрада, долга, страха, ревности. Ничегошеньки там нет, кроме голоса. Сколько часов или дней палачи мучают его тело? Кажется, целую вечность. А голос он впервые услышал в тот миг, когда палач первый раз показал ему связанную по рукам и ногам Октябрину. Тогда Ромка увидел в глазах своё искажённое мукой лицо. Тогда низкий, прокуренный баритон впервые заговорил с ним.

– Ну как, комсомолец, знаешь теперь, где у человека душа, а где тело?

– Да пошел ты!..

– Грубо отвечаешь. Ты это своему палачу Шаймоши скажи. Не мне. Ну? Давай!

– Я заблудился в лесу и ничего не знаю. В дом залез, чтобы погреться, – проговорил Ромка.

– Это ты мадьярам отвечаешь. А мне?

– А ты кто?

– Тут я задаю вопросы. Сейчас мадьяр спрятал кочергу за печь. Невесте твоей вообще ничего не грозит. Пока. Так что поговори уж со мной.

– О чём?

– О душе. О твоей комсомольской душе. Теперь ты знаешь, что она у тебя есть. Открой-ка глаза. Ну же, открой! Твой палач сейчас жрёт варёную картоху. Подкрепляется. Вы оба устали, и ты, и он. Открой-ка глаза.

Голос уговаривал ласково. Ромка открыл глаза. И сразу же увидел Родиона Табунщикова. Тот лежал на лавке, под окном, лицом к стене.

– Ух ты! – проговорил Ромка и осёкся.

Посреди комнаты он увидел собственное обнаженное тело со следами многочисленных ожогов и резаных ран. Руки его были связаны за спиной толстой верёвкой, конец которой продели в кованую петлю. Наверное, когда-то в этом месте висела детская зыбка. Октябрина, уже не связанная, ползала по полу вокруг его тела с половой тряпкой в руках. Она то и дело утирала рукавом глаза. Плачет?

– Нет, – сказал голос. – У неё глаза слезятся. Всю комнату провоняли. Кал, моча, гниющее мясо коммуниста. Мадьярам уже хочется убраться от эдакой-то вонищи да не могут. Где-то трупы их товарищей. И дверь не откроешь, не проветришь – на улице мороз. А нам с тобой хорошо, без тел-то. Правда?

– Я умер?! – Ромке показалось, что его крик достиг ушей мадьяр. Один из них – младший чин – обеспокоенно завертел головой, а второй – офицер – о чём-то по-русски спросил Октябрину. Та ответила, дескать, нет, не умер. Дышит.

– Не бойся. Они не слышат, как мы с тобой тут толкуем по душам, – проговорил голос. – Хотя их души чуют нас и волнуются.

Ромку разбирало любопытство. Очень хотелось узнать, с кем же он говорит, но голос всё время опережал его и задавал вопросы сам.

– Теперь ты веришь в существование души? – строго спросил он.

– Так точно! То есть да. Верю.

– Ты тут, а твоё тело там. Так?

– Да. Я умер, но я есть.

– Ты не умер и ты не умрешь… ну в ближайшем обозримом будущем. Будущее это можно измерить, скажем, несколькими днями или неделями. Большее от меня не зависит. Не думай, что я Господь Бог.

– Но кто ты, если не Бог?!

– Ура! Вот оно! Пожалуй, стоит немного постараться, чтобы тебя спасти. Может быть. Может быть.

Произнеся это, Голос исчез, и сколько Ромка ни звал его, он не возвращался. Зато боль вернулась с неотвратимостью скоростного товарняка: наехала, придавила, расчленила тело на отдельные, различно страдающие фрагменты Тело, сотрясаемое непреодолимыми судорогами снова принялось извергать наружу кал, мочу, кровь, рвоту, слёзы. Сколько этого добра может уместиться в одном человеке? Какими единицами измеряется страдание? Геометрическими? Объёмными? Временными? Нет! Страдание измеряется децибелами. Вот кто-то по-медвежьи и громко взревел. Этот кто-то был обут в огромные калоши из вулканизированной резины поверх серых высоких валенок.

– Не-е-е!!! Эдак я его до Семидесятского не довезу. Пшёл к дьяволу, мадьяр!

Почувствовав поддержку, Ромка предпринял последнюю, инстинктивную попытку затравленного, измученного животного, и ему удалось увернуться от кочерги. Раскалённое железо с шипением упало в лужу перед самым его носом, и он почуял зловоние отхожего места. Он слышит вонь, значит всё ещё жив! Кто-то принялся спорить с владельцем вулканизированных калош. Тараторил долго на непонятном языке. Это был тот самый Саймон – один из двух мадьяр. Палач шипел и отдувался, а Октябрина снова принялась ползать по полу с тряпкой и помойным ведром, подтирая кровь, кал и мочу. Но теперь он видел её совсем в другом ракурсе – она теперь находилась совсем рядом, в одной с Ромкой плоскости. Лишь один раз и исподволь она решилась посмотреть Ромке в глаза. Посмотреть с теплотой, как на хорошо знакомого, родного человека. А потом Ромка снова услышал голос Ярого Мадьяра.

– Тащить его с собой нет смысла. Мы практически лишились транспорта. А сани…

– В сани могут сесть пятеро, – угрюмо буркнул владелец вулканизированных калош.

Ромкино тело ныло и стонало, но в голове теперь достаточно прояснилась. Ромка понимал, что мнение Ярого Мадьяра оспаривает сам Колдун.

– Лишних расстреляем, – ответил Ярый Мадьяр.

– Может быть. Полуторка горела тихо. Вы от неё не шарахались. Значит, боекомплекта в ней не было. Немецкую машину я сам осмотрел – она пуста. Значит, весь ваш боекомплект в том ящике, возле печки. Негусто, ведь вам предстоит путь по местам, где полно партизан.

– В такой мороз…

– В такой мороз всем тяжело. Но вам, пришлым, особенно. С непривычки-то. Есть особенность у этой земли. Попытав-помучив в конце концов, она сама становится на защиту своих детей. В этих местах живёт рабский народец. Но всё ж и они люди. Других нет. На моей памяти бывали зимы, когда снег в этих местах вовсе не ложился. Выпадал и таял. Но сейчас земля Русская почему защищает расплодившуюся на ней красноту…

Ярый Мадьяр молчал. Ромка услышал тяжелые шаги. Подгнившие половицы старой избы стонали и прогибались под ними. Через минуту прямо перед ним возникло лицо Колдуна. Белая борода, белые усы, белые брови, смуглая кожа. Розовые губы Колдуна зашевелились, борода раздвинулась, обнажив крупные, жемчужные зубы.

– Краснота вырождается. Наверное, потому. Так, комсомолец? – едва слышно произнёс он.

– Время – третий час, как говорят у вас, пополудни. Выехать немедленно не получится. Я должен выяснить судьбу своих товарищей, – проговорил где-то за пределами видимости Ярый Мадьяр.

– Выйди мы со двора хоть сейчас – засветло до Семидесятского не добраться, а коней кормить нечем. Завтра чуть свет – в дорогу. Иначе – всем нам хана. Гы-ы-ы!

Дверь хлопнула. Послышались другие шаги, едва слышные и лёгкие. Кто-то быстро заговорил на венгерском языке. В интонациях говорившего звучали едва сдерживаемые досада и тревога. Ромка догадался – это с улицы вернулся его палач. Он не нашёл тела мадьяр. Конечно же не нашёл, а значит, ему, Ромке, предстоят новые муки и, возможно, скорая смерть, ведь в санях для него нет места.

* * *

– Что смотришь, мадьяр? Уже небось догадался, куда попал? – спросил дед Матюха.

– Смотреть не на что – верхушки печных труб торчат из сугробов. Стен нет. Крыш нет. Ни одного целого дама. Изба местного пастуха стояла на отшибе, потому и уцелела. Вот куда я попал. Ты Матвей Подлесных. Вешатель. Это – коммунист – твоя жертва. Это…

– Просто девка. И всё. Она случайно здесь оказалась. – подсказал дед Матюха. – Это – партизан. Возможно, подчинённый Красного профессора. Останови своего дьявола, Мадьяр! Не то мальчишка помрёт раньше времени.

Борода деда Матюхи загадочно шевелилась. Вероятно, это шевеление обозначало у него улыбку. Вероятно, этот тип – расстрига и вешатель – обросший корой житель местных лесов питает пристрастие к молоденьким крестьянским девчонкам. Или?.. Если правда в том, что он лесник, то, может быть, встреча с юной колхозницей-огородницей всколыхнула в нём давно позабытые чувства? Дани ещё раз оглядел девушку. Потянул носом воздух. Смрад не слишком беспокоил его. Принюхался. Притерпелся. Рана пленника, неподвижно лежавшего под окном, пахла нехорошо. Свежая кровь молодого партизана пахла сладко, возбуждающе, но её пока было слишком мало. Зато дерьма и блевотины в достатке. И это неплохо. Парню действительно рано умирать. Дани окинул взглядом неподвижную фигуру Красного профессора. За всё время пытки тот ни разу не пошевелился. Крепкий. Пожалуй, его рана должна болеть. Почему же он не издаёт ни звука? Дани снова уставился на девушку. Эта, как обмотала голову нечистым платком, так и не снимала его. Из-под края ткани выбилась тёмная прядка. Наверное, и волосы у неё давно не мыты. Не вшивая ли? Дани сглотнул брезгливость. Пожалуй, ему нравится разглядывать эту девушку. Она замечает его взгляды. Нет, она не купается в лучах мужского внимания. Эта женщина сосем непохожа на посетительниц кабаре в Пеште. Поминутно оправляя темное, из простой ткани платье с поблекшим от множества стирок, цветочным рисунком, она пытается скрыть смущение, а может быть, и страх. Для этой девушки он, Дени, не являлся мужчиной, кавалером. Для этой девушки лейтенант Даниэль Габели – однорукое пугало. Шаймоши может снова связать её и начать пытать кочергой. Забавно: пытка раскалённой кочергой. Для него, Дени, это новый и весьма забавный опыт. Наблюдая, как Шаймоши связывает её, как подносит к нежной щеке горячую кочергу, как заалевший от жара металл отражается в её расширенных от ужаса зрачках, он испытал давно забытое ощущение. Вожделение! А потом, когда она растапливала на печке, в погнутом, почерневшем от сажи ведре снег, когда она ползала на коленях по полу, собирая тряпкой жидкие фекалии – нежелательные последствия пытки – он испытал новый приступ. Острый, жадный, отнимающий разум приступ желания обладать этой давно не мытой, приученной к целомудрию, девчонкой. Однако пристальные, сочащиеся лютым холодом местной зимы взоры Матвея Подлесных быстро остудили его неуместный пыл.

Теперь, когда девчонка сумела совладать со страхом, а он с вожделением, она казалась ему давней знакомой. Где он мог видеть её? Платье ей не по размеру, великовато, словно с чужого плеча. Ткань слишком тонкая для такой холодной погоды. Наверное, поэтому она поддела под него толстые брезентовые штаны на вате. И одежда девушки, и её лицо перепачкано сажей. Такая фемина может понравиться только дикарю, такому вот лесовику, как этот дед Матюха, но не лейтенанту Даниэлю Габели, известному на обоих берегах Дона, как Ярый Мадьяр.

– Все мы одичали на этой войне, – задумчиво произнёс Дани.

– Кое-кто одичал до войны, – в тон ему отозвался Шаймоши.

Этот незаменимый в любой ситуации человек, его почтенный ординарец, сейчас с немалым аппетитом поглощал любимую пищу местной бедноты – посиневшую картошку. Он извлекал коричневые кругляши из невообразимо грязного чугуна. Картошка, по местному обычаю, была сварена в кожуре. Шаймоши так и ел её вместе с кожурой. Их дорожные припасы подошли к концу. Надо выбираться из этой дыры. Иначе…

– Она нравится тебе?

Дани адресовался с этим вопросом к леснику, стараясь избежать мыслей о возможной смерти. Сейчас Дани почему-то хотелось слышать именно его голос. Слишком тихо было в избе. Тишина легла на низкую кровлю толстой снеговой шапкой. Тишина прилипла к оконным стёклам. Тишина через щели дощатой двери заползла в сени, но Дани именно сейчас хотелось слышать человеческие голоса.

В ответ дед Матюха лишь пожал плечами:

– Красный профессор называл меня расстригой. Гы-ы-ы! – белобородый плевался хохотом, демонстрируя ровный ряд ослепительных зубов. – Я действительно двадцать годов прожил в лесу один, без женщин.

– Как монах? – уточнил Дани.

– Иногда и пуще того. Знаешь, мадьяр, как называют у нас человека, который живёт один в лесу и питается, чем Бог подаст?

– Не монахом?

– Нет! Пуще того – пустынником.

– Ты был беден? Коммунистическая власть забрала у тебя последнее?

– Был ли я беден? Нет! Я имел всё, потому что хотел малого. У меня были еда и одежда, и крыша над головой.

– И все двадцать лет ты не видел людей?

– Видел. Они сами приходили ко мне. Или приезжали. Или близкие приносили их на руках. Всех видел: мужчин, женщин, стариков и старух, недорослей и младенцев. Я их лечил.

Дед Матюха выразительно уставился на культю.

– Руку восстановить невозможно, – вздохнул Дани. – Зачем тебе меня лечить? Я – враг.

– Я один. Только за себя отвечаю. Может кому ты и враг, но не мне. Гы-ы-ы!

– Не кривляйся! Отвечай по правде!

– Допрашиваешь?

– Приказываю!

Белобородый снова посмотрел на девчонку. Та измаялась, прилегла на скамью возле стола и, кажется, задремала.

– Я слышал, Красный профессор – или как его там – отзывался о тебе довольно пренебрежительно. Называл ростовщиком, дезертиром, бандитом, расстригой. Я немного знаю тебя и склонен ему не верить… Видишь ли… я не верю в существование таких вот мерзавцев. Могут ли столь многие пороки соединиться в одном человеке? Разве так бывает? Нет, я не верю в существование злодеев! Расскажи мне свою историю, старик.

– Который тебе год, мадьяр?

Похоже, лесник совсем его не боялся, а значит, и злого не замышлял. Вот он выдернул из рамы подушку, выглянул наружу. За бревенчатыми стенами простиралась бесконечная, волнистая пустыня сверкающих снегов. Красный профессор не двигался, глаза его были прикрыты. Дыхание его было ровным, но поверхностным, словно каждый новый вдох причинял ему боль. Пожалуй, колдуну надо поторопиться иначе он доставит в Семидесятское свежий труп. Из-за печи доносился внушительный храп Шаймоши. Поглощение пищи русских крестьян отняло у отважного капрала последние силы. У Шаймоши стальные нервы. Самому Дани нипочём не удалось бы заснуть в такую минуту. Смогут ли они пережить эту зиму? Да какая там зима! Пережить бы следующую ночь!

– Говори, старик! – приказал Дани, возвращаясь на своё место, к столу. – Невыносимо слышать эту тишину. От неё боль в руке усиливается. Совсем иное дело – твой голос. А запах! Красный профессор пахнет гнилой плотью. Шаймоши – сапожной смазкой. Партизан – калом и мочой. Девушка – тоже провоняла партизанским дерьмом. Ты пахнешь странно – русским храмом. И все эти запахи не настоящие. Каждый из нас, как дикий зверь, вывалялся в чужом дерьме, чтобы скрыть свою подлинную суть. Каждый из нас от других что-то скрывает. Чистосердечен, пожалуй, один лишь Шаймоши.

Колдун усмехнулся и заговорил.

* * *

Ты меня дедом называешь, но внуков-то у меня нет. Полумонашескую жизнь прожил. Зато женщины ни одной не обидел. Шаймоши – ты сам выучил? Гы-ы-ы! Не ахти какой палач. Я видывал и получше.

Ты спросишь, а как же те, кто через мои старания был повешен? Я отвечу: то не женщины, раз в мужские дела ввязались. Да, мне от роду сорок пять лет, но в жизни я повидал такое, что начни рассказывать – и не всякий поверит. Родион тут плёл всякое. Гы-ы-ы! Смешно и слушать! Но его байки я перекраивать не стану. Лучше начну сначала.

Действительно, оба мы, я и Родька, имели причастность к старику Волконскому. Был до революции такой князь. Имел поместье в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии. Да-да! В те времена и сам Борисоглебск, и окрестные сёла относились к ведению тамбовского губернатора. Это сейчас всё переиначилось и на ваших картах Борисоглебск в черте Воронежской губернии. А причиной тому эсеры. Ты не знаешь, Ярый Мадьяр, но я тебе расскажу: перед империалистической войной да и после неё Тамбовская земля была настоящим рассадником эсеров всех мастей: правые левые, разные. Какие хочешь! Но все эсеры. И наш, Павловский Родька, один из них. Родьке судьба предопределила сделаться эсером. Так старый князь Сергей Михайлович его под боком у себя пригрел, змеёныша. Как там у них по теории, а? Э, да ты не знаешь, чай. Но я тебе скажу! Князь Сергей Михайлович Волконский сам воспитал своего могильщика. По Марксу! Пролетариат – могильщик буржуазии, а Родька Табунщиков – могильщик старого аристократа. Правда, Сергея Михайловича прибить им бог не попустил. Эмигрировал он благополучно и теперь на чужбине остаток дней коротает и потомство тоже где-то там, в ваших краях. О князьях Волконских, не слыхал? Где-то в Европе, говорят, живут. До меня доходили слухи, будто Родька впоследствии со своей профессорской кафедры его врагом клеймил. Но Сергей-то свет Михайлович есть потомок декабриста. Фантазёр. То есть не от сего мира человек.

Однако при его библиотеке и музее все мы обучились письму и счёту. Старый граф если чего и не любил, так это неграмотности. Так и я научился читать и писать, а Родька, как всякий настоящий эсер, закончил реальное училище. Так распорядился князь.

Ты чужестранец. Тебе наши обыкновения невдомёк. Но я тебе намекну. Может быть, у вас в Европах течение жизни поддается разумному управлению. У нас, на Руси, иначе. У нас никто ничем не управляет, а живут как Бог на душу положит. Жизнь просачивается в пустоты, заполняет собой полости. Знаешь, как у нас говорят? Свято место пусто не бывает! Раз Господь попустил и виселица установлена, то должен на ней кто-то висеть? Да, верующих всё ещё много. Больше, чем у вас. Вот только думаю я и уверен, что когда от Божьей воли стали отступать, тогда и кары посыпались на наши головы одна за другой, одна за другой. В том числе и виселицы ваши, и железо, что вы валите с небес на наши головы. Народ-то у нас верующий, но темноватый, сумрачного разумения. Осмысленного в его поступках мало. Взять, к примеру, тех же эсеров и примыкающих к ним проходимцев – голо-перекатных, с бомбами и мирных трепачей, дремучих и начитанных – всех – да и спросить бы у них: зачем вы, эсеры и кадеты, помазаннику Божию противостояли? Зачем стали недовольны и принялись корёжить власть, Богом назначенную? Кто-то из корысти старался. Хотел место не ему предназначенное занять. Кто-то по дурости, от нестерпимого голода или за компанию. Гы-ы-ы! У нас многие дела делаются за компанию. Теперь это по-научному определили, как коллективизм. О корысти я не говорю – она у каждого своя. Многие о корысти и не думали, открывая прямую дорогу Сатане. Я смотрю, ты смелый человек, Ярый Мадьяр. При упоминании имени Врага не дрожишь. Не веришь в него? А в Бога? Вот и она думает, будто не верит. Родион Табунщиков с кафедры своей, кумачом убранной, вещает, дескать, Бога нет, так то из корысти отрекается. Я-то отрёкся, и он следом за мной. А вашему поколению и отрекаться не надо. Для вас Бога нет. Гы-ы-ы! Пока нет. Но он явится себя непременно. Если не вам, так вашим детям – обязательно.

Вот тут Родька Волконского всяко костерил, а ведь оба мы благодаря ему и письму, и счёту обучились. Да и как! Родька, из эсеров в красный цвет перекрасился и до профессоров дослужился. А что? Оказалось, что красным тоже нужны профессора.

Мне, нетопырю и стяжателю, ростовщику – Гы-ы! – лоб забрили в девятьсот четырнадцатом и отправили в полк. Так совершилось моё первое путешествие по Руси, тогда ещё поголовно крещённой. Довелось проехать через сам Петербург. Там, перед Зимним дворцом, широчайшая народная масса громогласно ратовала в поддержку войны. Казалось, победа неизбежна, и я с лёгким сердцем и в предвкушении победных почестей в составе своей части отправился в Восточную Пруссию.

В унтеры я не годился – крестьянский сын, свидетельства об образовании не имаю – не было у меня на этот счёт соответствующей бумаги с результатами аттестации. Но образование у меня, мадьяр твою душу мать, было, как у княжеских внуков, то есть домашнее. Подвизаясь не один год возле княжеской библиотеки, я постиг даже немецкую речь и притом неплохо. С письмом хуже, но писание на немецком мне в жизни и не пригодилось. Видишь, какие у меня руки? Любую работу могу делать, но перо в руках давно не держал. Сейчас и не знаю, как и что на русском языке смогу написать. Да и понадобится ли мне это?

Забрили мне лоб в девятьсот четырнадцатом и отправили в Восточную Пруссию с такими же, как я, мужиками. А эсеры ушлые и кадеты вместе с ними, как сам понимаешь, дома все остались. Уклонились. А я, хоть и не сильно образованный был, но понимал, что мир шатается и скоро рухнет нам на головы.

Но мои земляки! Они и не ведали о том, что есть такая страна Сербия, а аннексия и контрибуция – это какие-то заграничные города. Так они думали. Но раз немец прёт, то надо же как-то и защищаться. Так думали мои земляки-однополчане в девятьсот четырнадцатом году. Попомни эти мои слова, Ярый Мадьяр. «Нам чужого не надо, но своего не отдадим», – так говорили в девятьсот четырнадцатом солдаты моего полка. Но потом-то оказалось, что чужое как раз надо. Но об этом Родька уже тебе рассказал. Я участвовал в сражении под Гумбиненном в августе девятьсот четырнадцатого. Там и получил первое ранение и первого Георгия.

Война – грязное дело. В этом отношении империалистическая была ничуть не лучше нынешней. Тот же гной и вши, голодуха и постоянный страх. Летом девятьсот пятнадцатого года насмерть бодались с германцем в Белорусии. К зиме линия фронта успела затвердеть, и мы засели в окопах. До того времени я лишь рыл могилы для товарищей да зализывал собственные раны. Но поздней осенью девятьсот пятнадцатого я узнал что такое настоящий голод. Православные хоругви, трепетавшие над нашими головами во время похода в Восточную Пруссию, погорели. Теперь наши задницы жарил медленно тлеющий огонь бунта. Гы-ы-ы! Настоящей кровавой резни. В девятьсот пятнадцатом, осенью и по зиме я уж хаживал в разведку. Тогда, как и сейчас, германцы подходили к укреплению своих позиций весьма основательно. Они отрывали несколько линий окопов. Во многих окопах устраивались трапециевидные бойницы для минометов и пулеметов. В тридцати шагах позади окопов делались землянки. За землянками, через сотню шагов возводилась вторая линия окопов. Первая линия прикрывалась проволочными заграждениями в одну, а местами – в две полосы, прикрытые спереди и сзади рогатками. Лощины и рвы заваливали срубленными деревьями. До полутора вёрст в глубину – вот какая оборона. Я приводил пленных. Ловил диверсантов. Так же, как сейчас. Гы-ы-ы! Так знание deutsche Sprache помогло мне приобрести второго Георгия. Да-с. Перед тобой, Ярый Мадьяр, дважды георгиевский кавалер! Не чета эсерам и даже кадетам!

В марте девятьсот шестнадцатого был отдан приказ ломать германскую оборону на Нарочи. Мы ходили в лобовые атаки по колено в талой воде. Бросались на колючую проволоку. Я долго продержался, потому что до того не раз пролезал на германскую сторону как разведчик и всякий раз благополучно возвращался. Но что толку? Прорвать немецкий фронт так и не удалось, но пленных взяли уйму. Тысячи пленных. Да куда с ними, когда самим жрать нечего? Мы делились последним. Ей богу! Много забрали и трофеев – винтовки, пулемёты, но по итогу воевания земли больше отдали, чем захватили. С нашей стороны счёт убитым вёлся на тысячи: многие вмерзли в лёд, многие повисли на германских проволочных заграждениях, многие пропали без вести. Я пропал без вести. Гы-ы-ы! Что, смеёшься, Ярый Мадьяр? Да, меня контузило. Шепелявая и рябая крестьянка оттащила меня в свою избу. Там и зимовал. Там меня накрыло тифом. Зимы на Белой Руси не слабее, чем здесь. Разница в лесах. Леса там гуще и обширней. Если войдёшь – не факт, что вернёшься. А в остальном – такое же буйство нищеты, а с приходом войны – и разрухи. Вся деревня та – кучи головешек, почернелые трубы и погост. Уцелело, как в этой вот Девице, только несколько домов. В том числе и дом моей рябой Настёны. Там промаялся до новой зимы. По сей день поминаю Настю. Некрасивая она была до полной оторопи, да не молодая, да многодетная. Рыжая, как демон потусторонний. Вся в конопушках. А и я не лучше. После тифа да контузии тощий, злой, в тоске. В этой-то тоске мы с ней перехоронили всех её ребят, одного за другим. А последнего она родила как раз перед тем, как самой умереть. Да, я с ней любился. Признаю, бес попутал. До сих нахожусь без понятия – мой ли мальчонка родился или от невинноубиенного мужа она понесла ещё до моего прихода. Таким вот боком солдатский блуд мне вышел: младенец вопит, мать на погосте, хозяин избы Бог весть где. Из столиц тревожные слухи сочатся о голодных бунтах и низвержении помазанника. По сей день считаю я, Ярый Мадьяр, что любые невзгоды лучше на родине переносить. Где родился – там и пригодился. Я решил рвануть до дома, где надеялся ещё пригодиться.

Так совершилось моё второе странствие по Руси. Я двинулся от Нарочи в мае, по самой пылище. Прошёл Витебск, Смоленск, Брянск и Орёл. По железке, на крышах товарных вагонов, на телегах. В эсеровких цидульках, которые мешками поставляли на фронт уклонившиеся от войны хитрецы, говорилось, что Россию постиг транспортный гм… коллапс. До сих пор толком не понимаю значения этого слова. Что-то бесовское есть в нём, а? Ты как думаешь, Ярый Мадьяр? Ну, вот и я так же. Однако, едва отъехав от Нарочи, я понял, что в листовках чистую правду писали. Поезда неделями простаивали на станциях. Чем больше город – тем труднее добыть пропитание. Если чего и было вдоволь – так это оружия. Вооруженные люди повсюду. Кто командир? Какой части нижние чины? Куда следуют и по чьему приказанию? Ни на какие вопросы не дают ответов, а сразу бьют прикладом под вздох или по зубам, и это в лучшем случае. Да только я с ними не связывался – разве сам-то не таков? Поэтому большую часть пути проделал пешком, маршируя от одно деревни до другой. Много чего повидал. Немытая Россия в смуте и кровавых бунтах копошилась по обочинам дорог. Минуя разорённые дворянские гнёзда, я молился о благополучии Павловки, усердно надеясь, что старик Волконский и его Молочный домик уцелели.

Деревни жили сыто, удавалось отбиться от набегов оголодавших горожан. Не стану скрывать – порой я промышлял подаянием. Но грабить – избави Бог. Помогал спасённый мною из тифозного ада мальчишка. Он громко плакал и был так жалок, что ожесточившиеся крестьяне давали нам кров, хлеб и даже молоко. Так, к тому времени, когда лето готовится уступить место осени, перед самой страдой, я вышел на высокий берег Оки. Там, в одной из деревень, сыскалась сердобольная молодуха, полубезумная после утраты собственного младенца. Она-то приложила моего мальчишку к груди. Так им обоим стало хорошо. А жила она в деревне на высоком берегу Оки. В такое место в половодье только на лодочке и возможно добраться. Но в конце лета какое ж половодье? Вот в деревеньку и приходили ходоки из городов за провиантом. Рассказывали всякое. Нанимались на работы, батрачить к местным богатым крестьянам. Нанялся и я. Теперь я так думаю, что именно эта продолжительная задержка в пути спасла жизнь Настюхиному пареньку. Однако по сей день сомневаюсь – а может быть он мой? Гы-ы-ы! Когда он особенно громко вопил, сам же я не раз обозвал его недоноском. А если это так – то он точно был моим сынком. Спрашиваешь об имени? На что тебе? Да и не было у парня никакого имени. Не крестил я его.

О величайшем из свершений всех времён и народов я узнал спустя месяц после того, как оно произошло. Да и то случайно. Уже по первозимку понаехала в моё убежище голь да нагота с наганами. Хулиганили по-разному. Как-то по пьяни с местного храма сбросили колокол. Себя именовали комсомольцами. Не-е-е! Не такие комсомольцы, как эта девка. Настоящее хулиганьё. Бандиты! Это потом уж народились другие комсомольцы в красных косынках, вымытые и бритые, без похабных наколок на грудях. Нынче комсомольцы совсем другие, идейные. Вот я думаю, Настюхин-то парнишка, мой выкормыш, тоже поди комсомолец нынче. По возрасту – как раз. А то, может быть, и партейный? Ты как думаешь, а? Ты член партии фашистов? Нет? И правильно. Ты говорил, фашизм недолговечен. Иное дело коммунизм. Коммунизм силён нашим бессилием. Каждый, кто ещё не утратил веру, но затаился, повинуясь нынешней моде, должен для себя решить, есть Бог или нет Бога. Сатана вступает в схватку с Всевышним и сражается за каждый наш поступок. Нельзя служить обоим сразу. Но это я опять в сторону от генеральной линии подался. Вернёмся к коммунарам.

Нынешние коммунары разительно отличаются от тех, что я впервые увидел в деревеньке над Окой. Те, первые, были сущими бандитами. Зато нынешние, их наследники, вполне приличные обыватели. Стремятся к сытости, копят добришко. Вслух осуждая стяжательство, на самом деле только этим и заняты. Гы-ы-ы!!!

Но сейчас речь не об этом.

От прибытия оголодавшей голыдьбы в тихой деревеньке шум случился ужасный. Одним колоколом дело не обошлось. Погорела пара сараев да, помнится, одна изба. Дым столбом. Пламя взвивалось до небес. Мужичьё-то пока расчухалось, глядь, а имущества уже лишились. Я для себя прикинул: у мужиков амбары полны. В деревне даже последний бездельник хоть и в латаных валенках, но не голодает. А значит, одним набегом комсомольцев дело не ограничится. Этих отобьют – прискачут другие. В таком рассуждении и прихватив мальчонку, я запрыгнул в реквизированные комсомольцами розвальни и продолжил путь в Тамбовскую губернию, до отчего дома. Перед этим, правда, пришлось воспользоваться своим армейским карабином.

Тогда стыдился я очень сам себя, потому что в Борисоглебском уезде оставил не только мать-отца, но и невесту. Гы-ы-ы! Не веришь? Так мне в ту пору двадцать лет сравнялось, и дедом меня никто не называл. Вот всю дорогу я думал о том, как представлю невесте новообретённого младенца, который на тот исторический момент всё ещё не имел рода и имени. Невестой я дорожил и побаивался её. Она правильная у меня была. Надеялся я, что Господь сподобит меня как-то разумно это объяснить, а её склонит к доброте и прощению.

Зима девятьсот восемнадцатого года выдалась какой-то уж слишком темной, запустелой, холодной. Малец снова начал вопить, и я оставил его в хорошем месте, не доезжая Брисоглебска несколько десятков вёрст. Вдова, прибравшая мальца в свою избу, изумлялась, как такой маленький ребёнок смог выдержать путь от Нарочи до наших мест и не помереть. Да вот не помер же! Выдержал! Выжил. Оставляя его, я по-прежнему сомневаясь в собственном отцовстве. Слишком уж рыжий был парнишка. Во всем походил на мать. На меня – ни в чём.

А потом проследовал я в Тамбов прямиком к эсерам, в губподвал. Не знаешь что такое губподвал? Гы-ы-ы! Это подвал, куда сажали каждого, кого поймают. Да, я позволил себя поймать и отбыл там положенное мне Господом. Я скажу тебе, Ярый Мадьяр, так: в окопах над Нарочью я так не голодал, как голодал в подвале Губчеки. Донесли ли на меня те комсомольцы, что разоряли церкву в деревеньке над Окой? Не-е-е! Как они могли? Я, если из карабина стреляю, никогда не промахиваюсь. Каждая пуля свою стоимость имеет и не должна быть потрачена попусту. Зачем палить в воздух? А мертвые комсомольцы не могут и донести. Тех комсомольцев возле кладбищенской ограды похоронили. Ну не валяться же трупам без призора на улице? Ты как думаешь, Ярый Мадьяр, а?

Описать тебе губподвал, а? Думаю тогдашние, более чем жестокие, времена нынешним вполне под стать, и мой рассказ вряд ли тронет твоё сердце. Гы-ы-ы! Не-е-е, видел ты, Ярый Мадьяр, концлагеря почище губподвала, а потому буду коротко излагать.

Оказавшись в губподвале, я поначалу начал присматриваться. Камеры губподвала действительно и натурально располагались в полуподвальном помещении каменного дома. Поэтому там всё время царил полумрак. Но то была не большая беда. В тесноватое помещение коммунары натолкали уйму народа, что действительно было плохо. Пятьдесят или шестьдесят человек? На третьем десятке я неизменно сбивался со счёта. Что поделать! Не Архимед! Ну и, соответственно, духота. И, разумеется, вонь. Да и публика разношёрстая. Там были и управляющий отделением Государственного банка, и учитель гимназии, и бывший полицейский исправник – старик лет семидесяти – и начальник почтово-телеграфного отделения, и заведующий телефонной сетью в городе, и татарский мулла, и сербский офицер из пленных, и евреи-спекулянты, крестьяне и крестьянки, и совработники. А в углу, напротив двери, расположились несколько комсомольцев и комсомолок из хулиганов и беспризорников. На нарах было тесно, но всё ж просторней, чем в братской могиле. Гы-ы-ы! Потому я не тужил. Да и соседи попались говорливые. Нас оказалось трое на нарах. Один – земский деятель – непрестанно потчевал нас байками. Он-то и рассказал, что один из комсомольцев, несомненно, лягавый. Что, мадьяр, не знаешь такого слова? Не-е-е! Не о собаке речь. Лягавыми называли доносчиков. В те времена донос всё ещё считался делом предосудительным.

Второй мой сосед – православный батюшка – жил сытнее других. Ему каждый, за редким исключением, день носила передачи его попадья. Батюшка стал моим сомолитвенником – творить молитвы в губподвале не воспрещалось. Батюшка тот, так же, как и я, не имел привычки принимать оскорбления без возражений. Так сообща мы отбивались от наскоков татуированных комсомольцев. Земский деятель прилепился к нам, как подсвинок к матке. И то правда, что благодаря верной попадье мы все трое не ссохлись на скудном губподваловском рационе.

Ещё помню пожилую крестьянку. Сидя против окна, она частым гребнем чесала свои длинные волосы и с видимым удовольствием била вшей. У нас в окопах это занятие назвали «охотой на пехоту». Но женщина эта шибко напомнила мне матушку, и я, затосковав, почему-то припоминал именно её праздничную расшитую по подолу васильками юбку. Синие васильки на красном фоне. Как ты думаешь, мадьяр, красиво? Гы-ы-ы! Я красивее ничего не видывал.

Помещение нашей камеры представляло собой большую комнату, приблизительно десять на десять саженей. Вероятно, здесь ранее был погреб. Окна располагались высоко: внутри губподвала – вровень с головой человека, а снаружи – вровень с землей. Широкие и невысокие, ровно щели, они пропускали мало света. Так мы и сидели неделями в полумраке.

Разумеется, меня вызывали на допросы. Следователя я помнил по прежней, довоенной жизни. Настоящий, типичный эсеришко, в реальном училище физику преподавал. Помню, отец не раз отпускал его семье в долг. Редкостная эта сволочь со мной разговаривал вежливо. Внимательно выслушивал мои жалобы на постоянный голод, иногда даже чаем угощал. Гы-ы-ы! Он ласково предлагал мне во всём сознаться и выдать сообщников. Каких сообщников? Единственным моим сообщником на тот момент был шелудивый и рыжий Настёнин мальчишка, которого я за плечами протащил через пол-России.

Забора около дома не было. Только стояли столбы, в три ряда обтянутые колючей проволокой. У ворот стоял часовой, другой прогуливался по тротуару против губподвала. Помещение перед входом в губподвал занимала караульная команда.

Наша троица занимала на нарах место как раз против окон. С раннего утра мы занимались глядением в окна. Всё таращились, выжидая прихода попадьи с передачей. Слава Богу, передачи принимались ежедневно. Через окно можно было видеть только ноги проходящих. Своих жен или детей люди узнавали по ногам, по обуви и одежде. Вскоре я стал узнавать родичей своих сокамерников по ногам, по обувке, по бахроме на обтрёпанных штанах, по подолам. Всех! Не только попадью. Гы-ы-ы!

Может спросишь, твоё благородие, зачем я об этом толкую? А затем! В один из дней – уличная грязь уже подсохла, весна совсем разгулялась – я узрел красный подол расшитой васильками юбки моей матери.

Да! Я узнал свою мать по подолу да по юфтевым ботинкам, которые отец изготовил для неё собственными руками. А матушка моя была женщина крупная, сильная и обычный, женский номер обуви для её ножек ни один не годился. Гы-ы-ы! Я так обрадовался, что несколько минут рыдал не тише собственного приёмного сынка. Но, заметь, родная мать недоноском меня не стала обзывать. Увидев, как я набросился на еду, она, бедная, стала просить прощения, что не сразу явилась, а позволила мне несколько недель голодать. Я не сразу и спросил, откуда и узнала, так трещало у меня за ушами. А потом я попросту отупел от сытости, но спросил, а она глаза так странно отвела и отвечать не захотела. Да и Бог с тобой – так подумал я тогда и не стал настаивать на ответе. Зато о невесте принялся расспрашивать со всем возможным пристрастием. На это она также отвечала что-то невразумительное, ссылаясь на неотложные дела, хозяйственные и прочие заботы и нехватку рабочих, мужских рук. При прощании, я завернул обоих «Георгиев» в драную портянку и втихомолку матери сунул.

Следователь вызвал меня на допрос один раз в неделю. В первый же вызов он ознакомил меня с причиной посадки в губподвал. Оказалось, что донёс на меня некто. Кто-то из знакомых видел, как я на розвальнях вкатываюсь на окраину Тамбова. Кто-то побежал в Губчека и настрочил донесение. Следователь показывал мне документ. В нём я узрел новое слово. И так поразило меня, так удивило, что три последующие ночи я не сомкнул глаз, непрестанно раздумывая о том, почему же я, Матвей Подлесных, оказался контрой. Подписи под документом не стояло, но я распознал подчерк. Не догадываешься, мадьяр, кто настрочил донос? Правильно! Будущий Красный профессор Родион Табунщиков. Нет, Родька не был штатным осведомителем Губчеки. Тогда его творение следовало бы именовать не доносом, а отчётом. Но Родька, как впоследствии оказалось, всё ещё отирался в Павловке и по месту советской службы не был трудоустроен.

Так продолжал я сидеть в губподвале, ведя жизнь по строгому распорядку: утром очередь за чаем, днём пилка дров или, если настал черёд, уборка в камере, один раз в две недели помывка в бане. Я не бунтовал, обязанности выполнял добросовестно, поминутно помышляя о побеге, от чего прозорливый пастырь заблудших душ терпеливо меня отговаривал. А потом случилось прискорбное. Если б не это происшествие, не знаю носил бы я вот эту белую бороду или нет. Я уж говорил тебе, мадьяр, что вшивыми были мы все и борьба со вшами занимала большую часть нашего досуга. Настало лето, и случилось так, что наш земский деятель захворал – вовсе перестал есть, сделался горячим, как закипающий самовар. Мы с батюшкой подозревали тиф. Врач, явившийся в губподвал лишь на третий день после начала горячки, осмотрел больного и, ни слова не сказав, удалился. Мы же остались бедовать в полном соответствии с прежним распорядком. Я же, лёжа бок о бок с возможно тифозным больным, с тревогой припоминал месяцы, проведённые в Настюхиной хибаре, запах тифозного пота, тамошний погост, лица её мёртвых детей, и такая тоска меня взяла, такая печаль лютая, которая христианину вовсе не к лицу. Когда начинал я плакать, батюшка клал мне на грудь псалтырь, а я принимался бормотать молитвы по памяти. Так горячо я молился лишь под обстрелами в Восточной Прусии да в болотах Белой Руси, да ещё в период своего временного отцовства над последышем рябой Настёны. Да, призывал я ангелов небесных для избавления и исцеления да так усердно, что однажды ночью прозрел. Сам-то попеременно впадая то в пот, то в озноб, я каким-то непонятным мне самому образом стал врачевать земского деятеля и тот постепенно стал выздоравливать. На второй день моих манипуляций он стал принимать чай и пищу. На пятый вышел на полагающуюся всем арестантам пятнадцатиминутную прогулку. Батюшка, его жена да и моя мать, продолжавшая регулярно меня навещать, нипочём не хотели верить в мои целительские способности, но через неделю земский деятель вышел на пилку дров – обязательные для каждого арестанта работы. Я и сам недоумевал. Выходило так, что земский деятель выздоровел от наложения моих рук. Гы-ы-ы! Во всяком случае, сам он считал именно так, из-за чего проникся ко мне особым расположением. Почему, в какие времена пробудилось моё целительское дарование? Ведь не было ж у меня – ей-богу! – ровным счётом никакого лекарства, кроме рук, головы и молитвы в душе. Так и продолжал бы я жить при полном неверии в себя, если б не случай с тем из комсомольцев, которого все считали лягавым.

Он был самым тихим из всей компании и имел на тыльной стороне правой ладони татуированную розу, в то время как другие носили на теле изображения, от которых белая бумага покраснеет да и воспламенится. Зато рябая рожа этого комсомольца имела столь уродливый вид, что смотреть в его сторону вовсе не хотелось. Всё разъяснилось на двадцать восьмой неделе моего сидения в губподвале, при утреннем чаепитии. В углу нашей камеры стоял кипятильник – большой бак с краном и топкой внизу, называемый титаном. С утра к титану выстраивалась очередь с кружками. Кто-то заваривал чай. Кто-то за неимением заварки хлебал пустой кипяток. Комсомольская шпана ежеутренне устраивала возле титана потасовку. Каждому из них непременно требовалось набрать кипятку первым. Остальные же заключённые просто смиренно ждали окончания драки комсомольцев и тогда набирали кипяток. В тот день стычка между комсомольцами случилась особенно бурной и возымела своим последствием опрокидывание бака. При этом дверца топки распахнулась, горячие уголья высыпались, выплеснувшийся наружу кипяток залил весь пол. Помещение наполнилось дымом, паром, шипом, воем. Среди прочих звуков особенно пронзительным казался вопль того самого, лягавого комсомольца. Гы-ы-ы! Бедолагу и обожгло, и обварило, и наполучал он от своих товарищей-комсомольцев, может быть, и заслуженных, но жестоких затрещин.

Долгое сидение в губподвале превращают людей в бесчувственных чурбанов. Большинство моих сокамерников не выказали никакого участия комсомольцу. Наоборот, я слышал шепотки, дескать, так ему и надо, упырю. Совсем иное дело – мой сомолитвенник. Добрый пастырь проникся состраданием к комсомольцу, который стенал непрерывно и жалостно. Повязки и мази применённым приходящим врачом не возымели должного действия. Мы удивлялись – отчего обваренного не забирают в больничку. Тогда-то батюшка и умолил меня помочь комсомольцу. Я поначалу взъерепенился, напомнил батюшке о его неверии в мои целительские способности. Но батюшка Христом Богом увещевал, и я, презрев горделивую обиду, согласился.

Помню, как татуированная шпана расступилась передо мной. Гы-ы-ы! Видно им наскучило слушать его стоны и жалобы подельника. Преодолев отвращение, я положил ладони на грязную голову инакомыслящего идиота. А там!.. До сих пор не могу забыть тогдашнее моё состояние. Ведь в губподвале это случилось со мной впервые. Я едва не лишился чувств. Вот сейчас я слышу боль в твоей ампутированной руке. Можно терпеть, но противно как-то. Зачем болит то, чего нет? У парнишки того болели волдыри, вздувшиеся по всему телу от горячего пара и кипятка, но душа пустовала. Она не болела совсем, а ведь за предательство родных отца и матери он получил рукописную грамоту на бланке с казённым штампом и горсть леденцов в жестяной банке. Горсть леденцов! Гы-ы-ы! Тот, кого сидельцы губподвала именовали лягавым за свои коричневые дела, получал плату леденцами! Гы-ы-ы!

Батюшка приуготовлялся – тайно! – прочесть отходную над моим пациентом. Я его отговаривал. Какие могут быть тайны в битком набитом губподвале? А за отправление церковных таинств священника могли и наказать, но через неделю комсомольцев-беспризорников куда-то отпустили и моего пациента унесли. Однако от моих врачеваний ему настолько полегчало, что он стал смотреть на меня с немалой опаской, отталкивал мои руки, матерясь, ведь за время лечения я выведал все его тайны. Кого предал, сколько получил за каждый донос. Дешёвка! Отдал душу дьяволу не за жизнь вечно безбедную, но за сущие гроши.

А в губподвал взамен одной шпаны привели другую. Но эти другие меня уже побаивались. Гы-ы-ы! Смех и грех! Какая угроза может исходить от заключённого в каземате лица, пусть даже это лицо обстрелянный солдат и георгиевский кавалер?

И вот однажды – к тому дню минуло не менее полугода с момента моей посадки в губподвал, потому что приехал я в губподвал ещё на розвальнях, а выпускали меня опять-таки на исходе лета – вызывает меня следователь и снова начинает о своём: в какой части служил и прочую к делу уже не имеющую отношения муть. Я отвечал со всем возможным смирением. А он мне вдруг: вижу я, парень, не контра ты. Я ему отвечаю, дескать, Матвей Подлесных я. Не контра. А он говорит: Подлесных Илья не родственник твой? А я ему: Илья Ильич Подлесных мой отец родной.

Эк, я смотрю ты зеваешь, мадьяр? Заскучал? Тогда буду завершать рассказ о губподвале. Дальше тебе поинтересней будет слушать. Но не могу не упомянуть, что сильно удивлялся я столь быстрому и простому избавлению. Ведь многих моих сосидельцев из губподвала увозили невесть куда и под конвоем. От следователя узнал я новость. Оказалось, что мой родитель член сельского совета Русановской волости, а значит, потому я – не контра. Как тебе это, Ярый Мадьяр, а?

Гм… Освободившись из губподвала, я отправился в свой, Борисоглебский уезд, к отцу-матери. Опять пешком. Кобылу и розвальни, приобретённые мною не очень-то честным путём в деревеньке над Окой, у меня отобрали при посадке в губподвал. Да и кто же ездит в розвальнях осенью. Вот! Теперь я точно вспомнил! Просидел я в губподвале с февраля до осени! Я впоследствии пытал родителей, что и как и почему меня освободили от жизни в губподвале, но они только глаза отводили, дескать, выпустили тебя сынок, потому что перед новой властью ты ни в чём не виновен. По дороге в Русановскую волость, минуя Борисоглебск, я имел случай повидаться с невестой. Холодноватыми мне показалась тогда её приветы, что и немудрено. Окопы, странствия, сидение в губподвале красоты мне не добавили. Да и карманы мои пустовали. Без гостинцев явился, без денежного вспомоществования ей. Кому нужен такой жених? Я мог лишь пообещать ей скорое венчание. Вот только денег же надо было подсобрать. Без денег какая семейная жизнь?

Некоторое время я прожил в трудах вполне мирных, явственно, впрочем, сознавая временность этих трудов. Уездные газеты пестрели сообщениями об «аграрных беспорядках», под коими тогда понимались разграбление дворянских усадеб. Отец и мать толковали беспрестанно об утраченном добре, или, как говорили тогда, реквизированном. С невестой я виделся несколько раз, наезжая в Борисоглебск. Свадьбу всё время откладывали по обоюдному согласию.

Мой отец в дележе дворянского добра не участвовал. Чего-то ждал. И то понятно. Эсеры, заседавшие в Русановском волостном совете, говорили мужикам нашей волости так: «Подождите, мы отдадим вам барские земли. По закону всё будет ваше». А перед весной власть поменялась, явились большевики и посажали эсеров в губподвал, на моё старое место. Гы-ы-ы! Эти говорили по-другому: «Чего вы, дурни, ждёте? Берите!». Я не стал никого разубеждать. Ну, мужики и пошли брать. Тогда-то и я решил, на волне, как тогда говорили, крестьянско-пролетарского энтузиазма, навестить Павловку. Жениться мне хотелось, а без денег, повторяю, какая же семейная жизнь.

Тогда же дошли до меня слухи, будто невеста моя съехала куда-то. То ли в Павловку вернулась, то ли в Москву подалась. Слухам про Москву я не верил. Неужто, решив так далеко уехать, она не подала бы мне весточки из Борисоглебска? Весной восемнадцатого года до Павловки со мной потащилось некоторое количество Русановских односельчан. Помню уже май настал и лесочки вокруг чёрных пахот подёрнулись свежей зеленью. Сейчас со смехом вспоминаю явление своё в Павловке. Гы-ы-ы! Я надел тогда оба Георгия, чтобы перед ней покрасоваться. Желал настоять на скорейшей свадьбе! Не тут-то было! Невесты моей в Павловке не оказалось и не нашлось человека, у кого расспросить. Дом и сад, и подворье мы застали разорёнными. Какие-то бандитского вида беспризорники, по виду похожие на виденных уже мною комсомольцев, жгли костры из княжеского паркета. Дубовая доска, из года в год натираемая мастикой, горела хорошо. Я спросил у них: зачем жгёте паркет? Или подмёрзли? О ту пору на улице уже жары стояли. Княжеский сад весь расцвёл. А беспризорники мне отвечают так: жгём паркет, потому что он наш, и стволы на нас подняли. Немало удивился я, узрев в числе их предводителей нашего с тобой знакомца – Родина Табунщикова. «Эх, что ж ты, Родька! – сказал я ему. – Почто разоряешь родовое гнездо своего кормильца?» Родька не долго думая вытащил обрез и, представляешь, стрельнул! Это он-то! Гы-ы-ы! И не промахнулся! Пуля попала в первого Георгия и отскочила. Я отобрал у Родьки ружьё.

А Родька тогда на меня так воровато посматривал, будто что-то ценное прямо из кармана моего утянул. Так коммунаров мы разоружили. Русановкие мужики меня тогда поддержали. Дважды Георгиевский кавалер – это для них не дохлой коровы хвост! Конечно, и мы Павлоским добром поживились. Подобрали всё, что от комсомольцев осталось. Не пропадать же добру! Тогда же я разузнал, что старый мой радетель, князь Волконский, будто бы в Москве, а невеста моя помощницей при его немощи обретается. Подавив в сердце обиду, что не известила о своём намерении перебраться в Первопрестольную, я, помолясь, смирился с таким положением дел.

Так я остался без невесты, но пока не осиротел. Были мысли вернуться за Настёниным мальцом, но повидать его мне долго ещё не случилось, в чём по сей день чувствую за собой грех.

Нет, нечем мне похвалиться в плане любовных побед. Да и иных побед не поимел пока. Но ведь жив же, а? Жив я ещё, Ярый Мадьяр, как ты думаешь? Жив! Значит, победы ещё будут. Гы-ы-ы!

Домой вернулся я несолоно хлебавши. Припрятал надёжно отобранное у комсомольцев оружие и, преступив горячие запреты родителей, отправился до Москвы, искать невесту.

Так началось третье за короткое время моё странствие по Руси. А война-то, та самая, конец которой объявили эсеры и большевики, всё не прекращалась. Русский мир взбурлил, подобно отхожей яме, в которую бросили солидную толику дрожжей. Где запустение и уныние. Где пиршество роскоши и ликование. Князя Сергея Михайловича я действительно разыскал на Москве. Тот исправно себе трудился над мемуарами, бегал по каким-то лекциям. Меня принял с радостью, тем более, я не пустой явился, а с тяжёлым мешком провианта. Тут-то и почудилось мне, будто мир в преисподнюю проваливается. Потомок декабристов, родовой аристократ, внук Бенкендорфа… Что, не знаешь кто таков Бенкендорф, Ярый Мадьяр? Так не горюй! О том нынче многие мои земляки не ведают, и эта вот комсомолка тоже не знает. Да нет, не немец он, хоть от немцев произошёл! Но речь сейчас не о самом Бенкендорфе, человеке, который полтораста лет назад близко к императорскому трону стоял. Сейчас речь о его потомке, которого я застал в Москве, живущим в уплотнённой квартире и впроголодь. Невесты моей при князе не оказалось, а расспрашивать я не решился. Так, потёк своим путём. Сейчас кажется мне, что тогда я так крепко верил, надеялся встретить её на путях смутного времени. Но не встретил. Не сложилось. Теперь тогдашние надежды кажутся мне наивными.

Полтора года я странствовал по Центральной Руси, счастливо избегая попадания в застенки распоясавшейся Чеки. Было дело, но ненадолго – прибивался к белым. Красных видел близко, как тебя сейчас. С обеих сторон находились разные люди. Были и приличные, но слегка запутавшиеся люди – таких везде наперечёт. Были и с вороватой, хищной повадкой, и живодёры. Были и осиянные потусторонним светом праведники, но эти быстро сгинули. А сатанинские твари хищные, алчные, хитрые, живучие – эти шныряли повсюду и не было счёта рогато-хвостатым поклонникам Сатаны.

Слишком уж я не развоевался – тянуло домой, к отцу и матери. Я знал, на тамбовщине красные и белые друг с другом не воевали. Я устремился к мирной жизни.

Однако как раз об ту пору объявилась в моих родных местах жуткая мразь, настоящий Сатана, обретавшийся под фамилией товарищ Марголин. Этот товарищ Марголин бесчинствовал по Борисоглебскому уезду, изымая из крестьянских закромов зерно. Стоило мне приблизиться к рубежам родины, как потекли в мои уши нехорошие слухи. И понял я тогда – не миновать стычки с рогато-хвостатыми. Эту весть принял я со смирением и оглобли вспять от дома не повернул.

Как раз повезло мне сразу столкнуться с продотрядом Марголина. И не где-нибудь, а в родном селе. Бойцы продотряда были хорошо вооружены и видом своим являли хорошо организованную, дисциплинированную банду. По прибытии в Русановку я обнаружил односельчан всех поголовно, включая баб и малолеток, запертыми не где-нибудь, но в амбаре моего отца. Перед широкой стеной амбара бандиты Марголина выстроились в ряд с ружьями наперевес. Так строятся расстрельные команды перед исполнением казни.

Перед ними стоял дрожащий, посиневший от холода, ополоумевший от ужаса человек, в котором я узнал председателя Русановского сельского совета. Изнутри, из-за бревенчатых стен доносился вой, нестройный, но слитный. Несколько человек, прерывающимися голосами, тянули псалом. Позвучала команда: «Взвод! Пли!». Грянул залп. Мой односельчанин с воплем повалился на мерзлую землю. Его подняли и нарочито громко крича: «Одну сволочь расстреляли, давайте другую», поволокли на огород. Я двинулся на огород следом за всеми. За огородом, за последней картофельной грядой, под баней, я организовал тайник, где хранил оружие, отобранное у комсомольцев в Павловке. Продармейцы затолкав «расстрелянного» в баню, вернулись к амбару. В бане же я обнаружил дрожащих от холода, почти нагих нескольких своих односельчан. Уже подвергнутые «расстрелу», они сидели в холодной бане, в темноте. Я бы и не заметил их, если б они не стучали зубами. Об ту пору стоял конец октября, и земля уже отвердела от первых морозов. Мне не оставалось иного выхода: я вооружил «расстрелянных» мужиков и повёл их обратно к амбару.

Нам удалось избежать бдительности продармейцев, снять с ворот амбара наложенные засовы и договориться с односельчанами, чтобы те, заслышав перестрелку, бежали бы врассыпную. Но только порядком порешить дело не удалось. Едва продармейцы вывели из амбара новую жертву, мужики кинулись на Марголина и его команду. Тут уж стало не до шуток. Некоторых продармейцы сразу положили. Иные выстояли. Завязалась перестрелка. Тут-то мне и пригодился боевой опыт, обретённый в Восточной Прусии и под Минском. Сейчас мы смотрим друг дружке в глаза, Ярый Мадьяр, и каждый из нас знает: кто прошёл войну и выжил – тот не пустяшный человек. Цена такому вдесятеро по сравнению с мирным шпаком. Среди продотрядовцев тоже, видать, нашлись фронтовики, потому схватка оказалась долгой и прекратилась только после того, как обе стороны расстреляли весь боезапас. Крови пролилось много. Не всем бабам удалось сразу разбежаться по огородом. Да и, повторяю, осень уж стояла. Картофель выкопали. Деревья начали облетать. Трава пожухла. Покос опустел. Спрятаться было трудно. Многие мои односельчане подвернулись под пули. После того как марголинцы сдёрнули за околицу, мы долго собирали мертвецов. Помню, я плакал и честной молитве, не сходившей с уст моих в тот день, не удавалось пресечь слёз. Мать я снова опознал по её праздничной юбке. Только за полтора года моего отсутствия семейство Подлесных настолько обеднело, что у наших баб – и у матери, и у невесток – одежонка обтрепалась. перестала делиться на праздничную и повседневную, ведь церковные ворота заколотили, излишки изъяли. Бабы оголодали и стало им не до нарядов. Выжившие земляки наперебой рассказывали мне о «подвигах» Марголина. Ты не удивишься, Ярый Мадьяр, если я скажу, что в ход была пущена порка, сажание в «холодную», мордобой. Гы-ы-ы! Я изумился! В имении Павловка, у князя Воронцова, где я проживал месяцами во времена своей ранней юности, крестьян не пороли.

Оседлав отцовскую лошадь, я в сопровождении нескольких человек, ветеранов империалистической и Гражданской войн, большинство их которых воевали против белых в частях Красной армии, отправились в рейд по окрестностям, надеясь изловить разбежавшихся продармейцев. Гы-ы-ы! Но патронов-то у нас уже не было! Наличествовали только шашки, вилы да топоры. Ими-то мы и сокрушили остатки продармейского отряда. Не всегда с первого удара убивали. Иногда приходилось с десяток раз полосовать, чтобы важные для жизни артерии обрубить. Я же наблатыкался с первого удара добиваться нужного результата и по сей день горжусь: из дюжины продармейцев половину положил точно я.

На этом случае наша мирная жизнь кончилась. Конечно, губернское начальство уравняло наш поступок с вооруженным бунтом. Мы похоронили мою мать и старшего из её сыновей – моего брата – и разбежались кто куда, как стадо блудливых овец. И началась у нас иная жизнь – спаньё с обрезом под подушкой, с боеприпасом в меже. Тут, конечно, пригодился мой военный опыт. Много мы перебили продармейцев. В числе прочих, мне попался мой прежний пациент – обваренная шпана из губподвала с татуированной розой на тыльной стороне ладони – лягавый. Гы-ы-ы! Я хотел его вилами проткнуть да не смог. Его мой меньшой брат шашкой располосовал. И веришь ли, мадьяр, каждая рана, нанесённая моим братом комсомольцу, отзывалась в моём теле болью. А страшнее всего была последняя, смертельная. Удар меньшого брата завалил меня на стерню, будто не комсомольца лягавого, но меня он секанул. Выл я долго и зарёкся после того своих пациентов потрошить. Веришь, мадьяр, не могу! Тут и летом подобное случилось, но уже с комсомолкой. Как стал его высокородие комендант её вешать, веришь, сам едва не задохся. Но вернёмся к нашей войне, которой ни начала, ни конца.

Ты спросишь, Ярый Мадьяр, почему мы не писали жалоб вышестоящим властям? А мы писали. Да только куда делись все те жалобы? Отец впоследствии рассказывал мне, как черта-Марголина даже сажали в кутузку, в Тамбове, но потом выпустили и он пошел на захват волостных телеграфно-телефонных отделений, чтобы не одна сволочь не смогла более пожаловаться. Гы-ы-ы! Пришлось отбивать у продармейцев телеграф и телефон.

А последующие два года половина моей семьи большею частью жила по лесам, а другая – по избам в селах Новотроицкое и Русаново. В иные времена русскому человеку легче всего стать разбойником. Можно не целиком, на половину, на четверть, на самую малость. Сочетание жестокости и корысти – вот в чём суть русского разбойника. Жестокости – уйма. Корысть – мелкая. Может, мы и защищали крестьян. Может – нет. Может, себя защищали от безъисходности. Продармейцы были теми же бандитами, как мы. Отнимая у крестьян зерно, они заставляли гнать из него самогон, морили скот. За это мы чинили над ними такие зверства, которые твоему Шаймоши и в кошмаре не привидятся. Рассказывать о том не буду. Невместно мне вас дурному учить.

А потом началась антоновщина. От имени Шурки Антонова название. Не знаешь такого? Не-е-е! Шурка Антонов был не бандит. Он тоже был эсер, как вот этот вот приговорённый. Только Шурка в коммуниста перекраситься не успел. Ой, как коммунисты его за это ненавидели! Гы-ы-ы! Однако Чеке никак не удавалось изничтожить Шуркин отряд, хотя они ходили за ним всей своей краснотой как намагниченные из уезда в уезд. Бывали значительные стычки. Палили друг по дружке картечью, но серьезно, а тем более окончательно Шурка разгромить себя не давал. Бои велись не шуточные. Пленных не брали и даже не расстреливали, сберегая патроны. Рубили шашками на месте и без особого разбора. А мы тем временем спокойно занимались своей работой. Весь Борисоглебский уезд оказался в нашей власти. Было дело, и батюшка мой знакомый, тот, что из губподвала, тоже к нам прибился. По воскресным дням, как полагается, служили молебен.

Той же зимой попался мне случаем и мой знакомый – земский деятель. Пришлось его вторично спасать. Бывало, Шуркины повстанцы брали в плен до семи сотен человек. Держать всех в плену, кормить, охранять, чтобы не разбежались, – кому это надо? Пленных судили по трём категориям: комиссары-коммунисты, командиры и рядовые бойцы. С первыми разговор всегда короткий, а смерть мучительной и долгой. Командиров допрашивали долго, но сразу же расстреливали. Рядовых же воспитывали, иногда батогами, а потом давали «отпуск» на клоке бумаги со штампом.

А в конце двадцать первого года комполка Переведенцев сжёг Новотроицкое и Русаново и расстрелял жителей обеих деревень. Так погибли мой отец, братья, невестки и племянники. Но сам я выжил и прибился к армии Ивана Колесникова. Назначили меня писарем составлять «отпуска». Тем месяцем командир взял пленных как раз семьсот человек. Среди прочих обнаружились и ваши мадьяры, и латыши, и китайцы и ещё бог весть кто. Некоторые по-русски не бельмеса да с ними никто и не пытался разговаривать. Я тебе скажу так, мадьяр: кое-кого из них живьём в землю зарыли, а некоторых насадили на колья. Гы-ы-ы! Вот такое вот Средневековье! Среди взятых в плен комсостава красных я встретил своего знакомца по губподвалу – земского деятеля. Хорошо хоть он в комиссары не заделался. Так я ему тридцать ударов батогами выторговал да с исполнителем наказания договорился, чтобы не калечил. Зачем я это сделал? Не-е-е! Я не добрый. Васька Никищихин земского деятеля батогами потчует, а я чешусь, потому что больно и чудится, будто на собственной спине багровые полосы набухают. После этого я для себя так решил: кого лечил – того не стану увечить и убивать не дам. Такой у меня принцип сложился и надолго. Только в эту войну я себе позволил его отменить. Гы-ы-ы! Конечно! Где бы у страдальца ни болело, я, уж если связался с ним, то непременно боль его опять почую, если захворает. Ну а помирать надумает, тогда уж… Ну совсем мне плохо, мадьяр. Сам не свой я становлюсь. Но до этого я совершил попытку избавиться от постылого дара. Чуть позже расскажу как.

Так, воюя и крепясь, дождались мы прихода командарма Тухачевского и подчинённых ему красных товарищей. Эти взялись за дело с особой сноровкой. Ни перед чем не останавливаясь, они применили и ядовитые газы. Многие из моих товарищей погибли. Немногих мне удалось спасти доступным способом. Но то стало временным для них избавлением. Большинство моих однополчан убыло в края неизвестные и под конвоем. Иных же поставили к расстрельной стенке. В те, завершающие недели последней крестьянской войны много боли я натерпелся и совсем одиноким себя ощутил. Тут вопрос встал для меня ребром: один ли я на этом свете Подлесный или есть ещё хоть одна родная душа. Может быть, Настюхин отпрыск, которого я оставил в надёжных руках в сопредельной губернии?

Разыскивать его мне не пришлось. Он прилежно жил у вдовы, оставаясь не крещёным. Игрался с другими крестьянскими детьми в бедности невообразимой, но подолгу не голодал и был здоров. Ты думаешь, мадьяр, мы зажили вместе семейственным образом? Не-е-е! Мы продолжали жить порознь, потому что я решил в монахи податься. Ндеялся я тогда, что молитва и содействие святых старцев поспособствуют моему избавлению от дара, который я совершенно искренне считал отдалённым последствием давней моей военной контузии. Нашёл я уединённое место – сельскую общину, сбившуюся вокруг храма Всех Мучеников христианских, что на Хопре. Там служил при церкви овдовевший поп, тот самый мой знакомец по временам сидения в губподвале. Прожил я среди поселян недолго, всё время мечтая принять постриг для избавления от докучливого дара. Однако по странной прихоти судьбы именно там, на берегу Хопра, моё дарование развилось и укрепилось во мне настолько, что я обрел даже некоторую славу. Жил сытно. Не скрою, брал с пациентов деньгами и натурой. Да только в монахи меня не успели принять. В то время как раз гонения на русское священство приобрели особый размах. Общину нашу подвергли разорению. О том тебе Красный профессор уже рассказал, почти ничего не соврав. Я-то из лап коммунистов снова вывернулся да и подался в леса. Хоть батюшка и не успел меня постричь, жил я, как взаправдашний пустынник. Почти. Один только грех за мной оставался, но и об этом Родька тебе уж поведал, а я повторяться не стану.

Мальчонку Настёниного я так же из вида не выпускал, сделался его крёстным отцом. А тот с годами стал всё больше на меня походить, хоть и оставался рыжим. Ловкий такой рос, пронырливый, живучий. Вокруг все от скарлатины дохнут, а он ничего – живёт. Я его потом по комсомольской линии сагитировал. Гы-ы-ы! Не думай, не лгу! Из нынешних комсомольцев половина крещёные. Родька правду сказал, я перед войной знахарством занимался. Антинаучным. Гы-ы-ы! Многих начальников лечил, в чинах, из органов. Но перед тем, как спасать, всем одно и то ж условие ставил: если не крещён в христианскую веру, крестись! Гы-ы-ы! Не веришь? Так у меня даже жиды крестились, уже не говоря о комиссарах. Только вот скажу тебе, мадьяр: что крещеный комиссар хуже нетопыря, бессмысленней сопревшего пня, досадливей лесной мошки. Тьфу!

Один такой выкрест из сатанинского племени принёс мне весть о моей несостоявшейся жене. Сам понимаешь, раз девушка не стала моей женой, то, разумеется, вышла за кого-то другого. О ней я прочитал в губернской газете, случайно позабытой одним из моих пациентов. Признал по фотографии повзрослевшую, расцветшую, во славе на всю губернию, при сыновьях. Огорчился ли я? Пожалуй, нет. Сам-то в то время тоже был многим известен. Только её слава была, что твой флаг над головой, а моя молва, как изустное предание.

* * *

Во всё время своего рассказа Колдун часто посматривал на Октябрину со странным, свойственным ему лишь одному выражением. Дескать, знает он нечто никому больше не ведомое. Испытал, дескать, нечто никем до него не испытанное и потому имеет право смотреть на всё человечество свысока. Вот она, вся как на ладони, сидит на полу возле печи. Рядом лежит искалеченный Ромка. Под окном – без движения её родной отец, а она, дура, жалеет этого белобородого старика. Нет! Да нет же, вовсе он и не старик. Может быть, совсем чуточку старше её отца. И комсомольцев ненавидит. И рассказывает такое, во что уж никак не возможно поверить. А она слушает, распахнув глаза. На пороге гибели слушает, ведь деваться-то некуда. И знает наверняка – ни в чём не соврал Матвей Подлесных. Как на исповеди, обнажился.

– Были в нашей работе многие провалы, – не оборачиваясь, проговорил Родион Петрович. – И ты, Матвей Подлесных, – серьёзнейший из них. Позволили выжить такому врагу!..

– Ха! А я не вижу тут никакой классовой борьбы, – Ярый Мадьяр весело улыбнулся. – Призрак женщины стоит между вами. Он прямо-таки витает в этих убогих стенах! Ты, Матвей, – пугало, леший, упырь пасечный. Казалось бы, что такой, как ты, может знать о чувствах? Однако воспоминание об утраченной невесте до сих пор живёт в твоём меркантильном сердце. Это любовь, уверяю тебя! Ха!

– Смейся, – насупился Колдун. – Я не помню, как она выглядела. Всё перезабыл. Помню только, как любил, а Родька отобрал её у меня. Что толку в его смерти? Будь он эсер или большевик, душа человеческая бессмертная, и в этом смысле Родька никогда до конца не издохнет.

– Ты был и останешься бандитом и изменником. Бандитом и изменником помрёшь. Ей нечего было делать рядом с тобой, – Родион Петрович со стоном обернулся к собеседникам.

Отец избегал встречаться взглядом с Октябриной, но внимательно осмотрел Ромку и, казалось, остался доволен результатами осмотра.

– Матюша, Родька… – мадьяр снова засмеялся. – Красный, зеленый. Вы как братья-близнецы. Много общего. Не вижу разницы.

– Родина-мать-земля, которую один предал, а другой защищает, – вот общее, – проговорил Родион Петрович.

– Нет, – возразил Ярый Мадьяр. – Нечто большее. Общая баба. Есть Бог. Нету Бога. Ну и что? Но женщина есть. А что до Бога, то вы оба от него отреклись. Каждый по-своему…

Его прервал ординарец. Коренастый и сильный, он умел двигаться почти бесшумно, но на этот раз с грохотом и сопением ломанулся в горницу из запечья. Волосы и усы его грозно топорщились. Октябрина посторонилась, опасаясь ненароком не подвернуться ему под ноги и заодно сунула подальше его орудие – кованую, прокопчённую кочергу. Завидев своего палача, Ромка принялся громко стонать. Эх, зажать бы его рот ладошкой, но такой доверительный, материнский жест может выдать их обоих с головой.

Тем временем Шаймоши выбежал в сени, но быстро вернулся, напустив в горницу стылого воздуха. Он говорил быстро, обращаясь то к Ярому Мадьяру, то к Колдуну. В результате переговоров Октябрина получила приказ заварить чаю. Она прислушивалась к разговору мужчин, которые часто переходили на немецкий язык. После пережитого, понимание чужой речи давалось ей с немалым трудом, но в целом ей казалось, что Колдун склонен доставить их всех четверых в Семидесятское живыми и немедленно, в этой вот избе не склонен никого убивать. Ярый Мадьяр вяло перечил ему, а Шаймоши предлагал Ромку повесить.

* * *

Октябрина расставила на столе посуду. Лучшую, фаянсовую, с синими петухами и чуть-чуть отбитым краем чашку поставила перед Матвеем Подлесных. Остальным достались деревянные, потемневшие от времени, но вместительные кружки. Густой, морковный отвар разливала сосредоточенно, не поднимая глаз на сотрапезников, стараясь не замечать брезгливых ухмылок мадьяра. Одну из чашек, не дожидаясь одобрения Ярого Мадьяра, подала отцу. Чай в последней, наполовину разбавив талым снегом, поднесла к искусанным губам Ромки.

– Добрая, – проговорил Колдун у неё за спиной. – И смелая. Но жить будет коротко. Комсомолка! Гы-ы-ы!

– А я знаю историю о любви! – отважно заявила Октябрина, поднимаясь с колен.

Прежде чем продолжить, надо было вернуться к столу и посмотреть в глаза палачей. Она должна попытаться использовать этот, может быть, последний, шанс.

– Ты? – Ярый Мадьяр хохотнул.

– Не моя история, – вспыхнула Октябрина. – Мама рассказала об одной своей знакомой, немке.

– Немке? – дед Матюха оскалился, казалось, он готов был вцепиться в девчонку зубами, но та отважно выдержала его взгляд.

* * *

Дани опустил пустую чашку на столешницу. Так-так-так! Девчонка атакует. И это после пережитых треволнений! На что она надеется, ведь Шаймоши едва не засунул свою кочергу ей в глотку, а тело партизана жёг и корёжил у неё на глазах. О чём же она решилась рассказать?

– Я расскажу об одной женщине. Знакомой моей мамы. Это было давно, до революции…

– Твоя – мать коммунистка?

Девчонку не на шутку перепугал вопрос Дани. Она долго раздумывала, прежде чем сказать «нет». Всё это время Дани потратил на изучение девчонки.

– Странное дело, – задумчиво произнес он. – В России все дурнушки, разные, а красивые женщины – все на одно лицо. Ты – красивая. И кого-то ты мне напоминаешь! История о немке? Занятно!

Дани замолчал, натолкнувшись на ненасытный, по-волчьи свирепый взгляд Матвея Подлесных. Забавно! Дикий лесник явно считает девчонку своей добычей. А она собралась с ним о любви говорить. Где-то слышала она или читала, будто любовь жертвы к своему палачу – дело обычное. Но палач-то может ли жертву свою полюбить?

– Говори, – приказал Ярый Мадьяр. – А мы послушаем. Верно, Матюха?

– Я в таком ничего не смыслю. Мой любовный опыт может вызвать лишь сочувствие. Гы-ы-ы!

Лесник беспокойно ёрзал, видимо рана беспокоила его.

– Итак, эту историю рассказала мне мама, – Октябрина прямо и долго посмотрела в глаза белобородому. – Это было до моего рождения, до революции. Мама тогда служила в поместье у одного очень богатого и знаменитого барина.

– Твоя мать была прислугой? Мне следовало бы сразу догадаться, – усмехнулся Ярый Мадьяр. – Вот она, наследственная сноровка! Колдун, оцени, как подано! Буквально из ничего изготовлено! По нынешним военным времена это настоящие яства!

– Я не знаю толка в роскоши. Всю жизнь скитался по лесам, – проговорил Колдун и отвернулся, избегая взглядов Октябрины.

А та, вздохнув, продолжала:

– Да, моя мама была прислугой. Но в княжеском доме жило много людей. Буржуи нуждались не только в рабочих руках, но и в услугах людей образованных, потому что сами от барства своего не желали взять в руки и пера…

– Ха-ха-ха! – Ярый Мадьяр трижды хлопнул в ладоши. – Миленькая жертва красного агитпропа. Мне жаль тебя, девочка, но если хочешь жить, придётся переучиваться. Верно, Колдун?

* * *

Из костяной трубки Колдуна струился уже чахлый дымок. Запах ладана стал столь очевидным, что объяснить его какими-то иррациональными причинами не представлялось возможным. Отец неподвижно лежал на скамье, отвернувшись лицом к стене. Поза его казалась Октябрине слишком напряжённой. Может быть, рана снова болела? Уж он-то догадывался, о чём она хочет рассказать! Он ждал продолжения рассказа, вероятно, раздумывая о том, как же его дочь подаст дорогим гостям это самое бесценное из своих кушаний.

– … но в том поместье жила другая женщина. Очень красивая и образованная. Она даже немного писала стихи и дружила с местным художником. А хозяин поместья, буржуй… то есть князь, ценил её поэтический талант и доброту. Но девушка эта…

– Как её звали? – прервал Ярый Мадьяр.

– Нелли Беккер…

– Ну, положим, – хмыкнул Ярый Мадьяр. – Я бы предпочёл назвать твою немку Изольдой. Изольда и её Тристан в поместье старорусских бар. История в стиле Лопе де Вега. Продолжай!

– Нелли Беккер работала секретарём у князя. Писала под его диктовку письма. Иногда он поручал ей отвечать своим корреспондентам. Она принимала участия во всех его делах, потому что буржуи… потому что князь был уже старенький и у него плохо получалось разбирать чужой подчерк, а у Нелли Беккер подчерк был прекрасный и глаз острый. Она была такая… строгая и ответственная. Ей доверяли любое дело с уверенностью, что она выполнит его наилучшим образом.

– Всё так, так, – кивал Ярый Мадьяр. – Немцам свойственны и твёрдая дисциплина и ответственность, но ты не сказала о главном, милая.

– Что?..

– Красива ли была эта немка?

– О да, очень красива!

– Как ты?

– Красивее! Много красивее! Но она была сирота. Дочь учителя гимназии без приданого. У Нелли был друг, Борисоглебский художник. Его имени я не помню. История не о нём. Иногда Нелли позировала для портретов, помогала продавать картины. Художник писал нашу природу, а она, вы знаете, неказиста, но на холстах художника даже простенькие цветочки мать-и-мачехи выглядели привлекательно. Я сама видела его картины. У моей мамы сохранилось несколько. Только у Нелли с художником дела шли плохо, потому что тот сильно пил. А в те времена, чтобы выйти замуж за приличного человека, девушка должна была иметь приданое. Князь ценил Нелли, ведь она обладала многими достоинствами. Своей властью он не позволил ей выйти замуж за художника – саму запер, а его велел отослать в дальний, Мучкапский уезд. Там есть такое село Шапкино. Не слышали? Ну и ладно!

– Я слышал, – буркнул Колдун.

Он слушает её! Октябрина крепилась, стараясь не показывать Ярому Мадьяру своей радости.

– Юная девушка! Что ты знаешь о жизни! Ха-ха-ха! – Ярый Мадьяр снова трижды хлопнул в ладоши. – Любят вопреки недостаткам! Достоинства тут ни при чём! Правда, Колдун?

Но Колдун сосредоточенно рассматривал пятна сажи над устьем печи. Дым от его трубки поднимался к низкому потолку и растекался там сизым облачком.

– Князь решил облагодетельствовать свою помощницу и сосватал её за крестьянского сына, – выпалила Октябрина.

– Браво! – Ярый Мадьяр вскочил. – Незатейливая история и наверняка правдивая. Ветреный возлюбленный-пьяница отвергнут. Найден пусть неказистый, но порядочный жених. Верная служба заканчивается обручением с другим. Только вот девочка, видимо, опустила некоторые подробности. А?

Ярый Мадьяр посмотрел сначала на спину Колдуна, потом окинул неприязненным взглядом неподвижную фигуру Красного профессора.

– Наверное, князь для начала снял сливки, как это принято у аристократов, а уж потом обязательно надо было сосватать. Но он проявил милосердие. Не отдал девушку на растерзание творческой натуре, но определил в надёжные руки.

– Женихом Нелли стал сын богатого крестьянина-кулака, – невозмутимо продолжала Октябрина. – Он получил некоторое образование и работал в поместье князя помощником управляющего. В те времена у нас были богатые крестьяне. Их называли кулаками. Жених Нелли получал неплохое жалованье и принимал участие в делах своего отца, а тот хоть и был много беднее самого князя, но имел несколько лавок и большой, двухэтажный дом в одном из сёл Борисоглебского уезда. Князь уважал своих служащих, обедал с ними за одним столом. Вот и тот крестьянский сын обедал с князем за одним столом. Там он мог видеть и Нелли, и… других служащих князя. Так было. Честное слово.

– Ну, положим, – сказал Ярый Мадьяр. – Плохая твоя история. Не о любви она.

– О любви! – крикнула Октябрина и осеклась, заметив, как дрогнули плечи отца. – Я ещё не дошла до того места, где о любви…

– Тогда продолжай! Покороче говори. Я начинаю уставать.

Октябрина подбежала к печи, глотнула из ковша талой воды, намочила ладонь, размазала сажу по пылающим щекам и лбу и продолжила:

– Нелли согласилась на обручение с крестьянским сыном… с Иваном. Разумная она была и понимала, что лучшей партии ей не найти. В те времена, до революции, было так принято: о невесте судили не по её уму и красоте, а по приданому. А этот человек, Иван, относился к ней очень хорошо, хоть и имел некоторые недостатки.

– Любопытно! – Ярый Мадьяр зевнул. – Какие же недостатки имел крестьянский сын Иван?

– Он был настоящим кулаком, прижимистым, расчётливым. Он получал хорошее жалованье и ещё от отца вспомоществование, но деньги экономил. Он всё время копил, копил, копил. Нелли пыталась разговаривать с ним о литературе и музыке. А он ей толковал только о коммерции, о прибылях и процентах. Иван очень хотел выбиться в люди… В буржуи, чтобы иметь такой же большой дом, как у князя, и прислугу, как у князя. Изольда часто скучала с ним. Вот только князь старел, часто хворал и моя … знакомая моей мамы прекрасно понимала: иного пути у неё нет, только замужество. Поэтому терпела всё и старалась не подавать вида, что ей скучно. Иван никогда не говорил ей о любви. Мама, то есть знакомая мамы, думала, будто он и не знает такого слова. Так продолжалось до тех пор, пока не случилась одна история. Нелли срочно потребовались деньги. И дело-то было не слишком важное. Я в том смысле, что речь не шла о жизни и смерти самой Нелли. Просто её друг, художник, захворал. Она получила известие о его болезни, дескать, очень плох и умирает. Нелли и не подозревала, что может так расстроиться. Она плакала несколько дней и перепутала всё в княжеской переписке, получила нагоняй от князя. И тогда её жених…

– Отказался от неё? – усмехнулся Ярый Мадьяр.

– Нет! Только Нелли сбежала из имения, бросив всё. Это она отказала жениху, ссылаясь на свою любовь к художнику. Она всю зиму прожила в Шапкино, ухаживая за больным. Вы не бывали в Шапкино?

– Нет! – оскалился Ярый Мадьяр, а Родион Петрович перевернулся на спину и уставился в потолок.

– Обязательно надо побывать там! Я считаю, что в Мучкапе или на худой конец в самом Шапкино надо открыть хоть маленький музей, чтобы… – Октябрина осеклась, перевела дух. Однако досадная промашка не заставила её вовсе умолкнуть. – Собственные деньги у Нелли быстро кончились. Она не умела копить, потому что любила красивые платья и всё её жалованье уходило на туалеты, а жених из-за своей прижимистости никогда не делал ей подарков. Не осмеливаясь попросить денег у князя, который и без того был щедр с нею, Нелли всё-таки решилась написать Ивану. Тот быстро прискакал из имения в Шапкино и застал Нелли убитую горем и совсем некрасивую. Она попросила денег на лечение художника. Сумма была немалая, и тогда Иван сказал ей так: «Я дам тебе денег с условием, что ты их мне вернёшь к определённому времени с учётом процента за кредит».

– Какой же был объявлен процент? – усмехнулся Ярый Мадьяр. – Ах, впрочем, я всё равно не смогу оценить цимус. Я сам – творческая натура и ничего не смыслю в денежных расчётах.

Октябрина продолжала. Голос её окреп. Голова Колдуна тонула в облаках дыма. Как же он обходится? Почему не кашляет, не чихает. Виданое ли дело вот так вот прятать лицо в трубочном дыму?

– «Вот тебе деньги. Здесь достаточно для первого случая. А когда эта сумма кончится, я дам ещё. Но не забывай о том, что придётся всё вернуть с процентами или…» Нелли хотела посмеяться над его жадностью. Не захотела узнать, что подразумевается под «или», но Иван сказал: «или ты выйдешь за меня замуж». Через год, когда художника похоронили, она поняла, что потратила на его лечение довольно крупную сумму. Иван по малейшей её просьбе и незамедлительно присылал деньги, каждый раз напоминая о том, что она теперь совсем не получает жалованья, а проценты по долгу растут. После похорон художника Нелли вернулась в поместье. Смерть человека всегда большое горе. Нелли хоть и принялась за работу, но ошибалась и часто получала выговоры от князя. Она планировала с каждого жалованья выплачивать часть долга, но у неё ничего не получалось. Она прикидывала проценты и с ужасом понимала, что её долг всё время растёт.

Октябрина горестно вздохнула и украдкой глянула на Колдуна.

– Теперь Нелли смотрела на Ивана с опаской. Но тот молчал и о долге ей не напоминал. Однажды она всё-таки решилась заговорить с ним о деньгах. Но он как-то странно ушёл от разговора, сославшись на разные важные дела. Но в Русановском и в Павловском, и в Мучкапском уездах про него ходили слухи, как о жестоком торгаше, буквально отбиравшем последнее у вдов и сирот. А потом мировая буржуазия перессорилась из-за денег, в Сараево убили эрцгерцога Фердинанда, и началась война. Ивана призвали в армию. Прощаясь с Нелли он сказал, что по-прежнему считает её своей невестой и деньги не в счёт. Ростовщик простил ей долг! Иван ушёл воевать и через полтора года пропал. Его почитали утонувшим в болотах под Минском. Так получилось.

Во всё время империалистической войны и после неё Нелли вспоминала об Иване с большой теплотой. А когда настали чёрные времена и подстрекаемые эсерами кулаки под предводительством дезертиров пришли грабить княжеское добро, Нелли представился случай снова свидеться с ним. Он просто явился в бывшее княжеское поместье с двумя царскими орденами на груди и потребовал, чтобы она пошла с ним, чтобы жить с его матерью и отцом, в крестьянской избе. А Нелли в ту пору носила ещё муслиновые платья и умела читать на французском и немецком языках. Кроме того, она уже была просватана за другого. Так получилось.

Иван очень разозлился. Потребовал возврата довоенного долга. Тогда жених Нелли выхватил ружьё и выстрелил. Нет, он не убил Ивана и даже не ранил. Пуля попала в один из его орденов.

– Жаль, – хмыкнул Ярый Мадьяр. – Убить никудышного жениха, лишённого фантазии ростовщика – это был бы настоящий подвиг. Но по крайней мере он избавил мифическую Нелли от постылого брака.

– Не-е-е! Девка не врёт! – прорычал Колдун. – Сия… гы-ы-ы!.. Нелли имела место быть!

– Почему ты знаешь, дикий человек? – взъерепенился Ярый Мадьяр. – Русская простушка потчует нас пошлыми сказками, а ты…

– А Иван потом её ещё раз спас, – отважно заявила Октябрина. – Это было уже в Москве, когда Республика задыхалась в кольце белых армий. Князь, опасаясь новых эсеровских козней, собрался в Москву и попросил Нелли его сопровождать. Вот там-то она и узнала настоящую нищету. Распродала весь гардероб за бесценок, но на еду денег всё равно не хватало. А она ведь тогда уже была замужем за моим… замужем она была, но всё равно обрадовалась, увидев Ивана. А тот прибыл на квартиру князя с огромным мешком еды. Нелли честно сказала ему, дскать, уже замужем. Тогда-то она поняла: Иван не такой холодный и расчётливый, как она полагала о нём прежде. Представляете, узнав о замужестве Нелли, Иван объявил, что уходит в монастырь, и покинул квартиру князя в ужасном смятении. Нелли потом разыскивала его по всей Москве, но так и не нашла. Она долго потом помнила его…

– Да самой смерти? – усмехнулся Ярый Мадьяр.

Октябрина вспыхнула.

– Нет!

* * *

Колдун вскочил на ноги. На миг ей почудилось вот сейчас он скинет маску дикаря, раскроет свои истинные намерения. Где-то возле печи громко застонал Ромка, и Октябрина сразу успокоилась.

– Нет, – повторила она. – Нелли жива! Я точно знаю, что жива! Она выучилась на врача и работала в Воронеже, в городской больнице. Я не выдумываю. Я точно знаю!

* * *

Колдун выбил золу из трубки и уселся рядом с Ярым Мадьяром. Лицо его помертвело и осунулось, словно он трудился весь день и сильно устал. Яркие глаза посерели, подёрнулись мутноватой пеленой. Застывшее его лицо теперь походило на его посмертную маску. Он положил узкие свои ладони на столешницу и замер в напряжённой, неестественной позе.

– Вот и всё, что рассказала мне мама о своей знакомой Нелли, – выдохнула Октябрина.

– Всё? Но что же стало потом? Жених Нелли Беккер, как там его? Иван? Он воевал в Гражданскую? На чьей стороне? – спросил Ярый Мадьяр.

– Может быть и воевал. Товарищ… господин Матвей только что рассказывал о ней. Что стало дальше с женихом Нелли Беккер мама не знает.

– А сама Нелли? Так и живёт с мужем? Они разбогатели и жили счастливо? Ах да! У вас же все одинаково бедны. За невестами приданого не полагается, и вы гордитесь этим…

– Мама иногда видится с ней и знаете что…

– Дальше не интересно, – прервал её Ярый Мадьяр.

– А я хочу знать! – рявкнул Колдун. – Пусть говорит. Только это не о любви рассказ.

– … мама иногда видится с ней. И знаете что? – голос Октябрины звучал ровно, словно был записан на грампластинку. – Нелли каждый раз в разговоре упоминает Ивана. Она помнит о той утерянной любви, несмотря на мужа, детей, войну…

– Войну? – переспросил Колдун. В его глазах снова появился голодный, волчий блеск.

– Да! – твёрдо ответила Октябрина. – Последний раз мама поминала об этом уже во время войны. То есть не мама, конечно, а её приятельница, Нелли Беккер.

– Она всё врёт, – простонал из своего угла Красный профессор. – Кажется, в поместье Волконских действительно жила немка-приживалка… Но её давно осудили, как врага народа. Кажется ещё в двадцать седьмом.

– Я согласен с тобой, красный. Наша простушка хорошенькая, но она и выдумщица! – усмехнулся Дани.

– Она говорит правду, – веско сказал Колдун. – Только это не о любви рассказ!

– Не согласен! – Дани зевнул. – Так обычно и бывает в случае настоящей любви: не поймешь, где любовь и где ненависть, где равнодушие и где страсть.

* * *

Бессонная ночь, волнения, усталость наконец дали о себе знать. Он ещё слышал бормотание Шаймоши. Бравый ординарец рассуждал о необходимости найти солдат интендантского взвода или их трупы. Усталость поборола брезгливость и Дани направился в самый дальний угол избы, к высокой кровати, застеленной лоскутным одеялом с горой сомнительных подушек. При его приближении пленный партизан, оглушительно стеная, пополз в сторону. Дани позабавили его движения. Помесь гадюки и помойного кота! Воронеж, зной, пыль, остовы домов по обе стороны проспекта Революции и стаи бездомных животных, кошек и собак, шныряющих среди руин. И, конечно, крысы. Стрельба по живым, пугливым и стремительным мишеням была любимым развлечением солдат его роты до тех пор, пока он не отдал приказ экономить боеприпасы. Но вороватая, пугливая повадка Воронежских трупоедов, похоже, была присуща и двуногой части населения этой местности.

Помесь гадюки и крысы – вот точное определение этих существ! Извиваясь по полу, пленный отползал к окну, в сторону скамьи, на которой без движения лежал Красный профессор. Партизан полз, оставляя на истоптанном полу красные полосы. Шаймоши пытал его со знанием дела. Раны на теле мальчишки кровоточили не слишком сильно, но, вероятно, доставляли ему немалые страдания. Впрочем, ни одна из них не являлась увечьем и не могла бы стать причиной смерти. Парень взойдёт на эшафот твёрдой поступью и в полном сознании. Дани посмотрел на культю и занёс ногу для удара. Пленный, завопив, ускорил движение. Связанный по рукам и ногам он тем не менее ухитрился вскоре скрыться под скамьёй.

– Помесь гадюки и крысы, – фыркнул Дани. – Трупная муха! Насекомое! Раздавленный кровосос!

Металлическая сетка жалобно зазвенела, когда он бросил тело на лоскутное одеяло. Постель действительно пахла клопами. На бревенчатой стене, над кроватью, висел потёртый и выгоревший гобелен. Небольшая группа оленей выбегала из тёмного бора на залитый солнцем луг. Небеса, осенявшие идиллическую картинку, посерели от времени. Подушки, хоть и были облачены в нечистые наволочки, оказались упругими. Вероятно, хозяева дома когда-то являлись вполне зажиточными гражданами этой дикой страны, но те времена давно миновали.

Дани решил не разуваться, не снял кителя. Недолгое пребывание в госпитале избавило его от неизбежных спутников окопной жизни – вшей. Ампутация правой кисти и скорое без полагающегося в таких случаях отпуска возвращение в строй пока не обернулось для него возобновлением знакомства с этими неизбежными спутниками отважных воителей. Дани пролежал некоторое время не двигаясь и без сна. Он прислушивался к звукам спящей избы, всё ещё в тайне надеясь услышать за стеной характерный скрип снега, свидетельствующей о возвращении на круги своя солдат интендантской роты. Но расслышать удавалось лишь тихий шелест в запечье. Скорее всего, это были обычные жители русских жилищ – тараканы. Из сеней доносились тихие голоса – Шаймоши и Колдун что-то обсуждали на отвратительном немецком языке.

– Проклятый клоповник! – прошипел Дани.

Возня в сенях затихла. Хлопнула наружная дверь – дед Матюха в сопровождении Шаймоши удалился на поиски трупов…

Оказавшись на восточном фронте, Дани отвык тешить себя иллюзиями. Конечно, тела троих его товарищей давно окоченели. Не стоит гадать о том, как двум соплякам-партизанам удалось за считанные часы и совершенно бесшумно их уничтожить. Теперь первейший долг Дани – похоронить убитых, ну а после этого надо спасаться самим. Кресты венгерских солдатских могил стоят везде, где солдатский долг потребовал последней и величайшей жертвы. Остались они и в разрушенном Воронеже. Там, посреди разрушенного города, между сгоревшими фасадами и баррикадами, перед заводами, в скверах и на улицах, и на берегах Дона – везде солдатские кресты. Там он похоронил и Гильдебранта Хельвига, и Ласло, и Алмоса, и Отто.

Раненый под скамьёй принялся громко стонать. Дани повернул голову. Красный профессор лежал без движения. Нет, отсюда опасности ждать не следует. Если только из вьюжных сумерек не явятся новые партизаны.

* * *

Колдун уже просунул руки в рукава тулупа, уже нахлобучил шапку. Сейчас он выйдет в сени. Шаймоши уже там гремит железом. Они покинут избу, а она останется наедине с Ярым Мадьяром. И тогда будь что будет. Она или убьёт его, или… Чем убьёт? Да хоть той самой кочергой, пыточным инструментом. Сделает дело не спасения ради. У неё есть долг перед Родиной и товарищами, и она долг отдаст, а там – будь, что будет. Октябрине вспомнилось последнее свидание с матерью, губернская больница на северо-западной окраине Воронежа, парк, ротонда, раненый солдат, рядовой из штрафного батальона, что лежал на койке в коридоре битком набитого увечными хирургического отделения. Её поразили тогда две вещи: огромная, оцинкованная ванна, наполненная ампутированными конечностями, и этот раненый парнишка. Она бежала по пропахшему карболкой больничному коридору, лавируя между людьми – пациентами и медперсоналом – двигавшимися во встречном и попутном направлениях, когда он ухватил её за край одежды. Крепко ухватил, едва не порвав прочную ткань форменной юбки. Да! Тогда она уже носила форму, по-весеннему, жаркому времени надела туфельки. С самого начала войны мать переселилась жить в больницу. Домой приходила редко, смертельно усталая и неразговорчивая. В такие дни младший из братьев, Матвей, повисал на ней или следовал шаг в шаг, неотлучно и даже, как совсем маленький, норовил улечься спать в одной постели. С наступлением весны по городу поползли тревожные слухи, что, дескать, скоро немец подойдёт к Дону. Слухи приносили беженцы, толпами валившие из сопредельной, Курской губернии. Им не давали задерживаться в городе, старались побыстрее отправить в Борисоглебск и далее в Саратов. В мае 1942 года, когда налёты фашисткой авиации участились, было принято решение о передислокации их разведывательно-диверсионной группы в Борисоглебский район. В это же время, по окончании весеннего семестра в институте, её отец, Родион Петрович Табунщиков перевёлся на работу в их разведшколу. Первым делом он, конечно, попытался избавиться от Октябрины, но об этом сейчас, в занесённой снегами избе пастуха, вспоминать не хотелось. Хотелось вспомнить о прощании с матерью, о том парне из штрафного батальона, который удерживал её за подол юбки в мужском хирургическом отделении губернской больницы.

Итак, перед отправкой в Борисоглебск Октябрина забежала в больницу проститься с матерью. Длинный коридор мужского хирургического отделения. Во времена раннего школьного детства он казался Октябрине бесконечным. С годами становясь всё короче, коридор этот сделался таким же родным, как её ученический письменный стол, как её крохотная девичья горница, как потрёпанный томик Пушкина, на котором она частенько гадала. Она помнила каждую половицу, сверкающего чистотой, деревянного, крашеного пола. По левую руку – ряд белых филёнчатых дверей, ведущих в больничные палаты, по правую – вереница высоких окон. За окнами ветви тополей. Ах, больничный парк – это отдельная история. Тропинки, дорожки, ротонда, цветущая сирень, огромная клумба перед входом в главный корпус. Вокруг неё, в тени сиреневых кустов, – скамьи. Одна из них, самая дальняя, их с Ромкой скамья.

Штрафник лежал по правую руку, напротив двери в процедурную. Его кровать стояла в простенке между двух окон. Октябрина бежала в противоположный конец коридора, надеясь отыскать мать в ординаторской, когда чья-то крепкая рука ухватила её за подол. Ткань юбки затрещала.

– Зачем вы!.. Я тороплюсь! – Октябрина хотела возмутиться, но осеклась.

Лицо солдата было бледней чисто вымытых оконных рам. Глаза запали. Щёки и подбородок пестрели свежими порезами – госпитальная санитарка Клавдия Тихоновна была никудышным цирюльником. Тело его, прикрытое синим одеялом, показалось Октябрине слишком коротким. Что ж, она уже свыклась с подобными зрелищами.

– Милый, что вам нужно? Воды? Судно?

– Ты знаешь что такое заградотряд?.. – тихо спросил он.

– Тише! – она склонилась к солдату. – Не нужно так кричать!

– … когда вас гонят на мины. Когда вашими телами разминируют минные поля…

– Тише! – Октябрина присела на корточки, тщетно пытаясь отцепить его руку от собственной юбки.

– … твоим телом, нежным, мягким, ранимым кто-то хочет воевать… Зачем?

– Тише! – она положила ладонь солдату на лоб и стала озираться по сторонам. Надо позвать санитарку. Пусть вколят ему или вольют, или…

Мимо текла больничная толпа: озабоченные медсёстры со штативами для капельниц, раненые в полосатых и клетчатых госпитальных пижамах – избранные счастливцы. Им удалось добраться в тыл из полевых лазаретов и не умереть от ран, и не быть убитыми под обстрелами. Многие ковыляли на костылях. Выздоравливающие прохаживались по одиночке и группами. Некоторые посматривали на Октябрину с нарочитым, мужским вниманием, иные здоровались. Каждый знал, что она дочь лучшего из хирургов в этом отделении. Но этот штрафник – он точно её не знал.

– Вам надо успокоиться…

– Зачем? Думаешь, меня расстреляют за трепотню? Ха! – Он окинул взглядом собственное, слишком короткое тело. – Или опять закатают в штрафбат? Что ещё более страшное может со мной случиться, если уже случилось вот это?

– Вас скоро отправят в тыл и там… – она смотрела на его лицо, стараясь не жмуриться, не отводить взгляда.

Сейчас в заваленной снегом избушке пастуха она ясно припомнила свои тогдашние мысли: «А если и я так? А если и со мной такое случится? Вынесу ли?» Её спас родной голос.

– Октябрина! Тяпа!

Она подняла голову.

– Это ты Тяпа? – спросил солдат.

– Я… Меня мама зовёт. Серафима Андреевна Табунщикова. Не знаете? Возможно, это она вам… вас…

– Красивая, – кивнул солдат. – Теперь я понял. Ты очень на неё похожа. Волосы, как шоколад, глаза, как пасмурное небо. Эх, шоколаду хочется! Думаешь, я швалью был и шоколада не пробовал?

– Думаю – пробовал! – Солдат наконец отцепился от её юбки, и она смогла подняться. – У вас будет много всего хорошего. И шоколада – тоже. У меня сейчас с собой нет. И вообще нет шококлада, но я постараюсь…

– Октябрина!

Мать всегда напоминала ей солнце. Вот и сейчас она вспыхнула в дальнем конце коридора, подобно первому рассветному лучу, высокая, статная, прямая. Три ночи провела в больнице. Может, и не спала вовсе уже много-много часов, а лицо всё равно светится.

– Мама!

Октябрина кинулась напролом. Точно так же всегда поступал, завидев мать, младший из её братьев – Матвей.

Все последующие события того дня почему-то исчезли из её памяти. Только тот солдат-штрафник – его боль, его сбивчивый провокационный рассказ и последнее материнское объятие.

Воспоминание вызвало улыбку. Вот и она ступила на своё собственное минное поле и давно уж идёт по нему, но пока цела. Вот только Лаврик. Вот только Ромка и, конечно, отец. А она всё идёт вперёд. Да идёт ли? Может, и она уже пала? Может, вот сейчас, в эти минуты она совершает предпоследний свой вдох. Без страха, без сомнений она должна пройти минное поле от края до края. Она спасёт Ромку. Она спасёт отца. Пока непонятно как, но она уверена, что на их долю ещё выпадет шоколад.

– Ты что? – буркнул Колдун. – Умом исказилась?

Октябрина вздрогнула, глянула на свои руки. Кочерга! Как она оказалась в её руках? Как она не заметила, что узкая и странно нежная ладонь Колдуна оказалась на её запястье?

– Как, ты говоришь, зовут твоего брата?

– Иван. Но от него с самого начала войны мы не получали ни одного письма. Или вы имеете в виду Вовку? Так он маленький ещё. Ах, ещё есть Матвей. Он младше меня на десять лет. Помню, мама настояла…

– Пойдём со мной, девчонка, – угрюмо прервал её Колдун. – А об рыжем молодце ты лучше не молись. Он твоих молитв не стоит. Хотя… Нет! Лучше уж я буду об нём молиться. Гы-ы-ы!

Кованая железяка вывалилась из её ослабевших пальцев и с грохотом упала на пол.

– Подними и засунь за кушак. Может пригодиться, – командовал Колдун.

– У меня и кушака нет…

– И ума тоже нет. Надень… что там у тебя. Перепояшься. Кочергу за пояс – и айда. Ну-у-у! Schnell!

Октябрина схватила кроличью шубейку. Ремешоком перепоясалась, но не армейским, а так, мальчишечьим, с крошечной пряжкой. Готовясь на дело, она тщательно продумала свой наряд. Всё вплоть до этого вот ремешка. Явившись с избу пастуха, мадьяры тщательно перетрясли все её вещи, но эту вот шубку не тронули. А там, во внутреннем кармане, с тыльной стороны, под подкладкой приятно тяжелел её пистолет. Обойма должна быть полной. Ей ведь так и не довелось ни разу выстрелить из него. В лесу под Латной они вели огонь из винтовок, а когда патроны кончились просто бросили их в снег.

– Поторопись! – ревел из сеней Колдун.

Октябрина мельком глянула на отца, но тот даже головы не повернул, а значит, сейчас она должна всё решать сама. Октябрина быстро проскочила пустые уже сени и оказалась под бледным вечерним солнышком. Мороз сделался ещё крепче. После зловония избы воздух показался ей удивительно свежим. Она глубоко вздохнула, зажмурила глаза.

– Ей ти! Шевьели ног!

Пронзительное карканье Ромкиного палача вывело её из оцепенения. Привыкая к яркому, уличному свету, она потёрла глаза рукавицей. Оба, и мадьяр, и Колдун, вооружившись топорами шагали по снежной целине по направлению к колодезному журавлю. На левом плече у каждого – ремень винтовки. У Шаймоши на правом плече – большая бухта верёвки, из старой растрёпанной пеньки. Октябрина заспешила по их следам, поминутно ощупывая карман шубейки. Эх, не подумала она переложить оружие! Теперь вряд ли удастся его быстро извлечь!

* * *

– У-у-у! – взвыл Колдун.

Они низко склонился над колодезным срубом, высматривая что-то в глубине. Следы возле колодезного сруба обильно запорошила ночная метель, но всё же они были явственно видны.

– Ну что, комсомолка? Что скажешь? – проговорил Колдун.

Он всё ещё всматривался в глубину колодца и обращался к ней, не оборачивая заиндивевшей бороды. Шаймоши стоял тут же, рядом. Мадьяр вплотную к колодцу не приближался и зачем-то снял с плеча винтовку. В кого тут стрелять? На километр вокруг лишь занесённые снегом, обугленные руины, а ещё дальше пустые поля. И тишина. Оглушительная, полная, мёртвая.

– Как думаешь, они там? – снова спросил Колдун.

– Кто? – робко спросила Октябрина.

– Караси! – рявкнул Колдун. – Они точно там. Из колодца мне ничто не отзывается, а потому надо лезть внутрь. Ну-ка, усач-таракач, давай верёвку! Девка, кочергу давай. Я попытаюсь. Хотя…

Октябрина выдернула из-за пояса кочергу. Колдун, не оборачиваясь, выхватил железяку из её ладони. Он так сжимал металл обнажённой ладонью, словно вовсе не боялся холода. Шаймоши разматывал верёвку. Мороз крепчал, и Октябрина принялась подпрыгивать и топтаться, чтобы окончательно не замёрзнуть.

– Гы-ы-ы! Они все трое тут!

– Was? Sprechen Sie Deutsch! Was?

Шаймоши прыгал вокруг, пока Колдун шуровал в колодце кочергой. Он то и дело отдавал короткие команды, а Октябрина показывала Мадьяру что и как надо делать, обращая словесные команды Колдуна в язык жестов.

– Если б колодец не завалило всяким хламом, нам нипочём бы из не достать! А так… не суетись, мадьяр. Ща-а-а! Гы-ы-ы! Скоро и тебя сюда отправим. На заморозку! Гы-ы-ы!

Колдун крякнул, дёрнул и извлёк под дневной свет нечто. Октябрина зажмурила глаза. Конечно, ей доводилось видеть мертвецов. Вот, например, совсем недавно, сегодня – Лаврик. Он лежит всё ещё в подклети неприбранный, смотрит мёртвыми глазами в потолок. Наверное, застыл уже. Господи! Кто его схоронит? Кто крест на могиле поставит? Она должна выжить, чтобы лечить раненых и хоронить убитых. Влага, обильно выделявшаяся из глаз, на морозе сразу замерзала. Ресницы её склеились. Она принялась дышать на рукавицы и прикладывать их к лицу. Полезное занятие! Так ей удавалось исподтишка следить за происходящим, не видя, впрочем, главного. Она лишь слышала, как звенят, ударяясь о снег твёрдые тела покойников. Извлечь последнего стоило большего труда. Шаймоши обвязял туловище Колдуна верёвкой, и тот, вооружившись всё той же кочергой, спустился довольно глубоко в колодец. Тут уж Октябрине пришлось помогать. Из русских слов Шаймоши однозначно понимал только два: скотина и товарищ, ну и брань, конечно. Октябрина, как могла, переводила мадьяру команды колдуна. Венгерским языком она не владела, а немецкий Шаймоши понимал через пень колоду. О грубую пеньку верёвки она порвала рукавицы, а Шаймоши разодрал до крови и ладони. Мадьяр костерил Октябрину на всех известных ему языках. Оба взмокли, но скоро извлекли из колодца тяжёлое тело Колдуна и последнего из мертвецов. Им оказался водитель «хорьха». Плотная ткань шинели на его груди была в хлам изорвана разрывными пулями. Обожженное пороховой гарью лицо оказалось вполне узнаваемым. Без бровей, без ресниц с приоткрытым в изумлённой улыбке ртом оно, пожалуй, вызывало лишь жалость. Не ужас, не печаль. Жалость.

– Чатхо! – завопил Шаймоши.

Прильнув к телу товарища он, как безутешная вдова, принялся бормотать что-то на венгерском языке, обильно пересыпая свою речь замысловатой русской бранью. Колдун, раскурив трубку, бродил вокруг колодца, высматривал под ногами, словно никак не мог налюбоваться своими литыми калошами. Сладковатый дымок его трубки напомнил Октябрине о чём-то давно – ещё в младенчестве – и прочно забытом.

Октябрина наконец решилась осмотреть остальных мертвецов. Да, на телах были видны следы пулевых ранений. Шинель одного из солдат интендантского взвода почернела от крови, в виске зияло небольшое отверстие. Раны другого вовсе не казались смертельными. Одна пуля попала ему в ногу, другая – в плечо, под правую ключицу. Лица всех хранили печать сонного, совсем мирного покоя. Притворяясь заинтересованной, она украдкой вытащила из кармана пистолет, быстро подсунула под неподвижное тело рядового интендантской роты. Во всё время операции Октябрина не переставала следить за Колдуном. О Шаймоши можно не волноваться. Тот так увлёкся своим горем, что совершенно перестал бояться смерти. Колдун приблизился к Октябрине.

– Они умерли легко. Сразу, – тихо проговорил Колдун. – А этот уснул. Замёрз. Его бросили в колодец ещё живым. Мальцы торопились и правильно делали.

– Приавил? – Шаймоши поднял на них заплаканное, пылающее лицо. – Приавил? Du hast gesagt, dass?

– Гы-ы-ы! – Колдун подбросил в воздух и ловко поймал кочергу.

Пыточный инструмент оказался на удивление прочным. Во всё время операции по извлечению останков мадьяр из колодца Колдун использовал её, как крюк. Он подцеплял мёртвых мадьяр за шиворот, за ремни, за хлястики шинелей.

– Богу Божье, кесарю кесарево. Гы-ы-ы!

– Was?

Октябрина в ужасе смотрела на почерневший от топочного жара инструмент. Не помня себя, она ухватилась за Шаймоши, словно именно он являлся тем проводником, который способен вывести её из этого обледеневшего ада. Шаймоши дёрнулся, попытался высвободиться, но Октябрина удерживала его крепко. Так держится утопающий за спасательный круг. Так крепко может быть только последнее объятие влюблённых перед разлукой. Что пугало её больше пыточный инструмент или собственная отвага? Она крепко сомкнула веки, и это было нетрудно сделать. Слёзы, струившиеся из её глаза моментально схватывались морозом, ресницы слипались, и это было хорошо. Она больше не хотела смотреть на пытки и убийства. Она не хотела видеть мертвецов.

– Довольно! Хватит! Не надо! – вопила она. – Он глумится над Евангелием! В конце концов случится же такой суд, от которого вы не сможете убежать! Такой суд не подкупишь! Потому что это не человеческий суд!

– А какой же? Гы-ы-ы! – голос Колдуна сочился ехидством. – Держи покрепче супостата!

– Was? Was?! – бормотал Шаймоши.

Октябрина на миг приоткрыла глаза и, узрев занесённую для удара кочергу, снова сомкнула веки. Глухой звук первого удара отозвался в теле Шаймоши бурной дрожью. Второй удар зазвенел металлом. Видимо, кочерга угодила в пуговицу или пряжку ремня. Этот удар исторг из тело Шаймоши жалобный писк. Октябрина истратила последние силы, стараясь удержать тело мадьяра от падения. Третий удар Колдун нанёс в голову. Октябрина ощутила на лице тёплую влагу. В нос ударил неприятный, но ставший уже привычным запах скотобойни. Что если Колдун подпалит мадьяра? Глаз можно не открывать, но запах! Без зрения можно пока обойтись, но она не в силах перестать дышать! Нет, она больше не хочет вдыхать запах горелой человечины. Если дело касается Ромкиной жизни – она многое готова претерпеть, но… Ах, Ромка! Октябрина подавила первый рвотный позыв.

– Терпи! Ещё немного! – прорычал Колдун.

Четвёртым ударом он наградил уже мертвеца. Тело мадьяра вывалилось из ослабевших объятий Октябрины.

– Не зевай! Бери его за ноги! Да открой же ты глаза! Гы-ы-ы! А когда гадёныша пытали, ты не жмурилась. Нравилось смотреть, да? Хоть бы пикнула, комсомолка.

Октябрина ухватила Шаймоши за полы шинели, приподняла. Колдун держал его под мышки. Вместе они приподняли его над краем колодезного сруба.

– Всё. Теперь отпусти его. Пусть валится в адскую бездну, – проговорил Колдун.

А потом он принялся черпать горстями снег и сыпать его на голову Октябрине. Перед этим он сорвал с её головы окровавленный платок и выбросил его в колодец. Влажные и шершавые прикосновения его рукавиц согревали, питали, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Морозный воздух теперь казался ей сладким – запахи тления и кровавой скотобойни куда-то улетучились.

– Боже, помоги мне выдержать всё! – шептала она. – Господи, спаси наши души!

– Чёрный цвет одним хорош – на нём крови не видно! Гы-ы-ы!

Колдун уже чистил её чёрненький полушубок. Прикосновения его рук были лёгкими, точными, уверенными. А ведь он только что забил до смерти человека! Где же страшная кочерга? Октябрина огляделась. Колдун топтался вокруг неё, продолжая оглаживать быстрыми, невесомыми движениями. Кочерга торчала из-за его широкого, ямщицкого кушака. Октябрина вздрогнула.

– Что уставилась, комсомольский выродок? – фыркнул Колдун. – Неужели ж ты решила, что я стану надрывать своих лошадей? Зачем добрым животным тащить в Семидесятское эдакую вот мразь? Его благородию мы скажем, будто его ординарец умом исказился при виде мёртвых товарищей и пешим порядком помчался за подмогой?

– И он нам поверит?

– Кто? Его благородие? Да у него нет выбора. Верить нам и немного ещё пожить или не верить и издохнуть незамедлительно. Гы-ы-ы! Стой! Куда подалась, комсомолка! Тоже за подмогой? Гы-ы-ы! Тут нет никого…

– Откуда вы знаете?

– Я все дела округи знаю. Сейчас вот, прямо сию минуту, его интендантское благородие погнал на расчистку дорог всё наличное население Семидесятского. Ждут-пождут обратно полуторку и «хорьх», но понимают, что те скоро не прибудут.

– Вы не можете знать наверняка.

– А наверняка ничего и нет. Гы-ы-ы! Про вас с папашей и то не знал наверняка, хотя Лаврик мне и дату диверсии, и состав группы довольно точно донёс. Но вот не ведал же он о том, что ты следом за папашей увяжешься.

Октябрина шарахнулась назад, подалее от сруба, но убегать всё-таки не решилась. Да и куда же ей действительно бежать? Она должна, она обязана вернуться в избу пастуха к отцу и Ромке.

– Стой тихо. Ты должна и обязана, выродок красного племени. Потому стой смирно. Мне надо верёвку прибрать. Хорошая же вещь. Почти новая. Может пригодиться. Гы-ы-ы!

Он накинул на плечо верёвку и, широко ставя ноги, зашагал назад по собственным следам. Она сама накладывала повязку на рану Колдуна. Пуля попала в мякоть, прошла навылет, но Колдун двигался так раскованно, словно огнестрельная рана вовсе не терзала его тело, и был так же опасен, как здоровый. Что если?.. А уж Ромка и отец как-нибудь помогут справиться ей с Ярым Мадьяром. Трое на одного – это сила! Пусть даже двое из троих ранены. Октябрина быстро извлекла из-под мёртвого тела своё оружие.

Колдун обернулся на щелчок предохранителя, и ей пришлось нажимать на курок под обстрелом его пронзительно-синего взгляда.

Часть 3

Дневной свет быстро угасал. Поднимался ветер. Октябрина, пожалуй, и потерялась бы в ледяной круговерти, если бы не кровавые следы на снегу, если бы не волчье урчание раненого Колдуна.

– Сволочь! Сволочь… сволочь… – на все лады повторял он.

Дед Матюха враскачку шагал по узкой стёжке. Часто оскальзываясь, он несколько раз заваливался на бок, и Октябрина думала: вот больше не поднимется. Но дед Матюха всякий раз вскакивал на ноги со странным проворством, будто кто-то невидимый вздёргивал его за шиворот. Они шли друг за другом и всё время под гору. Кровлю и ограду избы завалило сугробами. Вытоптанный двор тоже припорошило. Остов обгорелой полуторки превратился в снеговую гору. Холодный ветер бросал в лицо Октябрины пригоршни колючих льдинок, слепил. Наступая на кровавые следы Колдуна, Октябрина молилась в полголоса. Чужие, непривычные для языка слова сами собой приходили на ум, странным образом помогали развеять страх. Слова молитвы распугивали подлые мыслишки о скорой смерти. Она не должна бояться. Ведь жизни отца и Ромки теперь всецело зависят от её отваги. Лаврик – предатель! Вот ещё одна подлая мысль! Только не это! Лаврик – комсомолец, её товарищ. Октябрина верит Лаврику, а не предателю, расстриге, самогонщику… Стоп! Если Матвей Подлесных отверг поповские бредни, то…Господи, помоги мне преодолеть эту пургу!

Октябрина слышала, как хлопнула дощатая дверь – Колдун вошел в избу. Она с наслаждением, полной грудью вдохнула морозный воздух и двинулась в обход избы.

Ах, как не хочется заходить в избу! Там страшно. Там умирает её отец. Там свирепый враг играет их жизнями, подобно обожравшемуся коту, который то закогтит свою жертву, то отпустит, позволив уже полуживой, отползти в сторонку, истекая кровью. Там приговорённый Ромка лежит в пропахшем клопами углу. Из ран его сочится сукровица. Наверное, ему холодно и страшно. Действительно, как же холодно! Октябрина двинулась назад. Если бы не серая стена избы, она, пожалуй и заблудилась бы в снежной круговерти. А так, полузанесённая стёжка из собственных следов привела её назад, к двери в избу. Сейчас она откроет дверь и через сени прошмыгнёт в горницу. А потом она сделает всё, что должна, или погибнет.

Вот она, проклятая дверь в ад. Теперь Октябрина знала наперечёт все щели и каждый сучок на её досках. Надо ухватиться за скобу и потянуть на себя. Октябрина застыла перед дверью, пряча озябшие ладони в рукавах шубейки. Минуты текли. Вьюга задувала под подол, ознобом взбиралась вверх по позвоночнику. Долее оставаться вне избы было совершенно немыслимо. Непогода расходилась так, что не стало видно ни неба, ни земли. Солнце сначала поблекло, превратившись в тусклую промоину света, а потом наступили сумерки, в которых не было ничего, кроме снега. Под скатами крыши намело так высоко, что не стало видно окон. Стежки исчезли. Под полы шубейки лез ледяной страх. Октябрина наконец ухватилась за скобу и потянула, но открыть дверь мешал высокий снеговой намёт. Пришлось разгребать снег руками. Ладони заледенели, зато спина согрелась. Несколько минут отчаянных усилий – и дверь удалось открыть. Тяжело дыша, Октябрина протиснулась в узкую щёлку между полотном двери и притолокой. В сенях было так же зябко, как на улице, но вьюга сюда не проникала. Постоять разве здесь ещё немного? Собрав остатки мужества, Октябрина вошла в горницу. Огонь в топке погас. Печь, остывая, отдавала горнице последнее тепло, подпитывая висевший под потолком тяжелый дух гниения. Так пахнет смерть! Воспоминание из прошлого, когда война ещё не подошла к Дону, – это запах, который она уже слышала в коридорах и палатах хирургического отделения Воронежской губернской больницы..

Октябрине доводилось слышать о боях за Воронеж. О страшных разрушениях и запахе мертвечины, сочащимся из-под руин, рассказывали втихаря. Лаврик рассказывал. В их разведшколе Лавр Гаврин слыл непревзойдённым мастером перехода через линию фронта. Летом 1942 года ему не раз доводилось бывать в Воронеже. Тогда линия фронта проходила как раз по реке. Октябрина припомнила рассказ товарища о том, что реку Воронеж можно переходить вброд, о трупном смраде над руинами, о виселицах вдоль проспекта Революции, о героическом сопротивлении Губернской больницы. Каждый раз, чудесным образом возвращаясь из-за линии фронта, Лаврик приносил с собой странные, казавшиеся вовсе не возможными новости. Ромка, ревнуя, называл его подмастерьем колдуна. Как ж он был прав!

Отец наказал неукоснительно доносить о таких горе– рассказчиках, но на Лаврика Октябрина не решилась донести. Хотела было, но как-то не сложилось. И Ромка не донёс, хоть не раз, всё из той же ревности, угрожал, что сделает это. И вот теперь она сама слышит запах гниющей плоти. Это запах вероятной и скорой смерти её отца. Преодолевая дрожь в ногах, Октябрина пошла через горницу на свет лампадки. Там под кроватью бесформенной грудой громоздилось огромное тело Колдуна. Он, казалось, пребывал в забытьи, когда она уверенным движением разорвала на его груди рубаху. Из глаз её брызнули непрошеные слёзы. Соленые капли, попав на кровоточащую рану, чудесным образом вырвали Колдуна из небытия. Глаза его распахнулись.

– Думаешь, моя рана смертельна? – услышала она едва различимый его шепот.

– Думаю – да, – отважно ответила Октябрина.

– Так хорошо разбираешься в ранах?

– Моя мама хирург. Я повидала ран. И наслышана. И…

– … хорошо умеешь стрелять? Что молчишь? Не надеялась меня убить из своего крошечного пистолета? Думала подранить, ан убила. Что теперь станешь делать?

– Перевяжу вас.

Замызганная тряпка в её руках с тихим треском расходилась на узкие полосы.

– Сейчас. Сейчас, – приговаривала Октябрина.

– Твоей перевязки мне будет мало. Всё равно помру через два дни.

– Зачем же вы так… впадаете в пессимизм…

– И отец твой помрёт. Но пожжее. Но это если нас обоих раньше не убьют.

Октябрина продолжала рвать тряпку на полосы. Такая работа помогала унять дрожь в руках. На полу, под смертным ложем Колдуна, ворочался и кряхтел израненный Ромка. Наверное, раны его болят. Наверное, надо и его перевязать. Ах, если бы Колдун замолчал! Но враг умолкать не хотел.

– Надо остановить кровь, – бормотал он. – Тут повязки, даже самой тугой, недостаточно. Ты прострелила мне лёгкое, девочка. Там в кармане моей дохи есть склянка. Достань её и напои всех поровну: меня, комсомольца и отца.

– Откуда вы знаете? Моего отца здесь нет!

– Ну же! Не складывай губки в упрямую мину! Ну же! Геть! Моя доха на гвозде у двери.

* * *

Зелье Колдуна пахло прогорклым жиром и лебедой. Прежде чем поить им болящих, Октябрина приняла пару капель на язык. Отчаянная горечь вышибла из глаз потоки слёз. А она уж думала, что выплакано всё. У неё достало воли поставить плоский, в полтора стакана ёмкостью и наполовину пустой флакон на замызганную столешницу, прежде чем обильная слюна и рвота хлынули из её рта на пол. В глазах помутилось от слёз. Тело корчилось в судорогах так, что ей стоило немалого труда устоять на ногах. Но когда рвотный позыв минул, и зрение прояснилось, дышать стало легче. Невыносимый смрад, страх и отчаяние перестали терзать её. Вот только отвратительная горечь колдунского снадобья никак не хотела сойти с языка. Тихий голос Колдуна преследовал её неотступно:

– Рот не полощи. Оставь горечь жизни при себе. И напои ею всех. Сначала меня. Потом отца. Комсомольца оставь напоследок. Раздели между нами поровну. В склянице ничего не должно остаться. Только мадьяру ничего не давай. Слышишь? Ничего!

Октябрина огляделась новым, странно прояснившимся взглядом. Почудилось ей или вправду стало светлее вокруг, будто кто-то зажёг под потолком яркую в сотню ватт лампочку? Обутые в юфтевые сапоги ноги Ярого Мадьяра торчали из-за печи. Октябрина не стала заглядывать туда, откуда-то зная наверняка, что убийца русских именно сейчас крепко спит.

– Это я усыпил его, – проговорил Колдун, сделав большой глоток из плоской склянки. – Пусть его пока. Я ещё ничего не решил. Есть ещё непонятие у меня. А ты что замерла? Пои остальных. Ну же! Геть!

Октябрина кинулась к отцу.

Ещё не менее часа она посвятила обработке ран и перевязке. Колдун учил её новым, не преподанным ей ранее приёмам врачевания. Октябрина слушалась его с несвойственной ей, доверчивой готовностью, как не послушалась бы родного отца. Странное дело, откуда-то Матвей Подлесных знал, где в нищей избе девичьего пастуха хранится самогон. В указанном им тайнике, при выходе в летнюю избу, действительно нашлась ещё одна непочатая, литровая бутылка. Напиток в ней пах той же убийственной горечью, что и зелье Колдуна. Пробовать его на язык Октябрина не решилась.

– Это оставь на другой случай. Используй только по моему указанию, а пока перепрячь, чтобы под рукой было, – командовал Колдун. – Ну а теперь – всё. Пора мадьяру просыпаться.

– А, может быть, ему не надо просыпаться? – спросил из-под кровати Ромка.

– Экий говорун! – крякнул Колдун. – Только что дьяволу душу отдавал, а едва оклемавшись, сам готов убивать. Ясное дело – комсомолец.

На скамье заворочался, застонал отец. Колдунское зелье и ему придало новых сил. Но Родион Табунщиков пока помалкивал, только смотрел на своего заклятого врага новым, прояснившимся взглядом. Так смотрит случайный прохожий на совершенно незнакомого ему, но очень значительного человека.

Октябрина выглянула в окно и изумилась, увидев белоснежные, волнующиеся снега под яркой, звёздной россыпью тёмного неба. За стенами избы было так спокойно, будто и не было войны. Метель, похоронив кровавые следы и искорёженный металл, наконец угомонилась. Но ей, Октябрине, отдыхать было не досуг. Надо растопить снег. Надо задать лошадям остатки фуража, надо напоить их. Надо… надо… надо…

Она хлопотала до поздней ночи, то возвращаясь в горницу, то выскакивая из неё в подклеть или на улицу. Она снова затопила печь. Эх, дров оставалось мало, ещё пару раз согреться, а потом… Ах, лучше сейчас не думать о «потом». Делай, что должно, Октябрина.

Стараясь не обращать внимания на Ярого Мадьяра, она хлопотала у согревшейся печи. Может быть, впервые в жизни и при эдаких-то ужасных обстоятельствах ей захотелось приготовить вкусный обед для отца, для Ромки, для заклятых врагов. Пусть для врагов! И всё время за ней следили три пары внимательных и – о! она твёрдо знала это! – ревнивых глаз.

Незадолго до наступления ночи, улучшив минуту, когда за ней не наблюдал ни один из мужчин, она заглянула за печь. Неведомо почему, но ей хотелось посмотреть в лицо своей скорой и почти неминуемой смерти. Враг спал, и во сне его лицо приобрело мягкое, мечтательное, почти мальчишеское выражение. Она услышала скрип стальных пружин. То раненый Колдун нашёл в себе силы подняться со смертного ложа. Октябрина посторонилась, давая ему дорогу.

– Где-то бродит его гнилая душа. Где-то тоскует. Где-то ночует, – проговорил Колдун, присаживаясь рядом с врагом на край жесткой лежанки. Октябрина видела, как Матвей Подлесных сжимает в ладонях искалеченную руку Ярого Мадьяра, как искажается мукой лицо врачевателя, как набухают на его лбу частые бисерины болезненной испарины.

– Пожалей врага своего, – тихо прошептал Колдун. – И тем оградишь себя от любых бед и бесовской порчи.

* * *

В те времена Дани любил ходить пешком. Его прогулка от площади Фё до Бельвароша начиналась около семнадцати часов пополудни. В этом случае он пересекал Дунай по Цепному мосту и сворачивал направо. Далее его путь пролегал по набережной Джейн Хайнинг. В витринах улицы Ваци уже зажигались огни, когда он выходил на площадь Вёрёшмарти.

Романтичнейшая Вёрёшмарти! Под Рождество здесь, у подножия статуи поэта, жители Пешта устраивают рождественский базар. Над площадью витают запахи свежей выпечки, звуки фортепьянных аккордов и скрипичных сонат. Напротив памятника светится мириадами огней и благоухает ванильно-коньячными ароматами кафе «Жебро» – цель его ежевечерней прогулки.

Впрочем, в пасмурные дни Дани пользовался речным трамваем, который отваливал от пристани возле моста Маргариты ровно в 17 часов пополудни и через 15 минут причаливал у моста Эржебет. В этом случае Дани имел возможность любоваться шпилями и бастионами Будайской крепости. Но пешая ходьба по набережной Стело Габора и вид с моста Маргариты на Парламент доставляли ему меньше наслаждения, нежели позеленевшие от влаги львы Цепного моста и светящиеся витрины улицы Ваци.

Женщина всегда садилась за один из столиков перед подиумом. Дожидаясь её прихода, Дани любил угадывать цвета её вечернего туалета. И всякий раз ошибался. А дама каждый вечер щеголяла новым нарядом. Менялись боа и шляпки, туфельки и пряжки. Неизменным оставался только её взгляд тоскующий, глубокий, опасный.

Женщина ходила в «Жебро» всю зиму. Не пропустила ни одного выступления Дани. Программа начиналась в девять часов. Дама неизменно являлась в половине десятого и садилась за крошечный столик на две персоны с правой стороны от подиума. Это столик, по обычаю, метрдотель оставлял для неё.

Выступление заканчивалось незадолго до полуночи, и он, уже изрядно утомленный, зачарованно смотрел, как соприкасаются друг с другом её ладони. Атлас длинных перчаток, синие камни в её украшениях, её глаза, её губы, весь её блистающий нездешней роскошью облик являлся отражением огней импровизированной рампы. Дама аплодировала ему.

Даниэлю Габели не суждено было стать большим музыкантом. Впрочем, в те, последние предвоенные, годы он ежевечерне, все дни недели кроме понедельника и среды, блистал своим, готовым взлететь на невиданную высоту, талантом в кафе «Жебро». Альтом он владел много лучше, чем фортепиано и ему прочили карьеру солиста в оркестре Венгерской государственной оперы. А пока его игра вполне годилась и для кафе «Жебро».

Даму называли просто «госпожа» или по имени – Милана Давыдова. Она была дочерью сбежавшего из России купца и нищей сербской дворянки. Родилась в последнее десятилетие девятнадцатого века неподалёку от северного русского города со странным названием Кострома. Все эти чудные обстоятельства придавали её облику дополнительную таинственность. Милана не любила мужского волокитства, мало пила, ещё меньше курила, носила старомодные, слишком шикарные для «Жебро» и слишком длинные платья. Талию по старинке облекала тугими корсетами, а лицо закрывала вуалью. В целом госпожа Давыдова походила на картинку из модного журнала второго десятилетия двадцатого века. Она занимала крошечную квартирку в верхнем этаже доходного дома на улице Вароша. Жила одиноко. Слыла затворницей. Поговаривали, будто выступления подающего большие надежды музыканта в кафе «Жебро» и изредка скачки – вот и все её развлечения.

Так прошли осень и зима, миновала весна. А когда распустились каштаны, Милана Давыдова пропала.

Завсегдатаи «Жебро» сообщили затосковавшему Дани, что дама гостит в имении младшей, замужней сестры неподалёку от Шиофока, что домовладелец в соответствии с её пожеланием оставил за ней квартиру и что с наступлением холодов она обязательно вернётся в Будапешт.

Дани торопил время. Едва успев начаться, лето уже наскучило ему. Он считал бакены на пути от моста Маргариты до моста Эржебет. Он считал дни до начала листопада. Наконец настала осень последнего, предвоенного года. Вечера стали длинными. Ветер уже гонял по вымокшим бульварам Будайского холма желтую листву, когда госпожа Давыдова вернулась, чтобы отужинать в кафе «Жебро» и послушать игру подающего большие надежды тапёра. И снова она аплодировала Даниэлю Габели, сверкая сибирскими самоцветами на правой руке, снова улыбалась полными, румяными губами. Но тот вечер отличался от всех вечеров давно минувшей весны.

– Браво! – воскликнула госпожа Давыдова, когда отзвучал последний аккорд.

Дани поднялся с табурета. Теперь он смотрел только на неё. Самоцветы на её запястье сияли ярче звёзд январской ночи. На груди её извивалась тонкая змейка. Чешуя, изготовленная из золота разных оттенков от червонного до стеклянно-белого, переливалась, отражая скудный свет рампы. Глаза змеи – два искристых, прекрасно огранённых рубина неотрывно смотрели на Дани. Но что значит сияние драгоценных камней или всех созвездий Млечного Пути по сравнению с блеском глаз цвета расплавленного янтаря, прозрачных, загадочных, тёплых, ясных. В тот, первый, их вечер она вошла в зал «Жебро» без вуали и Дани поразился простоте и открытости её лица, девичьей свежести кожи, искренности её улыбок.

А она воскликнув ещё раз:

– Браво Даниэлю Габели. Новый Паганини! Браво!

И не оглядываясь, устремилась к выходу из зала.

* * *

Со всей возможной поспешностью избавившись от концертного костюма, Дани выскочил на площадь Вёрёшмарти. Госпожу Давыдову он нагнал в начале улицы Вароша, в паре кварталов от её дома.

– Я тоже люблю ходить пешком! – едва переведя дыхание, выпалил он. – Госпожа Милана желает ещё раз послушать мой альт? Пусть сонаты Брамса перебудят обывателей Пешта! Взорвём обыденность очарованием гармонии!

Дама молча смотрела на него. Теперь, за густой вуалью глаз, её было не разглядеть, но губы её улыбались.

Дани с готовностью раскрыл футляр.

– Меня зовут Маланья. Не Милана. Моё имя переиначили на ваш, мадьярский лад праздношатающиеся волокиты из Пешта, – проговорила она и добавила: – Госпоже Маланье больше нравится «Чардаш смерти» Ференца Листа. А вам?

– Что есть Маланья? – растерянно спросил Дани.

Она захохотала.

– Это простое русское имя. Я – простая женщина. Без дарований, без родины, без будущего. Прожигаю на Дунае остатки состояния отца. Мою семью поразило русское Лихо. Не знаете, что это? Ах, что вы можете знать о русском бунте! Сначала мы обрадовались ему. Многие в России приняли Февральскую революцию, как дыхание новой жизни, глоток свободы. Вы не знаете, что такое Февральская революция? Ах, перед вами всего лишь осколок колосса. Разве вы не слышали, многие в Европе называли Россию «колоссом на глиняных ногах». На что вам бесполезный осколок? На что я вам, юноша?

– Я хотел сыграть вам пьесу Брамса. Это светлая, солнечная музыка. Вы были так печальны сегодня… Но если «Чардаш смерти» больше вам по вкусу, то я готов! Вот только…

– Что? – взыскательно спросила она.

– «Чардаш смерти» – пьеса для фортепиано.

– Прекрасно! В моих апартаментах как раз имеется хорошо настроенный инструмент.

Дани огляделся. Они уже стояли под фонарём у подъезда дома на улице Вароша.

– Пожалуй, я согласен, – Дани одарил её ответной улыбкой, надеясь, что фонарь не достаточно ярок и дама не заметит его смятения.

Действительно, как же глупо стоять вот так вот под фонарём с раскрытым футляром.

– Прошу! – произнесла она и указала узкой, затянутой в атлас рукой на тяжелую дверь ближайшего парадного.

Дани потянул за кованое кольцо. Дверь с поразительной легкостью поддалась. Едва не выронив впопыхах драгоценную скрипку, Дани последовал за ней в пахнущий старыми коврами полумрак.

* * *

Инструмент в покоях дамы действительно был прекрасно настроен. На пюпитре стояли прекрасно изданные ноты Ференца Листа. Мрачные аккорды «Чардаша смерти» заставили губы и щеки госпожи Маланьи нестерпимо алеть. Даниэль Габели встретил пасмурное утро следующего дня в постели женщины, о которой мечтал целый год. Остаток осени и всю зиму, и начало весны его выступления в «Жебро» заканчивались в квартирке на верхнем этаже большого серого дома на улице Вароши.

* * *

С самого начала они условились, что наедине станут говорить друг с другом только по-русски. Дани с наслаждением ловил неслыханные им ранее интонации чужой речи. То переливчатые, как эхо в лесу, то жёсткие, как команды старого фельдфебеля-австрийца. Они ли очаровывали Дани? А может, его влекли тёмные, с редкими нитями серебра, струящиеся косы Маланьи? А может, её белые груди? Нет! Скорее всего, то было обаяние простоты, странная, словно неземная её искренность, просторная, сладостная, с горчинкой иррациональной тоски. Маланья читала ему стихи убитых деспотизмом русских поэтов. Сначала явилось понимание, а через короткое время он сам стал говорить, ломая язык, коверкая слова, наслаждаясь заливистым хохотом своей подруги. Впоследствии, ближе к весне, оба пристрастились к русской прозе. Дани очень старался чисто произносить русские слова. Прислушиваясь в голосу подруги, он прилежно повторял следом за ней стихи загубленного русским Лихом поэта:

– Мне снилось: мы умерли оба, лежим с успокоенным взглядом, два белые, белые гроба поставлены рядом…[13]

А потом ещё и ещё:

– Бессильные чувства так странны, застывшие мысли так ясны, и губы твои не желанны, хоть вечно прекрасны.

Маланья часто передразнивала его, но любила и целовать. И всегда, и неизменно понимала с полуслова, как бы он ни коверкал слова её родного языка.

– Чем я могу отплатить тебе за любовь, мой мальчик? – спросила она однажды.

– Ты говоришь со мной на русском языке. Ты позволяешь ласкать свои локоны и грудь…

– Послушай! – она всегда прерывала его внезапно. – Мой народ именует локоны косой. У женщины – коса. У смерти – коса. У моря – коса.

– Странный язык!

– А что касается груди… Ха-ха-ха! Ночевала тучка золотая на груди утёса великана![14]

Смех её был слишком заразителен, и Дани хохотал вместе с ней до слёз.

Так случилось и в тот, последний раз. Она долго хохотала, а потом, вдруг посерьёзнев, решила было заговорить о чём-то важном.

– Послушай, Дани! Я приняла решение… – начала она.

– Это ты послушай! – Дани наконец решился взять инициативу на себя. – Мне двадцать семь лет. Пора жениться. Лучше жены, чем ты, мне не найти…

– Почему это?

Дани смутился.

– Уж не из-за шелковых ли локонов и белой груди? Мне сорок пять. Брачный возраст давно минул…

– Послушай, Милана, ты прекрасна! Ты, как никто другой понимаешь меня…

– Меня зовут Маланья! Я дочь русского купца второй гильдии. Русское Лихо лишило меня всего. Я просто живой труп.

Она поднялась в полный рост, распрямилась, откинула блестящую косу за спину.

– Ты прекрасна, Маланья! – повторил Дани.

– У меня не стало Родины. Лихо прибрало почти всех моих близких. Скоро истают остатки отеческих богатств. Увы, немного удалось спасти! Самоуважение – вот важнейшее и, пожалуй, единственное из моих богатств! И его-то я буду оберегать пуще глаза!

Дани, быстро приспособившийся к внезапным переменам в её настроении, схватился за альт. Но, опамятовав, сел за фортепиано. «Чардаш смерти» – вот лучшее лекарство для русской тоски прекрасной Маланьи! И он не ошибся. Глаза возлюбленной засияли, подобно мифическим самоцветам, добываемым, по слухам, на русском Урале. Они расстались, как обычно, утром.

В тот день Маланья уклонилась от прямого ответа на самый важный из его вопросов, но обещала подумать и умоляла больше о браке с ней не заговаривать. Чтобы отвлечь Дани от неудобных мыслей, она достала с полки томик Достоевского. Они читали вслух по очереди. Смеясь и грустя, они переживали любовные треволнения Мити и Грушеньки. И сожалели только об одном: финал истории был известен им обоим. Ведь «Братьев Карамазовых» они вот так вот вслух и поочерёдно читали уже в третий раз.

– До поры, – так выразилась она, провожая его к двери.

– Когда же настанет та пора? – задорно отозвался Дани.

– Скоро в Европе начнётся большая война, – ответила она. – Выжившие будут дышать, плакать, смеяться, любить, создавать семьи…

– Не говори ерунды!

– Война не ерунда! – она вспыхнула.

Дани улыбнулся. Часто, очень часто ему доводилось пробуждать в ней вожделение через гнев.

– Мне нравится это русское слово! «Ерунда»! Только русский может до конца прочувствовать смысл этого выражения!

Он спустился по высокой лестнице и вышел на улицу Вароши. На бульварах Пешта бушевала весна. Будайский холм подёрнулся розовой дымкой цветения. По Дунаю в разных направлениях двигались суда. С палуб слышались звуки музыки, голоса, смех разряженной праздной публики. Мачты корабликов украшали разноцветные флажки. То было утро пятницы. Последнее утро их любви.

* * *

Маланья исчезла внезапно и бесследно. Два вчера к ряду она не являлась в «Жебро». Дани и не подумал тревожиться. Его подруга была подвержена приступам внезапной и глубокой хандры. В таких случаях ей требовалось лишь недолгое уединение, которое неизменно разрешалось усилиями его смычка. Если Паганини, Брамс и Моцарт не утишали печаль подруги, то Дани прибегал к магии «Чардаша смерти».

На третий день разлуки – это был выходной Дани, понедельник, – он отправился на улицу Вароша. Высокая, каменная лестница встретила его оглушительным эхо. Казалось, это пехотный полк марширует, выбивая из старых камней синие искры железными подмётками. Он нашёл двери в апартаменты прелестницы распахнутыми настежь. В комнатах гуляли сквозняки. Запахи запустения ещё не успели поселиться тут. И в спальне, и в ванной пахло духами Маланьи. На туалетном столике он обнаружил розовую пыльцу рассыпавшейся пудры и погнутую шпильку из простого металла. В гостиной – ажурный чулок без пары.

– Без пары, – выдохнул Дани. – Так говорят русские. Я остался без пары.

Она всегда была честна с Дани. Она предупреждала о том, что русская хандра заразна, а очарование широкой души и открытого сердца – мимолётно. Гнилое, сатанинское обаяние, фальшивая отвага, недолговечная любовь – всё кануло без последнего «прости», без объяснений, без надежды. Всё оказалось зыбким, как сумеречный морок. Всё прошло, оставив по себе войну.

В тот злосчастный понедельник Дани спрятал в карман ажурный чулок без пары и погнутую шпильку. Розовую, пахнущую ванилью пудру, он собрал на клочок газетной бумаги. Теперь эти реликвии хранятся в его секретере на площади Фё. Там же хранится его разбитый в первом, самом страшном припадке ярости, альт. Взамен утраченной любви он обрёл ненависть. Ненависть ко всему русскому он пронёс в разбитом сердце и пролил на эту землю, на головы порабощенных русским Лихом сородичей Маланьи, у которых не локоны, но косы. Ступив на эту землю, он понял: душа русского широка, как эта земля, и потому всё-то им «ерунда». Даже предательство. Даже увечье. Даже смерть.

* * *

Дани открыл глаза. Дед Матюха сидел совсем рядом, на краю лежанки. Сначала Дани увидел, как в его пронзительных глазах колеблется розоватый огонёк лампады. Потом он ощутил тепло в искалеченной руке. Боль отступила, оставив по себе приятную, тёплую истому.

– Я же говорил тебе, что сумею помочь, – проговорил русский. – Боль прошла. Твоей руки больше нет при тебе. Зато есть эта баба. Как её там? Маланья? Гы-ы-ы! Чардаш смерти. Ишь ты!

Дани приподнялся, окинул комнату взглядом. Он действительно чувствовал себя намного лучше. Чувства обострились. Полумрак не мешал рассмотреть ему каждую деталь убогой обстановки. Вот русская девка хлопочет у печи. Ему видна только её спина. Чем же это она занята? Кипятит воду, рвёт на полосы какие-то тряпки. Зачем? Хочет поменять раненым повязки.

– Где Шаймоши? – спросил Дани.

– Да кто его знает? – уклончиво отозвался дед Матюха. – Где-то бродит по округе. Ищет твоих мадьяр.

Услышав его слова, девка быстро оглянулась. Что с ней? Паника во взгляде? Родственница пастуха чем-то напугана? Наверное, он слишком крепко спал и не услышал шума. Куда же запропастился Шаймоши?

Проклятые воспоминания! Проклятая Россия! За бревенчатой стеной снова стенает вьюга. А может, это русское Лихо ищет новых жертв? В топке задорно трещат поленья. Отсветы огня пробивались из-за чугунной дверцы. Оранжевые протуберанцы пляшут на тёмных стенах. Спросонья Дани почудилось, будто изба горит. Но дымного запаха не чувствовалось. В горнице по-прежнему пахло гнилью, кровью, фекалиям и… ладаном. Ладанный аромат преобладал, потому что дед Матюха расположился совсем рядом, на краю его ложа.

– Я слышал выстрелы, – сказал со своего места Красный профессор.

– Молчи, стукач идейный, – огрызнулся Колдун.

Колдун совершил несколько напрасных попыток подняться с кровати. Ноги почему-то не слушались его. Белая седая голова его тряслась.

– Что с тобой? Ты ранен? Кто ранил тебя? – всполошился Дани.

Он успел вскочить с лежанки, прежде чем его врачеватель повалился на нагретое им место.

– Кто тебя ранил?! Где Шаймоши?!

Дани огляделся. Автоматы и карабин всё ещё были на своих местах. Но винтовка Шаймоши! Почему же её нет?

– Куда ты ранила его? – прохрипел Красный профессор.

– В левый бок, – тихо отозвалась девка. – Пуля застряла между рёбрами.

Она проворно подскочила к Колдуну, и только тогда Дани заметил, что на том уже нет его обычной портупеи и черной, форменной рубахи. Белая, исподняя его рубаха напиталась кровью. К сквозной, обработанной и перевязанной ране прибавилась ещё одна.

– Пулька маленькая. Вонзилась на излёте. Проклятые комсомольцы! Видел я свою судьбу… Провидел, что от рода Серафимы ко мне придёт смерть…

Дани уселся к столу. Голова кружилась. Где-то за печью девка прятала самогон. Что за ересь! Она ведь тут не хозяйка. И пол, и крыша, и жалкие припасы в подклети, и воздух, и жизнь – всё в этом гибнущем мирке принадлежит ему, Даниэлю Габели. Ни один клоп не может народиться или помереть вне его воли. Он-то пока в силе! Он-то пока не ранен!

– Неси водку, – прорычал Дани.

Девка даже не обернулась. Дани вынул из кобуры пистолет. Стрелял, как обычно, не целясь и промахнулся. Пуля срикошетила от печи и застряла в потолочной доске, расщепив её. Горница наполнилась пороховым дымом. Но приступ ярости на этот раз принёс и пользу – пороховая вонь начисто перебила прочие, неудобоваримые запахи.

– У нас есть шанс выбраться отсюда до наступления утра? – прохрипел Дани.

Колдун глухо застонал.

– Почему ты не убил девчонку? Теперь ведь ясно – она не родственница пастуха, но партизанка.

– Все мы скоро передохнем, – отозвался Колдун.

– Ничего! Скоро вернётся Шаймоши и тогда…

Ответом на его слова явился удар штормового ветра. Словно огромный сатанинский кулак с размаху опустился на ветхую кровлю. В устье остывающей печи взметнулся пепел. Из потолочных щелей посыпалась деревянная труха вперемешку с трупами тараканов. Вьюга ли гудела и стонала? Или то стонал под скамьёй запытанный Шаймоши партизан? Или то сам дьявол, оседлав печную трубу, раскачивает её и стонет, и воет, нагоняя смертную тоску. Нет! Это русское Лихо явилось к пастушьей избе, чтобы забрать душу Ярого Мадьяра и сбросить её в ледяной ад колодца.

– Шаймоши! Шаймоши! – шептала под дверью позёмка.

– Шаймош-ш-ши!!! – свистела печная труба.

– Он не вернётся, – сказал кто-то.

– Почему? – Дани подбросило со скамьи.

Внизу живота сделалось горячо. Он почувствовал приближение очередного приступа ярости.

– Береги патроны, – проговорил Колдун. – На нас потратишь – чем от волков станешь отбиваться?

– Где Шаймоши?! Где он?! – взревел Дани.

– В аду, – был ответ.

Печная заслонка с грохотом упала на пол. Под скамьёй снова завозился юный партизан. Дани мог ещё слышать, но глаза его застила кровавая муть. Волны ярости одна мощнее другой накрывали его. Он должен утолить ярость. Он должен убивать, Кто-то – наверное, то была русская девка – подсунула к его губам плошку. Дани глотнул обжигающе горького пойла.

– Я больше никого не люблю, – прохрипел Ярый Мадьяр. – Но я ещё могу ненавидеть.

– Любить людей – в этом предназначение Христа. Ты не Он. Я тоже людей не люблю. В этом мы схожи, Ярый Мадьяр. Гы-ы-ы! Ты ненавидишь всех, но нас, русских, больше других. А ведь повод-то к тому наиничтожнейший. Ты дыши глубже, мадьяр. Ну? Вдох-выдох. Давай!

Дани повиновался. Он несколько раз прогнал через лёгкие насыщенный пороховой гарью воздух. Теперь он мог видеть испуганные глаза мальчишки и трясущуюся в ознобе спину Красного профессора. На столешнице и на полу под столом были разбросаны остатки недоеденной снеди, черепки посуды, обломки хозяйственной утвари, лоскуты. Новый, ещё более могучий приступ ярости овладел его телом и разумом.

– Эй, девка, дай самогонки, – прохрипел Дани.

– Нет самогонки! – Девка метнулась к скамье.

Скобяной сор захрустел под подошвами её валенок. А она присела на корточки и в ужасе воззрилась на Дани. Надумала спрятаться рядом со своим – теперь в этом не оставалось сомнений – товарищем? Не выйдет!

– Не тронь её, – прожрипел Колдун. – Это я прикончил Шаймоши.

– Ты боишься говорить мне… – Дани задохнулся. Нестерпимая горечь навязла на языке, мешая произносить слова ненавидимого им русского языка.

– В сани поместятся лишь четверо. Шаймоши лишний. Я оставил в живых лишь тех, чья жизнь может быть оценена в дойчмарках. В их числе и ты, Ярый Мадьяр. Думаю, господин комендант возблагодарит меня за твоё спасение.

Слепящая волна ярости, опав, сменилась странной, неизведанной ранее апатией. Дани окончательно прозрел. На полу, между черепков посуды, копошилась, ползала мелкая, черненькая тварь. Три пары ног. Длинные усы. Тело покрыто твёрдым хитином. Русские называют их пруссаками. Забавно. Таракан подползал всё ближе к лицу Дани. Вот он уже занёс над ним переднюю, усыпанную шипчиками пару ног. Что-то будет дальше?

* * *

Мир сделался пустым – ни видений, ни желаний. Только удары вьюги в стены ветхой лачуги. Русская зима силилась разрушить их убежище, но всё без толку. Дани сомкнул и снова разомкнул веки. Тяжело опираясь на шаткий табурет, все-таки смог подняться на ноги. Тело плохо повиновалось ему, зато зрение приобрело небывалую ясность. Дани огляделся. Колеблющийся свет лучин приобрёл яркость лампочек накаливания. Розовый огонёк под образами светил подобно железнодорожному семафору. Из-за чугунной топочной дверцы пробивались ослепительные сполохи. Он, Даниэль Габели, пока ещё жив.

Матвей Подлесных молчал. Он перебрался на кровать и теперь лежал, раскинув на стороны руки и ноги. Ветхое тряпьё девичьего пастуха под его спиной напиталось кровью. На истоптанный пол падали редкие тёмные капли: кап-кап-кап. Под кроватью собралась уже небольшая лужица. За стеной, на сеновале, русская девка-убийца гремела вёдрами. Слышались редкие удары копыт в дощатый пол и шумное дыхание лошадей.

– Расскажи мне о Воронеже, – тихо попросил Колдун. – Ты ведь был там.

– Воронежа больше нет.

– Помню, как я удил в реке рыбу…

– А я помню двадцать седьмое июля сорок второго года. Памятный день! В эту ночь на мосты через Дон упало пятьсот бомб. Вода в реке кипела. Да и вода ли это была? Порой поток становился кроваво-красным, а иногда вспыхивал и горел, испуская в небо едкий дым. Нам казалось, что всё живущее в реке вместе с текучей влагой готово в ужасе выброситься на берег. Мы думали, что к утру русло обмелеет.

– А Воронеж? Я толкую о другой реке. Река Воронеж протекает через город.

– Больше не протекает.

– Как же так? Не может быть! – голос Колдуна дрогнул.

Небывалая апатия сменилась вовсе нелепой жалостью. Дани сглотнул горечь.

– Если ты имеешь в виду ту реку, по которой летом проходила линия фронта, то она, скорее всего, уничтожена вместе в городом, – проговорил он.

Колдун приподнял голову и уставился на Дани.

– Можно разрушить дома, сжечь лес, вытоптать ниву. Но уничтожить реку? Как?!

– Коммунисты утопили в Воронеже слишком много техники. Дно реки буквально выстлано ею. Когда я в последний раз видел вашу реку, из воды повсюду выступали башни танков и дула орудий. Нагромождения железа! Река вокруг железных гор вскипала водоворотами. Разведчики моего друга Гильдебрандта Хельвига легко переходили Воронеж вброд, прыгая с одного завала на другой. Местами воды по щиколотку и подошвы стучат по железу.

– Не может быть! – Колдун уронил голову на подушки.

Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Под окном зашевелился Красный профессор. Связанного мальчишку под скамьёй какой-то милосердец прикрыл ватником. Кто-то обработал его раны и ожоги. Успели! Впрочем, от парня по-прежнему разило горелой человечиной и фекалиями. Дани усмехнулся. Ему, Даниэлю Габели, больше не слышать голосов природы и музыки во всём их великолепии, больше не взять в руки альт, больше не сесть к фортепиано. Но мальчишка-партизан будет болтаться на виселице с соответствующей табличкой на груди рядом с Красным профессором. И русская пурга сыграет на их похоронах «Чардаш смерти».

– Похоже настал мой черёд рассказывать истории, – проговорил Дани.

– Ты расскажешь мне о Воронеже? – спросил Колдун.

– О да! Могу! В уплату за ту неоценимую помощь, которую ты мне предоставил, я расскажу тебе о боях за больницу.

– О боях за больницу нам всё известно, – прохрипел Красный профессор. – Губернская больница стала форпостом сопротивления захватчикам. Её обороняли истребительные батальоны энкавэдэ.

– Истребительные батальоны были истреблены нами в первую очередь, – усмехнулся Дани.

– Вы не должны поддаваться вражеской пропаганде! – Красный профессор попытался подняться со скамьи, но тут же со стоном снова повалился навзничь. Его бил озноб.

– Заткнись, Родька. Тут тебе не Губчека и не цирк. Никого не сагитируешь. Рука болит, мадьяр?

– Нет.

– Ты должен мне за лечение. Не расплатишься – хворь станет терзать тебя пуще прежнего.

– Ты и вправду истинный ростовщик! Зачем тебе в глухом овраге дойчмарки?

– Не-е-е. Мне не деньгами.

– Чем же?

– Байки твои хочу выслушать. О том, как пал Воронеж. Ведь он пал, так?

– Допустим.

– Не слышу торжества в твоём ответе. Но в уплату за врачевание хочу слышать, как сгинула власть большевиков.

Дани вздохнул. Лучше уж слышать звук собственного голоса, чем вой русской вьюги и стоны русских партизан. Пусть дикари слушают, как погибали их сородичи.

* * *

Моя часть вступила за городскую черту Воронежа 13 июля. А к 19 июля наша армия заняла оборону от Воронежа до Павловска вдоль правого берега Дона. Нам предстояло удерживать фронт длиною в 200 километров. Мы встали на место ушедших к Сталинграду танковых и моторизованных немецких частей и соединений 6-й армии Паулюса – освободителей Воронежа от гнёта большевиков.

Но перед этим люфтваффе обрушила на Воронеж тонны бомб. Немцы известны всей Европе своим иррациональным гуманизмом, с одной стороны, и привычкой рационально расходовать ресурсы – с другой. Эти особенности швабской ментальности дали о себе знать и в случае с обороной Воронежа. Люфтваффе бросало бомбы только на стратегически важные объекты. Жилые дома к их числу отнести нельзя. Я настаиваю: люфтваффе не бомбило жилых кварталов Воронежа.

Я читал листовки советского агитпропа. В них говорилось о «зверском разрушении» губернской больницы и сельскохозяйственного института. Ну что ж… Стоило ли так сопротивляться? Русские говорят: «ложиться костьми». Зачем? Следовало ли вашим истребительным батальонам прикрываться телами детей? Ха! Красный профессор ворочается! Брызжет слюной! Довольно! Когда имеешь дело с фанатиками, надо быть готовым к любым безумствам.

Войдя в город, мы заняли хорошо подготовленные позиции. Инженерные войска Паулюса достойны всяческих похвал. Они, следуя за танковыми колоннами, молниеносно возводили линии обороны. Итак, войдя в Воронеж 13 июля, моя часть заняла готовую, во всём обустроенную линию обороны с дзотами, блиндажами, полнопрофильными окопами. Ну да. Окопы рыли прямо на городских улицах. А почему бы нет, если того требует военная наука? Сам я учился военному делу на ходу. Начинал с низшего чина. В тяжелых боях карьеры делаются быстро. Ха! Я вошёл в Россию унтер-офицером, но в Воронеже был уже лейтенантом. Неплохо, да? Теперь я с гордостью могу заявить: из меня получился неплохой офицер. Меня называют убийцей русских. Не вижу в этом большой чести, и знаете почему? Нет чести в убийстве того, кто сам стремится к смерти. Большевики кидались на наши дзоты. Валились животами на амбразуры. Самоубийство они называли подвигом. Отвратительное зрелище. Они отдавали десять своих жизней за одну жизнь противника. Я видел горы трупов. Я видел поле подбитых танков. Тебе, как ростовщику, должно быть понятно, в чью пользу сальдо. Коммунисты воюют с ничтожным коэффициентом полезного действия. Однако много больше меня впечатлила жестокость большевиков по отношению к мирному населению.

Повторяю: лютваффе бомбило лишь стратегически важные объекты, а именно: заводы и железнодорожные станции. Немцы не станут расходовать ресурсы на уничтожение жилых кварталов, больниц и прочей, не значимой при ведении войны гражданской инфраструктуры. Вы скажете, что уничтожение так называемого, мирного населения, может деморализовать вражескую армию? Изначально командование Венгерского корпуса мыслило войну иначе. Мои командиры не собирались воевать с мирным населением. За исключением тех случаев, когда так называемое мирное население начинало с нами необъявленную войну. Мы хотели только освободить русских от большевиков, но не все русские были с этим согласны.

В Воронеже я понял главное: для русского народа большевизм имеет своеобразное очарование. Один только факт. Когда так называемая Рабоче-крестьянская Красная армия бежала из города, за ней последовало несколько сотен тысяч беженцев. Разумеется, многие из них погибли. Соколы люфтваффе обстреливали и бомбили колонны отступающей техники и эшелоны. Вместе с военными гибли и гражданские лица. Но участь оставшихся в городе была не менее печальна. Стоило нам занять окраину города, авиация большевиков стала бомбить жилые кварталы. В этом был, конечно, некий тактический смысл. Разрушенный город не так удобно оборонять. Диверсанты врага вели среди руин и пожарищ крысиное существование. Разумеется, штабисты снабдили нас подробными схемами улиц. Но как ориентироваться в лабиринтах руин, меняющих свою конфигурацию после каждого ночного налёта авиации большевиков? Изуродованные воронками улицы не столько способствовали быстрому перемещению частей, сколько препятствовали ему. Авиация русских с методичностью, достойной лучшего применения, валила бомбы на головы своих бывших сограждан. Мы продвигались вперёд, теряя людей. Похоронные команды не успевали собирать трупы. Работы по разборке завалов не велись в виду их бессмысленности. Повторяю, руины меняли свою конфигурацию после каждого налёта.

В Воронеже бок о бок с нашим полком воевали и немецкие штурмовые группы и зенитчики. Мне посчастливилось сдружиться с командиром одной из зенитных батарей. Дружище Гильденбрант! От момента нашего знакомства до дня его гибели один месяц и одну неделю мы воевали бок о бок. Пять недель! Для войны это целая вечность!

Итак, мы медленно продвигались по лабиринтам руин к центральной части города. Первые дни Воронеж казался нам совершенно безлюдным. Руины, словно сами по себе, плевались свинцом – большевики никак не могли смириться с освобождением Воронежа от их гнёта. Подбитые танки на перекрёстках изрыгали снаряды. Порой эти груды покрытого сажей и кровью железа казались нам живыми и вполне разумными существами, которые то оживают – и тогда они опасны – то впадают в летаргический ступор. Мой друг, Алмос Гаспар, называл их зомбитанками.

Со своей стороны, большевики сделали всё от них зависящее для разрушения города. Меня поражала бессмысленность их непрерывных атак. Так ополоумевшая тварь с животным остервенением бросается на заведомо более сильного противника, надеясь отстоять утраченное. Мы же действовали хладнокровно. Нашему полку придали батарею противотанковых орудий. Одним из расчётов командовал мой друг Гильдебрант Хельвиг.

Я надеялся, что после освобождения Воронежа большевики поняли главное: без желания немецкого руководства они не получат обратно лежащий в развалинах Воронеж. Теперь город сам по себе не имеет никакой цены. На восстановление разрушенного потребуются десятки лет. Союзникам следовало занять и удержать Воронеж, чтобы лишить коммунистов важного военно-промышленного центра.

Но в июле 1942 года я готовился, я предвкушал: вот сейчас я увижу людей, на головы которых вывалились тонны бомб. На кого они похожи, эти люди? Вероятно, они напуганы и готовы тянуть руки к небу при виде вооруженного человека. Так думал я. Я ошибался.

* * *

С начала июля северо-западная окраина Воронежа стала передовой линией боёв с большевиками. Именно здесь насмерть стояли защитники города.

– Ты подсчитывал трофеи? – спросил Дани обер-лейтенанта Хельвига.

Тот достал из планшета блокнот, страницы которого были испещрены беспорядочными записями. Некоторое время обер-лейтенант рассматривал свои записи, забавно шлёпая губами. Оба они сидели на раскладных стульях. Пока обер-лейтенант листал свои записи, Дани смотрел на небо. Там, в расплавленной зноем голубизне парили птицы. Полчища ворон. Воздух был наполнен их пронзительным карканьем. Они носились над полем, время от времени устремляясь вниз, чтобы принять участие в ужасной тризне. Обер-лейтенант Хельвиг тем временем перестал шелестеть страницами и принялся за чтение своих записей:

– Двенадцатое июля – атака мощными танковыми силами с севера плацдарма. Здесь уничтожено сорок танков. Тринадцатое июля. В тот день мы пытались окружить их. Ты помнишь?

– Да. Я потерял пятерых солдат.

– Ерунда! В тот день мы подбили шестьдесят два танка.

– А потом нас перебросили на юго-запад, – напомнил Дани.

– О! Там мы сняли неплохой «урожай»! Семьдесят один танк! Ну и двадцать второго ещё шестьдесят два.

Дани поднялся со стульчика, лёг грудью на бруствер окопа. Теперь он смотрел на кладбище танков в бинокль. Старался их пересчитать, но всё время сбивался – его отвлекали рассуждения Гильдебрандта.

– Вот эти шестнадцать мы подбили вчера. Видишь, на них свежая копоть. Русские танки хорошо горят. Высокие такие свечки.

– А те два, на склоне балки? – спросил Дани.

Они разговаривали на немецком, но слово «балка» Дани произнёс по-русски. Гильдебрандт мигом насторожился.

– Was ist[15] бялка? – спросил он, забавно округлив бесцветные глаза истинного арийца.

– Учи русский язык, дружище. Мы должны понимать наших врагов!

– Ты говоришь на немецком языке, как на родном. Только не понимаю, какой диалект… Дойче шпрахе! Твоими устами читать Шиллера!

– Русским языком я владею так же хорошо, – заверил друга Дани.

В обер-лейтенанте Гильдебрандте Хельвиге лейтенант 2-й Венгерской армии Даниэль Габели нашёл родственную душу. Обладая весьма приятным бас-баритоном, прекрасно звучащим в большой и первой октавах, Гильдебрандт при этом был совершенно не заносчив. В перерывах между приступами отчаянного натиска большевиков, он с удовольствием исполнял под аккомпанемент альта арии из русских опер. Гильдебрандт не знал ни слова по-русски и исполнял ариозо Германа на немецком, что несколько портило впечатление. Помимо этого неоспоримого достоинства, обер-лейтенант Хельвиг обладал весёлым нравом, неисчерпаемой отвагой и сообразительностью.

– Послушай, дружище. А могут ли быть на поле раненые? – спросил Дани.

– Конечно! Ещё сегодня утром вопил один простачок. Мы не добиваем их, но и в плен не берём. Просто каждого держим на учёте.

– Почему?

– Так легче ловить диверсантов. Завидев своих, раненый, как правило, перестаёт вопить и тогда… Кстати! Вот посмотри!

Гильдебрандт подал Дани полевой бинокль.

– Бери! Мой лучше твоего! Этот бинокль достался мне в наследство от нашего корректировщика. Гельмуту не повезло под Курском.

Дани приложил прибор к глазам, подкрутил резкость. Действительно, отличнейшая вещь эти немецкие бинокли. Огромная, покрытая сажей туша самого дальнего из танков стала видна, как на ладони.

– Не туда смотришь, – шептал Гильденбрандт. – Это ближе. Намного ближе к нам. Вчера мы расстреляли самоходку большевиков. Возможно, не весь экипаж погиб. Не исключено, что это один из них. Ночью кто-то попискивал, потом замолчал, но не факт, что умер. Вон! Смотри! Эх, опять этот карлик!

Гильденбрандт вырвал из рук Дани бинокль, быстро и мастерски навёл его на цель.

– Так и есть! Это он!

– Кто он?

– Карлик! Колченогий карлик. После каждого боя лазает по полю выискивая раненых. Такая ловкая тварь! Настоящий сатана. Правда-правда! Я порой думаю, что это вовсе не человек.

Гильдебрандт наконец вернул Дани бинокль.

Дани присмотрелся. Действительно, подбитая накануне самоходка с виду выглядела вполне исправной. Артиллеристам Хельвига так и не удалось её поджечь.

– Мы повредили ходовую часть, – словно услышав его мысли, проговорил Гильдебрандт. – Они долго потом стреляли по нам, а потом…

– Я вижу его! – воскликнул Дани.

Человек бежал по полю, почти не скрываясь. Одетый в снайперскую кикимору, он был бы не слишком-то и заметен, если б ни одно обстоятельство. Человек заметно припадал на левую ногу. Перемещался он быстро. Похоже, увечье вовсе не беспокоило его. Вот он добежал до подбитого танка, вот, – Дани подбросило от изумления, – стащил с себя маскировочный костюм и остался в гимнастёрке и штанах армейского фасона. Теперь – хвала немецкой оптике! – у Дани появилась возможность подробно рассмотреть его лицо. Мелкий человечек-хроможка оказался просто-напросто мальчишкой, подростком из тех, что ещё не бреют бороды. Мальчишка проворно расстелил на земле свою хламиду. Дани как зачарованный наблюдал за тем, как мальчик вытаскивает из-под передка танка тело раненого, как умело накладывает повязки, как укладывает на хламиду. Очевидная хромота не мешала мальчишке передвигаться довольно быстро. Особенно хорошо у него получалось ползком. Плечи и руки его были чрезвычайно сильны. Он тащил за собой вялую груду обеспамятовавшего человека и, казалось, не ведал усталости.

– Куда смотрят снайперы? – фыркнул Дани. – Я отдам приказание…

– Дорогой Габели! Твои снайперы работают отменно хорошо, но мальчишка будто заколдован…

В подтверждение слов Гильденбрандта раздался щелчок, и прямо перед мальчишкой возник высокий столбик черного праха. Пока он оседал, мальчишка исчез. Куда делся? Кротом зарылся в землю? Надел шапку-невидимку? Раненый большевик остался лежать, задрав кверху поросший щетиной подбородок. Дани оторвался от бинокля и посмотрел на улыбающегося Гильденбрандта.

– Это продолжается не первый день, – заверил Дани друг.

– А если калибром…

– Не помогает. Несколько раз мы думали, что дьявола разнесло в клочья, но через несколько часов он снова появлялся, словно из-под земли.

– Мины?

– Он всегда появляется внезапно. Стоит только нам дослать снаряд в ствол, как он тут же исчезает. Ровно так, как ты сейчас видел. От него пока не много вреда. Он всего лишь выносит раненых с поля. Но кто знает, что будет дальше. С такими-то способностями…

– Я прослежу. Приму меры. В моём взводе есть соответствующие специалисты.

– Да уж, проследи, – Гильденбрандт хлопнул Дани по плечу. – Я слышал, вас сегодня отводят с передовой.

– Да. Но на моё место встанет Отто Козьма со своими ребятами. Отто отличный парень. Он понравится тебе.

– Хорошо! Мы как раз знакомы! Нас свёл ваш напыщенный Якоб. Меня как раз вызывали в штаб.

– Оказия? – в этом случае Дани снова использовал русский язык.

– Что? – Гильдебрандт снова округлил глаза.

– Это ещё одно русское слово! Учи русский язык! Мы должны знать врага назубок.

* * *

Проспект Революции пострадал от обстрелов и бомбёжек менее других улиц Воронежа. Тем не менее Шаймоши вёл «хорьх» со всей возможной осторожностью. Они двигались от северной окраины города по направлению к южной. За их спиной грохотала канонада. Дани смотрел по сторонам. Окна многих строений были разбиты, зияли пустотой или были забиты фанерой. Стены были иссечены осколками, но в целом строения выглядели вполне жилыми. Дани рыскал взглядом, стараясь обнаружить малейшее движение, но тротуары по обеим сторонам улицы казались совершенно пустынными. Лишь изредка в подворотнях мелькали быстрые тени. Люди или животные показывались на миг, чтобы побыстрее скрыться от любопытных и, возможно, недоброжелательных глаз. Чем далее они продвигались на юг, тем оживленней становилось на улицах. Дани, скучая, сначала принялся считать следы от разрывов мин на мостовой, потом прохожих. Он раздумывал, о чём бы таком потолковать с Шаймоши, и не находил подходящей темы. Так продолжалось до тех пор, пока ординарец не заговорил сам:

– Не помаю, куда смотрят интендаты. Когда наконец уберут трупы? Наши бойцы вынуждены ютиться в клоповниках, возведённых собственными руками среди руин, между тем как…

Шаймоши внезапно примолк – сосредоточился на вождении, объезжая очередную воронку. Тут же неподалёку, под стеной уцелевшего дома лежал полуразложившийся труп лошади. Над ним вились тучи мух. Одна из них серез опущенное окно залетела в салон автомобиля. Дани поднял стекло. Однако без притока уличного воздуха в салоне «хорьха» сделалось невыносимо душно.

– Проклятые интенданты! Отсиживаются в тылу. На передовую нос не высунут, а чтоб трупы убирать… Вонь, господин лейтенант, вонь и антисанитария.

Шаймоши продолжал ворчать, а Дани смотрел на проплывающие по обе стороны улицы дома.

– Ты лучше оцени стиль архитектуры. Тут всё построено на контрасте. Дореволюционный ампир в сочетании с большевистским постмодерном. По-моему, довольно безвкусно. Один стиль убивает другой. Ты как считаешь?

– Из этих разбитых окон зияет ужас бессмысленного уничтожения.

– Что-что зияет? – засмеялся Дани. – Во всём должен быть стиль. Даже в вождении. Пожалуй, твой стиль вождения, Шаймоши, кажется мне чрезмерно медлительным. Что ты думаешь по поводу Чатхо?

– А?

– Эрнё Чатхо. Пожалуй, мне пора расширять штат помощников. Мы должны быть в штабе через пятнадцать минут. Старина Якоб не любит, когда его подчинённые опаздывают на оперативные совещания.

– Деревенщина, этот Чатхо – вот, что я думаю.

А «хорьх» уже катился вдоль трамвайных путей. Этот участок проспекта Революции несколько часов назад подвергся миномётному обстрелу. По обеим сторонам проезжей части улицы сосредоточенно бродили сапёры. Скоро они увидели трамвай. Оранжевый, с поникшими рогами, разбитыми стёклами и выгоревшим нутром, он стоял посреди улицы монументом заброшенности. Шаймоши повернул руль влево, намереваясь объехать трамвай, и едва не врезался в толпу людей. Пронырливые, мрачного вида оборванцы толпились вокруг полевой кухни. Их было человек двадцать или немного больше. Каждый держал в руке чайник, бидон, кастрюлю или какую-либо иную пустую тару. Фельдфебель Бартал из интендантской роты в грязном белом колпаке огромной поварёшкой разливал баланду. Он черпал варево из огромного бака экономно. Каждому из страждущих доставалась в лучшем случае половина поварёшки. С примыкающих улиц и их подворотен к полевой кухне стягивался народ.

– Смотрите, господин лейтенант, – Шаймоши притормозил. – Сбежались на запах еды. С таким же удовольствием они приходят, когда кого-то казнят. Смотрят. Поплёвывают. Дикий народ.

Небольшая толпа состояла почти исключительно из женщин разных возрастов, в основном старух, подростков и малолетних детей. Мужчин было мало и все либо глубокие старцы, либо явно увечные. Одна из женщин бегала вокруг полевой кухни, заглядывая в дверь каждого подъезда, в каждую подворотню.

– Матвей! Матвей! – кричала она, но, завидев медленно движущийся «хорьх», осеклась, зачем-то схватилась за платок, который идеально плотно сидел на её тёмных волосах.

Толпа расступилась, пропуская автомобиль, но женщина не присоединилась к ожидающим своей порции. Наоборот, она быстро пошла вдоль чётной стороны домов на юг. В её руках не было ни чайника, ни сумки, ни авоськи. И к чему в такую жару, когда каждый старается скинуть с себя лишнюю одежду, это летнее пальто? Вот она оглянулась, окинула взглядом «хорьх», на миг встретилась глазами с Дани, и тогда он заметил, как на её груди блеснуло крупное украшение из белого металла.

– По газам, Шаймоши! – рявкнула Дани.

Шаймоши, тонко разбиравшийся в интонациях своего командира, вдавил в пол педаль газа. Через минуту, когда они уже почти нагнали её, женщина остановилась. Она встала спиной к стене в обречённой позе приговорённого к расстрелу. Женщина была одета странно. Видимо, испугавшись обстрела, она выскочила из дома как была в халатике. Поверх него она накинула пальто, а голову повязала простым белым платком. Странно! Она, похоже, действительно потеряла сына – её красивое лицо было искажено тревогой. А то, что Дани принял за украшение, на самом деле оказалось обычным медицинским стетоскопом.

– Маланья! – закричал Дани.

Шаймоши слишком резко нажал на педаль тормоза. Дани больно ударился грудью о торпеду, но, словно вовсе не заметив этого, стал шарить рукой по оббивке двери.

– Маланья! Маланья! – кричал он.

Наконец ручка нашлась, дверца автомобиля распахнулась, и Дани выскочил на скрипучий щебень.

– Осторожно, господин лейтенант! – буркнул вслед ему Шаймоши. – Берегитесь мин!

– Маланья! – прошептал Дани, останавливаясь перед ней.

– Я ищу своего сына, господин лейтенант. Он убежал от меня, и теперь я волнуюсь.

Женщина заговорила на правильном немецком языке, отчего Дани немного растерялся. Дани, но не Шаймоши.

– Она толкует о сыне. Волнуется и правильно делает. Вчера на соседней улице, на той, что у реки, я видел толпу беженцев. Бедолаги волокли на себе жалкие пожитки. Некоторые с маленькими детьми и больными стариками. Они еле плелись. Мыслимое ли дело толкать тачки по песчаной дороге! Когда колёса увязают, шибко не разбежишься. Мне запомнилась одна старуха. Она прижимала к груди икону. И тут налетели большевистские самолёты, спикировали на них, открыли огонь. Если не верите – спуститесь к реке. Тут недалеко прибрежная улица. Трупы всё ещё лежат там. Сколько лет понадобится, чтобы захоронить всех убитых в этом городе?

Расширившимися от ужаса глазами женщина смотрела, как двигаются усы и губы Шаймоши. Похоже, она ни слова не понимала по-венгерски, но материнское чутьё помогло ей угадать смысл речей пронырливого ординарца.

* * *

Хлопок миномётного выстрела, прозвучавший в относительной тишине условно мирного дня, производит на опытного человека совсем иное впечатление, нежели свист и чирканье пули. Пуля – дура. Мина – совсем иное дело. А потому, заслышав хлопок, все трое – Дани, Шаймоши и женщина со стетоскопом – повалились под бок «хорьха». Град острого металла ударил в стену дома выше того места, где совсем недавно стояла женщина. За первым хлопком последовал второй, третий. Но теперь мины падали в отдалении, там где могла всё ещё стоять полевая кухня.

– Проклятые большевики! Лупят из миномёта по своим же. Вчера какая-то сволочь палила из парка. Тот самый парк, что напротив здания их бывшего Горсовета.

Слово «Горсовет» Шаймоши произнёс по-русски, и Дани почувствовал, как дрогнула женщина. Сейчас она лежала совсем рядом. Он чувствовал её дрожь и тепло. Он слышал её запах, странный, химический запах доктора или медицинской сестры. А потом он услышал топот ног, стенания, плачь. Кто-то жаловался по-русски. Кто-то звал по именам близких.

– Доктор Серафима! Она должна быть где-то здесь! – причитал надтреснутый, старческий тенорок.

Дани никак не мог определить, кто искал доктора Серафиму, мужчина или женщина. Наконец он увидел озабоченное лицо Шаймоши.

– Вы целы, господин лейтенант? Тогда вставайте. Нам надо двигаться дальше. Сначала они превратили своих же граждан в нищебродов, а теперь сами палят по ним из миномёта. Проклятое, большевистское семя!

– Наверное, все целы, – внезапно сказала женщина. – Раненые бы кричали.

– Мертвецы не умеют кричать, – проговорил Дани.

Женщина поднималась с земли, настороженно озираясь. Губы её беззвучно шевелились, снова и снова повторяя имя «Матвей». Дани проворно вскочил на ноги. Шаймоши уже запустил двигатель «хорьха» и распахнул пассажирскую дверь.

– Я могу вас подвезти. Куда вам? – Дани улыбнулся.

Женщину испугал его вопрос, но отказаться наотрез она не решалась. Она сделала несколько нерешительных шагов по направлению к «хорьху». Дани распахнул перед ней заднюю дверь автомобиля. Теперь ей оставалось только наклониться, чтобы забраться в салон автомобиля. Дани подал ей руку. Она отстранилась. Инстинктивное движение. Женщина боится Дани. Ещё бы! Одетый в офицерскую форму вражеской армии, вооруженный, он мог, разумеется, представлять некоторую опасность.

– Меня не следует бояться, – Дани снова улыбнулся.

Женщина колебалась. Её сомнения разрешил новый минный разрыв, последствием которого стал громкий рёв. Дани уже приходилось слышать такое – так вопят умирающие лошади. Через мгновение к первому голосу присоединился второй, жалобный, причитающий. Кто-то частым речитативом повторял на венгерском языке одно и то же: «О, Боже! Только не это! О, Боже! Спасите» и снова «О, Боже! Только не это…».

Женщина, не долго думая, кинулась на голоса. Она на ходу стаскивала пальто и Дани, наконец догадался, что под ним на ней был надет обычный медицинский халат.

Дани повалился на переднее сиденье «хорьха».

– Давай за ней! Быстро! – скомандовал он, захлопывая дверь.

– Капитан Якоб…

– Быстро!

Шаймоши выжал сцепление, и «хорьх» заколыхался следом за женщиной. Теперь никто и не помышлял о воронках. И Дани, и Шаймоши видели на углу полевую кухню. Пыльный щебень вокруг неё был залит кровью. Понурый мерин фельдфебеля бился в оглоблях. Из его выпуклого бока била кровавая струя. Самого Бартола не было видно. Зато вой и стон стоял такой, словно они вдруг оказались в операционной, где кромсают тела на живую, без наркоза.

Женщина бежала с невероятной быстротой. Белая её косынка съехала на шею, толстая коса вырвалась на волю, расплелась. Тёмные волосы струились за её спиной подобно знамени.

Выскакивая из автомобиля на ходу, Дани услышал, как за спиной лязгнул затвор автомата. Предусмотрительный Шаймоши никогда не убирал оружие в багажник. Сам Дани уже извлёк из кобуры пистолет. Проспект Революции и вливающаяся в него узкая, убегающая к реке уличка совершенно опустели. Лишь севернее, в той стороне, откуда они приехали, мелькали редкие фигуры прохожих. Вокруг, на дистанции выстрела, Дани мог видеть лишь повозку и женщину, бегущую к ней. В кого же Шаймоши собрался стрелять? Слева от него высился большой пятиэтажный дом. На желтой стене были видны остатки архитектурного декора. Все оконные стёкла в здании были выбиты и заделаны старой фанерой. На филенчатой двери, ведущей в подъезд, висел внушительный замок. Дани приостановился. Как же люди попадают в дом, если подъезд его заперт?

– Вон он! – закричал Шаймоши.

Грянула автоматная очередь. Пули чиркнули на стене дома. Пласты отбитой штукатурки ссыпались на землю. Женщина остановилась, принялась озираться. Лицо её разительно переменилось. В нём не были ни тени страха или тоски. Пугающая решимость загнанной в угол жертвы читалась на нём. Жертвы? Пожалуй, жертвой вполне мог стать вооруженный автоматом Шаймоши, или сам Дани со своим пистолетом и хорошей боевой закалкой.

– Я ищу своего сына, – внезапно сказала женщина. – Вы не видели его? Темноволосый мальчик. Похож на меня. Худенький. Девяти лет.

– Ребёнку не место на этих улицах, – примирительно проговорил Дани. – Каждый день – налёт.

Сирена ПВО взвыла, подтверждая его слова, но громче её был треск автоматных очередей. В кого с таким остервенением палит Шаймоши? Дани сделал несколько шагов и наконец увидел арку – проход на задворки дома с выбитыми стёклами. В проёме арки была видна пыльная зелень тополей, куча щебня – видимо, во дворе дома некогда стояло здание поменьше. Теперь оно превратилось в руины. Там же притулился обгорелый остов небольшого грузовика – скорее всего, это была русская полуторка, – несколько мусорных баков и ни одного человека, ни приблудного кота, ни курицы. Пули били в пыльный грунт, поднимали в воздух фонтаны щепы, рвали металл и резину покрышек.

– Шаймоши! – Дани завопил, пытаясь перекричать сирену ПВО, но ординарец не слышал его.

Теперь Шаймоши короткими очередями расстреливал мусорные баки. Наконец, исчерпав боекомплект, он бросил пустой рожок на под ноги. Теперь надо было достать из бокового кармана ранца другой. О! Шаймоши всегда был чрезвычайно запаслив. В любое время года, будь то зима или лето, на любом месте дислокации, будь то передовая линия боёв, ближний или дальний тыл, ординарец Дани везде и всюду носил за плечами вместительный ранец. Неисчерпаемый ранец Шаймоши, подобно волшебному горшочку из сказки, содержал в себе всё необходимое. Дани мог не волноваться о сухом пайке и патронах. Вот и теперь, вместе с автоматом Шаймоши выхватил из «хорьха» свой солдатский ранец.

– Капрал Шаймоши! – Дани со всей силы ударил своего ординарца между лопаток. – Слушать моё приказание!

– Я видел диверсанта! – ловким движением Шаймоши установил по месту новый рожок.

– Прекратить стрельбу!

Вой сирены стих вместе с автоматными очередями. Басовитое её гудение и грохот сменились воплями протяжными и жалостливыми. Знакомые звуки. Значит, Бартол всё ещё жив. Дани стал озираться. Проспект Революции был по-прежнему пустынен. Голос сирены разогнал последних прохожих по убежищам и подворотням. Где же женщина? Дани увидел её стоящей на коленях возле повозки. Руки её и передняя часть халата были покрыты кровью.

– Шаймоши, за мной!

* * *

Капрал Бартал лежал на баку. Он ворочал из стороны в сторону вытаращенными глазами. Он шлёпал губами, произнося нечто невнятное. Он стучал по выщербленной мостовой толстым задником кирзового сапога. Капрал лежал в луже крови и от каждого удара его пятки в воздух поднимался фонтанчик алых брызг. Китель его, и клеёнчатый фартук, и сизые усы – всё было покрыто кровью. Женщина ловкими движениями перевязывала его кровоточащие руки. В качестве жгута она использовала ремни конской сбруи, которые нарезала ножом Бартола. Сам инструмент, украшенный символикой 2-й Венгерской армии, валялся тут же на мостовой. Дани на минуту залюбовался её выверенными движениями. Скольких раненых ей довелось перевязать? В этом простом, казалось бы, вопросе таилась скрытая опасность. Дани слышал отдалённый грохот бомбовых разрывов – на этот раз авиация большевиков утюжила северные районы города, а значит, к вечеру следует ждать нового нашествия танков-самоубийц. А Бартол шлёпал и шлёпал губами:

– Гёрш… мой бедный Гёрш… – услышал Дани.

– Гёрш – это его мерин, – пояснил подоспевший Шаймоши. – Бартол любил зверьё и женщин. Капитан Якоб сделал правильный выбор, поставив его на эту работу. Тут добряк Бартол оказался на своём месте. Но большевики убили его. Твари!

Раненая лошадь умирала в оглоблях, истекая кровью. Дани выстрелом в голову прекратил её агонию. Резкий хлопок выстрела вернул Бартолу дар речи.

– Это мальчишка… маленький такой… хромоножка… он кинул гранату… Зачем? Проклятые большевики!

Женщина завершила перевязку, поднялась на ноги.

– Могу я идти, господин лейтенант? – твёрдо спросила она. – Этого человека надо отправить в госпиталь. Скорее всего, он потерял обе руки, но, может быть, что-то ещё удастся сделать.

– В убежище женщина врач, – Шаймоши старательно выговаривал слова немецкой речи. – Большевики могут убить вас.

Женщина, мельком глянув на Дани, быстро пошла прочь.

– Она считает нас врагами, но при этом почему-то помогла Бартолу. Она не понимает ни слова по-венгерски, но говорит на чересчур уж правильном немецком, – проговорил Дани.

– Да! Красивая баба! Надо грузить Бартола в «хорьх». Эх, запачкает он нам всю обивку. Но не бросать же человека…

Приговаривая так, Шаймоши примерялся поднять с земли тело раненого. А Дани смотрел вслед женщине. Та быстро шла по проспекту Революции на юг, туда, где стоял их «хорьх». Слева и справа под стенами домов материализовались фигуры людей. Как всегда, после налёта, они казались призрачными, вынырнувшими с того света, тенями. Вот женщина поравнялась с той самой аркой, которую несколько минут назад обстреливал Шаймоши. Вот наперерез ей из густой, пыльной тени вывернулся тощенький человечек. Человечек был обряжен в грязную светлую рубаху навыпуск и лихо заломленную кепчонку. Такие головные уборы любят носить русские мужики. Но фигура была слишком уж тщедушной для взрослого мужчины, если только тот не являлся карликом. Человечек перемещался чрезвычайно быстро, своеобразным подпрыгивающим аллюром. Его левая нога была заметно короче правой. Он перебросились с женщиной лишь парой слов, после чего человечек издал протяжный звук, очень похожий на стрекотание летучей мыши. В ответ на его призыв из подворотни выскочил ребёнок. Совсем небольшой мальчишка лет девяти. Он быстро нагнал женщину и продолжил путь об руку с ней. Вся троица направлялась прямиком к «хорьху».

– Слышите? «Максимы Горькие» улетели. Это уже не бомбы рвутся. Это танковые пушки. Слышите? А наши противотанковые орудия им отвечают. Опять попёрли на танковое поле! Вот тупой народ! Как тараканы, берут нахрапом, не жалея живой силы, – рассуждал ординарец Дани.

Шаймоши наконец поднял Бартола и попытался поставить его на ноги. Ноги Бартола подгибались и нипочем не хотели удерживать его тело в вертикальном положении. Стон раненого, переходящий в крик, заставил женщину обернуться. Плечи её дрогнули. Карлик, спотыкаясь, полез в «хорьх».

– Что же он делает, скотина! Там же у меня… – заорал Шаймоши.

Верный ординарец Дани оказался перед тяжёлым выбором: бросить раненого и схватиться за автомат или предоставить событиям двигаться своим чередом к, возможно, неприятной развязке. Дани поднял пистолет. Двигатель «хорьха» взревел. Никелированная труба исторгла синий выхлоп. Машина дёрнулась назад. Задние дверцы сами собой распахнулись. Женщина запрыгнула в салон первой и в этом была её ошибка. Мальчишка, в последний момент выдернув из её ладони свою, бросился наутёк. Дани быстро перезарядил пистолет, но паренёк оказался ещё быстрее. Он бежал по ломаной, сложной траектории и до того, как Дани или Шаймоши успели открыть огонь, скрылся в лабиринтах разрушенного квартала по левую сторону проспекта Революции. «Хорьх» рванулся вперёд.

– Угонщики! – взревел Шаймоши. – Нация воров! Бесноватые самоубийцы! Они забыли, как на прошлой неделе на том вот фонарном столбе болтался их учителишка. Капитан Якоб подвесил его за челюсти!!!

– Да. Он умирал три дня в страшных муках. Каждый из жителей этого города видел его. Тем не менее…

Дани нежно нажал на курок. На этот раз, против обыкновения, он целился долго. Пуля ударила в диск заднего колеса. «Хорьх» вильнул на ходу, но скорость не сбросил. Шаймоши наконец решился избавиться от своей ноши. Он Бросил Бартола на землю и кинулся догонять «хорьх». Тишину проспекта Революции взорвала новая череда отчаянных воплей. Дани выстрелил второй, третий, четвёртый раз. Каждая пуля попала в цель. Одна из них разнесла заднее стекло. Другая размозжила левое зеркало. Третья разбила замок багажника. Задняя дверца распахнулась. Заднее левое колесо было пробито. Покрышка звонко хлопала по асфальту. Набирая скорость, «хорьх» мчался по проспекту Революции. Дани опустил пистолет, когда сирена ПВО снова подала голос. Ей отозвалась зенитка. Пушка работала где-то совсем рядом, вероятно, во дворе соседнего дома.

Он возник над их головами внезапно. За воем сирены и грохотом зенитки они не услышали звука двигателей. Крестообразный силуэт «Максима Горького» пал на проспект Революции и помчался следом за «хорьком». Рот Шаймоши распахнулся в беззвучном вопле. Забавное, в общем-то, зрелище. Седеющие, неаккуратные усы, два ряда ровных, желтоватых зубов, свирепые глаза навыкате. Дани смеялся, а пулемётчик «Максима Горького» поливал проспект Революции свинцом. Огромная машина шла рискованно низко. Впрочем, риск был вполне оправдан. Незначительная высота бреющего полёта в данном случае спасала его от огня зенитки. «Хорьх» шмыгнул в боковую улицу и скрылся из вида. Куда же подевался мальчишка?

– Довольно бесноваться, Шайоши. Надо извлечь этого червя хоть из-под земли. Используем его как наживку.

Засунув Бартола под колёса его полевой кухни, Шаймоши метался по проспекту Революции. Видом своим забавным и свирепым одновременно он напоминал ищущего след пойнтера. На первый взгляд его зигзагообразные перемещения казались хаотичными. Но Дани знал – его верный ординарец ищет подходящее транспортное средство. Дани присел на колесо повозки. С севера доносилось уханье пушек и трескотня перестрелки. За стеной ближнего дома твердила своё «бум-бум-бум» зенитная пушка. Слышался звон и шелест падающих гильз. В воздухе над проспектом Революции разгорелся нешуточный воздушный бой. Дани с наслаждением наблюдал за пируэтами истребителей.

– Меня убил русский мальчишка, – прохрипел Бартол. – Он бросил в мою повозку гранату.

– Хромоногий калека? Тот, что угнал «хорьх»?

– Другой. Совсем маленький, но дикий. Тут одичаешь в этих руинах. – Бартол снова застонал.

– Ты видел его? Сможешь узнать?

Дани осторожно прикоснулся кончиками пальцев к колючей щеке капрала. Бартол был очень бледен, но кровь из ран перестала сочиться. Женщина действительно была хорошим врачом. И достойным врагом.

– Тебе надо в госпиталь. Срочно!

Дани огляделся. Шаймоши пока не было видно. Верный ординарец шмыгнул на одну из боковых улиц и пока не показывался. Минуты текли. Бартол то проваливался в небытие, то возвращался назад.

– Поймайте его, – прошептал он. – Чёрная неблагодарность должна быть отомщена.

– Разумеется!

– Меня похоронят на кладбище в городском парке, на виду у уродливой статуи главного большевика. А я хочу быть похороненным на родине. Вы ведь из Буды? Так, господин лейтенант?

– Да. Называй меня просто Дани.

– Это противоречит субординации!

– Да какая там субординация! Ты отвоевался, дружище. Для тебя я больше не лейтенант, не командир, а просто боевой товарищ – Даниэль Габели.

– Я хочу быть похороненным на Фаркашрети теметё[16]. Я из простых, но мой прадед купил там участок. Теперь все мои предки после смерти любуются Дунаем. А здесь? Что ждёт меня здесь? Ворон нагадит на солдатский крест, и главный большевик будет тянуть ко мне свою чугунную руку…

Содержательную их беседу прервал новый звук, привнесённый в какофонию воздушного боя, усилиями капрала Шаймоши. Дани обернулся. По середине улицы мчался, треща и плюясь выхлопом немецкий мотоцикл марки «Мерседес» с коляской. Шаймоши лавировал между старыми и свежими воронками, подобно заправскому слаломисту. На груди его болтался автомат, за плечами громоздился ранец. Усы воинственно топорщились. Шаймоши лихо, с разворотом остановился в метре от полевой кухни. Град мелкого щебня вперемешку с пылью обрушился на Дани и Бартола.

– Все дворы в округе полны брошенной техникой, – проговорил Шаймоши. – Это сокровище я обнаружил на соседней улице.

– Эх, Бартол! Придётся тебе трястись в коляске, бедолага, – проговорил Дани. – Не стони. Прямо сейчас ты не помрёшь.

* * *

Похоже, Шаймоши вовсе не верил в то, что Бартола удастся спасти. Или устал, или ещё бог весть по каким причинам, он гнал «мерседес» на предельной скорости. Машину трясло на неровностях, изуродованной гусеницами бронетехники, дороги. Дани левой рукой ухватился за ремень Шаймоши, а правой придерживал бесчувственное тело Бартола. Встречный, жаркий и зловонный ветер выдавливал из глаз обильные слёзы. Шаймоши вертел головой, высматривая в боковых улицах их потерянный «хорьх». Всё безрезультатно.

* * *

Санитарная рота встретила их воем раненых, оглушительной бранью и удушливым запахом карболки. Санитарная рота – небольшая, двадцать на двадцать метров, площадка, обнесённая высокой оградой. Песчаная дорога, выбегающая с одной из окраинных улиц Воронежа в сторону Дона, приводет вас к её воротам. Здесь, на КПП, дежурит взвод полевой жандармерии. За воротами, на огороженном пространстве – скопище палаток. Красные кресты на сером брезенте. Трава между палатками вытоптана. Чёрная почва утрамбована множеством ног. В углу, под широким тентом – ряды носилок. Там особенно шумно. Раненые стонут и бранятся, требуют к себе внимания, но медицинский персонал их не замечает. Время от времени под тент забегают санитары, хватают носилки и тащат их в операционную палатку, которая находится в центре обнесённой оградой территории. Над плотно запахнутыми её полами висит табличка. Надпись на венгерском языке гласит: «операционная». С северной стороны ограды под открытым, источающим лютый зной небом – ряды гробов. Всюду суета и крики. К воротам время от времени подъезжают тентованные грузовики. Неподалёку от расположения санитарной роты железнодорожная станция. Оттуда раненых отправляют в дальний тыл. Бедолаг можно увидеть в те минуты, когда их вытаскивают из палаток с красными крестами и влекут к грузовикам. Легко раненные идут своими ногами или помогают нести тяжело раненных и ампутированных. Грузовики везут и тех, и других на железнодорожную станцию.

– Какого дьявола вы привезли сюда труп?! – заорал фельдфебель медицинской службы, когда «мерседес» под управлением Шаймоши, обогнав один из таких грузовиков, на полной скорости выкатился на площадку перед операционной палаткой. – Ты контужен, капрал? Я спрашиваю: какого чёрта?

Рукава его грязного халата отвердели от запёкшейся крови. Белая, бязевая шапочка насквозь пропиталась потом. Он сорвал через голову клеёнчатый фартук. Вытер лоб и бороду шапочкой, и она тут же приобрела неприятный, розовый оттенок.

– Он ещё жив! – прокричал в ответ Шаймоши. – Это добряк Бартол. У него нелады с руками.

– К дьяволу Бартола!

– Отставить брань, фельдфебель! – Дани соскочил с мотоцикла. – Требую соблюдения субординации.

– Перед тобой офицер, сволочь, – вставил Шаймоши, наперекор уставным положениям.

– Вам надо было оставить его в сквере, у горсовета. Там кладбище. Там и морг. Зачем притащили труп сюда? – фельдфебель сбавил тон. Он наконец обратил внимание на лейтенантские погоны Дани. – Перед пилой доктора Герхарда все равны.

Полы ближней палатки откинулись. Из неё выскочили санитары с носилками. Того, кто лежал на них, Дани знал не понаслышке. Полковник Ракаи собственной персоной! Вернее, не сам полковник, а его сильно укороченная копия. Дани помнил его бесстрастным, лощёным, всегда до синевы выбритым. Сейчас осунувшееся лицо полковника покрывала недельная щетина. Орлиный взгляд отуманился. Он не моргая смотрел на яркое небо, словно эта чужая голубизна являлась пищей для его тела. Туловище полковника, прикрытое белейшей простынёй, показалось Дани чудовищно коротким.

– Похоже, господину Ракаи оттяпали ноги по самый пах, – в смятении пробормотал Шаймоши. – А такой бравый был офицер. Удостоен германского Железного креста.

Шаймоши замолчал. Он не сводил глаз с носилок. Усы его пичально обвисли. А мимо них, обтекая мотоцикл с обеих сторон, потянулись тени людей в кровавых повязках. У некоторых из них окровавленными бинтами было покрыто всё лицо, и они держались за руки, плечи и ремни товарищей. Иные ковыляли на костылях, и все они стремились к тентованному грузовику, в который только что подняли укороченную копию полковника Ракаи. Водитель откинул задний борт кузова, опустил лесенку. Всего три ступени, но как же трудно их преодолеть увечному человеку! Поначалу раненые помогали друг другу. Люди прибывали. Кузов наполнялся. Давка была неизбежна. А где давка, там и драка. Они били друг друга костылями, рвали бинты зубами, отвратительно бранились, богохульствовали. Драка закончилась так же внезапно, как и началась. Один из караульных выпустил длинную очередь в синее небо. Раненые попадали на плотно утрамбованный грунт под колёса грузовика, словно пули ушли не вверх, но попали в их изувеченные тела. Водитель быстро убрал лесенку и поднял борт. Когда грузовик принял с места, с его чрева послышался громкий, слитный стон, временами переходящий в вопль боли.

– Как полутуши со скотобойни, – проговорил Шаймоши. – А ведь они всё ещё живы и думают, что вырвались из ада.

– Вам следует отправиться на Красную площадь, – тихо проговорил фельдфебель. – Там морг. Там кладбище.

В ответ на его слова Бартол распахнул глаза и громко застонал.

– Несите же его в операционную, коновалы! Не видите, человек истекает кровью! – заорал Шаймоши.

В ответ на его крик полы операционной палатки распахнулись. Под небо вышел высокий, немного сутулящийся человек. Нижнюю часть его лица закрывала окровавленная маска, макушку – шапочка. Все его некогда девственно-белое одеяние было покрыто яркими, алыми брызгами, создававшими причудливый, фантазийный узор. Синие глаза над повязкой смотрели пронзительно.

– Если не перестанешь орать, капрал, я отсеку твой язык, – твёрдо проговорил хирург.

В подтверждение этих слов из-за его спины, из ярко освещенного чрева палатки, раздался истошный и тоскливый вопль.

Двое подоспевших санитаров выхватили стенающего Бартола из коляски. Но его не понесли сразу в операционную. Его положили под тент к остальным бедолагам, ожидавшим провожатых к следующему кругу ада.

– Прочь отсюда, Шаймоши! – тихо проговорил Дани. – Трое суток отдыха, а потом опять на передовую. Сдаётся мне, что на кладбище танков поменьше крови.

* * *

– Поднимайтесь, командир, – сказал Шаймоши.

Дани приоткрыл глаза. На спинке стула, рядом с его кроватью, уже висела белоснежная, безукоризненно отутюженная сорочка. Дани повернул голову. Теперь он мог видеть пол. Так и есть: его офицерские сапоги уже стояли там, блистая полированными голенищами. Шаймоши умел приготовить любое блюдо. Особенно ему удавалась начинка к рыбному пирогу. Шаймоши умел пользоваться швейной машиной и мог, если понадобится, подковать коня. Но лучше других дел ординарцу Дани давалась чистка сапог. Сначала он наносил тряпочкой специальный состав. Рецепт состава он держал в строгом секрете, но, бывало, по сходной цене приторговывал сапожным снадобьем, придававшим юфтевым голенищам зеркальный блеск. Теперь понятно, откуда этот фамильярный тон! «Поднимайтесь, командир!» И никакого «господина лейтенанта». И никакого «завтрак подан, господин Габели». Шаймши явно гордится собой, ведь солнечные лучи, отражаясь от начищенных голенищ, скачут по стенам и потолку, а сам Шаймоши замер в ожидании похвал с перекинутым через руку полотенцем. Дани приподнялся. Действительно, завтрак уже на столе и сервирован со всей возможной изысканностью. Солнечное утро плещется за занавесками. Таким утром ожидаешь услышать пение птах и звон прохладных струй. Впрочем, царапавшая слух отдалённая канонада была предпочтительней гробовой тишины, обычно предшествующей авианалёту.

Шаймоши дёрнул левым усом и проговорил:

– Вестовой от господина капитана только что ушёл. Приказано поторапливаться, господин лейтенант.

– Русские пошли на прорыв? О, Боже! Вторые сутки в тылу. Неужели снова ползать по танковому полю!

– Никак нет. Слышите тишину? На передовой тихо. Дело в другом. Сегодня ночью на треклятой Красной площади кто-то взорвал памятник пролетарскому вождю. Погибло пятеро наших солдат и двое немцев. Их убило осколками памятника. Вестовой описал мне всё в подробностях. Фельдфебеля Эбеля разнесло на куски, так же, как и вождя. Раненых никто не считал. Кое-как покидали в кузов и в круг первый, то есть в санитарную роту. Вестовой шепнул мне: Ласло Якоб в ярости.

– Кто такой фельдфебель Эбель? Что-то я не помню такого шваба!

– Ну как же, господин лейтенант! Ординарец подполковника Кёнига! Рыжий такой детина. Молодой. Тридцати лет ещё не исполнилось.

– Что же он делал на Красной площади?

– Как что? Сопровождал подполковника…

Дани вскочил с кровати. Металлические пружины печально запели.

– А Кёниг? Он мёртв?

– Конечно! – круглые глаза Шаймоши смотрели на Дани с настороженной преданностью. – Я уже докладывал господину лейтенанту – в числе погибших от подрыва памятника двое немцев. Один из них – подполковник Кёниг. Эх, жалко! Под Кёнигом была хорошая немецкая машина, но и её разнесло взрывом. Говорят, одно колесо долетело до кладбища и повисло там на кресте.

Дани уже натягивал сапоги.

– Довольно трепаться, Шаймоши. Пока не разыщем «хорьх», будем передвигаться на мотоцикле.

Дани выбил по дощатому, истоптанному полу звонкую чечётку. Оловянная посуда на припечке отозвалась ему металлическим звоном. Шаймоши с церемонным поклоном подал ему приказ, в котором значилось, что взводам лейтенантов Габели и Гаспара временно, до особого распоряжения, передаются в распоряжение командования полевой жандармерии. Лейтенантам Габели и Гаспару полагается в трёхдневный срок очистить прилегающие к проспекту Революции районы Воронежа от диверсионных групп.

– Жаль, – проговорил Дани, возвращая Шаймоши исчерченный лиловыми строками батальонного писаря желтоватый листок.

– Что имеет в виду господин лейтенант? – глаза ординарца горели плохо скрываемым восторгом.

– Жаль, что «Максимы Горькие» обрушили в этом городе все фонарные столбы. Придётся вешать партизан в подворотнях. А если и таковых не осталось, выжжем осиное гнездо при помощи огнемётов.

– Так точно!

* * *

Команду лейтенанта Алмоса Гаспара они встретили неподалёку от площади, называемой русскими Красной. На краю её воздвиглось огромное и роскошное здание городского совета большевиков. Здание незначительно пострадало от обстрелов. Только красные флажки на его фронтоне изрядно посекло осколками. Теперь, при полном штиле, алые, грязноватые лоскутья висели печально, как символ полного поражения свирепого и упрямого врага. Сама площадь казалась огромной. Направляясь на передовую, Дани и Шаймоши уже пересекали её. С того дня недели ещё не прошло, однако вид площади существенно переменился. Тогда памятник вождю мирового пролетариата, с простёртой в многообещающем жесте рукой, возвышался над окрестными руинами. Теперь его не стало. В центре площади находился лишь посечённый осколками постамент, вокруг которого толпились солдаты в круглых касках. Здесь же стояло несколько мотоциклов, грузовик для перевозки пехоты, бронетранспортёр и отрытый «фиат» лейтенанта Алмоса Гаспара. Где же дружище Алмос? Ах, вон он, полулёжа на пассажирском сиденье своего «фиата» оглаживает буйные кудри. Длинные ноги в высоких, до колен юфтевых сапогах закинул на торпеду. Фасон и цвет сапог так же не соответствуют уставу, как не соответствует ему же причёска Алмоса Гаспара. Они коричневого цвета и сияют, как восходящие луны. Видимо, Шаймоши и ординарцу лейтенанта Гаспара продал малую толику своего сапожного снадобья. Значит, старина Якоб всё ещё не удосужился, хоть грозился не раз, привести внешность красавчика Алмоса ко всеобщему солдафонскому стандарту.

Мотоцикл наехал на осколок статуи. Его подбросило. Дани ухватился обеими руками за ремень Шаймоши. Тот слишком резко затормозил, но Дани удалось соскочить с сиденья мотоцикла, избежав досадного падения.

– Дальше ступайте пешком, господин лейтенант, – повелел Шаймоши. – От осколков пролетарского вождя добра не жди. Перевернутся в гробу все их православные покойники, да и католики с ними за одно. А уж про наш «мерседес» и говорить нечего.

Дани побрёл в сторону «фиата». Под его ногами валялись останки некогда величественного монумента. Обрывки рваного металла выглядели и многозначительно, и угрожающе. Голова памятника укатилась в сторону парка, не утратив, впрочем, своей целостности. Сурово сдвинутые брови, бородёнка, аккуратный нос, гладкая, безволосая макушка – в целом облик Ленина нельзя назвать слишком привлекательным. Даже при самой снисходительной оценке его никак не возможно соотнести с суровыми и прекрасными иконописными ликами древних русских святых. Осквернив иконы, русские стали молиться чугунному истукану. Не потому ли их попранная врагом земля будет со временем приведена в полнейшее запустение? Кто заселит её, когда все русские будут уничтожены? Дани смотрел под ноги. Теперь понятно, что произошло. Шаймоши в запале наехал на оторванную руку железного вождя, которая так же уцелела. На ту самую руку, которая неделю назад ещё простиралась над руинами в величественном жесте. В досаде Дани пнул «пророческую» руку подошвой своего сапога, который в отличие от обуви Алмоса вполне соответствовал уставным стандартам.

– Конец иллюзии! – заметив его жест, Алмос как-то совсем по-бабьи всплеснул руками. – Пока вы загорали на передовой, у нас взорвали памятник и вот его останки. Ты попрал их, Дани. Люди, которые жили в других, низеньких и маленьких домишках на Красной площади, тщетно взирали на роскошное здание горсовета и темную бронзовую фигуру этого человека. Они влачили жалкое существование, в голоде, рабстве и тайно ненавидели вождя. Как только у них появилась возможность взоравать истукана, они совершили это. Вот только Кёниг…

Дани с сомнением посмотрел на ряды крестов в сквере, на противоположной стороне площади. Их невозможно было пересчитать, но их явно стало больше, чем неделю назад.

– Как твои люди, Дани? – участливо спросил Алмос. – Я слышал, большие потери? Ничего. Из Будапешта прибыло пополнение. Твой взвод получит свежую кровь.

– У русских потери больше, и они не намерены сдаваться. Кто же тот смельчак, что заложил бомбу?

– Говорят, какой-то мальчишка. Капитан Якоб для порядка учинил целое дознание. Всё сходится на мальчишке. Запуганные и голодные обыватели врут одинаково.

– Запуганные и голодные, говоришь? А как тебе такой факт: мы потеряли наш «хорьх»!

– Мина?

– Нет! Местные обыватели, запуганные и голодные.

Алмос поморщился.

– Нашим ротам предписано патрулировать улицы. Части жандармерии не справляются. Прошу любить и жаловать, господин жандарм: перед тобой новоиспечённый жандарм. Паршивая работа. А что делать? Теперь я думаю, что нас именно за этим отвели в тыл. – Алмос был явно удручён. – Это вот тыл!

Он обвёл рукой Красную площадь.

– Вчера какой-то оборванец устроил на кладбище перестрелку. Мы впятером гонялись за ним – всё безрезультатно. Сейчас капитан Якоб занят и в нашем распоряжении несколько часов. Но если к вечеру завтрашнего дня не будет результата, нас ожидает разбор и неминуемая взбучка. А тут ещё этот чертов памятник. А тут ещё подполковник Кёниг! Дьявол его понёс на эту Красную площадь!

– У тебя есть план, Алмос?

– Информация скупая. По описаниям очевидцев получается так: наш диверсант, скорее всего, мужского пола, чрезвычайно мал ростом и заметно припадает на левую ногу.

– Я видел его издали. Не смотри на меня с изумлением, Алмос. Мальчишка явился мне отнюдь не во сне. Я видел парня, точно соответствующего твоему описанию на кладбище танков у северной окраины. Это было третьего дня. А вчера он угнал мой «хорьх».

– Вездесущий дьявол! Как нам разыскать его в лабиринтах руин?

– Думаю, он часто навещает приречные кварталы. Судя по осколкам, памятник взорван не миной. Тут в ход пущено главное оружие партизан – обычные динамитные шашки. Снабжение партизан осуществляется через реку.

– Итак, обшариваем приречные кварталы?

– О, да! И самым тщательным образом! Но сначала, Алмос, просвети меня относительно обстановки в тылу. Целую неделю просидев на передовой, чувствую, что совершенно отстал от жизни.

– Из разговора со стариной Якобом я вынес весьма неприятное впечатление. Похоже, Дани, что обстановка в так называемом тылу меняется так быстро, что наши штабные писарчуки вовсе не поспевают за ней.

– Хорошо. Тогда просто расскажи о твоих впечатлениях. О том, что видел ты сам.

– Я видел подбитый позавчера бронетранспортер. Тот, что мы потеряли на днях на южной окраине. Видел топографические группы. Ребята рассказали мне, что с этой машины по ним вели огонь. Пришлось закидать его гранатами. В результате у машины была повреждена ходовая часть. Она до сих пор стоит на соседней улице.

– Кого ещё ты видел? – допрашивал Дани.

Алмос взъерошил пыльные кудри.

– Подносчиков пищи с их канистрами, колонны грузовых и ремонтных машин из службы обеспечения…

– Кого?!

– Солдат! Кого же ещё? Я слышал о добряке Бартоле. Он подкармливал большевиков баландой. Недоумеваю, зачем? Кто отдал такой приказ? Бартола следует судить!

– У него уже отняли обе руки, но он пока ещё жив. Убив, ты окажешь ему неоценимую услугу. Кому нужна жизнь без обеих рук? Вспоминай, дружище!

– Я видел вереницы жалких людей. Они грузят свой убогий скарб на тачки. Там, – Алмос махнул рукой в сторону реки. – Там небольшой плацдарм, в который русские вцепились зубами и строчат из пулемётов по своим же. Всех, кто не успел уйти с ними за реку, они считают предателями.

– Ещё что-нибудь?

– На северо-западной стороне Красной площади скопище разбитых советских танков. Разве ты не видел его? – Алмос махнул рукой в сторону, указывая направление. – Они еще раз пытались совершить прорыв и почти достигли успеха. Задние не могли затормозить и наехали на корму передних. Русские пытались прорваться к ним с плацдарма над рекой. Они обычно утаскивают подбитые танки. Из нескольких разбитых собирают новый. Мы успешно отбили их. Противотанковые орудия выкатывали на прямую наводку. Впрочем, позапрошлой ночью большевики завалили тот район бомбами, сделав его непроходимым для техники и людей. Благодаря их стараниям сейчас здесь действительно глубочайший тыл. Сейчас здесь глубокий тыл. Надолго ли?

Алмос достал из планшета план города. Они уселись на постамент низвергнутого вождя.

– В городе осталось три узла сопротивления. Во-первых, это плацдарм на западном берегу реки Воронеж. Якоб при поддержке частей вермахта пытается спихнуть русских в реку. Пока безрезультатно. Мы только топим в реке технику. Право слово, скоро Воронеж можно будет переходить аки посуху, просто прыгая с одной танковой башни на другую. Во-вторых, это здание бывшей тюрьмы большевиков. Часть сооружений была взорвана красными при отступлении вместе с узниками. Сейчас под обломками настоящий склеп. Вонь невообразимая. Крысятник. Остальные части комплекса были повреждены в результате бомбовых ударов с воздуха. Тут уж соколы люфтваффе постарались наравне с русскими. В результате всех усилий городская тюрьма и прилегающие к ней кварталы превратились в заколдованный лабиринт. Но клубка Ариадны у нас нет. Жандармы пытались выкурить оттуда партизан, опираясь на собственные средства. Команды применить отравляющие газы пока не поступало. Ну и, в-третьих, разумеется, городская больница. Это гнойный нарыв на нашем теле. Русским до сих пор удаётся поставлять отребью, засевшему в больнице, необходимые ресурсы. По контролируемой нами территории шныряет много лишнего народу. Повторяю: жандармы не справляются.

Дани задумчиво рассматривал кружки и линии на карте.

– Думаю, больницу оставим напоследок, – проговорил он наконец. – Тут без помощи старины Гильдебрандта не обойтись.

– Ты предлагаешь бить по больнице из противотанковых пушек?

– Нет. Думаю, зенитки больше подойдут.

Алмос хмыкнул.

– Но, повторяю, больницу оставим напоследок. А начнём, пожалуй, с приречных улиц. Боеприпасы в очаги сопротивления поступают из-за реки. По приречным улицам под видом беженцев шатается много всякого сброда. Уверен, половина из них действующие или потенциальные партизаны. Может быть, там находится конец той ниточки, за который нам следует ухватиться.

* * *

«Фиат», два колёсных бронетраспортёра, мотоцикл «Мерседес», на который ни одна их воюющих в Воронеже частей так и не предъявила своих прав, – вот и вся их небольшая колонна. При этом «фиат» Алмоса, густо облепленный потными пехотинцами, так часто застревал в приречном песке, что ребята Алмоса не столько ехали на нём, сколько несли на собственных плечах.

Навстречу им брели вереницы людей. При виде сидящих на броне пехотинцев Второго венгерского корпуса, они жались к заборам или ныряли в заросли лебеды, обильно произраставшей на берегу реки Воронеж.

Презрев увещевания Шаймоши, Дани уселся на борту передней брони. Со своего места он мог видеть плавно плывущую навстречу им реку. Мутные её воды тут и там действительно заворачивались пенными бурунами. Странная картина для равнинной речки. У берега из зарослей осоки повсюду торчали орудийные стволы. На одном из них Дани с изумлением заметил длинноносую цаплю. День был пасмурным и душным. Время от времени из низких облаков на землю брызгало тёплым дождичком. Редкие капли бесследно уходили в песок. Духота удручала, зато в такую погоду не следовало ожидать налёта.

Надсадное рычание моторов, брань нижних чинов, убегающие взгляды встречных голодранцев – вот и все впечатления первого часа их поиска.

Всё переменилось внезапно. Вот жаркий ветерок всколыхнул осоку на реке, прошелся по сохлым вётлам, играючи поднял в воздух несколько пыльных смерчей. В отдалении громыхнуло, будто какой-то растяпа-плотник уронил на землю лист кровельного железа. Что это, долгожданная гроза или новый обстрел? Вот мальчишка-голодранец в мокрых обтрёпанных портках выскочил на обочину песчаной улицы. В руках сачок для рыбной ловли и жестяной бидон. Вот он брызнул вдоль дороги, тщетно стараясь обогнать их небольшую колонну. Иван-дурак! Лучше бы уж обождал, пока они проедут. Приспичило же бестолковому отпрыску местной прачки бросаться под колёса бронемашины! Впрочем, мальчишка передумал бросаться, но зачем-то выпустил из рук бидон, да так неудачно, что тот покатился с обочины на середину улицы.

– Стой! – рявкнул Дани, поднимая руку.

По его сигналу задние машины остановились, а водитель переднего броневика едва не наехал на бидон.

– Сапёра сюда! – скомандовал Дани.

Со второго броневика тотчас явился сапёр в наушниках на голове и с рамкой в руках. Дани ни слова не говоря указал ему на бидон.

– Двое следуют за мной! – приказал Дани.

Спрыгнув с брони на обочину дороги, он тут же оказался по пояс в лебеде. Две серые фигуры – кажется, то были старухи в грязных платках – испуганно шарахнулись в сторону.

Дани раздвинул ладонями высокую траву и тут же снова увидел мальчишку-рыбака. Тот, уже брёл по пояс в воде и, кажется, намеревался нырнуть.

– Я слышал, что в больших русских реках на сомов охотятся с ружьём, – проговорил над ухом Дани знакомый голос. – Не двигайся.

На плечо Дани лёг ствол винтовки.

– Пистолет лучше, – сказал Дани, расстёгивая кобуру.

– Не двигайся! – повторил Алмос.

Дани не мог слышать, как Алмос поглаживает пальцем курок, он чувствовал это и тянул потихоньку рукоять пистолета вверх.

Они выстрелили одновременно. Обе пули ударили в поверхность бурой воды, одна левее мальчишки, другая чуть справа. Паренёк завалился набок и поплыл. Дани, оттолкнув Алмоса, прыгнул в воду, но мальчишка уже скрылся в осоке.

* * *

Шаймоши привык восхищаться мужеством офицеров 2-й Венгерской армии. Умение быстро ориентироваться в любой, даже самой сложной ситуации, отличная спортивная подготовка – вот качества настоящего офицера. Стоит ли упоминать о том, что выросшие на берегах весёлого Дуная и пасмурного Балатона солдаты являются отменными пловцами? Сам-то Шаймоши плавал, как топор, тем больше его восхитил размашистый кроль командира. Время от времени господин лейтенант уходил под воду, и тогда Шаймоши с преданной настороженностью пойнтера отслеживал малейшее колебание стеблей камыша, надеясь первым подстраховать своего командира, когда тот вынырнет из воды. Несколько раздражал его чересчур говорливый сапёр. Ещё один деревенский олух! Мало им было сосватанного господином капитаном, но пока не принятого в команду Чатхо, который управлять автомобилем толком не умеет! Этот зачем-то принес на берег и бережно опустил на траву брошенный мальчишкой бидон.

– В нём может быть взрывчатка, – сказал сапёр.

– Может быть, взрывчатка, а может, и перловка. Бедолага Бартол подкармливал местных оборванцев по приказу господина Якоба, – огрызнулся Шаймоши.

– А может быть, он и вовсе пустой, – поддержал капрала лейтенант Гаспар, стоявший с винтовкой наготове тут же неподалёку.

Вот ещё один образчик беззаветного бойца.

– Не-е-ет, – возразил сапёр. – Бидон не может быть пустым. Слишком тяжелая посудина.

– Тогда накорми кашей местных сомов. Не наелись он мертвечины! – буркнул Шаймоши.

– Не-е-ет, – гнул своё сапёр. – В бидоне не каша. Посмотрите сами, господин капрал. Крышка бидона запаяна. К чему бы это? Кто станет запаивать бидон с кашей?

– Местная шпана на всё способна!

– Ты не прав, Шаймоши, – лейтенант Гаспар, присев на корточки внимательно рассматривал бидон. – В бидоне действительно может быть взрывчатка.

– Надо бросить штуковину в воду, да подальше, – посоветовал сапёр. – Посмотрите, ваши люди уже все попрятались за броню.

Теперь Гюла Шаймоши тоже рассматривал простой оцинкованный бидон, лежащий на боку у самых его ног. Сапёра будто ветром сдуло, а лейтенант Габели уже вылезал на топкий берег, раздвигая красивыми ладонями толстые стебли осоки. Выглядел он так, словно у него разом разболелись все зубы. Ярость – мучительное чувство. Шаймоши горестно вздохнул.

– Ты упустил его, Дани! – усмехнулся лейтенант Гаспар. – Неудивительно. Мальчишка вырос на берегу этой реки. Ему наверняка знаком каждый приречный куст.

Эх, отчаянная же голова этот Гаспар! Не следует разговаривать с господином Габели подобным тоном, в то время, когда он так расстроен.

– Я видел обоих! – прошипел лейтенант Габели.

– У страха глаза велики! – парировал лейтенант Гаспар.

– У страха? Говорю тебе: они братья. Тот оборванец, что бросил бидон, и второй, тот, что прятался в камышах.

Глаза лейтенанта Габели побелели. На скулах набухли желваки.

– Успокойся, Дани! – лейтенант Гаспар поднял обе ладони, словно пытаясь загородиться от ярости товарища. – Мы ищем хромого подрывника.

– Хромает ли второй? Не могу судить, – лейтенант Габели тяжело дышал. – Но плавает он как рыба! Но ныряет глубоко! Готов поручиться, что именно его видел на кладбище танков.

– У страха глаза велики. Кажется, так говорят русские? Верно подмечено!

– Алмос, ты второй раз сряду назвал меня трусом, – лейтенант Габели встряхнулся, подобно охотничьему псу. Потоки пахнущей илом речной воды стекали с его кителя вместе с яростью. Кажется храбрейший из командиров начал успокаиваться.

– Слушай мой приказ, Шаймоши! – рявкнул он.

– Слушаю, господин лейтенант!

– Приказываю обезвредить эту мину.

– Слушаю! Но мальчишка, ценный язык, всё ещё в воде!

– Исполнять приказание! – лицо лейтенанта Габели дёргалось.

Шамоши схватил бидон.

– Дани, в укрытие!

Лейтенант Гаспарт схватил товарища за шиворот и поволок в сторону дороги, где за широкими бортами бронетехники уже схоронилась вся их не в меру отважная команда.

Шаймоши размахнулся и бросил бидон в реку. Описав широкую дугу, оцинкованная посудина ударилась о башню затопленного на мелководье танка. Шаймоши, прикрывая голову руками, повалился на живот. Огромный, мутный фонтан с утробным гудением и шелестом взметнулся вверх, совершенно скрыв от них берег островка. Сосчитав до десяти, Шаймоши вскочил. Берег реки, песчаная улица, заросли пропылённых кустов, небо над головой – всё казалось ему совершенно пустым. Ветерок гнал лёгкую рябь. Может быть, ему почудился этот взрыв?

– Молотофф коктейл! – завопил Шаймоши, чтобы хоть этим своим бессмысленным криком разбить удручающую тишину.

– Я вижу его! Вижу-у-у!!!

Мощный голос господина лейтенанта заставил волноваться осоку у кромки воды. Крику командира отозвались автоматные очереди. Одна из бронемашин с рёвом сорвалась с места.

* * *

– Все на броню! – скомандовал Алмос.

Дани уже сидел в седле «мерседеса». Из-под задних колёс мотоцикла вырывались фонтаны песка, но он не трогался с места. Дани всё ещё видел мальчишку. Тот бежал по правой обочине дороги, поминутно оборачиваясь. Мокрые штаны и рубаха облепили его тщедушное тельце, но каждый раз, оборачиваясь, он одаривал Дани задорной улыбкой совершенно счастливого человека.

– Тварь! – рычал Дани. – Это не город! Это зыбучие пески!

Двигатель мотоцикла ревел.

С песчаной улицы мотоцикл вытаскивали тросом, прикрепив его к задку бронемашины. «Фиат» Алмоса выбрался на твёрдую дорогу самостоятельно. Дани был в отчаянии! Они упустили врага! Алмос сохранял мрачное хладнокровие. Надо было принимать решение: что делать дальше?

– Будем прочёсывать улицы. Иного выхода не остаётся, – задумчиво произнёс он. – Может быть, нам повезёт. А двинемся в сторону губернской больницы. Слышишь пальбу? Думаю, там сейчас горячо.

– У нас приказ патрулировать улицы с целью…

– Городская больница – тоже часть города. Ты же сам предположил – мать пацана – врач и сейчас она, вероятнее всего, там.

* * *

Они прочёсывали руины до темноты, один квартал за другим, заглядывая в каждую подворотню, в каждую щель. Солдаты оголодали, и Дани, посоветовавшись с Алмосом, принял, как ему казалось, единственно верное решение. Им следовало незамедлительно отправиться к месту расположения части. Обыск безлюдных руин ночью, на борту рычащей моторами бронетехники – пустое занятие. От света фар с пронзительным писком разбегались полчища разжиревших грызунов. На одной из приречных улиц между рядами запылённых гор щебня, сквозь которые уже начала прорастать свежая зелень, они встретили бесхозно разгуливавшую тощую преклонных лет, конягу. И ни единого человечка нигде. Ни живого, ни трупа, ни запаха, ни следа. Ещё засветло Дани понял, что штабные планы города безнадежно устарели. Многие из улиц и переулков оказались непроходимыми для техники. Добраться до губернской больницы, сверяясь с планом и не имея при этом крыльев, не представлялось возможным. Петляя в поисках выхода из бесконечного, постоянно меняющего конфигурацию лабиринта, они оказались в одноэтажной части города. В этом районе Воронежа, поименованном на плане как «Берёзовая роща». Здесь почти не было каменных домов, а деревянные представляли собой сплошное пепелище. Улицы здесь были расчищены, а воронки присыпаны гравием и песком. Тут и там зеленели купы уцелевших, белоствольных деревьев. Алмос приказал заглушить двигатели, и они не менее получала прислушивались к тревожной тишине, прежде чем снова погрузиться в темень Воронежского лабиринта.

Возглавлявший их колонну «фиат» петлял по переулкам до тех пор, пока его фары не осветили решётку какого-то парка. В этом месте ограда казалась совсем целой, ни один из столбов кирпичной кладки не был повреждён пулями. Над кронами деревьев возвышалась башня чудом уцелевшей колокольни. Позолоченный крест, отразив свет фар, явил себя парящим над тёмными кронами. Дани вдруг вспомнился обычай русских креститься на церковные кресты. И он перекрестился. Маланья, завидев Божий храм, всегда опускала голову и крестилась.

– Что ты делаешь, Дани? – усмехнулся Алмос, заметив его движение. – Похоже, тут не осталось большевиков. Мы попусту теряем время. Искать в этих лабиринтах мальчишку-диверсанта, всё равно, что искать иголку в стоге сена.

Дани молчал. Странное своей умиротворённостью и тишиной место это походило на старое, давно заброшенное кладбище. Живым и дееспособным оставалось лишь небо. Оно разродилось медленным дождичком. Оно набросило на округу легчайшую паутину тумана. В шорохе дождевых капель Дани вдруг почудились минорные созвучия «Чардаша смерти», будто где-то в отдалении неизвестный тапёр взял несколько робких аккордов на расстроенном фортепиано.

– Он где-то здесь. Я чувствую это, – прошептал Дани.

Алмос подсветил фонариком схему городских кварталов.

– Это может быть только губернская больница, – задумчиво проговорил он, указывая на решётку ограды. – Похоже, ты прав, Дани. Охотничье чутьё привело нас по верному адресу.

– Почему же так тихо? – проговорил кто-то из солдат. – Нам говорили, что у больницы день и ночь не утихает перестрелка. Но здесь совсем тихо, как на кладбище.

– Глуши моторы! Гаси фары! Не курить! Не разговаривать! Капрал Гармаш! Бери своих людей и ступай вдоль ограды на север. – скомандовал Алмос. – Осмотрим тут всё, прежде чем отправиться на ночлег. Может быть, нам и повезёт.

* * *

Их действительно было двое, или Дани померещилось? Один с ловкостью макаки перемахнул через ограду больничного парка. Второй, одновременно с первым, явился внезапно, как чёрт из печной трубы. Откуда и взялся? Дани даже не видел их и уж тем более не слышал, но ощутил присутствие едва опознаваемых органами чувств, теней.

– Вот они, братья-убийцы, – прошептал он.

Тишина туманной, необыкновенно влажной для этих мест, ночи повторила его слова тысячью навязчивых шепотков. В нарушение приказа, отданного Алмосом, несколько солдат, не сговариваясь, одновременно зажгли карманные фонарики. Несколько секунд их размытые лучи шарили в хаосе влажной зелени. Один раз на границе света и тьмы мелькнула стремительная тень. В тот же миг прогремел выстрел. Вспышка на миг ослепила Дани, и мир тотчас же ожил. Треск перестрелки, крики людей, топот, брань, вспышки, мечущиеся лучи карманных фонариков – всё смешалось в отрезвляющем коктейле ночного боя. Среди прочих голос Алмоса казался ему самым громким. Лейтенант Гаспар требовал прекращения стрельбы. Ощущение опасности обострило чувства опытного солдата. Из хаоса звуков и мимолетных картин Дани быстро удалось вычленить главное: стремительную фигурку хромоногого подростка. Дани не углядел в его руках оружия. Но вот парень отцепил от пояса нечто, совершил характерное, молниеносное движение.

– Ложись! – взревел Дани, падая на живот.

Он не видел момента броска. Щеки и лоб кололи твёрдые стебли ссохшейся травы. Над его спиной просвистели осколки. Едва лишь утих этот самый смертоносный из звуков войны, Дани приподнялся и выстрелил. Три пули ушли в черноту. Им вслед помчались прерывистые линии автоматных очередей.

– Вот он! Я вижу его! – завопил Шаймоши.

Взревел двигатель бронемашины. Темноту разорвали лучи фар. Дани вскочил.

– Возможно, ограда по периметру заминирована, – проговорил где-то совсем рядом Алмос. – Не горячись, Дани. Мальчишкам, скорее всего, известны проходы в минных заграждениях, а нам – нет. Не горячись!

– Я вижу его! – твердил Шаймоши. – Вижу! Вижу!

* * *

Дани перемахнул в салон «фиата» на ходу. Теперь он видел только алые глазки «габаритов» управляемого Шаймоши «мерседеса» и мечущуюся из стороны в сторону фигурку. Сливающиеся снопы света, испускаемого фарами обеих машин, намертво вцепились в спину беглеца. Двигатели бронемашин взрыкивали позади. Эти не зажигали фар, чтобы не слепить стрелков на впередиидущих транспортных средствах.

– Я держу его на мушке! – проговорил Григор Армаш – снайпер из взвода Алмоса. – Я веду его!

– Погоди, – отозвался Алмос. – Что-то тут не так!

А мальчишка, казалось, не ведал усталости. Его босые пятки поднимали с грунтовой обочины облачка пыли. Земля на обочинах улицы была так иссушена, что даже частому и затяжному дождичку не удавалось толком смочить её. Время от времени мальчишка выпрыгивал из конуса света в непроглядную ночь. Тогда Шаймоши начинал паниковать. «Мерседес», рыча мотором, метался от одной обочины к другой. Но Эрнё Чатхо, управлявший «фиатом», неизменно оставался хладнокровен. Автомобиль катился прямо, строго следуя за каждым изгибом дороги. А парнишка непременно опять выпрыгивал на дорогу, будто замёрзнув в темноте, желал погреться в свете фар. Он повторил этот маневр несколько раз, пока не ухнул взрыв.

Взрывная волна выбросила Алмоса на дорогу, но Дани чудом остался в «фиате» и мог видеть почти всё. «Мерседес» занесло, и он опрокинулся в заросли придорожных кустов. С Чатхо сорвало картуз, и он разбил нос, ударившись о ветровое стекло «фиата». Двигатель автомобиля заглох, фары погасли. Пустынная улица погрузилась в темноту, и Дани ослеп. Он сидел на влажной коже сиденья, прислушиваясь к лающим возгласам друга. В минуты опасности голос Алмоса всегда делался похожим на тявканье вставшего на след пойнтера. Кроме того, из темноты слышался металлический лязг и возбуждённые голоса солдат. Кто-то жалобно стонал, взывая о помощи неведомого Альберта. Наверное, этот Альберт – рядовой из роты лейтенанта Гаспара. Сейчас, оглушенный взрывной волной, Дани не мог определить, кто именно кричит и к кому конкретно взывает. Чей-то заунывный баритон перечислял имена раненых и убитых. Дани ощупывал собственное тело. Всё сухо. Боли нет. Похоже, он цел.

Дани выбрался из «фиата» на дорогу. Кто-то шуровал в кустарнике, обильно росшем по обочинам. Наверное, то солдаты обоих взводов разыскивали своих раненых товарищей. Внезапно тяжелый, округлый предмет, выпав из темноты, с глухим стуком лег в дорожную колею прямо у ног Дани. Одновременно с этим случилось сразу несколько событий: затарахтел двигатель «фиата», вспыхнули его фары. Дани увидел лицо Чатхо. Кровь на усах и подбородке придавала ему забавно свирепое выражение. Шаймоши, пыхтя, выкатил свой «мерседес» из кустов под свет фар тяжелой техники. Двигатель мотоцикла работал исправно, единственная фара сияла, подобно луне. В ярком скрещении световых потоков возникла высокая, взъерошенная фигура Алмоса.

– Ну а ты что стоишь тут, Дани? Не ранен? – спросил друг. – А это что такое? Откуда тут…

Оба молча уставились на круглый предмет, лежавший в метре от подмётки лейтенанта Габели.

– Граната, – просто ответил Дани. – Неразорвавшаяся русская граната. Обычное для них дело – фабричный брак.

– Вот он! – взревел Шаймоши. – Я вижу его! Убийца!

Неуёмный капрал лихо, с риском опрокинуться, развернул мотоцикл и понёсся в темноту.

– По машинам! – крикнул Алмос. – Дани! «Фиат»!

Сделав на пробу несколько медленных шагов, Дани обнаружил, что голова его совершенно не кружится и он вполне владеет собственным телом, а правая рука всё ещё сжимает рукоять пистолета. И тогда он снова увидел мальчишку. Босой, одетый в грязные лохмотья паренёк, подобно призраку возник на обочине дороги. Несколько мгновений он стоял неподвижно, и Дани смог рассмотреть и гирлянду противопехотных гранат у него на поясе, и сжатую в кулак правую руку, и зажатое в зубах колечко только что выдернутой чеки. Дани выстрелил, как обычно, не целясь. Вспышка выстрела на пару секунд ослепила его самого, а когда зрение вернулось, призрак бесследно исчез. Это был мираж или мальчишка действительно убежал со взведённой гранатой? У детей русских самоубийц не может быть вменяемой логики.

– Дани, ну что же ты?! – взывал Алмос.

– Теперь нам не найти его, господин лейтенант, – вторил ему Чатхо. – Уже совсем темно и луны нет.

Оставив посреди покинутой жителями и разорённой улицы подбитую бронемашину, колонна двинулась вдогонку за беглецом в том же порядке. Опережая остальных не менее чем на пятьдесят метров, подпрыгивая на неровностях дороги, мчался мотоцикл под управлением неистового Шаймоши. Время от времени «мерседес» пропадал из вида за изгибом дороги, и Дани начинал волноваться. Но «фиат» совершал крутой поворот, и красные пятна габаритов мотоцикла снова возникали впереди.

– Мы должны изловить красного дьявола, – твердил Дани. – Жми на газ, Чатхо!

– Не горячись, – уговаривал друга Алмос. – Думаю не мы ловим дьявола, но дьявол водит нас за нос. Где-то скрывается его хромоногий приятель!

Чатхо настороженно посматривал по сторонам. В свете фар роились полупрозрачные тела ночных насекомых. Странные, похожие на видения потустороннего мира, тени толпились по сторонам дороги. Или это были остывшие руины? Или души обитателей разрушенных домов, одержимые самыми недобрыми намерениями, витали по-над дорогой? Но Дани не волновался, потому что знал наверняка: новым взрывам непременно быть.

Это случилось, когда «мерседес» Шаймоши слишком уж далеко оторвался от колонны. Целью диверсии являлся, несомненно, «фиат», но Чатхо оказался молодцом, успел затормозить ещё до того, как Алмос крикнул:

– Осторожно! Бомба!

Дани успел заслонить лицо рукой, но вспышка всё равно оказалась слишком яркой, и он снова, в который уже раз этой ночью, на несколько секунд ослеп.

– Вот он, хромоножка! Держи его! – закричал кто-то из солдат.

Дани, не успев прозреть, выскочил из автомобиля. Не чуя под собой ног и почти ничего не видя, он мчался на голоса товарищей и звуки пальбы.

– Ребята, за мной! В атаку!

Кто это кричит? Неужели он? Лейтенант Даниэль Габели, кавалер многих наград, опытный вояка, совершенно потеряв голову, повёл своих людей в атаку на хромого подростка. Да как тут не обезуметь, когда две роты обстрелянных солдат без малого сутки гоняют по городу двух малолетних дьяволят и всё без результата?

Ветви кустов трещали. Под ногами тяжелых ботинок хрустел щебень. Лязгало железо. Обезумевшие от охотничьего азарта, его бойцы, время от времени принимались расстреливать ночь длинными очередями. Мир наполнялся грохотом и пороховой вонью, но темнота отвечала им лишь угрюмым молчанием.

– Всем стоять! Не стрелять! Не двигаться! Тишина! – скомандовал Дани.

Он слышал тяжелое, с хрипами дыхание своих бойцов да недальний стрекот мотоциклетного движка. Шаймоши не глушил мотора.

Дани огляделся. Они стояли среди руин одноэтажной улички. Некогда каждый домик здесь был обнесён оградой. В полисадниках благоухали цветы. На деревах по летнему времени созревали обильные плоды. Из окошек по вечерам лился тёплый свет, а сейчас из-за разбежавшихся туч выкатилась нестерпимо-алая, огромная луна. Подсвеченные багрянцем ночного светила, они были подобны пальцам давно умершего великана, который выпростал из могилы свою огромную руку. Пройдёт немного времени, луна поднимется выше, и тогда неупокоенное чудище устремится к её кровавому диску из могильной тьмы, чтобы мстить. Силясь избавиться от наваждения, Дани тряхнул головой. Фары «фиата» освещали неровную, изъязвлённую минными воронками и гусеницами бронетехники колею, по неисповедимой русской логике, именуемую улицей. За пределами светового потока, на обочинах колеи гнездилась молчаливая, пахнущая тлением тьма. И они, солдаты Второго венгерского корпуса, сейчас были частью этой опасной тьмы.

– Нам надо уходить отсюда, – сказал где-то совсем рядом Алмос.

– Что-то шевелится на той стороне улицы, – отозвался один из солдат.

– Никому не стрелять! – сказал Дани.

Он не мог видеть, но он почувствовал, как солдаты опустили оружие. В мертвенно-кровавом свете восходящего светила он мог различить их смутные силуэты. Но тьма на противоположной стороне улицы казалась гуще и опасней. Там что-то непрестанно шевелилось.

– Отто! Развернись! Включи прожектор! – командовал Алмос. – Посвети вон на ту руину! Бама! Патоки! За мной! Дани, прикрой нас!

Услышав интонации венгерского языка, Дани немного успокоился.

В темноте заурчало, завозилось тяжелое тело бронемашины. Холодный луч прожектора окатил стылую, бесформенную руину. Из темноты выступили искалеченные осколками, полумёртвые дерева над ней.

Снова заскрипел щебень. Снова лязгнуло железо – солдаты за его спиной подняли оружие. Трое мадьяр выскочили в световое пятно, создаваемое фарами бронемашины. Дани напряжённо рассматривал руины. Что Алмосу почудилось в них? Их беглец должен скрываться на этой стороне улицы. Ни при каких обстоятельствах он не смог бы незаметно и неслышно прошмыгнуть на противоположную, если только не перелетел по воздуху. Бойцы его роты переговаривались между собой тишайшим шепотом.

– Я тоже думаю, что пацан скрывается на той стороне, – сказал один из солдат.

– Согласен, – отозвался другой.

– На самом деле, их двое, – проговорил третий. – Один, тот, что постарше, припадает на левую ногу.

Тем временем Алмос уверенно шагнул на обочину. Оба солдата последовали за ним. Их фигуры бросали на щебень угловатые тени – световой луч прожектора бил им в спины. Дани не увидел, а скорее почувствовал быстрое движение чуть правее светового пятна. Повинуясь неумолимому солдатскому инстинкту и в нарушение собственного приказа, он выпустил с сторону едва заметной тени несколько пуль до осечки – магазин его пистолета опустел. Где-то Шаймоши с его ранцем? Бесполезный пистолет выпал из руки Дани. Тут же один из солдат вложил ему в руки автомат.

– Не стреляй, Дани! – крикнул Алмос. – Я его вижу. Возьмём живым. Прежде всего надо его допросить.

Действительно, парнишка и не думал скрываться. Он возник на обочине дороги, на границе света и тьмы, чуть правее и впереди по ходу движения. Парнишка щурился на свет прожектора и улыбался большим, щербатым ртом. Это несомненно был тот самый мальчишка – гирлянда гранат приторочена к ремешку, придерживавшему рваные порты. В правом кулаке всё так же зажата взведённая граната. Вот только колечко чеки он, похоже, выплюнул. Алмос, Бама и Патоки замерли. Сейчас все трое походили на замерших в стойке гончих.

– Боже, да ему, пожалуй, и восьми лет не сровнялось! – проговорил один из солдат за спиной Дани. – Посмотрите, господин лейтенант! У него только что выпали молочные зубы!

– Кем бы он ни был – это враг. Но где же его хромоногий товарищ? – сказал другой.

– Неужто их было только двое? У дьявола множество личин, – тихо проговорил третий.

– Отставить разговоры!

Дани хотел сделать шаг по направлению к парню, когда груда обугленных деревяшек прямо перед ним ожила. Тощеватый, мелкий, хвостатый и рогатый бесёныш взвился так высоко, как умеют прыгать, наверное, только бесы. Огненная вспышка сорвалась с его растопыренных пальцев, поразив сразу нескольких солдат из взвода Дани. Двое без единого стона повалились замертво. Третий истошно завопил, а бес припустился прочь по обочине дороги. Дани заметил, что рогато-хвостатая тварь заметно припадает на левую ногу. В тот же миг ухнула граната, и ночь вокруг взорвалась адской какофонией треска и воя.

* * *

Они привыкли исполнять свой долг добросовестно и не отступая от устава. Убитые и раненые их товарищи в считанные минуты оказались под защитой железного панциря бронемашины. Шаймоши, продемонстрировав немыслимую изобретательность, разыскал и передал Дани его потерянное оружие.

Они двинулись в погоню, ослепляя ночь огнями фар и прожекторов. Шаймоши пришлось смириться – теперь он вёл «мерседес» под прикрытием бронированной кормы, а колонну возглавил «фиат» Алмоса.

Офицеры Второй венгерской армии совершили одно лишь отступление от принципов здравого смысла – оба расположились в головной машине. Дани на пассажирском сиденье рядом с водителем. Алмос – на заднем сиденье, рядом с капралом Армашем – лучшим на оба взвода стрелком.

– Дани, лучше возьми снайперскую винтовку, – шептал Алмос. – У неё дистанция стрельбы больше. Армаш – хороший снайпер, но он, черт возьми, ранен!

– Не говори под руку! Я привык из пистолета!

– Он уводит нас! Он нас ведёт прочь от хромоногого дьявола! Сволочь! Такач, Папп, Зекели – всё убиты! – стонал Армаш.

Алмос навалился на плечи Дани сзади, обхватил руками поперёк груди, прижал его туловище к спинке сиденья, оберегая от толчков – автомобиль трясло и подбрасывало на неровностях дороги. Луч прожектора, идущей за ними бронемашины, освещал колею перед бампером «фиата». А парень возобновил свою дьявольскую игру – петлял слева направо и обратно, между полотнами глухой темноты, подобно бесовскому челноку. Сколько Дани ни старался, никак не мог поймать его на мушку. Солдаты с брони протыкали ночь короткими очередями. Пули вскапывали дорожную колею, но ни одна из них не достигла цели – мальчишка с дьявольской ловкостью выходил из-под огня. За всё время погони он ни разу не попытался сигануть в спасительный сумрак, затеряться среди руин и завалов. Всякий раз, проскакивая устья узких, непроходимых для тяжёлой техники переулков, он неизменно выбирал улицу пошире, тем самым уменьшая собственные шансы на спасение.

– У него есть цель, – внезапно проговорил молчаливый Чатхо. – Он ведёт нас к тюрьме. О! Вот где настоящий лабиринт! И, вероятно, засада!

– Он ведёт нас в ловушку, – подтвердил Алмос. – А любая ловушка, как известно, самое хлебное место.

В этот момент парень внезапно сиганул в боковой проулок. Тормоза взвизгнули. За багажником «фиата» воздвигся пропахший машинным маслом и пылью передок едва не наехавшей на них бронемашины. Из люка показалось недоуменное лицо водителя.

– Мы потеряли его? – спросил он.

– Тюрьма не там! – воскликнул Эрнё Чатхо. – Если к тюрьме, то надо ехать прямо!

– Видимо, парень мыслит иначе, если он вообще способен мыслить, – проговорил Дани. – Эх мы недоумки! Половину ночи двумя взводами преследуем зарвавшуюся шпану! Я буду не я, если этим же утром не просуну его голову в петлю!

– Дай нам света! – закричал Алмос. – Эй, на броне! Включай запасной прожектор! А ты, Чатхо, подай вперёд, иначе он перемелет нас своими гусеницами!

Взрыкивая двигателем, бронемашина начала медленно поворачиваться вокруг собственной оси. В свете прожекторов одна за другой возникали апокалиптические картины умирающего города. Обуглившаяся яблоня, усыпанная сморщенными, почерневшими от копоти плодами, но совершенно лишенная листвы. Остов кирпичного одноэтажного домишки, двухскатная крыша которого поехала было на правый бок, но зацепилась краем за козырёк добротного крыльца. Так домишка сделался похож на подгулявшего шалопая, со съехавшим на ухо картузом. Луч прожектора полз по завалившемуся наперёд дощатому забору. Пространство над ним зияло бескрайней пустотой, будто линией накрепко соединённых друг с другом оструганных досок обозначена граница между мирами. Поваленная взрывной волной ограда так и не соединилась с землёй. Ряд невысоких, колючих, пряно пахнущих кустов воспрепятствовал этому. В узком пространстве между досками и землёй гнездилась совсем уж непроглядная мгла. Водитель бронемашины оставил в покое рычаги управления. Луч прожектора замер, оставляя освещёнными поваленную дощатую ограду и пустующий портал и иной мир над ней.

– Посмотри в ту сторону, – проговорил Дани. – Рая нет. Есть только верхний ад и нижний. И ничего более.

– Дани, ты неисправимый романтик, – усмехнулся Алмос. – Однако по Данте Олигьери кругов должно быть девять. Мы же видели только два. О! Нам предстоят ещё открытия!

– А мальчишка-то и вправду, словно в ад провалился, – тихо проговорил кто-то из солдат.

Все они, и офицеры и рядовые, сбились толпой у передка бронемашины, стараясь держаться спиной к источнику света – слепящему диску прожектора. На местах остались лишь раненный в ногу и наспех перевязанный Армаш да упрямый Шаймоши. Этот нипочём не желал покидать седла своего «мерседеса». Этот вбил себе в башку, что уведут трофей и теперь орал на всю округу, силясь воплями своими перекрыть рычание моторов.

– Господин лейтенант! Прикажите посветить фонарём под ограду! Поганец, скорее всего, прячется там, среди кустов. Осторожней, господин лейтенант!..

Беспокойство навалилось внезапно, мучительное в своей неотступности. Вот они стоят среди полного мрака и тишины, залитые ярким светом прожектора, словно голые. А из-под поваленного забора, а из провала бескрайней бездны на них пялятся тысячи недружелюбных глаз. Вот солдат из взвода Гаспара отстегнул от ремня фонарик, присел на корточки, чтобы осветить пространство под поваленной оградой. Вот в полумраке за бронемашиной что-то блеснуло – это Армаш приложил трубу оптики к глазу. Дуло его винтовки неотступно следует за лучом фонарика. Минула пара бесконечных минут, прежде чем Армаш завопил:

– Вот он! Я вижу его! Он там под забором!

Кто-то выпустил в иномирный провал длинную, истерическую очередь. Адская бездна пожрала и огонь, и свинец. Снова на короткое время воцарилась тишина. Все следили за лучом карманного фонарика, пядь за пядью обшаривавшего придавленные досками заросли смородины.

Мальчишку выкинули из преисподней раздосадованные его выходками сородичи. Солдат Гаспара выронил фонарик. От неожиданности он, сидевший на корточках, потерял равновесие и завалился на спину. А мальчишка кубарем выкатился из-под поваленной ограды прямо под ноги служакам Второй венгерской армии. Как выкатился, так и исчез, оставив по себе связку взведённых противопехотных гранат и фонтан пыли, поднятый напрасным выстрелом Армаша.

Кто-то успел укрыться за спасительной кормой, кто-то взлетел на броню. Дани и Алмос кинулись к «фиату». Острое железо осколков высекало из брони синие искры. Чатхо вдавил в пол педаль газа так, что раненый капрал едва не вывалился наружу.

– Я вижу его!

– Вот он, дьявол!

Слитно ревели Дани и Алмос.

Водитель также видел дьяволёнка и направил машину прямо на него.

– Гранат при нём больше нет, – приговаривал разъярённый Чатхо. – Так что, господа офицеры, сволочь в ваших руках.

За их спинами слышались стоны и брань, и надсадный рёв дизеля. Над их головами проносились прерывистые линии автоматных очередей, посылаемых вдогонку маленькому большевику, их обезумевшими от горя товарищами. На этот раз жертвы подсчитывали без них. Усы Эрнё Чатхо топорщил невиданный гнев, что делало его чрезвычайно похожим на Шаймоши. Твёрдый ствол снайперской винтовки лежал на плече Дани, что помогало и ему сохранять твёрдость духа. Он пытался совместить мечущуюся фигурку дьяволёнка с мушкой своего пистолета.

Должна же быть хоть какая-нибудь логика в перемещениях большевистского выродка? Но её не было, этой логики. Он даже и не убегал вроде бы. Дани казалось – и, скорее всего, он был прав, – что мальчишка смертельно перепуган. Это страх, паника заставляют его метаться с левой стороны улицы на правую и обратно. Иногда парнишка оборачивался и бежал прямо на них и тогда Дани мог видеть его лицо, которое, впрочем, оставалось совершенно бесстрастным. Время от времени Дани нажимал на курок. Без надежды поразить цель, он стрелял по стенам, по горам щебня. Пули сшибали листья с невидимых деревьев и листья кружились в свете прожекторов. Каждый новый его выстрел заставлял мальчишку двигаться быстрее. Он походил на обезумевшую от ужаса броуновскую частицу. Григор Армаш не отнимал оптику от глаза, но Алмос крепко удерживал его за плечо.

– Не сейчас, – приговаривал он. – Мальчишку нельзя убивать. Он нужен нам живым.

Погоня завела их в каменную часть города. На правой стороне дороге воздвиглась частично обрушенная, высокая каменная ограда. Воздух пах илом – река опять была где-то неподалёку.

– Это и есть тюрьма, – проговорил Эрнё Чатхо.

Вот Дани в очередной раз приласкал курок указательным пальцем. Дуло пистолета выплюнуло свинец вместе с огненной вспышкой. Пуля, срикошетив от стены, вонзилась в грунт у правой ноги мальчишки. Он стремительно сиганул, но не влево, куда предусмотрительно перевёл прицел Дани, а вправо и словно прошёл сквозь стену. Скрылся. Пропал.

– Там есть щели или лаз. Не может же быть, чтобы…

Дани не расслышал окончания фразы Алмоса. Лейтенант Гаспар уже бежал к тому месту, где скрылся мальчишка. Дани, Шаймоши, ещё полдюжины солдат обоих взводов последовали за ним. Дани на бегу перезаряжал пистолет. Шаймоши держал винтовку наготове, неся на плечах обычный свой ранец и притороченный к нему автомат.

Руководил облавой Алмос. Шагая вдоль огромной руины, он лично ставил человека у каждой мало-мальски заметной щели. Инструкции были просты: быть на чеку. На отстрел крыс патронов не тратить. Если появиться человек, по возможности брать живым.

Руины тюрьмы представляли собой причудливый лабиринт из кусков железобетонных конструкций, остовов кирпичных построек, схлопнувшихся перекрытий и крыш. Огромный, не менее пяти метров в высоту, тюремный забор с вышками и галереей частично обрушился, создав естественные баррикады. Щели, арки, лазы, норы, невыносимый смрад мертвечины, снующие под ногами жиреющие и бесстрашные грызуны, парящие зловонным дымком трубы – хороший сюжет для Иеронимуса Босха. Только, пожалуй, слишком уж пустой получился пейзаж. Где они, трудолюбивые бесы, денно и нощно истязающие заблудшие души? Где рогатый Сатана и его золотой трон? Где, наконец, истязуемые грешники с вытекшими глазами и вырванными челюстями? Кроме крыс, ни одного живого существа. Вымершая преисподняя, жаркая и зловонная, проступила из утренних сумерек. Дани посмотрел на сереющее небо. Да, они потратили на охоту за мальчишкой весь день и всю ночь. Все, кто выжил в этой погоне, сильно устали. Один лишь дьявол не ведает усталости.

Дани рассматривал руины Воронежской тюрьмы. Нижний из кругов Дантового ада покажется престижным курортом по сравнению с этим, неуютным даже для приспешников Сатаны, местом. Как может ребёнок выжить здесь хоть десяток минут? Щетинясь стволами, их колонна двигалась вперёд. Они обходили руины тюрьмы по часовой стрелке от одного завала к другому. Щебень пополам с пеплом скрипел под подошвами солдатских ботинок. На их плечах висела тишина, нарушаемая лишь отдалённым, сиплым пением первого петуха. Приближался рассвет. Небо на востоке делалось всё светлее. Алмос приказал выключить прожекторы. Размытые туманной дымкой, цвета сукровицы лучи утреннего светила сейчас являлись единственным источником света. Вдруг справа за завалом битого кирпича засветился синеватый огонёк.

– Ого! Вот сатана затеплил свечку, – проговорил кто-то из солдат.

Дани подал сигнал. Все умолкли. Шаймоши перекинул винтовку за плечо, взял в руки автомат, щелкнул предохранителем. Дани подал знак, и Шаймоши полез на завал первым. Трудно подниматься по осыпающимся камням с оружием в руках. Стоит оступиться – и нашумишь. Стоит испугаться – и лупанёшь длинной очередью в ночь. А за темнотой-то ничегошеньки и нет. А противник скрылся, залёг и от того вдвойне опасен. Дани двинулся дальше вдоль завала, надеясь найти лазейку, чтобы совершить обходной манёвр. Трое солдат двинулись за ним следом. Остальные остались в распоряжении лейтенанта Гаспара, каждую минуту готовые поддержать отважную авантюру Шаймоши. А тот пёр напролом по груде камней. По счастью, невдалеке за руинами заныла сирена ПВО. Дани оглянулся на сукровичный горизонт. Конечно, они были уже там. Пока силуэты «Максимов Горьких» походили на широкие тире, но скоро их туши надвинутся на Воронеж, и тогда многим тут не поздоровится. Вот уже и гул моторов слышен. Шаймоши ускорил своё движение вверх. Теперь битый кирпич с грохотом осыпался из-под его ног. Но разве это шум по сравнению с нарастающим слитным гулом русских моторов?

Дани нашёл лаз – узкую щель между нависающими осколками железобетонной стены. Солдат из-за его плеча осветил фонариком черноту провала. Рассеянный луч распластался по пыльному железобетону. Дани увидел горящие красным глаза огромной крысы. Животное кинулось наутёк. Дани последовал за ним. Через несколько метров конструкции рухнувшего здания заставили его встать на четвереньки и он пополз. За спиной он слышал дыхание солдат. Куски щебня ранили ладони. Трупный запах становился всё сильнее. Кто-то из солдат уже давился кашлем, когда Дани увидел впереди треугольник неба, светлеющего и прозрачного. Лаз становился всё уже. Дани полз вперёд, задевая плечами за шершавый железобетон. Ткань френча трещала и рвалась. Дани немного беспокоился о тех, кто полез следом под завал. По счастью, в его взводе капрал Шаймоши был не только самым отважным, но и самым крупным индивидом. Но Шаймоши как раз преодолевал завал поверху.

Он выбрался из-под завала и улёгся на спину на относительно гладкую поверхность вымощенного камнями тюремного двора. Над ним в рассветном небе шли штурмовики большевиков. «Максимы Горькие» шли так высоко, что звёзд на крыльях было не разглядеть. Их цели находились где-то за Доном, но охоту за ними начали уже в Воронеже. К небу тянулись жадные щупальца световых лучей. Они шарили наугад, скрещиваясь и снова разбегаясь. Наконец один из них вцепился «Максиму Горькому» в брюхо. Ударили зенитки. Огненные росчерки разлиновали небо в косую полоску. Один самолёт загорелся быстро – первая жертва зенитчиков двигалась эшелоном ниже прочих. Дани показалось, что «Максим Горький» завис неподвижно над руиной большевистского застенка. О, это рука судьбы! Помощь Всевышнего! Ниспосланная провидением удача! Горящий «Максим Горький» факелом Господним освещал огромный двор, остов тюремной стены с зияющими дырами окон, разбросанные взрывами части железобетонных конструкций. Всего лишь на миг, но очень ясно Дани увидел напряжённые лица своих солдат, выбирающихся из-под завала. Усатый унтер из взвода Алмоса жестами отдавал команды. Дани ждал. Казалось, ещё мгновение и начинённая бомбами туша «Максима Горького» разразится взрывом. Но самолёт стал заваливаться на левое крыло. Корпус его пылал. Теперь он походил на разгневанного ангела мщения, осеняющего сумерки преисподней огненными крылами.

– Наш «хорьх»! – завопил Шаймоши. – «хорьх»!

Дани вскочил на ноги и тут же узрел Шаймоши. Тот стоял на вершине обрушившегося при взрыве участка тюремной стены. Рот его распахнулся. Мохнатые усы поднялись к бровям. Сейчас он был прекрасной мишенью. Подтверждая мнение Дани, пуля ударила в камни у ног Шаймоши. Проворный ординарец тут же скатился вниз во двор и скрылся из вида, а из-за завала по партизанам ударили пулемётные очереди.

– Всем в укрытие! – прорычал Дани для порядка, но Шаймоши не мог услышать его голоса. «Максим Горький» рухнул неподалёку, подняв в него столб чёрного дыма. Земля дрогнула.

Пришлось искать укрытие за обгорелым и искорёженным остовом транспортного средства – вероятно, когда-то это был легковой автомобиль. Дани проверил боекомплект. Эх, в кармане всего одна обойма! Остальные – в ранце Шаймоши. Дани ещё раз оглядел тюремный двор. Пожалуй, он впервые испытывал тоску по собственному неуёмному ординарцу. Тем временем оба его товарища – юный солдатик и усатый, пожилой унтер – присоединились к нему.

«Почему унтер-офицеры Венгерской армии все поголовно носят усы?» – весело подумал Дани, рассматривая собственный, угнанный партизанами автомобиль. «Хорьх», целый и невредимый, стоял посреди тюремного двора, на небольшой, свободной от щебня площадке. Небо над тюрьмой очистилось. «Максимы Горькие», сопровождаемые стаей истребителей, ушли к горизонту, за Дон. Зенитки дали им вслед последний залп. Лучи прожекторов потухли, но темнота не настала. Знойное утро вставало над разрушенным Воронежем. Пар поднимался над его железной рекой. Взвод Алмоса Гаспара шёл на штурм укреплённого гнезда партизан. Взвод лейтенанта Даниэля Габели поддерживал его огнём.

Алмос и его солдаты сыпались с баррикады, как падалица с обременённой чрезмерным урожаем яблони. Алмос, очевидно, видел нечто такое, чего не мог видеть со своего места Дани. Отдавая команды, дружище размахивал руками. Так машут лопастями ветряные мельницы на картинках из книжки Венгерских народных сказок. Безусловно, сейчас старина Алмос являлся прекрасной мишенью. Слышался треск автоматных очередей. Противник отвечал редкими, но продуманными и дружными залпами из винтовок. Трое из людей Алмоса в первые же минуты перестрелки получили тяжёлые ранения. Ими занялся безотказный Шаймоши. А Дани успел подумать о том, что партизанами, очевидно, руководит хорошо обученный офицер. Солдаты Алмоса залегли все, но только не Шаймоши. Тот уже добрался до «хорьха» и теперь раскручивал стартер, пытаясь завести двигатель.

Дани кинулся влево, туда, где чернела провалами выбитых окон уцелевшая стена тюрьмы. Проскочив в одно из них, Дани оказался в огромном помещении. Видимо, когда-то здесь располагался цех или мастерская. На железобетонных станинах осталось несколько агрегатов. Большинство же станин были пусты – большевики успели эвакуировать оборудование. Крыша и межэтажные перекрытия над залом рухнули, образовав многочисленные завалы. Так бывает после прямого попадания авиационной бомбы. Дани взобрался на груду кирпичей. Его солдаты неотлучно следовали за ним. С этой позиции можно оценить обстановку. Противник засел в противоположном конце зала. Огонь вели вяло, осторожничали, экономили патроны. Со всего наблюдательного пункта через пустые прямоугольники огромных окон Дани мог видеть и людей Алмоса, и Шаймоши, всё ещё пытавшегося завести «хорьх». Противник мог бы забросать их гранами, но почему-то не делал этого.

– У них нет гранат, – тихо проговорил Дани. – Это хорошо. Выждем. Они расстреляют боекомплект и тогда…

– Это токарные станки, – сказал один из его солдат. – Ценная вещь! До войны я был токарем и знаю толк в таких вещах.

– Ты был хорошим токарем, а сейчас стал хорошим солдатом, – усмехнулся Дани. – В отличие от тех русских, что залегли вон там!

Дани махнул рукой, указывая в противоположный конец огромного зала.

– Надо подобраться поближе. За мной!

Дани видел, как бойцы его взвода один за другим пролезают в огромные окна. За треском перестрелки противник пока не слышал их перемещений.

* * *

Им удалось подобраться совсем близко, когда перестрелка утихла. Со стороны двора ещё слышались автоматные очереди. Алмос со товарищи заливали смертоносный металл в пустые оконные проёмы, но противник, похоже, замолчал окончательно. Дани и его люди залегли за грудой железобетонных осколков. Противник был совсем близко, возможно, по ту сторону завала – Дани слышал тихие голоса и шелест щебня.

– У русских кончились патроны, – сказал один из солдат.

– Нам предстоит рукопашная, – отозвался другой.

– Закидать их гранатами, – предложил третий.

– Наш дьяволёнок наверняка находится среди них. Он не должен получить случайную пулю. Парень нужен нам для дела, а потому можно резать. Стрелять нельзя. Мальчишку надо брать живым.

– Сдавайтесь! – крикнул Алмос. – Вы окружены! Всем гарантируем жизнь.

Лейтенант Гаспар, пожалуй, в слишком уж картинной позе возник в проёме высокого окна. Бледное от усталости лицо, пыльные кудри, пятна крови на кителе. Нет, сам Алмос не ранен, то кровь его менее удачливых товарищей. Наивный романтик! Русские наверняка не поняли ни слова из его прочувствованной речи. Он ведь говорил на венгерском языке.

Дани стал карабкаться на завал. Двое солдат с автоматами наперевес последовали за ним. Остальные двинулись в обход завала.

– Командир как всегда лезет на рожон. Ничего не боится, – проговорил кто-то из них.

Дани улыбнулся. Любовь подчинённых даже в дни тяжёлых потерь радовала и воодушевляла его.

Внизу, под завалом, обнаружилась другая груда камней. Чья-то исполинская рука сложила огромные, округлые валуны в идеальном порядке, в центре периметра рукотворной же баррикады. Сама баррикада, насыпанная из мелких осколков железобетонных конструкций и битого кирпича, имела форму правильного прямоугольника. Каменные плиты пола внутри периметра баррикады побурели от крови. Тут и там валялись стреляные гильзы, винтовки, ящики из-под патронов и гранат.

– Вот они, партизаны! – прошептал один из солдат. – Видите, господин лейтенант, крайний валун шевелится. Святой Иштван! Да это же женщина!

Это действительно была женщина. Волосы её и одежда были так густо покрыты цементной пылью, что она совершенно сливалась с серым интерьером в стиле декаданс. Лицо её могло бы показаться мёртвым, если б на нём не жили большие с фиалковой радужкой и жемчужными белками глаза. Вот женщина поднялась на ноги, превращаясь из мёртвого валуна в сутулую старуху. Из-под подола серого своего балахона она вытащила винтовку с обрезанным стволом. Мгновение – оружие с металлическим стуком упало на каменный пол. Отдав противникам поясной поклон, женщина уселась на пол, замерла, будто снова окаменела.

Солдат, стоявший рядом с Дани, передёрнул затвор винтовки, прицелился. Партизаны подняли головы, уставились на них, и Дани понял, что некоторые «валуны», пожалуй, мертвее камня. Они действительно походили на ожившие камни. На серых неподвижных лицах живые глаза – испуганные, печальные, злые, равнодушные, обречённые. Один из партизан – огромный старик с перепачканной кровью бородой – схватил осколок цемента, бросил его и тут же упал лицом вниз. Пуля попала ему в голову. Остальные продолжали сидеть неподвижно. Все они походили на гранитные глыбы, осколки чего-то невообразимо чужого, иномирного, приговорённого к гибели.

Дани смотрел на периметр сверху. Дружище Алмос видел их пленников в совершенно ином ракурсе. Остатки его роты – десяток изнурённых и голодных солдат, взобрались на вершину баррикады. Сам лейтенант Гаспар находился внутри периметра, в окружении только пленённых партизан и Дани очень наделся, что рожок его автомата полон патронов.

– Ты посмотри на них, Дани! Дикий народ! – крикнул Алмос. – С кем мы воюем! Но какие при этом несём потери! Я взбешён, Дани! У меня двое раненых!

А Дани высматривал среди осколков поверженного большевизма худенького мальчишку – партизана-подрывника. Тот отыскался во время обыска пленных. Он прятался под полами широкого плаща той самой старухи, что бросила к их ногам обрез.

* * *

После подсчёта трофеев живых пленных оказалось не более пятнадцати человек – в основном старики, женщины и подростки. Все перепуганные, все с голодным блеском в глазах, все вшивые. Дани незамедлительно приговорил почти всех. Кроме мальчишки Матвея, временно помиловали молодого паренька, по виду студента с едва пробивающимся мягким пушком над верхней губой, а так же мужика в гимнастёрке и армейских штанах с лампасами. Этот, скорей всего, был офицером и руководил группой. Впрочем, знаки отличия с гимнастёрки были срезаны. Посмотрев партизану в глаза, Дани понял, что отвечать на вопросы пленный вряд ли будет.

– Выпотрошить их? – поинтересовался Шаймоши.

– Некогда. Надо добыть топливо. Нашему «хорьху» не место в этой клоаке.

* * *

«Хорьх» катился по лабиринтам руин. Дани наслаждался вождением. Выискивать верный путь, высматрить впереди возможные опасности в виде мин, растяжек и дьявол знает ещё каких уловок, изобретённых партизанами для их уничтожения – вот увлекательнейшая из мальчишеских игр!

Теперь их небольшая колонна состояла из четырёх транспортных средств. За «хорьхом» следовали «фиат» Алмоса и всё ещё живой немецкий мотоцикл под управлением усатого токаря. Замыкала колонну бронированая машина. Пленников разместили под бронёй, вместе с раненными. Солдаты обоих взводов, участвовавшие в операции, расположились на броне. Они возвращались с победой, с богатым уловом. Теперь диверсантам от них не уйти. Сейчас их целью являлся сквер перед воротами городской больницы, превращённой партизанами в бастион сопротивления освободителям города. Козырный туз – мальчик Матвей – полулежал на заднем сиденье «хорьха». Плотная опека Шаймоши не оставляла ему шансов для побега.

* * *

– Вот оно, проклятое место! – воскликнул Шаймоши. – Тормозите, господин лейтенант!

Пленник на заднем сиденье застонал, задёргался, затараторил нечто бессвязное. В зеркале заднего вида Дани видел, как Шаймоши тискает мальчишку. Только вряд ли объятия капрала кажутся тому отцовской лаской.

– Вирьёшь! Не сбегишь! – бубнил неугомонный ординарец.

В ответ пленник укусил его за руку. Неугомонный, захохотав, со всей силы саданул пленника локтем под рёбра.

– Не переусердствуй, Шаймоши. Этот пленник представляет немалую ценность.

– Ценность! Вздёрнуть его на воротах!

– И то правда, – проговорил Дани по-русски, разглядывая посечённые осколками столбы больничных ворот.

Сами ворота, давно уже сорванные с петель, проржавелые и гнутые валялись тут же неподалёку. Чудом сохранившаяся арка ворот радовала глаз белоснежной штукатуркой и барельефами развеваемых ветром праздничных знамён. Больничный парк в этом месте представлял собой поляну обугленных пней. Кто-то как следует поработал, вырубая старые дерева. Напротив входа в больницу громоздился фундаментальный, возведённый с чисто немецкой добросовестностью дот. Посеревшее от копоти здание больницы неплохо просматривалось сквозь редкие кроны уцелевших дерев. Пока Дани рассматривал пейзаж через ветровое стекло «хорьха», Алмос уже выбрался из «фиата» и теперь производил инспекторский осмотр дота. Двоих пленных партизан уже извлекли из-под брони и поставили прямо перед воротами. Из амбразуры дота им в спины таращилось дуло крупнокалиберного пулемёта. Персонал огневой точки – пятеро немцев со знаками отличия 86-й пехотной дивизии под командой младшего чина выстроился перед Алмосом, как на смотру. Никто из солдат вермахта не выглядел перепуганным или слишком утомлённым. Дани выбрался из машины.

– Ефрейтор шестой роты сто шестьдесят седьмого пехотного полка восемьдесят шестой пехотной дивизии Йозеф Понн, – рапортовал немец.

Немецкий ефрейтор – высокий, совсем ещё молодой парень. На смуглом узком лице едва пробиваются усы. Скулы ровные, чётко очерченные, губы девичьи, запястья тонкие. Вчерашний школяр из впечатлительных. Старается блюсти субординацию, а сам надвинул на лоб каску. Прячет глаза, не желая демонстрировать союзникам иронию. Конечно! Колбасники считают мадьяр свинопасами, никудышными воинами. Ничего! Сейчас он покажет этому ефрейторишке, какие воины мадьяры!

– Хорошо, что арка уцелела. Мы подвесим их там.

Дани указал наверх, где замерли в вечном трепетании украшенные кистями и звёздами стяги большевиков.

– Слишком высоко, – возразил Алмос. – Придется строить помост, а площадка обстреливается. Какой дурак приказал вырубить деревья?

– Герр капитан Якоб, – отозвался Йозеф Понн. – Я и вас знаю, хоть вы и не представились, герр лейтенант.

– О ком это он? – Алмос приподнял брови.

– О тебе, Алмос. Ты – герой. Ты – восходящая звезда Второй венгерской армии. Храбрец, красавец, весельчак!

– Я имел в виду лейтенанта Габели – убийцу русских и его слугу Гюнтера Шаймоши, – возразил ефрейтор. – Ранним утром из штаба приходил вестовой. Он и рассказал о ночном расстреле в тюрьме. Это были вы? Выходит, не всех расстреляли?

– Имя моего ординарца – Гюла. А вы, ефрейтор вместе с вашими подчинёнными сейчас будете строить эшафот.

– Мы солдаты, а не палачи, – насупился ефрейтор.

– Сейчас речь не о казни, а о проведении акции устрашения засевшего в больнице большевистского отребья. Я не обязан отвечать на ваши вопросы, но тем не менее… Сегодняшней ночью наш отряд понёс значительные потери. У нас не осталось ресурсов для конвоирования такого количества пленных.

– Строить помост под огнём из больницы… – перебил его Алмос. – С другой стороны, без помоста не обойтись. Арка слишком высока.

– В моём «хорьхе» есть длинная верёвка. Хватит на троих. Капрал Шаймоши!

Ординарец возник незамедлительно. Пленного мальчишку он прижимал к груди, как собственное горячо любимое дитя. Сколько времени они потратили на дорогу от тюрьмы до ворот больничного парка? Пожалуй, не более часа. По мирному времени – один короткий миг, но для войны один час человеческой жизни очень долгий срок, и всё это время пленник прожил в неплохих условиях на заднем сиденье его «хорьха», но всё же… Тонкое тело мальчишки казалось совсем тщедушным в огромных лапищах Шаймоши. А ведь именно он в течение нескольких часов водил по лабиринтам воронежских руин колонну военной техники и тридцать хорошо вооруженных, опытных мужчин, треть из которых вывел из строя…

– Впрочем, в этом случае он действовал явно не один, – проговорил Дани по-русски.

Дани смотрел на мальчика. Лицо спокойное, даже сонное немного. Парнишка, должно быть, уверен в том, что его освободят.

– Вовка придёт за мной, – внезапно и словно в полусне проговорил мальчик. – Он всех вас убьёт. Вас осталось всего двадцать!

Мальчик выпростал из крепких объятий Шаймоши тонкие ручонки и показал Дани растопыренные, чумазые мальцы.

Дани пересчитал уцелевшее воинство 2-й венгерской армии. Всего двадцать два человека, если считать его самого и Алмоса. Капрал Армаш ранен в ногу. Ранение лёгкое, но Армаш слишком бледен, его трясёт озноб, и, похоже, он не в силах самостоятельно выбраться из «фиата». И ещё Дани вдруг вспомнил, что сухой паёк давно подъеден и ни у кого из них со вчерашнего утра во рту не было и маковой росинки.

– Поторопимся. Шаймоши, передай пленника на попечение солдат. Мне нужна твоя верёвка. Видишь эти кольца на интрадосе? Надо продеть в них концы верёвки. Да-да! Верёвку придётся порезать на три части. Исполняй, Шаймоши!

* * *

– Обычно делают так. Приговорённых ставят на скамью, надевают на шею верёвку, затягивают петлю и… – Шаймоши дёрнул ногой, демонстрируя швабскому ефрейтору технику выбивания скамьи из-под ног приговорённых преступников.

– Я смотрю, ты специалист! – девичьи губы Йозефа Пона забавно шевелились, но глаз за краями каски было не видать. – Кто же приговорил этих троих? Их судили?

– Не говори мне под руку, Йозеф, – огрызнулся Шаймоши. – Ты хорошо образован. На языке мадьяров говоришь, как на родном. И русский понимаешь! Не отпирайся! Я заметил, как ты смотрел на господина лейтенанта, когда тот беседовал с русским бандитом! Так вот заметь, когда Чатхо залезал на столб и продевал верёвки в кольца – их там оказалось как раз три! Заметь, будто нарочно готовили! Какой-то большевик в незапамятные времена ввернул в чёртов кирпич ровно три кольца! Я вижу в этом знак судьбы. А ты? Но и этого мало. Мы возимся тут битый час, не евши, не пивши, измаялись все, а из дьявольской больницы не прилетело ни одной пули! Ни одной мины! Ну не может же быть, дорогой мой Йозеф, чтобы большевики не замечали наших приготовлений. А раз заметили, но ничего не предприняли, значит, провидение на нашей стороне!

Дани лениво наблюдал за приготовлениями к казни через ветровое стекло «хорьха». Мальчишка-партизан, прикрыв запавшие глаза, неподвижно лежал на заднем сиденье. Дани время от времени посматривал на него в зеркало заднего вида. Двое других приговорённых сидели на земле, возле правой колонны ворот.

– Говорил я господину лейтенанту, не надо резать на куски хорошую верёвку. И я был прав – один конец слишком короток. Кто так ладит петли, деревенщина! Узел должен легко скользить, изувер! Так наши большевички неделю промаются! Эй, ты! Да вот ты! Ты из каких краёв будешь, что-то я позабыл? Ах, с Будайского холма! Значит, земляк. Ты будешь тянуть за этот конец. Как тянуть? Со всей силы, земляк. Тянуть, пока ноги большевичка не оторвутся от земли, а потом держать. Крепко держать! А ты зачем тут встал? Тоже хочешь участвовать? Тогда берись за эту верёвку. Тут мы студентика подвесим. Он лёгкий, ты как раз справишься. Что вы говорите, господин Гаспар? По двое на каждый конец? Будет исполнено! Вот только где же набрать столько добровольцев? Эй, ребята! Кто желает выполнить солдатский долг до конца?

Тираду Шаймоши прервало появление полевой кухни под управлением юного унтера. Поедание мясной похлебки отложило казнь не менее, чем на полчаса. Между делом накормили и приговорённых. Бывший офицер и студент сосредоточенно принялись за еду. Студент даже поблагодарил. А мальчишка лишь поморщился, когда Шаймоши поднес к его лицу жестяную гнутую миску с густой похлёбкой.

– Эх, если б то был гуляш, ты морду не воротил бы! – проговорил Шаймоши и съел порцию мальчишки сам.

Покончив с едой, Шаймоши возобновил хлопоты. Он поочередно дёргал за концы веревок. Одна действительно оказалась слишком коротка. Их выручила команда дота. Помощник пулемётчика вытащил наружу несколько пустых, добротно сколоченных ящиков. Под самой короткой из верёвок Шаймоши соорудил довольно устойчивый помост.

– Двоих вздёрнуть сразу, – приказал Дани. – Мальчишку поставить на ящик. На шею надеть петлю, но пока не вешать. Я думаю, в больнице его мать. Я уверен, что именно там скрылся его брат. Увидев его в столь плачевном положении, родственники попытаются помочь.

– Как знать! – пожал плечами Алмос. – У русских странная логика.

– Господин лейтенант имеет в виду пресловутую русскую жертвенность, – Шаймоши фыркнул. – Пожертвовать сыном ради спасения Родины!

– Бред! Я видел эту женщину. Она любит сына. Она выйдет. В этом нет сомнений, – сказал Дани.

Дани сам поставил мальчишку на ящик, сам надел на шею петлю. Руки мальчишке вязал Шаймоши. Стянул крепко и жестоко – конец ремня, связывающего запястья, обмотал вокруг шеи и подтянул. Мальчик дышал трудно. Глаза его слезились, но он пока молчал. Лишь смотрел неотрывно на серую стену больничного корпуса. Его старшие товарищи партизаны стояли слева и справа. Удавка Шаймоши мешала мальчику повернуть голову, проститься.

– Прощай, Матюха, – проговорил студент.

– Прощай, – подтвердил солдат.

– Приступайте! – скомандовал Дани. Добровольцы натянули верёвки.

Дани отвернулся. Больница уставилась на него черными квадратами пустых окон. Но сколько ни вглядывался он, ни в одном окне не заметил ни малейшего движения. А за его спиной умирали русские пленные. Дани уже слышал запах свежих фекалий и глухие хрипы. Либретто казни не отличается разнообразием, и зрелище это давно наскучило ему. Русский солдат был готов к принятию смерти и потому умер первым. Мальчишка-студент слишком хотел жить, и это иррациональное желание надолго продлило его мучения. Минуло не менее десяти минут, прежде чем и он испустил дух. Всё это время Дани стоял неподвижно, рассматривая пустые окна городской больницы. Почему большевики не попытались спасти своих?

– Ты прекрасная мишень, Дани, – проговорил за его спиной Алмос.

– Пока мальчишка жив, буду жить и я, – отозвался Дани.

– Оба мертвы, – доложил Шаймоши. – Люди устали.

Но бойцы взвода лейтенанта Габели уже отпустили верёвки. Тела мертвецов с глухим стуком повалились на землю. Солнце поднялось над крышей больничного корпуса. Становилось жарко. Меж обугленных пней мёртвого парка бродила тишина. Колеблющееся, знойное марево повисло над городом. Разрушенный Воронеж не желал просыпаться. Он желал принять смерть вместе со своими солдатами. И тогда Дани услышал голос немецкого ефрейтора Йозефа Поппа:

– Почему они молчат? Позавчера, перед наступлением ночи выпустили по нам с десяток мин. Это хромоногий мальчишка приносит им боеприпасы. Я видел его, но мне не удалось его подстрелить. Но вчера я его не видел. Может быть, его подстрелил кто-то другой? Думаю, он шатается по всему городу и вполне мог, к примеру, наступить на мину. Эх, жаль! Сегодня вечером нас сменят.

– Не-е-ет! Дьяволёнок всё ещё жив. Я уверен в этом, – ответил Дани. – Они не открывали огонь, опасаясь, что мальчишка погибнет от случайной пули. Пожертвовали двоими, надеясь сохранить его жизнь. Потерпи, Алмос. Сейчас она придёт к нам.

* * *

Дани сразу узнал её: длинные волосы свёрнуты в гладкую причёску. Под лёгким пальто белый медицинский халат. На груди блестящий стетоскоп. Ноги обуты в тяжёлые мужские башмаки на шнуровке. Обувь ей не по размеру, слишком велика, и потому она идёт медленно, шаркая ногами. Женщина неотрывно и безо всякого выражения смотрит на своего сына. Смотрит так, будто тот является неодушевлённым предметом. Траектория её движения строго прямолинейна, словно выверена невиданным мерительным инструментом. Солдаты обеих рот расступаются перед ней, словно опасаясь, что она в своём стремлении воссоединиться с сыном, способна пройти сквозь любого из них. В конце концов она оказывается в непосредственной близости от импровизированного эшафота, и тут один из солдат лейтенанта Алмоса заступает ей дорогу. Деревенский простак зачем-то примкнул к винтовке штык и теперь, хоть и выставил перед собой оружие, всё равно боится напора обезумевшей от горя матери. Женщина упёрлась открытой грудью в лезвие Что дальше? Вероятно, она надеется умереть, так и не увидев гибель своего ребёнка. Дани смотрит на мальчика. Ах, как же юный подрывник походит на свою мать! Те же глаза и волосы, то же отрешённое выражение приготовившегося к смерти человека. Не может быть! Юное существо должно же бояться смерти!

– Отставить! – крикнул Алмос. – Франиш, убери оружие!

Острие штыка, опускаясь, слегка царапает грудь женщины. Солдат отступает в сторону. Она делает ещё один короткий шаг и снова останавливается, не сводя глаз с мальчишки. Губы её беззвучно шевелятся. Что она говорит? Зовёт его по имени? Молится? Расстояние мешает им соединить руки, объятие невозможно. Мальчик связан. Под подбородком его туго натянутая верёвка. Оба они, мать и сын, окружены врагами. Может статься и так, что, едва воссоединившись они будут вновь разлучены, вероятно, сразу же убиты. Но пока они сцепились, слились взглядами. И этот взгляд крепче, чем объятие, слаще, чем последний привет любви.

Дани собственноручно снимает с шеи мальчика верёвку, берёт в охапку его невесомое, пахнущее руинами тело и несёт его к машине. Женщина следует за ним, словно привязанная. Алмос распахивает перед ними дверцу «хорьха».

* * *

– Как тебя зовут? – спросил Дани.

Женщина молчала. Тёмные волосы её, некогда такие блестящие, теперь покрывала зола. Тут и там в тёмных прядях ярким, чистым серебром блистали нити седины. Она сидела, низко опустив голову. Тело ребёнка скрывалось за завесой её волос.

– Господин Гаспар распорядился оставить их вместе, – пробормотал Шаймоши. – А по мне так лучше держать мать отдельно от ребёнка.

– Ты не прав, дружище, – ответил Дани. – Мы обязаны вознаградить эту женщину…

– Её?! О-о-о! Господин Габели слишком добр! Припомните, скольких наших она положила собственным руками? А её второй сын? А скольких врагов она произвела на свет?

– Ты прав. Она подлежит уничтожению, но мы не воюем с детьми. Перед тем как умереть пусть она даст своему сыну шанс.

– Даст шанс сыну? Этому вот выродку? Да это же он бросил гранату в полевую кухню! Гранату в полевую кухню! Капрал Бартал налил ему миску варёной крупы! Перловка – любимая пища русских партизан! О, святой Иштван! Капрал Бартал остался без обеих рук!

Шаймоши вопил, потрясая кулаками. Мальчишка принялся тихо плакать. Женщина закрывая его рот левой ладонью, правой прижимала его к себе. Дани любовался её руками. Каким же образом среди этого кровавого хаоса она смогла сохранить чистоту и белизну кожи, безукоризненную аккуратность ногтей. Едва заметные, голубоватые прожилки, нежнейший бархат, изящество, утончённость. Что-то воистину аристократическое виделось ему в облике давно не юной большевички. Женщина посматривала на Дани без страха, настороженно, с едва заметной брезгливостью. Она была готова защищать своего сына до конца.

Дани чувствовал, как в верхней части его груди закипает ярость. Знакомое, сладостное чувство, сродни любовному экстазу, оно неизменно даровало ему облегчение от душевной тоски. Но женщина! Эти руки, волосы, глаза, таинственная, неизъяснимая словами любого из человеческих языков вселенная, как её уничтожить? Ярость вскипала, заставляя двигаться кадык. Дани сглотнул неприятную горечь. А женщина погладила ребёнка по голове. Что ей в этом мальчишке? Скольких всего она родила и который это по счёту? При родах тело её страдало, содрогалось в мучительных спазмах. Вероятно, она кричала в потугах. И вот наконец он родился, освободив её от мук. Казалось, она должна бы возненавидеть его. Отбросить с досадой. Но она не сделала этого. Почему? Вскармливая его грудью, она недосыпала ночей. Она портила свои красивые руки, обихаживая его. Она терпеливо учила его говорить. Учила русскому языку, читая по книгам, и он повторял за ней, поначалу коверкая слова. Он повторял её позы, перенимал её привычки. Впитывая её любовь, он становился всё более русским. А потом он научился писать и читать самостоятельно. А потом большевики вложили в его руки оружие.

Женщина любила своего сына. Маланья тоже когда-то любила Дани. Дани не причинял Маланье мучений. Наоборот, Дани заботился о ней. Но Маланья исчезла, ушла, не удостоив его объяснениями. Дани был отвергнут. Выкинут. Забыт. А эта женщина хочет остаться рядом с никчёмным мальчишкой до последнего своего часа. И даже теперь, когда шансы обоих ничтожны, она желает спасти его или по меньшей мере разделить его участь. Для этого и пришла. Для этого и сдалась. Что ж, Дани тоже добр и знает цену преданности. Дани способен испытывать сострадание, и потому он даст этой женщине шанс.

– Мы нашли приличный дом. Точнее, половину дома. Там хорошо. Сохранились даже занавески и цветы в горшках. Я делю его с тремя товарищами-офицерами. Нам повезло. У каждого из нас отдельная комната. Вы ведь понимаете меня?

– Да.

Красивой ладонью она раздвинула завесу волос и уставилась на него.

– Вас зовут?

– Серафима Табунщикова.

– Вы жена офицера?

– Я врач. Хирург. А это мой сын Матвей.

– Зомби из больницы! – зарычал Шаймоши.

Он поднял ногу и подошвой подкованного сапога наступил на босую ногу ребёнка. Мальчишка скривился, но промолчал. Глаза женщины потемнели.

– Оставь, Шаймоши! Выйди за дверь!

Шаймоши, рыча, удалился.

– Надеюсь, вы понимаете, что ваш сын провинился перед оккупационными властями, – спокойно продолжал Дани. – Он хотел украсть пищу. Мы раздаём питание пострадавшим при налётах. Но размер помощи строго регламентирован. А воровство в военное время строго карается. Но дело не только в этом. Он бросил гранату в полевую кухню. Если б не я, ваш мальчишка был бы уже мёртв…

– Он слишком мал и плохо понимает, что делает, – прервала его женщина. – Он напуган.

– А у капрала Бартала нет обеих рук.

Мальчишка тёр грязной ладонью отдавленную ногу, но вовсе не выглядел напуганным.

– Что я должна сделать? – спросила женщина.

– Ничего особенного, – Дани улыбнулся. – Мой ординарец перед утром придёт за вами. Я хочу, чтобы вы скрасили моё одиночество, но…

Она дрогнула, отвернулась, щёки её вспыхнули. Густая прядь с проблесками серебра снова упала на её лицо. Дани сглотнул мучительный ком.

– Вы вольны отказаться. Я не насилую женщин. Утром мы приведём приговор в исполнение.

– А если… – она снова уставилась на него.

Ах, как горячи сейчас, наверное, её щёки. Но взгляд! Нет, пожалуй, он слишком холоден.

– Повторяю: я не принуждаю. Вы вольны в своём выборе. Но дружба со мной даст вам обоим шанс выжить. Если вы останетесь со мной, я обещаю отправить мальчика в тыл. Большего сделать для вас я, пожалуй, не смогу. Видите, я не лгу. Не обещаю золотых гор. Но сделаю всё возможное. Всё.

Наконец то глаза её потеплели и увлажнились.

– Хорошо. Лучше хоть какой-то шанс, чем никакого. Я согласна.

* * *

Дани выскочил во двор, оставив дверь в сарай не прикрытой. Женщина внимательно и спокойно наблюдала за ним. Пожалуй, следовало бы её накормить. Может быть, предложить вина? Вряд ли она откажется. Маланья любила «Эгерскую девушку». Но как достать белое венгерское вино в разрушенном Воронеже?

– Я понял. Господин сначала хочет… – Шаймоши был тут как тут. Это он звенел цепью, навешивая на дверь сарая огромный замок. В его моржавых усищах пряталась скабрезная улыбочка.

– Молчи, – прошипел Дани. – Похоже, она согласна. Приведёшь её ко мне попозже ночью. Перед утром. Да так, чтобы никто не видел.

– Хорошо, господин. Но только русские не предсказуемы. Чаще всего они начинают налёт сразу после наступления темноты, и тогда, к трём часам ночи, всё уже наверняка закончится. Но бывают и исключения. Припомните сами. Позавчера налёт начался в четыре часа утра. Перед рассветом.

Дани прижался лицом к щелястой двери. Косые полосы дневного света проникали в сарай через прорехи в крыше. Женщина с ребёнком на руках сидела в центре светового пятна всё в той же позе, прижимая к животу полулежащего неподвижно мальчишку. Характерная поза Мадонны. Впрочем, ребёнок великоват. Впрочем, что общего может иметь малолетний убийца со Спасителем рода людского? Наверняка его отец коммунист и безбожник.

– А потом вы их убьёте? – шепотом спросил Шаймоши.

– Пошёл прочь! – отозвался Дани.

Он смотрел на женщину, а та и не думала прислушиваться к их разговору, словно вовсе не от них зависела судьба её мальчишки. Её горделивая уверенность в неотвратимости собственной судьбы пробуждала в Дани ярость. Почему она так спокойна? Она уверена, что Дани будет честен и выполнит данное обещание. А она? Будет ли она страстной и нежной? Отдастся ли ему, врагу, с удовольствием или… Да возможно ли такое? А если – нет, то удовольствуется ли он суррогатом, любовью из-под палки, под страхом смерти?

* * *

Капитан Ласло Якоб долго не мог угомониться. Через тонкую межкомнатную перегородку Дани долго слышал его возню и кряхтение. В дугой комнате Гильдебрандт, Алмос и Отто расписывали пульку. Дани с улыбкой прислушивался к голосу Амоса, громко сетовавшего на его, Даниэля Габели, лень. Но после полуночи и они угомонились. Гильдебрандт вышел во двор, громко хлопнув дверью, и только после этого послышался знакомый храп Шаймоши. Его верный ординарец делил узкий коридорчик с ординарцем капитана Якоба. Оба спали на неудобных раскладных койках, но селиться с нижними чинами в комнатёке над сараем отказались.

* * *

Дани слушал звуки ночи. За тонкой перегородкой храпел Ласло Якоб. Стальные пружины жалобно пели под его грузным телом. Старый мадьяр спал крепко. Совсем иное дело его подчинённые. Отто, Алмос и Гильдебрандт до полуночи расписывали пульку. Потом весело провожали обер-лейтенанта. Дани слушал, как они расходись по своим комнатам. Последними улеглись ординарцы. В третьем часу ночи Дани, утратив последнюю надежду уснуть, подошёл к окну. Нигде ни огонька. Только светляки необычайно крупных на этом небе звёзд. Полевая жандармерия исправно следит за исполнением приказа о светомаскировке, но погасить небесные светила даже ей не под силу. Погода ясная, значит, налёта не миновать. Некоторое время Дани с тревогой ждал сигнала ПВО, но вскоре пришёл к единственно логичному выводу: такой тёмной ночью летать без видимых ориентиров и опасно, и бессмысленно. Эта успокоительная мысль вернула его на кровать. Он позволил лёгкой дрёме овладеть своим телом и разумом. Он надеялся на Шаймоши.

Шаймоши обладал завидной способностью пробуждаться ото сна строго в назначенное время или минут за десять до начала налёта. Прихотливая его интуиция не раз спасала Дани жизнь и в паузах между боями так же доставляла немало пользы. И на этот раз его ординарец поднялся строго в назначенный час. Сначала Дани услышал его тихие шаги и скрип двери, а через несколько минут – возню под окном. Шаймоши возвращался с женщиной. Выйдя на воздух из душного, прогретого солнцем и не успевшего остыть за ночь сарая, та чихнула. Наверное, Шаймоши ударил её, и она упала, потому что он сказал:

– Поднимайся, курва-мать.

Вот мерзавец! Неужели в такую минуту нельзя обойтись без обычной грубости. Дани вскочил с кровати. Он досадовал и волновался. Но вот звуки шагов вернулись в прихожую. Вот заворочался во сне капитанский ординарец, вот приоткрылась дверь и…

Женщина проскользнула в его комнату по-девичьи, украдкой. Похоже, она не очень-то хорошо видела в темноте – щурилась и настороженно озиралась. Теперь, в потёмках, женщина казалась много моложе, чем при свете дня. Как-то она ухитрилась уложить свои волосы в гладкую, аккуратную причёску. Дани с наслаждением представил, как совсем скоро, может быть, через минуту он властной рукой распустит её косы, как растрёпанные пряди упадут на его грудь, щекоча кожу. А пока женщина двигалась вдоль стены, время от времени прикасаясь к ней ладонью. Казалось, она вовсе не замечает его.

– Я здесь! – прошептал он и распахнул объятия.

Она остановилась, провела рукой по волосам. Возможно, она хотела улыбнуться, но лицо её исказилось болезненной судорогой. Быстро овладев собой, женщина стала раздеваться. Только теперь Дани заметил, что она всё ещё одета в медицинский халат. Белая ткань посерела от пыли и сажи, а кровавые пятна на ней напоминали цветущий маками луг с картины, писанной кистью сюрреалиста.

Женщина разделась по-солдатски быстро и Дани увидел именно то, что ожидал – тело много раз рожавшей женщины.

– Распусти волосы, – приказал он.

Женщина повиновалась. Казалось, она вовсе не испытывала ни стыда, ни страха. Она стояла прямо, прижимаясь обеими лопатками к стене, и просто смотрела на него. И просто ждала. Чего ждала эта чужая, вовсе не молодая женщина? О, это не столь уж важно. Он не помнит собственной матери, а остальные женщины после молчаливого бегства Маланьи были, есть и останутся чужими. Сейчас перед ним женщина-враг. Вероятно, искусный, коварный, преисполненный неотвратимой решимости убить, враг.

Дани приблизился. Вожделение его было бурным до постыдства и мучительным до полного и преждевременно изнеможения.

Нет! Дани способен вожделеть одну только женщину. Маланья! Это наверняка она. Сбежав с улицы Вароша, его возлюбленная поселилась в большом городе, выстроенном большевиками посреди русской степи. Зачем? Чем не угодил ей старый добрый Пешт?

– С тех пор как ты ушла, я не знал ни одной женщины. Зачем ты так поступила? Могла бы придумать повод. Ну хоть какой-нибудь. Отговорку. Каприз. Да что угодно! Но ты ушла молча. Это очень жестоко.

– Ты хотел бы потрогать меня? – спросила она.

– Да.

– Трогай. Поторопись. В последнее время налёты бывают каждую ночь.

– Ты чересчур прагматична. Война изменила тебя?

– Да. Ну, же!

Первое объятие женщины показалось ему по-мужски крепким. Дани стал задыхаться. Короткий поцелуй её был холоден. Властные губы женщины выпили всё его тепло. Насыщенная зноем ночь второй половины лета сделалась вдруг холоднее ноябрьской. Дани задрожал.

– Зачем ты делаешь так? – прошептал он. – Маланья, это же я!

– Я покупаю жизнь сына, – ответила она.

Женщина тянула его к кровати. Несколько шагов, долгих, как боевой путь от Будапешта до Воронежа, и он, будто в пьяном угаре, безвольным кулём проваливается в перину. Стальные пружины зазвенели. За тонкой перегородкой заворочался капитан Якоб. Женщина раздевает его. Она знает дело на зубок. «На зубок» – прекраснейшее из русских выражений. Дани стонет в предвкушении.

– Ты сделаешь это? – шепчет он.

– Что?

Её ответ незамедлителен и холоден.

– То что ты делаешь обычно. Если хочешь, чтобы я умолял… Маланья! Я слишком устал. Пусть всё будет, как обычно.

– Поняла.

Дани дрожит. На него обрушивается одеяло. Сатиновая ткань чехла холоднее льда, но вот женщина проскальзывает под неё, и всё разом меняется. Дани становится жарко. Многотонная, твёрдая, как железобетон, глыба придавливает его. Дышать с каждой минутой труднее.

– Отпусти меня!.. – молит он и снова погружается в ледяную ванну отчуждённости и одиночества.

Она здесь, рядом, тело её живо откликается на ласки Дани. Но всё-таки одиночество сильнее.

– Маланья, Маланья, – шепчет он.

– То я, – отзывается пустота. – Теперь я останусь с тобой навсегда.

* * *

Перед наступлением утра Дани попытался поговорить с ней. Расспрашивал о детях, родителях, муже. Она отвечала и твёрдо, и уклончиво: детей четверо – дочь и трое сыновей. Старший сын и муж пропали без вести в ополчении. Родители умерли давно, в царствование Николая Второго. Она их плохо помнит. Она не лгала, но не было в её словах согревающей душу, дружеской доверительности.

– Ты меня ненавидишь? – спросил Дани.

– Нет.

И в этом она не солгала.

– Как же так? Я заманил тебя сюда, использовав твоего сына, как наживку. Я твой враг.

В ответ она лишь склонилась над ним. Пряди длинных волос упали на грудь. Сказочная мечта сбылась.

– Полюби меня, – прошептал Дани. – Но не так, как Юдифь любила Олоферна.

– Надеюсь, что я всё ещё не вдова, – едва слышно проговорила она.

Дани почувствовал, как она прикасается губами к его животу.

– Тебе известна легенда о Юдифи? – спросил Дани. – Выходит, ты образованна?

– Большую часть жизни я лечила людей, – ответила она.

– Большевиков, – поправил Дани.

– У меня не было выбора. Мой народ избрал большевиков. Я служила своему народу.

– А сейчас?

– И сейчас. Я делаю всё, что могу.

– Так?

Он сжал её грудь в ладони, но она оказалась слишком большой, не помещалась. Вся женщина целиком, а не только одна её грудь, не помещалась в его постели. Лишь её тело присутствовало здесь, но не она сама. Она смотрела на него, но видела кого-то другого. Дани не хотелось угадывать кого. Вот женщина отвернулась. Теперь за густыми прядями он не мог рассмотреть её лица. Слабость навалилась внезапно. Казалось, ещё миг, и он сможет овладеть ею. А там уж как получится: разорвать, сожрать, насладиться.

– Я не в силах…

– Немудрено.

– Ты не Маланья.

– Нет! И не Юдифь. Я – Серафима Табунщикова. Запомни моё имя.

– Я хотел бы, чтобы какая-нибудь женщина снова полюбила меня.

– Ты болен. И я, как врач, как хирург, смогла бы помочь тебе только одним способом – отрезав твою голову. Именно там источник твоей болезни.

– Забавный русский юмор в стиле Достоевского. – Дани примирительно улыбнулся. – Но я здоров!

– Хорошо! – она тряхнула головой, закинув серебрящиеся пряди за спину.

Незнакомый, чужой жест. Маланья так не делала. Она брала пряди в горсть, но голова её при этом оставалась неподвижна. Дани протянул руку и сжал её волосы в горсти. Она замерла.

– Я могу сделать всё, что угодно! – Дани улыбнулся. – В юности я любил читать готические романы. Там отвергнутые любовники топились в водоёмах. Обычно это был какой-нибудь тенистый пруд в дворцовом парке или зачарованное лесное озеро, в котором живут русалки. Да! Я прыгну с обрыва в Воронеж, и пусть меня утащат местные русалки. Ха! В вашей реке есть омуты? Одна знакомая рассказывала мне, о сказочных существах, живущих в русских реках. Как вы называете обитателя омута? Омутный? Нет! Водяной! Да, водяной!

– Если ты прыгнешь в воду, то разобьёшься. Дно реки завалено железом. Ты и сам знаешь, сколько техники утонуло в Воронеже. Когда-то мы, купаясь в нашей речке, прыгали в неё с разбега, с мостков или с тарзанки. Теперь нырять в нашу реку страшно. Наверняка расшибёшься о башню танка или орудийный ствол.

Сказав это, она наконец посмотрела на Дани, и во взгляде её не было испуга, только настороженность. Она осторожно накрыла его руку своей. Портупея и кобура с пистолетом лежали там, где их оставил Шаймоши, на скамье. Женщина повернула голову так, чтобы видеть их. На что она надеется? Ну, допустим, ей удастся завладеть оружием. Предположим, она выстрелит в Дани, ранит или убьёт его. Какое облегчение это действие, бессмысленное и жестокое, может принести ей? В соседней комнате отдыхают его товарищи – закалённые в боях офицеры. Она не успеет покинуть дом. Её убьют, а мальчишка…

Через занавески брызнул холодный свет. Он осветил лицо женщины. Оно было спокойно, как посмертная маска.

– Налёт, – проговорили её губы, но голоса было не услыхать за воем сирены.

В сенях кто-то пробежал, стуча сапогами.

– Господин лейтенант! Воздушная тревога! – закричал Шамоши.

Женщина быстро прикрыла грудь простынёй, но ординарец не решился ворваться в комнату. Так и топтался под дверью.

За окном, по двору бегали люди. Несколько длинных минут они оба безмолвно наблюдали за их мечущимися тенями. Неподалёку заработала зенитная пушка. Через пару минут в отдалении ухнул первый разрыв.

– Это возле реки, – произнесли губы женщины.

Она не двигалась, ожидая разрешения одеться.

– Пойдём, – Дани поднялся. – Мне надо на службу, а тебя Шаймоши отведёт к сыну. Да не бойся же ты его! Он, конечно, буйный малый, но моего приказа не ослушается.

Когда взрывная волна вынесла окно, женщина была уже полностью одета. Дани тоже был на ногах. Он метался по комнате. Хохотал, собирая вещи. Да! Во время авианалётов его почему-то всегда разбирало веселье. И ещё он пел. Кажется, это было ариозо Германа из «Пиковой дамы». Оконное стекло скрипело под подошвами его сапог, создавая своеобразный аккомпанемент. Тем временем дом опустел. Ординарец Якоба увёл офицеров в расположенный неподалёку погреб. Только верный Шаймоши всё ещё топтался под дверью, поджидая Дани. А снаружи дома бушевал настоящий ад. Над крышами уцелевших домов вздымались дымные столбы. Земля раскачивалась и дрожала, со стонами принимая в себя тонны железа. Так стенает и раскачивается вдова над телом погибшего первенца. Из общей какофонии звуков даже чуткое ухо Дани могло вычленить лишь один компонент: равномерное «бум-бум-бум» зенитки. Женщина внезапно замерла у окна. Дани подбежал сзади, схватил её за руку.

– Тут стоять опасно! – крикнул он.

Но она не отозвалась. Её взгляд был устремлён на утреннее небо. Ах, оно могло бы быть ясным, но летнюю синеву, подсвеченную розовым восходом, запятнали черные грибы разрывов. Над хаосом и воем парили огромные тела русских бомбардировщиков. Растопырив широкие крылья, они извергали из своих грузных туловищ яйцеобразные предметы. Если смотреть издалека, то летящие к земле бомбы походят на птичий помёт. Дани смеялся, наблюдая за маневрами истребителей. Кувыркаясь меж прерывистых, огненных линий, в небе метались истребители обеих армий. Траектории их движения могли бы показаться беспорядочными. Вверх и вниз, вправо и влево, свечка и штопор, любой манёвр уносил их стаю дальше к горизонту, следом за бомбардировщиками. Огромные самолёты, закончив бомбометание, стали набирать высоту. Соседние кварталы горели. Звуки небесной битвы должны были бы уже затихнуть, но зенитка всё твердила своё «бум-бум-бум». Скоро её лепет накрыло новой волной рёва – над пожарищами нависла следующая группа бомбардировщиков.

– В укрытие! – закричал Дани.

Женщина кинулась к двери. Дани последовал за ней. Неподалёку ухнул новый разрыв. Пол рванулся из-под ног. Им обоим не удалось устоять, и оба кубарем покатились по полу. В коридорчике задыхался и кашлял Шаймоши. Запах пороховой гари сделался невыносимым. Скоро Дани перестал понимать, где верх и где низ. Их кидало и било о стены. В пустом коридоре всей мебели – пара вёдер, стеллаж, старая колченогая табуретка и раскладные кровати ординарцев. Теперь весь этот скарб пришёл в хаотическое движение и вполне мог нанести нешуточные увечья. По счастью старый хозяйский сундук капитан Якоб распорядился внести в его комнату. Удары гнутой жести и тонких планок, изготовленных из лёгкой древесины, не так уж чувствительны. Совсем другое дело – хаотично перемещающийся, оббитый железом, тяжелый короб из дубовых досок. Земля сотрясалась, подбрасывая сундук в комнате капитана Якоба. Филенчатая дверь трещала под его ударами. Дани уворачивался от летающих предметов, глотал пыль, кашлял. Сквозь жгучие слезы и пыльную пелену он видел женщину. А та, встав на четвереньки ползла к двери на улицу.

– Маланьяа-а-а!!! – вопил Дани. – Маланьяа-а-а!

Кошмар прекратился внезапно. Утихли все звуки. Лишь отдалённый и слитный гул авиационных турбин мог бы напомнить им о том, что мир всё ещё существует. Шаймоши выглянул в окно.

– Похоже, бомба упала на огород, – прохрипел он. – Тяжёлая. Нам повезло. Ещё метров пятнадцать и… Но пленных больше нет.

Дани подошёл к окну. Забор и сарай разметало в мелкую щепу. Вишен и слив как не бывало. На месте аккуратных грядок зияла огромная, смердящая воронка. Даже самому отъявленному фантазёру сложно было бы предположить, что где-то здесь совсем недавно были живые люди.

Дани сначала услышал, как хлопнула входная дверь, а потом и почти сразу увидел женщину. Она пробиралась через перепаханный бомбовым разрывом огород к тому месту, где недавно располагались сарай и погреб.

– Она надеется найти сына, – проговорил Дани.

– Может и найти. Такие случаи известны. Эти авиационные бомбы – странные штуки. Бывает, человека хватает взрывная волна, поднимает в воздух вместе с крышей, стенами и прочей начинкой и опустит так аккуратно, что он разве что коленки разобьёт. Но не без контузии, конечно.

Округу заволокли дымы. Солнце поднималось всё выше. Становилось жарко. Удушающая тишина, обычная после налёта, стала заполняться плачем, рычанием двигателей, железным лязгом. Дани смотрел и не узнавал этого места – обычное дело после налёта. А женщина всё ещё шла по перепаханному взрывом огороду, как по гладкому шоссе.

– Любовь и смерть всегда вдвоём, – проговорил Дани. – Романтично. Не эту ли ночь я буду вспоминать в последний свой час?

Но Шаймоши был чужд романтики. Со свойственной ему энергией он принялся наводить порядок в разгромленном взрывной волной коридорчике. Дани продолжал смотреть в окно. Вот женщина подошла к руине, которая некогда была сараем. Вооружившись палкой, она стала ковыряться в горе каменных осколков. Время от времени она поворачивалась так, что он мог видеть её лицо. Странная, шизофреническая решимость непременно совершить задуманное читалась в выражении этого лица. Неужели она надеется найти сына живым? Женщина работала самоотверженно. Белый больничный её халат скоро превратился в перепачканные сажей лохмотья. Сглатывая позывы вожделения, Дани наблюдал, как работают мышцы её тела: рук, ног, живота, спины, ягодиц.

– Где караульные? – для порядка спросил он.

– Все попрятались в погреб. Да где теперь тот погреб!

Дани обернулся. Шаймоши уже стоял возле двери с лопатой и ломиком в руках. Он смотрел на командира выжидательно.

– Надо откопать господ офицеров. Они все попрятались в погреб, а дверь, как видите, завалило.

* * *

– Чёртов зной! Чертова страна! – шипел лейтенант Алмос Гаспар.

– Погоди, дружище! То-то будет зимой! – капитан Якоб собственноручно помогал своему подчинённому вытряхивать древесный сор из буйных кудрей. – Здесь тебе не кафе-шантан, пора привыкать к военной причёске.

Тут же был призван ординарец Гаспара. Запасливый Шаймоши, оставив без внимания пленных, сбегал за бритвенным прибором. Ординарец Дани оказался прав относительно странных особенностей поведения взрывной волны. Крепкий на вид каменный сарай она разрушила до основания. Сильно пострадал и бывший купеческий дом, в котором располагался штаб батальона, а домишко воронежской вдовы-мещанки лишился стёкол и оконных переплётов, но в остальном уцелел. Взрывная волна вымела с огорода все растения, добросовестно выкорчевав даже старые, но крепкие деревья, но при этом в палисаднике по-прежнему цвели синие цветы, которые всезнающий Алмос называл дельфиниумами.

К женщине в перепачканном кровью и грязью медицинском халате вскоре присоединилось ещё несколько человек. Похожие на тени потустороннего мира, без пола и возраста, люди эти так же, как и она, были пленными русскими партизанами – заключенными тюрьмы, располагавшейся в полуподвальном этаже штабного строения. Как они выбрались из полуподвала? Где набрали инвентаря? Зачем ковыряются в груде каменного хлама? Дани рассматривал призрачные фигуры помощников женщины. Многие из них сами были изранены осколками битых стёкол. Следом за пленными из-за дымовой завесы явились и конвойные жандармы. Этих набралось не менее десяти человек – по два на каждого пленного. Конвойные, расположившись неподалёку от руины, молча наблюдали за работами.

Русские пленные поначалу работали быстро. Видимо, они надеялись извлечь своих из-под завалов живыми. Серафима руководила ими. Пленные обращались к ней уважительно «товарищ Табунщикова» или «Серафима Андреевна».

– Берегите руки, Серафима Андреевна, – сказал ей один из пленных, пожилой мужчина в очках. – Они у вас золотые и для другой работы предназначены.

– Для той работы они мне уже не пригодятся, – тихо ответила она.

– Прекратить разговоры! Работать! Быстрее!

Конвойный-венгр отдал приказание на ломаном немецком языке и был быстро и адекватно понят. Женщина ухватилась за обломок стены. Мужчина поднял и покатил тачку.

Дани улыбнулся. Наверное, в кругу земляков Серафима слывёт почтенной особой. Её уважают, несмотря на то, что этой ночью она отдалась ему со всей очевидностью. Дани негодовал, но от обвинительной речи воздержался. Победителю не к лицу вступать в объяснения с поверженным, униженным, приуготовленным для смерти противником. Впрочем, была минута, когда мимолётная жалость к этой женщине шевельнулась в его сердце. Это случилось в тот момент, когда пленный русский – всё тот же пожилой мужчина в очках – извлёк из норы, образовавшейся в результате обрушения одной из стен, тело мальчика Матвея. Сколь дорого заплатил бы Дани за любовь и надежду, адресованную ему? Отдал бы жизнь, талант, правую или левую руку? А может быть обе? Слезы навернулись на его глаза, когда он наблюдал за матерью-врачом, осматривавшей собственное мёртвое дитя. Он видел, как надежда угасает в её глазах, как дрожат её израненные руки. Извлечённый из норы мальчишка, казался с виду вполне целым и мог бы быть живым, если бы не рана на голове. Такая небольшая, почти бескровная рана.

Она отвергла помощь других пленных, и сама отнесла тело сына в сторону, к другим мертвецам, а потом, понукаемая конвойными, вернулась к работам. Сильная женщина. Пожалуй, такая ещё могла бы родить детей.

– Что будем делать с пленными, господин капитан? – спросил Дани.

– Как обычно.

Якоб заглянул в чёрную дыру погреба. Потянул носом, простонародно сплюнул.

– Как говорят русские в таких случаях, а?

– Русским духом пахнет, – сказал Дани по-русски.

Ему показалось, или женщина отреагировала? Замерла ли она на мгновение от того, что саднили её израненные руки или болела натруженная спина? Она не понимает венгерского языка – это ясно. Но она может знать немецкий.

– Габели!

Дани обернулся. Верный друг Гильденбрандт спешил к ним, перепрыгивая через доски поваленного забора.

– Нас перебрасывают к больнице. Там русские совсем остервенились. Атака за атакой. Гербер предлагает открыть по ним огонь из зенитных орудий!

Дружище Гильдендрандт орал. Сверкающая улыбка смотрелась довольно странно, но изысканный, берлинский выговор звучал в ушах Дани сладчайшей музыкой.

– А я смотрю, вы благополучно пережили налёт. В штабе, надеюсь, никого не было?

Гильдебрант, совершив последний прыжок, оказался наконец рядом с Дани и Алмосом. Пока Гильдебрандт и Алмос охлопывали друг друга по спинам и плечам, Дани следил за женщиной.

– Так что же делать с пленными, господин капитан? – спросил Дани.

– К стенке?

– К стенке. Всех! Пусть Козьма распорядится.

– Мой Шаймоши говорит, что все люди Козьмы заняты на разборке завалов на улице Первого мая.

– Твой Шаймоши незаменим и всё знает. Скоро его назначат командиром корпуса или начальником штаба, как минимум, – капитан Якоб снова сплюнул.

Мерзкая простонародная привычка! Умудрился же выслужиться из пастухов в капитаны. Неисповедима военная судьба! Утончённым и изысканным Габели командует неотёсанный мужлан, и это только потому, что…

– Как-никак, но именно ему мы обязаны жизнью, – Алмос прервал размышления Дани. – У Шаймоши на такие дела нюх. Если бы не он, мы, пожалуй, задохнулись бы в этом подвале вместе с русскими. Это твой ординарец выручил нас, Дани.

– Всех к стенке, – повторил капитан Якоб.

Он хотел было сказать ещё что-то, но явился посыльный из штаба. Он прикатил на броне самоходки.

– Проклятый город! По нему невозможно передвигаться на автомобиле! Скоро господин полковник станет присылать за мной танк! Что, капрал, по-вашему, я должен отправиться в штаб на броне?

– Выхода нет, – посыльный развёл руками. – Все силы брошены на расчистку завалов. Но эти силы не безграничны. Противник активизировался в районе городской больницы и на северо-западном плацдарме.

Дани, не перестававший следить за пленницей, заметил, что та внимательно прислушивалась к их разговору. Она даже осмелилась сделать несколько шагов в их сторону, но наткнувшись на штык конвоира, остановилась.

* * *

– Заканчивайте быстрее. Нас снова перебрасывают к больнице, – Алмос топтался неподалёку, бросая под ноги одну недокуренную сигарету за другой.

Брезгливый транжира. Никак не может заставить себя относиться к расстрелам пленных, как к неприятной, но необходимой воспитательной мере.

– Проще было отправить их в тыл. Там не хватает рабочих рук, а эти люди ещё вполне способны принести пользу.

Произнеся это, Алмос закурил очередную сигарету. Дани заметил у него в руке пачку с надписью «Мальборо». Трофейные. Расстрельная команда, сформированная, как обычно, по добровольному принципу из бойцов двух подразделений, курила сигареты попроще. Эти уж точно никуда не торопились. Все слышали звонкие щелчки и уханье перестрелки, доносившиеся со стороны больницы. Вот Алмос опять бросил недокуренную сигарету под ноги. Сколько хорошего добра ещё переведёт дружище? Надо заканчивать дело. Приговорённым к расстрелу не стали завязывать глаза. Руки их тоже были свободны. Людей поставили спиной к свежей воронке, на задах огорода, неподалёку от ленивой речушки. Серафима стояла крайней справа. Волосы женщины растрепались, и Дани не мог видеть её глаз, зато он мог видеть руки. Совсем недавно такие красивые, теперь они были покрыты ссадинами. Аккуратные ногти обломались.

Всего приговорённых было шестеро: четверо немолодых уже мужчин и две женщины. Серафима – держала на руках тело своего мёртвого сына. Скорее всего, она желала и в могиле находиться рядом с ним. Вторая женщина, в противоположность Серафиме, удручающе уродливая, постоянно кашляла и горбилась.

– Шаймоши! Начинай! – приказал Дани.

– Стройся! – рявкнул Шаймоши.

Алмос скривился.

Команда подняла винтовки. Шаймоши встал в ряд со всеми крайним слева, как раз напротив Серафимы.

– Закрой глаза, Серафима Андреевна, – сказал пожилой мужчина в очках.

Серафима промолчала. Зато другая, зашлась в приступе кашля. Она прикрывала рот краем платка. Дани заметил на нём густые красные пятна.

– По моему сигналу! – Дани поднял руку. – Пли!

Грянул залп. Ему ответила усилившаяся канонада со стороны больницы. Это заговорили своё «бум-бум-бум» зенитные пушки. Из низинки, выбранной капитаном Якобом для расстрела пленных, разрывов не было видно, зато Дани мог наблюдать поднимающиеся к небу дымные столбы..

– Мина! Ложись! – закричал кто-то, и Дани бросился на землю и прижался лицом к чёрной, пахнущей порохом земле.

Над головой свистели осколки. Где-то совсем рядом истошно завыл человек. Он стенал и причитал на родном, венгерском языке. Дани поднял голову. Где же пленные? Он сразу увидел обеих женщин. Чахоточная горбунья вытирала губы своим окровавленным платком – ни один солдат расстрельной команды не стал в неё стрелять. Серафима лежала в странной, скованной позе, на боку, подтянув изодранные в кровь колени к животу. Другой ран на ней не было видно, и Дани подумал, что она поранила колени при разборке завала. Лязгнул затвор. Дани обернулся. Шаймоши, припав на одно колено, целился в чахоточную горбунью.

– Целься как следует, халтурщик, – последнее слово Дани произнёс на русском языке.

Шаймоши выстрелил. Женщина завалилась на спину и исчезла из вида. Из воронки слышался её надсадный кашель. Внезапно Дани понял, что наступила тишина – со стороны больницы больше не слышалось стрельбы. Из-за груды старого щебня выскочил Алмос. Выхватив из кобуры пистолет, он подбежал к краю воронки.

– Не умеешь стрелять, дьявол! – прошипел он и выстрелил.

Кашель прекратился.

– Будь проклята эта война! – рычал Алмос. – Все мы сгинем в Воронеже. Их проклятая река уже полна нашей техникой. Скоро она выйдет из берегов и унесёт нас всех.

– В конце концов все вы окажетесь в аду. Вы замёрзнете там, но ещё до того, как ваши тела растают, их сожрут волки. Сначала они съедят ваши глаза, потом уши и носы. А сатана откусит твой поганый уд, Габели. Проклинаю вас. Потомство проклинать нет смысла, потому что у вас его нет и не будет.

Серафима внезапно замолчала. Ей стало тяжело дышать. Тонкая, алая струйка выбежала из правого уголка её рта и покатилась к шее.

– Что она говорит, господин лейтенант? – спросил Шаймоши.

– Она проклинает нас, – ответил Дани.

Женщина продолжала говорить, но Дани почему-то перестал понимать русский язык. То есть каждое слово в отдельности он, конечно, понимал. Но смысл фразы в целом ускользал от него. К тому же женщина часто сбивалась на немецкую речь и, если русские слова наводили на него непривычный страх, то немецкие хлестали, как пощёчины.

Шаймоши вскинул винтовку. Щелкнул затвор – он дослал патрон. Но Дани всё таки успел выстрелить первым. Пуля, посланная из винтовки вонзилась в тело женщины на мгновение позже пистолетной. Голос её наконец-то пресёкся. Пуля мелкого калибра угодила в середину груди. Пуля, выпущенная из винтовки, превратила её лицо в кровавое месиво. Серафима уронила голову назад. Руки её раскинулись, словно она возжелала обнять дымное, пышущее зноем небо. Мёртвый мальчишка лежал у неё под боком. Он будто спал, уткнувшись лицом в материнскую подмышку.

– Напрасно мы так, – выдохнул Дани.

– Да ладно! Вам нравилась её внешность. Понимаю. Война. Баб мало. Но на самом-то деле она была не слишком-то хороша. Да и не молода уже, – проговорил Шаймоши.

– Я не о том. Нам надо ещё поймать хромого санитара.

– Кого?

– Старшего брата этого вот Матвея.

– Поймаем!

– Распорядись подвесить обоих так, чтобы было видно от ворот больницы. А на шею этой табличку, что ли, приспособь, чтобы сын наверняка узнал свою мать.

– А мальчишку закопать?

– Нет. Пусть в последний раз повидает брата. И ещё…

Дани с плохо скрываемым раздражением посмотрел в преданные глаза своего ординарца.

– Я прошу тебя сделать так, как она хотела. Если доведётся, похорони их вместе.

* * *

Эта улица носила довольно странное название: «Первое Мая». По обе стороны бетонной дороги когда-то стояли одноэтажные дома. Участки земли и огороды русские обносят высокими заборами. В этом состоит одна из особенностей местного менталитета. Русские любят считать чужое. И не только считать, но и обобществлять. Возведение высоких заборов всего лишь попытка оградить своё добро от пытливых глаз соседей. Оберегают благополучие. Нищету и убожество в этих местах принято выставлять напоказ. Но в августе 1942 года на улице Первого Мая уже нечего стало ни скрывать, ни демонстрировать. Улица Первого Мая превратилась в поле руин. Проезжая часть улицы была частично восстановлена интендантскими службами. На разборку завалов выгоняли местное население и военнопленных, которых становилось всё больше. К концу августа губернская больница по-прежнему являлась костью в горле командования 2-й Венгерской армии, превращенная большевиками в постоянно гноящееся гнездо сопротивления. Оттуда на улицу Первого Мая прилетали мины. Оттуда на улицу Первого Мая приползали диверсанты.

Тем августовским днём за рулём «хорьха» как обычно сидел Шаймоши. Он уверенно лавировал между воронками – следами минных разрывов. Дани сидел рядом с ним. Он высматривал на дороге неразорвавшиеся мины. Отто Козьма, Алмос Гаспар и Гильдебрант Хельвиг расположились на заднем сиденье. Они миновали группу усталых и оборванных людей, разбиравших завалы недавно обрушившегося дома. Руины перегородили часть улицы, и Шаймоши пришлось притормозить, чтобы пропустить встречный транспорт. Конвоировали пленных пятеро подчинённых лейтенанта Гаспара. Отдавая честь «хорьху», они беззаботно улыбались.

– Надо говорить имьеню Перви май, – коверкая русские слова говорил Алмос. – Так принято у русских. Так, Дани? Они всё имени чего-то.

– Зачем называть улицу именем календарного дня? – спросил Гильденбрандт.

– Ты должен знать это лучше нас, – засмеялся Алмос. – Потому что ты – немец. Первое мая – праздник коммунаров. Все мы знаем, как сильно было влияние коммунаров в Германии, пока фюрер железной рукой не навёл там порядок.

– Хайль! – весело провозгласил Гильбрандт.

– Зиг хайль! – Отто вытянул руку в приветственном жесте и чувствительно задел Дани по затылку.

– Не вижу логики. Зачем мы колесим между этих руин? – проговорил Алмос, но Гильдебрандт не дал ему договорить.

– Видите, видите то дерево? – закричал он.

– Это тополь, – сказал Отто.

– Какой там тополь! Это огромная яблоня! Видите под ней крышу?

– Мне больше нравятся черепичные крыши, – проговорил Алмос.

– Неважно черепичная она, жестяная или какая-то ещё! Это целая крыша! Понимаете?

Судя по всему, Шаймоши разбирало любопытство. «Хорьх» увеличил скорость и закачался на колдобинах русской дороги, как лодчонка на волнах Дуная. Скоро верный ординарец Дани притормозил у калитки.

Действительно, по странному стечению обстоятельств дом за номером 28 оказался единственным уцелевшим в ряду домов на чётной стороне улицы Первого мая. В отличие от остальных этот дом не был обнесён высоким, глухим забором. Живописный полисадник отгораживал от улицы выкрашенный синей краской, низенький штакетник. На синие ставни отбрасывала тень крона огромной, обильно плодоносящей яблони. Дорожка, ведущая от калитки к дому, была посыпана мелким щебнем. По обе стороны от неё цвели бело-розовые цветы. Чисто вымытые ступени крыльца устилал пёстрый домотканый коврик. На травке под яблоней уже стоял круглый стол на гнутых ножках и несколько стульев. Дани в изумлении уставился на белоснежную скатерть. Ему вдруг сделалось страшно. Что если прямо сейчас со стороны больницы прилетит снаряд или мина? Что если убийственное орудие поднимет в воздух столб чёрной пыли и чьи-нибудь кровавые ошмётки запятнают безупречную белизну крахмального льна?

– В этом доме живут не русские, – заявил Отто.

– Так точно! – засмеялся Гильденбрандт. – Хозяйка дома – немка. Её зовут Мария Иванова.

– Как-как? – изумился Отто, а Дани захохотал:

– Мария Иванова! Типично немецкое имя!

– В этих местах женщины берут фамилии своих мужей. Именно это обстоятельство помогло Марии избежать репрессий и выселения в Сибирь. Её девичья фамилия Фишер.

– Мери Фишер – как мило! – буркнул Алмос. – Но только вот что я вам скажу: видимо, большевики совсем уж тупы. Даже по вешнему виду дома, по этой вот белой скатерти можно определить, что тут живут не русские люди.

– Война приучает нас ко многому. Плохому и хорошему, – раздумчиво заметил Отто. – Сейчас белая скатерть из льна кажется нам экзотической роскошью. В то время как…

Но Гильдебрандт не имел привычки дослушивать речи товарищей до конца.

– Смотрите! Это же настоящий фарфор! Мери накрыла на пять персон! – вскричал он.

И действительно, стол был сервирован с нездешним изяществом. Белый фаянс тарелок, чистейшее стекло бокалов и – о чудо! – мельхиоровые с оригинальной гравировкой вилки и ножи. Настоящая роскошь! За их спинами, в той стороне, где располагалась губернская больница, ухнул разрыв.

– Боже! Только не сейчас! – взвыл Алмос.

– Нам надо торопиться, – проговорил Отто. – Отпразднуем рождение Дани под звуки битвы, а потом и сами ринемся в бой.

– Старина Якоб предрекал нам затишье, – сказал Дани. – Кстати, он и сам обещал непременно быть. Якоб, конечно, заскорузлый солдафон. Однако благодаря его искусству мы всё ещё живы.

– Хайль! – рявкнул Гильдебрандт.

– Зиг хайль! – Отто выкинул правую руку вперёд.

– Ну-ка, Дани! Оцени! – Гильдебрандт запрыгал вокруг стола. – Оцени! Ты же эксперт в таких делах! В кафе «Жебро» сервировка была не намного хуже, а?

– Напитков нет у нас толковых, – буркнул Шаймоши. Он уже выгружал из багажника «хорьха» корзины со снедью. – Ни игристых вин, ни спокойных. Только бренди, и тот ординарный.

А от крыльца к ним уже спешила хозяйка дома, полная и румяная русская немка Мария Генриховна Иванова.

* * *

Обильная закуска, бренди, относительный уют – вот иллюзия мирной жизни. Войне и запустению пока не удавалось проникнуть на этот крошечный клочок земли. Пухленькая и немолодая, совсем мирная с виду Мери Фишер успешно отбивала все её наскоки. Вдоль выкрашенного синей краской штакетника Марии Фишер обильно цвели желтые цветы на длинных ножках. За их пышными листьями скрывалась пустая улица, по которой лишь изредка проезжало моторное транспортное средство или гужевая повозка. Запустение соседних подворий скрывал высокий забор. На зады дома вела аккуратная, посыпанная гравием и обложенная кирпичом дорожка. Домик вдовы Фишер не потерял ни одного оконного стекла. На окнах цвели герани и колыхались белые, кружевные занавески.

Закуска на столе претендовала на изысканность, памятную по эпохе «Жебро». Впрочем, очерёдность подачи кушаний не соблюдалась. За холодными закусками не следовали горячие, а десерт не завершал торжественный ужин. Фрау Фишер выставила на стол сразу всё: запечённую по местному рецепту баранину, резанные крупными кусками овощи, очищенный от кожуры и порезанный ломтями арбуз, сероватый, с изрядной примесью отрубей, но безукоризненно свежий хлеб, плавящееся масло, плачущий, пресноватый местный сыр, чесночную колбасу. Шаймоши наполнил их бокалы бренди. Первый тост выпили, не чокаясь и стоя, за павших товарищей. И только потом Алмос спросил:

– Откуда такие яства? Ты ограбил интендантов, Дани?

– Это награда за пойманных вражеских лазутчиков. Капитан Якоб приказал, – Дани сделал многозначительную паузу. – Да! Наш отважный солдафон именно приказал как следует отпраздновать мой день рождения. Что бы всё было, как в кафе «Жебро». Кстати, Шаймоши! Принеси из «хорьха» мой альт.

– Вздрогнем! – провозгласил Отто, и сам наполнил их бокалы.

– Прозит! – Дани поднял бокал.

Гильдебрандт мазал хлеб маслом и накладывал на него колбасу. Хозяйка словно нарочно порезала её толстыми кружочками, а хлеб, наоборот, тоненькими ломтиками. Колбасы было много – более двух фунтов. Ешь – не хочу. Хлеба – наоборот, одна небольшая булка. Бесцветные глаза обер-лейтенанта увлажнились от наслаждения. Дани с нежностью смотрел на Гильденбрандта. Они, конечно, поступили бестактно, начав застольную беседу на венгерском языке.

Невдалеке ухнул взрыв. Это обстоятельство позволило лейтенанту Хельвигу перевести беседу в правильное русло, то есть на немецкий язык.

– Наши стреляют, – проговорил он. – Противотанковая пушка. С чего бы это вдруг?

– Я припоминаю историю о разведчике большевиков, – отозвался Дани на своём безупречном берлинском диалекте.

– О карлике? – переспросил Гильденбрандт.

– О мальчишке, – напомнил Отто.

– О том, кто подорвал подполковника Гербера, – сказал Алмос. – Мы с Дани гонялись за ним по всему Воронежу, а ты, Гильдебрандт, расходовал на него противотанковый боекомплект. Какая расточительность!

– Ха! Тем не менее – слышите? – Больница всё ещё сопротивляется, – кивнул Гильдебрандт. – Я предлагаю выпить за нашего счастливчика. За тебя, Отто. Прозит!

– За меня? Мой день рождения в декабре, если, конечно, доживу.

– За отпускника! – Дани поднял бокал.

– За счастливчика! – Гильдебрандт вскочил. – Виданное ли дело! В разгар боёв получить отпуск!

Товарищи выпили за окончание отпуска лейтенанта Отто Козьмы.

– Чувствую себя рыбой, выброшенной на берег, – проговорил Отто. – Прошедшей ночью, на совещании в штабе, я так и не понял, взята ли проклятая больница. Отбывая в отпуск, я был уверен, что по возвращении застану свою часть где-нибудь в районе Лисок. А она до сих занимает оборону возле проклятой больницы. И ещё. Меня поразило кладбище в сквере. Я пытался пересчитать кресты. Когда я уезжал в Будапешт, там было всего несколько могил. Что же я вижу теперь? Поле крестов!

– Кладбище большевистских танков. Кладбище немецких героев, – Алмос сделал широкий жест рукой и едва не уронил на пол бутылку с остатками бренди. – Эти руины вокруг – тоже кладбище. Фрау Фишер, по-видимому, большая праведница. Мы сидим под это яблоней и не слышим запаха тления, несмотря на то, что воняет повсюду. А губернская больница – вот действительно проклятое место. Сколько раз мы думали, что уничтожили всех врагов? Сколько раз капитан Якоб заявлял, что объект взят?

– Ответьте мне, друзья! – обычно спокойный до флегматичности Отто Козьма внезапно разволновался. – Взята Губернская больница или нет?

– Это вопрос метафизический, – вздохнул Дани. – Мы штурмовали объект силами двух рот. Я и Алмос – мы оба были там. Мои люди обучены технике зачисток. Под моей командой несколько высококлассных спецов, обученных отлову диверсантов. Но тем не менее…

Дани замолчал, услышав, как стукнула калитка. Это верный Шаймоши спешил к ним, неся на потном лице тревогу и озабоченность. Вдалеке ухнул новый разрыв.

– Крупный калибр, – равнодушно заметил Гильдебрандт.

– К нам едет господин Якоб, – заявил Шаймоши, и в тот же миг из-за зарослей жёлтых цветов послышался скрип тормозов.

– Ребята! Подберитесь! – скомандовал Дани.

Повинуясь безошибочному чутью, из дома явилась фрау Фишер. С её появлением снеди на столе не прибавилось, зато сервировке был придан вполне благопристойны вид.

Гильдебрандт ещё застёгивал пуговицы на френче, а Алмос приглаживал слишком пышную для солдата причёску, когда внушительная фигура капитана Якоба уже воздвиглась над столом. Хозяйка быстро скрылась из вида. Шаймоши, подав вновь прибывшему стул, унёсся в направлении огорода. Дани лично наполнил бокал командира. Якоб проглотил бренди, крякнул и задал для порядка первый вопрос:

– О чём толкуют герои за праздничным столом?

– О проклятой губернской больнице, господин капитан, – быстро ответил Дани. – Лейтенант Козьма, наш отпускник, так и не понял, взята она или нет.

Кто из троих пнул его под столом? Скорее всего, это был тот же всуе упомянутый Отто Козьма.

– За каждый этаж и комнату приходилось сражаться в ожесточенных рукопашных схватках, – начал капитан Якоб, топорща усы в сторону пунцовеющего Отто. – Но что увидели наши товарищи, когда сражение кончилось? Больница, которая долго была сосредоточением тяжелых боев, была сверху донизу забита трупами женщин и детей, тяжелобольными и беспомощными людьми, часть которых оперировали всего несколько дней назад. Их кровати большевики использовали в качестве пулеуловительных щитов на окнах. Большевики стреляли в нас из-за кроватей тяжело-больных! Картина настолько бесчеловечная и мрачная, что ее никогда не забудешь. Крепитесь, друзья! – капитан Якоб подал Дани свой пустой уже бокал, и тот снова наполнил его. – Если мы позволим большевизму поднять голову, они станут бросать бомбы на наши дома и больницы. Их ничто не остановит.

– Такого не может быть, – усмехнулся Гильдебрандт. Обер-лейтенант единственный из присутствующих не подчинялся капитану Якобу и, как говорится, мог себе позволить. – В последней речи фюрер сказал…

– Я знаю все речи фюрера назубок! – рявкунул Якоб.

– Хайль!

– Зиг хайль!

Хором отозвались Дани, Алмос и Отто. Гилдебрандт же просто вскинул пуку. Якоб фыркнул. Пожалуй, жест обер-лейтенанта показался ему чересчур небрежным.

– Большевизм есть проклятие человечества! – в подтверждение его слов одинокая яблоня уронила на середину стола свой недозрелый плод. Дани показалось или все его товарищи дружно вздрогнули? Стук упавшего яблока, звон стекла несколько поумерили пыл капитана. Вздохнув, он продолжил:

– Лейтенант Козьма в чём-то прав. Несколько раз нам казалось, что сражение за больницу закончено. Все её защитники перебиты и сопротивления больше не будет. Габели подтвердит мои слова. Он участвовал в последнем обходе больницы. Тогда мы добрались до так называемого «мужского отделения». Все помещения больницы были завалены трупами. Похоронные команды не справлялись с работами. Ты видел кладбище в больничном парке, Козьма?

Капитан Якоб рокотал. Листочки над их головами подрагивали. Дани считал, сколько раз солдафон Якоб скажет «ты» своим подчинённым. Чудовище Якоб так, наверное, никогда и не поймёт, сколь ему повезло получить под команду столь интеллигентных офицеров.

– Повторяю: всё было завалено трупами!

– Таким зрелищем нас не удивить, – сказал Алмос и правильно сделал. Мыслительная машина Якоба покатилась в ином направлении. Но перед этим их командир, разумеется, сплюнул.

– Мы думали, что битва закончена. Что в больнице не осталось ни одного защитника – только больные. Но едва мы открыли двери «мужского отделения», так эти «больные» оказались «героями» Советской армии. Даже те, кто не мог самостоятельно передвигаться, взяли в руки оружие. Они стреляли по нам, лёжа на кроватях! И тут возникает другой вопрос. Вопрос к тебе, Габели! Кто доставлял туда оружие, если больница со всех сторон окружена? На этот вопрос нам ещё предстоит получить ответ!

Капитан Якоб снова сплюнул.

– Выходит вы всех перебили? На этот раз зачистка удалась? – спросил Отто со всей мыслимой почтительностью.

– Разумеется! Через несколько минут с этими подлецами было покончено так основательно, как они этого заслуживали. Подтвердите мои слова, Габели. Так было?

– Так точно! – рявкнули Дани и Алмос хором.

– Последний узел сопротивления взят. Теперь город можно защищать, не опасаясь удара с тыла.

Завершив тронную речь, капитан Якоб вплотную занялся закусками. Тарелки быстро пустели.

– Странные люди эти русские, – опрокинув с очередной порцией бренди, набив живот обильной и питательной закуской, Гильдебрандт утратил свою обычную живость. – Обычные методы устрашения действую на них самым причудливым образом. Вот, например, взять ту женщину. Врача. Серафиму.

– Её больше нет, – заметил Алмос. – На такой жаре трупы быстро иссыхают. К тому же птицы. Как это называется по-русски, Дани?

– Вороньё.

– Все вы знаете, что участок линии обороны у ворот в Губернскую больницу находится в ведении моей роты, – продолжал Алмос. – Мы действовали согласно договорённости. Казнённых вывешивали на виду у шпаны и отщепенцев, засевших в больнице. Господин капитан, – Алмос со всем мыслимым почтением склонил осенённую буйными кудрями голову перед Якобом. – Серафимы и мальчишки больше у ворот нет. Вороньё! Так называет этих птиц Габели. Они расклевали оба трупа. Впрочем, думаю в губернской больнице устрашать больше некого. Все перебиты.

– Позволите мне высказать своё мнение, господин капитан? – в общении с Ласло Якобом Отто неизменно бывал особенно предупредителен и строго соблюдал субординацию.

– Говори, лейтенант. Что тебе?

– Это по поводу падальщиков, ворон. Нынешнюю ночь я провёл на наблюдательном пункте. В том месте, где раньше были ворота больницы. Когда мы заступали на пост, предметы устрашения всё ещё висели в проёме ворот. Но утром их уже не было.

Жёсткие усы Якоба встали перпендикулярно его же верхней губе. Глаза вытаращились. На этот раз, видимо, по причине сытости, он сплюнул особенно обильно.

– Ну и что? Габели сказал вам – это вороны. Поднимите голову. Они здесь повсюду. Так же, как и мухи.

– Мой дозорный сообщил мне о человеке, якобы пришедшем с территории больницы. Судя по всему, это был один из пациентов, потому что сильно хромал. Тем не менее рана не помешала ему взобраться по столбам ворот и срезать оба трупа.

– Этого не может быть! Трупы расклевали вороны.

– Тогда должны же были остаться скелеты!

Впечатлительный Алмос шумно вздохнул. Гильдебрандт молча таращился на собеседников. Препирательства с начальством были совершенно невыносимы для его немецкой ментальности.

– Мы осмотрели остатки верёвок. Они были перерезаны ножом. Это никак не могли быть вороны, – произнеся это, Отто на всякий случай поднялся и вытянулся по стойке смирно.

– Что думаешь по этому поводу, Габели? – спросил Якоб.

– Думаю, что с больницей ещё могут быть проблемы, – ответил Дани. – Нам предстоит ещё большая работа с местным населением.

– Яд большевизма ещё циркулирует по их жилам вместе с кровью, – проговорил Гильдебрандт.

– Да ты почти поэт, Хельвиг! – усмехнулся Якоб.

Их беседу прервал вой сирены ПВО. Хозяйка, проворно выбежав из дома, открыла дверь, ведущую в погреб.

– Если господа желают, – сказа фрау Мария, жестом приглашая их спуститься в погреб. – Там есть запас воды и отхожее ведро.

– Отхожее ведро! – Гильдебрандт вскочил. – Герои боёв за Воронеж станут мочиться в отхожее ведро!

Фрау Мария, пожав плечами, стала спускаться в погреб. Дани посмотрел вверх. Вороны исчезли, оставив небо в распоряжении самолётов с красными звёздами на крыльях. Их огромные тела нависли над горизонтом, но рева турбин пока не было слышно. Над улицей Первого мая всё ещё заходилась воем сирена ПВО.

Отто, выскочив из-за стола, побежал по дорожке за дом.

– Никак не может отвыкнуть… или привыкнуть, бедный наш отпускник! – покачал головой Алмос.

Дани поднялся. Он подошёл к изгороди. Ему показалось или в зарослях мелькнула чья-то быстрая тень? Слишком большая для кошки или любого другого зверя, имеющего обыкновение жить вблизи человеческого жилья, она исчезла стремительно, оставив Дани в недоумении. Он позабыл спросить у Гильдебрандта, живёт ли фрау Мария одна или у неё есть ребёнок.

– Шаймоши! Убирайся-ка прочь! – ревел за его спиной Якоб. – Бери «хорьх» и следуй в штаб. Я должен знать последнюю сводку.

Шаймоши, ни слова не говоря, побежал к калитке.

Дани бродил вдоль изгороди, стараясь найти следы неизвестного проныры. Беспокойное чутьё ловца диверсантов заставляло его осматривать каждый куст. Милая фрау Мария! Свирепый Бог этой земли сохранил её подворье в первозданно-идеальном порядке. Кусты смородины, идеально выровненные грядки с овощами, жестяные бочки наполнены водой для полива, в сарае блеет и возится живность и ни одной минной воронки, и ни одного следа автоматной очереди на идеально оштукатуренной стене. Зады хозяйства содержались в таком же идеальном порядке, как и его лицевая сторона. На заднем дворе Дани обнаружил задумчивого Отто.

– Я не добежал до нужника, – сообщил ему товарищ.

– А я ищу…

– Кого или что?

– Не знаю. Но вряд ли это кот. Скорее всего, кто-то более крупный.

– По огороду бегает какой-то мальчишка. Может быть, это сын фрау?

– У Марии Фишер нет детей. Ни сыновей, ни дочек, – Гильдебрандт вышел из-за угла дома и присоединился к ним. – Я думаю, ложная тревога. Бомбардировщики пройдут стороной. Сегодня их цель не мы.

Дани нехотя последовал за товарищами к столу, где капитан Якоб и лейтенант Гаспар допивали остатки праздничного бренди.

– Я говорю, вокруг дома ошивается какой-то мальчишка, – повторил Отто.

– Кто о чём, а Козьма о партизанах! – засмеялся Гильдебрандт. – Наш Отто боится партизан. Партизаны ему видятся под каждым кустом!

– Действительно, Козьма! – капитан Якоб надул и без того толстые губы. – Люди нашего доблестного Гаспара систематически обшаривают руины. Буквально просевают щебень через пальцы. Все выходы из больничного парка блокированы. Так, Гаспар?

– То так! – кивнул Алмос.

– Какие там партизаны! – обиделся Отто. – Мальчишка заметно припадает на левую ногу.

– Сейчас весь мир не здоров, – вздохнул Дани. – Что поделать! Война! Выпьем же за то, чтобы наши раны, если уж их не избежать, были бы лёгкими!

– Какая там война! – вздохнул Отто. – Прозит!

Он шумно проглотил бренди и продолжил:

– Парень заметно припадает на левую ногу. Похоже, у него врождённый подвывих. Помнишь, Дани, как Гильдебрандт рассказывал нам про разведчика-партизана? Припомни! Тот, что выносил раненых с танкового поля. Да ты же и сам его видел!

– Тот, что срезал с дерева Серафиму и её сына, – тихо отозвался Дани. – Тот, что бросал бомбы и гранаты нам под колёса.

– Не факт! – насторожился Отто.

– Тот, что взорвал подполковника Кёнига, – Гильдебрандт внезапно перестал улыбаться. – Темные волосы, синие глаза, правая нога заметно длиннее левой. Так?

– Да, – Отто зачем-то поднялся с места.

– Где ты видел его?

– На огороде, – Отто махнул рукой. – Он копался в грядках госпожи Фишер. Я подумал, это батрак.

– У русских не бывает батраков, – Гильдебрандт внезапно тоже сделался чрезвычайно озабоченным.

* * *

Чувствительный Алмос, вдумчивый Отто и отважный весельчак Гильдебрандт – всех убило миной. Напыщенного капитана Якоба тоже жаль. Хороший был солдат. Шаймоши, разумеется, выжил. Русские в таких случаях говорят так: дай Бог долгие лета. Только строгий и самодостаточный их Бог даёт каждому, взывающему к нему по собственному разумению, мало считаясь с содержанием молитв.

* * *

«У русских не бывает батраков» – это последнее, что я помню из нашей застольной беседы. Милостью всевышнего, я был освобождён от воспоминаний самого момента диверсии.

Я был весь перепачкан кровью, когда верный Шаймоши нашёл меня. Я буквально купался в крови своих товарищей. Мадьяры Отто Козьма, Ласло Якоб, Алмос Гаспар и немец Гильдебрант Хельвиг – все стали жертвами мины, подброшенной хромоногим партизаном. Проклятый Воронеж отнял у меня лучших товарищей. А мальчишка, его звали Вовка… Вы спросите: что стало с ним? Вы спросите: не распял ли я подлеца? Увы, не распял. Я его не нашёл. Долго ползая в крови с оторванной рукой, я собрал останки троих мадьяр и немецкого обера. Кое-что повисло на чудом уцелевшей яблоне. Например, там, как украшение на новогодней ёлке, красовалась верхняя часть торса любимого мною Алмоса. О! Он и в таком виде был вполне красив и, пожалуй, мог бы быть использован для украшения каминного зала какого-нибудь людоеда. Ха-ха-ха! Но я не нашёл ни одного ошмётка, ни лоскута, ни куска мяса, который можно было бы идентифицировать, как часть тела русского мальчишки по имени Вовка!

* * *

Ты, Подлесных, знаешь не понаслышке что такое боль. К тому времени, когда меня положили на операционный стол, майор Бергд Баум не спал три дня. За стеной госпитальной палатки выли раненые. Наркоз у врачей закончился задолго до того, как меня доставили в полевой госпиталь. В госпитальной палатке и вокруг неё пахло, как на скотобойне. Кисть моя была кое-как примотана к предплечью. Накладывая повязку, Шаймоши добросовестно помочился на неё. Майор Бергд Баум отсёк мою кисть топором. Я выл похлеще этого вот мальчишки, когда мне накладывали швы. Майор Бергд Баум называл это «подшить культю». Я выл и не слышал собственного воя. Я плакал. Я поклялся отомстить.

Первые две недели контузия мешала мне толком ориентироваться в пространстве. Меня сначала куда-то несли, потом везли, а впоследствии обо мне просто забыли. Я слышал, как время от времени где-то подо мной стучат колёсные пары. Я слышал вонь гниющей плоти и запах карболки. Санитар подавал мне судно. Рябая, русская девка из тех, что выполняют принудительные работы под страхом отправки в концлагерь, вытирала мою блевотину. Контузия помешала мне сразу понять, что состав движется в тыл. По счастью, военное время вносит в железнодорожное расписание свои коррективы. Состав с ранеными и отпускниками двигался медленно, на каждой стоянке подвергаясь обыску полевой жандармерии. Эти обстоятельства позволили мне прийти в себя, я получил возможность поразмыслить. Как только голова моя прояснилась, решение было принято быстро.

В один из дней, примерно через неделю после отправки из Курска – кажется, это была какая-то станция на границе с Белорусией, – я смог подняться и самостоятельно добрести до нужника. Полевая жандармерия не церемонилась с унтерами и рядовыми. Тыловая тля не смотрела на ордена. Всех легко раненных ссаживали с поезда. Каждого осматривали на предмет самострела. Я не стал дожидаться своей очереди. Сошел с поезда и отправился в канцелярию коменданта. Я надеялся, что контузию удастся скрыть. Обер-лейтенант, швабский хрыч, приказал мне отправляться на место и далее следовать согласно офицерскому билету – в Будапешт. Ха! Он приставил ко мне конвойных! Ко мне! Тыловая крыса решила, что чахоточный баварец и сопляк из Дрездена могут помешать осуществлению моих планов! Впрочем, мне крупно повезло. В ту же ночь на заставленную составами станцию совершили налёт партизаны. В действиях так называемого мирного населения, если уж оно берётся за оружие, больше шума, чем здравого смысла. Один из составов – кстати, совершенно пустой – им удалось пустить под откос на подходе к станции, что на несколько часов парализовало работу железнодорожных войск. Им удалось перебить часть золотушных тыловиков, из тех, что не способны к несению службы в передовых частях. Тяжело раненные и увечные в моём эшелоне насмерть перепугались. Ценой немалых усилий жандармам удалось предотвратить панику. Особенно сильно раненых пугали звуки разрывов. Но я-то! Я! Ха! Я слышал лишь шипение и отдалённый гул, напоминающий звуки дальней грозы. Так, я понял, что отчасти оглох.

Многих партизан переловили. Некоторых вздёрнули сразу. Других, после дознания, приговорили к расстрелу. Я с каждым часом чувствовал себя всё лучше. Вынужденное бездействие томило меня, и я снова отправился к коменданту с просьбой найти мне применение. Язвительный шваб предложил мне командование расстрельной командой. Я согласился.

Мне придали взвод жандармов – надменных, сытых и слишком гуманных. Партизан в подвале комендатуры было, что рыб в садке. Для начала их выгнали копать могильный ров. Русские работали медленно. Пришлось их поторопить. Так, первые двое расстрелянных легли поверх своих же, погибших при налёте товарищей. Тогда и только тогда остальные зашевелились. Забавно! Они словно желали поскорее умереть! Пожалуй, это свойство всех русских. Воюя в России, я понял, что роднит вас с дикарями. Лёгкое отношение к смерти! Является ли это следствием дикости или глубокой веры? Скорее всего, первое, потому что большевики запретили народу использовать храмы по прямому назначению. Как-то вы обходитесь без веры, но смерти не боитесь?

Итак, я выстроил расстрельную команду. Жандармы подняли оружие и… Наше мероприятие прервал вой сирены ПВО. Все, и приговоренные и палачи, кинулись врассыпную. Часть жандармов укрылась в могильном рву, прикрыв свои ещё живые тела, телами убитых. Помню, как один из них кричал:

– Мама! Мамочка! Я не в силах слышать этой вой! Мама! Мамочка, спаси!

При этом жандарм затыкал уши пальцами, чтобы не слышать воя сирены и гула турбин штурмовиков. Ха! Забавное зрелище! Но мне его голосишко казался тише писка полевой мыши. Да, я частично оглох, но не онемел, прочем отдавать команду «всем в укрытие» было уже некому. Право слово, при таких обстоятельствах к стенке следовало ставить не только партизан, но и тыловых жандармов тоже.

А потом я наблюдал налёт в амбразуру дота. Тот, первый после контузии, налёт большевистских штурмовиков произвёл на меня чрезвычайное впечатление. Я любовался дымными грибами, поднимающими в воздух тяжёлые конструкции. Порхающие, подобно бабочкам, колёсные пары, фигуры людей, совершающие недоступные опытным акробатам сальто. Земля подо мной сотрясалась, с потолка сыпались струйки праха. Я наслаждался! Счастлив удостоившийся подобного зрелища! В небе над станцией кружились огромные русские бомбардировщики типа «Максим Горький». Библейский Апокалипсис один на все времена. И лишь тому, кто воевал, может посчастливиться увидеть подобное несколько раз. Ха!

– Вы не слышите звук тревожной сирены? – кричал один из жандармов, широко разевая рот.

Забавно! Я, разумеется, слышал завывание сирен. Но теперь на меня их заунывный вой производил совсем иное впечатление. Вопли репродуктора, заставлявшие каждую живую тварь забиваться в глубочайшие щели, казались мне преисполненным вселенской гармонии и веселья.

Само же зрелище Апокалипсиса казалось мне увлекательным, словно я попал в синематограф. Немного огорчала пороховая вонь. Но запах свежей крови! После блевотины и гноя санитарного вагона этот аромат казался мне волшебным. Я приободрился.

И ещё я себя поймал – какое интересное русское выражение «себя поймал»! – итак, после бомбёжки я себя поймал на том, что слышу вой раненых, плач и стенания перепуганных людей, отдалённый скрежет металла о металл и даже паровозные гудки. К сожалению, мой русский не достиг ещё совершенства ваших писателей. Хотя – уверяю вас в этом! – я прочёл многие тома Толстого, Достоевского, Тургенева. Моя русская подруга читала мне по памяти стихи уничтоженных большевиками поэтов. И всё же мне недоступно описание экстаза, который я ощутил, слушая звуки мира после бомбёжки. Вот только рука. Та самая рука, которой больше не было. Благодаря несравненному искусству Бергда Баума культя прекрасно заживала – ни сукровицы, ни гноя. За недели безвременья в санитарном поезде на месте моей бывшей руки образовался прекрасный, ровный рубец в обрамлении глянцевитой кожи. Но мне мешала жить боль! Отнятая кисть ныла и саднила так, словно по ней били кувалдой. Стреляющая, дёргающая, сводящая с ума боль! Она впервые накрыла меня после того памятного налёта на железнодорожную станцию. Ты большой умелец, Колдун! Когда-нибудь – может, под пыткой? Ха! – ты расскажешь мне подробно о своём искусстве.

А похоронные команды вместе с русскими пленными между тем заполняли воронку мертвецами. Мне следовало поторопиться с исполнением приказа обер-лейтенанта, и я снова построил расстрельную команду.

Партизанское стадо – всегда пёстрое зрелище. Неправда ли, Колдун? Пример: Красный профессор и его комсомольцы. Ха! Звучит почти, как Белоснежка и семь гномов. Вот и те мои возлюбленные жертвы являли собой весьма пёструю картину: мужчины в цвете зрелости, старики, подростки. С простоватыми и вполне разумными лицами, все они были в разной степени равнодушны к собственной участи, словно нет худшего ада, чем их нынешняя жизнь. Было среди них и несколько женщин. Но ни одна из них не смогла посостязаться в красоте с убитою мною Серафимой. Всего их было чуть больше десятка человек. Помню я и старика. Такой же Микулаш, как ты, Подлесных. Сгорбленный, на трясущихся кривых ногах. Ты скажешь, что прям и силён? Ха! А я думаю, что с такими ранами ты вряд ли когда-нибудь встанешь на ноги.

Я скомандовал «Огонь». В воронку повалились трое мужчин. Женщины и молодёжь остались стоять.

Итак, тыловые крысы пожалели партизан, и мне пришлось всё делать самому. Преодолевая ужасную боль, я взял в руки автомат.

Я прекратил огонь, когда в рожке кончились патроны. Вместе с ними как-то сама собой из моей руки выскочила и боль. О, как же возрадовался я тогда! В контору к ироничному швабу я явился сам не свой от радости. Но слухи о моём геройстве опередили меня. Так я застал господина обер-лейтенанта слегка напуганным. Разумеется, он пожелал поскорее избавиться от меня. Я веселился, наблюдая, как он трясущейся рукой подписывает мне пропуск в противоположном тылу направлении.

– Прошу не задерживаться. Прошу поторопиться. Вы вполне пригодны к строевой службе. А с фронта приходят вести о больших потерях, – так приговаривал он, тряся серыми усами.

Ха! Ироничный шваб меня боялся. Забавно!

Мне удалось найти место в эшелоне, следующем к Воронежскому фронту. И вот я снова с вами.

Эй, Подлесных! Зачем ты взял карабин? Тебя испугал мой рассказ или ты решил пристрелить ценного пленника? Думаешь, рана слишком тяжела? Думаешь, не потянешь троих? Ха! Я помогу тебе. Не сомневайся. Ты, как никто другой, достоин самых высоких наград.

* * *

Увлечённый собой, Ярый Мадьяр и думать позабыл об Октябрине. Похоже, он был не только глуховат, но и отчасти слеп. Ореховые его глаза подёрнулись поволокой экстаза. А ведь он говорил о её матери и братьях! Октябрина крепилась. Плакать было нельзя. Горевать пока невозможно. Она оплачет мать и братьев. Она вымолит у Бога спасения для их отважных душ. А пока надо спасать Ромку. Она ещё раз обработала его раны остатками самогона. Она пыталась контролировать состояние отца. Красный профессор неподвижно лежал на скамье. Руки его покоились на груди. Глаза были прикрыты. Она видела, как ворочаются под веками глазные яблоки. Губы отца почернели. Раненую ногу он пристроил к стене. Здоровая его нога время от времени подёргивалась. Во время всей долгой речи мадьяра он ни разу не провалился в забытьё. Наоборот! Сейчас Октябрина чувствовала отца как никогда: боль, ярость, решимость к действию и невозможность действовать терзали его. Только нехороший душок от раненой ноги становился всё слышнее.

А Ромка злился. Во-первых, ему не нравилось, что Октябрина непрестанно молится. Поначалу он только шипел на неё, а потом даже пару раз обозвал предательницей. Обозвал! Ромкин голос сейчас больше походила на шипение змеи, чем на человеческую речь, но всё же он мог говорить.

– Мы справимся… справимся… – бормотала Октябрина, натягивая на него штаны. – Да что же ты стыдишься? Оставь! С тебя едва кожу не содрали, а ты стыдишься наготы!

– Так как, ты говоришь, звали твоих братьев? – требовательно спросил Колдун.

– Иван, Владимир и Матвей, – ответил за неё Ромка. – Иван пропал без вести. Вовка и Матвей воюют в Воронеже.

– Матвей? – голос Колдуна дрогнул.

– Серафима настояла, – прошептал Красный профессор. – Ты испортил мою жену. Каждый из троих моих сыновей хоть малость, но похож на тебя. А Вовка совсем ты… Он родился больным. Врождённый подвывих правого бедра… Но он-то больше других похож!

– Я уж стал позабывать, какое личико у неё, – вздохнул Колдун. – Думал, увижу – не признаю. Но вот увидел и признал сразу…

Октябрина поёжилась. Холодный взгляд колдуна снова приклеился к ней. Ромка был уже совсем одет, когда она решилась ещё раз посмотреть на отца. Лицо Красного профессора было напряжено. Весь мир, включая его самого, приуготовился к гибели. Но перед тем, как низринется в никуда этот заснеженный ад, должен погибнуть последний, самый ненавидимый из врагов – Ярый Мадьяр. Красный профессор взмок, пытаясь оторвать ослабевшее тело от скамьи. Ладони его с хрустом сжимались и разжимались. Но он слишком ослабел и ровным счётом ничего не мог уже предпринять. Красный профессор мог только говорить.

* * *

Конечно! Как же он сразу не догадался! Девка не просто партизанка, она сродни Красному профессору. Неужто дочь? Вместе с приступом яростного волнения вернулась и боль. Руку рвало и дергало. Раскаленная стальная спица пронзала предплечье и плечо, вонзалась в ключицу, проникала в мозг. Дани застонал.

– Что, опять болит? – с деланым участием поинтересовался Колдун.

– Дай мне твоего зелья! – прорычал Дани. – Я знаю. У тебя есть. Оно лежит в санях, в тороке. Мне больно! Дай! Дай!

Голос его сорвался на визг. Так пищит полевая мышь, преследуемая котом. Стыд, ярость, боль туманили его взор. В ушах стоял собственный стон. Ему чудилось, будто Шаймоши прикладывает к его левой ладони раскалённый прут. Кожа вскипает, пузырясь, и его тело пронзает боль. Боль! Боль!

Сквозь плотную завесу страдания просачивались смутные голоса – это его враги совещались друг с дружкой, как бы его убить.

– Ну, Матвей! – хрипел Красный профессор. – Решай сейчас, кто ты: дезертир, бандит, монах, колдун. Сейчас надо решать.

– Я солдат. Как забрили голову в девятьсот четырнадцатом. Так до сих пор и воюю. Поначалу за правое дело и государя императора. Потом – как придётся.

– Так повоюй в последний раз!

– Речистый ты, как прима-балерина в постеле у начальника Губчеки…

– Послушай, Подлесных, – подал голос Ярый Мадьяр. – Пусть ты привезёшь диверсанта мёртвым. Я добьюсь, и ты получишь своё вознаграждение. За нас обоих получишь. За меня – живого. За него – мертвого. И отдельно – за комсомольцев. Но их надо пристрелить. Обоих! Но сначала дай же мне твоего зелья!

– Патрон у меня один! – Колдун раздвинул бороду в улыбке. – А ты, Тяпа, сбегай-ка к лошадям. Там найдешь мою укладку. В укладке – склянка. Беги!

Девка метнулась к двери.

– У меня в обойме три патрона, – Дани тяжело сглотнул. Боль давила его, как никогда ранее, лишая возможности мыслить ясно. – Давай, ты сейчас разрядишь карабин в одного из комсомольцев, а я…

– А ты не промахнёшься?

– Матвей, ты же понимаешь, что это дочь Серафимы? – подал голос Красный профессор.

– Гы-ы…

Противный всё-таки тип этот Подлесных. Сначала мальчишка-поганец ухитрился его подстрелить, потом девка-комсомолка добавила от себя, а он хохочет. А у самого смертельная рана и заряженный карабин с одни патроном в стволе. Как использует тварь этот единственный патрон? Красный профессор практически безоружен, и он, похоже, уже не поднимется. А вот Подлесных, хоть и потерял много крови, вполне ещё способен встать на ноги. Значит, надо заговаривать ему зубы до тех пор, пока он не истечет кровью.

– Я истекаю кровью, Родька, – подтверждая догадку Дани, проговорил Колдун. – Надо заканчивать эту войну.

– Мы ещё посмотрим с тобой, мы порадуемся, когда комсомольцев вздёрнут, – заверил его Дани.

Девка вернулась в избу с мутной, в плотной лозовой оплётке, склянкой в руках. Дани увидел её смятенное лицо и черное, в чайное блюдце величиной дуло направленного на него карабина.

– Дай мне зелья!

Кто это кричит? Неужели это его голос звучит так жалко? Дани сомкнул губы, вцепился зубами в собственный стон, не позволяя ему вырваться наружу. Сознание мутилось. Он слышал иные голоса. Полузнакомые образы мелькали перед ним.

– Не бойся. Дай ему склянку. Я держу его под прицелом, и я не промахнусь.

Вот какая-то смутно похожая на Маланью, но значительно более молодая женщина, приложила к его губам прохладный край стеклянной бутылки. Ядовитая горечь обожгла губы.

– Надо было самогонкой развести, – проговорил Колдун. – Эх ты! Я ещё дочка врача! Впрочем, это может быть нам на руку.

Что на руку этому голосу? Дани никак не мог уразуметь. Горечь наполнила его рот, но боль отступила, давая место одуряющей слабости. Конечности сделались ватными.

– А теперь, Тяпа, чеши отсюда, – рявкнул Колдун.

– Что? – прохрипел Красный профессор.

– Побойся Бога, Родиоша. Имени Октябрина нет в Святцах. Негоже девку кликать бесовским прозвищем. Лучше уж собачьим… Эй, комсомольцы, не убегайте так-то быстро. Передвиньте Ярого Мадьяра поближе ко мне.

В наступившей тишине щелчок предохранителя был подобен небесному грому. Ярый Мадьяр поднял пистолет.

– Тяпа, забирай своего комсомольца, суй его в сани – и ходу. Ну! – крикнул Колдун, поднимая карабин.

Чудак, он целится в дуло пистолета. Забавно было бы видеть, как пули, выпущенные навстречу друг другу столкнутся, не достигнув цели. Впрочем, нет! Колдун блефует. Он не выстрелит.

Ярый Мадьяр слышал, как в углу завозились комсомольцы. Девчонка укутывала жениха со странной, целомудренной нежностью. Обоим наверняка уже минуло двадцать лет, но вряд ли они хоть раз переспали друг с другом. Да и иных житейских радостей, скорее всего, не изведали. И не изведают. Не пройдёт и недели, как обоих вздёрнут.

– Тяпа! Пошла вон! – взревел Колдун, и девчонка, подхватив своего комсомольца под мышки, поволокла его к выходу.

Из какого источника черпают силы русские женщины? Пожалуй, эта девочка с шикарными, отливающими дешёвым золотом косами и ещё не обезображенным невзгодами личиком, ничуть не слабее своей матери. А та была красива даже у расстрельного рва. Как она прекрасна теперь, когда грязная тряпка, именуемая русскими платком, соскользнула с её головы. Ярый Мадьяр выстрелил. Пуля выбила щепу из дверного косяка над головой девчонки, но на мгновение раньше другая пуля, выпущенная из карабина, вонзилась в его левый бок, чуть ниже сердца. Его будто ударили доской по рёбрам. Ещё мгновение назад он видел перед собой белую бороду и пронзительные, синие глаза Колдуна, а теперь видит лишь дощатый, почерневший от копоти потолок.

– У-у-у! А-а-а! Ы-ы-ы!

Кто это воет? Неужто Шаймоши снова жжет раскалённым железом нежную грудь комсомольца?

– А-а-а! Ы-ы-ы! У-у-у!

– Да перестань же ты вопить, стервятник! Хоть ты и мадьяр, но тоже человек. Зачем воешь, как кикимора?

– Кикимора? – спросил Ярый Мадьяр. – Новое слово. Я такого не знаю… Что оно означает?

Звук собственного голоса немало удивил Ярого Мадьяра. От чего он щебечет, подобно неоперившемуся птенцу? Зачем не поднимется на ноги? В его обойме есть ещё патроны. Он может и должен настоять на своём. Вот! Он смог! Теперь Ярый Мадьяр видел собственную правую, здоровую руку с зажатым в ней пистолетом.

– Он целится в тебя, – сказал кто-то совсем рядом.

– Выгляни в оконце, Родька. Чай, молодые уже отъехали?

– Нет! Тяпа укладывает Ромку в сани. Да забери же ты у гада пистолет!

Ответом на последнее приказание стал продолжительный, утробный, страшный стон.

– У-у-у! – вопил кто-то. – Комсомольцы-молокососы подстрелили меня. Сбылась твоя мечта. Я не жилец, Родька. Так же, как и ты!

– Ты теряешь сознание, Матвей! Соберись!

О чём это они говорят? Ярый Мадьяр щурился, пытаясь найти цель, но глаза застила плотная пелена. Почему так холодно? А-а-а, он знает в чём дело! Печь остыла, и русские снова затопили её. Потому так дымно. Дым слепит глаза, мешая прицелиться.

– Они отъехали, Матвей!

– Пусть Господь сохранит твою дочь!

– Что ты делаешь?! Забери у фашиста пистолет!

– Это не фашист. Это – мадьяр. Вы, красные и мадьяры, – хуже фашистов.

– Зачем ты взял верёвку, Матвей? Брось! Не суйся под пулю!

О чём это они? Странный всё-таки русский язык. Каждое слово в отдельности понятно. Но если собрать их вместе, если их много, то смысл начинает ускользать. Да, их слишком много – и русских, и их слов. Ярый Мадьяр нажал на курок. Он увидел вспышку – это пуля покинула ствол. Он услышал хлопок. Он почуял пороховую вонь. Отдача оказалась слишком сильной для его слабеющего тела. Он почувствовал, что снова валится назад. Стало совсем трудно, почти невозможно сделать вдох. Хрипя и шлёпая губами, он хватал пропитанный дымом воздух. Он совершенно ослеп от кашля. В его шею впилась чья-то рука, твёрдая, шершавая, неотвратимая.

– Помоги мне! Держи конец верёвки!

– Я не стану…

– Подвесим его…

– Это самосуд…

– Оставь. Есть приказ вашего красного командования – мадьяр в плен не брать. Ну!

Собрав последние силы, Ярый Мадьяр потянулся к горлу обеими руками – и здоровой, и культёй. Внезапно дым рассеялся. Зрение его прояснилось и он увидел над собой ввернутый в потолок большой кованый крюк. На такие крюки в русских избах подвешивают колыбель. Крюк представлял собой почти замкнутую петлю из хорошо откованного железа. Сейчас через петлю была продета толстая, лохматая верёвка из плохо скрученной пеньки. Скосив глаза, Дани узрел рядом со своей щекой верёвку. Серые волокна пеньки торчали в разные стороны.

– Azt akarja akasztani engem?[17]

– Что он говорит?

– Откуда мне знать? Кто из нас профессор?

– Кто из нас колдун?

Досада! Они не понимают его речь! Веревка всё сильнее впивалась в его шею.

– Sie wollen mich hängen![18] – собрав последние силы крикнул Ярый Мадьяр.

– Да!

– Га-га-га!

Хором отозвались его враги.

Ярый Мадьяр почувствовал, как его ноги оторвались от земли. Обеими руками, и здоровой, и культёй, он оттягивал веревочную петлю книзу. Ослепляющая боль вцепилась в его левый бок. В глазах прыгали кровавые искры. Где-то внизу монотонно капала вода. Тяжёлые капли ударялись о половой настил: кап-кап-кап.

– Мадьяр истекает кровью, а я хочу, чтобы он удавился, – проговорил Колдун.

– Напрасно ты сопротивляешься. Сейчас лучше сдаться. Ты действительно ярый, мадьяр. Люди правду о тебе говорили, но сейчас… – уговаривал его Красный профессор.

К чему уговоры? Ярый Мадьяр слабел. Левая рука отказалась повиноваться и плетью повисла вдоль тела. Давление петли на шею усилилось, но вместе с тем и зрение прояснилось. Теперь он мог ясно видеть своих палачей. Впечатляющее зрелище! Красный профессор всё так же лежал под окном, на скамье. Лицо его было мертвенно-серым. Он то и дело, не выпуская из руки пистолета, отирал рукавом покрытое частой испариной лицо. Похоже, его лихорадило. «Антонов огонь» – кажется, так именовали русские такое состояние. Красный профессор прятал глаза, стараясь вовсе не смотреть на Ярого Мадьяра. Второй, белобородый Колдун, разлегся тут же, рядом на полу и неотрывно, не скрывая удовлетворённой улыбки, смотрел в лицо своей жертвы. Колдун держал конец верёвки обеими руками. Он натягивал её, упираясь ногой в стену. Полосатая ткань его штанов напиталась кровью и блестела. Весь пол избы, сколько мог видеть Ярый Мадьяр, был залит кровью. Красный профессор помогал своему врагу удерживать веревку свободной, левой рукой.

– Может быть, довольно? Пристрели его, – сказал он.

– Почему? Тебя смущает вид удавленника? А в селе Шиманово не ты ли повесил пятерых, из которых одна была кормящая мать?

– Довольно! Это был приказ Тухачевского….

– … который впоследствии оказался врагом вашей красной сволоты и ты ни при чём. Так?

– А-а-а-а!!! – взвыл Красный профессор. – Неугомонная тварь! Ненавижу!!!

– Но вешал-то ты!

– Пристрели фашиста! Или ты патроны экономишь, как твой командарм Антонов? Где твоя шашка? В лесу закопал?

– Не-е. Шашки у меня отродясь не было. Только штык. Эсеров и красных штыком колол, когда патроны заканчивались. А до этого таких вот мадьяр и им подобных австрияков.

Красный профессор, досадливо сплюнув, бросил веревку и потянулся к карабину Колдуна. А тот, не рассчитав усилия, позволил Ярому Мадьяру коснуться носками сапог пола. Дани принялся дрыгать ногами, пытаясь встать на пол полной стопой. Боль в боку обжигала, но вопить он не мог – лишь хрипел. Красный профессор навёл на него карабин. Он тискал курок трясущимся пальцем, но оружие трижды дало осечку.

– Комиссар мне не поверил. Вот горе-то! – проблеял Колдун и дёрнул за верёвку.

Сильно дёрнул.

* * *

Ромка стоял по пояс в яме. Октябрина стояла на её краю, на коленях. Сколько можно стоять в такой и позе и плакать? Хорошо, что оттепель настала и температура наконец поднялась до пяти градусов ниже нуля. Да и ветер стих. Так что пусть стоит пока. Пусть плачет. Всё-таки отец – не чужой человек. Да и какой отец! Умница, настоящий герой.

Гул канонады то нарастал, то отдалялся. Время от времени с дороги на Семидесятское слышался металлический скрежет в лязг. Порывистый ветерок, принесший первую в 1943 году оттепель, приносил и ароматы перегоревшей в двигателе соляры.

– Давай похороним Матвея Подлесных отдельно, – попросила Октябрина. – Как-то нехорошо класть его в одну могилу с отцом и Лавриком. Он ведь не герой… Впрочем, и Лаврик…

– Что Лаврик? – Ромка отёр пот со лба и сочувствием посмотрел на Октябрину. Та вроде бы перестала плакать, но глаза всё ещё оставались припухшими. – Мне кажется, что в конце жизни он переменил взгляды…

– Ромка! – она всхлипнула, и слёзы снова хлынули из глаз. – Пережитое в тот день страшнее, чем вся война, чем всё, что видела в Воронеже … наш дом… мама…

– У меня не хватит сил, чтобы вырыть вторую яму, – Ромка ударил лезвием лопаты. От удара земля зазвенела. – Слышишь? Земля промёрзла метра на два вглубь. Провозимся до утра – опоздаем в часть. Ну-ка, помоги!

Колдуна они положили на дно ямы. В избе пастуха нашлось драное, пропахшее клопами одеяло, им и прикрыли мертвеца. Лаврика и Родиона Петровича Октябрина собственноручно обернула кусками брезента. Их положили рядом, плечом к плечу. Могилу зарывали сообща.

– Надо бы обелиск… – проговорил Ромка. – Так не хорошо оставлять. Получается – безымянная могила.

Оскальзываясь на плотном снегу, Октябрина побежала на задворки. Она отсутствовала долго. Ромка, успевший привыкнуть к куреву, уже свернул козью ножку. Влажная махра курилась плохо. Он затягивался, кашлял, снова затягивался. Короткий бычок уже обжигал пальцы, когда Октябрина вернулась с двумя почерневшими, неровно обломанными досками.

– Вот! Выломала! Забор-то всё равно рухнул.

– Молотка нет.

– Зато есть гвоздь.

Она достала из кармана ржавую, кривую железяку.

Гвоздь распрямили голыми руками. Сложили доски крестнакрест. Черенком лопаты вогнали гвоздь в твёрдую, сосновую древесину. Из кармана ватника Октябрина достала огрызок химического карандаша. Имена захороненных были едва заметны на сером фоне доски, но всё же теперь это не безымянная могила.

– Ну вот. Так неплохо, правда? – Ромка обнял Октябрину. Теперь она дрожала от холода, зато плакать перестала. – Этих похоронили. Теперь дело за малым – похоронить войну.